Book: Нет плохих вестей из Сиккима. Сборник



Нет плохих вестей из Сиккима. Сборник

Геннадий Прашкевич

Нет плохих вестей из Сиккима

Сборник повестей

Русский струльдбруг

Часть первая

Сон в красном тереме

(Хунлоумын)

1.

Июль 2189 года

После трех недель на орбите челнок показался мне пустым.

Трафик сильно упал с тех пор, как Сибирская автономия в очередной раз подтвердила данные о развивающейся эпидемии. Кроме меня, в Хатанге получила разрешение выйти китаянка, которую на борту спутника я, как это ни странно, ни разу не видел.

Раскосые глаза, длинные волосы, вычерненные брови.

Двенадцать пустых кресел. Разумеется, место в челноке я выбрал рядом с девушкой.

Она улыбнулась. Необычно – одним ртом. Скулы и глаза при этом остались сосредоточенно печальными. За иллюминаторами плавилась нежная голубизна, как на виртуальных картах Сибирской автономии, территория которой начиналась с низких берегов Ледовитого океана и широким тупым клином уходила на юг, рассекая Северный Китай. С орбиты трудно представить мир твердым, осязаемым. Только бездонная голубизна, только нежность немыслимого, чувствуемого сердцем пространства. Конечно, я предвкушал разговор (тема не важна), но запели невидимые вентиляторы и мерзкий душок (совсем как от заброшенной скотобойни) коснулся моих ноздрей. Несправедливо, что земля встречает нас такими запахами, правда?

Вежливая улыбка.

– Вы китаянка?

– Почти.

– Как это почти? – удивился я.

– Лоло.

Я кивнул.

Ну да, китайцы не однородны. Масса диалектов, наречий. Среди них лоло – небольшой народ для этнографического музея. «С китайцами нас два миллиарда, без китайцев три небольших баржи». Я сказал себе: будь внимателен, Гао-ди! Ты должен полюбить этих людей. Неважно, кто они по крови – лоло, тангуты, эвены, юкагиры, китайцы или русские.

Я незаметно потянул носом.

Даже вентиляторы задыхаются. Такое старье теперь можно встретить, наверное, только в Сибирской автономии. Может, там и люди так пахнут? Все равно ты должен полюбить этих людей. Свободный от страстей видит чудесную тайну.

Я незаметно скосил глаза.

Я считал себя сильным психометристом.

Тонкое хлопковое платье, искусственные туфельки, светлый нашейный платок, расписанный художником вручную – все стильные, редкие вещи. Но все новые. Никаких зацепок. С одежды лоло ничего нельзя было считать. Ну да, имеет дело с электронной техникой. Но сейчас многие имеют дело с электронной техникой. Никакого багажа. Зачем ей багаж? Прошлую ночь провела с мужчиной. Что ж, это косвенно подтверждало распространяемые в автономии россказни о тайных домах встреч. Тоже понятно. Для народа, разучившегося рожать, беременность – чудо. Говорят, что в специальных дот-комах можно приобрести права на одну или даже несколько знойных свободных ночей. Даже на спутнике. Стремительные информационные войны резко разделили мир на плавающие зоны, никто не может указать, где проходит точная граница того или иного государства, никто не держит на прилегающих территориях огромные воинские соединения. Концепция роения победила. Небольшие автономные подразделения с эффективным вооружением, обеспеченные самой полной информацией в реальном времени. Никакой линии фронта. Только точечные удары. Впрочем, китайцы бежали к Ледовитому океану вовсе не от войн. Они бежали от эпидемии. Именно по этой причине Сибирская автономия оказалась первым государственным образованием в мире, построенным не политиками.

Аналитик? Предсказательница? Не похоже… Нейтрализация негативных воздействий, привлечение удачи? Не подтверждается… Батальон Поиска? Ну, может быть… Ладно, решил я. В Хатанге познакомимся.

2.

Я вышел на пирсе, обозначенный на схеме туриста веселым иероглифом в виде веселой пузатой лесенки.

Цзин-ди. Знак колодца.

Но какие колодцы, если в Хатанге даже каменную соль добывают с поверхности!

Когда в прошлом столетии северные просторы обдуло теплыми ветрами с юга, тундра, как черной щетиной, поросла рощицами лиственниц, покрылась бесчисленными прихотливыми провалами, образовавшимися на месте вытаявшей мерзлоты.

Тянуло ветерком с океана.

Я не знал, что именно думала обо мне лоло.

Европа (для китайцев, да и для восточных русских) всегда только и делала, что разлагалась. Я усмехнулся. Запах, разносимый вентиляторами, лоло вполне могла отнести на мой счет.

– Евросоюз?

Я кивнул таможеннику.

– Наблюдатель?

Я кивнул.

– Гао-ди?

Я кивнул.

– Это ваше настоящее имя?

– Обязательно отвечать на этот вопрос?

Таможенник внимательно посмотрел на меня.

Как все, в автономии, он, конечно, подключен к Сети. Задолго до моего появления он уже знал обо мне все, что следовало знать. К тому же, челнок был первым в Хатанге за последние пять суток. От таможенника несло домашней лапшой, кислым молоком. Ему было скучно. Он смотрел на меня, как на дурака, играющего с намыленной веревкой. В контрольном окошечке Золотых ворот, отмеченных иероглифом в виде стилизованного квадрата, промелькнуло еще одно сморщенное китайское личико.

– Бэнь дань!

Металлические кольца пришли в движение.

Они медлительно плавали вокруг меня, поднимаясь и опускаясь, они фиксировали все мои данные, даже гнусный душок, оставленный дыханием вентиляторов. В конце длинного пирса прогуливалась стройная девушка в униформе. Ее ноздри – тонкие, точеные, просто чудесные, затрепетали, уловив первую волну запахов. Окликни я девушку, она, несомненно, улыбнулась бы мне, но вполне официально, как и следовало в пропускной зоне. Так же официально улыбнулся на выходном гейте дежурный. Он даже произнес пару вежливых китайских фраз. Вообще-то я понимаю этот язык, а если меня поведут к виселице, даже могу и заговорить.

Но тогда меня точно повесят.

Внизу под широкой террасой лежала бледная, изрытая извилистыми трещинами равнина. Небо над Хатангой, над этим чудовищным домом-городом, отливало нездоровой бледностью. Непонятно как держались в нем газовые туманности, вдруг набухавшие изнутри призрачным пульсирующим огнем:


СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО


Снова и снова.

Снова, снова и снова.

Снова, снова, снова и снова.

Бледное небо, бледные туманности.


СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

3.

Намек был понятен.

Старость никого не радует.

А струльдбругов в Сибирской автономии ненавидели.

«Струльдбруги не только упрямы, сварливы, жадны, угрюмы, тщеславны и болтливы, – они не способны также к дружбе и любви».

За что таких любить?

«Естественное чувство привязанности к своим ближним не простирается у струльдбругов дальше, чем на собственных внуков. Зависть и неудовлетворенные желания непрестанно терзают их».

Я так часто слышал эти слова, что помнил их наизусть.

«Завидуют они, прежде всего, порокам юношей и смерти стариков. Глядя на веселье молодости, струльдбруги с горечью сознают, что для них совершенно отрезана всякая возможность наслаждения. При виде похорон они ропщут и жалуются на то, что нет для них никакой надежды на тихую пристань. Счастливчиками среди этих несчастных можно считать тех, кто потерял память и впал в детство. Они внушают к себе больше жалости и участия, потому что лишены многих пороков и недостатков, которые свойственны остальным бессмертным».

Ну да, кто сохраняет покой, тот сохраняет силы.

Я шел по пустым переходам. Никаких украшений, кроме связок сухого бамбука.

Никого рядом, никого вдали. Пусто, как в забытом домене. Ниточки цветных китайских фонариков. Когда-то в Хатанге шагу нельзя было ступить без накомарника, а земля под ногами была проморожена до ядра Земли. Теперь над плоской, изъязвленной провалами тундрой величественно возвышался титановый город-дом, включенный в мировую Сеть. Наружные хелттмеллы, бесчисленные выходы веберов. В городе-доме никто не должен чувствовать себя одиноким.

Но и о струльдбругах не полагается забывать.


«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»


Я миновал всего-то одну террасу, а небрежный росчерк, сделанный алым разбрызгивателем, уже дважды попал мне на глаза.

А вот и ванба.

В Берне такое заведение назвали бы сетевым кафе.

Шуршащие бамбуковые перегородки. В ванба можно провести весь день и не увидеть соседей. Стилизованные кабинеты с отдельными веберами. Впрочем, у входа – пара открытых столиков, наверное, для экстремалов. Раскосая девушка за соседним столиком, почуяв въевшийся в мои одежды запах, незаметно повела носом. Розовые щеки, открытые щиколотки, утонченная неправильность в лице. Люди с таким цветом кожи никогда не мерзнут.

Я вошел в пустой кабинет.

За бамбуковой перегородкой негромко бормотали.

Я молча ткнул пальцем в сенсор вебера. Голографическая развертка ярко расцвела над столиком. Да, о моем прибытии знали. Деятели местной культуры приглашали меня на выставку скульптур в виртуальный клуб. Были еще какие-то приглашения, все виртуальные. Были и предупреждения (возможно, от администрации): не доверяться организаторам экскурсий, не имеющим на то официальных лицензий, не участвовать в митингах (в широком смысле слова), не посещать ресторан «Ду». Еще предлагались местные лекарства, экзотическая косметика, личные инструкторы по медитации, гадание на магнитных бурях. А среди новостей главными оставались сообщения о вроде бы достигнутой локализации разразившей в Хатанге эпидемии. К счастью, за последнюю неделю никаких подвижек действительно не произошло. Но неделя – это меньше мига на фоне многих десятилетий. Тангутские куры начали умирать сотнями, потом тысячами еще сто восемьдесят лет назад. Только через десять лет болезнь, принятую поначалу за типичный птичий грипп, научились определять точно. Еще лет через двадцать ее назвали болезнью Керкстона – в честь изучавшего молекулярного генетика, отдавшего ей все свои силы. К сожалению, вирус болезни, выделенный доктором Лестером Керкстоном, модифицировался гораздо быстрее, чем на него находили управу. Жители северного Китая в страхе бежали на север, сметая пограничные посты. В те времена считалось, что холод убивает заразу. Невероятными усилиями международных служб страшную эпидемию более или менее локализовали в неопределенном пространстве – от озера Лобнор до полярной реки Хатанги.

Это пространство и определяло Сибирскую автономию.

Доктор Лестер Керкстон первым обратил внимание на некие изменения в гене нейраминидазы, схожей с таковой вируса, ответственного за так называемый птичий грипп. В общем-то, ничего особенного. Именно рекомбинационными событиями между генами вирусов, всегда циркулирующих в природе, и создаются новые варианты. Роковым отличием оказался дополнительный лизин на С-конце нейроминидазы и отсутствие олигосахаридной боковой цепи, что сразу и стремительно вело к повышенному расщеплению белка с участием плазминогена. Смертность от болезни Керкстона очень быстро догнала и превзошла смертность, вызываемую инфекциями вирусов Марбурга и Эбола…

* * *

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

4.

– Приветствуем вас в чжунго!

Слово чжунго можно перевести как город.

Я кивнул. Заученная вежливая улыбка. Много синего в одежде.

Для дежурного официанта я был всего лишь клиентом. Правда, прибывшим с запада, а потому почти на девяносто девять процентов устойчивым к местному вирусу; и со швейцарской картой в кармане.

Если еще короче, счастливчик.

Впрочем, почти два столетия тому назад такой же счастливчик отец Му тоже прилетел в Урумчи со швейцарской картой в кармане. До этого он несколько лет работал в Нью-Йорке – в закрытом бактериологическом центре доктора Лестера Керкстона. Именно отец Му пал первой жертвой болезни, от которой вымирали несчастные тангутские куры. По крайней мере, так считалось. Но симптомы показались медикам столь странными и нелогичными, что часть органов отца Му сохранили. Это позволило через пятьдесят лет детально изучить необычный вирус.

К сожалению, сам доктор Лестер Керкстон участия в этих исследованиях не принимал. 11 сентября 2001 года он погиб в Южной башне Всемирного Торгового Центра.

– Чувствуете? – потянул я носом.

Официант кивнул. Он все понимал.

Прежде чем отправиться в душ, я выложил на стол содержимое своих карманов – швейцарскую карту, действительную только в моих руках, какую-то мелочь, пару проспектов, прихваченных на челноке, растрепанную соломенную собачку.

И неожиданно обнаружил источник зловония!

Сдох биоаккумулятор.

Такое случается редко, но случается.

Капсула, которую следует проглотить перед долгим периодом почти полного воздержания от пищи, из нежно-розовой превратилась в отталкивающе бурую. Ну и соответствующе пахла.


«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»


Я прошел в указанную дверь и жадно вдохнул влажный горячий воздух.

Сорвав одежду, бросил в утилизатор. С наслаждением подставил плечи под мощные струи горячей воды. Биак сдох, ну и черт с ним. В ближайшую пару лет я не собирался поститься. Тем более что болезнь Керкстона мне не грозит. Будем так считать. Известно, что болезнь эта действует сугубо выборочно – в основном на людей с восточным разрезом глаз.

Огромное полотенце. Сенсорный выбор.

Я вернулся за столик уже в новом костюме.

Смуглая девушка с розовыми щеками повела носом и кивнула мне одобрительно и призывно. Я негромко спросил официанта, принесшего овощи, слишком упаренные, чтобы понять, чем они были неделю назад:

– Проститутка?

Он испуганно затряс головой.

– Вечерняя дама? Деятельница дот-кома?

– Нет, нет. Что вы! В автономии нет ничего такого!

– А как же вы… – я поискал слово, которое не испугало бы его. – Как же вы тут… Развлекаетесь?

Он посмотрел на меня с ужасом.


«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»


Этот Бо Юй, узнал я позже, учил: если хозяин режет курицу, внутренности он должен отдать рабочему. А если рабочий поймал рыбу, то должен пригласить хозяина на ужин. Каждый делится с каждым.

Но смотрел официант не на меня.

Его испугала соломенная собачка.

Я тоже не находил ее шедевром. Вполне ординарная работа. Еще год, и начнет рассыпаться в труху. Только хороший лак сдерживает ее от преждевременного разрушения. Игрушку мне вручили на спутнике. Оказывается, она ждала меня там целых пять лет, существует и такая форма обслуживания гостей. «Для обладателя швейцарской карты номер такой-то».

Я указал на крошечный иероглиф на задней лапе:

– Он что-нибудь означает?

Китаец закивал так быстро, что я должен был повторить вопрос.

– Да, да! – быстро кивал и кивал китаец. – Означает. Это иероглиф ду.

– А как можно это перевести?

– Смотреть…

– И все? – удивился я.

– Исходя из относительных величин…

– Это к чему-то относится? Или так… философия?

– Только так… философия, – согласно закивал китаец. Было видно, что он готов согласиться с любым мнением, только бы прервать беседу. Но предупредить, видимо, был обязан. – В чжунго есть такой ресторан «Ду». Вы, наверное, уже слышали. Туда не надо ходить.

– Почему?

– Старимся естественно…

– Не понимаю.

– В «Ду» не любят тех, кто мешает…

– Чему?

Вместо ответа официант сунул мне карту вин.

На массивной кожаной обложке была вытиснена схема ближайших развлекательных пунктов. Ресторан «Ду» удачно размещался в квадрате между четырьмя китайскими кладбищами. Не зря в последнее время меня мучила мысль, что я вижу не совсем то, что вижу.

5.

У строгих предупреждений есть одно плохое свойство: им не следуют.

Уже через два часа я сидел в ресторане «Ду». На первый взгляд, ничего особенного. Типичные красные стены, расписанные в этническом стиле. Невидимые вентиляторы. Неизменные гирлянды фонариков. Бо Юй, конечно, отметился и на этих красных стенах. Кроме призывов к великому герою, я увидел темные символические фигурки мамонтов и драконов – мелких, как вырожденные иероглифы.

Соседний кабинет занимала старуха в темном платье с пышными оборками.

Я видел ее сквозь просветы в бамбуковых занавесах и сразу отметил, что такие темные платья, пожалуй, не должны носить даже в Урумчи. Компания старухи (три совсем молодых человека) только подчеркивала ее бросающуюся в глаза архаичность. Тоже что-то вроде вырожденного иероглифа. Зато у элегантных костюмов молодых людей был продуман каждый шов.

Ожидая официанта, я пытался понять, чем занимаются эти жиголо.

Подобные костюмы не шьют для повседневной носки. Может, это встреча друзей?

Но что связывает молодых людей с такой древней старухой?

Профессия психометриста на этот раз не помогла мне.


«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»




Старуха оглянулась, и я увидел противные водянистые глаза.

Я улыбнулся. Она походила на плакальщицу. Но мне было все равно, чем она занимается. Меня больше занимали ее молодые друзья. За полтора часа сидения в ресторане «Ду» я дважды посетил туалет, сменил несколько блюд, успел перекинуться несколькими фразами с официантом, а молодые люди сидели так же, как в начале вечера. Унылые позы. Ничего в них не изменилось. Ну, что-то ели. По крайней мере, тарелки перед ними иногда меняли. Что-то, видимо, обсуждали, – до меня доносились обрывки фраз…

– Вы позволите?

Честно говоря, я никак не думал увидеть здесь лоло с челнока.

Но она пришла. И на ней почти не было одежд. Точнее, какие-то одежды были. Даже много. Но все полупрозрачное, летящее, взбитое невесомыми волнами, таинственное, мерцающее. В Европе такого не увидишь. Нежные лепестки роз, обсыпавшие тело. Смятенные чудеса полупрозрачного шелка. Переливающиеся пузыри неведомых мне тканей.

– Присаживайтесь.

Она помедлила.

– Запаха больше нет, – усмехнулся я.

– А что это было?

– Дохлый биак.

И улыбнулся:

– Забудьте. Я – Гао-ди.

– Высокий, – зачем-то перевела она. – Разве вы китаец?

– Люди носят разные имена.

– Ну да… – она смотрела на меня изумленно. Как это так? Человек потерял биак и нисколько не волнуется.

Накорми себя сам.

Биак не игрушка. Его стоимость можно сравнить только…

Ладно. Лучше не сравнивать. Фэй (так девушка назвалась) мое отношение к дохлому биаку впечатлило. Она устроилась в кресле и, ожидая официанта, положила голову на кулачки. Локти упирались в стол, ресницы опущены.

Голоса… Ровный шум голосов… Легкие покашливания…

Страшная эпидемия началась в свое время с таких вот покашливаний.

Стремительное развитие эпидемии, особенно в Китае, этим и объясняли. Когда все вокруг задыхаются в кашле, уберечься трудно. Воздух быстро насыщается миазмами. Но эпидемия распространялась столь стремительно, что, несомненно, должен был существовать еще какой-то канал передачи. А двойственность инфекционного агента указывала на носитель, постоянно и активно инициирующий переход нормального прионного белка животного и человека в инфекционный – за счет свойств собственного белка. Не мое дело разбираться в деталях, я никогда в этом особенно и не разбирался, просто помнил кое-что из того, что объяснял нам доктор Лестер Керкстон. Вызывая цепную прионную реакцию, возбудитель странного гриппа стремительно дезорганизовывал главные жизненные системы организма.

– Вы похожи на Чао Шу…

Наверное, Фэй имела в виду какую-то местную знаменитость.

Везде есть местные знаменитости. В самой отдаленной, самой малонаселенной стране они существуют. Семьдесят лет назад пожилой служащий швейцарского банка, провожавший меня в подземное хранилище, заметил: «Я хорошо помню вашего отца». Он не должен был разговаривать с клиентом, это запрещалось, но он тоже жил в мире, населенном только ему известными местными знаменитостями. В тихих подземельях банковского хранилища он создавал свою, ни на что не похожую мифологию, и одна ее ветвь была основана на моем, придуманном им, сходстве с отцом.

Пришлось ответить: «Да, мы похожи».

Он долго жевал плоскими сухими губами: «Как две капли воды».

Что еще мог сказать обыкновенный банковский служащий? Ведь ему в голову не могло придти, что он видел когда-то не моего отца, а меня.

* * *

«Жэнь…»

Мне быстро надоест в чжунго, подумал я.

«Она недооценила Тянцзы…» – доносилось из соседнего кабинета.

Похоже, упомянутая Жэнь была девушка необыкновенная. Люди даже думали, что она умеет превращаться в лису. Так всегда думают, когда нет никакой достоверной информации. У молодого человека, сидевшего за неплотным бамбуковым занавесом, было длинное лицо, острый нос, маленькие глаза тонули под реденькими бровями. Однажды, рассказал он, Жэнь встретила Чао Шу. (Вот с кем сравнила меня Фэй пять минут назад). Чао Шу изучал военное дело, любил любовь и вино…

«И это не казалось ему зазорным», – неожиданно низко произнесла старуха.

«Так оно и было», – засмеялся остроносый. Молодые люди, кажется, оживились. «Так всегда бывает», – поддержал другой. Уединившись с девушкой, Чао Шу нашел, что груди ее упруги, чресла жаждут, а песни и смех пьянят. Жэнь тоже полюбила чистого юношу и часто и подолгу позволяла ему себя рассматривать. Но потом чудесную девушку увидел богатый и глупый бездельник Инь. Он омыл толстую шею туалетной водой, надел новую шапку, подкрасил губы…

* * *

– Вы схватываете смысл?

– Ну да. Они обсуждают сказочную историю.

– Не совсем, – улыбнулась Фэй. – Чао Шу вовсе не сказочная персона.

– Его любят в автономии?

– Очень.

– А кто эти люди?

– Старая женщина в соседнем кабинете?

– Да, я говорю о ней. Почему она в таком суровом платье? Смотреть страшно. По-моему, такие платья давно вышли из моды.

Фэй улыбнулась:

– Я даже не помню, была ли у нас мода на темное…

И добавила, взглядом указав на старуху:

– Это Анна Радлова.

– А молодые люди?

Фэй поправила под прозрачным платьем прозрачную бретельку:

– Молодые люди? У них нет имен. Это так, пустышки. – Она снова улыбнулась. – Голографические фигуры. Мы говорим, родственники из Сети. Здесь многие имеют родственников в Сети. Анна Радлова еще не так стара, чтобы совсем не выходить из дома, но и не так молода, чтобы заводить молодых друзей в реальном времени. – В Хатанге, объяснила Фэй, общение ограничено. Эпидемия во все вносит свои коррективы. Хочешь не хочешь, но рано или поздно твоим настоящим домом становится Сеть. Там нет границ, там можно общаться с любым, там можно заниматься любовью, обсуждать проекты, устраивать вечеринки. Там есть свобода и там можно ничего не бояться и найти понимание. Там любого собеседника связывают с тобой общие переживания. Сеть на сегодня – лучший выход из тянущегося, как вечность, ужаса. С тех пор, как виртуальное пространство перестало быть конфликтной территорией, в Сеть уходят многие. И вовсе не потому, что бегут от реальной жизни. Нет, конечно. Они создают новую реальность.

И вдруг спросила:

– Вам, наверное, хочется увидеть, как я живу?

– Наверное.

6.

Красные стены.

Красные потолки.

Красная плитка на полу.

Красного кирпичного цвета рамы.

Мы стояли у распахнутого окна, и я чувствовал, как сильно Фэй меня хочет.

Этого скрыть нельзя. Можно, задыхаясь, говорить, обводя рукой смутный горизонт белой полярной ночи: вот как все изменилось… снежные пустыни и полярные сияния, шепот звезд, а теперь – воронки на месте вытаявших за лето ледяных линз…

Фэй говорила и раздевалась.

Медленно. Боялась, наверное, показаться испуганной.

По той же причине она и волосы расчесывала нестерпимо медленно.

Я видел ее спину. Видел волну волос. Она как будто боялась меня, это чувствовалось по ее сжатым лопаткам.

– Я отпустила помощницу…

Я кивнул. Меня это устраивало.

– Ее зовут Ли. Она любит пугать меня.

– Пугать? Я правильно понял?

В сумеречном свете тело Фэй сияло как фарфоровая ваза.

– Она уже много лет ищет последнюю фразу…

– Последнюю? Я правильно понял?

– Ли хочет проститься красиво…

– Она больна?

– Мы все больны.

– Так объявлено официально?

– Если вы спрашиваете как наблюдатель Евросоюза, я отвечу – нет. Но если ты спрашиваешь как друг, то – да.

– А служба Биобезопасности? Такие слухи должны преследоваться.

– Там работают такие же люди. А в точном знании нет ничего плохого. Это помогает сосредоточиться.

– Сосредоточиться?

– Ну да.

– А твоя помощница?

– Моя помощница знает это.

– И хочет уйти из мира красиво?

– Нас этому учат…

В словах Фэй не было отчаяния.

Она прекрасно знала, о чем говорит.

А когда приподнялась – голая, смуглая, гибкая (чтобы погасить лампу) – и вся вытянулась в этом долгом легком движении, в каждом повороте ее длиной шеи, плеч, бедра зажглась какая-то неявная (для меня), но деятельная опасность…

* * *

– Ты странно целуешься…

– А разве есть какие-то другие способы?

– Не знаю. Но у нас целуются не так.

* * *

– Ты бывал в Урумчи?

– Почему ты спрашиваешь?

– Обними меня… Крепче… Не отпускай… Хочу знать… Не хочу оставаться одна… Просто однажды я видела человека…

– В Урумчи?

– Да.

– Похожего на меня?

– Да.

– Недавно?

– Нет… В детстве…

– Сколько тебе было?

– Может, девять. Или около того.

– Ты могла ошибиться. Столько времени прошло.

– Наверное…

* * *

Потом Фэй уснула.

А я сидел на полу у низкой лежанки.

Я сидел на полу, и сердце тянуло привычной тяжестью.

Я думал: зря… Опять зря… Фэй и все это – зря… К тому же она не так уж мне нравится… Можно ли вдохнуть новую жизнь в молоденькую лоло, пораженную болезнью Керкстона?.. В этом смысле я ничем не отличался от виртуальных спутников старухи Анны Радловой…

7.

Считывание информации было у меня врожденным.

Для моего друга Грифа таким даром было ясновидение.

Гриф видел будущее. Он пугал нас пророчествами, некоторые из которых успешно сбывались. Но почему, черт побери, в толкучке большого аэропорта он не увидел, не различил, не почувствовал арабов-смертников? Братья Ахмед и Хамза Алхамди (позже я это выяснил) прошли всего в трех шагах от нас. Их сердца были преисполнены ненависти. Но Гриф этого не почувствовал. Марван аль-Шеххи, Файез Баннихамад, Мохад Алшехри ничем его не заинтересовали, хотя Гриф посещал вместе с доктором Лестером Керкстоном ту самую летную школу, в которой почти год занимались эти ублюдки.

Таких, как мы с Грифом, у доктора Керкстона было пятеро.

По крайней мере, я слышал о пятерых, хотя встречался только с Аском и Грифом.

Дети индиго, дети синей ауры – мы были собраны в закрытый научный Центр со всего мира. Даже жили при лабораториях Центра. Стеклянный блеск металла, металлический блеск стекла были для нас просто окружением, а доктор Керкстон – учителем и воспитателем; но почему, почему, почему именно я, а не ясновидящий Гриф при виде прилизанного пожилого джентльмена чувствовал приступ подлого мертвого страха? Почему не Гриф, а я отчетливо ощущал запах крови, насилия, непреклонной ледяной воли – в изящных обшлагах, в свежем воротничке, в небрежно, но стильно повязанном галстуке доктора Лестера Керкстона?

У нас даже имен не было.

Я вообще попал в лабораторию после тяжелой черепно-мозговой травмы.

До сих пор не знаю, как и где протекала моя жизнь до 8 июля 1998 года, когда на мосту Венезано внезапно взорвался «Кадиллак», в котором, кроме грабителей-угонщиков, находилась молодая белая заложница с ребенком. Два века поисков ничего мне не дали. Я так и не заполнил многочисленных лакун в своей биографии. Тогда, после взрыва на мосту, меня выбросило под колеса встречных автомобилей. Но я уцелел. Мне было около девяти. Как Фэй в Урумчи. Не больше. Я не помнил ничего, когда очнулся. Гриф выхаживал меня в лаборатории доктора Лестера Керкстона. В отличие от меня, он знал, чем занимается прилизанный пожилой джентльмен. Никто не поручал доктору Лестеру Керкстону заниматься механизмами старения, официально считалось, что основные интересы доктора лежат в области вирусологии, и мы с Грифом попали в его лабораторию именно как биологический материал, предназначенный для опытов со скрытыми механизмами старения. Всего лишь. Рано или поздно доктор Лестер Керкстон обнародовал бы полученные им результаты, но 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке в Южную башню Всемирного Торгового Центра врезался «Боинг-767», угнанный исламскими террористами.

8.

Впервые о болезни, поразившей сразу несколько провинций Китая, я услышал в Польше.

Шел 2003 год.

В стране кипели страсти.

Вчерашние профессора торговали колготками, воры сидели в парламенте.

Аллеи Лазенок пахли лилиями, розами и проститутками. Наглые офицеры похрустывали ремнями портупей, везде шныряли такие же наглые молодые личности. «Куплю все!» Такие плакатики можно было видеть даже на Иерусалимских аллеях. Хотите купить небольшой город вместе с жителями? Нет проблем. Хотите продать чужую усадьбу, толкнуть с молотка государственный аэропорт, продать фальшивые мемуары Пилсудского? Нет проблем!

Пресс-конференция молодого модного писателя собрала чуть ли не сотню журналистов. Вопросы сыпались один за другим.

«Часто ли вы общаетесь с паном Станиславом Лемом?»

«С каким Лемом? Ах, с этим дряхлым мамонтом из каменного века? – улыбка модного писателя походила на ухмылку, жирные усы тряслись. – Зачем мне общаться с этим старым дядькой? Он – питекантроп. Теперь не он, теперь я – ваше второе я! Внимайте мне! Сегодня вы дышите тем, что именно я вам подсказываю!»

«Как вы разговариваете со своими издателями?»

«Обхожусь одним словом».

«Каким?»

«Сколько?»

«А что в таких случаях говорит пан Станислав Лем?»

Пестрый галстук, жирные холеные усы. Пан модный писатель злился.

«Искусство – бизнес, – кричал он, разбрызгивая слюну. – Мои персонажи – это значки на клавиатуре компьютера. Старые мамонты не умеют продавать. Они не умеют предлагать себя. Они из прошлого времени. А я ваш, я умею. Я продаю плоды своего воображения. Моей жене не нравилось мое желание писать знаменитые романы. Станешь знаменитым писателем, говорила она, наденешь черное пальто, черную шляпу и пойдешь в бардак. Я говорил: даже из бардака меня все равно принесут домой, потому что я буду знаменитым и у меня будут деньги. Она говорила: да, может, и принесут, но уже без денег. Я отвечал: ничего страшного! Я напишу новый роман! Жена поверила мне и не прогадала. – Идиоты в переполненном зале восторженно клевали даже на такого тухлого червяка. – Раньше я врал жене, теперь вру вам. За деньги!»

«Вы слышали об эпидемии в Китае?»

«Китайцев так много, что меня это не беспокоит».

«Но ваша жена родилась в Урумчи! Ее родители до сих пор живут в Урумчи!»

«Я не пускаю жену в какой-то там Урумчи».

9.

Я сидел на полу и смотрел на спящую лоло.

Уж ей-то не надо было скрывать своего происхождения.

Белые и красные тельца неслись по ее разветвленной кровеносной системе, сердце билось, почки напряженно работали, клетки требовали деления, деления, деления. Но моим жаждущим сперматозоидам не суждено было прорваться сквозь блокаду, выставленную незримыми, вездесущими вирусами. Болезнь Керкстона убивала будущее еще до возникновения зародыша. Мое возможное продолжение растворялось и исчезало. Меня всегда мучило, как это капелька моей крови, моей слюны, нет, точнее, одна единственная молекула моей ДНК может жить и оставаться мною вне меня? Как можно распоряжаться наследственностью, манипулировать ею? Как можно, скажем, перенести меня в бактерию, в растение, получить фактический гибрид, например, между мною и деревенским быком, который впредь будет синтезировать для всяческих медицинских нужд фактор именно моей крови? Какая-то мелочь, ген… Но человека так легко разбавить бегемотом или яблоней… Забудьте о чуде, смотрите на наследственность как на определенную программу, учил нас доктор Лестер Керкстон. Смотрите на свою наследственность не как на какое-то там чудо, а как на самую обыкновенную программу, записанную по четким, но вполне воспроизводимым технологическим правилам.

Вот я и сижу в красном тереме.

Вот я и чувствую, невероятно и больно чувствую, как всеми своими силами (даже во сне) раскосая лоло пытается уловить, спасти мои мечущиеся в ее убежище сперматозоиды…

10.

11 сентября 2001 года я находился в Нью-Йорке на сорок девятом этаже Южной башни Всемирного Торгового Центра. Там же проходил тестирование Гриф – пятнадцатилетний задумчивый альбинос. Я любил Грифа. Напрочь заблокированный синтез меланина придавал глазам Грифа тревожный красноватый отблеск, из-за этого он часто выглядел невыспавшимся. Когда Южная башня дрогнула, когда начали падать со стен картины и взвилась пыль, я в ужасе заорал: «Гриф!» Я не заорал: «Мама!», я ведь ее не знал, – я заорал: «Гриф!» Где-то за стеной, впрочем, могли находиться и другие дети индиго, ведь доктор Лестер Керкстон упорно добивался от этих «многообещающих чудовищ» (так он нас называл) «устойчивой генотипической неустойчивости».

Дверь заклинило. Прикрыв голову попавшей мне под руку курткой доктора, я бросился на внутреннюю перегородку. Я помнил, что она сделана из гипсокартона. Вокруг падали какие-то вещи, с плотным звуком лопнули сразу все лампы, погас свет, поволокло едким дымом. Двери заклинило намертво, в окно с сорок девятого этажа не прыгнешь. Я представления не имел, что происходит, что случилось. Землетрясение? Пожар? Почему отключились все системы? Почему с потолков льется вода? От куртки доктора Лестера Керкстона, как всегда (для меня), исходил тошнотворный запах крови, страха, беспамятства, стальных инструментов, но я не мог ее бросить. Обмотав голову курткой, я раз за разом бросался на переборку, разбухшую от бегущей с потолка воды (включились противопожарные системы).



Наконец, переборка не выдержала и я выпал в пролом.

Потоком воды меня вынесло на черную задымленную лестницу.

«Гриф!»

Толпа людей. Орущих, бегущих.

Ничего, совсем ничего, кроме смертного ужаса.

Продолжая орать, я вместе с толпой вывалился наружу.

Чудовищное облако дыма, пыли, обломков заволокло Манхэттен.

Я задыхался. Я не знал, куда бежать. В пыльной мгле что-то рушилось, ударами звуковых волн закладывало уши. «Ладли, успокойся… Ладли, успокойся… – твердил я себе. – Попытайся понять, где ты находишься… Определи верное направление… Ты вырвешься…» – шарил я руками в горячем воздухе.

Кто-то схватил меня за руку.

«Гриф!» – обрадовался я.

«Не отставай!»

«Что происходит?»

«Потом разберемся. Не отставай!»

Схватив Грифа за руку, я бежал за ним. Я полностью ему подчинился.

«Теперь ты в безопасности. Теперь все позади!» – орал он мне в ухо. Можно было орать и громче, на нас никто не обращал внимания, потому что ужасное облако тьмы и пыли затопило весь Манхэттен. «Не бойся! Самое страшное позади! А для нас с тобой вообще все складывается не так уж плохо. Мы свободны! Понимаешь? Что это на тебе? – орал он. – Куртка доктора Лестера Керкстона? Проверь внутренние карманы. Ну, вот видишь! Я так и знал! Швейцарская банковская карта на предъявителя! Надломи ее. Запачкай кровью, у тебя ведь разбиты пальцы. Молодец, Ладли. Не жалей себя. Кровь поможет тебе. Карту определят на твое имя. Ведь ты предъявишь ее из рук в руки. Мы свободны, Ладли! Доктора Керстона больше нет! И секретная лаборатории исчезла. Если ты не дурак, Ладли, то все теперь будет лучше, чем прежде!» Он с восторгом и с ужасом оглянулся на чудовищную черную гору дыма и пыли, вставшую над Манхэттеном. Он всегда все понимал первый. «Это невероятный шанс, Ладли! Мы мечтать не могли о таком шансе. Пробежишь еще квартал, падай в обморок. В клинике притворись, что потерял память. Ты это умеешь, тебе не привыкать, правда? А потом уезжай».

«Куда?»

«Куда хочешь!»

«А ты? Где я найду тебя?»

«Не знаю. Но мы не потеряемся».

«А доктор Керкстон? А лаборатория?»

«Забудь про доктора Керкстона! Забудь про его лабораторию».

«Но как я буду один, Гриф? Я не знаю, как это – оставаться одному».

«Привыкай, Ладли!»

«Я боюсь!»

«Теперь ты долго будешь один, совсем один, – сказал Гриф, обняв меня. – Начни новую жизнь, Ладли, или умри. Сам видишь, выбор у нас небогатый. Уезжай подальше. Улетай в Швейцарию. Восстанови карту – и улетай. Нигде не оставайся подолгу. Даже не приближайся к этому проклятому континенту».

11.

Первые два года я провел в Европе.

Сперва в Берне, потом в Испании, потом в Бельгии.

Во Франции мне не понравилось, не задержался я и в Италии.

В Амстердаме я несколько месяцев жил в отеле для геев. Официально считалось, что я страдаю от неразделенной любви (меня такой вариант устраивал, я даже, как мог, поддерживал эти нелепые слухи). Потом в меня по-настоящему влюбился местный префект. Намерения у него были самые чистые, но я не хотел потворствовать чувствам, которых никак не разделял. В Германии, впрочем, оказалось еще скучнее. Позже, в Варшаве, в отеле «Бристоль», я случайно наткнулся на старую газету со списком погибших во Всемирном Торговом Центре 11 сентября 2001 года. Среди многих имен значилось имя доктора Лестера Керкстона. Значит, я действительно был свободен. Секретной лаборатории больше не существовало. Думаю, даже Гриф в то время еще не искал меня. Я был здоров, я начинал радоваться жизни. Я так привык к этому, что когда осенью 2070 года в салоне на Кингз-роуд модный мужской мастер, артистично поворачивая мою кудрявую, ухоженную голову, восхищенно заметил: «У вас превосходная кожа, сэр!» – я автоматически ответил:

«Для моих лет – да».

«А сколько вам?»

«Восемьдесят шесть».

Рука мастера дернулась: «Как странно вы шутите».

В тот день я в очередной раз поменял документы.

Другими словами, в тот день я снова купил новые документы.

Это стоило недешево, зато на какое-то время я стал художником Робером Пуссе.

Имя французское, но жил я в Ирландии. Драки в барах, драки на улицах, взрывы в метро. Жизнь свободного артиста. Не скажу, что мне это сильно нравилось. Дважды не по своей воле я попадал в полицию. Я тогда выглядел лет на тридцать, не больше, но я-то знал, сколько мне. В восемьдесят восемь лет человек не должен кидаться креслами в перепивших парней, в восемьдесят восемь лет не стоит таскать в номер понравившихся тебе девиц. Внутренние противоречия сбивали меня с толку. Пришлось перебраться в Исландию, опять через Швейцарию. Именно тогда пожилой служитель банка в Берне принял меня за моего отца…

В Рейкьявике шли дожди.

За сто лет, прошедших со дня Нью-Йоркской трагедии, климат в северном полушарии изменился. Медленно наступало море, таяли горные ледники. Меня это нисколько не пугало, как не пугала и эпидемия, выкашивающая население северного Китая. Предметом шуток (довольно-таки мрачных) становилось бесплодие китайцев, как раньше предметом подобных шуток была их невероятная плодовитость. Охваченные эпидемией районы северного Китая и Сибири со временем выделились в особую автономию. Это устраивало всех – и Китай, и Россию, и прилегающие регионы. И вот тогда, наконец, кто-то впервые сумел связать странную смерть отца Му с загадочными работами давно погибшего американца Лестера Керкстона.

12.

– Ты не спишь?

– Нет, – погладил я голое плечо Фэй.

– Не играй с этой штукой, – попросила она.

– Но это же хлопушка, – удивился я. – Я взял ее с твоей полки.

– Не все, что лежит на моей полке, можно брать в руки, – улыбнулась Фэй. – Положи на место. Это газовая хлопушка. Сильный нервно-паралитический газ. Им пользуются при разгоне агрессивных толп.

– Разве в чжунго бывают агрессивные толпы?

– Иногда люди устают, – объяснила Фэй. – Их приходится сдерживать.

Она еще выглядела заспанной, но взгляд постепенно сосредотачивался:

– О чем мы говорили перед тем, как я уснула?

– Об Урумчи. Там ты в детстве встретила человека…

– Ну да. Похожего на тебя. Очень похожего. – Она засмеялась, но глаза ее при этом остались печальными. – В Урумчи жила одна старушка. Ее родная бабушка была когда-то женой знаменитого европейского писателя. Кажется, польского. Не помню. Вот у той старушки и останавливался человек, похожий на тебя. Он действительно походил на тебя, это точно, я хорошо запомнила. Такие же брови… – Она быстро и нежно провела рукой по моему лицу. – И глаза… И смотрел он уверенно… Так, будто ему нечего бояться. Все боялись, а он не боялся. Это было видно. Прошло столько лет, а я помню. Я очень хорошо помню этого человека. Воспоминания так же отчетливы, как надписи на костях, найденных при раскопках в Хэйнане.

Фэй рассмеялась:

– Хочу есть.

– А что у тебя найдется?

– Биак, – она снова засмеялась.

И я вдруг почувствовал, что ей и впрямь хорошо.

Им не зря разрешают свободную любовь, подумал я.

Она верила. Они все тут, наверное, откликались на веру.

Я не удивился тому, как быстро Фэй поднялась с лежанки.

Чудесное, красивое, молодое, хорошо натренированное тело.

Если болезнь и скрывалась в ней, то где-то глубоко, очень глубоко, там, в ее красивом хрупком теле, растворившись в неясных глубинах крови и лимфы. В короткой красной юбке… точнее, в куске цветной тряпки (явно еще не ношеной)… она показалась мне даже веселой…

13.

Мы снова шли изгибающимся коридорам.

В специальных нишах стояли стилизованные скульптуры.


«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»


– Откуда у тебя соломенная собачка?

Фэй спросила как бы между прочим, даже не обернулась.

Мы уже вошли в ресторан, миновали несколько кабинетов.

За бамбуковыми занавесами мелькали люди. Наверное, тут это считалось большой смелостью – находиться так близко друг от друга. Вперемешку русские и китайцы. В основном молодые. В Сибирской автономии люди редко дотягивают до сорока. Несколько явно виртуальных семей, неумолчные громкие голоса. Фэй неумолимо тащила меня к заказанному ею столику.

Соломенная собачка?

Плевать на соломенную собачку!

Но почти пять лет она зачем-то ждала меня на борту спутника.

Иероглиф «ду». Собачка и иероглиф «ду». Может, кто-то хотел, чтобы чжунго я, прежде всего, заглянул в ресторан «Ду»? Но кто мог знать, что когда-нибудь я появлюсь на территории Сибирской автономии?

Мы все еще разыскивали свой столик.

Крылатые драконы, размытые символические изображения мамонтов, неслышные вентиляторы, гирлянды фонариков, смутные лица за бамбуковыми занавесами. Что-то глубоко неправильное было в самой атмосфере, в нервных улыбках, в ропоте голосов, в покашливании.

– Не совсем обычный подарок…

Слова Фэй меня вдруг насторожили.

И насторожило то, что одежды на ней опять были новые.

Фэй будто боялась, что кто-то считает с ее одежды информацию о ее личных занятиях, симпатиях, склонностях и интересах. На одеждах все оставляет след, даже путешествия в виртуальном пространстве. Человек потеет, касается различных предметов, да и мало ли. Появись Фэй в ресторане во вчерашней одежде, я бы точно знал, где и чем она занималась. Я совершенно отчетливо чувствовал, кто из тех, кто скрывался за бамбуковыми занавесями, недавно выезжал в полярную тундру… или ел вяленую рыбу… или занимался развеской лекарственных трав… Ткань одежды, как отложения земных пластов, всегда полна информации.

Я внимательно всматривался в мелькавшие за занавесами лица.

Высокий лоб… Красивый лоб… Лоб – высокая башня истинного ума…

Глаза с типичным азиатским разрезом, правда, нижняя челюсть неестественно узкая, сильно выдвинута вперед, как лоток. Роскошные бархатные брови, розовые щечки, как у новенькой куклы – розовые без всякого грима, и при этом волчьи, безобразно торчащие уши. И стремительный очерк сильных скул – летящий, нежный, мастерски очерченный. И угрюмые густые морщины, страшно и прихотливо бороздящие шею.

Ярмарка уродов. Неявных, но ощутимых.

– Если год урожайный, – непонятно сказала Фэй, – люди становятся гуманными и добрыми…

– Где мы остановимся?

– За тем баном, – указала она.

Фэй узнавали. Ей активно кивали.

Я тоже улыбался. Не было в ресторане «Ду» никаких уродов. Были экстремалы, бросающие вызов судьбе. Слишком короткие руки? Да наплевать! Вилку и ложку держать можно. Выцветшие глаза? Но такое рано или поздно само приходит. Какая разница, как ты выглядишь, если ты все равно бесплоден? Вся вина и беда этих людей заключалась в том, что их далекие бабушки и дедушки оказались современниками человека, который любил копаться в тайнах человеческого организма. Воспоминание о докторе Лестере Керкстоне заставило меня нахмуриться. Китайские фонарики, шум голосов, чудесные развертки веберов, фарфоровая посуда, опять и опять бесконечные гирлянды бумажных китайских фонариков, жирные улыбки золотых масок, вырожденные мамонты и драконы…

* * *

– А смешанные браки?

– Лучше бы их не было…

* * *

Я не стал спрашивать – почему.

Фэй тащила меня в смутную глубину зала.

– Ты кто? – отпрянул я от образины, вынырнувшей передо мной.

Образина не ответила, но ужасно длинное лицо еще более удлинилось – неимоверно, как в кривом зеркале. А дальше – снова неправильные носы, скошенные подбородки, низкие лбы, под которыми прятались наивные старообразные лица, седые прядки, выбивающиеся на самых неожиданных местах, даже на открытых ключицах, костлявые кулачки, подпирающие обвисающие подбородки…

* * *

«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»

* * *

– Если год урожайный, – повторила Фэй, – люди становятся гуманными и добрыми…

– Этого достаточно для нормальной жизни?

– Мы считаем, что да.

– Но ведь хочется большего?

– Конечно, – Фэй покосилась на меня. – Мы хотим научиться снова рожать.

– А разве есть верный способ вернуть такую способность?

Она ответила:

– Есть.

Я удивился:

– Какой?

– Убить струльдбруга.

– Да ну. Я видел, чем такое кончается.

Я чуть не налетел на Фэй, так резко она остановилась:

– Ты? Видел?

– Ну да.

– Как, где ты мог видеть такое?

Я уже понял, что сказал лишнее.

– В любом архиве есть соответствующие документы…

Фэй облегченно выдохнула. Документов много, это так. В том числе видеоматериалы. Не знаю, поверила ли она мне, но вздохнула с откровенным облегчением, хотя, конечно, зафиксировала, запомнила мои слова, маленькая тоненькая лоло. И я снова (уже не в первый раз) почувствовал некую неясную, но вполне реальную опасность, исходящую от ее слишком чистых одежд.

14.

«Я видел, чем такое кончается».

Впервые о струльдбругах заговорили в конце двадцать первого века.

Горячее время массового рассекречивания архивов. В тот раз на всеобщее обозрение вынесли документы из личного архива доктора Лестера Керкстона, знаменитого молекулярного генетика. Как бывает в таких случаях, торопливые журналисты сразу подавились массой непрожеванной информации. Одни предполагали, другие утверждали, третьи считали полностью доказанным, что вирус болезни Керкстона (под этим названием объединяли множество модификаций того, что когда-то начиналось с подозрений на банальный птичий грипп) был выращен в Нью-Йоркской лаборатории, основанной именно доктором Лестером Керкстоном. Сенсацию вызвал и тот факт, что подопытным материалом для столь талантливого и столь беспринципного исследователя долгое время служили… дети. И не просто дети, а дети с особой аурой… Из этих подопытных только я и Гриф (так мы считали) смогли уйти из Южной башни Всемирного Торгового Центра. Разумеется, мы тоже числились в списке погибших, но мы оставались живыми, хотя об этом никто не знал. Мы обитали в мире как бы сами по себе (если, конечно, Гриф еще жил), нас ничто (так, по крайней мере, мне казалось) не связывало с давними событиями. Информация, выброшенная журналистами на рынок, конечно, выглядела крайне запутанной, но все же связь между эпидемией, поразившей Китай и Сибирь, и работами доктора Лестера Керкстона скоро выявилась. Эпидемию действительно мог вызвать «умный» вирус, выращенный в сгоревшей лаборатории. Возможно, этот вирус изначально был ориентирован на обитателей Поднебесной. Почему нет? При направленности американцев на их исключительность, такие работы могли вестись.

Шел 2093 год.

Нью-Йоркскую трагедию еще помнили.

Какой-то носитель страшного, постоянно меняющегося вируса, какой-то бессмертный старичок, проросший из того или иного подопытного лаборатории доктора Лестера Керкстона, беспощадный, пусть и невольный сеятель страшной смерти, некий струльдбруг, так сразу окрестили гипотетическое существо, вполне мог бродить по свету…

«Природа избавила струльдбругов от страшной участи, ожидающей каждого человека».

Старинная книга в один день стала модной.

Свифта читали, ставили в театрах, цитировали.

«Струльдбруги не знают мучительного страха смерти; вечная мысль о ней не угнетает их ум, и он развивается свободно и без всяких помех».

Теперь трудно выяснить, кто же первый запустил слух о бессмертных людях, якобы выращенных в лаборатории доктора Лестера Керкстона, но многие вдруг уверовали (миф притягателен), что мир будущего может стать миром исключительно струльдбругов!

Журналисты сошли с ума.

Каждый день они выбрасывали все новые и новые откровения.

Эпидемия, очищающая страны и целые материки! Человечество обречено и будущие хозяева мира – вечные струльдбруги – уже среди нас! Звучало грубовато даже для бульварных инфоров, но наживку страстно глотали. Мне в тот год исполнилось ровно сто семь лет, я выглядел на тридцать, ну, может, на тридцать пять. По всем законам природы я давно должен был умереть, но со времени моего бегства из Нью-Йорка я даже не болел ни разу. Я привык к постоянным передвижениям. Я нигде не задерживался подолгу, боясь, что кто-то заметит во мне некие странности. Слова Грифа о том, что когда-нибудь мы встретимся, начали казаться мне вздором.

Однажды в Исландии, в крошечном деревянном отеле, обращенном узкими окнами на серую, заливаемую дождями бухту, я перечитал знаменитую книгу.

«Итак, убедившись, что мне суждено бессмертие, я первым делом постарался бы разбогатеть».

В свое время швейцарская банковская карта на предъявителя (карта доктора Лестера Керкстона) избавила меня от таких забот.

«При некоторой бережливости и умеренности я с полным основанием мог бы рассчитывать лет через двести стать первым богачом в королевстве. Одновременно с ранней юности я принялся бы за изучение наук и искусств, и, в конце концов, затмил бы всех своей ученостью».

Признаюсь, я тоже предпринимал такие попытки, но они ни к чему особенному не привели. Мне, видимо, чего-то катастрофически не хватало. Может, цели. Может, просто таланта.

«Наконец, я вел бы тщательную летопись всех выдающихся общественных событий. Я бы аккуратно заносил в свои записки все изменения в обычаях, в языке, в покрое одежды, в пище и в развлечениях».

Над этими словами я просто смеялся.

«Благодаря своим знаниям и наблюдениям я стал бы истинным мудрецом, источником всяких знаний для своего народа». И рано или поздно был бы линчеван именно этим своим народом.

«После шестидесяти лет я перестал бы мечтать о женитьбе».

Я давно проскочил указанный рубеж, но женитьба и раньше меня не сильно интересовала.

«Оставаясь бережливым, я жил бы открыто и был гостеприимным. Я собирал бы вокруг себя подающих надежды юношей и убеждал их, ссылаясь на свой собственный опыт, наблюдения и воспоминания, как полезна добродетель в общественной и личной жизни».

Я и об этом давно не думал.

Да и стоит ли добродетель таких размышлений?

«Самыми лучшими и постоянными моими друзьями и собеседниками были бы мои собратья по бессмертию».

Быть может. Но все они умерли, умерли, умерли.

«Среди них я избрал бы себе двенадцать друзей, начиная с самых глубоких стариков и кончая моими сверстниками. Если бы между ними оказались нуждающиеся, я отвел бы им удобные жилища вокруг моего поместья. За моим столом постоянно собирались бы мои друзья струльдбруги и избранные смертные».

Какие странные мечты! Я не понимал этого.

«С течением времени я привык бы относиться равнодушно к смерти друзей и не без удовольствия смотрел бы на их многочисленных потомков. Так мы любуемся расцветающими в нашем саду гвоздиками и тюльпанами, нисколько не сокрушаясь о тех, которые увяли прошлой осенью».

Иногда я испытывал что-то такое.

«Как содержательны и интересны были бы наши беседы! Мы, струльдбруги, обменивались бы воспоминаниями и наблюдениями, собранными нами за много веков жизни. Мы придумали бы меры борьбы с растущими среди людей пороками. Своим личным примером мы старались бы предотвратить непрестанное вырождение человечества».

Слова, слова, слова.

Ничего, кроме скептической улыбки.

В мире, захлебывающемся в кашле, вызванном неумолимой болезнью Керкстона, я был всего лишь отдельной ничтожной величиной, пусть и не жалующейся на свое здоровье.

«Прибавьте сюда удовольствие быть свидетелем великих переворотов в державах и империях, глубоких перемен во всех слоях общества – от высших до низших. На ваших глазах древние города обращаются в развалины, а безвестные деревушки становятся многолюдными столицами. Вы следите за тем, как многоводные реки превращаются в ручейки, как океан отходит от одного берега и затопляет другой. Вы видите, как наносятся на карту различные страны, вчера еще неведомые. Вы наблюдаете, как культурнейшие народы погружаются в варварство, а варварские постепенно поднимаются на вершину цивилизации. А каких великих открытий вы бы непременно дождались: изобретения perpetuum mobile, открытия универсального лекарства от всех болезней или способов определения долготы».

Конечно, кампания, объявленная журналистами, вызвала истерию.

В течение нескольких лет одновременно в Европе и за океаном было отловлено и уничтожено девять, а то и десять предполагаемых струльдбругов. Правда, позже выяснилось, что не менее тридцати. Могу вас уверить, в лаборатории доктора Лестера Керкстона никогда не было столько подопытных. По всему миру, не только в Китае, с нескрываемым ужасом и ненавистью проклинали прилизанного ученого денди, подарившего миру такую страшную беду. Его счастье, что он давно умер. А струльдбругов – предполагаемых разносчиков ужасной заразы – продолжали вылавливать, вешать, взрывать, топить в выгребных ямах. Множество несчастных стариков, по причуде природы доживших до преклонных лет, в разных странах попадали в закрытые фатальные списки.

И все же кто-то из подопечных доктора Лестера Керкстона мог выжить.

Я вполне допускал, что при определенных условиях такое, как я, «многообещающее чудовище» могло занести заразу и в Китай, и в Сибирь. И, видимо, не один я допускал такое. В некоторых странах продажу биоаккумуляторов (биаки) взяли на строгий учет. При международных организациях создавались специальные отделения службы Биобезопасности. Чудовищные слухи гуляли по миру. Якобы некоего струльдбруга, поймав, заключили в фантомную тюрьму – приговорили к пожизненному заключению. А другой бессмертный был погружен в огромный стеклянный аквариум. Люди, потерявшие от болезни Керкстона друзей и близких, за небольшую плату получали право провести в зыбких глубинах аквариума пять или шесть часов, выцеливая из арбалета паскудного старикашку…

15.

Где-то крикнула кукушка.

Настоящая. Я не мог ошибиться.

Белокурая девушка вынырнула из смутного света:

– Здравствуй, Фэй! Привет, Фэй! Я понадоблюсь тебе сегодня?

Она была молода. Совсем молода. Но по мелким морщинкам, весело определившимся на лице, было ясно, что к тридцати годам выглядеть она будет совсем старушкой.

– Сядешь с нами? – спросила Фэй.

– Нет, нет… И запрещаю использовать мое имя в каких бы то ни было медицинских акциях… – красиво откинула голову девушка. Присесть с нами она не захотела. Она думала о чем-то своем. – Ведь это не важно, как лежит голова на подушке, лишь бы сердце не подвело…

Фэй терпеливо улыбнулась:

– Я всю эту неделю я буду занята.

Ли (это и была помощница Фэй) кивнула и двинулась вдаль, прямая, как восклицательный знак.

* * *

В 2097 году в Женеве, в ресторане «Программиум», я случайно оказался за одним столиком с русским философом Стекловым.

«Гао-ди? – не поверил он. – Вы, правда, китаец?»

И впился в меня желтыми, даже как бы полосатыми осиными глазами.

В тот год философу Стеклову исполнилось девяносто лет. Он никогда не попадал под запреты и подозрения, потому что был знаменит, рос вундеркиндом и принадлежал общей культуре мира. Запекшаяся желтоватая пена в уголках длинного рта, выпяченные толстые губы, венчик рыжих волос на голове, клетчатая рубашка, джинсы, удобная обувь…

«Почему вы не напишите свою биографию?»

«Для кого? – удивился Стеклов. – Люди, которым я был интересен, давно умерли».

Молодой в сущности человек… такому петь и плясать… Так он, наверное, обо мне думал. На столе было много икры – черной и красной. Фужеры Стеклов предпочитал необъятные. Я люблю таких стариков. Они не жалеют, что жили долго. Превосходный коньяк плескался в фужерах, как янтарные лужицы.

«Хотите бесплатный совет?»

Я кивнул. Заранее – с благодарностью.

«Летите в Нью-Йорк…»

Я вздрогнул, и от него это не укрылось.

«Летите в Нью-Йорк, не жалейте этих своих швейцарских гигов, дело того стоит. – Он, кажется, подумал, что меня смущает цена перелета. – Я вижу, вам хочется чего-то необычного, да? Иначе не подсели бы к такому дряхлому старику. – Он, конечно, преувеличивал. – Летите в Нью-Йорк и возьмите машину на прокат. Куда она стоит носом, туда и двигайтесь! А в двенадцать ночи, в любом месте мира это всегда особенное время, устройте пикник. На обочине. Или в ресторанчике. Или в бедном кафе. Я раньше часто так делал. Именно в Нью-Йорке. Окажется белый человек под рукой, налейте ему стаканчик. Подвернется афроамериканец, и для него виски не пожалейте. Вы же китаец. А китайцам пристало жить вахтовым методом».

Он замолчал.

Грибы птиц не едят.

Видимо, бесплатные советы кончились.

16.

Маленькая лоло выбрала удобное место.

Весь зал отсюда был виден – бесчисленные кабинеты, закрытые и открытые, легкие желтоватые занавеси из бамбука (они постукивали, как костяные), удобные стойки хеттлмеллов.

– Хао, – вспомнил я.

– Нао ли? – не поняла Фэй.

«Кукушка требует времени…»

В соседней клетке говорили по-русски.

Две молодых женщины и высокий мужчина с длинными волосами, неопрятно распущенными по плечам, – возможно, в жизни он занимался настройкой живых кукушек, почему нет?

«Все так называемые здоровые люди больны…»

Я не стал вслушиваться. В 2097 году в женевском ресторане «Программиум» знаменитый философ Стеклов тоже все время сворачивал мое внимание на болезни. Правда, он никак не мог сосредоточиться. Считал, наверное, что это я должен работать мозгами. «Ну, этот цветок, – морщил он натруженный размышлениями лоб. – Вы должны помнить… Как звали любовницу астронома Леверье?..»

«Гортензия», – обрадовал я старика.

«Вот-вот!» – подтвердил Стеклов.

Ему в голову не приходило, что мы с ним почти ровесники.

И уж, конечно, никак не могло ему придти в голову, что я гораздо старше.

17.

Вдруг что-то в зале изменилось.

Звуки стали глуше? Потускнел свет? Не знаю.

Но что-то изменилось. Глаза Фэй блеснули. Как у кукушки, заметившей чужое гнездо.

– Ты в порядке?

Она не ответила.

До меня донесся стон.

Долгий протяжный стон.

Я оглянулся. В соседнем кабинете плакал длинноволосый.

Перед ним сидели две молодые женщины – чудесные виртуальные пустышки, я уже научился их различать. Но длинноволосый плакал. Он плакал по-настоящему. Слезы текли по его худым щекам. Женщины выглядели слишком молодо, они хихикали, разительно подчеркивая своим неумеренным весельем сломанный горем узкий рот длинноволосого. Может, он оплакивал умерших дочерей, или не родившихся, я не знаю. Но сам он был – живой человек. Его всхлипывания рвали сердце. Я коснулся голого плеча Фэй, и она тоже заплакала. Только что смеялась и вдруг заплакала. Без всякого перехода. Теперь все, кого я мог видеть сквозь неплотные бамбуковые занавеси, опустили головы. Я имею в виду реальных людей. Темные и русые головы, вздрагивающие плечи. А вот пустышки продолжали общаться. Они демонстративно не замечали плачущих.

Впрочем, они и не должны были их замечать.

Еще я заметил, что в некоторых кабинетах много детей.

Кое-где их было даже очень много: одни хлопали в ладоши, другие смеялись, читали стихи, пели. Разные дети. Очень разные. Вот добрый звериный лоб… Вот васильки глаз… Красавицы и красавчики… С косичками, в роскошных бантах… В рубашках, расстегнутых на груди… Вблизи и вдалеке… Рядом и в отдалении… Журчащий смех, взрывы стонов, долгий плач… Рыдали, всхлипывали… Стоны срывало, как пену с волн… По узкой лестнице на высокую галерею взбежала девушка. Вряд ли галерея куда-то вела, но девушка взбежала на самый верх и зарыдала там навзрыд, будто дирижируя всем этим ужасным неисчислимым оркестром.

Волшебный устойчивый мир Сети и распадающаяся протоплазма.

Кашель, стоны, мокрые лица, сжатые кулачки. Стоны быстро заполнили все пространство ресторана «Ду». Бесчисленные мерные отражения метались между красными стенами. Гирлянды бумажных фонариков раскачивались в полном отчаянии. Сотни людей… Длинные челюсти… Низкие лбы…

* * *

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

* * *

– Не плачь.

Фэй не ответила.

– Мой живот пуст! – взвизгнула женщина на галерее, будто услышала мои слова.

Может, это был какой-то местный ритуал, потому что на визг женщины немедленно откликнулись самые разные высокие и низкие голоса во всех уголках огромного зала. Только пустышки ничего не слышали, они продолжали болтать и смеяться.

Чудесный параллельный мир, не желающий жить настоящим.

– Мой живот пуст!

Меня пробило холодным потом.

– Мой живот пуст, пуст!

Разве мое собственное генеалогическое древо не было голым, как старая жердь?

– Наши животы пусты… Они пусты… Они давно пусты… Не хочу так… Не хочу больше…

18.

В эту ночь мы особенно старались.

Фэй прокусила мне губу. Наша кровь смешалась.

«Еще, еще, еще… – стонала Фэй. – О, еще!.. Сколько тебе лет?.. Давай же, сожми меня… Войди в меня… Крепче, крепче… Сколько тебе лет?.. – Я чувствовал на губах вкус крови. – Сколько тебе лет?..»

Я проваливался я в беспамятство.

* * *

Полярная ночь.

Высветленное окно.

* * *

Утром Фэй не оказалось в постели.

Не оказалось ее и в гостиной, и в ванной.

Тогда я догадался заглянуть в кабинет. Полуголая, она наклонилась над плоским, приподнятым, как амфитеатр, вебером, густо обросшим цветным сиянием непонятных голограмм.

– Что ты рассматриваешь?

Фэй улыбнулась искусанными губами:

– Сводку новостей.

– Какие они сегодня?

– Плохие.

– Кто-то умер?

– Гораздо хуже…

– Что может быть хуже сообщения о смерти?

– Сообщение о том, что сегодня никто не родился…

* * *

– Что бы ты одела в траурный день?

Фэй мгновенно вычислила ловушку:

– Черный костюм. Белые ленты.

* * *

– Нет, – отвела она мою руку. – Оставь меня. Послушай мудреца Чжу.

«Сто лет – это высший предел продолжительности человеческой жизни…»

– Зачем нам глупая правда этого старика? – я лихорадочно сдирал с Фэй одежду.

«Из тысячи людей даже одному не удается достичь столетнего возраста. Но предположим, что найдется один такой человек…»

Я задыхался. Голос древнего мудреца звучал как бы со стороны. Я не хотел его слышать, но он доходил до моего слуха невнятно, но ясно, как звук утреннего дождя, как шелест влажного тумана. Руки Фэй еще отталкивали меня, но искусанные в кровь губы уже отвечали.

«Детство, проведенное в объятиях матери, вместе со старческим увяданием, отнимет у него почти половину отпущенного срока. Ночное забвение во сне и впустую потраченные в дневное бодрствование часы отнимут еще половину оставшихся лет. Непременные болезни, скорбь и горе, многочисленные утраты, беспокойство и страх отнимут еще и еще много времени, поэтому трудно найти такой момент, когда человек счастлив…»

– Заткни его!

«Существует красота женщин и вкус пищи, существуют прекрасные звуки и краски. Правда, красотой женщин и вкусом пищи тоже нельзя наслаждаться без перерыва, потому что все приедается…»

Я задыхался. Я притиснул Фэй к стене.

«Все живое появляется на свет, существует, потом исчезает…»

Закон природы, да. Неустранимый закон природы. Бесцветный голос мудреца подчеркивал непреложность этих законов. Голые влажные плечи Фэй… Она изворачивалась подо мной, вскрикивала, стонала. Ну, живет себе лютик один сезон, и пусть живет. Кому до этого дело? Ну, ползает черепаха одна по белому свету триста лет, пусть ползает.

«В жизнь приходят сразу, в смерть уходят постепенно…»

Я уже не чувствовал губ. Я умирал. Только солоноватый вкус крови.

«Разным на этом свете все делает жизнь, одинаковым делает – смерть…»

Фэй стонала. С развертки вебера на нас уставился самый настоящий струльдбруг.

«Тело его как высохший скелет, а сердце как мертвый пепел…»

Струльдбруг, в которого вдруг превратился мудрец Чжу.

«Знание его – его прошлое, и он никогда не думает о будущем…»

Гнусный взгляд, окостеневшие пальцы. «Мрачный и темный, лишенный естественных чувств и мыслей. И нельзя с ним обдумывать никаких планов…»

Мудрец Чжу был набит глупостями, как рыба икрой. Когда-то по наводке таких же, как он, толпа в Амьене растерзала одинокого старого человека. Он не смог убедительно доказать, почему выглядит таким старым. Останки старика сожгли в костре, разложенном там же посреди площади. Другого «бессмертного» линчевали под Лейпцигом. Этот, к своему счастью, умер чуть ли не после первого удачного удара по голове. Это разочаровало толпу: они ждали вечных страданий.

Впрочем, в обоих этих случаях вирус болезни Керкстона не был обнаружен.

Это позволило правительствам сразу нескольких стран заявить, что, возможно, проблема струльдбругов надумана, что, возможно, следует прекратить травлю одиноких престарелых людей. Бессмертия не существует. Таков был официальный вывод. Бессмертие принципиально невозможно. Даже школьникам известно, что любая закрытая система обречена на разрушение. А термодинамически открытые неравновесные системы, такие, как человек или животные, вообще существуют только до тех пор, пока остаются открытыми и неравновесными. Пространство и Время замкнуты. Сама Вселенная не вечна. Она неуклонно меняется в сторону «старения». А когда все устаканивается… наступает конец света.

Часть вторая

Речные заводи

(Шуйхучжуань)

19.

Лето 2192 года

* * *

Тыква – желтая, как Солнце в старости.

Витражи дымных оттенков. Выцветшие акварели.

* * *

Шли месяцы. Я все реже бывал у лоло.

Крылатый амур под потолком. Казалось, что он подкрадывался.

Крылья амуру мешали. Глупое личико в мелких морщинках, злое, как у струльдбруга. Сейчас всадит стрелу по самое оперение, и вся любовь. «Мы не болеем, мы вымираем». Умный годами будет искать здоровую жену, а дурак наплодит детей от первой встреченной дуры. Даже амур понимает тщету этих усилий.

Человек уходит.

А струльдбруг вечен.

Как осознать чувства мотылька?

Я тщательно изучил взятую у Фэй монографию.

В каталоге отдела Биобезопасности (гриф: для служебного пользования) эта монография обозначалась иероглифом шан шу. То есть всего только – «Документы». Но подзаголовок обещал многое. «Мифы как база новой философии».

* * *

В лаборатории доктора Лестера Керкстона нас было семеро.

Семь необычных детей – нигде и никем, кроме, понятно, самого доктора Лестера Керкстона, не зафиксированный материал. Подопытные кролики, мыслящие мухи-дрозофилы, о которых не имели представления ни социальные, ни специальные службы. Нас собрали в лабораторию со всего мира. Официально мы не существовали. Нас не было. Наша необычная аура предопределила будущее. Мы ничего не знали о том, к чему нас готовят, но всякий раз, увидев доктора Лестера Керкстона, я испытывал непреходящий страх.

Запах крови.

Непреклонная воля.

Китайцем был только Аск.

Никогда бы не подумал, что Аск китаец. Складки в уголках глаз были почти незаметны. Но, похоже, именно он (я узнал это через полвека) внес в мир вирус болезни, поначалу принятой за некую новую модификацию куриного гриппа. Не думаю, что доктор Лестер Керкстон хотел чего-то такого. Думаю даже, что он этого совсем не хотел, такое развитие событий не входило в его планы. Просто исследования доктора были оборваны сразу и насильственно. 11 сентября 2001 года братья Алхамди, а с ними Файез Баннихамад, Мохад Алшехри и Марван аль-Шеххи, направили угнанный ими американский «Боинг-767» вместе со всеми его несчастными пассажирами на Южную башню Всемирного Торгового Центра…

Болезнь Керкстона.

С этим люди столкнулись позже.

Кашель. Грудная боль. Смертная испарина.

Инверсия, говорил доктор Лестер Керкстон. Или транслокация. Не помню точно.

Когда хромосома рвется, в большинстве случаев оторвавшийся кусок вновь воссоединяется, как бы слипается с основным телом хромосомы. Если этого не происходит, оторвавшийся кусок рассасывается, генетическая информация, заключенная в нем, пропадает. Концевые нехватки, дефишенси, так говорят исследователи. В геноме человека концевые нехватки ведут к ужасным и необратимым результатам. Например, к «синдрому мяуканья», когда новорожденные дети беспрерывно издают только этот характерный звук и живут самое большее сутки.

Доктор Лестер Керкстон нисколько не боялся риска.

Вирусы, культивированные им, работали весьма эффективно.

Они влияли на работу сразу многих систем. Скажем, организм начинал синтезировать дефектный фермент (L-сериндегидрогеназу), не справляющийся с превращением метионина в цистин. Отсюда разнообразные аномалии костей, особенно отчетливо выраженные у китайцев. У русских болезнь Керкстона лет до двадцати пяти практически никак не определялась, а к тридцати годам носитель дефектного гена уже передавал его своим детям…

Возможно, это Аска убили в Урумчи в 2078 году.

Зачем он приехал в город, охваченный эпидемией? Теперь уже никто этого не узнает.

Отель, в котором Аск остановился, окружила полиция. Персонал и обитателей успели эвакуировать, интенсивная перестрелка шла до вечера. Аск не хотел выходить. Он отстреливался. Пустили газ. К ночи спецназ ворвался в загоревшийся отель. На улицу вынесли обгорелый труп…

А может, Аска убили позже.

Бо Юй – профессиональный охотник (почти тридцать лет он обслуживал китайские зоопарки), в 2093 году в пустыне Алашань наткнулся на одинокого злобного старика, морщинистого, как черепаха, но живучего и верткого. Бо Юй убивал струльдбруга терпеливо и целеустремленно. Восемь дней и ночей он испытывал на старике все виды имевшихся при нем режущих, рубящих, колющих орудий. Струльдбруг ползал по песку и камням, поливал их кровью. Бо Юй несколько раз торжествовал победу, но, казалось, мертвый уже старик вновь открывал глаза…

* * *

Мифы базируются на недостаточной информации.

А вся человеческая история – это как раз такой вот прерывистый рассказ об отношениях немногих известных нам людей с чудовищной, живой, необозримой и безымянной массой. Индивидуально люди живут недолго, поэтому самые крупные и значительные изменения истории они наблюдают только на отдельных этапах. Два мерзких старика, утопленные у мыса Хиноде (Хоккайдо), прожили немало лет, но, конечно, могли не быть струльдбругами. Скорее всего, и не были ими. Обрывистый мыс Хиноде далеко выступает в море. Там на приглубых рифах местные рыбаки заметили старую джонку. Страшные, недружелюбные старики гребли веслами, показывали насмешливо сморщенные кулачки. Эпидемия свирепствовала в соседнем Китае, рыбаки не стали уповать на чудо и вызвали на помощь военных моряков. Орудия сторожевика разнесли джонку в щепы. Конечно, старики кричали, подавали непонятные знаки, но кто станет слушать безумных струльдбругов?

Подобная история повторилась с У Ханом.

В Пудонге, по ту сторону реки от центра Шанхая, богатый торговец рисом задекларировал свой возраст с разницей (как посчитали таможенники) ни много ни мало в сорок лет.

Но, может, и здесь произошла ошибка.

20.

Несколько раз мы отправлялись с Фэй на маяк Омо.

Три года наших отношений выродились в редкие, но всегда страстные встречи.

Бесперспективность таких отношений, казалось, мало трогает Фэй. Но меня не отпускало странное ощущение, что, идя на встречу со мной, Фэй всегда полностью меняет одежду.

Чаще всего в ресторане «Ду» компанию мне теперь составляли Сатин и Королев.

Их споры о скором вторжении континентального Китая или России на территорию Сибирской автономии не отличались тонкостью, все равно я предпочитал Сатина и Королева штатному сотруднику службы Биобезопасности Ли Хунчжи, настоящими новостями считавшего плохие новости. Правда, Ли Хунчжи знал много интересного, например, о тайных домах встреч, раскиданных по всей северной Азии. В сетевых дот-комах право даже на короткий выезд стоит очень дорого, не каждый может этим своим правом воспользоваться. Но существует так называемый электронный кредит. Молодая женщина встречается с белым или желтым авантюристом в каких-то заранее обговоренных контрактом пунктах, иногда даже на борту туристических спутников. Разумеется, встречи проходят под незаметным, но жестким контролем. Но и к этому привыкаешь.

Быстрее всего я привык к виртуальным семьям.

Как правило, реальные отцы и матери окружали себя многочисленными виртуальными чадами. Наблюдать за этим было интересно. Мороженое, моченая морошка, овощи убывали только с тарелок родителей. Еда перед детьми всегда оставалась нетронутой, но дети плакали и смеялись, как настоящие. Своими бесчисленными капризами они могли довести родителей до отчаяния.

– Почему все это не отменят?

– Разве можно отменить надежду?

– Это так, – кивал Сатин. – Но когда придут русские, всех этих сумасшедших отправят в госпитали.

А Ли Хунчжи говорил:

– Живите, как сами можете.

Умные мысли в его голове не переводились.

– Жить как можете. Жить по-другому – большая ошибка. Здесь не Россия и не Китай, здесь Сибирская автономия. Здесь русские и китайцы растут и опадают безропотно, как листва с деревьев…

21.

Купюры.

Бледные, рисованные.

С серыми клубами серого дыма.

– Что это?

– Погребальные деньги.

– Разве я похож на человека, готового к похоронам?

– Погребальные деньги – необходимы. Есть же у вас друзья.

– Друзья?

– Ну да, друзья.

– Как вас понять?

– Видите? На вашем столике лежат погребальные деньги, – объяснял мне Ли Хунчжи. – Кто-то сделал вам чудесный подарок. – Улыбаясь, Ли Хунчжи совсем не походил на штатного сотрудника службы Биобезопасности. – Большая честь заслужить такой подарок. Мы смертны, это не секрет. От такого подарка не отмахнешься.

– О чем вы? – все еще не понимал я.

– Я умру. Вы умрете, – вел свое Ли Хунчжи. – Вот когда такое случится, вам и понадобятся погребальные деньги. На первое время. Там ведь, понимаете, тоже придется устраиваться.

Одобрительно улыбаясь, Ли Хунчжи развернул вебер.

Перед нами, прямо в воздухе высветилась смутная туманная заводь.

Сырые камыши, сырой отчетливый запах гниения. У заиленного берега набегающей волной раскачивало распухшего утопленника.

– Смотрите! Этот струльдбруг просто в отличной форме! – Ли Хунчжи был в восторге. – Специальная служба наблюдает за утопленником уже более двадцати часов, а он делает вид, что не может даже пошевелиться.

– Зачем утопленнику шевелиться?

– А если это струльдбруг?

Кашель.

Бумажные фонарики.

Росписи под потолком и на красных стенах.

– Страх смерти можно превозмочь, часто показывая людям лица мертвых струльдбругов, – кивал Ли Хунчжи. – Струльдбруги вечны, но не бессмертны. Так называемое бессмертие – это из разряда естественных человеческих преувеличений. Сегодня струльдбруг вечен, а завтра сгорает в огне пылающего здания или лежит на заиленном берега. Простых людей такие слова бодрят.

Он всмотрелся:

– Очень страшное существо.

– А по-моему, ничего особенного.

– Вы просто не справляетесь с сущностями, Гао-ди. Вы размышляете, как типичный владелец швейцарской банковской карты. А я родился в чжунго, я вырос в чжунго. И ваша Фэй родилась в чжунго. И Сатин, и Королев. Мы все тут родились и тут выросли. И умрем, – подчеркивал он. – Нас знают, мы не внушаем подозрений. У нас нет детей, – добавлял он с особым значением. – А это существо – страшное, оно – чужак, – указал он на труп утопленника. – Откуда он мог приплыть? – Ли Хунчжи прищурился: – Сибирская автономия опирается на активных людей. Чтобы обезвредить такого вот страшного и опасного струльдбруга, операцию надо готовить задолго.

Я перевел взгляд на погребальные деньги:

– Что можно на них купить?

– Покой.

И, помолчав, Ли Хунчжи добавил:

– Погребальные деньги сжигают, провожая китайца в последний путь. Люди мечтают о покое. Они всегда мечтают о покое. Все знают, что настоящий покой нельзя купить, он приходит только сам. Но люди всегда мечтали о покое. Хотя никто еще не доказал, что там не будет болезни Керкстона…

* * *

«Дым сожженных тел поднимается так высоко, что даже самому Господу приходится привстать, чтобы увидеть эти полные надежд души…»

* * *

Я пересчитал бледные купюры.

– Их девять.

– Это знак.

– Какой еще знак?

– Вы неопытный человек. Смотрите.

Ли Хунчжи ткнул толстым пальцем в кожаную папку карты вин:

– Вот понятная схема. Несколько лиственниц, ресторан «Ду» и китайские кладбища по периметру. Целых четыре. Обратите внимание на номера кладбищ. Видите девятку? Вот же, вот.

И уставился на меня:

– Вы пойдете на кладбище?

– А это зачем? Зачем мне туда идти?

– Ваши неведомые друзья подают вам знак.

– Но у меня нет друзей в чжунго.

– Не имеет значения.

– Неужели мне надо идти на кладбище только потому, что кто-то подкинул на мой столик эти бледные бумажки?

– Это не бумажки, нет. Видите надпечатку? – с некоторым превосходством в голосе пояснил Ли Хунчжи. – Да, да, вот этот крошечный, почти незаметный иероглиф. Он читается как минтяо. Запомнили? Перевести можно как завтра. Видите, иероглиф завтра оттиснут на каждой купюре. Нет, нет, – понимающе усмехнулся он, – это не указание на день вашей возможной смерти. Живите, как можете. Жить по-другому – большая ошибка…

22.

В год основания Сибирской автономии в доме мелкого чиновника Чжао Линя черная собака подняла голову и отчетливо произнесла, роняя слюну с длинных мокрых губ: «Люди теперь будут умирать часто».

Собака не ошиблась.

Я убедился в этом на кладбище.

Под бледным диском незаходящего Солнца неровно лежала плоская, поросшая редкими печальными лиственницами, равнина. Культ усопших не дал развиться в чжунго массовым крематориям. Бывшую тундру густо заселили вчерашние люди.

Зачем я сюда пришел?

Ну да, намеки Ли Хунчжи…

Кажется, он хотел, чтобы я появился на кладбище…

Ладно. Зачем разочаровывать активного сотрудника Биобезопасности? За мной, скорее всего, следят. Я незаметно повел взглядом по траурным, прихотливо заверченным зимними ветрами лиственницам.

Неведомые друзья. Но кто, кто?

Вдруг меня обожгло: Гриф! Это Гриф!

Конечно, я отогнал эту мысль. Какой Гриф? Прошло почти двести лет.

Ну, а соломенная собачка, погребальные деньги? Разве это не куки, – приманки, как говорят сетевики.

* * *

Ветки нависали так низко, что кое-где приходилось пригибаться.

Плоские песчаниковые плиты, изрезанные прихотливыми иероглифами. Игрушечный домик (так это выглядело)… Костлявый морской конек… Хищный трезубец… Раскрученная спираль… Меня неожиданно взволновал разбухший, беременный ветром парус. Потом – удлиненный всевидящий глаз. И водоросли, волнуемые невидимым течением. И пляшущий в отчаянии человечек. И рассыпающийся на глазах скелет. И снова раскрученная спираль…

«Ничего не изменилось».

Я не обернулся. Говорили не мне.

«А что, собственно, могло измениться?»

«Но вы же знаете, Шу Ци опять слышал голоса».

Что-то подсказало мне, что оборачиваться не надо. Так разговаривать могли только сотрудники службы Биобезопасности или родственники умерших.

«Шу Ци невольно выглянул в окно и увидел грифа…»

«А горлицу? Он увидел горлицу? Там была горлица?»

Обычная чисто китайская чепуха. Я узнал низкий голос старухи Радловой.

Несмотря на преклонный возраст она, оказывается, посещала кладбище. Теперь со спутником. Я обернулся, но незнакомый мне человек производил совсем уж безнадежное впечатление. Потертый плащ неопрятного зеленоватого цвета, такие же салатного цвета перчатки, слезящиеся глаза, морщинистая кожа. Дряхлый, очень дряхлый человек. Зато одежда – как открытая книга.

– Вы, наверное, тут кого-то ищете?

Я кивнул. Ли Хунчжи не дает плохих советов. Теперь я видел, что вел себя совсем правильно. С первых дней появления в чжунго я вел себя очень правильно. Никаких секретов. Я открыт для каждого.

От старухи несло одиночеством.

Не зря она окружает себя пустышками.

Но старика – своего спутника – она подцепила живого, удовлетворенно отметил я. Древнего, но живого. Не очень крепкая опора, но все же не виртуальное существо, на которое в буквальном смысле нельзя опереться. Конечно, старик покрыт пылью времени, он плохо слышит, хромает, но много ли от него требуется? На пальцах старухи я почувствовал, уловил следовые количества какой-то химической дряни. Почитай духов, да… И держись от них подальше…

– Видите этот иероглиф? – низко произнесла старуха.

Глаза у нее были противные, водянистые:

– Это мой знак. Надежда.

И спросила, помолчав:

– А ваш знак?

Я наугад ткнул в иероглиф, похожий на покосившуюся городьбу.

Старуха посмотрела недоверчиво:

– Вы не ошиблись?

– Почему вы так спрашиваете?

– Потому что вы указали на знак ухода.

– Строка кончается, но мысль безгранична.

– Может быть. Но это вырожденный иероглиф, – возразила Радлова. Она не верила мне. – Не вырожденная материя. И не вырожденное слово. Нет, нет. Лучше сказать кун сян – грамматическая игрушка.

– Вечность тоже проста.

Старуха меня злила. Она мешала мне.

– Существует и такая модель… – проскрипел старик.

Это было неожиданно. Наверное, он механически продолжил разговор, начатый еще до моего появления.

– Шу Ци слышал многие голоса. Он видел грифа. Это известно. Но существует и такая модель, как космогонический принцип Литтлтона. Слышали? – Теперь он спрашивал меня. – Литтлтон утверждал, что наблюдаемое состояние Вселенной всегда будет оставаться одним и тем же. Наблюдатель в любую астрономическую эпоху будет видеть в небе все одну и ту же никогда не меняющуюся картину. Понимаете? Только бесконечное разбегание галактик. Вечный сон. Бег на месте. Сегодня как вчера, завтра как сегодня. Понимаете? Никакой разницы. Ну, может, раз в сто миллионов лет в объеме, равном объему комнаты, будет сам по себе возникать атом водорода…

– Пянь гоу, – ласково покивала старуха.

И, поддерживаемая спутником, боком-боком почти по-птичьи запрыгала по аллее.

Неведомый мне космогонист Литтлтон, однако, был не глуп, ошеломленно подумал я. Действительно, что может измениться в обреченном на сонное угасание мире? Краем глаза я видел, что старуха остановилась, но не поднял голову. Не говорят же в палате для умирающих, что зашли в нее отдохнуть. Старуха что-то произнесла, и дряхлый ее спутник вернулся.

23.

Наверное, он был болен.

И возраст не благоприятствовал.

Лицо изрезано некрасивыми морщинами. Секущиеся волосы, пегая седина. Наверное, любит тепло, солнечное томление, прогулки на сырое кладбище ему в тягость. Сколько лет ему? Хотя бы примерно… Я прикинул: наверное, под сто. Хотя вряд ли. Таких стариков в Сибирской автономии давно не осталось. Скорее, за шестьдесят, не больше, при их-то образе жизни. Дряхлость – типичное проявление болезни Керкстона. Конечно, мое разочарование было вызвано лишь случайно промелькнувшим в разговоре словом гриф и этой дурацкой моделью Литтлтона. Я понимал, что чудес не бывает. Болезнь не возвышает, нет. Никаких горлиц в небе. К черту! Какие горлицы? Какой гриф? Старик, бредущий по пустой аллее, вряд ли помнит, что дело заключается всего лишь в мутациях определенного вируса, а не в каких-то грифах и горлицах. Вирусы не только убивают. Они обеспечивают информационные потоки в биосфере.

Пянь гоу. Друг.

Старуха Радлова ждала, ухватившись рукой за тоненькую березку.

Вполне ископаемая пара. Вряд ли они помнят о том, что именно вирусы – вирусы всех видов – поддерживают тонус эволюции, уничтожая любую особь, по тем или иным причинам потерявшую способность воспроизводства. Люди неустанно плодятся, они должны плодиться, любой живой вид спасает только экспансия. Наш мозг изначально – орган выживания. Органом мышления он становится, когда мы задумываемся. К сожалению, люди однажды начинают задумываться. Они создают культуру. И культура начинает воздействовать на человека. Горлиц может не быть, и грифы не появятся, но детей надо рожать. Без них нельзя. Их отсутствие обессмысливает жизнь. Семья умного человека никогда не будет напоминать большую африканскую деревню, но она необходима.

Старик, наконец, доковылял до меня.

– Простите, – с одышкой произнес он. – Я – вдовец.

Плащ плохо грел старика, он зяб. Глаза смотрели неопределенно, в их мути не плавало ничего узнаваемого. Действительно – вдовец… Живет один… Давно… Я считывал это с одежды старика. Привычная тоска, долгая затяжная тоска. Болезнь не сделала старика отталкивающим, но при взгляде на такого вот преждевременного старца люди с ужасом вспоминают о некоей тайной, скрытой под землей части чжунго, где (так говорят) в стерильных, наглухо закрытых палатах в приступах удушья умирают бесконечные очередные жертвы болезни Керкстона…

* * *

«С течением времени я привык бы относиться равнодушно к смерти друзей и не без удовольствия смотрел бы на их потомков».

* * *

«Так мы любуемся расцветающими в нашем саду гвоздиками и тюльпанами, нисколько не сокрушаясь о тех, которые увяли прошлой осенью».

* * *

– Я всю жизнь резал по камню.

Старик без всякого выражения смотрел на вырожденные иероглифы.

– Глиптика – увлекательное занятие, – пошевелил он пальцами, обтянутыми перчатками салатного цвета. – Я прожил большую жизнь.

«Большую жизнь». Я давным-давно проскочил далекий период его дурацкого возраста. Я был старше дряхлого вдовца на многие-многие десятки лет. А он, видите ли, прожил «большую жизнь»! И вовсе не глиптика была его главным занятием… Крэкер… Ну да, именно крэкер… Именно так… Когда-то он был сетевым крэкером… Наверное, его до сих пор боятся…

С неопрятных одежд я свободно считывал всю жизнь старика.

Виртуальные миры… Да, он был отличным крэкером… Он с первой попытки взламывал любой код, для него в Сети не было тайн… Похоже, со старухой Радловой он когда-то был близок в том самом смысле, как это допускает природа. Но главным для него всегда оставалась Сеть. Считается, что именно такие профессионалы создавали культуру дарения. Ну да, он и сейчас гордится тем, что дарил людям закрытую от всех информацию. Конечно, его не всегда понимали. Случалось, осуждали в открытом флейминге – заваливали тысячами презрительных электронных посланий. Бывало и худшее. Но он не отступал. Он стоял на своем. Он был убежден, что только Сеть может создать истинную культуру дарения.

– Я хотел провести старость на одном из южных морей, а сейчас у меня только домик в виртуальной общине.

– Вас не выпускают из Хатанги? – догадался я.

– Разве только меня? – пожевал он губами.

– А какие моря вас привлекали?

Я понимал, что старику хочется поговорить. Все равно о чем. Вечером он медлительно, смакуя каждое слово, перескажет наш разговор своей дряхлой спутнице. Обсуждая услышанное, они будут находить в моих ничем не примечательных словах все новые и новые глубинные смыслы.

– Не знаю…

Он опустил глаза.

– Теплые… Да, теплые…

Какие-то видения заставили его обо всем забыть.

Тоска по пространству. Ах, эта неизбывная великая тоска по пространству!

– Моя жена русская… У нас не было детей… А теперь и жена умерла… Я хочу жить среди русских…

– Наберитесь терпения.

– Думаете, что-то изменится?

– Все в мире рано или поздно меняется.

– Но мне уже за шестьдесят…

Dirty old man. Противный старик. «Мне уже за шестьдесят». Ничего умнее, конечно, не мог придумать. «Думаете, что-то изменится?» Эволюция оперирует бесконечными поколениями, она не помнит о жалких ничтожных стариках. Жалеть надо только бессмертных, подумал я. Это у них нет будущего. Это только бессмертным нет смысла ждать русских или китайцев, мечтать о далеких теплых морях. Все пройдет. Все моря во всех временах – чужие.

* * *

– Посмотри мне в глаза…

Опустив веки, я прижался лбом к щеке Фэй.

Мы были на маяке Омо. Слышали ветер за стальной стеной.

– Разве можно видеть с закрытыми глазами?..

* * *

Потом я не видел Фэй несколько месяцев.

Зато время от времени встречал ее помощницу.

Она сильно сдала. Губы обнесло сыпью, руки необыкновенно истончились.

«Если это результат болезни, – заученно улыбалась она, перехватывая мой взгляд, – не хотелось бы схватить ее еще раз». У огромного зеркала (любимое ее место) она разыгрывала целые спектакли. «Сжальтесь, господин палач», – умоляла она. Прекрасно знала, что жалости от природы ждать не стоит, но что-то заставляло ее произносить все эти слова, часто почти бессмысленные. «Я никогда не чувствовала себя лучше», – легкий поворот головы. Темные волосы взвивались жертвенно и печально. «Принесите жертвы богу выздоровления…» И улыбка, которую лучше не видеть.

24.

Осенью 2192 года в ресторане «Ду» на подлокотнике кресла за бамбуковым занавесом кабинета старухи Радловой я увидел знакомые салатного цвета перчатка. Мне не надо было их касаться. Меня затопило волной неясных запахов. Некоторые исчезали сразу, другие я сразу идентифицировал. Например, запах Ли – помощницы Фэй. «Оставьте меня, я умру и без ваших снадобий». Нелегко отделять информационные следы одного человека от следов другого, но я видел и то, что старуха Радлова и сотрудник службы Биобезопасности Ли Хунчжи часто встречались.

Батальон Поиска?

Преследователи струльдбругов?

Человек, умеющий извлекать корни из любых чисел и моментально перемножать их в уме, не прибегая ни к каким инструментам, обычно не способен объяснить, как это у него получается. Дар психометриста, присущий мне, – дар необъяснимый. Мне показалось, а может, и не показалось, что перчатки оставлены на подлокотнике умышленно. Ну, скажем, для того, чтобы каким-то специальным образом упорядочить течение моих мыслей. Фэй, Ли Хунчжи, старуха Радлова, даже Сатин – все они, несомненно, составляли какую-то все еще непонятную мне группу. Они не афишировали своего единства, но это единство угадывалось. С этой точки зрения появление Фэй в космическом челноке несколько лет назад уже не выглядело случайным. Как обычная женщина, она, конечно, мечтала о мужчине, способном сделать ее матерью, но…

Вряд ли они искала именно меня.

Меня даже Гриф не сумел отыскать, а он ведь хотел этого.

Но я чувствовал, чувствовал, что нахожусь под наблюдением.

С потасканных перчаток вдовца я считал много действительно странного.

Например, по тайным запахам, никем, кроме меня, не улавливаемых, я узнал, что сотрудник службы Биобезопасности Ли Хунчжи (как и Фэй) не ограничивал себя только беседами только с теми, кто мог (хотя бы теоретически) навести его на след струльдбругов. У Ли Хунчжи был широкий круг осведомителей. Видимо, даже я (не отдавая в том отчета) поставлял ему нужную информацию. Да иначе и быть не могло. Эти погребальные деньги… И соломенная собачка… И прогулка на кладбище… И все эти откровенные разговоры в ресторане «Ду»… Ячейки сети, заброшенной Ли Хунчжи и Фэй (если я в этом не ошибался), были частыми. Я с тревогой чувствовал, что в таких частых ячеях можно запутаться.

Однажды такое уже случилось.

Лет семьдесят назад женщина, в доме которой я укрывался, заподозрила меня в преступном бессмертии. Долгие размышления и тщательная тайная слежка утвердили эту женщину в мысли, что я один из тех самых струльдбругов, что скрываются от справедливого возмездия. Не знаю, что вывело ее на такую страшную догадку, но проверила она ее очень простым способом: подсыпала мне в вино какой-то отравы. Она обнимала мне ноги и спрашивала: «Любишь?», и в желтых яростных ее глазах плавало счастье спасти мир. С восторгом и ужасом она следила за тем, как я тяну ее убивающий напиток.

Чашка…

Еще чашка…

Она стонала от вожделения…

Она ждала пены на моих посиневших губах, стонов, конвульсий, жалоб…

Как только это начнется, думала глупая женщина, я вызову сотрудников службы Биобезопасности. Несут они за плечами песчаные смерчи страха. Она не знала, что я успел поменять чашки. Конечно, она заслуживала наказания, но я не позволил ей умереть. Я ее вытащил из ее мук. Под утро, измученная, она, наконец, уснула. Я сидел за столом. За раскрытым узким оконцем в чудовищно непознаваемой глубине все еще звездного неба таяло неопределенное сияние. В те годы я почти не спал. Меня мучили дурацкие вопросы. Что, думал я, если бессмертие – это всего лишь что-то вроде вечной бессонницы? Неужели, думал, это правда, что самым интересным моментом жизни является смерть? Неужели все однажды уйдут, а я останусь? Неужели из этой тюрьмы нет выхода?

* * *

– Эти перчатки в кабинете…

– Ты об Анне? – переспросил Сатин. – Мы с ней друзья.

– Я ее давно не видел. Куда старуха исчезает так надолго?

– Как это куда? – засмеялся Сатин. – Конечно, в Сеть. Куда еще?

– Для меня это звучит странно. «Уходит в Сеть». А можно ее навестить в Сети?

– Если ты знаком с ее системой паролей.

Самого Сатина прогулка в Сеть нисколько не привлекала.

Он действительно мечтал дожить до того времени, когда Сибирскую автономию займут русские (или китайцы) и отправят всех сумасшедших в тюрьму. Хотя бы в виртуальную.

Паролей я не знал, но когда-то занимался системой взломов.

Не глядя на Сатина, я включил вебер. Конечно, Сатину и в голову не могло придти, какой у меня был опыт. Первые пароли я вообще раскусил без труда. Потом пришлось повозиться. Сатин не выдержал и ушел. «Многие пытались побывать в гостях у Барковой».

И все же часа через три я оказался у широкого подъезда.

Роскошный лестничный марш, покрытый коврами. Шуршание красивых одежд, милые улыбки. Прием был в самом разгаре. Меня узнавали, но, кажется, никто всерьез не принял моего появления. Даже Ли Хунчжи. Увидев меня, он только приподнял широкополую шляпу.

«Я могу войти в дом?»

«Если имеете приглашение».

Он еще раз вежливо приподнял шляпу.

А гости все подходили и подходили – и поодиночке, и группами.

Створки огромных дверей распахнуты. Дивные цветы в старинных китайских вазах. Я не ожидал такой роскоши. Подходили целые семьи – дети, бонны, воспитатели. Счастливые улыбки, переплеск голосов. Я пытался понять, что связывает всех этих таких разных людей, но не выявил доминанты. Нежное трепетание воздуха, стремительный наплыв звуков и запахов. «В каком колледже лучше всего ставить китайский?» Они говорили о банальных вещах, зато выглядели потрясающе. «А белый шелк можно заказать через дот-ком?» Никаких проблем!

Пару раз я подходил к лестничному маршу.

Казалось, еще шаг – и я буду со всем, но каждый раз в моем мозгу вспыхивало обжигающее слово:

password

Я делал шаг и упирался в невидимую преграду.

«Возьмите меня за руку, я слабею». Я страшно обрадовался появлению Ли, помощницы Фэй. «Переверните меня, с этой стороны я уже поджарилась». Конечно, она и здесь думала только о своем грядущем аде. Конечно, она и здесь думала только о своих грядущих изменениях, страшных необратимых изменениях, и уже прикидывала на себя свои последние минуты, как роскошное платье.

Я улыбнулся ей. Наверное, поэтому она и сказала: «Уходите, Гао-ди. Немедленно уходите».

«Но чем я отличаюсь от всех вас?»

«Тем, что у вас нет приглашения».

* * *

Меня вновь вынесло в ресторан «Ду».

Сатин усмехнулся. Он уже сидел за столиком.

– Зачем вам потребовался этот визит к Барковой?

– Разве для каждого визита должна быть причина?

– Не продолжайте, – улыбнулся Сатин. – Я вас понимаю. Вы скучаете. В чжунго пусто и одиноко. Люди боятся прямых контактов, поэтому уходят в Сеть. Сибирская автономия, кстати, не столь велика, как кажется поначалу. То, что не нравится, то, что отталкивает, может, и не занимает большую ее часть, но вы человек извне, Гао-ди. Для вас террасы чжунго, наверное, необыкновенно, сказочно пусты. Я не ошибаюсь? Вы у нас уже три года. Да? Хотите, сделаю вам подарок?

И он произнес:

– Мы ждем, Гао-ди.

– Среди этих фальшивых семей? – не выдержал я.

– Это вам виртуальные семьи кажутся фальшивыми, – вежливо остановил меня Сатин. – Но не тем, кто строил Сеть, в которую вас не пустили. К тому же, это не просто Сеть. Это – другой мир, другая жизнь. Да, люди и животные не отбрасывают там теней, но это только для того, чтобы мы не забывали, где находимся…

– Но его же не существует, этого мира!

– Уж лучше такой – несуществующий, чем мир вообще без людей, – жестко, даже жестоко ответил Сатин. – Зачем жить, – почти буквально повторил он мои недавние размышления, – если некого оставить после себя?

– Но это придуманная жизнь, ее, в сущности, нет!

– А разве наша реальная жизнь не так же придумана?

– Есть разница… – начал я, но Сатин опять прервал меня:

– Нет никакой разницы, Гао-ди. Вы должны, наконец, понять. Обитатели Сибирской автономии брошены один на один со своими проблемами. Выживайте или умрите – вот весь выбор. Вы там извне наблюдаете, как болезнь Керкстона пожирает нас, но не приходите, чтобы помочь. Так с какой стати приглашать вас в Сеть? Это – наше пространство. Там нет места ни вам, ни вашим вирусам. Анна Радлова никогда не примет вас в Сети. Правда, – засмеялся, – можно создать ваше подобие, и оно будет говорить, как вы, двигаться, как вы…

– Пустышку?

– Можно сказать и так. Но пустышка никого не обманывает, а реальный человек всегда может обмануть. Не бывает исключений, так человек устроен. Понимаете?

Он засмеялся:

– Когда русские войска или китайские войдут в автономию…

– …мы отключим Сеть, – твердо пообещал я. – И вернем в реальность всех заблудших людей.

– Заблудших?

Сатин провел пальцем по сенсорам вебера.

Для него-то никаких запретов не существовало.

Я увидел на экране узкую лестницу. Она уходила в темное нутро металлической башни. В чжунго могли быть такие, почему нет, но, скорее всего, это была одна из башен Сети.

Подниматься было нелегко.

Ноги уставали… Шаг… Еще шаг…

Но минут через десять я выбрался на увитую плющом смотровую площадку.

Внизу открылся дом Анны Радловой. Почему-то я сразу понял, что это ее дом. Необыкновенно ровно подстриженные газоны. Плоское озеро, лежащее вровень с плоскими берегами. Черные лиственницы. И совсем далеко, чуть ли не на черте горизонта, – огромная тусклая река, змеящаяся, рябая, как дракон, и печальные полярные равнины, израненные воронками вытаявших провалов.

Перед домом толпились гости.

На озере поблескивали весла смельчаков.

Оживленные голоса доносились как некий отдаленный ропот, другая жизнь, все равно чувствовалось, что люди внизу свободны. Они даже нисколько там не боялись болезни Керкстона.

Я будто заглянул в чужое освещенное окно.

Чувство это усилилось, когда я поднял подзорную трубу.

Она лежала тут же, на полочке. Наверное, Сатин не раз любовался теми панорамами и звездами. Особенно долгой полярной ночью. Но меня сейчас интересовала толпа, гуляющая перед домом старухи Радловой. Пышные шлейфы. Пышные парики. Сумасшедшие прически. Красивые лица, черт побери! Уверенные!

* * *

Когда Конфуций странствовал по горе Тайшань, он увидел Жуна Цици, который бродил по равнине в одеждах из шкур, подпоясанный простой веревкой, и напевал песню, подыгрывая себе на лютне. Холодный ветер не мешал ему.

– Уважаемый, отчего вы так веселитесь? – спросил Конфуций.

– О, у меня много причин для веселья! – ответил Жун Цици. – Среди всех вещей этого мира человек – самое драгоценное, а я родился именно человеком. Разве это не причина для веселья? Из двух известных полов мужчины всегда ценятся выше, чем женщины, а я родился мужчиной. Вот и вторая причина для моего веселья! Среди родившихся на этот свет многие не живут и дня или месяца и никогда не выходят из пеленок, а я уже прожил почти девяносто лет. При этом я принимаю свою судьбу и спокойно ожидаю конца. О чем же мне беспокоиться?

– Вот человек, знающий, как быть довольным в этом мире! – воскликнул Конфуций.

* * *

«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»

* * *

Голос помощницы Фэй: «Ах, как много превосходных симптомов!»

* * *

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

* * *

Меня вновь вынесло в ресторан.

Сатин уже ушел. Но с развертки вебера на меня глядела Фэй.

– Лянь… – произнесла она.

Я не сразу понял:

– «Жалеть?»

Она покачала головой:

– Нет, Гао-ди… «Любить»… Мы долго не виделись.

– Я был занят. Пытался даже побывать в Сети.

– Надеюсь, у тебя ничего не получилось?

– Надеешься?

Она улыбнулась:

– Хотела спросить тебя, Гао-ди…

– Спрашивай.

– Нет, не сейчас.

– Почему не сейчас?

– Я сама не знаю.

– Тогда тем более спроси.

– Скажи… – Она колебалась. – У меня могут быть дети?..

Я промолчал.

– Скажи, – требовала она.

– Как я могу знать такое?

– Но ты не похож на нас. Ты пришел извне. Ты наблюдатель. Ты, наверное, совсем иначе смотришь на то, что происходит с нами?

– Я не очень оптимистичен, – ответил я уклончиво.

– Значит, я умру одна? Никаких детей? Совсем, совсем одна?

– Каждый умирает в одиночку, ты знаешь.

– Но некоторые умирают окруженными детьми.

– Да, есть и такие. Но не здесь. Не в чжунго.

– Значит, нам остаются только соломенные собачки и погребальные деньги?

– Они тоже ненадолго, – улыбнулся я. – Соломенные собачки и погребальные деньги будут сожжены вместе с нами.

– Но ты же знаешь…

– Что? – спросил я.

– Из всех грехов дочерней непочтительности самый большой – отсутствие детей.

– Где ты сейчас находишься?

– В архиве…

25.

* * *

Я стоял на открытой галерее.

Мохнатый толстый иней на поручнях.

Мерцающие звезды. Тишина. Я не чувствовал чужих глаз, даже если за мной следили. Над невидимой Хатангой внизу, повторяя извив реки, высвечивалась сиреневая корона.

Пустынные переходы.

Грохочущий металл лестниц.

Два мрачных типа несли навстречу длинную титановую трубу, от которой кисло пахнуло пережженным металлом. Кожаные пояса. Плазменные резаки. Только с очередной открытой галереи я снова увидел сиреневую световую корону, отмечавшую невидимые полыньи.

* * *

Снова переходы.

Снова узкие лестницы.

Я спустился к лифту, но он не работал.

Это выглядело невероятно. Так не бывало.

Впрочем, те рабочие… Мало ли, какие работы ведутся на технических этажах чжунго. Но мысль эта почему-то не успокоила. И странным казалось то, что, считывая информацию с перил и панелей, я чувствовал, что здесь (и не очень давно) была Фэй.

Впрочем, тут бывали и многие другие. Например, Ли Хунчжи.

Он бывал в этих переходах часто. Он не раз касался стен рукой. Он делал это машинально, зато теперь я шел как по хорошо протоптанной дорожке. Может, она ведет в загадочный стальной поросший инеем бункер? Почему нет? Пройдет время… Пройдет долгое время… Болезнь Керкстона пожрет всех жителей Автономии, а остальные уйдут в Сеть. Вся действительность сожмется до границ мифа. И только последний струльдбруг, запертый в поросшем инеем бункере, будет еще помнить что-то…

* * *

Странно, но я не чувствовал опасности.

Чувство тревоги – да. Но не больше. Да и что, собственно, могло произойти? Появится сотрудник службы Биобезопасности Ли Хунчжи? Он пянь гоу. Он друг. Обнимет меня, поведет к кварцевому стеклу дверей внутреннего перехода, за которыми укрывается…

Кто укрывается?

Стальная дверь разошлась.

Разобранная стойка хелттмелла… снятый вебер…

Ну да, бывшая ванба. Сетевое кафе, закрытое за ненадобностью.

Овальные пятна светлели там, где раньше висели картины. Оказывается, выцветает даже титановое покрытие. Все выцветает. Сама жизнь выцветает. Путь к архиву напоминал течение времени.

Архив? Я ведь шел в архив.

Но за круглым столом сидела старуха Анна Радлова.

Знакомые противные водянистые глаза. И, конечно, пустышки. Они, как всегда, располагались тут же. Я невольно перевел взгляд, отыскивая вдовца, но его на этот раз не было. Да и зачем? Он свое дело сделал: мерзкий струльдбруг (то есть я) разоблачен. Пустышки сидели ко мне спинами, но, наверное, это не имело значения. Только один, совсем юный (явно афроамериканец с необычно удлиненным черепом, с жесткими вьющимися волосами) не выдержал и повернулся, и большие черные глаза блеснули так жадно, будто я принес им Благую весть.

Сосед афроамериканца, такой же юный, наклонился над тарелкой, в которой валялись какие-то виртуальные клубни, обжаренные на виртуальном огне. Мальчишеские плечи, обтянутые оранжевой майкой, упрямый затылок. Скажи такому, что погода за окном стала мягче, он сразу же возразит.

Понятно, что это мое сознание наделяло виртуальных спутников старухи столь индивидуальным отношением к миру, но иначе думать я не мог. В пустышках было что-то совсем новое. Это были какие-то другие пустышки. И дело было не только в их юном возрасте.

Еще один спутник старухи, не спускавшей с меня мутных глаз, расслабленно закинул руку на спинку стула. Вот он почему-то не захотел обернуться. А лицо четвертого (когда он повернулся) было покрыто неприятными тяжелыми шрамами. Наверное, попал в аварию, или старуха изначально придумала его таким.

Наконец, еще один, пятый.

Я чуть не заорал: «Ты Аск! Аск!»

Не думаю, что лицо мое изменилось. Но сердце стучало.

Сколько десятилетий я мечтал его увидеть! Два столетия, даже больше!

Не желая выдавать себя (еще успеется), я как бы скучающе обвел взглядом глухое, явно давно оставленное помещение. Я страдал, но сердце билось теперь медленно, я безумно хотел, чтобы Аск смотрел на меня. Чтобы он не отворачивался. Конечно, это была ловушка. Я не собирался обманываться. Аск – тоже пустышка, ничто, бессмысленное отражение фантазий этой выжившей из ума старухи! Но мои руки готовы были обнять, губы безмолвно повторяли: «Аск! Аск! Ну, где ты был так долго? Как оказался в чжунго?»

* * *

Мутные глаза старухи следили за мной.

Ванба отключена от Сети. Из стен торчат обрывки кабеля.

Лучшего места для встречи не придумаешь. Вот, наверное, кончается еще одна часть моей долгой жизни, подумал я. Внешне я выглядел все тем равнодушным, ничем не интересующимся человеком. Опять бежать? Как старуха разгадала меня? Никто, не знающий о моей сути, не мог посадить за стол виртуальных двойников тех, кто погиб когда-то в Южной башне Всемирного торгового центра – в лаборатории доктора Керкстона.

Ах, речные заводи, скованные льдом, северное сияние.

Куда бежать? Сколько можно бегать?

– Кто ты? – посмотрел я на старуху.

Она ответила:

– Гриф.

Я рассмеялся.

Пустышки – это да.

Пустышек старуха придумала здорово.

Но Гриф, мой далекий друг Гриф в жизни был совершенным альбиносом с типичными красноватыми глазами. У него был напрочь заблокирован синтез меланина, что с этим поделаешь? И рыжеватые веснушки со светлой кожи не вытравишь.

Но старуха повторила:

– Я Гриф.

Меня передернуло.

Старуху окружало облако запахов.

Я потянул носом. Какие-то обезболивающие препараты.

– Не удивляйся, – сказала Радлова. – Мне пришлось изменить пол.

Я опять промолчал.

– А ты – Ладли, – произнесла Радлова. – Ты не забыл о том, что мы обещали друг другу встретиться? Я тебя искала… Искал… – машинально поправилась старуха. – Много лет. Да, очень много лет. Иногда я почти настигала тебя, но что-нибудь непременно случалось. Меня преследовали. Кто-то из умников службы Биобезопасности вычислил, кажется, парадигму моего существования, пришлось решиться на кардинальные изменения.

Значит, вот так выглядит ловушка для струльдбругов, подумал я.

Взорвать газовую хлопушку и бежать? Они сумели разгадать меня, как когда-то, наверное, разгадали Грифа. Они могли построить парадигму и моего существования. Задача ясна. Струльдбруги должны быть уничтожены. Значит, мне тоже надо решаться на кардинальные меры? Газовая хлопушка никого не убьет, просто старуха на некоторое время отключится. Откуда она знает про Грифа, про меня, Аска? Впрочем, в сохранившихся документах доктора Лестера Керкстона можно было накопать о любом из нас все, что угодно. И обо мне, и об Аске, и о Грифе. Я, не отрываясь, смотрел на Аска. Я хотел понять. Мне было больно и жутко. А он улыбался, как много-много лет назад – все той же ничуть не изменившейся улыбкой. И как тогда, в нем не было сейчас ничего китайского.

Просто пустышка.

– Помнишь одиннадцатое сентября две тысячи первого года?

Старуха могла не подчеркивать свою информированность. В закрытых отчетах можно найти все. Не только цифры и общеизвестные факты. Мне даже интересно стало, как скоро ей надоест игра и когда, наконец, сотрудники службы Биобезопасности применят силу к струльдбругу? Будет ли среди них Ли Хунчжи? Я тысячи раз, много тысяч раз представлял себе такую вот ситуацию, но пустышки как особый инструмент – это мне в голову не приходило. Помню ли я одиннадцатое сентября две тысячи первого года? Я даже даты Пунических войн помню.

– Откуда они тут?

Я все еще разделял себя и пустышек.

Старуха улыбнулась. Конечно, из Южной башни.

И посмотрела на меня:

– Ты узнал Аска?

Я кивнул. Кивок не подошьешь к делу.

– А это Лавелл, – указала старуха на мальчишку, изуродованного шрамами.

Я кивнул. Мой кивок можно было понимать как угодно. Я никогда в жизни не встречался с Лавеллом. Если бы старуха сказала: «Такие вот дела, Ладли», – я бы заплакал. Если бы она кивнула, я бы не выдержал. Поэтому я и не стал ждать, а вырвал из кармана газовую хлопушку. Кольцо зацепилось за пояс, и хлопушка упала. Старуха изумленно откинулась на спинку кресла. Я незамедлительно ударил каблуком по серебристому металлику. Оглушительное желтое облако заволокло все пространство бывшей ванба. Вентиляция практически не работала, смрадный запах мгновенно впитался в дерево панелей. Пустышки, впрочем, продолжали жить своей жизнью, для них ничего не изменилось, но мне резко сжало горло, из глаз хлынули слезы. Я знал, что долго это не протянется – для меня, – и ничуть не жалел старуху. Приблизил я ее кончину или нет, какая разница?

Разряженная газовая хлопушка валялась на полу.

Это наведет сотрудников службы Биобезопасности на мысль о несчастном случае.

Газ медленно оплывал. Он плотными желтыми волнами колебался у пола, оседал, как цветочная пыльца, на потертое покрытие пола. Из мутных течений, смазывающих очертания предметов, вновь выглянули водянистые глаза.

– Не шути больше так, Ладли, – произнесла старуха хрипло. – Хватит с нас соломенных собачек и погребальных денег. Я – Гриф. Прими это. Я вывела… Я вывел тебя из Южной башни… И я посоветовал тебе воспользоваться швейцарской банковской картой доктора Лестера Керкстона… О чем тебе еще напомнить? – Старуха ужасно подмигнула толстым, неприятно набрякшим веком: – Я обещала… Я обещал тебя отыскать. Рано или поздно. И вот отыскал. Прости, сразу не получилось.

– Сколько нас было у доктора?

– Семеро. Считая меня.

– Как нас звали?

– По имени я знал только троих. Они и спаслись. Ты, я и Аск.

– Значит, эту заразу по всему миру действительно разнесли мы?

Я все еще не верил.

– Нет. Только Аск, – сказала Баркова. – Но сам Аск ничего не знал. Нас не ставили в известность о сути проводимых над нами экспериментов. У доктора Лестера Керкстона имелась широко разветвленная программа, мы ничего о ней не знали и знать не могли. Те, кто спасся одиннадцатого сентября, ушли, затаились. Я многие десятилетия ничего не слышала… не слышал… ни о тебе, ни об Аске… Пока не попал в Китай, где вирус уже работал. Именно там, проследив прихотливо запутанную линию вспышек болезни, я поняла… понял… что это Аск разносил смерть…

– А потом?

– В 2078 году Аск появился в Урумчи.

– Значит, это его сожгли в том гнусном отеле?

– Пытались. Но у них не получилось. В то время сотрудники службы Биобезопасности еще не знали, что струльдбруга надо сжигать полностью, а пепел рассеивать на больших территориях. Страдания – это еще не смерть. Страдания – это вообще не смерть, Ладли. Аска убили несколько позже. Некий охотник по имени Бо Юй. Слышал?

Еще бы! Это Бо Юй учил: если хозяин режет курицу, внутренности он должен отдать рабочему. А если рабочий поймал рыбу, то должен пригласить хозяина на ужин. Каждый делится с каждым.

Все во мне протестовало.

Я не хотел верить в то, что дряхлая старуха в темных одеяниях, с водянистыми глазами, была Грифом – моим прекрасным и смелым другом, вытащившим меня из огненного ада разваливающейся Южной башни.

– Ты еще не растерял свой дар? Ты еще умеешь считывать информацию?

Это было уже серьезно. Никто, кроме Грифа, не знал о моем даре психометриста.

– Значит, ты специально подкинула… подкинул… те перчатки в ресторане «Ду»?

– Конечно, Ладли. – Она еще раз назвала мое имя. – И если ты, правда, еще не растерял умение…

Она извлекла из кармана мятую тряпку и бросила на стол.

Не знаю, где она хранила тряпку все это время. На меня сразу дохнуло ужасом, кровью – застоявшимся запахом лаборатории. Я узнал тряпку. Это был нашейный платок Грифа.

Старуха кивнула:

– Да, это мой платок.

Аэропорты… Самолеты… Космические челноки…

Бесконечное бегство… Случайные женщины… Мертвая застоявшаяся тоска…

Много боли… Очень много… Даже для бессмертного человека… Доисторические наслоения нашейного платка меня убивали… Клиника… Сложнейшие мучительные операции… Теперь я знал, почему старуха Анна Радлова не может отмыться от этой мерзкой лекарственной химии…

Пустышки рядом с нею улыбались.

Ах, Урумчи! Тяжкие сны. Отчаяние.

* * *

«Где ты, Бо Юй, когда так нужен народу?»

* * *

– Я сменил пол. Кто бы стал искать женщину, правда? К тому времени о подопытных доктора Лестера Керкстона знали уже много. Служба Биобезопасности утверждала, что все сумевшие спастись струльдбруги были мужчинами. Меня искали, не могли искать. Но мне повезло, Ладли. Нож хирурга, менявшего мою внешность, каким-то образом включил механизм старения…

Старуха подняла на меня взгляд:

– Теперь я разрушаюсь…

Наступила тишина. Пустышки смотрели на старуху с благоговением.

– Видишь эти морщины? – Анна Радлова улыбнулась, и вокруг ее рта с веселой мрачностью побежали десятки глубоких морщинок. – Они появились недавно. Буквально в последние месяцы. Это конец. Мы с тобой никогда не были разносчиками вирусов, но сотрудников службы Биобезопасности в этом не убедишь. Для них все струльдбруги остаются одинаково опасными. К тому же почти полтора века всему населению планеты вколачивают в головы ту мысль, что болезнь Керкстона исчезнет только с последним струльдбругом.

Я молча кивнул.

Старуха продолжила:

– Общество меняется в результате конфликтов. Так всегда было. Считается, что мы с тобой активно участвовали в тех страшных событиях, что потрясли мир. Кто может знать, кроме нас, как все обстояло на самом деле? Инерция преследования столь велика, что нас все равно убьют. Только сообщение о смерти последнего стульдбруга позволит обществу успокоиться. Может, убьют не нас. Не важно. Так уже бывало. Но они могут добраться до тебя. Понимаешь? До тебя, Ладли. Ты последний.

– Но можно спрятаться. Мы можем прятаться вместе.

– Теперь нет. Ты же видишь, какой… каким… я стал… Я – Инь. Я теперь темное женское начало. А ты – Янь. Ты весна и лето. Ужасно оставаться одному, правда? Но смена сезонов обуславливает развитие жизни.

– К чему ты это?

– Однажды я уже спас тебе жизнь.

– Это было так давно, но это так. Так было.

– Мне кажется, что я еще раз могу спасти тебя.

– Но кто меня вычислил? – не выдержал я. – Как это получилось?

Анна Радлова подняла глаза.

– Ли Хунчжи и Фэй чисто теоретически вычислили предполагаемое местоположение последнего струльдбруга. Они глубоко убеждены, что на свете остался всего один такой урод. Считается, что все остальные убиты. Они уверены, что последний струльдбруг находится в Хатанге, понимаешь? Иногда обществу подкидывают успокаивающие картинки, как было с тем утопленником, но серьезные сотрудники службы Биобезопасности убеждены, что в мире остался только один.

– Но нас двое!

Она посмотрела на меня, как на дурака.

– В последние годы никаких вспышек эпидемии вне границ Сибирской автономии не наблюдалось. Разве не ясно, что последний струльдбруг прячется где-то здесь? Не слушай официальных комментаторов, Ладли, им ни в одном веке нельзя было доверять. Периметр Сибирской автономии окружен китайскими и русскими войсками, но они там стоят не ради вторжения, которого ждут. Их дело – никого не выпустить.

– А тайные дома встреч, эти дот-комы?

– Всего лишь офисы Биобезопасности.

– Но если Фэй и Ли Хунчжи считают, что в мире остался только один струльдбруг, то кто из нас… Ты или я?.. Кто на подозрении?

Старуха смахнула пальцем выступившую от напряжения слезу:

– Ты официальный наблюдатель Евросоюза. Ты до сих пор выглядишь молодым. По крайней мере, внешне. У тебя солидная швейцарская банковская карта. Ты проверен разными способами множество раз. Ты умен, наверное, поэтому на самые разные приманки и ухищрения службы Биобезопасности ты почти всегда реагировал как отменный дурак. Ну? Можно ли тебя считать струльдбругом?

* * *

«Между нами лежат бессчетные тысячи ли, и каждый из нас у самого края небес».

* * *

Что-то в глазах старухи неуловимо изменилось.

– Ты притворишься отравленным, Ладли. На другие варианты у нас нет времени. Пусть тебя вырвет. Чем гаже ты будешь выглядеть, тем лучше. Не можешь? Ну, так лизни это ядовитое напыление, тебя все равно спасут, – она неприятно рассмеялась. – Ты станешь героем чжунго, а меня отправят в подвалы. Это, наконец, успокоит службу Биобезопасности. Я же отправлюсь в подвалы как последний струльдбруг. Может, они даже придумают новый праздник. Ну, скажем, праздник убиения последнего струльдбруга, – она еще неприятнее рассмеялась. – Это обрадует толпу. Если, конечно, не все еще сбежали в Сеть. Зато потом…

– Что потом?

– Потом тебе придется исчезнуть.

– И что? Исчезну. Я это проделывал много раз.

Она кивнула. Она молча смотрела на меня. Знала, наверное, о чем спрошу.

– Но зачем доктору Лестеру Керкстону понадобилось бессмертие? – спросил я. – Зачем вообще бессмертие, если нет детей, если ты отвержен, если никто никогда не продолжит тебя?

– Керкстону не дали закончить исследования. Но тебя, Ладли, это не должно пугать.

– Я устал, – неожиданно признался я. – От одиночества. Нет на свете женщины, которая спокойно старела бы, видя, что я остаюсь прежним.

– Попробуй начать новую жизнь с Фэй.

– При чем тут Фэй? Зачем нам жить вместе? У нас все равно не будет детей.

– Ты всегда был тороплив, Ладли. У тебя есть дети. И, наверное, будут еще. Ты не знаешь о своих детях только потому, что всегда был тороплив. Ты всегда убегал до того, как можно было узнать какие-то важные новости.

– О чем ты говоришь? – не понял я.

– О вдовце. Помнишь кладбище?

– Dirty old man?

Она кивнула.

* * *

«Так мы любуемся расцветающими в нашем саду гвоздиками и тюльпанами, нисколько не сокрушаясь о тех, которые увяли прошлой осенью».

* * *

Вдовец?

Это мой сын?

Я не понимал. Что за черт? Как в такое можно поверить?

– Но тебе придется поверить, Ладли. Это было предопределено. Не тобой, конечно, – усмехнулась старуха. – Это было предопределено доктором Лестером Керкстоном. Здесь в чжунго в одном из сейфов, я укажу его код, хранятся результаты генетического анализа. Он проведен три года назад. Ты ведь любишь кусаться? – Старуха хрипло засмеялась. – В любви. До крови. После встреч с тобой Фэй часто ходила с искусанными губами…

* * *

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

СТАРИМСЯ ЕСТЕСТВЕННО

* * *

Концевые нехватки.

* * *

– Политика ноосферы…

– Информационные пространства…

– Все государства, – бормотала старуха, не спуская с меня водянистых глаз, – повышают свой авторитет путем все тех же давным-давно известных переговоров, применения или угрозы силы. Твой сын пытался играть на равновесии. Он находил и скачивал закрытую информацию, засорял чужие базы данных, выводил из строя свои и чужие сетевые коммуникации. Ты видел последствия таких информационных войн. Твой сын приложил к этому руку. Он прорывался сквозь брандмауэры, выявлял секретные файлы, скачивал конфиденциальное программное обеспечение. Твои дети, Ладли, конечно, смертны, – старуха откинулась в кресле, сметая рукавом желтую смертельную пыль, – им хочется жить. Ты должен помнить. Концевые нехватки. Доктор Лестер Керкстон работал осторожнее, чем принято думать. Кто-то мог получить шанс. Шанс выпал тебе. Ты один получил и бессмертие, и возможность продолжения рода. Возможно, тебе еще придется переживать своих внуков и правнуков.

Старуха усмехнулась:

– Будь терпелив…

– Но ради чего?

– Ради будущего.

– Его еще надо построить.

– Основа уже заложена.

– О чем ты? Не понимаю.

– Фэй беременна.

– Лоло? – не поверил я.

Радлова улыбнулась. Пустышки тоже.

Конечно, пустышки не принимали никакого участия в разговоре, но наивная мальчишеская улыбка Аска разрывала мне сердце. Я видел пятна на его левой руке – однажды в лаборатории он обжег кислотой запястье.

– И Фэй сможет родить?

– Скоро ты убедишься в этом.

– Значит, и ты еще не потерял… не потеряла… свой дар.

– Нет, я потерял… Теперь потерял… Вместе с бессмертием…

– Гриф! В две тысячи первом году ты видел арабских террористов в аэропорту. Ты ведь точно их видел, сейчас-то мы это знаем. Но ты тогда никого не предупредил. Почему?

– Потому что я увидел наш шанс.

– Но ты же видишь, к чему это привело?

Губы старухи сурово сжались, на мгновение собрав в уголках морщинки:

– Что случилось, то случилось, Ладли. Никто не обещал нам счастья. Даже доктор Лестер Керкстон.

– А Фэй? Что будет с нею?

– Она не бессмертна. Это ответ.

– Вот видишь. Я устал. Я не вижу ни одной причины, по которой мне хотелось бы жить бесконечно.

– Не торопись. Главное сейчас – убедить службу Биобезопасности в том, что последний струльдбруг изловлен!

– Но почему не уйти вдвоем? Почему не повторить операцию?

– Она мне слишком дорого далась. Привыкай, Ладли, к тому, что теперь ты действительно один.

– Скажи…

Я колебался.

– Скажи… Ты знаешь мое настоящее имя?..

Старуха безобразно ухмыльнулась, сцепив пальцы, испачканные ядовитой пылью.

– «Образ жизни бессмертного, какой рисуется моему воображению, совершенно невозможен. – Она, кажется, издевалась надо мной. – Он требует вечной молодости, здоровья и силы. А надеяться на это не вправе ни один человек, как бы далеко ни шли его желания. Следовательно, речь идет вовсе не о том, чтобы вечно наслаждаться молодостью и ее благами, а о том, как провести бесконечную жизнь, подверженную страданиям, какие приносит старость».

– Я не борец, ты знаешь.

– А самосовершенствование?

– Я не знаю, зачем мне это нужно!

– Да затем, что ты – первая ступень к новому человечеству, – негромко произнесла старуха Анна Радлова. – Не можешь самосовершенствоваться, устранись. Устройся при каком-нибудь музее, скоро они опять начнут играть важную роль. Попробуй разбудить свои тухлые мозги, – она поглядела на меня с тихой ненавистью. – Почему судьба человечества так часто зависит от самых обычных посредственностей? Ты замечал? Пройдут сотни лет, и взгляд на бессмертных изменится. Взгляд на бессмертных непременно изменится, Ладли. Их перестанут воспринимать как только струльдбругов, разносящих несчастья. Не отказывайся от любви. Твоя кровь должна быть задействована. Придет время, тебя обязательно примут. И ты не будешь один. Меняется климат, текут века, уходят и приходят поколения. Забудь о прошлом, Ладли. В прошлом нет почти ничего, что следовало нести с собой в будущее.

Она подумала и добавила:

– Кроме детей…

– А ты?

– Думай о Фэй.

– Но я даже не люблю ее!

– Думай о ней. Тем более что у нее умерла помощница.

– Ли? Она все-таки умерла? Когда она умерла?

– Два дня назад… Все последние годы она примеряла тысячи знаменитых фраз, но в последний миг произнесла: «Я забыла». Это все, что ей удалось произнести. – Старуха сурово, без улыбки посмотрела на меня. – Теперь забудь об этом. У нас нет времени. Сейчас я подам сигнал тревоги, а ты сунь два пальца в рот. Блевотина иногда тоже приводит в будущее. А что касается Фэй… Ну, разве нам обещали любовь?.. Нет ведь, нет. Нам обещали только бессмертие.

Она улыбнулась. И я вдруг увидел Грифа.

Это был он! Он! Сжав мою руку, он вел меня сквозь облака дыма и пыли.

«Научись жить, Ладли. Люди не виноваты. Смотри на них, как на обычных детей. Пусть болит только твое сердце. Тебе это не грозит смертью».

Нет плохих вестей из Сиккима

Не плачь, не плачь, ибо, видишь ли, всякое желание – иллюзия, и вновь привязывает тебя к Колесу.

Р. Киплинг

Последний атлант

1.

У него в голове гуси.

«Взгляни, что за зверя я там уложил?»

«Что за зверь – не знаю, а по паспорту Сидоров».

Николай Михайлович начинает рассказывать анекдот по телефону.

Две блондинки. Первая: «Чем заняться?» Вторая: «Включи, что ли, чайник». Первая: «А он вскипел, что дальше-то?» Вторая: «Ну, не знаю, поставь в холодильник, горячая вода всегда пригодится».

Последний атлант стоит в открытых дверях.

В детстве разговорные возможности Николая Михайловича были ограничены функциями обыкновенного домашнего телефона, зато теперь он наверстывает, пользуется только продвинутой техникой. В годы становления он наведывался тайком в закрытые компьютерные сети банков, случалось, бродил в закоулках оборонного комплекса. К счастью, несколько шумных показательных процессов, прокатившихся по стране, отрезвили юного хакера; он нашел себя в играх. В компьютерных.

Дантист по образованию, модернист по ориентации.

Летом – светлые шорты, линялая футболка, мягкие кроссовки.

Зимой – джинсовый костюм, теплая дутая «аляска». Кудри, голубые глаза.

Шесть раз счастливо женат. Мысли просты, не стоит сравнивать с фрактальными фигурами. Но если вы, молодые женщины, купили новую мебель, новый красивый ковер, чудные занавески, отливающую небесной голубизной фарфоровую посуду, и вам срочно требуется обновить мужа, не смотрите в сторону Николая Михайловича. Вам нужен обыкновенный, так сказать, бытовой муж, у которого золотые руки, бегающие глаза, который пахнет потом и изменами, а Николай Михайлович всегда выбрит, аккуратен, он обожает анекдоты и эзотерику, образ жизни у него ночной, ваши подруги заахаются. Последняя жена рискнула не пойти с Николаем Михайловичем на собрание эзотериков – теперь живет в другом городе. А Последний атлант переселился в квартиру рядом с моей. Стучит по клавиатуре, заходит ко мне покурить, потом опять возвращается к любимому компьютеру. Подозреваю, что всех своих бывших жен он представляет исключительно в виде www.july, www.jenny, www.svetik, www.gerda. На Новый год и на дни рождений дарит друзьям модемы и флешки; фильмы просматривает в ускоренном режиме, отыскивая вопиющие, на его взгляд, технические ошибки; носит майки с омерзевшим логином WINDOWS MUST DIE; абсолютно убежден, что Чужие уже давно среди нас, а IQ нормального системного администратора должен в три раза превосходить его физический вес. Той же последней жене в ответ на ее страстные ночные стоны он не раз указывал: шлейф Durex не рассчитан на подобную скорость. А вторую жену вообще пытался убить. Некий доброжелатель донес ему что-то такое о приключениях в зарубежной командировке, вот Последний атлант и отправился в офис, прихватив с собой кухонный нож. Ангелу-хранителю Николая Михайловича это не понравилось. Спасая хозяина от тюрьмы, толкнул его под колеса грузового автомобиля. С той поры Николай Михайлович хромает.

2.

– Тебя нашел этот тип?

– Не знаю, о ком ты говоришь.

– О типе в шляпе и в легком плаще. На глазах очки. Хмурый. Полчаса стучал в твою дверь, пока я не выглянул.

– А зачем ты выглядывал?

– Так он же стучал.

– Не к тебе.

– Тем более.

– И что он сказал?

– Всего два слова.

– Мне нужно их знать?

– Наверное. «Счетчик включен».

Я не понял:

– Электрик, что ли?

Последний атлант пожал плечами.

Ладно. Проехали. Гости меня не интересуют.

Последнее время мы на белом коне. И все благодаря «Эволюции».

Я сам видел в офисе договора на поставку наших дисков в Португалию и Испанию.

Не знаю, почему именно в Португалии и в Испании геймеры проявляют такой особенный интерес к науке, может потому, что Колумб, кажется, был оттуда. Так что каким-то случайным электриком Последний атлант меня нисколько не удивил. Ко мне часто приходят непонятные люди. Да и сам Николай Михайлович появляется не просто так. Даже сейчас прятал за спиной руки. А мог не прятать. Знакомый пластиковый пакет. Я прекрасно знаю, что лежит в этом пакете. Мои собственные джинсы. Час назад я оставил их на скамье в парке. Специально обдумал. Надеялся, что их подберет какой-нибудь бомж. Но повезло Николаю Михайловичу.

Утром он ходит в офис. Просматривает документацию и новые наработки.

Он не хардкорный геймер, он не станет портить глаза, часами бесцельно пялясь в монитор, но стрелялки (шутеры) его привлекают. И непременно, чтобы вид «из глаза». Подозреваю, что таким образом он борется с мировым злом. Убивает все, что движется, а потом отводит душу в эзотерическом обществе, где собираются и левосторонние, и правосторонние. Друзей Последнего атланта интересуют прыгающие вулканы, катастрофические приливные волны, глобальные сбросы и, само собой, гибель разнообразных высокоразвитых цивилизаций.

«У меня комплекс неполноценности», – не раз жаловался Последний атлант.

Я пытался его разубедить: «Никаких комплексов, реальная неполноценность!»

Но Николай Михайлович упорствовал. Даже при получении заграничного паспорта отличился. На вопрос: «Ваш родной язык?» – он твердо ответил: «Basic». – «Да нет, мы спрашиваем про язык, которым вы постоянно пользуетесь!» – «А! Тогда, конечно, Си». Топтать кнопки, жать батон, работать с «крысой» (мышь отечественного производства), отдавать трехпальцевый салют – в мире программистов Последний атлант фикус известный. И молитва у него одна. «Отче наш, иже еси в моем PC! Да святится имя и расширение Твое. Да приидет Прерывание Твое. Да будет воля Твоя. BASIC насущный даждь нам днесь. И прости нам наши дизассемблеры, как копирайт прощаем мы. И не введи нас в Exception Error. И избави нас от зависания. Ибо Твое есть адресное пространство, порты и регистры. Во имя CTRL, ALT’ и Святого DELETE, всемогущего RESET’, во веки веков, ENTER

3.

– Возьми трубку.

Последнего атланта и Пашу я считаю своими друзьями.

Николай Михайлович следит за тем, чтобы я жил комфортно, а Паша старается комфорт разрушить. Ничего странного. Паша – ламер (хромой). Самый тупой «чайник», пусть с трудом, но отличит процессор от БИОСа, из самого тупого «чайника», в конце концов, может что-то получиться, а вот из ламера – никогда. Не случайно Паша в последнее время увлекся литературой: пишет альтернативный исторический роман. Не один. С женой местного олигарха. Заработав деньги, хочет получить ответ на все «если», мучающие его с детства.

Если бы перекрыть течение Гольфстрим…

Если бы к власти пришел не Сталин, а Каганович…

Если бы неандерталец никогда не взял в руки дубину…

Если бы мы питались только воздухом, причем влажным…

Если бы мы уже слетали на Марс, только скрываем это…

Если бы каракатицы были разумными…

Олигарху нравится занимать молодую жену увлекательными делами, иначе бы не отваливал Паше тонну баксов в месяц. Неплохие деньги, если учесть, что до начала совместной работы Паша вовсе не из принципа выбирал в ресторане не самые дорогие блюда, а цветочниц гнал от своего столика. «Сколько вам говорить! У меня на цветы аллергия!» А мне хвастался: «Мы с Ойлэ работаем над каждым словом».

Этому я верю.

Став писателем, Паша многому научился.

Например, такая истина: водку нужно пить ледяную. Тогда наутро у тебя будет не позорный бодун, а благородная ангина. Или еще: человек добр по сути. Когда в их альтернативном романе страсти и ужасы вспыхивают с совсем уж непомерной мощью, Ойлэ (так жена олигарха официально обозначила себя в отношениях с соавтором) пугается и лезет к Паше на колени. Она миленькая, я ее видел, но Паша ее безумно боится. Она мечтает сделать Пашу знаменитым, но в запутанном Пашином сознании олигарх ассоциируется у него с кем-то вроде кемпера, знаете, это такой компьютерный игрок, вечно сидящий в засаде. А цель у Паши, в общем, простая: получить максимум с потерей минимума. Но своими страхами Паша с Ойлэ не делится, поэтому она постоянно пытается влезть к нему на колени. А он боится, что его убьют, а Ойлэ потом отравят противозачаточными таблетками.

У Ойлэ точно бак потек. Она, например, всерьез убеждала меня в том, что умеет менять скорость света. Еще ей хорошо известно, что в заброшенных тупиках нашего метро живут потерявшиеся когда-то осмотрщики путей. А если в розетке поменять плюс и минус, лампочка начнет вырабатывать темноту и холод.

– Слушай… – дышал в трубку Паша.

– Ну, говори, говори. Я внимательно слушаю.

– Ты внимательно слушай, а то с твоей позорной памятью…

Я неопределенно хмыкал. Паша прав, память – не мой конек.

– Мне справка нужна. Ты один что-то знаешь о таких вещах. У тебя голова забита никому ненужными вещами. Вот скажи, когда в Советском Союзе ввели персональные звания для военных?

– Если ты про РККА, то в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году.

– Это точно?

– Тебе поклясться?

– А в госбезопасности?

– В том же самом году.

– А разница была между теми и этими?

– Конечно.

– Ну, так объясни.

– Что объяснить?

– Разницу.

– В званиях?

– Ну да.

– Сержант госбезопасности в то время был, скажем так, равен лейтенанту Красной Армии…

– А почему не такому же сержанту?

– Потому что в РККА звание сержанта отсутствовало.

– А звание младшего лейтенанта госбезопасности чему соответствовало?

– Званию лейтенанта или политрука.

– А капитана госбезопасности?

– Полковнику или полковому комиссару.

– Хочешь сказать, – не поверил Паша, – что в госбезопасности легче было сделать карьеру?

– Нет, я такого не говорил. Просто звание генерального комиссара госбезопасности соответствовало званию армейского маршала. Кстати, зачем тебе это? Учти, все три советских генеральных комиссара госбезопасности плохо кончили.

Но Паша – упертый. Он понимает, что для написания альтернативного романа надо много знать. Я сам видел, как Пашу били свежим букетом цветов по фейсу, а он только закрывал глаза и спрашивал: «Простите, мы знакомы?»

Хороший парень. И далеко пойдет, если завяжет с Ойлэ и с литературой.

4.

Последний атлант бросил на стол пластиковый пакет.

Он ждал похвалы. Но разворачивать пакет я не собирался.

Все равно выкину. Новые, почти не ношеные джинсы, а я их все равно выкину.

По самому низу живота, по ширинке вдоль молнии и ниже по шву расползлись по выброшенным джинсам непристойно яркие, ядовитые цветные пятна. На коленях или на заднице, может, они и смотрелись бы, но не на указанных местах. Это бармен в «Иероглифе» угостил меня экзотичным коктейлем. Ингредиентов не знаю, но вывести пятна не удалось.

Не может быть, чтобы он не помнил…

Я легко читал мысли Николая Михайловича.

Я вообще легко и без интереса читаю любые чужие мысли.

Маленькие и большие, гнусные и нежные, какие угодно, но чаще всего скучные и безразличные. Таких всегда больше. Правда, Последний атлант не догадывается о моем странном даре. У него идея-фикс: вывести меня на реальные воспоминания.

А у меня нет воспоминаний.

Я даже не помню, что любил раньше.

Это сейчас я люблю сидеть в переполненных кафе, ресторанах, ночных клубах. Музыка и шум не мешают мне. Приглядываюсь к лицам, прислушиваюсь к словам и к мыслям. Вон тот человек похож на монгола, а размышляет как самый распоследний француз. А тот похож на осетина, но вслушаешься и понимаешь, что он коренной русский…

О своем даре я узнал года три назад.

Случайно, конечно. До этого ничего такого не наблюдалось.

В кафе «Иероглиф» за мой столик нагло уселся (загрузился) плотный упитанный молодой чел. Не спросил разрешения, просто отодвинул свободный стул. Розовый, как кабан, с небритыми руками. Улыбнулся мне. А про себя оценил мою внешность: «Чмо!» Я это не сразу понял, что он обо мне. Устроился прямо под ярким баннером: «Если вы пьете, чтобы забыться, платите бармену вперед».

«Чмо!»

Это он обо мне так подумал!

Нагло сдвинул в сторону меню, все эти разнообразные баночки со специями, красивую салфетницу, и жадно заказал официантке несуразное количество жратвы. При этом прикидывал, рассматривая меня: «Ну и чмо! Прям чмо. Вот не повезло! Все столики забиты, а этот в рот будет заглядывать».

– Напрасно вы заказали так много.

– С чего вы взяли, что это для меня много?

Он уставился на меня. Он стопроцентно был уверен, что я чмо. Ему казалось, что он очень точно определил меня. Даже прикинул: «Может, не ждать? Может, сразу дать по репе придурку?» Но решил: «Ладно. Это успеется. Сперва покушаю».

Это покушаю меня особенно оскорбило.

– Зря вы заказали так много. Не успеете покушать.

Он замер. Уставился на меня. Даже оглянулся. Но никого и ничего за его спиной не было, только баннер висел с напоминанием о заблаговременном расчете. Ласково улыбаясь, отхлебнул из высокого бокала. Красивое рубиновое вино. Но он отхлебнул жадно и много. Это ему казалось, что ласково. Терраса кафе «Иероглиф» выходит на бульвар, совсем рядом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки проходят люди. «Нехорошо… Негигиенично… – думал мой наглый визави. – Да еще это чмо… Ну, блин… Обгложу рульку и засвечу косточкой…»

Я отчетливо видел химический след его неопрятных мыслей.

Они извивались. Они выглядели белесыми. Они доставляли ему острое, даже болезненное наслаждение. «Закажу чашку чая… Зеленого, что ли? Чтобы совсем глаза ему не ошпарить…»

Пришлось предупредить:

– Вы не успеете.

– Чего я не успею?

Он опять оглянулся.

Глаза недоуменно щурились.

И как раз в этот момент к террасе подкатила машина – черный мощный джип «Хонда». Водила просто сбросил скорость, и машина медленно катилась вдоль террасы. И два бритых качка, одновременно распахнув дверцы, вывалились наружу. Они сорвали моего визави со стула, он только изумленно всхрапнул. Они за волосы – головой вперед – заученно кинули его на заднее сиденье. Третий, ухмыльнувшись, посмотрел на меня и от души врезал резиновой дубинкой по столику. От удара чужой салат так и брызнул мне в глаза и на подбородок.

Когда они исчезли, подошел официант.

– Ваши друзья? – зачарованно спросил он.

Я кивнул. Если енота-полоскуна кормить кусочками сахара, он сходит с ума.

Мой наглый визави, мысли которого я свободно читал, сильно напомнил мне обезьяну. На обложке рабочей тетради, в которую я многие годы заносил интересные наблюдения и понравившиеся цитаты, красовалась семья обезьян. Слева самец гиббона, справа самка гиббона. Меня всегда интересовало, где сам гиббон? – но это вопрос, конечно, больше риторический. Вот визави и напомнил мне такого отсутствующего гиббона…

Тетрадь, кстати, исчезла.

Из закрытой квартиры, три дня назад.

– Тебе опять звонят, – кивнул Последний атлант. – Возьми трубку.

«Сергей Александрович?» – женский голос прозвучал торопливо, испуганно.

– Да, Сергей Александрович.

«Я – Лиса».

– Мы знакомы?

«Нам нужно встретиться».

– Я не пользуюсь услугами телефонных девушек.

«Да нет, нет, что вы! Это совсем другой случай, – торопливо, испуганно повторила неизвестная мне Лиса. Она так торопилась, что даже не обиделась. – В кафе «Иероглиф». Через час».

Ну, надо же, я только что вспоминал это кафе.

И добавила, почувствовав мою нерешительность:

«Вы ведь хотите вернуть свою пропавшую тетрадь?»

Самка гиббона, самец гиббона… Она будто мысли мои подслушала…

5.

Но, в общем, я не сильно удивился.

Я постоянно чего-то жду. Постоянно что-то вылавливаю.

Скажем, выделяющееся лицо в толпе. Или необычный голос. Или странный взгляд. Пытаюсь увязать не увязываемое. Но моя память чиста, без всяких раздумий я набиваю ее всем, чем придется. Чаще всего прикидками к новой компьютерной игре. Пытаюсь представить каменистую пустыню, облизанную сухим ветром, сухой сиреневый туман. Вижу то, что прячется вдалеке – за песками, за обожженными каменными останцами. Шамбалу вижу – таинственную страну. Звук длинных труб слышу.

В общем-то, Шамбала рядом, но к ней трудно приблизиться.

Ты можешь идти к Шамбале годами, десятилетиями, но если ты не призван, если ты не услышал внутренний зов, дальние звуки так и останутся дальними звуками. Паша ведь не случайно пытается поймать меня на внезапных воспоминаниях, и Последний атлант Николай Михайлович тоже не случайно пытается запутать меня в долгих сложных беседах. Они прекрасно знают, что у меня нет прошлого, это их заводит. Люди нетерпимы к чужим бедам. Пять лет назад при заходе на посадку в местном аэропорту взорвался и сгорел рейсовый самолет. Из ста сорока двух пассажиров, оказавшихся в огне, выжил только один.

Вы, наверное, догадались – кто.

Полгода в реанимации. Полгода в специальной клинике.

Есть люди как люди, есть больные люди, есть очень больные, а есть такие, наконец, что и на людей не похожи. Позорные неестественные животные, так их определяет Паша. Вот я такой. Позорный и неестественный. В общей сложности, я почти полтора года провел вне привычного мира. К тому же, память моя оказалась стертой. Я не помню, кто я, откуда, куда и зачем летел, как меня звали, где вырос, есть ли у меня родственники и друзья, чем занимался до того момента, как купил билет на злополучный рейс. Пассажиры и экипаж самолета погибли, никаких документов при мне не оказалось, кроме рабочей тетради, уцелевшей в прожженной куртке. Я мог оказаться любым из погибших, но никто меня не опознал и ни один запрос обо мне не было получено исчерпывающего ответа. Видимо, я перенес слишком много операций, чтобы меня можно было узнать. Я как древний ихтиозавр всплыл из ничего, из тьмы, из вечного пламени. Не в капусте меня нашли, не аист меня принес, не из Интернета меня скачали. Люди – существа постоянно врущие, любящие преувеличивать, а я и врать не могу. Да и какой смысл врать, если все тобою сказанное может оказаться правдой?

Иногда Последний атлант сравнивает мою память с костяшкой домино пусто-пусто. К счастью, меня это не мучает. Интересов у меня мало. Я не покупаю книг. Не хожу в кино и в театры. У меня нет постоянного круга общения. В офисе – отдельное место, но чаще всего я работаю дома. «Помнишь, как ломается лед весной на Ангаре?» – любит внезапно спрашивать Паша. «А почему на Ангаре?» – «Да такая уж позорная река. Ты что, не плавал по ней?»

Не знаю.

Не помню.

Не с чем мне сравнивать окружающее.

Какое-то время думалось, что в шумных ресторанах, в ночных клубах, в популярных кафе я могу попасть на глаза кому-то, кто меня знал, но даже на показанные по телевидению фотографии никто не отозвался. Не вызывает интереса моя обожженная физиономия. Правда, нет худа без добра: в ночном клубе «Кобре» я познакомился с Пашей. Мы в ту ночь пытались активно напиться, каждый по своей причине.

Узнав про мою особенность (беспамятство), Паша пристал ко мне: «А какие цветы ты дарил жене?»

«А у меня была жена?»

Паша злился.

Он мне не верит.

Он убежден, что у меня исключительная память.

Действительно, я могу один раз взглянуть на страницу любого самого сложного текста и с точностью ее воспроизвести. Но до Паши не доходит, что это всего лишь оперативная память, не больше. Да, после самого беглого прочтения я способен воспроизвести тексты и графики любой сложности, но о себе, о своем прошлом я ничего не знаю и не помню.

Одно утешение: в отличие от Паши и Последнего атланта, меня это не мучает.

Но у меня есть мечта. Получив деньги за новый сценарий, я собираюсь съездить в Сикким. Это сейчас Сикким всего только штат Индии. А когда-то он был таинственным королевством.

«Почему в Сикким?» – присматривается ко мне Последний Атлант.

«Не знаю… Так хочется…»

«Ты раньше бывал там?»

«Я что, сумасшедший?»

«А куда ты летел в последний раз?»

Я пожимаю плечами. Не помню. Рейс Санкт-Петербург – Южно-Сахалинск. С несколькими пересадками. Я мог лететь куда угодно. Даже в Сикким. Сейчас, кстати, я хорошо изучил в Сети будущий маршрут до Гангтока. «Сноувью» – такой там есть отель. Расположен невдалеке от главного буддийского храма Цук Ла Канг. Там я увижу танец Черной Короны, услышу рев длинных деревянных труб. За узкими окнами встанут передо мной острые ледяные пики Канга, Джану, Малой Кабру, и главной Кабру. Я увижу ледяные кручи Доумпика, Талунга, Киченджунги, Пандима, Джубони, Симвы, Нарсинга и Синиолчу. Наверное, и Пакичу увижу, если окна моего номера будут выходить в ее сторону. И Чомомо, и Лама Андем, и Канченджау.

Нет плохих вестей из Сиккима.

Взлетят с каменной лестницы синие бабочки.

В монастыре Румтек хранится Черная Корона Кармапы, и увидевший ее никогда уже не переродится в нижних мирах. Почему не попробовать такой вариант? По крайней мере, это не так скучно, как думать о каком-то электрике, включающем какой-то счетчик в твое отсутствие, или о тетради, пропавшей из запертой на замок квартиры, или о незнакомой женщине, назначающей тебе свидание.

Однажды Паша предложил мне снять мультик.

«Как о чем? – фальшиво удивился он. – О Черной Короне Кармапы».

Это он так пытается подловить меня. Я постоянно читаю в его сознании, как активно он не верит в мою беспамятность. «Бедная женщина молодого сына козла отправила в рощу пастись… Изменчиво все, а вечны лишь рожки да ножки…» Позорные америкосы подобные мультики снимают давным-давно, жаловался Паша, а у нас точные знания совсем разлюбили. Даже «Центрнаучфильм» переименовали в «Центр национального фильма»…

6.

Выпроводив Последнего атланта, я подошел к окну.

В сквере у киоска догонялись ребята. Я отчетливо слышал: «Девушки, хотите веселого самца?» Обыватель вздрагивает, услышав такое, а я наоборот прислушиваюсь с интересом. В игре, над которой я работаю, тоже многое заставляет вздрагивать. Там пылит каменистая пустыня, отсвечивают на солнце сизые солончаки. Профессор Одинец-Левкин замахивается хлыстом. Верблюды поворачиваются к ветру задом. Ветер дует и дует, и голова от него болит, как от угара. Карлик в седле стонет: «Я болен. Говорю вам, я болен». Соленая пыль режет легкие. Ночью неизвестные животные подходят к палаткам, осторожно стучат рогами в обледенелое полотно.

Я вижу это.

Вижу отчетливо.

За профессором Одинцом-Левкиным следуют на низких лошадях тихий тибетец Нага Навен, за ним два суетливых проводника-монгола, усталые красноармейцы. В песках, в сиреневом мареве тонет путь. Вот монгол упал без чувств – задохнулся. Глаза слезятся, болят от сиреневого соляного блеска. Облезлая собака, повизгивая, путается в ногах усталых лошадей. Возникнет субурган посреди пустыни: верх из потрескавшегося дерева, подкрашен синим, как отблеск неба.

Хулээй! – молит монгол.

Морендоо! – требует профессор Одинец-Левкин.

А куда скакать? Как? Хана зам? Где правильная дорога?

Сиреневые солончаки. Разбитые на куски каменные деревья.

Тихий тибетец морщинист, монголы крикливы, красноармейцы без всякого интереса смотрят на пески и на голые камни. Им приказали, они идут. В начале пути монголов было трое, потом один отстал, может, его зарезали тангуты. Профессор Одинец-Левкин яростно взмахивает хлыстом. Отставший монгол, вот он мудрец был или осел?

Будь ослом, нашел бы дорогу.

Приземистая лошадь поводит ушами.

Карлик задыхается в кашле. «Я болен. Говорю, болен».

С его ростом лучше не слезать с лошади, легко потеряешься среди камней.


Раз, два, три – вижу три народа.

Раз, два, три – вижу три книги прихода Майтрейи.

Одна – от Благословенного, другая – от Асвогшеи, третья – от Тзон-Ка-Па.

Одна написана на Западе, другая – на Востоке, третья будет написана на Севере.

Раз, два, три – вижу три явления. Одно с мечом, другое – с законом, третье – со светом, ярким, но не слепящим.

Раз, два, три – вижу три летящих коня. Один – черный, другой – огненный, третий вообще – снежный.

Раз, два, три – вижу свет.

Луч красный, луч синий, луч серебряный.


Нага Навен опять затянул свою мантру. У него бак потек, гуси в голове. Да и профессор – известный фикус. Пора нажать save , точку сохранения игры. Жаль, что в жизни так не бывает. Жизнь невозможно повернуть назад, как поет лошадь Пржевальского.

7.

(Save)

Ли́са

1.

Джинсы я переложил в картонную коробку.

Оставлю в сквере на скамье, кто-нибудь подберет.

Совсем новые джинсы. Наглый чел, а таких сейчас большинство, даже белые ядовитые пятна может выдать за стиль: ходят же в джинсах дырявых, обшитых бусами и блестками, высветленных…

Я шел по бульвару, невидимый гудел в небе самолет.

Это меня не тревожит и не привлекает. Ну, летит и летит. Когда-то я тоже куда-то летел. Куда? Этого память не сохранила. Никакой прежней жизни, будто ее и не было. Да и нынешняя возникла только с того момента, когда в санатории появился Николай Михайлович.

«Он точно ничего не помнит?»

«Того, что было до аварии, точно».

«Денег у него я вижу и на носки нет?»

«У него и носков нет, – ответил главврач. Чувствовалось, что он волнуется. – Атарáксия. – Так я впервые в своей жизни услышал это слово. – Он ничего не помнит, он спокоен, как Бог. Полная необремененность. Стоики мечтали о таком состоянии. Они считали его божественным. Зенон в Афинах под портиком Stoa призывал к такому спокойствию».

«Ну, на мудреца он не очень-то похож».

«Какой есть, лишнего не скажу».

«А что он умеет делать?»

«Не знаю. Пока ему ничего не надо делать. До определенной поры государство будет оплачивать все его недуги. – Главврач был пухлый, щекастый, темные глазки нетерпеливо поблескивали, он часто и нетерпеливо вытирал пот со лба, наверное, боялся, что наживка – (я) – сорвется. Говорили они обо мне так, будто я при разговоре не присутствовал. – Атараксия. Да. А в остальном – практически здоров».

«А где его дом? У него есть родные?»

«Мы не знаем. И он ничего не может сказать».

«Но кто-то пытался это установить? Милиция, телевидение, общественные организации?»

«Конечно».

«И ничего?»

«Совсем ничего».

Последний атлант сел на стул перед моей кроватью:

«Ты меня слышишь?»

Я кивнул.

Я хорошо его слышал.

«Так вот, прикинь. Мне нужен чел с воображением. – Не знаю, на что он тогда намекал. – Если ты мне понравишься, я заберу тебя отсюда. Врач говорит, что ты практически здоров».

Я кивнул. Меня не радовал, но и не печалил такой поворот событий.

«Скажу честно, ты чел странный, – наклонился ко мне Последний атлант. – Но ты пользуешься санаторным компьютером. Мне так рассказали, да я и сам посмотрел, что там у тебя, уж извини. Я как раз подыскиваю сообразительного парня. – Он засмеялся, поглядел на главврача, потом на меня. Проверял. – Предположим, ты самовольно перепланировал квартиру, перестроил ее кардинально, сам путаешься, а официально никаких переделок не зарегистрировал. – Тесты Последнего атланта всегда отличались такой вот изощренностью. – А в твое отсутствие… Ну, скажем, ты провел ночь не дома… – он с интересом следил за моим лицом. – В твое отсутствие в квартиру проникли воры. Понятно, они проникли в квартиру со старым планом, они же не знали о перепланировке. Посоветоваться им было не с кем, воры заблудились, никаких ценностей не нашли. Их дальнейшие действия?»

«Напишут жалобу властям».

Главврач разочарованно отвернулся.

Видимо, он решил, что наживка сорвалась.

Но Николай Михайлович неожиданно заинтересовался:

«Как ты сказал? Воры напишут жалобу властям? Каков смысл?»

«Власти не знают, от кого поступила жалоба, – пояснил я. – Они не догадываются, что пишут им воры. Просто пришла очередная жалоба. Может, от соседей сверху или от соседей снизу. В итоге хозяина квартиры крупно оштрафуют за несанкционированную перепланировку, то есть деньги он все равно потеряет. Так всегда бывает, – на всякий случай пояснил я. – Воры не возьмут, так государство отнимет».

Главврач обалдел. А Николай Михайлович обрадовался: «Ты играть любишь?»

Играть я любил.

Это подтвердилось следующим тестом.

В школе идет родительское собрание. Директор обращается к гражданину Иванову: «Пришла пора побеседовать о поведении вашего сына. На переменах он только и делает, что бегает за девочками». – «Подумаешь, – пожимает плечами гражданин Иванов, – все нормальные пацаны в этом возрасте бегают за девчонками. Что тут такого?» Главврач и сейчас непонимающе моргнул, но я уже уловил тонкость теста: «С бензопилой!»

Николай Михайлович был в восторге.

Он нуждался в сообразительных людях. Компьютерные игры как раз вошли в моду, нужны были свежие идеи. Кстати, в нашем санатории Последний атлант появился почти случайно: как раз в эти дни в городе проходила благотворительная акция «Поддержи ближнего!»

«Ну-ка, ну-ка, – не мог остановиться Николай Михайлович. – Вот еще такое. Известный программист возвращается домой. В темном узком переулке его встречают громилы. Один с ножом, другой, понятно, с пистолетом. Кричат: «Гони монету!» Кто они по профессии?»

«Провайдеры!»

Последний атлант был в восторге: «Он мне нравится. Точно говорю, нравится!»

«Мы зовем его Сергеем Александровичем», – подсказал сияющий главврач.

«Какое длинное имя. Не каждый сможет такое выговорить».

«Уж простите. Настоящего никто не знает».

«Ладно, сойдет и это, – благодушно решил Последний атлант. – Пусть будет Сергей Александрович. Понадобится, перезагрузим. Лучше работать у меня, чем сходить с ума в вашем заведении».

«У нас не сходят с ума».

«Сходят, сходят! Не спорьте. Видел я ваш ограниченный контингент. Вместо прогулки ходят под себя. А у меня Сергей Александрович будет при деле. Мы даже из лютых «чайников» выращиваем…»

«…самовары?»

«Наконец-то ты ошибся!» – восхитился Последний атлант.

И обернулся к главврачу:

«Не раздумали?»

«Что вы! Что вы!»

«Тогда я забираю его».

2.

Потом была капитан милиции Женя Кутасова.

Однажды в мою дверь постучали. Последний атлант неохотно оторвался от монитора (помогал мне восстанавливать потерянный файл) и открыл дверь.

– Милиция! Ты только посмотри, – милиция! Тебя нашли!

И с наслаждением уставился на белокурую женщину в милицейской форме:

– Неужели установили личность Сергея Александровича, а? Ну, говорите же, говорите, не томите! Кто он? Польский шпион? Шведский диверсант? Непальский бандит, скрывающийся от органов? Нобелевский лауреат мира?

– Ну что вы, что вы! Какой бандит, – смутилась гостья.

– А вы, наверное, из органов? Или командированы Интерполом?

– Да нет, я из Сорок девятого отделения милиции, – представилась гостья. – Капитан Кутасова. Можно Женя, – засмеялась она. – Пришла неофициально. У нас сохранились некоторые ваши вещи. – Теперь она смотрела на меня. С сочувствием и с интересом смотрела. – Мы узнали, что вас выписали из санатория. В вещдоках была ваша куртка, но мы ее списали, она развалилась совсем. А тетрадь ваша – вот.

И выложила тетрадь на стол.

Самка гиббона. Самец гиббона.

Сам гиббон, конечно, отсутствовал.

Я машинально перелистал незнакомые страницы.

Не помнил я никакой тетради, совсем не помнил, но раз капитан милиции, да еще такая милая, утверждает, что тетрадь эта моя и спасена вместе с моей курткой, значит так оно и есть.


…подали большую миску супа. По размерам посуды я думал, что хозяин, вероятно, ожидает гостей; но каково было мое удивление, когда между разговорами он уничтожил все содержимое миски, затем налил полстакана красного вина, залпом выпил его, потом стакан сельтерской воды и приказал подать второе блюдо, которое заключалось в подобной же миске, но меньших размеров. Там находились три куска бифштекса, которые были уничтожены один за другим; при этом повторилось запивание их красным вином пополам с сельтерской водой.


Ума не приложу, с какой целью можно такое выписывать.

Пока капитан милиции Женя Кутасова расспрашивала меня о делах, о текущих настроениях (она хорошо помнила меня обгоревшим, почти безжизненным), тетрадь листал Николай Михайлович.


…microsoft – всемирный лидер по производству электронных граблей.


«Зачем тебе это надо было?»


…ассемблер – язык программирования, позволяющий наступать на грабли несколько миллионов раз в секунду…

Локальная сеть – технология, позволяющая получать по лбу, даже когда на грабли наступает кто-то другой…

Интернет – технология, позволяющая наступить на грабли, находящиеся на другой стороне земного шара…

Сетевая конференция – технология, позволяющая наступать не только на свои, но и на чужие грабли…


– Может, ты это сам придумал? – спросил Последний атлант и посмотрел на Женю:

– Тут последние листы выдраны.

– Да, выдраны, – подтвердила капитан милиции.

Форма ей шла. Юбка не длинная и не короткая, а какая надо. Казенные, но не тяжелые башмаки. Сама курносая, глаза серые. Правда, смотрела на меня с ужасом. Думала, наверное, увидеть безнадежного калеку, а тут… морда отъевшаяся… хоть наручники накладывай… У капитана милиции Жени Кутасовой, кстати, оказались довольно оригинальные взгляды на эволюцию. Она имела в виду мою игру. На ночном дежурстве иногда можно отвлечься на компьютер, а диски с «Эволюцией» продаются везде. Правда, она еще не все умеет, призналась Женя Кутасова. Не все операции у нее проходят как надо. Иногда у нее от летучих рыб происходят птицы, а от прибрежных животных – смирные домашние. А люди, призналась она, вообще получаются всегда какие-то не такие.

– А вы перебирайте, – посоветовал я. – Эта игра инвариантна. Природа ведь тоже любит перебирать. Как монах четки. Поэтому у каждого из нас был свой предок.

Женя Кутасова мое заявление поняла буквально.

Она так и думала! Вот только не знает от кого как вид произошли милиционеры.

Скорее всего, с толку ее сбивал начальник Сорок девятого отделения полковник Китаев. Да, справедлив. Да, строг. Но поговорить с ним совсем не о чем. Ну, вот совсем не о чем, даже о погоде. А вот осел – это деградировавшая лошадь, в этом Женя была стопроцентно уверена. А обезьяны – вообще выродившиеся люди. Вы посмотрите вечером на гуляющих. О существовании Бюффона и его идей или о Дарвине, на худой случай, Женя Кутасова не знала, но естественный отбор считала таким же обычным делом, как, скажем, мытье посуды.

Говоря, она не спускала с меня серых глаз.

Странно все-таки, да? Из сгоревшего самолета вытащили обгорелое тело, а перед нею в кресле сидел вполне уверенный тип в рубашке с длинными рукавами, в светлых джинсах.


…русские кодировки – подарочный набор граблей для постоянных пользователей Интернета.


Она тогда не знала, что шорты я принципиально не ношу.


…дружественный интерфейс – резиновая накладка на ручку граблей.


Мне столько пересадили донорской и моей собственной кожи, что голый я выгляжу, как поля Румынии с воздуха. Даже не думай показаться на людях таким голым. Сплошные лоскуты, сплошные заплаты. Только с лицом повезло. Оно у меня сплошь чужое.


…многозадачность – концепция, позволяющая наступать на несколько граблей одновременно.

Разыскивая меня, капитан милиции Женя Кутасова хорошо изучила тетрадь.

Последний атлант млел от восторга. Такие записи! Такая женщина! Жизнь налаживается! Ничего, что моя первая женщина в новой жизни оказалась милиционером, главное, ввязаться в драку.

– Вы, наверное, ученый?

– Даже не знаю, – ответил я.

– «Не знаю, не знаю!» Ну, что вы заладили одно и то же? – удивилась Женя. Мы с нею не сразу перешли на ты. – Так обычно карманники отвечают. «Видел эту гражданку?» – «Не знаю!» – «Залезал к ней в карман?» – «Не знаю». – «Как у тебя оказался кошелек данной гражданки?» – «Не знаю». Придурок к придурку! – капитан милиции не всегда следила за словами. – Приходите ко мне в гости, я научу вас определять вранье по интонации. – Везло мне в тот год на благодетелей. – Это совсем не так просто, как можно подумать. У нас, например, был случай, когда жена застукала своего мужа с любовницей. Она и не очень-то его ударила, то есть почти без размаха, но на допросе он сказал даже то, чего не хотел говорить. Например, вспомнил, что в прежней жизни его звали Патроклом.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– А вам этот случай ничего не напоминает?

– Я и без ваших примеров знаю, что в прошлой жизни носил другое имя.

В конце концов, мы с ней подружились. Через некоторое время стали встречаться.

…всех тех, кто с подругой, изящной,

упругой, и выбритой в разных местах,

мечтает нажраться,

и сексом заняться,

терзает неведомый страх.

Капитан милиции Женя Кутасова (в домашнем халатике) заставляла меня вслух читать многочисленные выписки из моей тетради.

что, коль они в мае,

от страсти сгорая,

в лесу остановят мопед,

в пылу наслажденья от совокупленья

найдет их веселый медвед…

Конечно, я отказывался от авторства.

Да и Женя знала, что Сеть забита такими стишками.

…и к парню-падонку,

который девчонку

терзает, как иву пила,

шагнет косолапо, похлопает лапой

и спросит: «Превед! Каг дила?»

Медвед (без мягкого знака) к нам бы не подошел.

Пусть Арктика для белых, но даже белый медвед не посмел бы похлопать нас по голым спинам. Капитан Женя Кутасова немедленно бы его застрелила. Я читал это в ее мыслях. И губы оказались у нее мягкие и сильные. Только увидев меня (впервые) в душе, Женя заплакала.

– Я такой уродливый? – удивился я.

– Нет, ты не уродливый. – По интонации чувствовалось, как отчаянно она врет. – Ты весь какой-то лоскутный. Как тебя звали-то?

Я не помнил. Да и какая разница? Сергей Александрович – и ладно.

Пусть я и останусь человеком, даже в жару носящим джинсы и рубашки с длинными рукавами. Это изучать тело капитана милиции Жени Кутасовой оказалось не в пример более приятным делом. Я все делал как впервые, и Женя это ценила. «Я часто о тебе думала, – шептала она. – Ну, после того, как самолет сгорел. Я ведь тоже тебя из огня вытаскивала. Ты даже кричать не мог. Очень тебя жалела. Ты только бился, тебя судорогами передергивало, и ты весь пузырился».

Я, к счастью, этого не помнил.

«Откуда ты летел? Куда?»

Я не помнил и этого.

«К кому ты летел? Ну, вспомни!»

Не мог я ничего вспомнить. Совсем ничего.

«Все вы, мужчины, одинаковы! Может, ты от жены сбежал? А? У нас на участке одного привлекли к ответственности за обман лично им покинутых женщин. Так он якобы не помнил ни одной. Пришлось предъявить рабочее досье и документальные фото. Да ты не волнуйся, – просила она. – Просто вспомни».

«Нет, ничего не могу вспомнить».

«Ты не стараешься».

«Стараюсь».

«А если я поцелую тебя вот так? – задыхалась она. – Или вот так? Неужели тебя так никогда не целовали?»

«Я не знаю».

«Ну, ты у меня прямо придурок».

«Почему же придурок?» – не понимал я.

«А вот сам подумай. У нас в отделении допрашивали одну щипачку. Мордашка миленькая, я ее сама допрашивала. Женщины редко становятся карманниками, а эта стала. Маникюр. Накладной ноготь, таким сумочку можно взрезать. Указываю на пострадавшую: «Знаете эту гражданочку?» – «Не знаю». – «Разве вы не ехали с ней в одном трамвае?» – «Не знаю». – «Разве вы накладным ногтем не разрезали у нее сумочку?» – «Не знаю». – Ну, прямо ничего не знает, совсем, как ты! Ну, я и вмазала. Ты только не подумай, что у нас в отделении бьют, – спохватилась капитан Женя Кутасова, – просто мордашка у нее была миленькая».

3.

На некоторое время я переселился к Жене: в уютную трехкомнатную квартиру с узким длинным коридором, с тесной ванной, но просторной кухней. Путь из спальни до туалета получался неблизкий, но куда нам было торопиться?

А вечера мы коротали над тетрадью с гиббонами.


…ищу место сисадмина. Гарантирую нормальную работу сетки любых размеров на любой стандартной платформе (WinOS, *nix, MacOS) и некривое совмещение разных платформ. Если надо, могу программировать на asm, java, c, c++ и все такое прочее. Есть опыт написания драйверов для Linux Mandrake 2.0, win2k, winXP. Веб-дизайн. Верстка.


Почему-то доскональные познания соискательницы нас смешили.


…тем, что не касается администрирования сетки, буду заниматься только за отдельную плату. Юзеров не консультирую. Понадобится закупать железо – чтобы деньги выделялись без соплей, или закупайте сами и не жалуйтесь после установки. Понадобится создание локального ftp, backup-sv или еще каких-то сервисов – сделаю, но за отдельные деньги. И с самопальными приблудами разбираться не стану.


– Зачем ты это выписывал?

– Не знаю.


…чего хочу?

Первое – свободный рабочий график.

Понадобится, буду ночевать на рабочем месте, но постоянно торчать в офисе при нормально работающей сетке не желаю.

Второе – чтобы кормили. Много не надо. Достаточно, если в серверной будет стоять морозильник с пиццей.

Третье – постоянная связь. И в любое время.

Четвертое – никаких претензий к внешнему виду.

Пятое – зарплата от… Сами понимаете, от чего…

Шестое – если в офисе крысы, это не моя проблема.

Седьмое – никаких документов. Официально у меня нет даже начального образования.

И последнее.

Каков бы ни был начальник, за домогательства сразу получит по фейсу.

А повторится, гарантирую повестку в суд и убитую навечно сеть.


«Неужели такую наглую дуру могут принять на работу?»

«Я бы принял».

«За что?»

«За характер».

«Я тебя, Сергей Александрович, наверное, брошу».

Но сроков такого своего решения Женя никогда не указывала. И я этим особенно не интересовался. Может, поэтому все произошло так неожиданно.

Однажды ночью я услышал крик. Ужасный крик где-то в конце нашего узкого длинного коридора. В ванной. Или на кухне. Где-то там. В ужасной тьме. Я бежал по коридору, наталкиваясь на какие-то предметы, на ходу щелкая выключателями. Капитан Женя Кутасова, совершенно голая, стояла в ванной перед зеркалом. Не думаю, что ее испугало ее отражение.

«Что случилось?»

«Это ты! – кричала она. – Я так и подозревала!»

«Что? Что ты подозревала?»

«Не притворяйся! Сам знаешь».

«Да что я знаю? Что я могу знать?»

«А то, что ты баб к нам сюда водишь!»

Я изумился:

«С чего ты это взяла?»

«Я видела! Только что!»

«Что ты видела?»

Она всхлипнула.

И ответила (совсем как я):

«Не знаю».

Стояла перед зеркалом, и всхлипывала.

К нам, в Сорок девятое отделение, всхлипывала Женя, иногда приводят бомжих. Летом и зимой они черные, только не от загара. Капитан милиции Женя Кутасова всхлипывала и ждала, когда я заговорю, начну оправдываться. Ждала, когда заговорю, чтобы по интонации понять, вру ли я? В Сорок девятом отделении, всхлипывала она, работают опытные люди. Обманщика им расколоть, как плюнуть. Один бомж, например, врал, что он художник, но по морде видно – ничтожество. «А про тебя я теперь даже не знаю, что думать», – всхлипывала капитан милиции Женя Кутасова. Откинув голову, распустив темные волосы по загорелым плечам, она жалостливо смотрела в смутное зеркало и никак не могла понять, ну, почему ей так не везет? Работает в милиции, мужа нет. Был, да сплыл, дело известное. Вот подобрала меня, а я в ее квартиру стал баб водить.

Урод! – всхлипывала она. Нравственный.

Оказывается, когда Женя находилась в ванной, в нашем коридоре послышались негромкие легкие шаги. Так женщины ступают, мужчины не умеют ходить так легко. Она решила, что я решил ее разыграть, что сейчас появлюсь в ванной, а она тут без халатика… ну и все такое прочее… вся подобралась, чтобы я красивее все увидел…

А увидела – сама.

Женщину. Молодую.

Голова поросла рыжим волосом.

Прическа колхозницы – крендель и пучок.

«Если ты прячешь у меня в квартире такую страшную гулящую девку, то зачем? – всхлипывала Женя. – Она вечером уйти не успела, что ли? Где ты ее прячешь? Почему у нее юбка сатиновая, доисторическая, с блеском, как до революции? Где ты нашел такую, чтобы крендель на голове? Забирай ее и выметайся!»

«Женя! Женя! Да подожди ты!»

Но остановиться она никак не могла.

«Спряталась, наверное, где-нибудь под кроватью? А? Я ей глаза выцарапаю! Она же все видела, что мы с тобой вытворяем! – вдруг дошло до капитана милиции. – Она же все слышала! Ты – урод! Ты хуже урода!»

«Показывай, где видела? – не выдержал я. – Куда она делась?»

«Убежала, конечно».

«Дверью хлопнула?»

«Не знаю».

Мы проверили. Дверь была заперта изнутри.

«Вот ведь какая сучка! Она, наверное, в окно выпрыгнула!»

«Ты что? С седьмого этажа? Смотри, балконная дверь тоже заперта».

«Ну, я не знаю, – совсем уже растерянно всхлипнула Женя. – Одна с балкона прыгает, другой ничего не помнит! Рыжая она! Я видела! И крендель на голове, как венская булочка! – Все еще всхлипывая, Женя немножко приободрилась. – Если найду кого-нибудь, убью!»

«Ладно», – согласился я.

Мы прочесали всю квартиру.

Заглянули в спальню, в предполагаемую детскую, в кухню, в кладовку, в туалет. Конечно, никого нигде не нашли, но меня Женя выгнала. Неделю мы даже не перезванивались. А потом Женя снова возникла. Подышала неровно в трубку, показывая, как она страдает, и спросила:

«Ты хочешь придти?»

Я хотел. И в ту же ночь сам увидел рыжую.

Да, прическа у нее действительно была не ахти. И юбка длинная.

Неизвестная рыжая девушка стояла в кухне на табуретке, рылась в кухонных рецептах Жени Кутасовой, ни ног по-настоящему не увидишь под такой юбкой, ни попы. Свет не включала, только смутные отсветы от окна подчеркивали силуэт.

Понятно, я заорал. От неожиданности.

Капитан милиции примчалась мгновенно.

«Ага! Ага! – в руках у Жени было табельное оружие. – Это опять она? Найду, застрелю обоих! Ты только посмотри, она рылась в моих рецептах!»

«Прекрати истерику! Зачем ей твои рецепты?»

Тогда Женя заплакала: «Не оставляй меня одну».

Мы молча отправились обыскивать квартиру.

Опять проверили каждый уголок. Проверили все места, где мог спрятаться взрослый, и места, где даже ребенок не спрячется. Женя тайком заглянула даже в унитаз, чтобы быть совсем уверенной. Конечно, мы ничего не нашли, но на следующую ночь капитан милиции Женя Кутасова (я ночевал дома) увидела все ту же рыжую в сатиновой юбке и в блузке из грубого полотна. «Это где ж ее так обшивают?» Страшась привидений, капитан милиции Женя Кутасова теперь даже в туалет ходила в милицейской форме. Страдала: «Не хочу жить с твоими сучками».

«Они не мои. Они скорее, твои».

«Все вы так говорите!»

4.

Солнце светило. Пахло скошенной травой. Картонную коробку я держал подмышкой. Присел на зеленую деревянную скамью перекурить. Текущая мимо «Иероглифа» толпа казалась мне очень яркой. Все же странно, думал я, с чего это капитану милиции Жене Кутасовой стали являться призраки? И почему именно рыжие? У призраков не должно быть цвета. А рыжая – это цвет. И какого черта позвонила мне какая-то Лиса? Нужно было сказать: не нужна мне никакая тетрадь! Самка гиббона. Самец гиббона. Ну, пропала тетрадь из запертой квартиры… Хватит… Там, кстати, последних листов не хватало… Может, это Женя их выдрала, а тетрадь – в мусорный бак, ну, а какая-то Лиса… Я отчетливо помнил края отрыва, и отдельные, сохранившиеся на бумажных зубцах слова.

майор……………………………………………………………………….

Дело партии……………………………………………………………

Многие этого не понимают…………………………………

мешают другим………………………………………………………

телефон……………………………………………………………………

Пушкина……………………………………………………………………

Калапе………………………………………………………………………

всех стран мира………………………………………………………

астрономических мироедов……………………………………

пролетариата…………………………………………………………

в органах работают………………………………………………

органах много…………………………………………………………

книг…………………………………………………………………………

Филиппова…………………………………………………………………

«Зеленый луч в древнем Египте»……………………………

мерами пресечения……………………………………………………

настроениях………………………………………………………………

принимала…………………………………………………………………

раз жаловалась на странности………………………………

до……………………………………………………………………………….

обыкновенный пожилой……………………………………………

выступает в роли наставника………………………………

сложнейшему пути……………………………………………………

майор…………………………………………………………………………

в папке перед ним лежали…………………………………………

в той же………………………………………………………………………

имена которых……………………………………………………………

мной……………………………………………………………………………

узнав, что я каждый……………………………………………………

Какой-то майор… Дело партии… Телефон… Пушкин… Все страны мира…

Астрономические мироеды мне даже нравились, но согласился на встречу я с неизвестной Лисой больше потому, что в такой солнечный день просто грех сидеть дома перед монитором. Заодно, решил, избавлюсь от коробки с джинсами. Пусть кто-то их найдет и обрадуется.

Лет десять назад вот так повезло моему другу Паше.

В парке на старой деревянной скамье он нашел красивую кожаную папку.

По словам Паши, он взял папку не сразу. Он долго колебался. Совесть… Ее просто так не скрутишь… Но взял, взял, позорно взял, не оставлять же бомжам, пропьют… А в папке обнаружилось пять миллионов рублей (по тем временам примерно 900 баксов), пейджер, чистые бланки непонятных финансовых договоров и компакт-диск с еще более мутной информацией. Паша запаниковал. Он бланки сунул в ближайший почтовый ящик (вдруг это важные документы), а на случайные миллионы купил видеомагнитофон Thomson 6790. Настоящая топ-модель: стереозвук, поддержка NICAM, монтажные функции, экранное меню, цветовой процессор, и сам аппарат не какой-то там, а Multi System. Правда, пейджер все-таки продал барыгам («купим все!»), а в папку (тисненая кожа, прихотливый орнамент) уложил черновики своего незаконченного альтернативного романа.

5.

Кафе «Иероглиф».

Напротив – ночной клуб «Кобра».

Здание старое. Кирпичные колонны крошатся.

Власти города не раз покушались на черную разлапистую лиственницу перед злачным заведением, покушались и на само разваливающееся здание, но общественность ни старинное здание, ни траурное дерево в обиду не дала.

Посетителей в кафе оказалось немного. Смуглая девушка с распущенными волосами; вид задумчивый, умный, очкастая, по сторонам не смотрит, – окажись она Лисой, я был бы разочарован. У окна бритоголовый чел. Этот бормотал в мобильник: «Ну, что там с моей машиной?» Я прекрасно слышал всю беседу. Для меня это никогда не было проблемой: слышать мысли, не просто слова. «Хонда Авансир двухтысячного года, – хмуро бормотал чел. – Пробег по одометру семьдесят девять тысяч километров». – «Масло часто меняли?» – «Само собой». – «То есть редко?» – «Ну, пожалуй, так». – «Вот и результат. Игольчатый подшипник на верхнем валу износился, разрушился, часть иголок упала в картер. Куда им еще падать? – далекий мастер относился к своей работе с несколько завышенным, на мой взгляд, уважением. – Вот одну и затянуло в заборную часть фильтра». – «И как теперь перспектива?» – «А вы как хотите? Быстро или надежно?» – «И недорого». – «Мы бы рады, – уклончиво ответил мастер, – да специалисты все нарасхват». – «А если по разумным расценкам?»

А в смутной глубине кафе оттягивалась развеселая компания, я их даже рассматривать не стал. Не стал рассматривать и девчонок, устроившихся на высоких металлических табуретах бара. Эти явно сбежали с уроков – в жизнь. В настоящую жизнь. Так они считали. Зато с огромным удовольствием увидел за столиком Конкордию Аристарховну. И она помахала мне узкой рукой в черной перчатке.

Я обрадовался. К таким, как Конкордия Аристарховна, электрики без вызова не приходят, таким, как она, не звонят девчонки с улицы – себе выйдет дороже. В чудесном возрасте Конкордии Аристарховны не прячут седых волос, но брови подводят и губы нежно подкрашивают. Про себя я называю Конкордию Аристарховну мадам Люси, или просто Люси. Помните, у битлов? «Lucy in the sky with diamonds?» Кроме того, Конкордия Аристарховна напоминает мне известную ископаемую леди, скелет которой нашли в Южной Африке. Возраст за три миллиона лет, но, думаю, и Конкордия Аристарховна не моложе.

Хороший табак…

Неагрессивные духи…

На шее, посеченной нежными морщинками, прелестное серебряное ожерелье…

Усаживаясь за столик, я глянул на умную очкастую девушку с распущенными волосами. Совсем позорная девка, сказал бы Паша. Нога влево, нога вправо – сейчас так не ходят. А вот Конкордия Аристарховна… Паша, рассказывая про Конкордию Аристарховну, восторженно пускает слюну… «Ей под сто, а жрет коньяк покруче девок из «Кобры». Ойлэ с двух рюмок начинает карабкаться ко мне на колени, а эта костенурка (так Паша прозвал Конкордию Аристарховну) пьет, сколько в нее влезет. Она – монстр. Она – Люси. Она – монстр монстров!»

6.

Когда-то Конкордия Аристарховна была лютой комсомолкой.

«В буднях великих строек, в веселом грохоте, в огнях и звонах, здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!» Все у нее складывалось. «Нет нам преград ни в море, ни на суше». Все горело в красивых руках.

А в результате – только пять лет назад вернулась из США.

Страна мечтателей? Да. Страна ученых? Да. Но лет пятьдесят, ничуть не меньше, Конкордии Аристарховне даже думать во сне не рекомендовалось о возвращении на родину. Всеведущий Паша намекал, что костенурка (тонкие руки, изящная походка, ласковый, нежный, все понимающий взгляд) позорно обидела нашу Родину. Некая несоразмерность чувствовалась в таких намеках, но только на первый взгляд. Когда фашисты оккупировали Западную Украину костенурка жила в Львове. Именно ей, юной Конкордии, тоненькой лютой комсомолке, обожавшей стихи Жарова и Уткина, поручили ликвидацию некоего полковника СС Курта Людвига. Это имя тогда многим леденило кровь. Ходили слухи, что Курт Людвиг лично пытает всех, кто попадает в его застенки. До этого юной комсомолке помогала ее волшебная красота. Улыбнешься, взмахнешь ресницами беспомощно – и тают сердца патрульных.

Но вдруг устоял какой-то.

«Шнель! Шнель!» – и красавицу замели.

Полковник СС произвел на Конкордию неизгладимое впечатление.

Ну да, идейный враг, явно жестокий. Строгая форма, но щипчики на столике на белой салфетке. Ой, ой, стальные кривые щипчики и всякие другие неприятные инструменты. Еще шприц зачем-то. А полковник – белокурая бестия с пронзительными голубыми глазами, спортивен, воспитан. Ко всему прочему, ему очень шла черная форма. И он, конечно, сразу понял, зачем и почему бродила вокруг его штаба такая чудесная вестница смерти.

Глухая ночь.

Страшный кабинет.

Часовой за запертыми дверями.

А на столе – французский коньяк, бразильский шоколад и все такое.

Тебе этого не понять, втолковывал мне Паша. Ты даже имя свое не помнишь. А комсомолке, пусть даже лютой, так хотелось жить, что полковнику СС в недалеком будущем многое пришлось решать – вплоть до обращения к фюреру за разрешением о женитьбе на женщине с оккупированной территории. Что же касается Конкордии, то она со своей стороны с такой же просьбой к Сталину не обратилась. К тому же подпольщики, уязвленные таким поворотом событий, незамедлительно приговорили предавшую их комсомолку к смертной казни. Правда, казнить им удалось только полковника. Но буквально за неделю до этого молодая жена полковника СС была отправлена мужем к союзникам в Италию. Оставшись вдовой, тогда еще вовсе не доисторическая Люси влюбилась во влиятельного советника дуче. В ней проснулось нечто роковое. Из лютой комсомолки она постепенно превращалась в беспартийную сучку. Черноволосый итальянский советник много говорил, всегда говорил, еще больше жестикулировал, даже в постели, но рядом с ним Конкордия Аристарховна чувствовала себя надежнее, чем с полковником СС.

Но судьбу не объедешь.

В сорок четвертом энергичные итальянские партизаны повесили черноволосого советника дуче. Пораженная такими кровавыми событиями, бывшая комсомолка (ныне сладкая сучка) бежала за океан. Рисковать с военными больше не хотелось, вид мундиров вызывал у нее тошноту, как морская качка. Хорошенько подумав, вышла замуж за модного дизайнера, и в мире искусств мадам Люси быстро приняли. Конечно, бывшие мужья несколько отягощали ее жизнь, зато квалифицировали как женщину. Конкордия Аристарховна в совершенстве овладела языком, окончила престижный Колумбийский университет и затем много лет при Гейзеровском научном Фонде изучала тоталитарное искусство Советского Союза.

А потом Империя зла рухнула.

А потом снесли берлинскую стену.

А потом костенурка осмелилась прилететь во Львов.

А еще через какое-то время появилась в России, в нашем городе.

Впрочем, в тихом уголке Манхэттена за широким, почти безбрежным океаном за нею и сейчас сохранялся большой и удобный дом.

Lucy in the sky with diamonds…

7.

Я увидел девушку. Она шла в нашу сторону.

Рыжие волосы. Крендель на голове. «Где ты нашел такую? – совсем недавно всхлипывала капитан милиции Женя Кутасова. – Ты, наверное, платишь этой сучке?» Но это, конечно, чепуха. Никому я ничего не платил. Правда, юбку, странно поблескивающую, как подкладка старомодного пальто, запомнил. Рыжая девушка издалека искала меня взглядом. Я еще не слышал ее мыслей, но уже знал, что это Лиса. Это она звонила мне по поводу потерявшейся тетради. Это ее мы с Женей видели в ночной коридорной смуте. «Она рылась в моих рецептах! Она забрала рецепты моих любимых тортиков!» – так ночью кричала Женя, но теперь я был убежден в том, что Лиса не могла взять ничего чужого.

Солнечный день. Перемигивающиеся светофоры.

Мысли на таком расстоянии уловить сложно, но что-то вдруг изменилось.

В самом воздухе что-то вдруг изменилось. Произошло какое-то движение. Я и Конкордия Аристарховна одновременно оглянулись. Много чего двигалось по залитой солнцем площади, но разворачивающаяся на полной скорости старинная «эмка», ну прямо как в довоенном советском кино, с форсированным, рокочущим от удовольствия движком, ее темные тонированные стекла – выпадала из общего ритма. На развороте «эмку» занесло, думаю, преднамеренно, взвизгнули тормоза. Девушка отпрянула в сторону, но поздно, поздно. Ее, как мячик, отбросило на обочину.

Девчонки за стойкой восторженно завопили: «Вау!»

«Сядьте!»

Я послушно сел.

Конкордия Аристарховна решительно сказала:

«Вы – мужчина, Сергей Александрович. Ведите себя соответственно».

Я кивнул. Привидение нельзя сбить машиной. Даже довоенной. К тому же машина скорой помощи подъехала почти сразу. И милиция не задержалась ни на минуту, что у нее редко случается. «Не стоит вам в это вмешиваться, – негромко сказала костенурка. – У вас и так репутация найденыша».

Я кивнул. Но к нам и не подошли. Не заинтересовали милицию доисторическая старуха из США и известный всему городу урод (нравственный).

«Знаете, – негромко сказала Конкордия Аристарховна. – Я ведь до сих пор не прошла до конца вашу игру. – Видно, что не хотела она говорить о сбитой машиной девушке. Может, в ее годы о смерти не говорят принципиально. – Странную вы придумали «Эволюцию». Не складывается в ней что-то. Или это у меня не складывается. Даже первые люди возникают в моем варианте чуть ли не в палеозое, когда им и есть нечего».

В сознании Конкордии Аристарховны было пусто.

Напрасно я искал там хоть какую-то мысль, сожаление, раскаяние.

В сознании костенурки было пусто, как в концертном зале в будний день.

Ничего связанного с окружающим. Так, обрывки размышлений. Какие-то необязательные соображения. Но ведь сумела она пройти начальные уровни, а это не просто. Я создавал свою игру для людей с воображением. Кипящие первичные океаны, таинственный астероид, врывающийся в плотную атмосферу юной Земли. Некие «организованные элементы» (ОЭ), занесенные из Космоса. Из мира вакуума и жестких излучений загадочные ОЭ сразу попадали в рай: ленточные глины, жидкая вода, россыпи минералов, ювенильные источники, всевозможные газы, вулканический пепел, играющая гармония магнитных полей. При правильном раскладе рано или поздно тебе с монитора должно улыбнуться разумное существо.

Оказывается, Конкордии Аристарховне нравилась моя игра.

Она была влюблена в тревожных обитателей первичных земных морей. Особенно ее занимали археоциаты. Она строила особенные миры из живых ажурных кубков, – ведь непонятно до сих пор, были археоциаты растениями или животными…

Милиция, наконец, уехала.

Я извинился и вынул мобильник.

Странно, но Центральная станция скорой помощи откликнулась сразу.

«В какую больницу доставили пострадавшую?»

«Это вы про наезд, что ли?»

«Ну да, про наезд».

«А вы кто пострадавшей будете?»

«Пострадавшей? Дальний родственник я».

Трубку сразу повесили. Версия с дальним родственником не прошла.

Конкордия Аристарховна понимающе улыбнулась. Она не хуже капитана милиции Жени Кутасовой изучила всю интонацию мужского (и не только) вранья. У нее был большой международный опыт.

«К сожалению, мне пора».

Я коснулся губами узкой ладошки.

На меня нежно пахнуло аккуратной старостью и чистотой.

«В субботу… В 17.00… Вход свободный… В библиотеке имени Чехова…»

Проводив костенурку взглядом, я машинально вытянул афишку, лежавшую под коричневой папкой меню. «В субботу…» То есть сегодня. «В 17.00…» То есть через пару часов. «В библиотеке имени Чехова… состоится встреча с известным доктором Григорием Лейбовичем…» Что-то жуликоватое почудилось мне в фамилии известного доктора. «Выпускник 1-го московского медицинского института, живет в США, часто приезжает на Родину… Автор книги, являющейся результатом прямых контактов с интеллектуальными существами запредельного мира… На встрече (указывался адрес книжного магазина) доктор Григорий Лейбович продемонстрирует настоящий ченнелинговый контакт, а все желающие смогут задать вопросы».

И подчеркивалось: «Вход свободный».

8.

Я снова вынул мобильник.

На этот раз я звонил Жене Кутасовой.

«Много работы?» – посочувствовал я (капитан Кутасова обожала сочувствие).

«Да нет, совсем мало! – как ни странно, Женя обрадовалась моему звонку. Может, в душе все еще не могла поверить, что мы расстались. – Совсем тихий день. Пара квартирных краж, ну, изнасилование…»

«А наезды?»

«На людей?»

«Само собой».

«Не зафиксированы».

«Не может быть. Я сам видел, как девушку сбило…»

«Подожди минутку».

Она, видимо, положила трубку.

Вяло и далеко перекликались незнакомые голоса.

«Ой, правда! – наконец услышал я голос капитана милиции Жени Кутасовой. – Был наезд. Примерно час назад».

«А эта девушка жива?»

«Ты ее знаешь?» – ревниво спросила Женя.

«Да нет, просто все случилось у нас перед глазами».

«У кого это у нас?» – голос капитана милиции стал еще холоднее.

«Мы сидели в кафе с Конкордией Аристарховной. Ты должна ее знать».

«А почему ты спрашиваешь про сбитую?»

«Да просто так… Жалко…»

«Просто так жалостью не разбрасываются».

«Да я и сам это знаю. Только какая-то странная была девушка».

«Ой, теперь сама вижу… В рапорте указано… Сатиновая юбка… Рыжая прическа калачиком…»

«Помнишь, мы видели рыжую в твоей квартире?»

«Ага, помню, – пораженно откликнулась капитан милиции. Она явно боролась с собой, может, хотела бросить трубку. – Непонятки тут у нас с этой пострадавшей».

«Ее хоть довезли до больницы?»

«Не успели».

«Умерла?»

«Нет».

«Тогда почему не успели?»

«А потому и не успели, что исчезла!»

«Сбежала? Выпрыгнула из машины, что ли?»

«Разбираемся…»

Женя снова с кем-то там пожужжала.

«Не знаю, что и сказать… – Голос капитана Жени Кутасовой немного потеплел. – Нарушитель исчез, не поймали нарушителя. Как сквозь землю провалилась черная «эмка», будто ее не было. А врач скорой – опытная, характеризуется положительно. Утверждает, что все как всегда. Уложили пострадавшую на носилки. Пульс слабый, но прощупывался. А потом…»

«Что потом?»

«Ты не поверишь!»

«Тебе поверю», – польстил я.

«А потом пульс стал исчезать… – Женя понизила голос, будто не хотела, чтобы в милицейском кабинете ее слышали. – И рука пострадавшей стала исчезать. Клянусь! Так в рапорте написано. Помнишь, эти девки, – вернулась она к своим давним подозрениям. – Ну, которых ты водил в мою квартиру. Они тоже как-то странно исчезали. Двери-окна заперты, а они исчезают. И в рапорте отмечено, что тело пострадавшей как будто растаяло прямо на глазах у врача… Чего тут непонятного? – вдруг заорала в трубку капитан Женя Кутасова, наверное, кому-то, кто ее там слышал со стороны. – Как мороженое! Понял! Так вся и растаяла. Осталась только одежда. «Сатиновая потертая юбка…» Только учти, Сергей Александрович, – повысила голос капитан милиции, – теперь мы тебе ничего не вернем, хватит с тебя дурацкой тетради. Про белье исчезнувшей сучки даже не заикайся. Она у тебя, наверное, в сельпо одевалась, извращенец!»

«В библиотеке имени Чехова… Выпускник 1-го московского медицинского института… Продемонстрирует настоящий ченнелинговый контакт, а все желающие смогут задать вопросы…»

А почему не пойти?

Хватит с меня всех этих историй.

Тетрадь… Электрик… Девушка Лиса…

Хватит! Хватит! Я ведь не знал, что все только начинается.

Доктор Лейбович

1.

Доктор Лейбович не выглядел бедняком.

Плотный, суровый. Костюм – ничего броского, галстук за триста баксов.

Еще – на безымянном пальце перстень. Стоимость? Мне хватило бы съездить в Сикким и обратно. Взгляд внимательный. Слушателей в библиотеке собралось не менее двадцати душ – разного возраста, разного социального положения. Сидели вокруг исцарапанного круглого стола. На книжных полках пестрые обложки. «Ведьма с Портобелло», «Дневник информационного террориста», «Ужасы ночью», «Замуж за миллионера», «От эффективности к величию», «Легкий способ бросить курить». Все доступно, все функционально.

Не глядя, протянул руку. Вытянул сдвоенный номер толстого журнала.


…слесарь Петров из маленького хозуправления привел в НКВД злостного инженера Ломова. Инженер обещал слесарю десять тысяч рублей за совершение диверсионного акта – вбить железный болт в электрический кабель на большом заводе. Конечно, данное событие можно посчитать незначительным, но на самом деле это не так. На самом деле это знаковое событие. Оно говорит об ужасной, всеобщей, всюду разгоревшейся борьбе. События множатся. Они нарастают, как лавина. Вот доцент пединститута помог органам разоблачить шпионскую работу своей собственной жены. Дворники с проспекта Сталина добровольно приняли обязанность ежедневно докладывать о настроениях жильцов трех крупных домов центрального района. Люди, как никогда, тянутся к духовной чистоте, не хотят терпеть дурного.


Я поставил журнал на место.

Прочтенное напомнило мне тетрадь с гиббонами.

Скучно. Пылью несет от дешевых выдумок. Одно утешение: человек во все времена врал. Ну, пусть не врал, пусть только преувеличивал, строил теории, это неважно. Я прекрасно помнил отчеркнутое место в тетради.


Вселенная двойственна. Она объемлет два мира – мир идей и мир вещей, отображающих эти идеи. Идеи мы постигаем разумом, вещи – чувственным восприятием…


Когда-то у меня был превосходный почерк. (Если мой, конечно).


У человека три «души»: бессмертная и две смертных.

Смертные: мужская – мощная, энергичная, и женская – слабая, податливая.

Развитие человека протекает путем деградации всех трех видов душ. Допускается и их переселение. Например, все животные – всего лишь своеобразная форма наказания для людей. Упражняющие только смертную часть своей мужской или женской души, при втором рождении превращаются в теплокровных четвероногих…


Тоже вариант.


А те люди, что тупоумием своим превзошли даже четвероногих, оказываются в общем итоге пресмыкающимися. А уж совершенно откровенно легкомысленные – птицами. По Платону все живые существа – всего лишь совокупность тех или иных видоизменений человека…


На этом, кстати, базировались и представления капитана Жени Кутасовой о происхождении милиционеров! Ничего странного. Каждый пытается понять себя. Мысленно я увидел вдруг озеро Джорджей Пагмо. Жить там нельзя. На берегах нет растительности, никаких зверей. Торчат мертвые скалы, похожие на безголовых сфинксов. Может, это те люди, которых озеро не приняло. Со стороны Шамбалы доносится далекий приятный звук. Если услышал – иди! Соль, тоска, холодные пески – это неважно. Если позвали – иди, не медли. Ты увидишь прозрачное озеро, рожденное в чистом уме бога. Омойся – и войдешь в рай. Вода озера Джорджей Пагмо чище жемчуга. Отпей ее – и будешь освобожден от последствий грехов ста своих жизней.

Далекий звук гонга, низкие звезды.

Приятные звуки со стороны Шамбалы.


Есть вопросы, на которые мы можем дать ответы, пусть не точные, но удовлетворительные для сегодняшнего дня. Есть вопросы, о которых мы можем говорить, которые мы можем обсуждать, спорить, не соглашаться с ними. Но есть вопросы, которые мы не можем задавать ни другому, ни даже самому себе, но непременно задаем в минуты наибольшего понимания мира. Эти вопросы сводятся к главному: зачем все это? Если однажды мы задали себе вопросы такого рода, значит мы уже не просто животные, а люди с мозгом, в котором есть не просто сеченовские рефлексы и павловские слюни, а нечто другое, иное, совсем не похожее ни на рефлексы, ни на слюни. Не прокладывает ли материя, сосредоточенная в мозгу человека, своих, совсем особых путей, независимых от сеченовских и павловских примитивных механизмов? Нет ли в нашей мозговой материи элементов мысли и сознания, выработанных на протяжении миллионов лет и свободных от рефлекторных аппаратов, даже самых сложных?..


Подумать только!

Это все мог выписывать я.

А зачем? Не помню. Совсем не помню.

Но бывали, честно скажу, бывали странные дни.

Особенно под осень, когда начинают лить занудливые дожди. Известно, сибирская земля наша, кроме комаров, еще дождями богата. Утвердив на столе бутылку вина («Мерло», как правило), я раскрывал толстый географический атлас России. Снова и снова вдумывался в маршрут сгоревшего когда-то самолета. Он вылетел из Санкт-Петербурга (значит, там я поднялся на его борт), и должен был приземлиться в Южно-Сахалинске. Три посадки по маршруту. Я мог подняться на борт в любой из указанных точек. Земля только кажется крошечной, на самом деле она огромная. Я мог жить в любом из городов, расположенных по маршруту самолета. Я мог жить в любом из городов, в которые можно добраться из транзитных аэропортов. За пять лет, прошедших с момента гибели самолета, никто меня не узнал, не вспомнил, не кинулся навстречу на улице, но ведь наверняка где-то есть город или городок, в котором я родился. Мои фотографии показывали по TV, обо мне не раз писали, – никто меня не опознал. Может потому, что десятки пластических операций превратили меня в другого человека…

2.

(Save)

3.

Я прислушался к мыслям соседа справа.

Раздражен. Уезжает вечерним поездом, а из гостиницы уже выперли.

Сябра, гэта баян! Белорус. У Бабруйск жывела! Воротничок рубашки несвеж, очень даже, рукава пиджака потерты. Какая-то сделка у него сорвалась, должок на хвосте. Самое время поговорить с удивительными интеллектуальными существами из запредельного мира, задать вопрос им. Сябра, рэспект ды павага табе! Белорус был в отчаянии. Ни от кого он пока не прятался, никто его пока не ловил, но как придется жить завтра, послезавтра, через год? Я не все понимал в мыслях соседа, для этого следовало бы выучить особый слоўнік для беларускамоўных падонкаў, но главное было ясно.

Сосед слева (подозрительный взгляд, вельветовые брюки, рубашка с погончиками и нагрудными карманами) уже считал господина Лейбовича жуликом. Блин, развелось их. Как экстрасенсов в аквариуме.

Я подмигнул соседу. И этот жулик, сразу определил он.

Жулик на жулике. Так он считал. И в библиотеку пришел, чтобы убедиться в своей правоте. В отличие от растерянного белоруса, в беседу с удивительными интеллектуальными существами запредельного мира он не собирался вступать ни при каких обстоятельствах, хорошее образование не позволяло. Но, понятно, если названные существа, суки, сами полезут с вопросами… На такой крайний случай у соседа слева было кое-что припасено. Вопросик, так скажем. Как верить человеку, который тебя обманул, а теперь ты хочешь его обмануть, только тебе надо знать, когда он врет, чтобы правильно соврать ему? Пусть интеллектуальные существа запредельного мира съедят такое.

Доктор Лейбович перехватил мой взгляд.

Какой хороший народ, думал он, – знаменитый врач, выпускник 1-го московского медицинского института. Милые и тупые. Он никого не хотел обидеть таким определением, знал, что никто не прочтет его невысказанных вслух мыслей. Сыграть роль передатчика может любой, использовать тут можно буквально каждого. Правда, вот этот… Почему-то я доктору не понравился, он не посчитал меня перспективным. Считал так: пришел тупым и уйдет тупым.

Меня это не обидело.

Я видел, что доктор отчаянно хотел выглядеть другим.

Ну, в смысле – не таким, как все. Я другой! Я совсем другой!

А на деле – обычный псих, не понимает, что место мыши – в амбаре.

Наверное, подумал я, доктор Лейбович, как настоящий юзер, всю жизнь наступал и в дальнейшем будет наступать на грабли – и в виде моего соседа справа, и в виде моего соседа слева. Да и я его не обрадую. Пусть надувает толстые щеки, пусть значительно поднимает брови. Дескать, вы… милые и тупые… должны видеть, что это за ним, за ним, именно за ним, за известным доктором Лейбовичем, а не за вами… милыми и тупыми… роятся и жужжат многочисленные и удивительные интеллектуальные существа запредельного мира…

Женщина напротив (цветастая кофта, мелированые волосы, линялые голубенькие глазки, – все в жизни у нее налажено, потому и пришла в библиотеку имени Чехова, что все в жизни налажено) восторженно следила за доктором Лейбовичем. В ее линялых голубеньких глазках читалось: вот у нее в жизни все налажено, так оно и должно быть, а если все эти ваши интеллектуальные существа, видали мы всяких, начнут хамить, она знает, как с ними сладить! Интересно бы приручить такое интеллектуальное существо и держать его дома на комоде…

– Вот я показываю вам книгу, – так начал доктор Лейбович. – Это большая книга, – он действительно показал нам огромный, отлично изданный том. – Сразу скажу, она стоит недешево, зато может изменить вашу жизнь. К положительному результату, как правило, приводят дорогие решения, – мило сострил он. – Книга, которую я вам показываю, действительно способна изменить многое… если ее читать, – опять сострил он. – Ну, а чтение, не стану этого скрывать, требует определенных умственных усилий… – доктор Лейбович стер с лица улыбку и строго посмотрел на меня, потом на женщину в цветастой кофте, потом перевел взгляд на белоруса и на соседа в вельветовых штанах слева, будто чувствовал какую-то неясную опасность. – Честно скажу, я не один год беседовал с Крайоном, пока не пришел к мысли написать такую большую книгу.

Оба жулики, решил сосед слева. Но вслух спросил:

– Кто он, этот Крайон? Чем занимался?

– Был Учителем, не будучи человеком.

– Ого! – сосед слева окончательно уверился: жулики!

А сосед справа удовлетворенно отметил: аўтар шукае спонсара!

– Купивший мою книгу, – доктор Григорий Лейбович поднял толстый том над головой, – может резко приблизиться к пониманию сущего. Это как в видоискателе. Простым глазом мало что видишь, а навел оптику, – он прищурился, – все отчетливо предстает перед глазами… (милые и тупые)… Надо только знать свои корни, не стесняться и помнить свое происхождение… – он представить себе не мог, как сильно огорчил он меня этими словами. – Наверное, вы еще не знаете о том, что все разумные существа Земли, нашей любимой планеты… (жулик! жулик!)… делятся на две категории. Представители первой получают от Крайона и от меня реальные уроки правильного жизненного существования, а представители второй вечно бродят в потемках… – (Увага! У каментарах підары! – обеспокоился сосед справа). – Так что каждый купивший книгу…

И так далее.

Пошел повтор гонки.

«Не думал тебя здесь увидеть…»

«Если честно, я сюда и не собирался…»

«Но ты здесь, здесь… – жарко шептал мне в затылок Николай Михайлович, Последний атлант. Он несколько опоздал на встречу с доктором Григорием Лейбовичем, зато нашел на скамье в парке оставленную мною коробку. – Так скажу, ты стал просто растеряхой…»

Не отвечая, я протянул доктору купюры.

Три сотни. Ровно столько стоили «Послания Ченнелинга».

– Теперь я обращаюсь к тем, кто хочет, но стесняется спросить, – известный доктор Григорий Лейбович, знаменитый врач, выпускник 1-го московского медицинского института, воздел руки над головой, как настоящий проповедник. – Слово ченнелинг… (милые и тупые)… происходит от английского channel, канал. Но это не канал между двумя замкнутыми водоемами, – он, конечно, опять острил, – а канал между Высшим разумом и существами, жаждущими помощи… Духовный канал… – Он чрезвычайно строго посмотрел на меня, потом на женщину в цветастой кофте. – Ченнелинг позволяет получать важные сообщения из запредельного мира. Высший разум – необозримое информационное поле всех душ Вселенной – открыт только последователям Крайона. Чтобы безошибочно передавать самые важные, самые необходимые сообщения из одной эпохи в другую, из одних пространств в другие, из одних миров в третьи, интеллектуальные существа запредельного мира временно овладевают нашими телами. Мы этого не чувствуем, не можем чувствовать, но это так. Это наше высшее предназначение – быть передатчиками между многими мирами и эпохами, получать и переносить вселенскую информацию. Мы рождаемся, взрослеем, переживаем события, работаем, совершаем хорошие и нехорошие поступки, впадаем в грех, очищаемся, трудимся, а на самом деле несем сообщения…

– Какие? – не выдержал кто-то.

– У каждого это сообщение свое.

– И убийца несет сообщение? – тревожно спросил сосед слева.

– И убийца, – строго ответил доктор Лейбович.

– И насильник? – спросил сосед справа.

– И насильник.

– И призраки? – спросил я.

Доктор Григорий Лейбович нисколько не растерялся:

– И хомяки, и птицы, и бактерии, и амебы, и Петр Петрович Петров, и мальчик из подворотни, и вы, добрая женщина, – все! Никаких исключений! – огорчил он нас. – Мы все – инструмент Высших сил. Привыкайте к мысли, что мы все – скромный инструмент для величественных изменений человеческой истории. А всякие личные переживания не имеют ровно никакого значения… (Врешь, дурачок! – ласково подумала женщина в цветастой кофте. – Как раз личные переживания прежде всего. У вас, у интеллектуальных существ запредельного мира, мужчины тоже, наверное, как животные, всегда склонны к изменам…) Изучайте «Послания Ченнелинга». Внимательно изучайте «Послания Ченнелинга». Ежедневно изучайте «Послания Ченнелинга». Мир мутен. Мы сами взболтали ил. В мире скопилось много серого и ужасного. Вчитывайтесь в «Послания Ченнелинга». Может, это последнее послание к нам Высшего разума.

– Почему последнее? – обеспокоилась девушка в розовой кофточке.

– Потому что помощи, возможно, больше не будет.

– Как так? А сообщения?

– Сообщения идут, но получатель может исчезнуть, – нехорошо намекнул доктор Григорий Лейбович. – «Адресат выбыл»? Помните такой штамп?

Девушка покраснела. Слово штамп ей что-то напомнило.

Николай Михайлович шепнул мне из-за плеча: «Твою коробку я оставил в гардеробной…»

«Ты за всеми все подбираешь?»

«Только за тобой».

4.

Доктор Лейбович хлопнул в ладоши.

Повинуясь сигналу, откуда-то сбоку, из-за дешевой ситцевой занавески, отделявшей читальный зал от подсобного помещения, может, от небольшого склада, бесшумно, будто крадучись вышла женщина. Она была небольшого роста. На голову наброшен, как паранджа, серый платок, даже какой-то пепельный. Женщина крадучись поспешила к столу, чуть приподнимая пальцами длинную серую юбку, семеня тонкими, невидимыми, но хорошо угадываемыми по движениям ножками. Горб ее не красил. Сосед справа приуныл: гэта пяць, паліш сука! А сосед слева окончательно решил: жулики!

На свободной половине зала горбунья присела.

Прямо на пол, подогнув под себя невидимые под юбкой ножки.

Женщина в цветастой кофте немедленно (про себя) отметила, что горбунья, пожалуй, сильно похожа на одну из ее подруг. Что-то нехорошее недавно случилось с этой подругой. Или должно было случиться, я не понял. Не горбатая еще, конечно, но – дура, дура. А глупость, известно, она как горб. И муж до сих пор ходит в костюме с выпускного вечера.

– А о чем можно спрашивать?

Доктор Лейбович поднял глаза на Последнего атланта:

– Обо всем, что вас интересует. Обо всем, на что у вас нет ответа. Обо всем, что тревожит или радует, не привнося в душу понимания и покоя.

– Тогда вот такой вопрос. – Николай Михайлович положил тяжелую руку на мое плечо. – У моего друга проблема. У него наблюдаются провалы в памяти. Если честно, то до определенного момента в жизни он вообще ничего не помнит. А вы тут сказали, что понять «Послания Ченнелинга» можно только хорошо зная корни, начало собственной жизни. Как же быть моему другу?..

Внимательно вглядись в траву.

Здесь сидел зеленый кузнечик, похожий на плод огурца.

Ай да лягушка!

Все, как один, уставились на меня.

И доктор Григорий Лейбович уставился.

Но Последний атлант (милый и тупой) не отставал:

– «Послания Ченнелинга» – они помогут моему другу?

Он чувствовал внимание зала. И чувствовал мое недовольство.

– Почему, – давил он на доктора Лейбовича, – для передачи важных вселенских сообщений интеллектуальные существа запредельного мира выбрали именно нас? И почему им понадобились именно наши такие несовершенные тела? Почему Высший разум не испросил у нас разрешения пользоваться этими пусть несовершенными, но все же нашими личными телами? Может, я делом серьезным занят, никак не могу от дела отвлечься, а тут неожиданное и ответственное задание. И как все же быть моему другу? Жизнь ведь, сами знаете, – это то, что ты помнишь.

Горбунья на полу что-то пробормотала.

Пепельный ее платок вздрогнул, как от вздоха.

– А вы смиритесь, – строго и сухо посоветовал доктор.

– Как это смиритесь? – обеспокоился Последний атлант. – Я задал совершенно конкретные вопросы. Какую такую информацию мы распространяем? Может, содержание ее противоречит моим личным этическим нормам или городскому законодательству? Я, например, последнее время нездоров, неважно чувствую себя, зачем мне лишняя нагрузка?

Горбунья на полу вздрогнула. Из-под пепельного платка сверкнул черный глаз. Жулики, жулики, – услышал я мысли соседа слева. Но доктор Григорий Лейбович только улыбнулся:

– Кто еще хочет задать вопрос?

– Но позвольте! Вы мне еще не ответили!

– Разве? – удивился доктор Лейбович и строго посмотрел на горбунью. – Мариам, вы ответили респонденту?

Пепельный платок колыхнулся согласно.

– Вот видите.

– Но я ни слова не понял!

– И не могли понять.

– Это почему?

– Потому, что Мариам ответила вам на халдейском.

– Это почему? Халдейского мы не знаем!

– А этого и не требуется.

– Не понимаю.

– Думайте, думайте… (милые и тупые)… – доктор благодушно улыбнулся. – Ответ вам дан. А на каком языке – для интеллектуальных существ запредельного мира это не имеет значения. Вы возразите, вы скажете, что это имеет значение для вас, не спорю. Но система перевода очень сложна и требует особенной обстановки. Все нужные консультации, в том числе по точному переводу, я даю только в офисе. Визитки лежат вон там на столе. – (Пішы яшчэ! – обрадовался сосед справа). – К тому же, у вас теперь есть «Послания Ченнелинга». Как? Вы еще не приобрели книгу? – удивился он нескольким поднятым рукам. – Как же вы собираетесь без «Посланий Ченнелинга» искать свой истинный путь к Полям Знаний?

Сосед справа подумал, и все же не купил книгу.

– Каждый из нас несет свое особенное сообщение, – пояснил доктор Григорий Лейбович, ломая сопротивление слушателей. – Но не каждый, к сожалению, относится к своей миссии с полной отдачей. Это зависит не только от физического, но и от душевного состояния. Помехой – (милые и тупые) – могут стать самые простые вещи. Например, запор. Или уныние. Или просто нога болит.

Вывучай албанскую мову! – отчаялся сосед справа.

– Обывателям – (милые и тупые) – больше всего мешают привычные представления. Обыватель многого не понимает, не хочет понимать. Он ленив. Он хуже клопа. Он вредит даже в космосе. Вы сами прикиньте, – укоризненно покачал головой доктор Григорий Лейбович. – Легко ли ехать по извилистой, незнакомой, залитой дождями дороге, если руль вашего автомобиля заклинило, а очки вы забыли дома? – (Аўтар пякельны сатана, творчасьць выдатная!) – Как в таких условиях правильно и вовремя донести до адресата важное сообщение? Вы угадали! – обрадовался он, взглянув на женщину в цветастой кофте. – Нужно изучать языки. Даже мертвые! Зачем мы открываем неизвестные страны и так весело летим на другие планеты? – спросил он с пафосом. – Зачем мы с риском для собственной жизни карабкаемся на поднебесные вершины, пересекаем мертвые ледники и опускаемся на мрачное дно мировых океанов?

– Несем сообщения! – догадался кто-то.

Доктор Лейбович ласково улыбнулся:

– Вы поняли.

– Ну, хорошо, – негромко сказал я, и Николай Михайлович сразу ревниво задышал мне в затылок. – Ну, хорошо. Вот вы сказали, что Крайон – ваш Учитель. При этом он никогда не был человеком. Ну, ладно, пусть так. Я верю. Но мне хочется знать… – я всей кожей чувствовал на себе неприязненные взгляды. – Мне хочется знать, а привидения могут нести какие-то сообщения?

Пепельный платок заколебался, мелькнул черный глаз.

Горбунья булькала под серым платком, как закипавший чайник.

– Ответ дан.

– Но я опять ничего не понял.

– А разве вам обещали что-то такое?

Пацан сказал, пацан ответил. Доктор благожелательно развел руки.

Хотите ясности, сказал он, записывайтесь на прием в офис. (Сябра, рэспект ды павага табе!) За дополнительную плату.

В зале зашумели. Горбунья испуганно прикрылась своим пепельным платком, а Николай Михайлович сзади шепнул мне: «Болтаешься по библиотекам, а электрик опять тебя искал…»

Он подумал и добавил: «И девка снова звонила…»

«Лиса? – изумился я. – Ты не путаешь? Когда?»

«Примерно полчаса назад».

«Лиса? – не понимал я. – Но ее сбила машина. Как она могла мне звонить?»

Последний атлант не унимался:

«Я подсказал ей, что ночью ты будешь в «Кобре».

«Я совсем не собираюсь туда».

«Но она просила».

«Ну и что?»

И тогда он сказал: «Придется пойти».

И добавил: «Она тебя знает».

5.

Знает? Меня!

Что она может знать?

Я курил под колоннами у входа в «Кобру».

Швейцар Зосимыч – плоский, белесый, обросший зеленоватыми лишайниками по скулам и вискам, по привычке перекрестился, увидев меня, и, прихрамывая, притащил пепельницу. Судя по поведению, он родился прямо в ливрее. Ходят слухи, что Зосимыч – жертва сталинских репрессий, много страдал, получает персональную премию. Но, наверное, важнее то, что он родственник хозяина «Кобры» и у него имеется казенная справка о перенесенных страданиях. Придерживая в скрюченной руке пепельницу, Зосимыч, ровесник Октябрьской революции, доверительно и льстиво подмигивал мне. «Ну, знаете этих Иванов Сергеичей… – уважительно оглядываясь, доверительно шепнул он. – Они с вами не раз угощались… Точно-с говорю, никакой у них белой горячки, врут-с… Просто они шептались с тапочками, брали их в постель… Чего тут…»

Я сунул Зосимычу мелкую купюру. Мысли его читать трудно. В мутном, как запущенный аквариум, сознании что-то плавало, но пойми – что. Гегемон – руководитель гегемонии… Гегемон – носитель гегемонии… Гегемония – преобладание, руководство… Гегемония – преобладание, руководство… Вообще я, наверное, плохой передатчик. Руль заклинен, тормоза не работают, корней не помню. Помню только металлическую кровать в ожоговом центре и ослепительную, как солнце, боль.

Полярное сияние боли.

И вдруг Лиса.

Знает.

6.

Огромные зеркала.

В смутных плоскостях – зал.

Парень в жилетке на голое тело (в «Кобре» на форму не смотрят).

Курит какую-то дрянь, выдыхает в мою сторону. Только очень наивные девушки представляют своих современников романтиками. Рядом усатый чел в мешковатой футболке с надписью на пяти языках: «Извините, что мой президент идиот, я за него не голосовал». Похоже, читает только собственную футболку. В смутных отсветах улыбки плохих девчонок – как компьютерные смайлики.

– Прив!

Паша был навеселе.

На всякий случай я заметил, что жду кое-кого.

– Ну? – удивился он. – Неужели капитана милиции?

Я улыбнулся. На самом деле Паша к капитану милиции неровно дышал.

– Когда меня найдут в постели удушенным, – счел нужным сообщить Паша, – доложи об этом своей капитанше.

– Чего это ты вдруг расстроился?

– Не знаю, – покачал он головой. – Но в день, когда мы с Ойлэ закончим роман, меня точно найдут в постели удушенным.

– А ты не торопись заканчивать рукопись, – посоветовал я. – Тяни потихоньку. Дерзай, выдумывай. Ветви сюжет, как устье Волги.

– Я бы ветвил, но Ойлэ торопит.

Паша посмотрел на меня и совсем запечалился.

– Она считает, что ее молодость уходит. Ей срочно слава нужна. Именно сейчас. А завтра, считает она, ей понадобится уже что-то другое. Ойлэ торопится жить, – произнес Паша печально и влюблено. – Я говорю: Ойлэ, ну, пусть наша героиня изведает множество страданий. Страдания очищают, Ойлэ. А она лезет на колени.

– Боишься мужа – порви с женой.

– А где я буду заколачивать такие бабки?

– Крутись. Пиши сценарии мыльных опер.

– А как я покорю сердце Ойлэ?

– Она и так не слезает с твоих колен. Хочешь, чтобы села на шею?

– Я хочу доказать ей, что род Павла Матвеева – это уважаемый, это старинный дворянский род. Корни его уходят в седую старину.

– Это ты о себе? Взращиваешь генеалогическое древо?

– Еще как взращиваю, – печально покивал он. – Заказал поиски сразу двум архивистам-бандитам. Тонна баксов и родословная готова. А специальный знаток подбирает портреты.

– Чьи?

– Предков.

– Чьих предков?

– Моих, – проникновенно пояснил Паша. – Корни рода Матвеевых уходят в глубину веков. Не то, что у тебя, у выскочки безродного. «Он заставил написать свои портреты в костюмах бенедиктинского монаха и маркиза XVIII столетия и в разговоре скромно дает понять, что это его портреты в прошлых инкарнациях». Это я из твоей тетради цитирую. Вот добавлю еще полтонны баксов, и мне найдут предков среди ископаемых опоссумов, вот какой у меня древний род. Ойлэ глаза выпучит. Вообще, хватит терпеть! – возбудился он. – Пришло время пронзительных истин. Когда меня задушат в постели, внимательно просмотри все портреты, развешенные на стенах моей квартиры. Это тебе легко, ты ничего не помнишь. У тебя, может, предков вообще не было.

К этому моменту мы прикончили с ним полбутылки «Хеннесси».

– Я тут недавно поймал Ойлэ за твоей «Эволюцией».

И этот туда же. Я почти не слышал Пашу. Чего они все хотят?

Но направление мыслям было задано. Перед караваном, наверное, должен крутиться облезлый пес. Вот хорошая деталь для новой игры. «Нет плохих вестей из Сиккима». Облезлый пес будет отвлекать внимание геймеров от ненужных деталей. Это с «Эволюцией» я сразу попал в точку: услышал музыку сфер, угадал артефакт, свалившийся в кипящие воды доисторического океана. Динамика – вот двигатель мира! Руби щупальца ужасных цефалопод, отражай атаки ракоскорпионов, соси из ювенильных источников сладкие радиоактивные элементы. Бьет по нервам! Куда Паше до меня с его вялыми альтернативными романами. Заросли загадочных чарний, бледные архейские медузы, мир тьмы, ужаса, – любой неверный ход ведет к мутациям, чаще всего неустойчивым. Ты строишь ход истории, весь животный и растительный мир полностью зависит от твоего воображения. Ты – Бог! Ты Творец! Ты исследуешь тупики, намечаешь будущее. Ошибки, понятно, тоже не исключены. Из одноклеточных организмов могут произрастать неведомые невообразимые монстры. Чудовищные создания начнут пожирать друг друга. Грандиозные поединки, карнавал новых форм. От акул – к земноводным, от псилофитов – к покрытосемянным, из эры гигантов – в эру кривоногих и волосатых самцов рода Матвеевых. А там и до выхода в Космос рукой подать.

Мы чокнулись.

– Твое здоровье, глупак!

Когда Пашу сильно развозит, он вспоминает, что три года учился в Софийском университете.

Ладно. Я глупак.

Но Паша не отставал.

– Ты не просто глупак. Ты маймуна. Молчи! Разверни башку и посмотри туда… Вон туда… Видишь ту позорную чучулигу? – Он судорожно тыкал пальцем в кривляющуюся у бара девчонку с веселящимся личиком-смайликом. – Или вон… Левее… Не женщина, а ядовитая пепелянка…

Хлопали пробки.

Веселье входило в пиковую фазу.

Через столик от нас расположился за столиком толстый поц с лысой головой и узкими свинячьими глазками. На нем был безумно дорогой костюм, правда, сидел дерьмово. В сосисочно пухлых пальцах поблескивал бокал с Chateau Margaux. Что ж, такая бутылка стоит того, чтобы ее все в зале видели. Правой рукой поц гладил девку – типичную ядовитую пепелянку в чем-то прадо-гуччи-подобном, конечно, с сумочкой Vuitton и длинным розовым маникюром. Они обсуждали отдых в Сардинии. (Где еще отрываться?) Я слышал каждое слово. Обсудив отдых в Сардинии, они перешли на последнюю коллекцию Гальяно. Вспомнили о нашествии наглых русских моделек в нижний бар Plaza Athenee в Париже. Сошлись на том, что ресторан Nobu стал хуже, а в Лондоне холодно, и к черту этот «Челси». И даже Prada несколько démodé, начинает выходить из моды.

Резво для поца.

Впрочем, что я о нем знаю?

Почти не слушая тоскующего Пашу (…вот закончим роман, и ты найдешь меня в постели удушенным…), я порадовался вместе с поцем и его ядовитой пепелянкой за какую-то Аню, которая спит сейчас с Николя, и нервно посмеялся над странным замужеством неизвестной мне Ксюши (…козлица винторогая…), а вот Танька, оказывается, вообще овца…

Хочешь отомстить за дороговизну авиабилета – плюнь в стюардессу.

Накрашенная девица через два столика перехватила мой взгляд, повела голым нежным плечом, скромно шевельнула губами: «Одна…» Я так же скромно шевельнул губами в сторону Паши: «Не один…» Пусть думает, что хочет. На секунду я утонул в тоске, в безбытии, в том, что на самом деле это я один. Совсем один. На секунду даже свет потускнел. Вокруг кривые лживые морды, будто все разом откусили от зеленого лайма. Каждый в «Кобре» развлекался, как мог. Пепелянка, например, держала диету по Волкову. Она полностью за раздельное питание, прочел я в ее небогатых мыслях, потому ей и принесли массу крошечных мисочек и тарелочек. Зато поц у нее был, что надо. Такой не станет сидеть на кокосе, и герасим у него небодяженный, хорошего качества, без добавок для веса. И новый корт с хорошим баром. И тренерша-секси, вилорогая дилерша из Латвии. (…а тот кислый под аркой уже полгода по вене двигается…. У него норма – два грамма в день… Я сегодня умру, милый, если не поеду в фитнес… Неужели у нее только второй размер?.. Ты попробуй в моем СПА…)

«Заткнись!»

Мы с Пашей обернулись.

Впрочем, обращались не к нам.

Чел в зачитанной футболке прижал к стойке бара очкастого приятеля.

«Ты что? – отбивался приятель. – Ты жить не хочешь? Или не умеешь? Почему?»

«Да потому, – рычал чел в вызывающей футболке, положив на всех в зале, даже на насторожившуюся у входа охрану, – да потому, что когда в девяносто пятом ты торговал пивом в палатке, я уже врубился в перемещение грузов через российскую таможню. Всосал? Да потому, что, когда ты по пятницам несся с работы на дачу, чтобы бухнуть с батяней на природе и все такое, я жрал MDMA в «Птюче» и перся под Born Slippy Underworld. Всосал? И теперь могу позволить себе, чтобы на заднем сиденье моей тачки валялась книга с названием «Тринки». Мы разные с тобой, врубаешься? Я не смотрю «Бригаду», как ты, плевал на русский рок, у меня нет компакт-диска Сереги с «Черным бумером». Я читаю Уэльбека, Эллиса, смотрю старое кино с Марлен Дитрих и охреневаю от итальянских дизайнеров. Всосал? И свои первые деньги я потратил не на «бэху» – четырехлетнюю, как у пацанов, а на деловую поездку в Париж. Это у тебя в голове насрано жить, как жили твои родители и родители твоих родителей. Чтобы жена, дети, чтобы все, как у людей. По воскресеньям – в гости, в понедельник с похмелюги на работу, по субботам в торговый центр, как в Лувр, всей семьей. Ты «Аншлаг» смотришь, а я – другой. (Кажется, он тоже играл под трикстера.) Хочу, чтобы лицом русской моды был Том Форд, а не душечка Зайцев, чтобы наша музыка не с Пугачихой ассоциировалась, а с U-2, и чтобы мы угорали не под Галкина с Коклюшкиным, а под Монти Пайтона…»

Над нашим столиком навис прилизанный, как кукла, официант:

– Кто тут, который ничего не помнит?

Паша заржал и указал на меня.

Официант не смутился:

– Вас к телефону.

Кора

1.

Извините, что мой президент идиот.

Усатый ухмыльнулся. Он не смотрел на меня.

Но думал он обо мне. Я поймал обрывки его невнятных мыслей.

Кажется, он мечтал прокатиться со мной в машине… И не просто прокатиться, а прокатиться по какому-то конкретному адресу… Некогда было выяснять – куда… Телефон стоял на краю стойки и по ухмылке бармена я понял, что, наверное, звонит женщина.

«Уходите оттуда!» – голос был незнакомый.

– О чем это вы?

«Не возвращайтесь к столику. Уходите!»

– Вы Лиса? – спросил я, невольно скашивая глаза в сторону усатого.

«Нет, – ответила женщина с большим неудовольствием. – Я Кора».

Поглядывая на усатого, я заметил:

– Почему я должен вам верить?

«Вам и не надо верить».

– Тогда я совсем ничего не понимаю.

«Сделайте вид, что идете в туалет, и сваливайте из клуба».

– Я этого не сделаю, – спокойно ответил я. – Обычно я сижу здесь до утра.

Неизвестная Кора даже застонала от нетерпения. Если она хотела испугать меня, у нее, в общем, не получилось. Да и не могло получиться. Человек, не знающий собственного прошлого, может позволить себе роскошь не беспокоиться о будущем.

Но отступать Кора не собиралась.

«Положите трубку, – повторила она, – и сделайте вид, что спускаетесь в туалет. Не теряйте время. Если уйдете прямо сейчас, еще может получиться. Главное, не оглядывайтесь. А спуститесь в аллею…»

– Что там?

«Я вас встречу».

И трубку повесили.

Паша, тот еще фикус, прилип к столику.

Если Ойлэ отпустила его на всю ночь, значит, вернулся из поездки муж.

Надо было уберечь Пашу от неприятностей. Улыбнувшись бармену, я достал из кармана мобильник. Он оказался отключенным. Я не помнил, когда отключил его, но на фоне моего глобального беспамятства, это выглядело ничтожной мелочью. Пришлось выслушать короткую нежную мелодию, что-то из «Золушки». Краем глаза я видел, как Паша (вдали, за столиком) полез в карман. Поторопись, блин! Усатый уже открыто следил за мной. Прокатиться в машине. Я был для него чем-то вроде жестяной банки с законсервированным лучом Вифлеемской звезды. Доставить по адресу. Такая у него была работа, и он не собирался упускать шанс. «Паша, – негромко сказал я, – не дергайся и по сторонам не смотри». Он там, за столиком, пьяно дернулся и стал озираться. «Позвони Ойлэ, разбуди ее, пусть она срочно пришлет за тобой машину».

И отключил мобильник. Не стал смотреть, что он там решит.

Странно все-таки получалось. Сперва непонятные привидения в квартире капитана милиции Жени Кутасовой, потом электрик, Лиса, черная «эмка», сеанс ченнелинга, звонок неведомой Коры. Я представления не имел, как все это могло соотноситься с потерянной и вновь найденной мною тетрадью, но как-то соотносилось.

Ченнелинговый танец – краткий и мимолетный.

Я спрятал мобильник и неторопливо направился к выходу.

В нижнем зале, как тайфун, ревела дискотека. На улице под колоннами было совсем темно.

Чичичи-тян, ловкая древесная обезьяна,

помогает продавцу кирпичей:

дергает веревочку.

Самое время подставить голову под кирпич, подумал я, увидев на входе в «Кобру» двух качков весьма спортивного вида. Швейцар Зосимыч что-то им рассказывал и, увидев меня, привычно перекрестился.

Не знаю, что за типы.

Может, «Молодая гвардия».

Но рисковать я не стал, правда, инструкции неизвестной Коры нарушил: вместо того, чтобы двинуться к служебному входу (главный был перекрыт типами), спустился в туалет.

А там оказалось прохладно и тихо.

Бамбуковые жалюзи, белые писсуары, все кабинки аккуратно прикрыты.

Чел в джинсовом костюме, тоже спортивный, стриженый наголо, только что затянул молнию на ширинке. Блаженное лицо, но внимательные быстрые глаза. Не захочешь, а запомнишь.

– Мобила есть?

Никакой угрозы, но я насторожился.

Правда, в этот момент на лестнице появился усатый.

Ну, ладно, не голосовал ты за нашего президента, черт с тобой, подумал я, но зачем ты за мной-то ходишь?

Поведай нам о своих странствиях,

Чижик-пыжик-сан

видел ли дальние реки?

пил ли горячий сакэ?

Расставив ноги, усатый демонстративно утвердился на широких ступеньках, а мой мобильник неожиданно проснулся и подал голос.

– А говоришь, нет!

Чел в джинсовом костюме протянул руку:

– Нехорошо врать. Дай сюда! Это мне звонят.

Я, конечно, не поверил. Даже оглянулся на усатого. Спросил:

– Слышь! Ты что, правда, не голосовал за нашего любимого президента?

Он спокойно согласился. Все, в общем, складывается. Мысль небогатая, но усатый и не собирался считать себя мыслителем. Все складывается, все тип-топ. Правда, напрасно он так думал. Время уже текло не так, как все привыкли. В сплошном потоке образовывались невидимые разрывы, замедления, и это сбивало моих оппонентов с толку. Усатый даже поежился, будто сквознячком потянуло. Он подумал, что это из окон, но сквознячком потянуло из будущего, а может, из прошлого, не знаю. Собственно, ничего еще по-настоящему не происходило, просто усатый интуитивно почувствовал какую-то перемену. Люди – дерьмо. Город – дерьмо. Погода – дерьмо. Так ему вдруг показалось. А до этого он и людей, и город, и погоду находил приемлемыми. Сунуть придурка в машину и срочно выпить водки.

Он хмуро перехватил мой взгляд.

Видимо, он всем тут командовал, хотя не все понимал.

Например, он до сих пор не понимал, кто я такой. Ну, лох, пустышка – так он считал. Придурок, само собой. Ну, попросили его сунуть какого-то лоха в машину, он согласился. По виду я вполне обычный, правда, без привычного испуга в глазах, и пузыри не пускаю. А вообще-то усатый хотел, чтобы я боялся. Он даже показал мне удостоверение. Аккуратная темная книжечка с золотистым государственным гербом. Я ни слова в его книжечке не разобрал, ведь нас разделяло почти пять метров. Многовато для прыжка, маловато, чтобы прочесть буквы.

Впрочем, какие прыжки, о чем я?

Усатый не в стрелялку пришел играть.

Он пришел прервать мою многолетнюю бродилку.

При этом он, кажется, представления не имел о том, сколько в сегодняшних компьютерных играх шаблонных, избитых тем. Встречные бои на скоростных истребителях… гонки по пересеченной местности… прекрасные принцессы, замученные бессонницей в сырых, затянутых паутиной подземельях… Что за черт? Что я такое съел?.. В заднем кармане чела, потребовавшего у меня мобилу, чувствовался тяжелый холодок. Пользоваться оружием никто тут не собирался, но было, было при нем оружие. Хорошее. Скорострельное. Может, грибы? Да не ел ничего такого.

Я просигналил озаботившемуся вдруг челу: грибы, грибы. Знал, что он не услышит моих мыслей, не те у него способности, но подумал: а вдруг все-таки дойдет?

– Ты что так позеленел? – с лестницы спросил усатый.

Не ответив, чел в джинсовом костюме кинулся в кабинку. Он так чудовищно торопился, что сразу (нечаянно, наверное) нажал спуск, вода судорожно и страшно заревела. Я усмехнулся, сплюнул, и неторопливо ступил на первую ступеньку лестницу. Что такое? Лох не дергается. Мысли усатого беспорядочно метались. Почему лох не дергается? Он слышал приглушенные стоны из захлопнувшейся кабинки. Он, кажется, уже по-настоящему чувствовал, как сильно все вокруг меняется. Бамбуковые жалюзи будто выцвели, высветились серые крошки цемента. Усатый ничего не понимал, а я ничего не хотел подсказывать. На улице хорошо. На улице лето. Мы с ним даже немного поговорили. Его интересовало, что там завтра будет с погодой? Да ничего особенного не будет, оптимистично заметил я. Ну, дождь пройдет, новые грибы вылезут. Не надо, не надо про грибы.

Не то, чтобы усатый расстроился.

Хуже. Он ничего не понимал. Ему недодали информации.

Показали, наверное, тихого лоха в толпе, сказали: видишь, какой тихий лох?

И попросили: надо прокатить лоха в машине. А вот про скрытые способности тихого лоха умолчали, не знали, наверное. Дураки и люди несведущие часто считают, что для успеха в деле достаточно таких вот вроде бы точных указаний.

2.

Дым в зале слегка рассеялся.

Голоса, музыка, веселые смайлики женских лиц.

На входе стояли те же двое. Правда, швейцар куда-то исчез.

Что-то подсказало мне, что отсутствие усатого позволит мне свободно пройти мимо придурков на входе. Они увидят, что я иду один. А ведь должен был, наверное, появиться с усатым. Это собьет их с толку.

Почему один?

А потому, что один!

Без усатого они были никто.

Обыкновенные никто в ширпотребовских костюмах.

Ближайшего я, можно сказать, видел насквозь. Пять лет назад это он находился в оцеплении аэропорта, а потом помогал оттаскивать трупы от горящего самолета. Это я отчетливо видел в его вялой неинтересной памяти. В аэропорту не только спасатели работали, там хватало всяких служб. На полосе полыхало – подойти страшно, но все равно нашлись смельчаки. Где Власов? Какого черта? Он так и выискивал взглядом усатого. Не знал, не догадывался, что в туалете, куда срочно спустился его напарник, ничего интересного не происходило. Там напарник рвал на себя дверцу запертой кабинки, а чел в испачканном джинсовом костюме упирался.

«Открой, козел! Дверь выбью!»

«Нет, ты Власова позови. Я отпал, совсем отпал! Ты же видишь! Дай полчаса!»

«Не дам!» – бился в дверь напарник. А усатый Власов стоял за колонной, все видел, все слышал, но молчал, молчал и отстраненно курил.

«Открой, козел!»

«Власова зови, не открою!»

Так они спорили долго и счастливо.

3.

Сквозь деревья нежно просвечивали огни бульвара.

Было тихо, сумеречно. Молчаливо выстроились вдоль аллеи бронзовые изваяния.

Не Пушкины, не Гоголи, не Тургеневы, не Чернышевские, как мог бы подумать некультурный отсталый человек, а настоящие бэтмены, люди-пауки, девочки шестирукие, шестиногие, блин, весь этот бредовый ночной дозор, вывалившийся из мастерской местного скульптора. Поговаривали, что натурщицами для скульптур (даже для бэтмена) служили местному мастеру махаончики с Переходов. Не знаю, не могу подтвердить. Но одну скульптуру уже пытались украсть: несколько надрезов на бронзовом запястье, будто статуя пыталась сделать с собой что-то дурное.

В конце аллеи было темно. А где темно, там опасно.

Некая Кора приказала мне уйти из «Кобры». А некий усатый чел мечтал заработать энную сумму, прокатив меня по неизвестному маршруту. А еще плелся за мной придурок с удостоверением сотрудника одной из секретных служб. Рыться в его мыслях было скучно. Ну, где там они? Чего тянут?

И в этот момент я увидел девушку.

Она как бы всплыла из тени. Невысокая. Пятна света на лице.

Холодные глаза. Очень холодные. Она даже не пыталась скрыть свою неприязнь ко мне. Пусть видит. Смотрела, изучая. В легком повороте дрогнуло платье – длинное, неопределенного цвета, из какой-то простой ткани. До земли не хватало десяти-пятнадцати сантиметров, зато плечи обнажены, на спине низкий вырез. Я увидел голые лопатки. На них смутно падали пятна света. Кажется, тату. «Когда ты захочешь…» Неровные строчки стихов уходили под темную ткань. Есть, наверное, счастливцы, подумал я, которые дочитывают это стихотворение до конца.

Девушка холодно улыбнулась.

Смуглая спина, чуть отставленная рука.

Будто хотела поманить, но тут же раздумала.

Бедра стянуты платьем: плавные линии, удивительные скругления, ожившая алгебра тела. Такие, как она, пьют чай, а другие люди благодарят их. Капитан милиции Женя Кутасова сразу бы потерялась рядом с Корой.

Какие-то фигуры выступили из-за деревьев.

И выкатился медленно автомобиль: черная доисторическая «эмка».

– Вы Кора?

Она кивнула.

– Вы знаете меня?

Она помедлила, но кивнула.

– И знаете мое настоящее имя?

Двигатель «эмки» работал с небольшими перебоями.

Кора холодно рассматривала меня. Я остро чувствовал ее неприязнь. Когда ты захочешь. О чем это? Может, не стихи. Может, сообщение? Может, удивительные интеллектуальные существа запредельного мира действительно послали мне какое-то сообщение? Воспользовались телом красивой молодой женщины без ее согласия, вот она и смотрит на меня отчужденно. Когда ты захочешь. Не слишком ли это мелко для удивительных интеллектуальных существ запредельного мира?

Отведя взгляд от Коры, я с беспощадной ясностью увидел будущее секретного сотрудника, так и не отставшего от меня. Он тоже смотрел на Кору. И по тому, как он смотрел, как выпячивал мускулистый накачанный живот, было видно, что он должен жить долго. Природа создала его для длительного существования. А общество обычно не отягощает сознание таких типов излишними знаниями. Кто открыл Америку? Микки-Маус? Рэмбо? Колумб? Рэмбо! Однозначно.

Я ждал, когда Кора заговорит, но она молчала.

И секретный сотрудник молчал. Значительно, задумчиво.

Не так уж легко дастся ему долголетие, вдруг понял я. Он будет стараться, он так запрограммирован, он здорово будет стараться, но ему достанется нелегко. Спасет бездумность, врожденная способность выполнять чужие приказы. Что ему чувства Коры? Она прикажет, он сделает. Никаких проблем.

– Видите машину?

Я усмехнулся: вижу.

«Попросите человека, который утверждает, что он программист, показать свой писюк. Если он покажет вам что-либо, отличающееся от PC, можете дать ему пощечину и прогнать вон». Я отчетливо вспомнил мятую газетенку, до верху набитую такими шуточками. И так же отчетливо увидел тонкую руку Коры, указавшую на доисторическую машину. От типа, умудрившегося не упустить меня, безнадежно несло потом и скучным будущим. Запущенная дача… Морковные грядки… Плетеное кресло-качалка… Бессмысленный старичок, левая рука сухая…

Меня схватили за плечи.

– Кора, вы, правда, знаете меня?

Кора не ответила. Не захотела ответить.

Пока меня тащили к машине (впрочем, я не особенно упирался), я всяко пытался войти в ее память, в ее смутное, дымное, активно сопротивляющееся сознание. Сволочь… Я почти вырвался, но меня ударили под дых. Железная дверца автомобиля распахнулась передо мной непривычно – против хода, но кинули меня на заднее сиденье вполне общепринятым способом – рукой за волосы, лицом вниз.

Сисадмин по вызову

1.

Комната – длинная, как пенал.

Письменный стол, покрытый зеленым выцветшим сукном.

На пол брошены старые газеты. Массивный табурет привинчен к полу.

У окна плетеный легкий стул, у стены диван – клеенчатый, допотопный. Прямая деревянная спинка, мутное зеркало на уровне глаз. От плинтуса до потолка – прихотливая трещина. Ах, Рио-Рита… Все вроде на месте, но чего-то не хватает. Не порядка, – порядок есть. И не вещей, – мало, что ли, привинченного табурета? Аргентины далекой привет… Не хватает, скорее всего, всей этой необязательной хрени, мелкой чепухи, «вторых» девайсов. Неужели целая команда, подумал я, охотилась за мной и даже доставила меня сюда только для того, чтобы вернуть никому не нужную тетрадь или назвать мое забытое мною имя?

«Надо знать корни (милые и тупые), помнить начало собственной жизни».

К сожалению, никаких начал я не помнил, потому и подошел к большому пыльному окну. Осторожно коснулся мутного, засиженного мухами стекла, побренчал металлической задвижкой, вросшей в каменную замазку. За стеклом виднелась улица, обсаженная лохматыми тополями, глинистая, умеренно разъезженная грузовиками и телегами. Никаких признаков асфальта – цивилизация до этих уголков еще не добралась. Правда, издали, перебивая музыку, доносился паровозный гудок. Паровоз, паровоз, ты куда меня завез? Все смазывалось, будто смотришь сквозь слезы. И почему-то сквозь всю эту печальную картинку разъезженной провинциальной улицы проступала, проявлялась, как на мокрой фотобумаге, сиреневая соляная пустыня. Карлик жаловался: «Я болен. Говорю вам, болен». Поскуливала облезлая собака, путалась под ногами лошадей. Ах, Рио-Рита… Это, кстати, ведь не фокстрот. Последний атлант хранил у себя старые винилы. От него я и запомнил: «Рио-Рита» – это посадобль, хотя разницы между тем и другим не видел.

Фыркая, ступали сквозь сумеречность лошади.

Караван растянулся чуть не на километр, время раздваивалось.

Тибетец Нага Навен, монголы, красноармейцы. И тут же колея улицы.

«Хана зам? Где дорога? Ото бит ултан явхуу? Сколько мучиться?»

«Навш митын. Хрен его знает».

Подъехал красноармеец в буденовке, в потной гимнастерке. На плохом монгольском выругался: «Сайхан зам!» Монголы покивали согласно: «Урт зам. Зов зам». Хвалили дорогу, вот какая она в пустыне – длинная и правильная.

Испепеляющая жара.

Рябой подрагивающий воздух.

Вдруг из раскаленного сиреневого неба полетели вниз невесомые пушинки.

Снег над пустыней? Или пух тополей над тихой улицей?

«Онцын юм гуй», – покачал головой монгол.

«Ничего особенного», – согласился другой несмело.

Вот закончу игру, невольно вздохнул я, точно улечу в Сикким.

Там пальмы доходят почти до снеговой линии. Там монастырь Энчай. Или нет, для начала я отправлюсь в Румтек, в тихую деревушку Мартам. В шестом веке там жил святой Кармапа Ринпоче, а в девятнадцатом наезжал раджа, позже отдавший англичанам свою страну всего лишь за пожизненную пенсию.

Нет плохих вестей из Сиккима.

Птицы над барханами. Рио-Рита.

Долгий, ничем не прерываемый саунд-трек тоски.

Последний атлант обещал мне обеспеченную старость.

Смешно. Зачем обеспеченная старость человеку, у которого не было детства?

Ах, Рио-Рита… Дверь заперта. Окна не открываются. Зато на зеленом сукне стола лежит (я это только сейчас увидел) тетрадь. Лиса и Кора меня не обманули. С обложки счастливо улыбались самка гиббона и самец гиббона. Сам гиббон, конечно, отсутствовал.


…тридцать восемь (38) трупов нами приняты и преданы кремации.

…комендант Н.К.В.Д. Гулий, пом. нач. отд-ния первого отдела Г.У.Г.Б. (подпись неразборчива). 22. VIII. – 39 г.


Зачем в своей прежней жизни я выписывал это в свою тетрадь?


…самообразованием не занимается. Читает партийную периодику. Ограничен, не разбирается в истории и в литературе. По текущим проблемам проявляет поверхностные знания. Февральскую революцию встретил восторженно. Вместе со всеми громил витрины магазинов, бросал камни в богатые окна. С февральской революции не пользовался отпуском. В настоящее время болеет семью видами разных болезней.


Тут же портретик, вырезанный из старого «Огонька».

Подпись: «Железный нарком Ежов Николай Иванович».

Революция вдохновляет. Бросать камни в богатые окна, громить магазины, гадить в нежные севрские вазы, лакать гнусный самогон из чудесной царской посуды, а потом работать, работать, работать на износ, до полной потери сил, сдыхать, блевать, никогда не пользоваться отпуском, читать партийную периодику.


нельзя допускать к руководству людей, активно участвовавших в гражданской войне…


Я помнил каждую деталь своей жизни с того мгновения, когда очнулся в Ожоговом центре, но из прочитанного ничего не мог вспомнить. Почему именно эти выписки? По какому поводу? Ну, извлекли тетрадь из кармана обгоревшей куртки, а кто я? Турист извне? Богатый инопланетянин?

Кстати, для игры это могло годиться.

Приключения космического туриста – вариант.

А можно вселиться в тело Чингисхана, повести немытые орды другим путем, скажем, переправить их на плотах в Австралию. Блин, как изумятся британские каторжане, услышав в Новой Каледонии звучную монгольскую речь. Согласно преданию, род Чингисхана восходил к женщине по имени Алан-Гоа, сумевшей забеременеть от луча света. При необходимости женщины умеют скрыть правду.

«Сайн байна, – сказал бы Чингиз. – Здравствуйте».

«Чиный нэр хэн бэ? – удивились бы каторжане. – Как тебя зовут, чел?»

«Чингисхан меня зовут. С детства так зовут. Так что, считайте, Чингисхан я».

«Би тантэй уулзсандаа их баяртэй байна, – толмач (даже с монгольского) в Новой Каледонии непременно нашелся бы. – Сайн явж ирэв. Доехали хорошо?»

«Доехалии хорошо, но укачивало, – сердито ответил бы Чингисхан, прикидывая, что ему делать с такими непонятливыми отсталыми каторжанами. – Ажил хэрэг сайн уу? Как ваши дела?»

«Онцын юм гуй, – перевел бы толмач. – Ничего особенного».

«Уй-уй-уй, – совсем рассердился бы Чингисхан. – Как так ничего особенного?»

И махнул бы сухой рукой: «А ну, сделайте им что-нибудь особенное!»

Я глянул в мутное зеркало, врезанное в высокую спинку дивана.

Серые, чуть подпухшие глаза, в них ни тревоги, ни особой печали. Да и с чего печаль? Мне постоянно везет. Однажды я уже выжил. Ах, Рио-Рита!.. Другое дело, кому я несу сообщение? Доктор Григорий Лейбович и его невидимый учитель Крайон, который даже не был человеком, утверждают, что мы только инструменты. Тогда – чьи?

Я нагнулся и подобрал с полу «Правду» от 29 января 1939 года.


…легендарному Перекопу посвятили свою первую оперу три молодых украинских композитора – Ю. Мейтус, М. Тиц и В. Рыбальченко (либретто В. Бычко и Шелонцева). Заботливый, по-товарищески внимательный к бойцам, решительный и смелый полководец – таким рисуется в опере образ Михаила Васильевича Фрунзе. Верный ученик Ленина и Сталина двигает красные полки на решительный штурм и приводит к победе. Правда, увлекшись показом чуткого, глубоко человеческого отношения Фрунзе к бойцам, авторы и постановщики спектакля не дали зрителям возможности по-настоящему почувствовать весь размах стратегической мысли командарма, не обрисовали его как одного из творцов большевистского военного искусства.


Странно, газета еще не выцвела.

Я послюнил палец и провел по листку, шрифт размазался.


…в Москве прошло расширенное заседание президиума правления Союза советских писателей с участием актива. После доклада тов. А. Фадеева утвержден новый состав президиума правления в 15 человек: В. Герасимова, А. Караваева, В. Катаев, К. Федин, П. Павленко, Л. Соболев, А. Фадеев, А. Толстой, Вс. Вишневский, В. Лебедев-Кумач, Н. Асеев, М. Шолохов, А. Корнейчук, Алио Машашвили, Янка Купала…


Репринт?

Не похоже.


…захват Барселоны – прямой результат недостатка вооружений у республиканской армии. К 23 декабря, перед началом наступления фашистов, соотношение сил на каталонском фронте складывалось следующим образом: фашисты располагали 23–24 пехотными дивизиями (240 тысяч человек), не считая других видов войск, численность которых составляла 40–50 тысяч человек. Примерно половину их составляли германо-итальянские интервенты. Этим силам республиканцы могли противопоставить только 100-тысячную армию, при этом недостаточно вооруженную. Располагая армией, в три раза превосходящей республиканскую, фашисты смогли начать наступление сразу в трех направлениях: из сектора Трэмп, из сектора Балагер и из сектора Фрага. В главном направлении (сектор Фрага) действовал итальянский экспедиционный корпус, а также марокканские и наваррские части. С первого дня боев республиканцы вынуждены были ввести в действие все резервы. Обладая превосходством в людских силах, фашисты выбрали простой, но вместе с тем чрезвычайно выгодный метод: каждый раз после суточного боя они отводили действовавшие на первой линии дивизии на вторую линию, а со второй – перекидывали свежих солдат на первую.


Я перевернул газетный лист.


…еще будучи директором ленинградской фабрики «Скороход» – (сообщал журналисту Н. Сметанин, зам наркома легкой промышленности), – я неоднократно слышал жалобы отдельных работников на то, что им приходится сидеть в учреждении по ночам и при этом чаще всего без надобности. Сейчас, работая в наркомате, наблюдаю то же самое. В 12 часов ночи, в час, в два и в три в наркомате продолжает сидеть значительная часть ответственных работников. А утром они являются на работу гораздо позднее установленного срока, хотя их часами дожидаются посетители, и технический аппарат, оставаясь без руководителей, работает плохо. Самые производительные часы работы – утренние. Вот и надо бы заниматься с утра самым важным, самым сложным. Но даже заседания коллегии наркомата проходят ночью. Все сидят сонные и ждут, когда заседание кончится. Зачем это нужно? Кому это нужно? Я, признаться, тоже начинаю засиживаться. Спросите, почему? Отвечаю честно: да потому, что нарком сидит поздно. А заместители наркома сидят про тот случай, если вдруг их вызовет нарком. А работники аппарата сидят с мыслью: вдруг их вызовет зам нарком.

Приносит ли пользу такая система?

Нет, такая система приносит только вред.

Вот пример из последних дней. 26 января врид начальника отдела труда тов. Родаминский, уезжая по делу в ВЦСПС, вызвал туда нужных ему работников из главных управлений. Понятно, вызвал затем, чтобы не терять драгоценного времени. Работники прибыли в ВЦСПС в момент, когда тов. Родаминский уже работал в какой-то комнате. Работников туда не пустили. Они потолкались в коридорах ВЦСПС и уехали ни с чем. Рабочий день пропал. А сколько таких дней гибнет из-за некультурности в работе, из-за неорганизованности и расхлябанности? Простой расчет показывает, как дико разбазаривать время на ночные сидения. 7–8 часов обязательно нужны для сна. Пару часов следует уделять профессиональному чтению, личному образованию. Мы обязаны уплотнить, как требует постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) и ВЦСПС, свой рабочий день, прекратить вредные ночные сидения.

2.

Дверь открылась.

Кора и ее спутник выглядели неправильно.

Пожалуй, не следовало Коре надевать такую красную блузу и такую синюю юбку. Слишком ярко. В этом было что-то плакатное, как и в красном платке, туго охватившем подобранные волосы. А у мужчины (ростом он был ниже Коры) бросались в глаза смуглая кожа, монгольские скулы, темные волосы, выцветшая гимнастерка без знаков различия, застиранные галифе, начищенные сапоги.

Айболит локалки. Сисадмин по вызову.

Я не хотел смотреть на Кору, но смотрел.

Не хотел заглядывать в ее мысли, но не мог.

Она явно еще не отошла от сна… короткого сна… Под глазами лежали тени… У каждого есть своя, надежно укрываемая от других страшилка. У нее тоже была.

Расслаивающееся время.

– Сядьте.

– Надоело сидеть.

– Вы еще и не сидели!

Спутник Коры ловко ткнул меня кулаком в грудь.

Я не удержался и сел. Клеенчатый диван, кое-где промятый, холодил руки. Нырни в реку, собери десять палочек Коха и получи кружку Эсмарха.

– Имя!

– Мое?

– Разумеется.

– Сергей Александрович.

Спутник Коры предупредил напрашивающийся вопрос:

– Я – сотрудник наркомата внутренних дел сержант Дронов.

И цепко оглядел меня. Что-то во мне ему не нравилось. Он морщился.

– Мы никак не ограничиваем вас в личном общении, – сказал он несколько загадочно, – но постарайтесь свести общение к минимуму.

И уперся в меня взглядом:

– Национальность?

Теперь ухмыльнулся я. Не потому, что не хотел подтвердить его сомнения, а потому, что действительно не знал своей национальности. Вдруг я, может, еврей? Или, скажем, татарин?

– Сергей Александрович – это ваше настоящее имя?

– Представления не имею.

– Место рождения?

– По бумагам?

– По существу.

– Тоже не знаю.

Что ж, они не собирались рыться в моей придуманной биографии.

Айболит локалки сержант внутренних дел Дронов даже не скрывал, что его интересует не какой-то там мифический Сергей Александрович, родившийся якобы тогда-то и там-то; опытного сержанта Дронова интересовал некий вполне реальный человек (то есть я), укрывшийся за придуманную (так он считал) потерю памяти.

Задавая мне вопросы, он посматривал на Кору.

Они пришли вместе, значит, заведомо были заодно, но никакого единства между ними я не чувствовал. Потому и рылся в их слабо сопротивляющихся мозгах, нагло рылся, не скрываясь. Пытался понять, почему сержант, поглядывая на Кору, пускает слюни, а она глядит на меня с презрением, даже с некоторой гадливостью, будто поймала меня за каким-то непристойным занятием. Оставить наедине с сержантом. Кажется, Кора этого не хотела. Лечить потом окажется себе дороже. Вполне комсомольские мысли. Пули сплющены. Не знаю, что она имела в виду. Иногда в сознании даже самого неиспорченного, самого чистого человека из пыльных углов посверкивают тусклые зеркала скрытых желаний, ползет дымка отработанных желаний, непонимания, зависти. Забежать на рынок. Что она покупает на рынке? Овощи. Ну, конечно. Интересно все же, кто считывает стихи с ее голой спины? И почему такая блажь пришла ей в голову? Когда ты захочешь. Я не раз валялся в постели с плохими девчонками из «Кобры», но ни у одной не видел таких тату.

– Род занятий?

Он так и спросил.

– Сценарист компьютерных игр.

Сержант глянул на Кору. Она кивнула.

– Над каким сценарием работаете?

– Рассказать подробно?

– Хватит и названия.

– «Нет плохих вестей из Сиккима».

– Это о чем? – не понял он. – Кто запомнит такое?

– А зачем запоминать? – успокоил я Айболита локалки. – Геймеры любят ясность и простоту. Они сами додумают. Волчье логово, например… – (Я произнес это по-немецки: Wolfenstein). – Как им это ни навязывай, они все равно его упростят.

– Как?

– Вольф, может быть.

– А как могут упростить ваше название?

– Вариантов много. Скажем, такой: Сикким.

– Да кто же знает такое нерусское слово? – поморщился сержант.

– А зачем знать? – повторил я. – Главное, чтобы запомнилось.

– Какую музыку вы слушаете?

– А я слушаю музыку? – удивился я.

– Отвечайте сразу! Вы были женаты? Посещали Сикким?

А был ли я женат? Если да, то, наверное, на капитане милиции Жене Кутасовой, да и то неофициально. С нею мы просто жили. Когда Последний атлант жалуется на своих бывших жен (www.july, www.jenny, www.svetik, www.gerda), это не вызывает во мне никаких ассоциаций. Слушаю ли я музыку? Ну да, постоянно. Рабочие саунд-треки, как без них? Бывал ли в Сиккиме? Только мечтаю.

– Где вы откопали такую страну?

Кора хмурилась. Похоже, ей не нравилась работа сержанта.

Скотина… Он снова все путает… Так она думала. И зря. Врубиться в хорошую компьютерную тему с первого захода сложно. В отличие от Коры я видел сержанта насквозь. Он губу раскатал на мои ответы. Надеялся, что случайно проговорюсь. Меньше всего он допускал, что писание сценариев – мой заработок. Был уверен: вру. Был уверен: я всегда вру. Как это так – я забыл все? Это попахивает заговором. Я чувствовал пронзительный холодок, мощно пронизывающий сердце сержанта. Надо прибиваться к правильному берегу… Сержант, как школьник, пускал слюну. Выбраться на правильный берег, а потом и Коре бросить веревку. Сержант в каждом произнесенном мною слове видел второе дно, что-то тайное, особенное. Он не способен был понять, что рэпэгэшками можно не заниматься не просто из презрения к тяжелым геймерам, а просто потому, что собирать броню и вспомогательную технику страшно сложно. И гонять машины по сложным трассам – тоже не обойдешься одним только спинным мозгом.

– Та миний хэлснийг ойлгож байна уу.

– Это еще что? Прекратите!

– Почему? – удивился я.

– Говорите по-русски!

– Все равно вы меня не понимаете.

Я видел, я слышал, я чувствовал недоумение сержанта.

Я чувствовал, как металось в его напряженном сознании трудное слово «хакер». Он явно хотел блеснуть передо мной своими весьма современными знаниями, но явно не знал, на какой слог в указанном слове должно падать ударение.

– Упирайте на первый слог.

Сержант побагровел. Я подсказал ему то, о чем он думал.

– Впрочем, – попытался я замять свой невольный прокол, – дело не в ударении. Дело в самих хакерах. Вы ведь знаете, одни пишут вирусы с помощью чужих идей, другие ломают все подряд, третьи взламывают только самое сложное, самое защищенное программное обеспечение.

В голове Айболита стоял гул от непонимания.

– Расскажите про свою игру.

– Как рассказать? Подробно?

– Как сможете. Главное, понятно.

Мне было все равно. Я смотрел на Кору.

Она будто сошла с картин Петрова-Водкина.

Я сказал: ладно. Начнем с антуража. Верблюды, яки, лошади, птицы, много птиц. Оружие – карабины, пара наганов, ножи… много оружия. Каменистая пустыня, мелкие пески, голые сиреневые солончаки, снежные горы – пейзаж на мониторе должен выглядеть загадочно, иначе игру не купят. Впрочем, дизайнеры – (сержант дернулся) – у нас превосходные. Дальше. Русский профессор, десяток красноармейцев, проводники-монголы, старый тибетец, приблудившийся к отряду карлик, он даже по национальности карлик. Отряд идет в Шамбалу. Там покоятся пророчества о будущем. Там умеют управлять внутренними силами и вплетать их в космические потоки. Или не отряд. Караван. Так точнее. Я слышал, как в голове сержанта кричат гуси. Побывать в счастливой стране всем хочется.

Я думал, что Айболит на этом сломается, но он держался. Даже взял со стола тетрадь:

– Ваша?

– Рад, что она нашлась.

– Почему вы сделали героем игры известного русского профессора?

– Считайте, случайно. Геймерам это все равно.

– Но вы взяли очень известного спеца!

А почему нет? Профессор Одинец-Левкин. Сержант мучительно искал нужный подход. Он остро чувствовал свою уязвимость. Правильный берег всегда там, куда стремятся многие. Гегемон правит. Главное, прибиться к правильному берегу. В голове сержанта внутренних дел все смешалось. Гегемон – руководитель гегемонии. Как подобает правильному гегемону, сержант Дронов варился со всеми в одном котле. Гегемония – преобладание, руководство. Теперь я видел, что этот сисадмин по вызову боится Кору. Он мечтал вытащить ее на правильный берег, довести до какого-то правильного, но известного только ему пункта (не обязательно географического), но при этом он боялся Кору.

Зато ты, слышал я мысли Коры, всегда будешь один.

Это она думала обо мне. Без жалости и снисхождения.

Мы страдаем, думала она. Нам плохо, но мы вместе. А ты всегда один, слизняк, сволочь, – это она так думала обо мне. – Валяешься на диване и не видишь, как мир рушится. Кора знала много разных ругательств. Ты всегда будешь один! – безмолвно орала она на меня. – Тебя не существует! Ты – мразь, подонок, ты тень жалкая. Ты – отражение в мутном зеркале. Она жгла меня своей непонятной ненавистью, а Айболит вглядывался в меня и счастливо разевал свой щербатый флопик.

– Зачем ты ездишь в аэропорт?

– Там неплохой бар.

– В городе есть бары получше.

– В аэропорту толкутся люди из разных городов.

– Что с того? Надеешься, что однажды тебя опознают?

Ах, Рио-Рита… Пожалуй, стоит построить саунд-трек на этом посадобле. Или фокстроте, мне без разницы.

– Как звали профессора Одинца-Левкина?

– Дмитрий Иванович.

– Ты знал его?

Похоже, мы подружились.

– Как я мог его знать?

– А что этому мешало?

– Ну, хотя бы то, что он родился в одна тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

– А ты?

– Не знаю.

– Так не бывает, – сказал Айболит.

Я пожал плечами:

– А что вас, собственно, интересует?

– Все! – быстро сказал сержант.

Наверное, ему показалось, что я готов сдаться.

– Привычки. Странности. Слабости.

– Я не так много знаю.

– Вот и расскажи.

– Странности? – попытался я припомнить. – Ну, скажем, профессор Одинец-Левкин никому не подавал руки. Я расспрашивал людей, которые его знали. Это странность? Вы знали об этом? – сержант явно не знал. – Дмитрий Иванович находил рукопожатие исключительно негигиеничной привычкой. Многие вспоминают об этом. Летом и зимой он ходил в одном и том же плаще, только зимой поддевал вязаный свитер. Хорошо знал музыку. Владел тремя языками. Переписывался с Рерихом, – невыразительные глаза сержанта заметались. Рерих. Кто это? Он даже не стал оглядываться на Кору, понимал, что она не подскажет. – Еще Дмитрий Иванович считал, что все в мире подчинено единому ритму. Это странность? Движение светил, смена дня и ночи, кровообращение человека и животных, орбиты электронов, течения рек, северные сияния – профессор Одинец-Левкин все объединял в единую систему. Он не принимал ничего выбивающегося из его представлений. Например, не терпел обоев с рисунками. Если других не было, наклеивал их рисунком к стене, а наружную сторону покрывал краской золотисто-оранжевого цвета. В тридцатые годы он официально добился организации экспедиции в Шамбалу, но с полпути вернулся в Советскую Россию.

– Почему?

– Не хватило средств.

– Что случилось с профессором при возвращении?

– Как это что? – засмеялся я и посмотрел на Кору. – Его арестовали. Помните анекдот про ангела-хранителя?

– Церковный анекдот? – подозрительно уставился на меня сержант.

– «Что ты все суетишься, – укорил ангел-хранитель своего хозяина. – Бери пример с доцента Хрипунова». – «Но доцент Хрипунов в тюрьме!» – «Ну и что? Его уже дважды отпускали за примерное поведение».

– Не понимаю, – Айболит покосился на Кору.

У него бак потек. У него гуси в голове кричали.

– «Есть два вида полковников, – раскрыл он мою тетрадь. – Одних зовут товарищ полковник, других – эй, полковник!» – Наверное, ему хотелось запутать меня. – Что вы хотели этим сказать? – оказывается, мы с ним снова перешли на вы.

– Я еще один анекдот вспомнил.

Он промолчал, и я принял это за согласие.

– «В связи с обострившейся экономической ситуацией, – говорит представитель США представителю банановой республики, – мы настоятельно просим вас вернуть государственный долг в размере трехсот двадцати миллиардов долларов. Учитывая тяжелое положение вашей страны, мы не настаиваем на накопившихся процентах, но основную сумму будьте добры предоставить в течение месяца». – «Да никаких проблем! Мы и в неделю уложимся. Миллиардные купюры нового образца вас устроят?»

– Что вы хотите этим сказать? – помрачнел сержант.

– Только то, что ничего определенного я вообще не знаю, – признался я. – О чем бы вы меня ни спросили, мои ответы будут строиться исключительно на догадках, на слухах, на книгах, может, на каких-то архивных документах. Вести такой разговор – все равно что играть в чужой песочнице.

– «По последним научным представлениям, Земля – это кристалл, имеющий форму додекаэдра, вложенного в косаэдр. Наиболее близкой к Земле моделью является футбольный мяч, покрышка которого состоит из пятиугольников. По осям такого кристалла должны концентрироваться полезные ископаемые, наблюдаться различные геофизические аномалии; может, здесь прячется разгадка расположения древних цивилизаций и тому подобное. Наконец, раз наша Земля – пентасистема, она должна быть «живой» в своем масштабе времени».

Закончив цитату, сержант посмотрел на меня с непонятным презрением:

– Из какой книги выписана такая сложная фраза?

– А она сложная?

– Вы этого не находите?

– Меня она в тупик не ставит.

Сержант покачал головой. Он уже не надеялся на помощь Коры.

Подставила. Так он думал. Подставила, сучка. И, открыв тетрадь на нужном месте, осторожно провел пальцем по неровным язычкам отрыва.

– Хотите поторговаться?

Я удивился:

– А что на кону?

– Ваше настоящее имя.

– А что вы хотите взамен?

– Всего лишь честные ответы.

– Всего-то? – еще больше удивился я. – Ну так спрашивайте.

– А вы готовы ответить?

– Не знаю.

– Вот видите.

Он ухмыльнулся.

Он думал, что я ничего не могу знать о вопросе, который крутился в его голове.

Но я знал. Ничего для меня не было в этом вопросе странного. Все, о чем он спрашивал до этого, было лишь подступом к главному вопросу.

Где нам искать профессора Одинца-Левкина?

3.

А потом они ушли.

Я как сидел, так и уснул на диване.

Потом проснулся и увидел на столе чашку с остывшим кофе, хлеб и крупно нарезанную конскую колбасу. Где нам искать профессора Одинца-Левкина? Хороший вопрос, учитывая обстоятельства.

Некоторые записи в моей тетради были подчеркнуты.


…довожу до сведения подробности и характеристики лиц, собиравшихся в квартире профессора Одинца-Левкина. Говорят, профессор живет уже две тысячи лет. На вид он некрепкий, а перевоплощался в разных людей, был жрецом в египетском храме, и всего добивается благодаря своей гипнотической силе, то есть может подействовать на любого человека и устроиться на любую службу.


Зачем я это выписывал?


«Чиный нэр хэн бэ? Как тебя зовут?»

Судя по записям, монгольским я тоже начал заниматься в прежней жизни.

«Миний нэр Дмитрий. Дмитрий меня зовут».

«Би тантэй уулзсандаа их баяртэй байна».

Наверное, это значило: рад видеть вас.

«Ажил хэрэг сайн уу?»

Да как наши дела?

«Сайн уу».

Это точно. Уу мои дела.


Где нам искать профессора Одинца-Левкина?

В азиатских солончаках, наверное. Или в безымянных захоронениях Колымы.

Личные планы сержанта внутренних дел Дронова, несомненно, напрямую были связаны с Корой, но зависел, зависел он от нее. По крайней мере, в сегодняшней встрече он был точно ведомым. И тетрадь раскрывалась в основном на тех местах, которые он много раз перечитывал.


…Ежов Николай Иванович. Генеральный комиссар госбезопасности. С четырнадцати лет трудился на различных заводах, имея за плечами начальное образование. В годы гражданской войны – военный комиссар ряда красноармейских частей, с 1922 года – секретарь Семипалатинского губкома, Казахского краевого комитета партии. Членам ЦК ВКП(б) Н.И. Ежова впервые представил старый большевик И.М. Москвин. Идеальный работник, сказал он. И уточнил: даже не работник, а исполнитель! Исполнение порученного Ежову можно не проверять. Он всегда сделает так, как надо.


Уу. Такие мои дела.


…в середине прошлого года я стал бывать в московской квартире профессора Одинца-Левкина, вернувшегося из экспедиции в Азию. Профессор собирал средства для продолжения путешествия. У него бывали разные люди: писатель-еврей Бабель, в очках, нехорошо шутил, некоторые экономисты из Госплана – молодые, но все с постами не ниже начальников отделов. Занимался ли профессор гипнозом – не знаю, но однажды он взял мою руку и заявил: «Сейчас вы будете ощущать руку скелета». Я не понял, зачем он так сказал. И особенное внимание хочу обратить на гражданина Колушкина – из образованных. Гражданин Колушкин интересовался открытиями профессора в области доисторической культуры. Отрекомендовался сотрудником крепкого советского учреждения, но не раз выражал неодобрение порядкам, мешающим его выезду из советской страны. Гражданин Колушкин не раз при мне говорил профессору, что если тот возьмет его в свою экспедицию, то он, гражданин Колушкин, из Монголии легко доберется до островов Японии. А там у него богатые родственники – еще с прежних времен. И там он может привлечь для будущих научных исследований профессора большие капиталы. Не знаю, что ответил профессор, но скрытую контрреволюцию я сердцем чую.


Как говорил покойный Гомер.


…про дочь профессора говорят, что она очень медиумична, и на спиритических сеансах ее присутствие считается необходимым. Там проводятся опыты психометрии: чтение мыслей, отгадывание предметов, передача геометрических фигур, магнетизация. Еще там занимаются вызовом духов и предсказыванием разных нелепиц, например, смерть тов. Сталина от руки случайной роковой женщины. Еще там говорят, что когда умом постигнешь весь механизм мироздания, то поймешь управляющие им непреложные железные законы эволюции, а значит уйдет в сторону даже сама мысль о каком-то насильственном изменении вечных законов. Друзья профессора убеждены, что Запад и белая раса приходят к логическому концу, на мировой арене их сменит Восток, желтая раса. Что бы ни предпринимали против этого самые большие народы Западной Европы и Северной Америки, ничто не может задержать ход колеса истории, точно так же, как смешны все усилия помешать пятиконечной звезде занять место креста. Я лично считаю, что приглашать к профессору все новых и новых лиц, ищущих знаний, значит обманывать их, ибо я сам за полтора года научился у профессора только гимнастике, что, пожалуй, в мои годы и излишне.

4.

Я знал, что сержант и Кора придут.

Но пришла только Кора. Поздно вечером.

В прямоугольнике открытых дверей она смотрелась, как в раме.

Выбивающиеся из-под синей беретки волосы, синее, конечно, длинное платье с белым воротничком. Вот она – студентка-вечерница – любит жить, работать, часто смеется, танцует «Рио-Риту»! Но глаза ее смотрели холодно:

– Хотите погулять?

– А можно?

– Почему вы спрашиваете?

– Дверь, наверное, охраняется.

– Ах, это! – Она отмахнулась от моих слов, как от досадной мелочи.

Но в коридоре зияла голая электрическая лампочка и вокруг кособокой деревянной табуретки валялись раздавленные папиросные окурки. Каким-то черным ходом, оплетенным вьюнком, по узкой пыльной лестнице мы спустились в глинистый двор, обнесенный каменной стеной. Витиеватые завитушки колючей проволоки торчали здесь и там… Умершие кактусы… У запертого гаража три полуторки. Такие машины я видел только в старых книжках.

– Хочу вас предупредить, – Кора приостановилась. – Заговаривать со встречными вам не следует.

И заучено сунула ключ в скважину.

Металлическая дверца отворилась – тяжело, но без скрипа.

Дохнуло машинным маслом, сладким запахом листвы, влажной травы, чего-то подгоревшего. Я оглянулся, – за нами никто не шел. Булыжная мостовая. Редкие фонари. Густые кусты сирени. О чем он думает? Черная «эмка» у деревянной террасы кафе или чайной. Неужели он ничего не может узнать? Что ему мешает? Представления не имею, что я мог или должен был для нее узнать. Хоть что-то, хоть какую-то деталь. Окна кафе открыты, на деревянных полках – жестяные коробки с фамильным чаем. Зачем притворяться? Но я не притворялся. Я впервые видел эту незнакомую улицу, незнакомую чайную или кафе. Не сразу бросилась в глаза тоненькая зеленая лиственница. Наверное, меня привезли на самую окраину города – на загазованных улицах лиственницы обычно гибнут.

Среди зеленых иголок гирляндами проглядывали черные шишечки.

Все открыто, все далеко просматривается. Правда, перспектива улицы показалась мне несколько искаженной. Клубы пара. Свистнул где – то паровоз. Чух-чух-чух-чух, пха-пха-пха-пха. За клубом, украшенным флагом с буквами Р.С.Ф.С.Р., явно проходила железнодорожная линия. В глубине террасы (кафе все же) оптимистично выла труба. Каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране. Два озабоченных китайца в дешевых хлопчатобумажных рубашках и в таких же штанах, непомерно широких, как шаровары, обогнали нас. Все думают, что китайцев в мире чуть ли не полтора миллиарда, на самом деле их меньше, гораздо меньше. Тысяч двести, не больше. Остальные – пиратские копии.

На деревянной террасе три багровощеких чела пили водку.

Который в косоворотке, выбритый, свежий, напористо спрашивал: «Вот ты скажи, ты мне скажи! Китай, он далеко от нашей конторы?»

А который в пиджаке, с растрепанной шевелюрой, со слезящимися глазами, пьяно упирался локтями в края деревянного столика и не соглашался: «Да ну!»

«А почему недалеко?»

«Да китайцы-каменщики в нашу контору идут пешком. Сам подумай, поперли бы они за тысячу километров?»

Третий молчал. Красные прожилки испещряли его румяные щечки.

Еще два чела неторопливо прогуливались по деревянному тротуару перед кафе. Задумчивые, напряженные, не смотрели в сторону празднующих. Один прихрамывал, другой одергивал пиджак, видно, жал под мышками.

Кора остановилась.

К кому придут сегодня?

Взгляд ее был прикован к темному трехэтажному кирпичному зданию.

Аттиковый этаж, жестяные петушки над кирпичными трубами, странно, что их еще не снесли в ломбард. Люди, в общем, появлялись и у подъездов, но как-то случайно. Зато водочка в графинчике убывала, и который в косоворотке напористо повторял: «А про Хану Глас забыли? Забыли, говорю, про Хану Глас?»

«Ну вот! Оставь. Кто сейчас ездит в Германию?»

«Я ездил. Синцов ездил. Савичев ездил».

«Ну вот, доездишься. Где теперь Савичев?»

«Молчи, дурак! Забыли, забыли про Хану Глас!»

Тоска, думала Кора. Пронзительно думала, потому что в этот момент вспомнился ей сержант Дронов. Слюни сержанта вспомнились и монгольские скулы. Сволочь. Выжидает. Даже зубы сжала. Подпишет, что угодно. И компромат у него есть. Ее тошнило от тоски. И этот тоже. Кора переключилась на меня. Все надо вытягивать силой. Надоело. Вьющиеся волосы, синяя беретка, синее платье с белым воротничком.

А который в косоворотке спрашивал с напором: «Зайца хочешь? Лесного хочешь?»

«Ну, поймаю. Что делать с ним?»

«Сперва поймай. Потом делай, что хочешь».

Может, уже позвонили… Нет, он должен успеть…

Я не хотел читать мысли Коры, но она была так напряжена, что я не мог не видеть, не чувствовать ее мыслей. Между темными деревьями помаргивали расплывчатые огни, электричества было совсем мало, но тут и там смутно проступали серые и желтые углы деревянных и кирпичных домов. В затемненных кварталах угадывались мрачные разрывы, будто ночная пыль застилала видимость.

«Портной Михельсон, он же и мадам».

Никогда не видел таких нелепых вывесок.

«Вяжу детские вещи из шерсти родителей».

«Угадывание задних мыслей у имеющих и не имеющих их».

И тут же: «Гражданам с узким горлышком керосин не отпускается».

В глубине террасы нервно поднялся длинный нескладный человек. Мелькнуло его лицо, серое, пыльное, как графинчик, лет десять простоявший в пустой кладовой. Кажется, Кора любила все это. Кажется, Кора ненавидела все это. «Я ваше сердечко украду и положу под подушку, чтобы слушать». Кору воротило от сержанта внутренних дел, но ее воротило и от пьяниц, от паровозных гудков, от людей, сбивающихся в застольные стаи. Боже мой! Боже мой! Жалкая шляпка, чуть сбитая на сторону, проплыла в двух метрах от меня. Я посторонился, но шляпка даже не взглянула на меня. Она презирала меня еще больше, чем Кора. Она меня боялась. Иностранец. Она так подумала. С иностранцем – хуже, чем с животным. И алкаши на террасе старались не замечать меня, не видели, смотрели, как на пустое место.

– Уу мои дела.

– Вы жили в Монголии?

Я не ответил. Сволочь! Так она думала.

Впрочем, набор ругательств был у нее не очень богатым.

Молча мы обогнули террасу. Справа снова выявились кирпичные колонны рабочего клуба, красный флаг над ним. Р.С.Ф.С.Р. Может, тут готовились к какому-то историческому празднику? На пыльных ступенях инвалид, отстегнув деревянную ногу, чесался, смотрел в пространство. У забора подозрительная парочка разглядывала написанные от руки объявления. Кочегар курил у двери котельной. Легко будет отыскать этот угол, подумал я. Когда-нибудь вернусь сюда. Может, Кора к тому времени отойдет от своей непонятной ненависти, поймет, что я не тот человек, который им нужен. Этот район точно будет найти не трудно. Даже слова тут произносят так, будто читают по книге с опечатками.

Что-то неправильное чувствовалось в окружающем.

Впрочем, у большинства пользователей в мире – «винды» кривые, а прикладные программы работают.

– Видите кочегара? – с непонятным вызовом произнесла Кора. – У него университетское образование. Заканчивал Сорбонну.

– Чего же он тут теряет квалификацию?

Неужели правда не понимает?

– Видите то окно?

– Которое светится?

– Да. Это окно квартиры моего брата.

– Хотите нас познакомить? Зайдем к нему?

Не может быть, чтобы не понимал! Не может быть такого!

Ладно. Я не хотел никаких объяснений. Глядя на парочку, устроившуюся на скамье, я вдруг ясно представил, как нежно и влажно поддаются губы Коры под моими губами. Когда ты захочешь. Кора была упакована в свои праздничные тряпки, как провинциальный рождественский подарок. Из него тянуть слова – как резину. Ей, наверное, были бы противны мои поцелуи.

Неужели ничего? Неужели он ничего не вспомнит?

Деревянные крылечки, палисадники, заросшие пыльной крапивой.

Мы, несомненно, находились на окраине города. Я тут раньше никогда не бывал. Черные, будто антрацитовые лужи, в которые даже при фонарях можно смотреться, как в зеркало. Где-то неподалеку ритмично ударял паровой молот. Пусть смотрит. Сама Кора совсем не смотрела по сторонам. Боже, Боже! Впрочем, Боже был для нее всего лишь фигурой речи. Никаких приступов религиозности. Зачем она затянулась в эти тряпки? Когда ты захочешь… Целовать плечи, лопатки, читать стихи на ее голой спине… Он видит только то, что видит… Кора была в отчаянии. Место мыши в амбаре, это само собой. Она мучительно хмурилась: узнай, узнай! Два задумчивых чела методично прогуливались по тротуару. Один прихрамывал, другой одергивал пиджак. Они поднимутся позже… Под утро… Они всегда поднимаются под утро…

Кора цепенела от собственных мыслей.

Я не выдержал:

– Кого они пасут?

Быть может, вспомнит?

– Вашего брата пасут? Я правильно понял?

– Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом… – дрогнувшим голосом произнесла Кора. – На улицах нынче тихо…

Мы опять шли мимо террасы.

Троица там прикончила второй графинчик.

«А ты на рынок зайди, – кричал который с растрепанной шевелюрой. – Ты на рынок давай зайди!»

«Да чего я там не видел? Везде то же самое!»

«А ты загляни, загляни туда, паразит. Там куры – как куры. Я на таких курях за зиму пять кило набрал».

«Ну, ты крепкий культурник!»

– Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом… – с ненавистью повторила Кора.

Она не верила мне. Ее знобило. «Надо брать венские булочки, а к ним черный чай непременно с сахаром». Плетеные стулья под шумными алкашами поскрипывали. В реальной жизни древние греки раз в год везли на Крит самых красивых девственниц – в жертву кровожадному Минотавру. До острова далеко. В плаванье выпивалось море вина, на открытых палубах творилось такое, что по прибытии в страшный порт девственницы сами требовали вина и продолжения банкета, а перепуганный Минотавр забивался в самый дальний уголок своего дворца и злобно мычал: «Здесь Лабиринт! Здесь Лабиринт, а не блядский двор!»

Сравните с мифами.

5.

Прихрамывающий чел незаметно подал знак парочке на скамье.

Влюбленная парочка напряглась. Но не влюбленные это были, увидел я, а мордастые придурки, играющие пару. Один сразу развернул газету.

«Ишь, – донеслось до нас. – Снова выборы в академию».

«Ну и что?» – буркнул второй.

«Где их столько берут?»

«Кого?»

«Академиков».

Он близоруко поднес газету к глазам:

– «В числе избранных – три крупных специалиста в различных областях механики. – Мне показалось, он рассчитывает на то, что Кора и я его услышим. – Доктор математических наук Н.И. Мусхелишвили известен как создатель советской школы теории упругости, имеющей большое прикладное значение». Это хорошо, – он точно хотели, чтобы Кора и я его услышали. – «Тов. Мусхелишвили – председатель Грузинского филиала Академии наук, депутат Верховного Совета СССР». Достойные, достойные граждане нашей страны. «Н.Д. Папалекси – крупный авторитет по вопросам теоретической и экспериментальной радиотехники. Доктор технических наук М.В. Шулейкин – по радиосвязи. Доктор физико-математических наук В.П. Линник – по оптической технике».

– Ты погоди, погоди, – насторожился второй. – Граждане-то они граждане, даже и достойные, но вот фамилии… Чуешь?

Первый не ответил. Бубнил, не отрываясь:

– «Депутат Верховного Совета СССР Е.М. Ярославский является автором ряда исследований по истории революционного движения в России. Доктор исторических наук, депутат Верховного Совета Грузинской республики, орденоносец И.А. Джавахишвили – один из крупнейших знатоков истории Грузии, Армении и Ближнего Востока. Доктор философских наук Я.А. Манандян – даровитый ученый, специалист по истории Армении древних и средних веков. Доктор философских наук М.Б. Митин плодотворно работает в области истории философии и диалектического материализма». Мы гордиться должны!

– А мы и гордимся!

Я вдруг уловил мысли чела.

Звали его Павел Григорьевич.

Он уже пожалел о своем замечании насчет имен.

Сверху – они там все знают. И лучше, чем он. С этим спорить не приходится. Ненужные имена в список не попадут.

– «Академик В.П. Никитин входит в высшее научное учреждение нашей страны с фундаментальными книгами, с оригинальными теоретическими исследованиями. Его знают многие профессора, многие студенты. На учебниках В.П. Никитина вырастают советские специалисты-электросварщики». Вот какие у нас люди, – с гордостью укорил сам себя Павел Григорьевич. – «Торжественное молчание установилось в зале академических собраний. Вдумчиво слушают старые академики краткую повесть научной жизни новых товарищей. Звучит имя Владимира Николаевича Образцова. У него есть книги, у него много научных книг, но с академиком Образцовым входит в стены Академии живой, ритмический шум железнодорожного транспорта. Старая, цеховая наука пренебрежительно относилась к технике. Она не понимала, какую ценность для теоретической мысли, для теоретических обобщений представляет железнодорожное движение с его гигантским размахом, с множеством научных проблем».

Закинув голову, Кора смотрела на освещенное окно.

Вьющиеся волосы, синее платье с белым воротничком.

Ах, Рио-Рита! Свет в окне. Много печали. Даже для одинокой студентки-вечерницы. Ничто не прерывается. Может быть, может быть. На террасе шумная троица заказала бутылку ликера. Я издали увидел этикетку.

– Черт побери! Это же коллекционный ликер!

– Ну и что? – Кора холодно повела плечом.

– Datur omnibus mori.

– Что это значит?

– «Все смертны».

Бог правды. Кора снова обращалась к Богу, и снова Бог был для нее всего лишь фигурой речи. Древняя Азия… Междуречье… Боги в сапогах, похожие на сержанта Дронова… Кора умирала от ненависти. Неужели он ничего не знает? Так она думала обо мне. Неужели все зря, и свет в окне погаснет?

Что-то тем временем изменилось.

Прихрамывающий и его напарник поднялись на террасу.

В глубине террасы продолжали танцевать. Обреченно мелькали тени.

Ах, Рио-Рита! Там и танцевали обреченно, как во сне. Кора молча смотрела на окно третьего этажа. Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом.

В руках пьяной троицы появились документы. Они вдруг сразу примолкли, прихрамывающий жестом остановил их. Может, не сегодня. У Коры тяжело билось сердце. У нас тут, как на кладбище, только все живые. Кора в отчаянии смотрела на освещенное окно, а я смотрел на нее. Свет фонарей ронял на брусчатку двусмысленные мягкие пятна. Не мир, а букет чудесных алгебраических загадок. Мир стоит на плотве. Киты давно сдохли. Нет никаких китов. Они давно лежат на дне океана, огромные кости занесло илом, а мир стоит на грандиозном облаке мечущейся плотвы: на мелочных желаниях, на неизлечимых привычках. Мы видели, как прихрамывающий и его напарник увели всю троицу. Вслед им взвыла труба, хлопнула пробка от шампанского. Плотва снова сбилась в единое облако. За сараями у речки ходят белые овечки. Щиплют травушку овечки за сараями у речки. Пестрая женщина, круглая как матрешка, возникла на крошечной сцене. Прямо не женщина, а мясная сказка. Никакого депрессивного рока. Взвыли тарелки, заныла медная труба, плотное облако спасенной плотвы вздрогнуло, замутилось. А трава-то, а трава-то, а в траве-то хоть ныряй.

Кора беспомощно уставилась на меня.

За сараями у речки есть глубокое бучило.

В голове Коры ругательства мешались с непониманием.

Меня тетя научила мыть холсты на быстротечке. Я тем более не понимал Кору. Уж я мыла, полоскала, и белила, и сушила, и катала. А водичка – гуль, гуль, гуль, гурковала. Гуль, гуль, гуль, гурковала. Я боялся, что Кора сейчас заплачет. А мне нравилось мясное чудовище на сцене. Оно весело и легко взмахивало толстыми ручками, притопывало такими же толстыми ножками. За сараями у речки гуси белые гогочут. Гуси белые гогочут от утра до самой речки. Ночи, ночи, темны ночи, не боюсь ночей я темных…

Пьяная плотва взорвалась аплодисментами.

Тучный человек попытался проскочить мимо меня.

Он задыхался, истекал потом. Круглые плечи обтянуты майкой-сеточкой, с брючного пояса свисает серебряная цепочка. Я сразу вспомнил выставку, на которую меня водил Последний атлант. Там художник в такой же майке-сеточке демонстрировал полотна с белыми облаками, синюю речку, гусей, русалок, всякую другую интеллектуальную живность, а на все вопросы отвечал удовлетворенно: «Содержание моих картин мне самому лично неизвестно».

– Какой это город? – быстро спросил я.

– Никаких идей, я не местный, – тучный дико взглянул на меня.

И у этого бак потек. Исчез, как провалился. Не знает. Ничего не знает.

Замкнув круг, мы в третий раз вышли к рабочему клубу – Р.С.Ф.С.Р. Под ногами снова зашуршала кожура подсолнечных семечек. Я затосковал. Нет, с меня хватит. Закончу игру, уеду в Сикким. Там сладкое средоточие Просветленных. Там круглый год цветут магнолии и рододендроны. Там волшебные скалы, исполняющие тайные желания. Там под снежными вершинами отсвечивает нежной голубизной прозрачное Озеро утешений, над ним возвышается Тигровый холм.

Ах, город Дарджилинг! Я молча смотрел на девушку в темной шляпке, поднимающуюся по ступенькам террасы. В Дарджилинге не носят темных шляпок, там не носят золотистых чулок со стрелками, затосковал я, глядя, как девушка легко поднимается на террасу. Она гордилась своим особенным стилем, видимо, он принят на углу проспекта Сталина и улицы Карла Маркса. Это наша миллионерша. Я не стал требовать у Коры объяснений. Наверное, у девушки несколько таких шляпок.

Плотва теперь гуляла вовсю.

Сушеная вобла, кружочки копченой колбасы.

Крошащийся сыр, недоваренный горох, белые и черные сухарики, запах пива.

Мы шли по улочкам, углублялись в переулки. Запущенные жилые дома. Такие же запущенные, замусоренные дворы. Разбитая мостовая. Кое-где светились квадратные окна, – прямо из темноты. Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом. Тяжко прогромыхал трамвай. Где нам искать профессора Одинца-Левкина? Усталый милиционер в белых перчатках приглядывал за очередью, молча выстроившейся у дежурного магазина. Он еще не открылся. Шляпа… еще одна… пенсне… снова шляпа… Мичурин, блин!

Жили у старой женщины две рыбы фугу.

Одна белая,

другая серая.

Я остро чувствовал бесконечное презрение Коры.

– Когда вы меня отпустите?

– Да хоть сейчас.

Расслаивающееся время.

Кора смотрела на светящееся в ночи окно.

Конкордия Аристарховна

1.

Мы ехали под дождем.

Никаких молний, грома, – просто дождь.

Темный, теплый, ночной, невыразимый. Без грусти, без воспоминаний.

Вам нечего нам ответить. Я просыпался, снова засыпал. Не знаю, что мне подсыпали в кофе, но смотрел я на мир, как из огромной ямы. Расслаивающееся время. Зияющая черная дыра. Колеса влажно буксовали в мокрых колеях. Ужас черного, засасывающего пространства. Тетрадь торчала из кармана. Приеду, решил, сожгу. Как Гоголь. Чтобы никому не попадалась на глаза.

Машину вел сержант Дронов. Сосредоточенный, в полувоенном кителе. На шее – кашне в рябчик. Когда оборачивался, меня пробивало холодком.

«Сколько понадобится программистов, чтобы вкрутить лампочку в патрон?»

Сержант, похоже, не знал, кто такие программисты. Буркнул, не оборачиваясь: «Хватит и одного».

«А вот и нет. Вкручивание лампочек – аппаратная проблема».

Он незаметно перекрестился.

«Давно работаете с Корой?»

На этот раз сержант не ответил.

Может, у него был приказ не обращать внимания на такие вопросы, не знаю.

Опять везут меня к оврагу, везут к оврагу убивать. А может, не хотел отвечать. Кто скажет? Гегемон – руководитель гегемонии. Спрашивай, о чем хочешь, дело твое, но ответа не жди.

Я засыпал, просыпался.

Светало. Лес сменился пустырями.

Над влажными отвалами курился синий дымок, на проселочную дорогу свернула колонна армейских грузовиков. Потянулись частные постройки – домишки, палисадники, огороды. Солнца нет, с неба накрапывает. За кривыми изгородями зубчатым, серым хребтом обозначились городские застройки.

– Вылазь.

– А где мы?

– Сам разберешься.

Района я не знал, но спорить с сержантом не хотелось.

Вылез, стараясь не попасть в лужу. На небольшую грязную площадь, искря, выкатился трамвай. Желтый, свеженький, умытый дождем. Запахло озоном. Номера я не видел, но у нас любым трамваем можно добраться до железнодорожного вокзала.

– Пока!

Сержант не ответил.

На развороте «эмка» вильнула.

Сержант оскалился. Жалел, что меня отпустили.

2.

Электронные часы показывали пять утра.

Будь стоиком, сказал я себе, разглядывая мерцающую дату.

Я даже не выругался. Если верить электронным часам (а почему не верить?), я вернулся из ночного клуба совсем недавно. По электронным часам получалось, что я буквально полчаса назад вышел из «Кобры» и вот – дома. Правда, на башмаках осталась грязь пригорода, я был немыт, одежда помята, опять же, тетрадь лежала на столе. Где нам искать профессора Одинца-Левкина? Я достал из тумбочки бутылку коньяка и плеснул в чайную чашку.

«Черный аист».

Наверное, приносит негритят.

Небо обожгло. Я набрал Пашин номер.

– Ой, Сергей Александрович!

– Здравствуй, Ойлэ. Паша дома?

– Ну да. Он учит меня всегда-всегда быть вежливой, – затараторила писательница, наверное, хотела укорить меня за поздний (или ранний?) звонок. – Он, когда звонит, всегда-всегда спрашивает о здоровье. Но вы можете не спрашивать, у меня здоровье всегда-всегда хорошее.

Она радостно засмеялась:

– Что-то вы по голосу подвисший.

– Устал… Совсем не спалось мне…

– Еще бы! – таким сладким голоском, как у Ойлэ, могут говорить только очень ядовитые змеи. – Вы не один ушли. Паша все видел. Он вроде пьяненький был, а наблюдательность у него, как у писателя Бунина. Читали его книги? Нет, нет, Сергей Александрович, – спохватилась она, – я не спрашиваю, с кем это вы ушли. Какое мне дело, правда? Просто Паша все видел. Эффектная девушка, да? – И все же не выдержала: – Ну, почему вы ушли с такой…

Я не позволил Ойлэ подыскать нужное определение:

– Разве я ушел из «Кобры» не один?

– Ой, не надо, Сергей Александрович. Вас там внизу ждала эта…

Я снова не позволил Ойлэ подыскать нужное определение:

– Можно мне поговорить с Пашей?

– Сейчас, ой, сейчас! – Ойлэ прямо горела. – А эта ваша… Она же совсем не умеет одеваться… Ой, Сергей Александрович, у нее, наверное, трусики из общепита… Ну, из этого бутика для бедных, да? И спину ей лучше закрывать…

– У нее красивая спина, – вступился я за Кору.

– Ну да. Пластические операции иногда помогают. Но ненадолго, – я слышал, как Ойлэ на другом конце провода щелкает белоснежными клыками. – Вот вам, например, почти всю кожу сменили, а вы все равно представительный… И тату можно нанести вам куда угодно… Вот спросите у Паши, где у меня наколот маленький-маленький лепесточек…

– Иногда лучше стихи на спине, чем лепесточек на заднице.

– Ой, откуда вы знаете? – обрадовалась Ойлэ, и вспомнила. – Ой да, мы же были в сауне! У меня всего только лепесточек на левой ягодице. Я нисколько этого не стесняюсь. Он там на месте, правда? Всего только лепесточек, нежный и легкий, – вкрадчиво укорила меня Ойлэ. – А у этой вашей… Ну ладно, ладно… У нее на спине целая поэма Пушкина! «Анчар»! Кто такое будет читать ночью?

– Не все следует делать ночью, – сказал я наставительно.

– Ой, а вы любите при свете?

– Позови Пашу.

– Он перезвонит.

Ожидая, я закурил и сел у окна.

Снова шел дождь. Он шуршал, копошился в листьях.

Глядя на развернувшуюся над городом дрожащую туманную сферу, я подумал, что, пожалуй, меня можно показывать в цирке. Скажем, представлять зрителям, как некое совершенно бесполезное существо, навсегда потерявшее, а может, никогда и не имевшее своей экологической ниши. У таракана – кухонная щель, у бобра запруда, у птицы гнездо, все окружены себе подобными, только я живу в мире, который не подчиняется никаким законам. У меня время течет иначе. У меня даже глюки бессмысленные, что-то вроде непреднамеренных ошибок в программе. Или, может, я сам программа, дающая какие-то сбои, а? – мрачно подумал я, выпуская облачко дыма. Может, я сам всего лишь неудачный компьютерный вирус, кем-то написанный, запущенный, но никак не получается у него встроиться в чужую программу? А? Баг… Так, кажется, называют повторяющуюся ошибку… Я – баг… «Вкручивание лампочек – аппаратная проблема». Ну да, это само собой. Все началось с лекции известного доктора Григория Лейбовича. Нет, вовремя вспомнил я, скорее, со звонка Лисы…

Ладно, решил я.

Завтра получу из ремонта машину.

Методично, квартал за кварталом, объезжу все пригороды, разыщу Кору.

При мысли о Коре странным холодком тронуло спину. Красная блуза, синяя юбка. Кору видно издалека. Красный платок, темные волосы. Расслаивающееся время, черт побери! Светлая беретка, длинное платье с белым воротничком. Где одеваться студентке-вечернице, как не в бутике для бедных? А еще там проходит железная дорога, это упростит мне поиск.

Я молча курил. Часы сбили меня с толку.

Получалось, что каким-то образом я потерял чуть ли не целые сутки.

Целые сутки выпали из жизни! Это каким же образом? Я помнил каждую деталь своих разговоров с Корой и сержантом, но по часам получалось – я только что вернулся из «Кобры». Именно, из «Кобры». А длинная комната? А вопросы сержанта, клеенчатый диван, конская колбаса? Что думать об этом? Необоснованный запрос. Того и гляди, перед глазами качнется мерцающий флажок – Invalid request…

Но вместо флажка прозвучал телефонный звонок.

Паша малость протрезвел, но не намного.

– Зачем пугаешь мою соавторшу?

Я не успел ответить. Он восторженно заорал:

– Эта позорная девка еще у тебя?

– О ком ты?

– Ой! – подключилась к разговору Ойлэ. – Она правда еще у вас?

Было слышно, как Паша прикрикнул на Ойлэ и соавторша счастливо заплакала. Впрочем, по-моему, притворно. Паша прикрикнул громче. Ойлэ тоже заплакала громче, уже непритворно.

Я положил трубку и дотянулся до тетради.

Представления не имею, чем мои записи могли заинтересовать Кору.

Что в них такого? Отрывистые, не очень связные. Я сам не все понимаю.


…трещины в каменистой земле, чудовищные разломы, из которых несет ядовитыми желтыми испарениями.


Зачем? К чему это?


…на вершинах Сиккима, в Гималайских отрогах, среди ароматов балю и цветов рододендронов.


Если это записи для будущей электронной игры…

Ну, не знаю. Аромат словами не передашь.

майор……………………………………………………………………

дело партии……………………………………………………………

многие этого не понимают…………………………………………

мешают другим………………………………………………………

телефон…………………………………………………………………

Пушкина………………………………………………………………….

Калапе……………………………………………………………………

всех стран мира………………………………………………………

астрономических мироедов………………………………………

пролетариата…………………………………………………………

в органах работают………………………………………………..

органах много…………………………………………………………

книг……………………………………………………………………

Филиппова………………………………………………………….

«Зеленый луч в древнем Египте»………………………………….

мерами пресечения……………………………………………………

настроениях…………………………………………………………..

принимала……………………………………………………………..

раз жаловалась на странности…………………………………

до………………………………………………………………………

обыкновенный пожилой……………………………………………

выступает в роли наставника………………………………….

сложнейшему пути………………………………………………….

майор……………………………………………………………….

в папке перед ним лежали………………………………………….

в той же………………………………………………………………

имена которых…………………………………………………………

мной………………………………………………………………………

узнав, что я каждый……………………………………………….

Записано мной, без сомнения. Почерк мой. Но я этого не помнил.

Дождь за окном. Мерное шуршание дождя, песков. Не дождь, нет, совсем не дождь. Холод ночной пустыни. Вареное мясо застывает в руках, губы покрываются холодным жиром, дымный фитиль уходит в тающую свечу. Дрожащая рука затворника тянется к пище, значит, физическое тело еще не отошло. И в далеком храме звучат трубы невиданной длины.


…в начале развития мышление людей на Земле было направлено на истинное миропонимание. Логическая и духовная составляющие были едины. Египетские жрецы еще 5000 лет назад являлись подлинными интеграторами человеческих знаний. Со временем система постижения истины начала разделяться у человека на логическую и мистическую (духовную). Началась эры потери знания – период примерно с 2200 года до н. э. до Рождества Христова. Наука строилась на логической системе, что привело к еще более резкому разделению между ней и религией.


Может быть.

Но меня это не занимало.


…в основе современного человеческого интеллекта лежит логическое мышление. Чтобы осмыслить окружающее, мы должны изучить десятки наук, прочитать тысячи книг, затратить на обучение огромные физические, психические и интеллектуальные силы. А в прежние времена египетский жрец получал все необходимые ему знания в результате мгновенных озарений.


Ментальный мусор.

Бедняга Эйнштейн, бедняга Хокинг.

Смуглые люди в грязных овчинных кафтанах.

Винтовки с рогатками. Сердца чернее угля и тверже камня.

Из темноты крики «Ки-хо!». С другой стороны отвечают «Хой-хе!»

Подрагивает, дергается дряблая кожа на спине старой кобылы. Фыркают волосатые яки. Бесшумно крутится Дуйнхор – колесо времени. Многим доводилось встречать снежных людей. Карлик постанывает: «Я болен». Помешивает указательным пальцем воду с ячменным порошком цампу.

Как понять все?

3.

Я отложил тетрадь.

Неизвестный электрик.

Капитан Женя Кутасова. Лиса.

Что я о них знаю? В сущности, не больше, чем о себе.

А еще сержант Дронов. А еще Кора в красном платке. Где нам искать профессора Одинца-Левкина? Сегодня спрашивают, завтра бьют. Не хочу служить посредником между людьми и интеллектуальными существами запредельного мира.

Поспав буквально пару часов, я отправился в «Иероглиф».

Как я и думал, за столиками кафе сидело человек пять – в разных местах.

Зато с террасы – (знакомое место) – помахала мне рукой изящная доисторическая костенурка. Как-то не вязалась ее узкая красивая рука с пошлым мундиром полковника СС или с жестикулирующим советником дуче. Честно говоря, с образом пламенной комсомолки ее рука тоже не вязалась.

Перед Конкордией Аристарховной лежал плоский конверт.

Она улыбнулась, но в выцветших ее глазах пряталась легкая тень усталости.

Засыпая, я вижу вновь,

что балконная дверь чуть приоткрыта,

и кисейную тюль в окно, где пыльный июль

выдувает капризный сквозняк…

Конкордия Аристаховна внимательно посмотрела на меня.

…этот странный мотив позабыть не могу я никак.

Чуть заметно покачивая головой в такт музыке, Конкордия Аристарховна улыбнулась.

Ах, Рио-Рита! Как высоко плыла ты над нами – через страх и озноб, через восторг побед, Аргентины далекой привет!

Ах, Рио-Рита! Как плескалось алое знамя! В нашей юной стране был каждый счастлив вдвойне, – где все это?

– Не было и нет, – улыбнулась Конкордия Аристарховна.

– Здесь часто ставят такие мелодии…

Ах, Рио-Рита!

– Хочу сделать вам подарок.

Костенурка вежливо улыбнулась.

Она не видела молоденькую (студентка, наверное) распространительницу спринт-лотереи, приближающуюся к нашему столику.

– Вы правда промышляете мелкими чудесами?

– Не обязательно мелкими…

Ах, Рио-Рита!

Пустота. Правильно говорят о свойствах пустоты. Никакой фантазии – вот главное свойство пустоты. Не знаю, что Конкордия Аристарховна имела в виду, но, кажется, бывшие мужья открыли ей немало здравых истин. Теперь у нее хватало денег на лекарства – на самые дорогие, патентованные и на удовольствия – возможные в ее возрасте.

Настроившись, я уловил ее мысли.

У нее день рождения. Она думала о маме.

Да, да, о своей маме. Ничего определенного. Ведь все это было страшно, страшно, страшно давно – еще в те мифические времена, когда детей находили в капусте, а иногда аист их приносил, а иногда говорили: ветром надуло. Маме Конкордии Аристарховны дочку вот так – ветром надуло. Но день своего рождения Конкордия Аристарховна собиралась отметить торжественно. Дома – при свечах и фотографиях. Она накроет стол на семь персон и подаст особенные слоеные пирожки, которые не часто позволяешь себе в конце даже такой долгой жизни.

Стол на семь персон.

Свойства пустоты трудно переоценить.

Сегодня вечером с Люси, доисторической костенуркой, будут полковник СС в черной форме, советник Муссолини – в оливковой. Еще богатый и удачливый дизайнер из Нью-Йорка и даже мальчишка-комсомолец, с которым давным-давно, много веков тому назад, она провела ночь перед своим первым и последним боевым заданием.

Само собой, мама.

Седьмого я пока не видел.

– Вот кто жаждет подарка!

Я изумленно посмотрел на костенурку.

Нет, она не читала моих мыслей. Просто увидела распространительницу спринт-лотереи – молоденькую, длинноногую, соблазнительную. У студентки точно не было денег на лекарства, правда, и болезней не было. На мир она смотрела с высоты своего возраста, то есть с некоторой завистью, но снисходительно. С ее точки зрения – я и столетняя костенурка родились в один день. Какая разница? Самка гиббона, самец гиббона. Она страстно мечтала всучить нам пару своих дурацких лотерейных билетиков. Вся цвела, улыбалась, нежные ямочки круглились на щечках, темные пряди красиво падали на виски.

Пляшет на одной ножке

довольный торговец рисом.

Обманул умного человека на четыре кулака.

– Выиграйте машину!

Она обращалась ко мне.

– Спасибо. У меня уже есть машина.

– Ну, выиграйте квартиру в Москве, – посмотрела она на Конкордию Аристарховну.

Костенурка улыбнулась еще благожелательнее, чем я:

– Спасибо. У меня уже есть квартира в Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке! – студентка зачарованно уставилась на костенурку.

Впрочем, восхищение в ней мешалось с неким смутным тайным неодобрением. Квартиру в Нью-Йорке нужно иметь молодым и веселым, считала студентка, чтобы хватало сил бродить по бродвейским театрикам и пить капучино. Ну, не важно, что пить. Там будет видно. И отгонять взглядом черных веселых похотливых афроамериканцев. Зачем такое старым бабушкам и дедушкам? Студентка этого искренне не понимала. Зачем квартира в Нью-Йорке такой милой глупой старушке? Дать ей комнатку в доме инвалидов, и вся недолгая. Наверное, эта бабка, уважительно подумала студентка о Конкордии Аристарховне, своего богатого американского мужа задушила своими ухоженными тоненькими лапками.

Она завидовала. Она страстно завидовала.

Она еще не понимала своей силы. Ей в голову не приходило, что красивые длинные ноги в девятнадцать лет от роду значат гораздо больше, чем хорошая квартира в Нью-Йорке, когда тебе валит уже… ну, не важно… мысль понятна… Длинные молодые ноги – лучший рычаг. Такими ногами самого Архимеда можно лишить точки опоры.

Ну, так помогите ей, подмигнула мне Конкордия Аристарховна.

И почему-то вдруг вспомнила, что у нее самой дома сгорел электрический утюг. Не проблема, конечно, нет, но утюг был небольшой, тяжеленький, с надежным разбрызгивателем. Я так и увидел эту удобную маленькую вещь.

…засыпая, я вижу вновь, что балконная дверь чуть приоткрыта.

– Хотите новый утюг?

Костенурка улыбнулась.

– Ой, у вас день рождения? – догадалась студентка. И радостно затараторила, раскладывая на столике свои билеты: – Купите бабушке штук десять билетов. – Понятно, она обращалась ко мне. – Когда билет не один, какой-нибудь обязательно выиграет!

Она осуждала костенурку.

Вида, конечно, не подавала, но осуждала.

Зачем такой богатой старой бабке утюг? – думала она. – К ней, наверное, приходят девчонки из соцслужб. По-настоящему ничего, конечно, не выгладят, но ведь она, наверное, и платит немного. Раскольникову утюг был нужнее, вспомнила студентка. Или топор? – засомневалась она. На лекциях об этом что-то упоминали. А бабке-то утюг зачем? Гладить желтые кружевные ночнушки? Ну, ладно, сама решит, – великодушно решила студентка. У стариков все – как в последний раз.

– Крайний справа, – указал я.

Студентка получила свои маленькие деньги, но не отошла от столика.

Она хотела увидеть, как бабка вскроет билетик и увидит, что ни хрена ей не досталось. Хватит с нее! Сколько можно? У нее же квартира в Нью-Йорке! Студентка внимательно следила за тонкими пальцами Конкордии Аристарховны, но костенурка не торопилась.

– Вы не будете вскрывать билетик?

– Зачем? – вмешался я. – Там выигрыш. Электрический утюг.

– Да ну! – не поверила студентка. – Как вы можете знать такое?

– Вы забыли? Я обещал электрический утюг Конкордии Аристарховне.

– Конкордии Аристарховне? Ой, какое имя! Это же так революционный броненосец назывался!

Костенурка замерла.

Такого она еще не слышала.

Студентка так откровенно хотела порадоваться предполагаемому ее пролету, что Конкордия Аристарховна улыбнулась и острым лиловым ноготком нежно сняла фольгу. Студентка, конечно, обрадовалась ее неожиданному выигрышу, но как-то фальшиво. И я сразу увидел все ее возможное будущее. Красота ведь не каждого спасет. Беременность на третьем курсе… брошенная учеба… самка гиббона, самец гиббона… двое в одной клетке… Конечно, беременности можно было избежать, но для этого надо не билетиками спринт-лотереи торговать, а иметь надежного богатого друга. А таких нынче мало. Костенурка, несомненно, прониклась внезапным корпоративным сочувствием к студентке.

…в нашей юной стране был каждый счастлив вдвойне.

– Пока выбьешься в люди, локти искусаешь, правда?

– Ага, – подтвердила студентка. – Свои. Чужие не даются.

– Ну, что вы медлите? – посмотрела на меня костенурка. – Раз уж вы так настроены, сделайте подарок девушке.

– Ага! Сделайте! – подтвердила студентка.

Конечно, она не верила нам, но почему этим жалким старикам не подыграть?

Ах, Рио-Рита!

Старики любят врать.

Так девушка думала про нас.

…в нашей юной стране был каждый счастлив вдвойне.

При этом студентка все равно надеялась на какое-нибудь, ну, даже на маленькое чудо, хотя прекрасно понимала, что второй раз подряд электрический утюг вряд ли выпадет. Да и зачем ей утюг? В общаге такая штука всегда найдется. В юной голове, украшенной красивыми веселыми прядями, металось множество пестрых красивых мыслей. Старики врут, они постоянно врут, делать им нечего, но может иногда… Это все, конечно, ерунда, болтовня, старческий бред, старики только и делают, что чешут зубы, но вдруг хорошие туфельки? А? По-настоящему хорошенькие, на стипендию такие не купишь. Впрочем, какие туфельки в спринт-лотерее? Бонус бы… Тысяч на двадцать… В отдел дамского белья… Студентка мысленно представила несколько изящных, почти невесомых вещиц, дура, она еще не понимала, что, получив такой подарок, залетит уже на втором курсе. Но чудесные видения так и метались в ее веселом, взбудораженном мечтаниями мозгу. Торт, например. Она явственно видела гигантский торт на углу в кондитерской – килограммов на десять! Угарный торт! Половину общаги накормить можно.

Или квартира в Москве.

Она даже испугалась. У меня бак потек.

Я посмотрел на студентку. Потом на лотерейные билеты.

Она их жадно перемешала. Пальцы у нее были красивые, не хуже, чем у костенурки, только молоденькие и длинные, и на одном царапинка, тоже красивая. А вот маникюр на мизинце начал расслаиваться. Не то качество. Билеты, лежавшие на столике, все были пустые, кроме одного, невзрачного и помятого, лежащего с краю. Его уже не раз отталкивали – именно из-за помятости.

Квартира в Москве…

Может, она и не поедет в Москву…

Но какие перспективы, черт меня побери!

Я уплатил, и пододвинул мятый билет по столику к студентке.

– А почему этот?

– Потому что он с выигрышем.

– Ой, а мне его надо здесь открыть?

– Не обязательно, – засмеялся я. – Откройте дома.

«Ой, а вдруг там денежный приз! Вдруг там пять тысяч рублей?» – мелькнуло в маленькой голове. Конечно, она ничему такому не верила. Но гуси уже вовсю кричали в ее красивой головке. Она удалялась, презрительно покачивая удлиненными бедрами, показывая нежную полосочку голого незагорелого чудесного тела между низким поясом джинсов и светлой кофточкой.

– Она выиграет?

Я кивнул. Конечно.

– А пойдет это ей на пользу?

– А вот чего не знаю, того не знаю.

4.

– Тогда я тоже сделаю вам подарок.

– А что вы можете мне подарить? – удивился я.

Я читал ее мысли. Она была уверена, что знает. Я сразу поскучнел. Они все меня достали. Одна якобы знала, как меня зовут, другая знала, где моя тетрадь, третья догадывалась, как мне следует жить.

Один я ничего не знал.

Ах, Рио-Рита!

Чтобы не сойти с ума, следует умерять желания.

Я помахал рукой, чтобы официантка принесла еще чашку кофе.

Костенурка с любопытством рассматривала меня. Как редкую экзотическую бациллу. Не знаю, насколько опасную, но взгляд ее был сосредоточен. Все ее бывшие эсэсовские полковники, фашистские советники, красные комсомольцы и нью-йоркские дизайнеры оценивали сейчас меня.

…выхожу один я из барака, светит месяц, желтый,

как собака,

и стоит меж фонарей и звезд башня белая – дежурный пост.

Оранжевый цвет любил Последний атлант. Ему одному я привык верить. В отличие даже от главврача, вытащившего меня из могилы, даже от Коры, даже от капитана милиции Жени Кутасовой, Последний атлант никогда не сожалел о моей потерявшейся тетради.

…в небе – адмиральская минута, и ко мне из тверди огневой

выплывает, улыбаясь смутно, мой товарищ, давний спутник

мой.

Последнему атланту нравились такие аллюзии. Он всегда мог представить себя кем угодно, пусть даже лагерником. Полет фантазии ему не мешал. В отличие от доктора Григория Лейбовича, он действительно знал, что когда-то на Земле существовала другая цивилизация.

…он профессор города Берлина, водовоз, бездарный дровосек,

странноватый, слеповатый, длинный, очень мне понятный

человек.

Никто, кроме Последнего атланта, не хотел мне простить того, что я однажды возник ниоткуда. Так сказать, спустился с небес. Подразумевалось, наверное, что если бы меня скачали из Интернета, черт побери, то на хард-диске должен был остаться хоть какой-то след.

в нем таится, будто бы в копилке, все, что мир увидел

на веку.

И читает он Марии Рильке инеем поросшую строку.

Поднимая палец свой зеленый заскорузлый, – в горе и нужде,

«Und Eone redet mit Eone», – говорит Полярной он звезде.

Доисторическая леди не спускала с меня внимательных понимающих глаз.

…что могу товарищу ответить я, делящий с ним огонь

и тьму?

Мне ведь тоже светят звезды эти из стихов, неведомых ему.

Там, где нет ни время, ни предела, ни существований, ни

смертей,

мертвых звезд рассеянное тело – вот итог судьбы твоей,

моей.

Костенурка печально наклонила голову.

…светлая, широкая дорога – путь, который каждому

открыт.

Что мы ждем? Пустыня внемлет Богу и звезда с звездою

говорит.

Я вдруг пожалел, что вышел из дома. Так получается, что куда я ни приду, количество загадок множится.

– Вы много читаете?

– Да нет, наверное, – ответил я.

– А что читали самое последнее?

– Да так… «Триста актов»…

– Мне следует покраснеть?

– Да нет. Бухучет всего лишь.

– Может, для ваших дурацких игр большего и не надо?

Я не протестовал. Умная доисторическая леди. Прожила интересную жизнь. Все помнит, а у меня – и прошлого нет, и будущее аморфно.

– У меня когда-то был брат, – негромко произнесла Конкордия Аристарховна.

Я даже оглянулся. С таким, как у нее, лицом спросишь на рынке табуретку, так еще и бонус всучат – намыленную веревку.

– Брат спас меня…

Я кивнул. Я слушал.

– Мой брат был майором НКВД…

Костенурка внимательно следила за моим лицом.

– Однажды он не вышел на службу. Это уже в конце тридцатых. Был у него любимый зеленый чемоданчик – для командировок. При обыске тот чемоданчик не нашли, но на письменном столе под мраморным пресс-папье лежала записка: «Ухожу из жизни». Странно, да? Уйти из жизни с зеленым фибровым чемоданчиком. Через много лет я нашла записку брата в одном закрытом партийном архиве. «Не считаясь с жертвами, нанесите полный оперативный удар по местным кадрам, – цитировал он поразившее его указание шефа. – Да, могут быть случайности. Но лес рубят – щепки летят». Мой брат не хотел принимать тезис о летящих щепках. Он не был пай-мальчиком, но указания наркома его ошеломили. Он не хотел, не нашел в себе сил считать, что эффективность работы преуспевающего чекиста подчеркивается именно количеством арестов. А те слова «железного наркома» много раз цитировались. Вы, наверное, уже поняли, мой брат был выдвиженцем Ежова. Когда Николая Ивановича выдворили из НКВД и перекинули в наркомат связи, брат понял опасность и отправил меня на Западную Украину.

– И этим спас?

Она неопределенно вздохнула.

– Ладно. Рассказывайте. Как ваш брат?

– Конечно, записке не поверили. Ориентировка на брата попала на все пограничные пункты. Установили слежку за близкими и дальними родственниками. Убегать от смерти никому не возбраняется, правда? – она улыбнулась. – Но куда и как можно бежать от верной смерти?

– Может, в сторону верной любовницы?

Конкордия Аристарховна улыбнулась:

– Сразу видно, вы привыкли играть?

Я притворился непонимающим. Она напомнила:

– А эта ваша игра. «Нет плохих вестей из Сиккима».

И вдруг спросила. Странно спросила:

– Ваши герои, они дойдут до Шамбалы?

– Не знаю. Должны. В каком-то смысле.

– Вы же автор!

– Дизайнеры и разработчики тоже влияют на тактику.

– Да ну, – не поверила она. – «Разработчики»… Жрут водку, не читают книг, китайцы и шерпы для них одинаково желтые. Вы что это, всерьез? Когда это пьяницы указывали нам путь в страну счастливых?

– Даже банда уголовников может построить коммунизм, если им хорошо платить.

– Это вы сами придумали?

– Да нет, прочитал где-то.

– Но почему Сикким? Почему?

– Да просто захотелось закольцевать один известный сюжет.

– Какой именно? – заинтересовалась костенурка.

– «One Hand Clapping».

– «Одинокий аплодисмент»?

– Да. Я о романе Берджеса. Англия пятидесятых. Но это не важно. Игра всегда условна. Мне хотелось чего-то близкого к реальности, понятное людям понимающим, чувствующим. Молодой Говард торгует подержанными автомобилями. Тут можно эффектно показать гонки на старых тачках, – машинально отметил я. – А жена Говарда по имени Джанет работает в продуктовом магазине. После многих не очень удачных попыток прочно встать на ноги Говард задумывается о бессмысленности своего существования.

– Вы это серьезно? Разве компьютерные игры такое передают?

– Хочу попробовать.

– А-а-а…

– Этот Говард отличался фотографической памятью. Эта особенность однажды помогла ему выиграть в фотовикторине десять тысяч фунтов. Как вам такой расклад? Это не какой-то там электрический утюг, – мягко уколол я костенурку. – Делая удачные ставки на скачках, Говард увеличил выигрыш до восьмидесяти тысяч, и теперь в его голове созрела мысль: взять от жизни все, что можно купить за деньги, а затем вместе с Джанет покончить с жизнью.

Костенурка вежливо поджала губы.

Наверное, не любила намеков на конечность жизни.

– Для полноты ощущений Говард заказал одному своему знакомому поэту стихи, в которых была бы отражена его пессимистическая философия, и отправился с Джанет в кругосветное путешествие. А по возвращению раскрыл жене свой замысел. Но Джанет, полюбившая мир, который вдруг оказался таким большим и разнообразным, уже не хотела участвовать в подобном социальном протесте. Защищаясь… Да, защищаясь, она убила супруга… утюгом…

– Чувствуется перекличка с одним известным русским писателем…

– Потом, спрятав труп мужа в сундук, Дженет ответила на нежные чувства некоего поэта, ранее скрываемые им, и начала жизнь с новоиспеченным супругом. Однако поэт, давно отравленный пессимистической философией Говарда, скоро сам начал поговаривать о тщете сущего…

– И Джанет опять взялась за утюг?

Мы рассмеялись. Костенурка подвинула ко мне конверт.

– Это мне? Что там? Неужели фотографии Шамбалы?

На этот раз доисторическая леди не улыбнулась.

– Неважно. Вам понравится.

– Но сегодня у вас день рождения.

– Это неважно. Я хочу напомнить вам…

– О чем?

– Об истории.

– Мои интересы лежат в стороне.

– А что вы помните о своих интересах?

– Я не о науке. Ею пусть занимаются Ойлэ и Паша.

– Пустышки, – вежливо заметила костенурка.

– Мои друзья, – вежливо напомнил я.

– Они не учитывают закон октав.

– А я учитываю?

– Конечно.

– С чего вы такое взяли?

Она рассеяно провела пальцем по краю кофейной чашки:

– Тот карлик… Помните, вы рассказывали… Он постоянно болел… Мне интересно, доберется он до Шамбалы? Удастся ему спрыгнуть с колеса?

Я покачал головой.

– Он умрет. На соляной плите, брошенной на могилу, красноармейцы высекут семь слов: «Я же говорил вам, что я болею».

Конкордия Аристарховна покачала головой:

– Впечатляет. Но интересоваться надо историей, а не анекдотами.

– А я всегда считал, что история – это один сплошной томик анекдотов?

– О нет! – она положила на стол узкие руки. – О, нет, Сергей Александрович. Текущая история – это коллективное восприятие тех или иных концепций. Слышали о таком? Как текущие события будут поданы в учебниках, в популярных книгах, даже в детективных романах или в ваших дурацких компьютерных играх, так историю и будут воспринимать. При любой власти существует кучка преданных, на все готовых специалистов. Они умеют работать. Они кропотливы, как вы. Ничего не помнят, ничего не понимают, но активно формируют учебники, то есть формируют коллективное восприятие. Франко и Сталин, Гитлер и Рузвельт, Путин и Буш, для них нет никакой разницы. Они могут любого деятеля подать как национального героя или международного негодяя. И все-таки, Сергей Александрович, история реальна. Как красиво ни подавай пресловутую альтернативу, истинная история вылезет наружу. По крайней мере, пока существуют такие неудобные люди, как я, – печально улыбнулась она. – Меня не спрятать. Я вылезу из любого мешка. Я ни на кого не похожа, потому что отчетливо помню разные детали прошлого. Возможно, в сплетнях и в пересказах я выгляжу смешной, но мое прошлое реально.

На этот раз я улыбнулся несколько натянуто.

Я читал мысли Конкордии Аристарховны, она их и не прятала.

Собственно, утром она действительно ждала меня. Не знала, приду ли, но ждала. У нее была причина ждать – конверт, лежащий сейчас передо мною. Как правило, по утрам ходят в дорогие кафе только бездельники. Она смотрела на меня без особой надежды. Наши подарки мало что означают, еще реже они помогают тем, кто их получает. Она не верила в будущее девушки, только что выигравшей квартиру в Москве, но какая разница? Она хотела понять, на что я способен. Она хотела разбудить меня, ткнуть носом, как щенка, в собственную лужу. Другое дело, что я все еще не понимал, где и как мог так сильно нагадить? Костенурка явно знала о многих моих прегрешениях, и досада боролась в ней с поистине дьявольским терпением.

– Что в этом пакете?

– А вы посмотрите.

И улыбнулась:

– Я знаю, вам не нравятся намеки на ваше прошлое. Но тут ничего не сделаешь. Надо терпеть. В Нью-Йорке у меня есть приятельница – такая же старая черепаха, как я. Она не любит покупать старые вещи. И знаете, почему? Ее раздражает все, что появилось на свет задолго до нее.

Я не стал уточнять, о ком она говорит.

Сотрудники НКВД, модные дизайнеры, итальянские фашисты, эсэсовские полковники, комсомольцы с Западной Украины – центр мира все равно занимала Конкордия Аристарховна. Расслаивающееся время. Она вдруг заговорила. Брат у нее был! Нет у нее никаких претензий ни к бывшим мужьям, ни к любовникам, судьба всех рассудила. А вот брат… Когда стали брать ставленников «железного наркома», он не захотел ждать… Польская граница, румынская…

Но ведь он не дурак. Он мог бежать на восток, правда?

Костенурка не спускала с меня мутноватых, когда-то зеленых глаз.

Попробуйте перезапуститься. Тонкие морщинки густо иссекали мраморную шею чудесной доисторической леди. Попробуйте перезапуститься. Пусть мой брат доберется до какого-нибудь сибирского поселка. Пусть он уйдет в сторону Алтая и Монголии. А? Что тут такого? Что вам стоит?

…я был знаком с берлинским палачом, владевшим топором

и гильотиной.

Он был высокий, добродушный, длинный, любил детей, но

выглядел сычом.

Это тоже из оранжевой книги, подаренной мне Последним атлантом.

Не думаю, что брат Конкордии Аристарховны сильно походил на палача… но все же сотрудник НКВД. Правда, они тоже разные были. С другой стороны, брат Конкордии Аристарховны дослужился до майорского звания.

я знал врача, он был архиерей, я боксом занимался с езуитом.

Жил с моряком, не видевшим морей, а с физиком едва не стал

спиритом.

Может, брат Конкордии Аристарховны был не самым плохим сотрудником НКВД, но при чем здесь я? Ежова ведь расстреливали его же ставленники.

…была в меня когда-то влюблена красавица – лишь

на обертке мыла

живут такие девушки, – она любовника в кровати задушила.

Да нет, никаких намеков. Не подумайте, ничего такого. Братьев полагается любить. Все у нее складывалось. Вкусный кофе… Вот девушке-студентке сделали приятный подарок. Она еще немного поговорит и отправится пить чай со своими любимыми покойниками.

– …однажды я видела Ежова.

Жизнь баловала доисторическую леди.

Она встречалась с дуче, фюрер давал разрешение на ее брак с полковником СС.

А еще она, оказывается, видела наркома Ежова. Понятно, до тех печальных событий.

– Я виделась с ним в Москве, – уточнила она. – Он пригласил моего брата, и разрешил мне придти с ним. Николай Иванович был маленького роста, брат старался не стоять рядом с ним. Дешевый костюм, синяя сатиновая косоворотка. Это меня поразило. Правда, перед этим я видела Николая Ивановича в мундире генерального комиссара госбезопасности, а там золотая звезда на красной петлице. Это же маршал. И еще. Николай Иванович любил петь. У него оказался чудесный баритон – не очень сильный, но верный. Правда, пил он гораздо больше, чем пел. Мой брат рядом с ним выглядел франтом. Воротник и обшлага гимнастерки обшиты малиновым кантом, френч из настоящей шерстяной ткани, нагрудные карманы и шесть пуговиц-застежек.

но как-то в дни молчанья моего над озером угрюмым

и скалистым

я повстречал чекиста. Про него мне нечего сказать – он был

чекистом.

– Принесите коньяк.

– Как обычно? – спросила официантка.

Я никогда не заказывал у нее коньяк утром, но кивнул: «Как обычно».

Мне требовался полный апгрейд. Костенурка это поняла и откинулась в своем удобном кресле. Быстрым движением она коснулась пуговичек на кофточке. Самыми кончиками длинных пальчиков – весело и легкомысленно (как делала, наверное, и пятьдесят лет назад). Конечно, кофточка разошлась. На шее, на фоне чудесных, густо переплетающихся морщинок (ничего с этим не поделаешь) я увидел потемневшее серебряное ожерелье с подвеской из трех сплющенных пуль. Калибр 6,35. Подойдут к «Вальтеру» и к «Браунингу».

…засыпая, я вижу вновь,

что балконная дверь чуть приоткрыта,

и кисейную тюль в окно, где пыльный июль,

выдувает капризный сквозняк…

Я молчал.

Ах, Рио-Рита!

– Возьмите конверт. В нем листы, выдранные из вашей тетради.

– Те самые? Но как? Почему они у вас?

Она внимательно, без улыбки, посмотрела на меня:

– Прошлой ночью я сказала вам, что мы больше не встретимся.

Я непонимающе смотрел на нее.

Она негромко рассмеялась:

– У меня не получилось.

И произнесла:

– Я – Кора.

Отступление

Апрель 1939: золотой фазан

(листы, выдранные из тетради)

* * *

Сегодня, милая Альвина…

Майор Каганов не торопил события.

Он ждал телефонного звонка. Умение ждать – чувство профессиональное.

Ненавижу философов! Майор молча смотрел на профессора Одинца-Левкина. Говорят, раньше он носил семь длинных волос под шапочкой и каждый месяц менял кольцо на указательном пальце. Ну да, астральное влияние. Он и на вопрос о социальном происхождении ответил, что «происходит от Адама». На измождено-наглом лице огромные жемчужные пустые глаза. Как две склянки эфира. К черту философов! Они только объясняют мир, а мы хотим его изменить.

Ах, Рио-Рита!..

Кирпичные стены, мутные стекла, такие толстые, что железные решетки можно не ставить. Не должны решетки смущать прохожих. А музыке не укажешь. И вообще, зачем жалеть время, если оно в любой момент может кончиться? Оно как кровь. Майор Каганов ждал звонка. Чем скорей позвонят, тем проще будет принять решение. На самом деле профессору Одинцу-Левкину в голову не приходит, как сильно его жизнь сейчас зависит от некоего короткого телефонного звонка. Даже не стоит начинать игру с археометром. Заманчиво, но не стоит. Четкий круг вписан в пересекающиеся треугольники. Двенадцать окрашенных в разные цвета вершин образовывают еще один круг. Планетарные символы, музыкальные ноты, еще один круг, разбитый на двенадцать секторов по числу зодиакальных домов, обозначенных отдельными цветными щитами. Причудливые буквы ваттанского алфавита, а рядом буквенные эквиваленты на ассирийском, халдейском, самаритянском, латинском языках. Наверное, профессор ответил бы на любые вопросы, касающиеся будущего, но это же слабость – спрашивать о своем личном будущем. Не стоит перегружать сознание. Поскользнуться легче всего на пустяке, на арбузной корке, на выброшенных во двор картофельных очистках. Отправлюсь ли я в каменистую пустыню или поставят меня к стенке – как ни странно, ответы сейчас зависят исключительно от ожидаемого телефонного звонка. Нашим юристам стоило бы обдумать новую статью, подумал майор. Такую статью, которая не оставляла бы никаких лазеек врагам народа. Пятьдесят восьмая – она, конечно, достаточно емкая, и все же не охватывает всего многообразия вражеских уловок…

Майор с интересом следил за профессором.

В исключительных (необходимых) случаях виновным следует считать любого, кто хотя бы раз в жизни держал в руках сумму, превышающую некую, заранее определенную законом. Возраст и пол не должны иметь значения. Окончательный итог важнее частных ошибок. Начнут возникать проблемы у лиц, постоянно имеющих дело с большими суммами? Конечно. Но решение напрашивается. Всех кассиров следует объявить спецами, защищенными законом. Их можно одеть в специальную форму, поставить под постоянный контроль, обязать ежедневно отчитываться перед коллективом.

Мы будем есть паштет из дичи и пить французское клико.

Да, именно так! Мы! Будущее за коллективом. Это нужно разъяснять всем.

Ученый профессор, вечно колеблющийся, но ищущий и находящий опору в умном и дружелюбном сотруднике НКВД, – разве не к этому мы должны стремиться? Живой организм здоров и весел, когда охотно откликается на команду «смирно». В этом смысле профессор Одинец-Левкин, конечно, соцвред. Нужно подержать его в боксе, пусть подышит гнилой пылью, мертвой тишиной. Он привык к ветрам и к простору пустынь, гор, степей, пусть вдохнет ужас замкнутого пространства.

А из бокса его доставят кабинет.

«Раздевайтесь!»

«Совсем раздеться?»

Они всегда так спрашивают.

Удивительно, они всегда так спрашивают.

Сержант Дронов только пожимает плечами: конечно, совсем.

Два надзирателя передают сержанту вещи подследственного. Сержант просматривает каждый шов, каждую пуговицу, кромсает ножом наборные каблуки хромовых сапог. Может, в них спрятаны яды, шифры, инструкции иностранных разведок. Почему нет? Сержант Дронов аккуратно срывает с ремня внутреннюю кожаную прокладку, наконец, приказывает снабдить подследственного старыми кирзовыми опорками и списанным обмундированием, от которого тошнотворно несет хлоркой. Все большого размера. Но это обдумано. Пусть ноги соцвреда утонут в искоробленных опорках, а драная гимнастерка повиснет на плечах, свободная, как плащ-палатка. Пусть руки будут заняты не в меру длинными брюками. На интеллигентных людей такое действует.

Майор молча смотрел на профессора.

Умный ученый человек? Да нет, троцкист до мозга костей, японский наймит, шпион, хорошо замаскировавшийся. Куда хотел уйти? В Шамбалу хотел уйти? Ну надо же! В Р.С.Ф.С.Р – творческие порывы, не хватает рабочих рук, а профессор Одинец-Левкин отрывает людей от коллективного труда, внушает им мысли о личной несбыточной мечте, обучает верховой езде, держит где-то на заброшенном алтайском подворье сытых лошадей, собирает большие деньги на личные безумные цели. Ходит раскорякой, как настоящий кавалерист, самолично шьет перекидные сумы, учит монгольский язык. Морендоо! – поскакали. Почему нет? Зугээр – все нормально. Но нет, не все нормально. Мы твердо скажем профессору: хулээй! – подождем. И пусть он кивает седеющей головой и быстро бормочет: баярлаа, баярлаа.

Щеки обвисли, поросли серой щетиной. Голос изменился, сел.

Это ничего. Сержант Дронов пока не успел превратить профессора в репу.

Бьют? Что значит – бьют? Бьют даже старых политкаторжан. Образование и опыт в этом деле не имеют значения. У «железного наркома», например, незаконченное нижнее, но он умеет… умел… разговаривать и с плотниками, и с академиками, и с бывшими членами Политбюро. «Не смотрите, что рост у меня маленький, а знаю, может, меньше, чем учитель математики, – сказал как-то Николай Иванович на коллегии. – Зато умею планировать число врагов, подлежащих аресту. – И добавил с усмешкой: – Малый рост и слабое образование хорошей работе не помеха. Умение видеть врага есть самый главный признак истинной преданности делу революции!» А старые политкаторжане – это чаще всего закоренелые провокаторы, агенты, предатели. У них связи на всех уровнях. Вот приказали профессору Одинцу-Левкину доставить в Лхасу и поставить там радиостанцию, а разве обсуждалось это в широких партийных кругах? Вот приказали профессору Одинцу-Левкину найти путь в Шамбалу и там тоже поставить радиостанцию, а обсуждалось это на коллегии? Если слухи о Счастливой стране хотя бы в малой мере соответствуют правде, тогда тем более следует решать такие вопросы сообща, коллективно. Одно дело гордо вещать о победе социализма на все страны Азии и Европы и совсем другое – передавать фашистам государственные секреты.

Майор Каганов не сводил глаз с ушей профессора.

Если бить подследственного двумя папками по ушам, он вспоминает неожиданные вещи. Против физики не попрешь.

«Дорогой товарищ! Если вам по делам суда случится быть на Обводной, то зайдите к портному (фамилию не помню), у которого мы были вместе, и скажите, что если он к определенному дню не пришлет мне брюк, причитающихся мне в качестве гонорара за защиту, то дело будет передано в суд.

С коммунистическим приветом – имярек».

Ну? Что профессор Одинец-Левкин признал в последний раз?

Не так уж много. Например, письменно подтвердил давний, уже хорошо известный чекистам тезис, что центральный ключ к Великому посвящению скрыт в египетских пирамидах.

«Вот дьявол! – хохотнул сержант Дронов. – А я-то думал, что в колоде игральных карт!» Это он так шутил. «Разоружайся перед партией, падаль!» И все совал, совал под нос профессору фотографию старого политкаторжанина, расстрелянного вместе с врагом народа Генрихом Ягодой: «Где познакомился с этим человеком?»

«Возле писчебумажного магазина».

«У вас была назначена встреча?»

«Нет. Ни в коем случае. Я случайно остановился возле витрины. Меня заинтересовал узор на восточном ковре».

«Чем он тебя заинтересовал?»

«Мне показалось, я улавливаю в узоре отдельные элементы Универсальной Схемы. Элементы археометра, – он кивнул в сторону прибора, лежавшего на столе. – С помощью археометра можно предугадывать будущее. Но я тогда и об археометре не думал, просто рассматривал узоры, пытался понять их скрытый смысл. А рядом остановился человек. Сухощавый. В возрасте. В полушубке, подпоясанном ремнем. На голове офицерская фуражка без кокарды. Он тоже стал смотреть на ковер. Я спросил: «Этот узор вам что-то напоминает?» А он в ответ носком сапога нарисовал на снегу известную геометрическую фигуру: «А вам это что-нибудь напоминает?» Так мы и познакомились».

«Это он передал вам археометр?»

«Нет, у меня уже был свой. Мне привезли археометр из Парижа. Там есть Институт ритма. В Институте ритма давно уже ведется большая работа по гармонизации всего сущего. Человек, с которым я случайно познакомился, знал об этом. Да, да, его зовут гражданин Колушкин, совершенно правильно, он приходил ко мне позже. Он многое знал об Универсальной Схеме, – у профессора, как у школьника, горели распухшие от ударов уши. – Работа с Универсальной Схемой позволяет понимать движение и развитие духа и материи. Числа – суть созерцаемые идеи, эйдосы. Они – силы, выступающие посредниками между видимыми и невидимыми планами вселенной. В этом смысле Отто Шпенглер был прав: «Именами и числами человеческое понимание приобретет власть над миром».

«Заткнись и отвечай только на заданные вопросы!»

«Хорошо. Я буду отвечать только на заданные вопросы».

«Зачем вы хотели поставить радиостанцию в Лхасе и в Шамбале?»

«Чтобы передавать свободным и угнетенным народам слова воплощенных вождей».

«Бухарина и Зиновьева? Рыкова и Троцкого? Я еще кого-то упустил? Перечислите поименно».

«Я не знаю… Не решаюсь сказать… Все у нас… у вас… так быстро меняется, – профессор Одинец-Левкин поправил очки, в глазах его появилась страшная растерянность. – Пока я находился в экспедиции, многие из тех, с кем я беседовал, исчезли. Даже те, о ком и думать нельзя…»

«Ладно. Предположим, вы дошли до Шамбалы, – негромко произнес майор, отгоняя мысли о сержанте Дронове, которого, пожалуй, стоило опасаться. – Значит, радиостанция, поставленная в Стране счастливых, вещала бы от имени выявленных нами врагов народа?»

«Право, не знаю. Я только ищу путь».

«Почему на поиски Шамбалы направили именно вас?»

«Я ученый человек, но из простой семьи. Мои родители сочувствовали народникам».

«При обыске в вашей квартире нашли много патронов. Зачем вам столько?»

«Для порешения различных животных в пустынях Азии».

«Не исключая и человека?»

«Если обстоятельства к тому понудят».

«Но начать стрельбу вы намеревались в Москве?»

Профессор понял намек. Когда хотят убить собаку, говорят, что она бешеная.

Майор Каганов тоже все понял. Мысли профессора не были для него тайной. Правда, кричать он не стал. Истинного соцвреда криком не проймешь. А профессор Одинец-Левкин – истинный соцвред. Сегодня, милая Альвина, сирени отцветает куст. Майор бормотал про себя запавшую в память строку и молча смотрел на профессора. Лиса уже проснулась… Она не знает, где сейчас находится ее отец… Она представить себе не может, что я, именно я, ее самый близкий друг, возлюбленный, так это называется в ее кругу, каждый день по многу часов провожу с соцвредом – ее отцом. Хитрая зловредная бестия, посмотрел он на профессора. Выглядит жалко, но умен, присутствия духа не теряет. Посвящен. Видит себя архатом – достойным. Как мудрый Арья, мечтает освободиться от перевоплощений. Ради этого, только ради этого, такие типы, как сидящий перед столом профессор Одинец-Левкин, готовы травить народ идейными ядами, убивать любимых вождей, обманывать партию, продавать землю иностранным хозяйчикам. Они думают, что вступили на последнюю и высшую тропу, а потому свободны. Думают, что видят глазами сердца.

Майор раскрыл тонкую папочку.

Выписки из писем, отчеты сексотов, протоколы допросов.

Вот цитата. Взята из рассуждений мадам Блаватской – темной теософки, многие и многие годы умножавшей в народе невежество. «Никогда человечество не задумывалось над явлением жизни архата. Принято видеть архата в области облачной. Рекорды мышления ужасны и смешны. Истинно, Мы, братья человечества, не узнаем себя в представлениях человеческих. Наши облики так фантастичны, что Мы думаем порой, что если бы люди переменили свою фантазию на противоположную, только тогда наши изображения приняли бы верную форму». Сказано точно. Самый верный, самый узнаваемый облик врага народа – ядовитая змея или пес смердящий. Лиса – чудо, она милая, она сама нежность, но ведь и она написала заявление в органы, когда честный, въехавший в квартиру профессора сотрудник НКВД по-своему распорядился некоторыми находившимися там вещами. «Плоский чемодан типа «глоб-троттер» с инициалами… Индусское бронзовое божество… Слоны чугунные… Продал часть мебели, а остаток отдал мне неохотно… Пропало фунта четыре серебряных вещей, которые хранились в сундуке… Еще он взял дверной ковер без моего согласия и отцовскую лампу в восточном вкусе, а из шкатулки пропало голубое эмалевое ожерелье. Недавно, когда я рассказывала знакомому об этом ожерелье, то он заявил, что видел это ожерелье у одной киноартистки…»

Растерявшиеся, не понимающие мира люди.

Живут в уплотненных квартирах, продают вещи.

И при этом пишут, что «архат, идя к высшим мирам, беспределен во всех проявлениях». Ну да, беспределен. Если этого архата правильно прижать, он легко впадает в ничтожество.

Глядя на профессора Одинца-Левкина, майор Каганов старался не думать о его дочери, но не мог, не мог. Опасная нежность заливала его сердце сладким туманом. Лиса верит, в чистоте и наивности своей она убеждена в том, что отец скоро вернется. Отец ведь и раньше исчезал внезапно. Лиса убеждена, что он уехал просто по делам. А профессора взяли в парикмахерской, цирюльники знают, о чем клиентам болтать не следует. «Отец у меня странный, да?» Конечно. Каким еще может быть соцвред? Майор Каганов старался не думать о Лисе, и не мог, не мог. Она, наверное, уже проснулась… Она тоже думает о нем… Целовать голое плечо, гладить волосы… Как много нежности можно услышать в отрывистом шепоте… Невозможно понять, как слизняки, вроде этого «профессора», могут порождать волшебство?

Сегодня, милая Альвина, сирени расцветает куст…

Рассуждения сержанта Дронова не сильно умны, но в одном сержант прав: вся эта старая профессура – сплошные сорняки. Мощно и густо проросли они все социальные слои, обвили корнями общество. Их выкашивают, их выдергивают, их выжигают, они отрастают вновь. Человек, написавший стишки про Альвину, тоже был профессором. И тоже, как Одинец-Левкин, считал свой арест ужасной ошибкой. Предположение совершенно не материалистическое. Когда ему предъявили обвинение в принадлежности к «трудовой крестьянской партии», он только рассмеялся: «Да нет такой партии. Совсем нет. Я просто ее придумал».

«Раз придумали, значит есть такая партия».

«Да нет же! Я придумал ее для удобства, чтобы легче было размышлять. Я написал книжку о будущем. Там же прямо указано – это фантастическая книжка. В ней я попробовал представить, как сложилась бы жизнь, приди к власти в стране крестьяне, а не твердый пролетариат».

«Значит, вы эсер?»

«Помилуйте! Я ученый».

«У вас, наверное, широкий круг учеников и коллег?»

«Разумеется. У меня много учеников и последователей».

«Многие, наверное, могут подтвердить вашу порядочность?»

«Разумеется, – совсем успокоился арестованный. – Обратитесь к любому!»

«Ну, скажем, доцент Томский. Он считает вас вполне порядочным человеком?»

«Ни минуты в том не сомневаюсь!»

«Ладно. Вот его показания. – Майор вынул из папки три тетрадных листа, исписанных мелким, почти бисерным почерком. – «Невыносимый брюзга, отрицающий мировую роль пролетариата… Издевался над идеей диктатуры пролетариата… Пытался завербовать меня в антисоветскую трудовую крестьянскую партию…»

«Это он обо мне? Там так написано?»

«Взгляните сами. Вы узнаете этот почерк?»

«Узнаю, да… – ужаснулся профессор, на свою голову писавший еще и фантастические книжки. – Но этого не может быть! Его заставили!»

«Доцент Томский ссылается на личные разговоры с вами».

«Но это же личные разговоры! Вы сами говорите, личные. Никто, кроме нас, этого не слышал и не мог слышать!»

«Когда известный профессор разговаривает с доцентом, пусть даже просто за домашним столом, их разговоры перестают быть личными».

«А профессор Сотников? Вы его спрашивали? Он мой друг, мы дружим домами».

«Профессор Сотников недвусмысленно указал на ряд ваших высказываний абсолютно контрреволюционного толка».

«О боже! А лаборант Пшеничный? А доктор Калюжный? Аспирант Устинов? Я всегда их поддерживал. Даже материально».

«Они ничего не отрицают».

«Вот видите, не отрицают!»

«Они ничего не отрицают, – пояснил майор, – но показывают, что вы активно пытались сформировать из них банду политических убийц. – Майор Каганов понимающе улыбнулся: – Да вы не волнуйтесь. Вы подумайте хорошенько. Должен же быть у вас товарищ, который в принципе не способен солгать».

«Да, есть такой».

«Назовите имя».

«А он не пострадает?»

«Если скажет правду, нет».

«Иван Александрович Тихомиров».

«Профессор экономической географии?»

«Да! Да! Именно он! Мы дружим с ним более тридцати лет».

«Так я и думал», – кивнул майор Каганов. И прочел показания Тихомирова.

Старая история. Правду не утаить. Никто не выдерживает настоящего давления. Показания профессора экономической географии добили Одинца-Левкина.

– Чем вы занимались до отъезда в Азию?

– Писал научную монографию. И лечил людей.

– Вы имели разрешение на врачебную практику?

– Я не нуждался в таком разрешении. Я лечил безнадежных больных.

Профессор Одинец-Левкин горестно покачал головой. Он чувствовал, что майор Каганов чего-то не договаривает. Все друзья его уже предали. А ведь Лиса предупреждала, да, предупреждала, просила быть осторожным. Особенно, когда я так бездумно повторял анекдоты этого подозрительного гражданина Колушкина. Как там? Приходит в ресторан человек интеллигентного вида, заказывает водочку, два салата, две порции икры, два горячих, разумеется, и два кофе. «К вам кто-то подойдет?» – спрашивает официант. «Нет, я ужинаю один». – «Но у вас заказ на двоих!» – «Ну да. Вы что, не узнаете меня?» – «Да нет, совсем не узнаю. Вы кто такой будете?» – «Я – Зиновьев и Каменев». – «Папа, – сказала тогда Лиса, тревожно сжав пальцами виски, – никому не позволяй рассказывать при тебе такие анекдоты. Этот гражданин Колушкин – скверный человек. У него отец поляк, подкаблучник Пилсудского. Не дружи с Колушкиным».

– Значит, вы не имели официального разрешения на врачебную практику?

– Я не нуждался в официальном разрешении. Я лечил только тех, от кого отказались все врачи.

– Вы владеете какими-то особыми методами?

– Да, владею.

– Расскажите об этом.

– В нашем обществе привыкли каждую болезнь лечить отдельно, в отрыве от цельного состояния организма, – медленно пояснил Одинец-Левкин. – Собственно, не лечить даже, а так… притушевывать внешние проявления… Врачи не хотят думать о том, что человеческий организм сам по себе обладает исключительными свойствами, способными противостоять любым болезням… Условия? В сущности, они просты. Жить вдали от железа, радио, суеты, и не бороться с болезнью, а укреплять организм… – Профессор Одинец-Левкин поднял взгляд на майора. – Прежде всего, каждому думающему о своем здоровье следует избавиться от железных кроватей, а также от кроватей с пружинными матрацами. Гораздо полезнее спать на дереве, покрыв ложе войлоком из овечьей шерсти…

У нас с твоей дочерью все прекрасно получается и на железной кровати, усмехнулся про себя майор.

– Вам удавалось излечивать безнадежных больных?

– Конечно. Думаю, вам докладывали об этом. Помните товарища Миронова? Да, да, тот самый знаменитый товарищ Миронов, бывший политкаторжанин, заведовал Домом ссылки. Он дружил с вашими коллегами. Я часто встречал чекистов в его доме. У товарища Миронова была последняя стадия туберкулеза. Когда врач дал расписку в том, что окончательно отказывается от больного, позвали меня. Я питал товарища Миронова свежими куриными яйцами, в ясный морозный день укладывал спать на солнце в защищенном от ветра месте. Уже через месяц товарищ Миронов начал вставать, а еще через месяц самостоятельно выехал в Крым продолжать лечение.

Профессор много не знал.

Знаменитый товарищ Миронов не доехал до Крыма.

Никакого дальнейшего лечения не последовало. Известного соцвреда товарища Миронова сняли прямо с поезда. Враг народа, знаменитый вредитель, он оказался очень неразговорчивым, и умер от побоев в Харьковской тюрьме, так и не дав признательных показаний.

– Еще я лечил дочь товарища… – профессор приглушено произнес известную партийную фамилию. – В безветренные дни ее по моему указанию выносили на открытую веранду на солнце. Я давал девочке свежий морковный сок. В начале лечения она даже лежать не могла, терпела ужасные мучения, сидя в кресле. А летом ее увезли в деревню, и она встала на ноги, сама собирала цветы.

Майор Каганов кивнул.

Профессор Одинец-Левкин и тут много не знал.

Девочка оказалась политически грамотная. «Осенью я болела туберкулезом легких и поражением ног, – написала она в заявлении. – Сестра привела своего знакомого профессора О-Л, который, узнав, что я больна, изъявил желание мне помочь, как он уже помогал другим. Он рекомендовал мне настойку из травы полынь, лучше питаться, пить портер, и клал руки на больные места – грудь, руки, ноги…»

Пусть под некоторым давлением, но девочка показала, что неумолимый профессор Одинец-Левкин приказывал ей наизусть заучивать сложные шифры, чтобы с их помощью в будущем пересылать шпионские весточки фашистам. На более интенсивных допросах девочка признала, что профессор Одинец-Левкин заставлял ее принимать солнечные ванны в тонкой красной кумачовой рубахе, покрытой знаками свастики. Он называл такую свастику бон и уверял, что это всего лишь древние знаки Солнца. В древних цивилизациях так оно, может, и было, но партию не обманешь. Якобы возле священной горы Кайлас находится вход в Шамбалу. Профессор много говорил о Счастливой стране: вот, дескать, партия совершенно уверена, что Шамбалу следует присоединить к Союзу республик. Советская социалистическая республика Шамбала. Звучит хорошо. А вот украшать свастикой священную гору Кайлас и красные кумачовые рубахи – это плохо. Это все равно, что лить воду на мельницу фашизма.

Еще профессор Одинец-Левкин лечил комдива Ивана Сергеевича Костромского.

Лихой герой Гражданской войны комдив Костромской прославился многими дерзкими рейдами своего боевого летучего отряда в стан беляков. Неоднократно ранен, почти потерял зрение, ходил с палочкой. С фронтов Гражданской войны привез туберкулез и последствия тяжелой контузии в голову. Когда умывался, даже не закрывал глаза…

Майор Каганов понимающе кивал.

Все было так, как говорил профессор.

Только числившийся военным инвалидом лихой комдив товарищ Иван Сергеевич Костромской оказался не таким уж простым спецом. Глаза его, правда, часто воспалялись. Профессор Одинец-Левкин особенным образом заваривал траву арауку и густым отваром протирал больному глаза, хотя органами НКВД давно установлено, что враги революции слепнут не столько от ран, сколько от собственного бешенства. Через некоторое время бывший комдив стал видеть без сильных очков, даже устроился в отдел кадров большого тракторного завода.

Там его и разоружили.

– А товарища Углового я лечил росой. – Голос профессора Одинца-Левкина окреп. – У товарища Углового развилась сильная гангрена. Самые опытные врачи настаивали на операции, считали, что правую руку надо отнять. Но к тому времени у товарища Углового и так уже все отняли. Не семья у него была, а сплошные соцвреды, даже малые дети – настоящее шпионское гнездо. Я обмывал товарища Углового утренней росой, потом, уложив под солнце, прижигал руку через толстую лупу. Начав с полуминуты, довел счет до десяти минут и таким образом спас товарищу Угловому руку.

Что ж, это можно поставить профессору в плюс, усмехнулся майор.

Товарищ Угловой трудится сейчас на лесозаготовках где-то под Саранском.

Майор шумно высморкался и профессор Одинец-Левкин вздрогнул, моргнул непроизвольно. Сержант Дронов любил смотреть, как профессор соцвред моргает. Он внезапно стрелял из нагана поверх его головы (штукатурка сыпалась с грязных стен), и профессор быстро и смешно моргал.

«Знаешь, падла, что привело тебя в стан врага?» – весело спрашивал сержант.

И сам отвечал: «Болезненное сознание неполноценности собственной личности, постоянно ущемляемое бестолковым, беспорядочным и низкопробным образом жизни».

Нарком внутренних дел требовал умения ловко подходить к подследственному, вот сержант и заучивал наизусть такие умные фразы.

Скорпионы, – они ведь полые, никакого в них наполнителя.

«Разве на вас такое болезненное состояние не может распространиться?»

«На меня не может, – весело отвечал сержант. – Я не какой-то там вшивый архат. Я – пролетарских кровей, правильный человек».

Слова об архатах, даже вшивых, оживляли профессора.

Архаты каждое столетие делают попытку просвещения мира.

Неясно, видел ли в этот момент профессор Одинец-Левкин мир таким, каким он был в реальности. Например, графин с водой, пыльный стол под зеленым сукном. Профессор запутался. Кажется, все попытки просвещения такого пыльного, такого несовершенного мира бесполезны. По крайней мере, ни одна не удалась.

– Но такое положение дел будет нарушено, – с тайным протестом возразил майору профессор. – Когда я дойду до Калапы, это все будет нарушено. Калапа – столица Шамбалы. Она лежит к северу от Сиккима. Я знаю путь к Шамбале. Он проходит где-то между сорок пятым и пятидесятым градусами широты, в районе реки Сита или реки Яксарт. Когда партия убедится, что мой арест всего лишь досадная ошибка, экспедиция будет продолжена.

– И вы сможете провести в Калапу кавалерийский отряд с пулеметами и с парой полевых орудий?

– С пулеметами? С парой полевых орудий? – Одинец-Левкин непонимающе глянул на майора. – Зачем? В Шамбалу идут с открытым сердцем.

– Разве надежное оружие мешает открытости?

– В Шамбалу идут за знанием.

Майор кивнул:

– Конечно, за знанием.

И удовлетворенно кивнул:

– Все знания мы отдадим народу.

– Но истинным знанием могут владеть немногие.

– Вот и видно, что ты – соцвред. А партия думает иначе. Партия считает, что любое знание должно принадлежать народу.

– Но нельзя истинное знание делить на всех поровну, – убежденно возразил профессор Одинец-Левкин. – Знание по своей природе материально. – Он боялся спорить, но уступать не хотел, надеялся, сейчас его бить не будут. – Количество знаний в любом конкретном месте и в любое конкретное время всегда строго ограничено. Как, скажем, ограничено количество песка в пустыне или воды в озере. Понимаете? Воспринятое в большом количестве одним человеком или небольшой группой, знание помогает получать прекрасные результаты. Но если его распределить сразу между многими и многими людьми, то пользы не будет, один вред будет. Небольшое количество знаний ничего не может изменить в жизни людей, тем более, в понимании мира. Истинные знания должны быть сосредоточены в немногих руках, тем более что большинство людей вообще не хотят никаких знаний.

– Чем занимался ваш отец?

– Служил в музыкальной команде.

– А потом? Когда вышел в отставку?

– Работал обходчиком железнодорожных путей.

– А в старом городском справочнике указано, что ваш отец одно время держал питейное заведение.

– Это было недолго. Он разорился.

– Но держал, держал! Вы хотели скрыть это?

– Я не счел нужным говорить о том, что сам знаю мало.

– А у нас есть сведения, что питейное заведение вашего отца сразу задумывалось как настоящий притон.

– Я не знал. Я бы не стал скрывать.

Теперь майор видел, что сержант Дронов хорошо поработал с подследственным: по крайней мере, на главные вопросы профессор Одинец-Левкин отвечал так, как, в общем, и следует отвечать соцвреду.

– Вы не будете меня бить?

– В органах не бьют. В органах добывают истину.

– А ваш коллега меня бил, – голос профессора дрогнул. – Не знаю, что он хотел добыть. Я его боялся и многого не говорил. А вот вы не бьете, и я откровенен с вами. Вы хороший человек, вас Бог послал.

– Меня не бог послал. Партия.

– Все равно Бог. Всем спасибо.

Майор Каганов перевел взгляд на оживший телефон.

Дело партии не бить, а спокойно готовить людей к новой счастливой жизни.

Многие этого не понимают. Многие не умеют жить счастливо. Они всячески мешают другим. Таких надо перековывать, думал майор Каганов, тревожно глядя на оживший телефон. Каждая пчела должна приносить мед. Дети должны ходить строем и читать Пушкина. Никакого мата, только добрые слова. Если мы поставим радиостанцию в Калапе, известия о том, как мы ярко, весело и хорошо живем, достигнут абсолютно всех стран мира. Даже профессор Одинец-Левкин бросит секцию своих астрономических мироедов… черт, мироведов… и начнет разъяснять детям пролетариата неведомые, но полезные тайны. Профессор напрасно думает, что в органах работают только сержанты Дроновы. Это не так. В органах много умных грамотных людей, иначе профессор Одинец-Левкин не получал бы в камеру книги, которые с головой выдают ход его мыслей. «Когда возникла Каббала» Л. Филиппова, «Астральная основа христианского эзотеризма первых веков» Д. Святского, «Зеленый луч в древнем Египте» А. Чикина, «Астрономия и мифология» Н. Морозова. С мерами пресечения в данном случае, к счастью, не запоздали. Сигналы о неправильных настроениях в кружке мироедов… черт, мироведов… поступали давно. Лиса, конечно, не принимала участия в спорах, которые велись в доме профессора, но не раз жаловалась на странности отца. Любила, но жаловалась. Кажется, Дмитрий Иванович считал себя чуть ли не Бодхисатвой. Вот дошли до чего! Обыкновенный пожилой соцвред начинает выдавать себя за идеальное существо, выступает в роли наставника и образца для других людей, готов вести их по сложнейшему пути нравственного совершенствования. То есть грязную работу нам, а результаты только пополам. И это в лучшем случае.

Майор поднял трубку.

В папке перед ним лежали показания бывшей жены профессора Одинца-Левкина.

В той же папке лежали показания людей, о которых профессор никогда не думал, имена которых в голову ему не приходили. Представляю, как старик был бы потрясен, вдруг подумал майор, узнав, что Лиса живет со мной, да и впредь собирается делить со мной ложе. И Лиса, конечно, была бы потрясена, узнай она, что я каждый день работаю с ее отцом…

Возможно, с Лисой придется расстаться…

Сестру я уже отправил из города. Она в безопасности. Надо решить вопрос с Лисой. Майор сурово посмотрел на профессора. Голос в телефонной трубке хорошо прочищал мозги. Комиссар госбезопасности товарищ Суров был настроен по-деловому. Он приказывал майору Каганову срочно сдать все материалы, к которым был причастен враг народа бывший сержант безопасности Дронов, сущность которого, наконец, выявлена. (Значит, сержанта взяли буквально двадцать-тридцать минут назад, когда он вышел из этого кабинета). Комиссар госбезопасности Суров был по-деловому доволен. Такой хороший деловой стиль пришел в НКВД с новым наркомом.

Сегодня, милая Альвина…

Майор медленно положил трубку.

Потом, так же медленно, поднял глаза на профессора:

– Послушайте, Дмитрий Иванович. Шамбала – это ведь целое учение о жизни?

Наконец-то майор Каганов добился нужного эффекта. Профессор замер. До этого момента все чекисты казались ему одинаковыми. Как шутил (и дошутился) товарищ Карл Радек: аббревиатуру ОГПУ можно читать по-разному. Если слева направо, то получится: О Господи Помоги Убежать! А если справа налево, то: Убежишь Поймают Голову Оторвут. Но, оказывается, не нужно подходить к чекистам с одной меркой. Конечно, Шамбала – это целое учение о жизни!

– И все махатмы относятся к Шамбале?

– Несомненно! Действительно несомненно!

– И воинство Ригден-Джапо относится к Шамбале?

Профессор Одинец-Левкин смотрел на майора почти со страхом. В следственном кабинете НКВД услышать слова на понятном языке – это даже страшнее, чем получить по ушам сразу двумя папками.

– И Калачакра?

– Конечно.

– И Арьяварша, откуда ожидается Калки Аватар? И Агарти с ее подземными городами?

– Да, да! Много раз да!

– И Минг-сте? И Великий Яркас? – не останавливался майор. – И великие держатели Монголии? И жители Кама? И Беловодье Алтая? И Шабистан? И долина Лаоцзина? И черный камень? И Чудь подземная? – майор так и сверлил профессора взглядом. – И Белый Остров? И подземные ходы Турфана? И скрытые города Черчена? И подводный Китеж? И субурган Хотана? И священная долина посвящения Будды? И книга Утаншаня? И Таши Ламы? И Белый Бурхан?

– Вы… вы…

– О нет, я коснулся только поверхности.

– Но вы называете имена, которые известны немногим…

– Неужели вы думали, что вами займутся исключительно дураки?

Теперь, когда телефонная трубка была повешена, когда стало ясно, что новая метла действительно метет целенаправленно, направление мыслей майора Каганова определилось. В конце концов, никто, кроме профессора Одинца-Левкина не знает дорогу к Шамбале…

– Нам известно, что в Гумском монастыре, на границе Индии и Непала, – негромко заговорил майор, зная по опыту, что именно такая интонация сильнее всего действует на подследственных, – вместо центрального изображения Будды возвышается гигантское изображение Майтрейи, Будды грядущего. Вы это знаете, правда? Оно выполнено подобно изображению в Таши-Лунпо, в святилище таши-ламы, духовного вождя Тибета. Владыка Майтрейя сидит на троне, и ноги его не скрещены по восточному обычаю, а опущены на землю. Они даже достают носками до земли. Не удивительно ли? Ведь это знак скорого пришествия Владыки, я не ошибаюсь? Эпоха Шамбалы началась! Разве не так, Дмитрий Иванович? Смотрите мне в глаза! Прямо в глаза! – негромко, но сурово потребовал майор. – Ригден-Джапо, владыка Шамбалы, уже подготовил войско для победного боя. Сотрудники и вожди Ригден-Джапо воплотились.

– И вы один из них!

Майор с удовлетворением отметил потрясение профессора.

Кони и люди ждут профессора Одинца-Левкина на Алтае, значит, дорога открыта на восток, – думал он. Только на восток! Когда я исчезну, меня начнут искать. Ориентировки отправят на польскую границу, на румынскую, наверное, в Москву, в Ленинград, в Харьков. Ну, где еще я могу прятаться? А профессор считает меня воплотившимся сотрудником Ригден-Джапо. Значит, только на восток. Забрать с собой Лису. Входя в дело профессора Одинца-Левкина, майор внимательно вникал в запретные книги. Вот исполняются древние пророчества. Пришло время Шамбалы. Дмитрий Иванович Одинец-Левкин не лжет. В давних веках предсказано, что перед временем Шамбалы произойдут поразительные события. Зверские войны опустошат многие страны, разве не так? Рухнут великие державы, подземный огонь сотрясет горы и океаны, Панчен Рипоче покинет Тибет, разве не так? Сержант Дронов хорошо поработал с профессором: Одинец-Левкин готов полностью поверить и принять то, что я призван. Он своими глазами видит, как быстро и мощно исполняются древние пророчества. Сами люди меняются. Слесарь Петров из маленького хозуправления привел в НКВД злостного инженера Ломова. Инженер обещал слесарю десять тысяч рублей за совершение диверсионного акта – нужно было вбить железный болт в электрический кабель на большом заводе. Конечно, данное событие можно посчитать незначительным, но на самом деле это не так. Это знаковое событие. Оно говорит об ужасной, всеобщей, всюду разгоревшейся борьбе. Таких людей, как слесарь Петров, полезно отправить в Шамбалу. События множатся. Они нарастают, как лавина. Обыкновенный, ничем не примечательный доцент пединститута помог органам разоблачить шпионскую работу собственной жены. Дворники с проспекта Сталина добровольно взяли на себя труд ежедневно докладывать о настроениях жильцов крупных домов. Люди тянутся к духовной чистоте, они больше не хотят терпеть дурного. Пусть Дмитрий Иванович смотрит на меня с ужасом, как на человека с улицы, – мы подружимся. У нас не может быть иначе. Профессора смущает мой потертый пиджак? Это ничего. Так принято. Так сейчас живут многие. У товарища Сталина вообще нет пиджака, а товарищ Сталин – воплощенный вождь. Если мы дойдем до Калапы, первая советская радиопередача из Шамбалы будет обращена к товарищу Сталину…

Майор заглянул в папку.

Там было много удивительного.

Вот секретный сотрудник, укрывшийся под псевдонимом «ДД», докладывал майору Каганову о посещении антисоветского кружка профессора Одинца-Левкина.

«После доклада, длившегося почти полтора часа, делали опыты по передаче коллективной мысли. Получалось неотчетливо. Гражданин Колушкин никак не вписывался в ритм. Только когда его исключили из живой цепи, все одинаково правильно прочитали мысли археолога Лапина. Он мечтал о том, что индустриальные победы в будущем неизбежны…»

Тут же хранилась записка, написанная рукой профессора Одинца-Левкина.

«Прошу прервать допрос, чтобы дать мне возможность точно восстановить все факты моей вражеской деятельности».

Судя по листам допроса, профессор совершенно добровольно признался в том, что в течение всей своей долгой вражеской деятельности в своих антисоветских мыслях и разговорах, ориентировался не на партию, а на религиозно-мистический центр, который он называл Дюнхор.

Но теперь хватит разговоров. Вчера соцвреда Одинца-Левкина можно было рубить резкими словами, как червя лопатой и он только судорожно крутился под острием лопаты, признавая многочисленные ошибки, но сегодня так поступать уже неразумно. Институт ритма в Париже… Нелегальные денежные фонды… Сытые лошади на Алтае… Опытные монголы-проводники… Теперь Дмитрий Иванович сам скажет мне: баярлаа – спасибо.

Судьба сержанта Дронова совершенно по-новому высветила будущее майора.

* * *

Свет Шамбалы. Чисто духовный свет.

И северное сияние – это всегда свет оттуда.

Профессор Одинец-Левкин молча смотрел на майора Каганова.

Эти странные новые молодые люди многое видят. Они наблюдательны, они роются в загадочных рукописях и книгах, отнятых у подследственных. Рукописи и книги из пустых умирающих квартир. Хозяева рассеялись, некоторые буквально. Зато майор Каганов уже знает, как переводится с санскрита Шамбала. Конечно, источник счастья. Иначе не переведешь. Источник, недостижимый для тех, кто тянется к счастью, как к свежему пирогу, но всегда открытый чистым сердцам. Источник, окруженный горными вершинами. За ледниками, за снежными перевалами нет болезней, нет голода, нет страданий. Как при коммунизме, думает майор Каганов. Он меня пытается пугать, он подбрасывает мне слова мнимой надежды, но внутренне догадывается, конечно, что вся эта суета – прямой путь к вырождению… Кажется, майор дождался нужного для него звонка. Он сразу изменился, исчезло напряжение, мысли у него текут иначе. Может, он, наконец, догадался, что совершенным можно стать в любых стенах. Главное, внимательно изучать Колесо жизни.


Раз, два, три – вижу три народа.

Раз, два, три – вижу три книги прихода Майтрейи.

Одна – от Благословенного, другая – от Асвогшеи, третья – от Тзон-Ка-Па.

Одна написана на Западе, другая – на Востоке, третья будет написана на Севере.

Раз, два, три – вижу три явления. Одно с мечом, другое – с законом, третье – со светом, ярким, но не слепящим.

Раз, два, три – вижу три летящих коня. Один – черный, другой – огненный, третий – снежный.

Раз, два, три – вижу свет.

Луч красный, луч синий, луч – серебряный.


Звонок изменил майора, придал уверенности.

Так верблюды еще робко, но все увереннее и увереннее вступают на поблескивающие пятна солончаков. Сиреневый туман, соленая густая слюна, ничего ясного впереди, но шаг сделан. Меня ждут в Монголии, думал профессор Одинец-Левкин, не спуская глаз с майора. Меня ждут на Алтае. Люди простые, добрые. Они верят, что я вернусь. Без меня никто не решится пойти даже в соседнюю долину. Я должен вернуться, ведь они не владеют даже тем небольшим знанием, которое придало столько уверенности майору Каганову. Майор думает, что я сломлен. Вот обман, который во благо. Сегодня милая Альвина… Майор думает, что цитируемые им стишки на всех действуют одинаково. Но нельзя цитировать стишки и ждать немедленного результата, когда колеи – непроезжие, все в тумане и такая тоска подрагивает в мутных капельках, повисших в складках брезентового плаща. Майор инстинктивно ищет спасения. По своему недомыслию, физического.

Ах, Рио-Рита!

– Могу я задать вопрос?

Майор удивился, но кивнул.

– Ответьте мне… Я, правда, хочу это знать… Вот меня переодели в чужое грязное платье, я понимаю так, что в республике не хватает одежды. Меня плохо кормят, это тоже понятно. Меня бьет ваш коллега, у него, наверное, плохие нервы. Но вы же ведете дела не с чистой уголовщиной, ваши интересы лежат в иной сфере, правильно? – профессор Одинец-Левкин быстро заморгал, вспомнив, как сержант стрелял из нагана над самой его головой. – Вы казенный человек и в немалом звании, я не ошибаюсь? А полмесяца назад меня допрашивал человек из Москвы. У того вообще было два ромба в петлицах. И я никак не пойму, зачем приезжал такой крупный чин? Он сказал, что приезжал для беседы со мной, а я не понимаю. Крупные люди должны ценить свое время, ведь оно принадлежит республике. Да знаю, знаю, – отмахнулся профессор. – Знаю, что чем больше успехи, тем ожесточеннее сопротивляются враги. Так говорит товарищ Сталин. Но я тоже не лгу. Меня действительно послали искать путь в Шамбалу. Меня послали люди, делавшие революцию. Мы должны, сказали они, распространить свет нового учения на весь мир. Верная мысль, правда? Она не изменилась с той поры. Она осталась в силе. Что с того, что, пока я искал путь в Шамбалу, враги народа попытались изменить курс, вступили на черную тропу предательства? Меня здесь не было! Я вернулся с полдороги только потому, что кончились припасы, а пустыня не кормит. Я уверен, я убежден в том, что дойду до Калапы. Мои спутники устали, путь труден, но он ведет в царство запредельных существ, союз с которыми навсегда положит конец всем нашим страданиям. Иначе не имело смысла посылать нас в Страну счастливых, правда? Почему же вы не спрашиваете меня о том, что мы встретили на пути? Почему вас не интересуют страдания и мысли моих спутников? Почему вы, и даже тот крупный чин, интересуетесь в основном моими родителями и каким-то непонятным мне гражданином Колушкиным, о котором я знаю меньше, чем вы? Почему вы интересуетесь только тем, что было сказано кем-то о привычках товарища Ежова, или тем, что говорил о своих коллегах товарищ Сокольников?

– Это вовсе не пустяки, – ответил профессору майор Каганов. – В эпоху исполинских перемен пустяков не бывает. Вы, Дмитрий Иванович, слишком долго находились в пустыне среди отсталых людей. Вы растеряли правильные ориентиры. За годы, которые вы провели в пустыне, наша великая страна достигла такого уровня развития и благоденствия, в ней так неоспоримо победил социализм, что появление людей из прошлого, а вы ведь явились к нам из прошлого, опасно. У заядлых врагов, у скрытых соцвредов много нехороших чувств к нашей развивающейся стране. Если вы с уважением относитесь хотя бы к некоторым врагам народа, с интересом прислушиваетесь к их словам, значит, вы неистребимо враждебны к собственному народу. Чувствуя близкую кончину, свирепеют даже самые тихие псы.

Майор сурово поднял голову.

Потом встал, расстегнул две пуговички гимнастерки.

Подошел к мутному пыльному окну. Задумчиво потрогал задвижку окна.

…засыпая, я вижу вновь, что балконная дверь чуть приоткрыта.

– Ваши ученые коллеги в Третьем рейхе утверждают, что три или четыре тысячи лет назад в районе нынешней пустыни Гоби обитал народ, обладавший очень высокой культурой. Вы, кажется, поддерживаете эту точку зрения, я не ошибаюсь? – На фоне мутного пыльного окна майор походил на вдохновенного заезжего лектора. – Какая-то катастрофа погубила прекрасную страну, обратив цветущие сады в каменистую пустыню. Но часть погибшего народа уцелела. Никогда не получается так, чтобы полностью выжечь огнем или смыть водой всю набившуюся в щели плесень. – Майор покачал головой. – Оставшиеся в живых ушли в северную Европу, часть их рассеялась на Кавказе. Арии, так вы их называете. А уцелевшие мудрецы укрылись на высокогорье Гималаев. Одни пошли Путем правой руки, другие – Путем левой руки. Вам это о многом говорит, правда? Центром тех, кто пошел Путем правой руки, стала загадочная страна Агарти – Обитель созерцания, Храм, удалившийся от мира. А центром тех, кто пошел Путем левой руки, стала Шамбала – Град могущества и власти, повелевающий стихиями и людскими массами.

Ах, Рио-Рита!

Майор выпрямился.

– Как вы думаете? В Шамбале коммунизм построен полностью?

Профессор Одинец-Левкин промолчал. Он не знал точно, будут ли его еще бить, но на всякий случай промолчал.

– Как далеко от столицы Шамбалы остановился ваш караван?

– По моим расчетам, примерно в двадцать двух или трех переходах.

– Я смотрел протоколы допросов, – майор положил руку на тонкую папочку. – Вы много интересного говорили о Шамбале. Вы произносили слова, на которые невозможно не обратить внимания, – в этот момент майор явно думал о суровых воплощенных вождях страны. – Например, об ужасной лучистой энергии, распространению которой ничто не может воспрепятствовать. Поделятся ли лучистой энергией вожди Шамбалы с мудрыми творцами первой в истории страны, строящей коммунизм? Мы сможем с ними договориться?

Рука майора легла на оконную задвижку.

Вряд ли майор Каганов допускал, что какой-то там профессор Одинец-Левкин, типичный соцвред, человек, нуждающийся в трудовом перевоспитании, встанет когда-нибудь плечом к плечу с суровыми воплощенными вождями партии. Единственное дело, на которое он годен: довести караван до цели. Караван, усиленный кавалерийским эскадроном и несколькими орудиями, вряд ли устрашит смелых защитников Калапы, но оружие в таких случаях всего лишь указатель выбора – им можно не пользоваться.

Теперь майор принял решение.

Он знал, как важно уйти из города.

На Алтае он сразу окажется вне опасности.

Но все надо сделать так, чтобы с ним туда же попал профессор.

Постоял задумчиво. Покачался на носках.

– Если я помогу, доведете караван до цели?

– То есть до Шамбалы? – растерялся Одинец-Левкин. – Но…

– Что но? Отвечайте! Что вам мешает? Стены этого кабинета?

– Нет, не стены… – пришел в себя профессор. – Что-то подсказывает мне, что скоро я оставлю эти стены… – Он запнулся. – Но в Шамбалу приходит не каждый. Нельзя сказать: вот сегодня я пойду в Шамбалу. Так нельзя. Достичь Страны счастливых могут только те, кого позвали. Вас обязательно должны позвать. Понимаете? Вы должны услышать зов.

– А вы… расслышали?

– Я иду потому, что верю.

– Но вы знаете дорогу? – насторожился майор.

– Правильную дорогу знают многие. Через Кяхту, Ургу, Юм-Бейсэ, через Анси, Цайдам и Нагчу в направлении Лхасы. Многие ходили этим путем. А можно через Кяхту, Ургу, Алашань и Синин на озеро Кукунор и Тибетское нагорье, а там уже на Лхасу. Только я все еще не убежден, что Далай-лама согласится поставить в Лхасе радиостанцию.

– Не отказался же от нее Аманулла!

Профессор промолчал. Тогда майор выпрямился:

– Мы отправили афганскому эмиру радиостанцию, и он принял наш подарок с благодарностью. Вы об этом знаете. Он понял, как важно вести разговор с будущим. Для него мы – свет будущего. Нет плохих вестей из Сиккима, вы сами это постоянно повторяете. В союзе с могущественными архатами мы построим истинный коммунизм. Разве нет? Мы уже почти ликвидировали имущественные классы. Лет через пять мы поставим к стенке последнего хозяйчика. Ну? Что вы молчите?

– Один человек почти двадцать лет искал Будду Майтрейю, – покачал головой Одинец – Левкин. – Нигде не нашел, разгневался и отказался от поиска. Идя по городу, увидел несчастного, который конским волосом пилил железный столб. «Если жизни моей не хватит, все равно перепилю!» Смутился ищущий: «Что значат мои какие-то двадцать лет перед таким невиданным упорством? Лучше я снова вернусь к исканиям». И тогда явился к ищущему сам Будда Майтрейя. «Давно я с тобой, – сказал, – только ты не замечаешь меня, отталкиваешь меня, плюешь в меня». – «Такого не может быть!» – «А вот сделаем испытание. Ты пойди на базар, а я все время буду сидеть на плече твоем». Пошел человек на базар, зная, что несет на плече бога, но шарахались в ужасе от него люди, бежали в стороны, носы заткнув. «Почему бежите вы от меня, люди?» – «А ты разве не видишь, что у тебя на плече? Вся в язвах смердящая собака». Не увидели люди Будду Майтрейю. Каждый увидел только то, чего был достоин. Понимаете? – спросил профессор Одинец-Левкин. – Надо правильно понять поиск, надо осознать скрытые желания, иначе вместо бога увидишь смердящую собаку.

…засыпая, я вижу вновь,

что балконная дверь чуть приоткрыта,

и кисейную тюль

в окно, где пыльный июль

выдувает капризный сквозняк.

Майор кивнул.

Он забрал со стола папку и вышел.

Профессору Одинцу-Левкину он ничего не сказал, но дежурному в коридоре громко бросил: «В течение двадцати минут никого в кабинет не допускать!»

Ах, Рио-Рита!

Минуту подождав, профессор поднялся.

Он знал, что дежурный за дверью прислушивается.

Но профессор не мог больше ни минуты усидеть на привинченном к полу табурете. Его трясло от предчувствий. Где Лиса? Как выйти из этого кабинета? Почему майор оставил меня, да еще и прикрикнул на дежурного? Если я не вернусь на восток, Шамбала вновь растает в смерчах, в песках, развеянных солеными ветрами. Там среди пустыни – скалы. Там узкие проходы между скал верблюды стараются обходить стороной, но люди обязаны пройти через расщелины. Прошел – хорошая карма. Не прошел – плохая. Можно пробовать снова и снова. Ничего, что карлик жалуется. Воплощенные вожди Шамбалы легче поймут таких вот оборванных страдальцев, чем лихой кавалерийский эскадрон с шашками наголо.

Поддерживая спадающие брюки, Одинец-Левкин подошел к окну.

В таких штанах, в такой чудовищной гимнастерке я буду выглядеть нелепо.

Да и не попаду я на улицу. Стекло не разбить, защелки намертво укреплены. Даже Лиса, увидев меня, вскрикнет. Эти опорки, грязное тряпье. Но ведь караван ждет. Для чего-то интеллектуальные существа запредельного мира выбрали именно мое истощенное тело…

Ах, Рио-Рита!

Странно, но защелка окна была оттянута.

Раму легко открыть. Профессор задохнулся.

Это зов Шамбалы! Меня позвали! Сладкие запахи влажной теплой травы внезапно ворвались в кабинет. Смутные огни в колеблющихся просветах. Ночь теплая, душистая. Он испуганно обернулся. Нет, нет, эту негромкую музыку с улицы здесь никто не услышит. Он быстро, как мог, скинул с ног покоробленные опорки, пошевелил босыми грязными пальцами…

…в нашей юной стране был каждый счастлив вдвойне.

Снаружи никаких постов не оказалось.

«Ой!» – пискнула за кустом невидимая девушка.

«Отвали, придурок!» – оттуда же донесся мужской голос.

Профессор, счастливо фыркая, отвалил. Шамбала позвала. Он торопился.

Нет, он не строил иллюзий. Еще немного и парк заполнится злыми голосами. По всем уголкам парка, рассыпаясь по дорожкам, побегут вооруженные чекисты. Уйти в таком виде невозможно.

Ах, Рио-Рита!

Через час…

Ну, через два…

Меня все равно схватят…

Меня все равно и всенепременно схватят…

Если, конечно… Профессор никак не мог в это поверить… Если, конечно, мой побег не подстроен самим майором…

Шепот кармы

1.

«Возьмите конверт. В нем листы, выдранные из вашей тетради».

Я вспомнил! Увидел выдранные листы и вспомнил! Пустая, отдохнувшая за годы память вдруг наполнилась гулким шумом, музыкой, гудками автомашин. Пять лет назад! Тот самый день! Последний день прежней – до самолета – жизни! С Колей и Ларионычем мы вылезли из полуподвального кафе на уютной питерской улочке Рубинштейна. Дыхание сбивалось. Рукопись надежно лежала в кейсе, рабочую тетрадь я заткнул в карман куртки.

Я вспомнил все необыкновенно отчетливо.

Вечер, свет фонарей, дивный отблеск на кривом стекле пробежавшего мимо «мерса».


…вам бы пошли священные бусы дзи.

…те, что выкатываются из земли при обработке полей?

…ну да. Их считают пометом небесной птицы. Но на самом деле это шарики отвердевшей молнии.


Мы только что обсуждали этот мой текст. Нам не хватило четырех часов, проведенных в кафе, к тому же Коле мой текст активно не понравился. «Отпусти профессора, – густо дышал он водочными парами. – Отпусти старика, пусть топает в Страну счастливых. Стряхни с него этих энкэвэдэшников, как клещей, его же позвали».

«А майор?»

«Плюнь на майора!»

«Легко плевать на мертвых львов».

«Не на мертвых, а на дохлых, – с наслаждением вмешался Ларионыч. – И не на львов, а на шакалов».

«Хулээй. Подождем».

«Но зачем писать такой большой роман, выводить кучу героев, а потом всех сразу превращать в лагерную пыль?»

«Разве в жизни так не бывает?»

«Бывает. Но профессора позвали».

К главам романа, уже напечатанным в журнале, Коля и Ларионыч отнеслись снисходительно, даже с одобрением, даже с настоящим одобрением, но наброски последней главы их категорически не устроили.

«Долой открытые финалы! Открытый финал – прибежище труса!»

«Ладно, – отбивался я. – Вот сегодня прилечу домой и подумаю».

«У тебя времени мало. Через неделю текст должен быть в редакции».

«Мне хватит. Целая неделя впереди!»

«Не целая, а всего одна».

2.

Не глядя на Конкордию Аристарховну, я молча перелистывал выдранные из тетради листы. Ну да. Линия отрыва в тетради точно соответствовала линии отрыва переданных костенуркой страничек.


Майор Каганов перевел взгляд на оживший телефон.

Дело партии не бить, а спокойно готовить людей к новой счастливой жизни.

Многие этого не понимают. Многие не умеют жить счастливо. Они всячески мешают другим. Таких надо перековывать, думал майор Каганов, тревожно глядя на оживший телефон. Каждая пчела должна приносить мед. Дети должны ходить строем и читать Пушкина. Никакого мата, только добрые слова. Если мы поставим радиостанцию в Калапе, известия о том, как мы ярко, весело и хорошо живем, достигнут абсолютно всех стран мира. Даже профессор Одинец-Левкин бросит секцию своих астрономических мироедов… черт, мироведов… и начнет разъяснять детям пролетариата неведомые, но полезные тайны. Профессор напрасно думает, что в органах работают только такие, как сержант Дронов. Это не так. В органах много грамотных людей, иначе профессор Одинец-Левкин не получал бы в камеру книг, которые с головой выдают ход его мыслей. «Когда возникла Каббала» Л. Филиппова, «Астральная основа христианского эзотеризма первых веков» Д. Святского, «Зеленый луч в древнем Египте» А. Чикина, «Астрономия и мифология» Н. Морозова. С мерами пресечения в данном случае, к счастью, не запоздали. Сигналы о неправильных настроениях в кружке мироедов… черт, мироведов… поступали давно. Лиса, конечно, не принимала участия в спорах, которые велись в доме профессора, но не раз жаловалась на странности отца. Любила, но жаловалась. Кажется, Дмитрий Иванович считал себя чуть ли не Бодхисатвой. Вот дошли до чего! Обыкновенный пожилой соцвред начинает выдавать себя за идеальное существо, выступает в роли наставника и образца для других людей, готов вести их…


И так далее.

Конкордия Аристарховна, конечно, не собиралась отменять вечерний чай, как я было подумал. Но она и не собиралась меня приглашать. Я – Кора. Она понимала мое потрясение. Три сплющенных пули демонстративно уютно касались ее груди. Но Кора, Кора… Наверное, я сойду с ума среди таких разных миров, умудряясь каждый раз промахиваться мимо единственно нужного… Она – Кора? А кто тогда та мрачная девушка, водившая меня по ночному городу?

Зато теперь я вспомнил, кто я.

И вспомнил, чем раньше занимался.

И вспомнил, куда и зачем летел, и почему именно Коля и Ларионыч меня провожали. Но Конкордия Аристарховна… Если она действительно была Корой… Почему она по-прежнему хотела знать, чем закончится мой недописанный роман?

«Кому сейчас это интересно?»

Костенурка (мысленно, как я) ответила: «А вы не задумывайтесь. Вы просто пишите».

И добавила странно: «Вы ведь отпустите их? Они уйдут?»

Так спрашивала меня Кора в ту ночь, выведя из камеры, глядя на облако плотвы, дымящейся в смутных глубинах кафе: «Вы их отпустите?» А мясной мощный праздник содрогался в дыму кафе на крошечной эстраде.

«Ночи, ночи, темны ночи, не боюсь ночей я темных!»

Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом. Меньше всего Конкордию Аристарховну интересовало сейчас мое внутреннее состояние. Она вернула мне память. Этого достаточно. Она не собиралась ждать или торговаться. Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом.

Крутящееся, засасывающее пространство.

Где нам искать профессора Одинца-Левкина?

Вот все и встало на свои места, подумал я. Вопрос повторен.

Но Конкордия Аристарховна все так же укоризненно покачивала красивой головой. Она мне не верила. Не в том смысле, что я ее обману, нет, она не верила, что я правда что-то могу сделать. У меня голова от всего этого разламывалась. Кора и костенурка… Кора и Конкордия Аристарховна… Кора и доисторическая леди…

«Lucy in the sky with diamonds»…

Ах, «Рио-Рита»!

Я никак не мог отвязаться от видений ночного города.

Там был свет в окне третьего этажа. «Брат…» У Коры был брат, она за него боялась. Но брат оказался не таким уж простым человеком, они все там были не такими уж простыми. Майор Каганов… профессор Одинец-Левкин… Лиса… даже кочегар с дипломом Сорбонны, даже певичка в кафе, и десятки, сотни, тысячи других людей – их всех вызвал к жизни я.

А еще, конечно, Ойротия.

Алтай до войны назывался Ойротией.

Выбравшись из окна, профессор Одинец-Левкин мог незамеченным миновать парк. Вряд ли кто в темноте обратил внимание на его странный прикид. И, конечно, профессор Одинец-Левкин не пошел домой, он не пошел даже к своим любимым ученикам – уроки майора Каганова пошли ему на пользу.


Нет плохих вестей из Сиккима.


А Лиса?

А сержант Дронов?

А пляшущие в кофейне?

Каждый требовал участия. Все взывали к Создателю.

Но сейчас я думал только о Коре. Не так часто пишешь героиню, в которой совпадают все женщины, которых ты знал или хотел знать. Я смотрел на Конкордию Аристарховну, полный самых смутных сомнений, а одновременно (в моей памяти, конечно) Ларионыч (там, в Питере, пять лет назад), как трансформатор под напряжением, гудел о судьбе, как о некоем латентном свойстве природы, а Коля мрачно уверял, что вообще-то судьба – большая глупость.

Конкордия Аристарховна смотрела на меня с горечью.

Она тоже видела тот непоздний питерский вечер – пять лет назад.

Все еще споря, мы (Коля, Ларионыч и я) брели к Летнему саду, в котором много раньше, может, лет пятнадцать, а то и двадцать назад, на деревянной скамье перед молчаливым и добродушным дедушкой Крыловым и его многочисленной животной свитой, я целовал девушку, которая (в определенном смысле) была Корой.

Все мои девушки были Корами.

Даже строгий капитан милиции Женя Кутасова.

Таким девушкам идет все. Доисторическая юбка из сатина и полувоенная форма, туфельки от Версачи и самодельные веревочные сандалии, золотое кольцо с бриллиантом и серебряное ожерелье с подвеской из сплющенных пуль. Они всегда молоды. Они всегда прекрасны. Их много. И все равно однажды ты оказываешься перед Конкордией Аристарховной. Господь тоже, наверное, немало дивится, когда волей его созданное чудесное, извивающееся, поблескивающее влажной кожей земноводное проходит цепь многих превращений и преобразуется за столиком кафе в образ прекрасной ископаемой костенурки…

– Сколько вам сейчас?

Конкордия Аристарховна улыбнулась.

Я суеверно постучал пальцем о край стола, хотя какой смысл стучать: черепаха она и есть черепаха, ей никуда не надо спешить, она везде – дома.

– Восемьдесят семь…

3.

До Летнего сада мы не дошли.

Коля затащил нас в темный подвальчик.

«Политбюро», может, или «Трибунал», не помню.

В яркой вспышке озарения некоторые факты прошлого как бы сами собой подтаяли.

Ларионычу в «Трибунале» (или в «Политбюро») ужасно понравились. Там были полки со старыми книгами, там на стенах висели портреты бывших советских вождей. Даже тех, которые были убиты пулями, пошедшими потом на подвеску Конкордии Аристарховны. Ларионыч незамедлительно потребовал у официанта книгу, в которой Лев Давидович Троцкий безапелляционно утверждал, что искусство пейзажа не могло возникнуть в тюремной камере. Ларионыч был уверен, что утверждение Троцкого – чушь. Плесень на стенах камеры интереснее любого пейзажа. Если уж начистоту, заявил Ларионыч, то самые прекрасные полотна мира – это камерная плесень.

Официант понял Ларионыча правильно.

«Водочки, – записал он в книжечку. – Что еще?»

Ларионыч теперь говорил беспрерывно. Все сказанное им казалось одним-единственным бесконечным предложением, в котором уместилось все: питерская погода, мой недописанный роман, любовь к самолетам, неожиданная жалоба на то, что вот он, Ларионыч, в раннем детстве много раз перечитывал непонятный роман «Что делать?», а «Путешествия Гулливера» попались ему только в школе. Правда, попадись ему «Путешествия» раньше, говорил Ларионыч, он бы, наверное, неправильно их понял. В самом деле, какой смысл читать о придуманных чудесах, когда летающие острова давно парят над нашими головами.

«Заканчивай свой роман и сразу мотай в Питер!» – время от времени повторял Коля.

И Ларионыч твердо его поддерживал:

«Тогда еще по одной!»

Мы расставались всего на неделю.

Что нам какая-то неделя? Мы бессмертны.

Отпущенное нам время бесконечно. Оно вмещает в себя все: и римских рабов, и мрачные египетские пирамиды. Первая мировая тоже входит в общее время. И Пунические войны, и далекие военные походы древних персов и греков, и плаванья доисторических мореходов на край ойкумены. Вся история человечества вплавлена в наше общее время. Мы, как муравьи в янтаре, вплавлены в общий объем – галактики, звезды, запредельные миры, чудесная расширяющаяся Вселенная, пронизанная трассами необыкновенных ченнелинговых сообщений. Мы бессмертны, ничто для нас не может оборваться.

Нет плохих вестей из Сиккима!

4.

На канале Грибоедова ангел-хранитель Ларионыча, пьяно и нагло расположившийся на его левом плече, сделал строгое замечание пожилому менту за его несколько расслабленную походку и похотливый рот, отчего тот нервно начал на нас оглядываться. Но я отшил мента вопросом: «Чиный нэр хэн бэ?» Он отпал, приняв нас за распоясавшихся иностранцев.

«Ус уух. Выпить бы».

Ларионыч продолжал говорить.

К моменту окончательного прощания у Коли выработалась стойкая аллергия на водку. Пришлось заказать по рюмочке коньяка в каком-то тесном баре на Невском. Рюмочки выбирал мрачный Коля. «Это чаши для крюшона», – деликатно подсказал бармен, пораженный его мрачностью. Коля не ответил. За окном начал сеять мелкий дождь, понесло нежным туманом, растравой сердечной. Мы плыли сквозь плотную влажную мглу, как меланхоличные прямоходящие рыбы.

Потом Ларионыч поймал такси.

– В Пулково!

5.

В полупустом самолете я устроился в кресле рядом с молоденькой монголкой.

Она удивленно взглянула на меня. Широкий лоб, широкие скулы, чудесные монгольские складочки в уголках глаз.

«Сайн байна. Здравствуйте».

Может, она была бурятка, не знаю.

«Чиный нэр хэн бэ?» Она только улыбнулась.

Наверное, привыкла к вербальным домогательствам.

Но, в конце концов, мой билет вполне мог соответствовать месту, которое я так нагло занял. Почему нет? Не спрашивать же. Волосы у монголки были на удивление темные, хочется сравнивать их с пером одной басенной птицы. Из-под ровной челки, падавшей на глаза, посверкивали удивленные глаза. Профессор Одинец-Левкин не зря отзывался о монголах одобрительно. Якобы портянки и носки они на ночь развешивают перед входом в юрту – отпугивать злых духов. Но профессор Одинец-Левкин был особенный человек: он даже о сержанте Дронове, бившем его папками по ушам, отзывался одобрительно. Он и в запертом боксе, будучи подследственным, явственно слышал голоса, там были ему видения. Такой человек впрямь мог добраться до Шамбалы. Только подкинуть ему немного продуктов. Верблюды и лошади – не дураки. Хорошо не поев, не пойдут даже в сторону приятных звуков.

«Хана зам? Где дорога?»

«Навш митын! Хрен его знает».

А Кора? Могла Кора уйти с майором?

Нет. Майор Каганов отправил сестру в Закарпатье.

С собой майор взял бы, скорее, Лису. «Онцын юм гуй. Ничего особенного».

Я улыбнулся монголке: «Сочог?» И почему-то увидел: эта лиственница… Та, что напротив кафе «Иероглиф». Кривой ствол, черные шишечки… Ойротские шаманы утверждали, что Время – это сознание человека. А мне кажется, что время – это нежная, засасывающая сумеречность, густо и опасно таящаяся в траурных лиственничных ветках. Кстати, так думала и Конкордия Аристарховна. Восемьдесят семь лет бесконечной жизни, а она все еще боялась раскручивающейся воронки, в которую давно угодила.

6.

«Вы недооцениваете себя».

«А чего я, собственно, достиг?»

«Вы построили целый новый мир. Вселенная стала шире».

«Ну и что с того? Таких миров, наверное, триллионы. Лучше скажите… В том городке… Те двое… чекисты, наверное… они сидели на лавочке и обсуждали выборы в Академию наук… Они потом поднялись в квартиру вашего брата?»

«Конечно».

«Но опоздали?»

«Это знаете только вы».

Наконец, Конкордия Аристарховна заговорила.

Для посетителей кафе мы по-прежнему оставались странной молчаливой парой, никто не замечал, как мы внутренне напряжены, но для меня Конкордия Аристарховна превратилась вдруг в мое собственное продолжение: она думала моими мыслями. Ну да, я не дописал роман. «Это плохо». Закоулки нашего общего с нею подсознания вдруг открылись. Костенурка видела меня насквозь, и столь же отчетливо я видел все извивы ее необыкновенной жизни. Черный мундир полковника СС. Оказывается, любовь с первого взгляда вполне можно имитировать… Если боишься… Если смертельно боишься… К тому же, обжигающий коньяк… Но каждый в грехе, совершенном двумя, отвечает сам за себя…

«Сейчас вы цитируете не мой роман».

«Конечно, – усмехнулась костенурка. – Но вы сами вытолкнули, выпихнули меня из ваших романных построений. Любовь! Вы всегда обожали слухи. Слухи, они как сама жизнь, правда? Только живее. А я в свой медовый месяц мечтала только о смерти полковника. Это был единственный выход, я умирать не хотела. И я выскользнула, я вырвалась из вашего романа, в отличие от моего бедного брата. Зато оказалась в другом мире. Одна. Чужая речь, в которую ныряешь, как в мутную воду. Советник дуче, да… Я видела и дуче… О нем писали, что он был красив. Не знаю, у него были слишком липкие пальцы. А что касается любви с первого взгляда, то, уверяю вас, имитировать ее совсем нетрудно. Я проделывала это много раз. Вы несколько поторопились, выбросив меня из романа в руки полковника СС, а потом советника дуче. Думаете, я о таком мечтала? Да попасть в Германию или Италию начала сороковых – это хуже, чем оказаться в одиночестве на диком берегу Маклая. Дикарей-людоедов можно обмануть, дикарей-чиновников не обманешь. Мой итальянский муж был чиновником. Уезжая, он просил друзей, таких же лукавых веселых чиновников, беречь меня, не спускать с меня глаз. Я ведь русская. Они насиловали меня на дружеских вечеринках, а я молчала. Мне некуда было бежать. Я попала на берег Маклая в самые темные первобытные времена. Моих мужей убивали, как мокриц. Только за океаном мой вечный страх притупился. Понимаете? Он не отступил, он только притупился. Мне все время снилась черная всасывающая воронка, расслаивающееся время, я просыпалась от собственного крика. Правда, мой нью-йоркский дизайнер оказался честным и добрым человеком. Потом я много изменяла ему…»

Конкордия Аристарховна подняла глаза.

Я видел, как мы с ней снова вошли в ночной переулок.

Там помаргивали неяркие освещенные окна, выступали из мрака углы домов. Как мне теперь узнать это жалкое каменное и деревянное уродство? «Портной Михельсон, он же и мадам». Никогда не видел таких нелепых вывесок. «Вяжу детские вещи из шерсти родителей». А рядом на бамбуковых жалюзи: «Гражданам с узким горлышком керосин не отпускается». Кора любила все это. Я чувствовал. «Я ваше сердечко украду и положу под подушку, чтобы слушать». Кора ненавидела все это. Я это остро чувствовал. Колонны рабочего клуба, нищий с шапкой у подогнутых ног, кочегар, окончивший Сорбонну…

Ах, Рио-Рита!

«Но теперь вы допишите свою книгу!»

Она требовала. Я невольно покачал головой.

«Разве плохо то, что вам удалось выпрыгнуть из моего романа?»

«Сержант Дронов тоже выпрыгнул, – она смотрела на меня, не мигая, неожиданно злыми выцветшими глазами. – Он выпрыгнул прямо в лагерь. А, выжив, став, наконец, швейцаром в ночном клубе, инстинктивно крестится, завидев вас».

«Но вы-то не сержант».

«На самом деле ни один вариант не является лучшим».

«Пусть даже так. Но за что можно так не любить писателя?»

«За слабость. За неумение думать. За неумение завершить начатое. За то, что начиная, как Бог, он заканчивает, как обыватель. Правда, вы – мастер, – пожалела она меня. – А вот ваш Паша – ремесленник. В ваших романах страдаешь, а в его романах трясешься от унижения. В Пашиных построениях смута, дрязги, сплетни, лужи, нелепые фигуры, пустая болтовня. Вечный праздник в «Кобре» – предел Пашиных мечтаний. Но даже этот праздник он не умеет передать правильно. Потому и ищет альтернативу. Оно и понятно, врать легче. А ваш мир…»

«Чем он лучше Пашиного? В нем все равно почти все погибнут».

«Пусть погибают. Я за жестокое отношение к дуракам».

Она потянулась к принесенный ей чашке.

…и вот таким я возвратился в мир,

который так причудливо раскрашен…

Это не я, это она вспомнила.

…гляжу на вас, на тонких женщин ваших,

на гениев в трактире, на трактир.

На молчаливое седое зло,

на мелкое добро грошовой сути,

на то, как пьют, как заседают, крутят,

и думаю: как мне не повезло.

7.

В кафе «Иероглиф» пахло молотым кофе, позвякивали столовые приборы, приглушенно звучала музыка. Зачем дописывать роман, печатание которого оборвалось пять лет назад? Уже и на самом авторе собственной кожи не осталось. Кто станет болеть за какого-то недописанного профессора Одинца-Левкина, кто углубится в переживания какого-то майора госбезопасности? Таких, как они, были тысячи, сотни тысяч, их миллионы были, и все они умерли, умерли… Их было так много, что даже лиц не различить, сплошная муравьиная толчея. Легче забыть, оттолкнуться, построить новый сюжет, придать ему иной ход, иную скорость. Писатели врут, всегда врут, не врет только природа.

Профессор Одинец-Левкин достигнет Шамбалы?

Странно, пять лет назад я о такой возможности не думал.

Но Конкордия Аристарховна права. Природа не знает вариантов, правда, она и справедливости не знает. Так, может, скорректировать детали? Течение истории от этого не изменится, зато множество разных людей увидит мир совсем иным. Майор Каганов встретится на Алтае с профессором Одинцом-Левкиным. Если он не раздумал присоединить Шамбалу к суровому рабоче-крестьянскому государству, пусть сделает это. Пусть приведет в Страну счастливых усталый конный отряд сабель в семьдесят, с пулеметами, с заклиненным полевым орудием. Вдруг это и есть та самая весть, которую ждали веками, которая самых тупых заставит высунуть нечесаные головы из грязных нор? Если мы действительно несем некое сообщение, пусть оно достигнет цели. Может, потому и не доходят до человечества самые важные вести из запредельных миров, что мы попросту не успеваем доснять кино, дописать роман, осмыслить живую историю в ее едином движении, отдаем все это на откуп безмерным мириадам халтурщиков, занятых проектами, тупым муравьям, умеющим только растаскивать. Пусть усталый караван на заре увидит чудесные оранжевые башни Шамбалы. Пусть карлик счастливо заплачет, потирая ноющий затылок, так долго обращенный к северу, что оброс мхом. Жалобы не важны, если ты достиг цели. Пусть монголы и красноармейцы в восторге вскинут руки, а привратник Шамбалы уважительно покачает головой: «Би тантэй уулзсандаа их баяртэй байна». А профессор Одинец-Левкин сипло ответит: «Сайн явж ирэв». А привратник опять покивает понимающе: «Сонин юу байна? Что особенного?» А профессор Одинец-Левкин, откашлявшись под острым взглядом майора Каганова, опять сипло ответит: «Да, да, онцын юм гуй. Ничего особенного». Вдруг, правда, они донесут до нас ту весть, которую мы ждали веками?

«Но откуда вы это знаете?»

«Я знаю все, что знаете вы».

Я покачал головой: «Не понимаю».

Конкордия Аристарховна с сожалением заметила: «Все же вы недалекий человек. Вы бы никогда не сумели понравиться Коре».

Я хотел обидеться, но звякнул мобильник. «Тебе еще не надоело, что тебя разводят? – прочел я эсэмэску. – Отправь 100 СМС с текстом «Я НЕ ЛОХ» на номер 5454 и ты докажешь, что ты не лох».

«Отключите свою машинку».

Я кивнул. Я чувствовал ужасную усталость.

«Конечно, у вас бывают прозрения, – примирительно сказала костенурка, – но все же вы недалекий человек. Можете обижаться, пожалуйста, это ничего не изменит. Вы умеете строить, отдаю вам должное, но стропила еще не возведены. Вы никак не поймете, – костенурка не читала мои мысли, нет, она просто думала, как я. – Вы никак не поймете, что сама по себе история не существует. Ее придумывают. Когда-то ее придумывали племена каменного века, потом египтяне, хетты, ассирийцы, сарматы, гунны, славяне, сами можете продолжить список. История существует в том виде, как она изложена в учебниках. Кажется, я уже говорила это. Или вам кто-то говорил, не помню. В русских, американских, немецких, эстонских учебниках. В том виде, в каком была высечена на глиняных табличках, расписана в летописях. Она всегда своя для той или иной страны. Более того, в каждой отдельно взятой стране, – она усмехнулась, – история отличается от самой себя, иногда весьма кардинально, потому что в одном веке у людей одни ценности и стремления, а в другом – совсем иные. Да что это я, право, поучаю вас? Это же вы меня создали, а не наоборот. Мои знания – ваши знания. И наоборот. Историю нельзя ни дописать, ни придумать, но она дописывается и придумывается постоянно – все новыми и новыми миллионами, миллиардами людей. Те нейроны мозга, назначение которых ставит в тупик ученых, может, как раз для того и даны, чтобы поддерживать бесконечное количество возможных вариантов нашей истории. Для чего нам нужно так много? Это вопрос к доктору Григорию Лейбовичу. Я не отвечу даже на арамейском».

«Но роман – это всего лишь роман».

«Не забывайте, его прочтут многие. Он не закончен, но он уже существует. В тысячах умов, заглянувших в его начало. А история – это коллективное сознание, сколько можно повторять это. По-настоящему существует и развивается только то, что существует и развивается в коллективном сознании. Начало вашего романа прочли многие. Вопросы к вам копятся. Уйдет ли майор из города? Спасется ли профессор Одинец-Левкин? Доберется ли он до Шамбалы? Вдруг воплощенные вожди Страны счастливых действительно захотят поделиться известной им лучевой энергией с воплощенными вождями партии? Неважно, как вы ответите. Главное, ответить. Дописывайте свой мир, он войдет в учебники какого-то другого времени, как в нынешние учебники вошли нелепые прошлые летописи, книги, партийные документы, дознания секретных служб. Профессор Одинец-Левкин, майор Каганов, сержант Дронов, Лиса, ночной городок с рабочим клубом, парками, тайной тюрьмой – благодаря вам это уже вошло в сознание многих. Поставьте последнюю точку, соберитесь с силами, иначе все рассеется, как морок. Мы окружены бесчисленными мирами. Они все время возникают и возникают. Их мириады, этих миров – досказанных и недосказанных. Можно смеяться над доктором Григорием Лейбовичем, но, может, ченнилинговые каналы как раз и являются необходимыми переходами из виртуальных миров в миры реальные и обратно. Сложные, долгие ходы между множественными мирами. Разве не обидно? Вы строите, а ублюдки и халтурщики вновь и вновь нарушают гармонию, заводят нас в лабиринт. Допишите роман, прошу вас. Допишите ради… – Она улыбнулась. – Ну, хотя бы ради Коры… – Теперь ее выцветшие глаза смеялись. – Пусть хотя бы в вашем мире герои найдут то, что они искали. Пусть мой брат доберется до Ойротии, не препятствуйте ему. Пусть Лиса останется при нем. Пусть профессор Одинец-Левкин увидит Шамбалу…»

«А если я не смогу? Если я совсем разучился?»

«Тогда грош вам цена, – костенурка хищно оскалила белые великолепные зубы. – Тогда вас забудут. Вас будто не было, понимаете? Оставайтесь в ничтожестве. Придумывайте свои никчемные игры, переписывайте чужие книжки, оставайтесь главным свойством пустоты! Ваши игры и книжки в каждом магазинчике. Даже музыка врет, а раньше этого не умели. – Она кивнула презрительно. – Я сделала все, чтобы подтолкнуть вас. И Кора пыталась. И Лиса, бледная, жалкая немочь, пыталась вас подтолкнуть. И эта миленькая капитан милиции Женя Кутасова, и майор Каганов, и несчастный карлик с затылком, обросшим мхом, и все, все, даже плохие девчонки из «Кобры», пытались вас подтолкнуть. Теперь вы имеете права ссылаться на отсутствие памяти, Сергей Александрович, кто, собственно, помнит историю? Может, мы и ничтожества, но мы придуманы вами. Так не оставляйте нас в конце пути, не обрывайте дыхание. Забросьте в мутное коллективное сознание мысль о том, что мы были, что мы есть, что прекрасное и дурное всегда рядом, что другая жизнь всегда возможна и так же всегда следует добиваться цели».

«А если я не смогу?»

Конкордия Аристарховно холодно усмехнулась:

«Тогда придут падальщики. Они с удовольствием допишут вашу историю. В своем варианте, конечно. Они отдадут профессора Одинца-Левкина моему неутомимому брату, а бедную Кору – сержанту Дронову. Вы хотите, чтобы я еще и с ним жила? Мало мне полковника СС и оливкового советника? Паша все ваши начинания превратит жалкий альтернативный роман. Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом! Если вы не сможете, если вы не продолжите свою работу, люди запомнят именно Пашины кривляния, а вы так и сгорите безвестно в своем вонючем ночном самолете и, воплотившись в смердящего пса, скуля, побежите под ногами лошадей».

«Но зачем вам все это?»

«Я хочу прожить свою жизнь».

Конкордия Аристарховна помолчала. Потом сказала:

«Помогите моему брату уйти. Пусть он пересечет пустыню. Он спас меня. Пусть в самом наихудшем варианте, но все-таки спас, и в ответ я тоже хочу спасти его. Пусть он доберется хотя бы до озера Джорджей Пагмо. Это не подсказка, это отчаяние. Если не до Шамбалы, то пусть он доберется хотя бы до озера Джорджей Пагмо. Там жить нельзя, нет никакой растительности, только со стороны Шамбалы доносятся приятные звуки. Но если искупаешься, если вода озера коснется твоего тела, ты попадешь в рай. А если отопьешь чистой воды озера, будешь освобожден от последствий грехов на последующие сто жизней. Даже зверь, искупавшийся в озере, попадет в рай. Мир устал от страданий. Доведите героев хотя бы до озера».

8.

Когда ты захочешь плакать, позови меня.

Я не обещаю тебя утешить, но поплачу вместе с тобой.

Если однажды ты захочешь сбежать, позови меня. Вряд ли я уговорю тебя остаться, но мы можем сбежать вместе.

Если однажды ты никого не захочешь слушать, позови меня. А если позовешь и я не откликнусь, поспеши ко мне, наверное, в этот момент я в тебе очень нуждаюсь.

Не иди впереди меня – я могу не успеть за тобой.

Не иди позади меня – ты можешь отстать от меня.

Иди рядом.

9.

(Save)

10.

В транзитном зале домодедовского аэропорта, где пассажиров продержали почти час, я изрядно нагрузился пивом. Намгийг тойрон гарах. Обойти болото нереально. О романе я больше не думал. Мне хотелось домой. У меня дома круглое кресло, которое я люблю. Сесть у окна, смотреть на небо, слушать, как внизу догоняются пацаны и взвизгивают девчонки. Закрыть глаза, не думать ни о чем.

«Почему вы все-таки вернулись в Россию?»

«Потому что я – часть вашей души», – ответила костенурка.

Ну да. Все они были моим продолжением. Это я вел караван и отвечал майору Каганову, и был профессором Одинцом-Левкиным, задавал ему вопросы, и бил его по ушам двумя папками. Это я был Корой, Лисой, сержантом Дроновым. А они все были частью моего сознания, нет, они были самим моим сознанием, и ничего изменить или придумать в этом я не мог. Люди – рассада, разбросанная по планете. Что из нас вырастет?

Я пил кофе, улыбался костенурке и прислушивался к мыслям немногих посетителей.

В универе тоска. Мысли в общем небогатые. Интересно, приедет он завтра или опять облом? И еще что-то такое же – сплошные мелочи, ерунда, невнятная каша, правда, кипящая, ворочающаяся, споро булькающая в едином мировом котле. Я будто заглянул за край мира. Вот только что сиял надо мной привычный хрустальный свод, на нем смеялись цветные звезды, желтела Луна – все, как полагается, чистенько и красиво. А Конкордия Аристарховна подтолкнула меня, и я прошиб головой хрустальный свод. Осколки еще нежно звенели, а я уже по пояс высунулся в пустоту, главным свойством которой был так долго.

Я все видел.

Я все понимал.

Я был в начале Большого взрыва.

Ничего, что мы все сгорим. Новый Большой Взрыв, как рассаду, вновь разбросает зерна жизни по Вселенной. Даже Творец не очень ясно представляет, что из нас вырастет, но мы несем весть. Зачем-то нам нужно донести до будущего смешанные запахи провинциального пригорода, грохот пролетки, выехавшей на булыжную мостовую, тени колонн рабочего клуба, нищего (Сорбонна) с шапкой у скрещенных ног, парочку на скамье (сексоты), мамашу, высунувшуюся из окна, наконец, Кору, презрительно оглядывающую меня, ничего не понимающего и растерянного.

Еще одна парочка присела за соседний столик.

Я вчера Гамлета в оригинале читала. Это такое эстетическое наслаждение!

Парочка сладко перешептывалась. А я смотрел «Андалузского пса» и, знаешь, нашел коррелят с ранними картинами Пикассо. Нормальная беседа, ничего особенного, могли бы и не шептаться. Но так привычнее. И за столиком в углу уже активно фунциклировали. Помнишь, какое пойло жрали у Илюхи? Негромкий смешок. Зато потом я запросто вскрыл прогу твоим дебаггером.

Конкордия Аристарховна подняла узкие руки, поправляя волосы.

Я уже все знал. Но, подняв руки, Конкордия Аристарховна приподняла и плечи.

И я вновь увидел ажурное ожерелье из потемневшего серебра и расплющенные пули на нем. Костенурке не надо было поворачиваться, я знал, каким тату украшена ее почти не сутулившаяся спина. Какая тоска, думала Кора. Какая тоска, думала Конкордия Аристарховна. Она пронзительно думала, потому что вспомнила сержанта Дронова. Даже зубы сжала. Ее тошнило от тоски. Ты думаешь, что я хороша, это она думала уже для меня. А я нехороша. Я просто не хочу терять брата. Она обращалась ко мне на ты. А потом без всякого перехода – на вы.


Наслаждайтесь, наслаждайтесь моим городом!


Я поднялся. Протянул руку Конкордии Аристарховне.

Нам ничего не надо было говорить. Я слышал все ее мысли.

Профессор Одинец-Левкин, сотрудник НКВД майор Каганов, Лиса, сержант Дронов, он же швейцар ночного клуба, Последний атлант, доктор Григорий Лейбович, плохие девчонки из «Кобры», Кора – все они сейчас стопроцентно зависели от меня. Их жизни, как цветные огоньки, тлели на моих ладонях, угасали в расслаивающемся времени, в черном круговороте неведомых пространств. Кора превратится в Конкордию Аристарховну. Сержант Дронов оттянет срок и на закате жизни сядет в кресло почетного швейцара при ночном клубе, основанном его разбогатевшим родственником. Монголы, красноармейцы, воплощенные вожди. Тонкие морщинки густо иссекали мраморную шею доисторической леди. Я сам был как северное сияние. В мировой полынье яростно отражались звезды и самолет, медленно проплывающий на их фоне.

Ничего еще не изменилось, все было, как всегда, мы вечны, с нами лично ничего никогда не может случиться, потянуло слабым дымком, вскрикнула стюардесса голосом Конкордии Аристарховны.

Жаль, пять лет назад я не расслышал ее слов.

А она вскрикнула: попробуйте перезапуститься!

12.

(Save)

Божественная комедия

Часть вторая

ЧИСТИЛИЩЕ: ПЛЕННЫЙ ДУХ

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (за пять лет до рая)

«…упал фужер.

Залаяли иностранцы.

Белые перчатки до локтей.

Бриллиантовые запонки, лица в экземе. От зависти, наверное.

«Вы тоже из них?» – физик Расти (Ростислав) Маленков (почетный гость) смотрел на стену, которую могло украшать полотно Снукера (Родецкого). Мадам Катрин кивнула: «Наверное. Но без зависти». Тридцать на тридцать пять. Желтый смычок, струящийся по коричневым струнам. Так могло выглядеть потерянное еще в прошлом веке полотно знаменитого художника.

«Видите человека в черном костюме? Да, да. Усатый. Он написал толстенную книгу, доказывая, что мы еще найдем знаменитое полотно».

«Вы в это не верите?»

Физик рассмеялся: «Как и в то, что вы останетесь в России».

«Жаль, право. Я не о себе. У Родецкого был шанс, но он его не использовал. Он прячется, как Рушди. Только я не понимаю, почему проститутку нужно бояться больше, чем всех исламистов».

«Власть времени».

«Вы о возрасте?»

«Не совсем. У каждой страны свои загадки. – Баронесса Катрин фон Баум сводила Маленкова с ума. – Каждому времени сопутствуют явления, порождаемые только самим временем. – Он опять рассмеялся. – Я думаю, например, что первые христиане не нуждались в квантовой физике».

«А в чем они нуждались?» – легкий взмах ресниц.

«В последователях. И только. Неадекватное восприятие мира разрушает личность».

Негромкие голоса, покашливания. «Только Леонардо сумел приблизиться к более или менее правильному пониманию времени». Галстуки и прически. «Время разделяет ужаснее, чем пространство». Волны зависти, непонимания, изумления. «Мы никогда не сможем поговорить с Родецким, неизвестно даже, жив ли он еще». Бананы в углу (нелепая инсталляция), их сладковатый запах. Из-за колонны, поддерживающей круглый, как небо, свод, внимательно смотрела на белый квадрат девчонка. Круглое лицо, не румяное, нет, платиновый отлив коротко постриженных волос, темная родинка чуть выше верхней губы, справа. Глаза чуть разной величины, но, может, это так свет падал. «И я второе царство воспою, где души обретают очищенье и к вечному восходят бытию».

«Это вы о чистилище?»

Физик посмотрел на мадам Катрин с уважением.

«Конечно. Ведь говорить стоит только о глубинных уровнях. О скрытых уровнях, недоступных общему сознанию. Ваш роман тоже привнес в мир долю дикости. В этом нет ничего страшного. Постоянно меняется ценностная ориентация. Раньше ходили на Репина, потом на импрессионистов, теперь на белый квадрат. Утрата ценностей уже не рассматривается как катастрофа. Видели, во что превращается розовый коралл, извлеченный из моря?»

«Просто в камень».

«Тогда, сестра, к чему распространяться? Уже я вижу тот грядущий час, которого недолго дожидаться, когда с амвона огласят указ, чтоб воспретить бесстыжим флорентийкам разгуливать с сосцами напоказ…» Какими духами вы пользуетесь?»

«Шанель Эгоист Платинум». – Улыбка мадам Катрин начиналась в уголках красивых губ, потом нежной вспышкой (так казалось Маленкову) озаряла салон. Конечно, присутствующим не хватало скандала. Конечно, они предпочли бы иметь дело с самим Снукером. Не с его знаменитым полотном (загадка греет), а с пьяным матом, который так сладко унижает интеллигентное собрание. На писателя оглядывались. Он что-то должен сказать. Оглядывались и на физика. «Но если бы сейчас на стене появилось полотно Снукера…»

«Они обиделись бы? Почему?»

«Потому что истина никогда не укладывается только в одну человеческую жизнь».

«Может, дело в нашей скоротечности? В том, что мы проходим слишком быстро? В том, что мы заключены в своих собственных телах, навечно заключены, и именно это определяет движения нашего пленного духа? Сами подумайте, как это парить тучному человеку на пуантах, или как уроду шептать о любви красавице?»

«В точку, – негромко засмеялся физик. – Просто вы сформулировали все немного иначе. Нам действительно не вырваться из собственных тел. Пленный дух. Вы хорошо сказали. Жизнь человека ограничена семью-восемью десятками лет. То, что до нас, и то, что после нас – каждому из нас недостижимо. Трудно с этим смириться».

«Это вы о себе?»

«Простите, но и о вас тоже».

«Тюрьму можно украсить, – улыбнулась мадам Катрин. – Бриллианты на шее, – она повернула голову и камни на шее вспыхнули. – Золото в ушах, кольца, наряды, шляпки, ну вы знаете».

«И все равно вы останетесь в тюрьме. Никогда из нее не выйдете. Ваша жизнь еще до рождения обречена на одно бренное тело… даже если оно прекрасно… и ничего вы с этим не сделаете. Ровно столько любви, сколько может попасть в отпущенный вам временной интервал, ровно столько страданий…»

«Вы говорите так, будто до чего-то додумались».

«Слышали о теории относительности?»

«А-а-а, изыскания этого великого клерка! Однажды в Берне я видела фотовыставку, посвященную его житию. На одной из фотографий он неприлично показывал язык. Это запомнилось. Тем более, что журналисты писали, что это он показывал язык Богу, а может, Природе, я сейчас не помню. Но я-то уверена, что он показывал язык журналистам».

Наконец, она меня увидела!– обрадовался Маленков. Влажные губы, нежный блеск глаз, поворот головы. Я ее заинтересовал. Чудесные гладкие ноги, заброшенные одна на другую (мадам Катрин опустилась в кресло). Плевать на Снукера. Я хочу ее. Плевать на смычок, я хочу скользить губами по ее плечу. Важна музыка, а не инструменты.

«Я думаю, из любой тюрьмы можно выйти».

«Пленный дух… Испущенный дух… Вы об этом?»

«Ну что вы! Смерть – никогда не выход, если вы имеете в виду смерть. Тюрьма заперта, да. Но к любой тюрьме можно подобрать ключи».

«Неужели вы уже готовы позвенеть ими передо мной?»

«Почти».

Мадам Катрин вопросительно улыбнулась.

«Не хватает самого малого. Круговой лазер. Слышали о таком?»

«Нет. Но, конечно, это требует больших вложений?»

«Гораздо больших, чем вы подумали».

«И тогда перед нами откроется рай?»

«Можно сказать и так».

«Значит, речь идет минимум о миллиарде евро?»

«Если бы…»

«Ну да, – мадам Катрин ободряюще улыбнулась. Физик с ума сходил от ее улыбки. – Чем ближе позвякивание ключей, тем крупней требуемая сумма».

«Моя работа окупится чрезвычайно быстро».

«А что это такое – круговой лазер?»

Теперь Маленков посмотрел на нее с испугом.

«Всего лишь устройство, в котором вращающийся по кругу световой луч пронизывает фотонный кристалл. – Наверное, он считал, что такие знания доступны любой домохозяйке. – Траектория луча искажается, а значит, изменяется скорость света. Понимаете? На самом деле тот ученый клерк показал язык вовсе не журналистам. Они его нисколько не интересовали. Он прекрасно знал, кому на самом деле следует показать язык. Искривленное пространство-время превращает луч света в спираль. Размешивали густое варево в закипающей кастрюле? – Маленков посмотрел на мадам Катрин с внезапным сомнением. – Перемешиваемое пространство-время начинает вращаться все быстрее и быстрее, как бы отдельными слоями. И если сквозь это адское варево пропустить нейтрон, то его спин… Ну, спин – это что-то вроде вращения вокруг собственной оси, понимаете?»

«Абсолютно не понимаю».

«Ну, значит, вам это и не надо».

«Все же попробуйте объяснить. Хотя бы на примитивном уровне».

«Ладно, – негромко рассмеялся Маленков. – Приведу как пример. Самое изящное, самое благородное кресло времен Короля-Солнца скажет о времени его правления меньше, чем любой забулдыга из окружения. Нет, не спрашивайте, – физик, улыбаясь, поднял руку. – Я не знаю, были забулдыги в окружении Короля-Солнца или нет. Но я знаю, что, прошивая слои перемешиваемого пространства-времени, нейтрон совершит путешествие во времени».

«Это, конечно, всего лишь теория?» – улыбнулась мадам Катрин.

«Русский космонавт Сергей Авдеев провел в космосе семьсот сорок восемь суток. За два года, проведенных на круговой орбите, в своем движении в будущее он обогнал нас, жителей планеты Земля, на одну пятидесятую секунды».

«Боюсь, что даже его жена этого не заметила».

Маленков побледнел. Возможно, обиделся.

Ему не хватает решительности, подумала мадам Катрин. Когда он станет знаменитым, как тот бернский клерк, он перестанет искать меня. Утеря ценностей. Он начнет посещать не модные галереи, выставляющие то, чего, может, и не существует на свете, а зал с «Джокондой», зал с работами, недоступными для толпы… Так обычно и случается… Он реалист… Он знает, что моя тюрьма к тому времени обветшает… Одна пятидесятая секунды… Близкий успех ему не грозит… Мадам Катрин трезво оценивала ситуацию. Ничто не помогает трезво оценивать ситуацию лучше, чем хороший коньяк. Уже через десять лет (а хватит ли физику десяти лет?) моя тюрьма потребует капитального обновления. Природа много дарит, но она и отбирает много. Я не успею к путешествиям во времени. Да и зачем мне это? Если рай построят, первой в него войдет вон та девчонка с родинкой… Не я… Это ее губы обратят на себя внимание очередного физика.

Белый квадрат…

Смутная дымка времени…

Сердце мадам Катрин тревожно заныло.

А если Маленков действительно на пороге величайшего открытия?

Кажется, он что-то сунул мне в сумочку. Наверное, визитку. Хорошо, что я не показала виду, ему все равно ничего не светит. Как мне не светит встреча с Родецким. Физик всю жизнь проведет в России в своем закрытом научном городке, он даже Лувра никогда не увидит, а я так же, как он, буду угасать в собственном теле, и нерастраченная нежность медленно будет истаивать и растворяться в пресловутом пространстве-времени. Мне никогда не увидеть Снукера, Маленкову никогда не построить рай. В России рай обычно строят руками зеков. По гладкой спине мадам Катрин пробежали мурашки. Просто украсть у природы – это у человечества никогда не получалось. Потерять легче. Утратить гораздо легче. Чуть не с восьмого класса мадам Катрин (тогда Катька Лажовская) хранила в дневнике пожелтевший листок из немецкого «Журнала для семейного чтения». Загадка двадцатого века. Утерянный шедевр художника Родецкого. Может, загадкой все это стало только в двадцать первом веке, но писали о ней так много, что у мадам Катрин это вызывало тоску.

Смычок, текущий по струнам.

Никто, правда, не доказал, что такое полотно существовало.

Ссылаются на современников Снукера. Ну да. Они есть. Проститутка (по другим сведениям служанка) из ирландского бара, пьяные матросы, случайно оказавшиеся в том же баре. Почему Снукер писал в их присутствии? Почему он написал именно смычок и струны, когда известно, что он не выносил музыки? В некоторых воспоминаниях о Родецком писали как о человеке, бежавшем из империи зла. Другие считали его чуть ли не советским агентом.

«Великая тайна Снукера».

Волшебный смычок и пропитые глаза.

Катька Лажовская плакала от разительного несоответствия.

Такие люди, как Снукер, рождаются в неурожайный год. Советский режим исторг художника из себя, как рвоту. На страничке немецкого «Журнала для семейного чтения» сохранилась реконструкция апокрифического полотна и обрывок интервью.

«…вы пробовали не пить?»

«А вы не пробовали не врать?»

«…наглые художества бывшей советской собаки. Он говорит банальности, но рука его гениальна. Нож Мертвой Головы отточен, знаменитая предсказательница подтверждает финал, но теория принудительного ознакомления с искусством, протаскиваемая Родецким…»

Мне двадцать пять, подумала мадам Катрин с горечью.

Близнец, блондинка, рост 179 см, из них 110 – ниже талии.

Голубые глаза, смуглая нежная кожа, темная родинка над правым соском.

Серебряная медаль в школе, незаконченный университет, внезапный отъезд (почти бегство) в Италию с почти чужим человеком, мужчины, деньги. Это вместе должно писаться: мужчины, деньги, арт-хаус, фэшн, вечеринки, Gucci и Barberry, ходить по магазинам, разводить цветы».


ФАЙЛ ОБОРВАН


НЕНАВИЖУ:

Подгоревшую яичницу

Совхозного быка Сергуньку

Алгебру и тригонометрию

Левку Старостина, дурачка

Динку Мешалкину, выдру болотную

Рассказ А. Беляева «Мертвая голова»

Дивизию СС «Мертвая голова»

Бабочку «Мертвая голова»

Нинку Барсукову

Школьную форму

Пьяного папу

Проституток

Учителя физкультуры

Когда говорят: «Давай знакомица»

Металлистов, райтеров, ниферов, хиппи, скинов

Теток из вагонного депо

Умные книги

Футбол


ОБОЖАЮ

Плюшевого медведя

«Маркшейдер Кунст»

Ляльку Шершавину

Клубничное варенье

Красивые блокнотики

Книгу «Всадник без головы»

Ситец в горошек

Стиль

Кино


ФАЙЛ ОБОРВАН


«…не всегда видели пьяным. А иногда Снукер даже посещал художественные салоны. Писали о его единственном потрепанном костюме из серого рубчатого плиса. Кажется, пару раз он попадал в тюрьму, из-за этого Катька Лажовская уже в пятнадцать лет задумалась о бессрочном заключении. Одни считают, что тюрьма – это когда отсидишь и выйдешь честный, а Катька считала, что тюрьма это – как тело, в котором ты родишься на свет. Из тюрьмы тела выпускает только смерть, поэтому-то смерть иногда и называют освобождением. Конечно, женщине дано впускать в себя, но этим все и ограничивается. Стоило Катьке представить, как нежно скользит по струнам желтый смычок, как низ живота сводило горячим теплом. Какая-то американка заплатила за мгновенный рисунок Снукера очень неплохие деньги, но он догнал ее на выходе из кафе и порвал рисунок. У Катьки Лажовской сжимались кулачки. Почему Родецкого все ненавидели? Он, может, дружил с Репиным, пил с бурлаками, с Герасимовым присутствовал на допросе коммуниста. Теория принудительного ознакомления с искусством, якобы протаскиваемая Родецким, ничуть Катьку Лажовскую не пугала. «Никто не покупает моих картин». Растаптывая кровавые помидоры, Снукер гонял по бульвару наглых папарацци. Он не любил желтую прессу. Правда, ни с какой другой он тогда не имел дела. Боялся Мертвой Головы? В этом тоже нет ничего стыдного. На что способна обманутая ирландская проститутка с остро отточенным ножом, Катька уже понимала. Вон ведь даже Нинка Барсукова, малолетка, промышлявшая на железнодорожном вокзале, в мужском туалете сумела избить полковника».


НЕТ ДОСТУПА


«…поездка на дачу с родителями.

Весь день дождь. Читала «Пену дней» Бориса Виана и ела ягоды.

Дача – дерьмовый SPA! Потом подвалила тусовка. Шашлыки, волейбол, купание в реке, пиво. +30 по Цельсию, и ни облачка на небе. А свет отключили. А пиво тёплое. А волейбольный мяч забыли. А соседи – фанаты русского шансона («Королева Марго, Маруся…»). А еще жилистое мясо. Юлька сломала ноготь и была стервозна, хотя казалось, что дальше некуда. «Кто знает Снукера?» Юльку я ненавидела. Она прочитала в английском журнале, что Снукер был педиком. «Лучше уж Санька Хлыстов, – сказала она, обрабатывая сломанный ноготь. – Такому уроду нипочем нельзя давать». Будто ее просили об этом. Зачем вставать в 7:00, чтобы тащиться за 50 км по жаре в чёрной тонированной машине без кондиционера и со сломанной магнитолой? Меня ломает в такую жару переть на другой конец города, если там опять будет Юлька. Дома холодильник, коллекция CD, неограниченный телефон и душ. А в потайном ящичке письменного стола…»


«…разобрала шкаф в надежде, что как только выкину старые вещи, так сразу появится место для новых. Под покровом ночи вытащила во двор два огромных страшных мешка, и ужаснулась, поняв, что места все равно нет. Соседка жаловалась, что пенсии не хватает прокормить трех детей, а я думаю, как организовать дополнительную гардеробную в зале. У соседки обгрызенные ногти. По воскресеньям ее муж ловит злых духов на стакан водки и выбрасывает в окно».


«…приехала ещё одна Юлька.

По дороге на заднее сидение была добавлена Юлька № 1.

Покурив, мы решили подорвать этот город к чёртовой бабушке.

Указанный план включал в себя последовательное, методичное и тщательное посещение всех увеселительных заведений города (кроме, естественно, бань, трактиров, пивных и грязных рюмочных). Принцип: от моего дома и до пока не устанем. Успели посетить «Провиант» до его закрытия (встретили Адриано), «Santory», «Паскевич» (Адриано появился и там), «Cafe-Piano» (джаз-вечеринка с живой музыкой, Адриано зажигает), «Монпансье» (отдых от табачного дыма), «Coffe Solo» (терпеть не могу итальянцев, потные руки и волосы на ладонях), «Glamour», «ТИНТО». Под утро завалились ко мне, прихватив по пути по две бутылочки пива Red, и потеряв, наконец, Адриано. Из солидарности к Юльке № 2, которая была за рулём, мы весь день почти ничего крепче кофе не пили. Зато обсудили всех встретившихся знакомых: кто урод, кто милашка, кто просто сучка, кто перекрасился, женился, поправился, кто оказалась овцой, потому что заявилась на вечеринку в такой же кофточке, как Юлька № 1. Если бы еще она не вспоминала про Снукера».


«…звонит Адриано.

А потом звонят импотенты.

В рекламе биологически активных добавок эти придурки ошибочно указали мой домашний номер. Спрашивают странные препараты. Например, «Сила оленя». Почему-то импотенты звонят исключительно по утрам. Наверное, утром их особенно донимает. Спросонья я, дура, поинтересовалась, зачем такой препарат нужен. Мне ответили, и я заткнулась. Адриано никакие такие препараты не требуются. Он заездит любую овцу. Но лучше с макаронником уехать в Италию, чем трахаться с интеллигентным Леликом Гусевым. Правда, Юлька № 2 сильно огорчила меня. В моей комнате, в главной ее части, в секторе любви, стоит на шкафу симпатичный керамический лось. Подарок папы. «Катька, дура! Ты представляешь, что может означать для твоего фэн-шуй такое большое рогатое животное, да еще в секторе любви?»


«…мультик про Винни-Пуха, советский.

Перечитала книжку, но мультик лучше заводит.

Главное, не брать на вооружение логику этого опилкосодержащего животного.

Больше всего понравилось начало главы 13: «Случилось однажды так, что Винни-Пух подумал». А пыхтелки! Куда там Жанне Фриске с этими её ла-ла-ла. У меня вопрос к бывшей советской цензуре: как это в детскую книжку могли пропустить такую неоднозначную фразу как: «Про зря бля сдине мраш деня про зря бля бля вля!» У барона Мюнхгаузена в расписании дня с 4 до 5 значился подвиг, а у меня теперь – чтение «Винни-Пуха».

Адриано не звонит.

Курю на балконе».


«…обратно ехала одна.

Темная дорога. Редкие огни.

Над ледяной землей – Орион, отмытый кухонным порошком.

Интересно, как уроды чувствуют красоту? У них есть какой-то специальный орган? Динка Мешалкина, выдра болотная, считает искусственные цветы красивыми. А меня заводит смычок, когда он дрожит на струнах. А Лялька Шершавина писает в трусики, когда Адриано берет ее под руку. Но это я, а не Лялька, и не Динка, лечу в Милан. Наверное, у Снукера тоже были липкие пальцы. Меня вырвало. Не знаю, кто виноват: Снукер или Адриано. Я даже остановила машину. Снукер – сволочь, это точно, но и Адриано туда же. Меня опять вырвало».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два года до рая)

«…Адриано.

А может, его и не было.

В Париже, бедствуя, написала роман.

Название простое. «Маша и нетопырь: история любви».

Французские критики шумно хвалили мадам Катрин за стиль, за беспощадное отношение к главному герою. Праздничные распродажи, интервью.

«Был ли у вашего героя прототип? Рыжие волосы, оттопыренные уши. Вы писали про художника Родецкого?»

«Нет, – улыбалась мадам Катрин. – Я писала своего героя с одного молодого человека».

«Оттопыренные уши? Рыжие волосы?» – не верили газетчики.

«Зато он был прекрасен в постели. Даже на оттопыренных ушах габаритные огни не ставят».

«Вы отдались ему еще в России, или это был ваш подарок Франции?»

«Конечно, в России. Я пишу о России. В России в женскую общагу парней не пускали, я провела своего молодого человека через окно на первом этаже. Ночью он ушел в туалет. В таких ситуациях это простительно, правда? Он ушел только в трусах, он думал, что ночью в общаге пусто. Но в туалете ему пришлось затаиться. На девчонок как напало. Они сновали туда и сюда. Я думала, мой молодой человек больше никогда не вернется. Ну сами знаете это сладкое любовное ожидание…»

«Он попал в руки охраны?»

«Хуже! Он забыл мою дверь».

«И попал в чужую комнату?»

«О нет! Провидение было на нашей стороне, – улыбнулась мадам Катрин. – Вырвавшись из туалета, он нажимал на все двери подряд. Осторожно. Одним пальчиком. Как на клавиши огромного рояля».

«И как долго он разыгрывал эту пьеску?»

«Не знаю точно. Но я вся извелась».

«Он походил на Родецкого?»

«Ноу коммент».

«Вы любили его?»

«Ноу коммент».

«Почему он оказался в вашей постели?»

«В те дни я была одна, а у него были деньги».

Продажи романа оказались исключительно высокими.

Денежки летели в карман мадам Катрин, как в магнитную ловушку.

Однажды в поэтическом салоне «Одеон» она встретила поэта-авангардиста Жана Севье. Он был кудрявый, носил клетчатые футболки, любил (обожал) коньяк, а на площади Этуаль держал ресторанчик. Кормили там вкусно, пять тысяч мух просто так не прилетят. И там подавали элитный алкоголь по ценам дьюти-фри. «Жан, – пожаловалась мадам Катрин. – Я заработала почти семь миллионов франков. Что мне делать с такими деньгами?» – «Немедленно их потратить! Париж не советская коммуна, из которой вы так ловко сбежали». – «Я не сбежала, меня увез муж». – «Этот макаронник? Ты называешь его мужем?» – счастливо рассмеялся поэт-авангардист. – «Я называю его бывшим мужем, но он же существовал». – «Забудь! И никогда не оставайтесь наедине с такими большими деньгами».

Время шло, жизнь менялась.

Но в дамской сумочке мадам Катрин хранилась пожелтевшая вырезка.

Желтый нежный смычок, сладко перетекающий в коричневую дрожь струн.

У мадам Катрин перехватывало дыхание. В какой-то книжке она наткнулась на слова Пабло Пикассо. «Этот русский не был моим другом. С ним было опасно дружить. Он не мог жить без драк. У мадам Виолетты Деруа, я спросил, как сложится судьба неистового Снукера, умрет ли он естественной смертью? Мадам Виолетта покачала головой. Твой Снукер – нетопырь, он сволочь, сказала она. Он достоин самой неестественной смерти». Значит, слухи о Мертвой Голове…»


ФАЙЛ ОБОРВАН


Даже не говори.

Но ты веришь чувствам.

Нет. Никогда. Я русская. Мы сперва сами провоцируем убийство, а потом требуем покаяния. Белый квадрат. Подозреваю, что это может выглядеть лучше оригинала, но никогда в это не поверю. Так говорил и физик, которого я встречала в Москве. Все говорили, что этот физик очень секретный. Это тоже очень по-русски, правда, Жан?

Ты переспала с ним.

Нет. Он же секретный.

О ла-ла! Это тебя возбуждает?

Не знаю. Но не хочу в Россию. Детство я провела в деревянном бараке. Прямо во двор заходил лес, а огород обрывался в грязное озерце. По воде расплывались радужные разводы. Но я уже тогда знала, что буду жить на Лазурном берегу. В холодную зиму я выскакивала из барака только в ночной рубашке и в телогрейке на заснеженный двор, чтобы пописать, не входя в уборную, так мне было страшно. Звезды в небе и эта ужасная мерзлая тишина. Море, снившееся мне в чудесных снах, никак тогда не называлось. Но я узнала его, когда впервые прилетела на Крит с третьим мужем. Все мои мужья были уроды, Жан.

Хочу быть твоим уродом.

Не получится. Ты поэт. А я люблю, чтобы мои мужья упоминались в ежедневных биржевых бюллетенях. Но все они, правда, были уродами. Они не понимали вечных женских глобальных катастроф. Сломанный каблук, забытая в отеле перчатка. Им это казалось ерундой. Просыпаясь рядом с ними, я боялась дышать. Даже захотев, я редко их будила, потому что они целовались, как обезьяны. Они целовались так, будто жевали мои губы.

О ла-ла! Кто учил тебя любви? Какой-нибудь распутный студент?

Больше всего я помню иней, Жан. Зимой все деревья стояли в инее.

Он был очень распутный? Как у вас получалось?

Там было много инея. Стащи с меня халатик. Иней был нежный. Не знаю, с чем его сравнить. Он меня мучил. Да вот так, совсем. Забрось халатик на люстру. Иней меня предостерегал. Правда, мне даже загар не нужен? Иней был прекрасен, он умирал от дыхания. Почему любовь тоже чаще всего умирает от дыхания?

Надо следить за зубами. И за желудком.

Ты и сам не так аккуратен.

Но я ведь не муж.

И ничего не обещаешь.

А что они могли тебе обещать, все эти твои мужья?

Весь мир.

Прости, не звучит.

Если хочешь, ключи от рая.

О ля-ля! Как это по-женски.

Погладь меня. Всей ладошкой. Я говорила тому секретному физику про тюрьму. Про тюрьму человеческого тела, из которой нам не вырваться при жизни. Смелее, Жан, я не умру под твоей рукой… Да, вот так… Он меня понимал… Войди язычком, войди, Жан, черт тебя побери, войди, будь смелее! Мммммммм… Вот так… Хотя бы на одну пятидесятую секунды… Как ужасно, что этот вход в тюрьму открыт всем, кого еще зажигает на живое… А я всегда остаюсь… Ммммммм… Ты кончишь и выйдешь, все кончают и выходят, а я остаюсь… Я медленно истощаюсь… Мое тело истощается… Ну давай, Жан, заполни меня всю… Видишь, как я сильно выгибаюсь навстречу… Все почему-то хотят этого…

Но не все получают.

Ммммммм… Хвастун… Я видела одну девчонку в той русской галерее… Она так смотрела, будто понимала что-то надмирное. Она вся была там, в будущем, в которое мы, наверное, не попадем, Жан… У нее чудесное круглое лицо, платиновый оттенок волос, она их красит, и темная родинка выше верхней губы… Наверное, носит смешные детские трусики с цветочками… И не бреет под мышками…

Как трогательно.

НЕТ ДОСТУПА

«…ресторан под куполом бизнес-центра.

Тридцать шестой этаж, центр города, музыка ниоткуда.

Конечно, физик Расти (Ростислав) Маленков не пришел. Впрочем, мадам Катрин на это и не рассчитывала. Пятизвёздочная сервировка, латте в изящном стакане, мои чёрные перчатки, узкая атласная юбка, тонкая сигарета. Вынашивая меня, мама тащилась от The Beatles, The Rolling Stones, Nazareth, Doors. Это у меня в крови. «Играла музыка в саду таким невыразимым горем, свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду». Это у меня тоже в крови. Салат-коктейль из морепродуктов и апельсинового желе. Терпеть не могу жадные взгляды. Лягушачьи лапки под сливочным соусом. Взгляды могут оставлять следы. Стерлядь с икорным соусом. «Мартель»… «Мондоро»… Жареная картошечка, это, может, и вкусно, но лучше я сама сделаю пюре, положу его в кондитерский мешок и суну в духовку на три минуты. Haute-couture – маленькие золотистые розочки… Много взглядов. Слишком много для полупустого ресторана… Грудь? Да, она у меня небольшая. Идеально ложится в мужскую ладонь. И маленькие сосочки, немного детские, строение такое. Мои друзья впадают прямо в щенячий восторг».

НЕТ ДОСТУПА

«…известных Родецких оказалось девять.

Это если верить энциклопедическим словарям.

Один был коллаборационистом, его приговорили к повешению французские партизаны-маки. Другой – американский финансист, этот за мошенничество получил три пожизненных срока. Третий Родецкий пытался пересечь Атлантику в обыкновенной парусной лодке, но тщетно. Еще один партизанил в Гомельской области, за что после войны получил от родного правительства десять лет лагерей. Как-то не складывалось у них. Например, Родецкий, который жил в Вашингтоне, изобрел вечный двигатель. И был застрелен охраной американского президента Рейгана, когда выехал навстречу правительственному кортежу на велосипеде с этим своим вечным двигателем поперек груди.

Все интересные динамичные люди.

Но все вызывали рвоту. Даже Снукер.

«У нас внутри воспринятым живет наружный образ, к вам запав – таится и душу на себя взглянуть зовет; и если им, взглянув, она пленится, то этот плен – любовь».

Конечно, мадам Катрин относилась к признаниям осторожно. Это Катька Лажовская, выбегая в морозный двор, совершенно искренне полагала, что Снукер не знал бранных слов, что это он подсказал Борисову-Мусатову бледных девушек, в критические дни прогуливающихся у водоема, а Петрову-Водкину ужасное «Купание красного коня», а Шагалу – всяких этих страхолюдных мужиков в улете.

В непрестанных мыслях о «художествах этой бывшей советской собаки» студентка Катька Лажовская познакомилась с итальянским профессором, приглашенным в университет. Имя Адриано звучало как намек. Оно звучало как базельские колокола. Правда, умные опытные девчонки предупреждали: «Ой, залетишь, Катька!»


ФАЙЛ ОБОРВАН


«…кто из мужей оставил вам титул баронессы? Мадам Катрин загадочно улыбалась.

Последний ее муж входил в пятерку крупнейших наркобаронов мира. Разумеется, об этом ни один газетчик не знал. До поры, до времени она сама об этом не знала. До знакомства с Карлом, до выхода своего романа, она снимала угол у одной пожилой угрюмой вегетарианки. Вегетарианка ненавидела все летающее. «Эти птицы так прожорливы. Они поедают жучков, мошек, всяких маленьких несчастных букашек и червячков, которые не умеют за себя постоять». – «Но птичкам нужно питаться». – «Пусть жрут ягодки, грибы, наконец». – «Подталкиваете бедняжек к псилоцибинам?»

Хозяйка оскорблено фыркала.

В ее квартире в каждом углу стояли мышеловки.

Тугая пружина, не причиняя вреда, прижимала маленькую воровку к стенке. Вегетарианка любовно извлекала неудачницу и отправляла на огромную открытую веранду, где стояло уже множество клеток. Когда хозяйка отсутствовала, мадам Катрин рисовала на нежных мышиных лапках шестизначные номера, а самой толстой выбрила предплечье и украсила его изящным тату – известным фашистским руническим знаком. Так сказать, возвела мышь в ранг. Понятно, кошки на веранду не допускались. «Хорошая кошка – мертвая кошка». Рано или поздно мадам Катрин, наверное, сожгла бы весь этот трогательный мышиный концлагерь, возможно, вместе с хозяйкой, но в один счастливый день господин барон Карл фон Баум, летящий в Цюрих из Боготы, нашел в самолете рекламный буклет, посвященный ее роману.

«На кладбище мертвых душ отмечено заметное шевеление».

Стиль молодой писательницы восхитил господина барона Карла фон Баума.

Он сразу понял тайные знаки, бросаемые мадам Катрин в никуда. Он сразу понял ее отчаяние. Мадам Катрин мучило все то, что выводило из равновесия и его, весьма опытного человека, и заставляло мучительно задумываться. Если человеческие тела действительно являются тюрьмами (пусть и временными), это следует обсудить. Нам нечего противопоставить природе? Ну так давайте хотя бы докопаемся до некоторых ее тайн. Мадам Катрин не читала писем, приходящих на адрес издательства. Их пишут сумасшедшие. Но один конверт пах лавандой и выглядел по-особенному изящно. Попросив у секретарши рюмочку «Мартеля», мадам Катрин прочла письмо. Неизвестный ей господин барон Карл фон Баум приглашал молодую писательницу погостить в его имении. То есть, поняла она, господин фон Баум, как и все другие, жаждал ее входа. Правда, он был единственный, кто сразу честно признал, что никаких особенных ключей, кроме денег, у него нет. Он ничего не изобрел, просто у него есть деньги. И уединенная вилла на юге Франции. И старый замок под Турином. И обширные владения в Испании. И несколько прелестных островков где-то в южном океане.

Редкий случай: мадам Катрин ответила на письмо.

Она ведь не знала, что тридцать процентов всех наркотиков мира ввозится в Старый и в Новый свет с колумбийских плантаций ее будущего мужа».

НЕТ ДОСТУПА

«…самый большой девочкин друг».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

ПАПА СОФОКЛЕС (за полгода до рая)

«…запах прели.

Десяток хижин охраны.

Цветные фантастические бабочки.

Джунгли надежно обступали мраморный дворец, дорогу к нему знали только самые надежные люди. У правительственных войск вообще не было шансов когда-либо добраться до господина барона Карла фон Баума, поскольку это он, а не колумбийское правительство, оплачивал жизнь местных крестьян.

Уютный музыкальный зал, роскошная библиотека.

На стенах Дега, Сислей, Мари Лорансен, «Стог» Клода Моне (в Лувре висит подделка). В специальной пристройке – комната отдыха. Вместо подушек разбросаны прелестные куклы. Господин фон Баум не чуждался юмора. Мадам Катрин он с удовольствием высказал свою собственную версию причины вымирания археоциат. Существовали такие морские кубки, даже непонятно, животные или растения, они населяли земные моря более шестисот миллионов лет назад, когда человека еще не было и в задумке. И все вымерли от… стыда. Да, да, именно от стыда! Дело в том, с удовольствием поделился барон своим открытием, что анальные и оральные отверстия у археоциат были совмещены.

Мадам Катрин приняла гипотезу барона за милую непристойность.

Она отдыхала после мытарств и легкомысленных парижских романов. Заброшенный в джунглях мраморный дворец не утомлял. Мускулистой тенью следовал за мадам Катрин папа Софоклес – личный телохранитель, улыбчивый дельта-псих. Наслушавшись вечерних бесед у камина, сам пускался в рассуждения. Например, о Большом взрыве. «Как это так? Бум-бум! – и из ничего сразу возникает все?» Папе Софоклесу привычнее было думать, что после хорошего бум-бум все наоборот сразу исчезает. Но хозяйку папа Софоклес боготворил. Каждое утро он встречал ее полюбившимся набором русских слов: «Segodnia dash mne?»

Мадам Катрин смеялась.

Забывалось детство на берегу грязного озерца.

Забывалась создательница маленького мышиного концлагеря.

Давно ушли в прошлое русский физик Расти (Ростислав) Маленков, французский поэт-авангардист Жан Севье, итальянский профессор Адриано. Рассеялась, как дым, гнусная необходимость ежедневно, ежечасно пробиваться сквозь вату ненужных, глухих, запутанных отношений. Каждую минуту бесконечные плоскости мира обрастают новыми и новыми побегами. Не успел схватить, утекло из рук. Мадам Катрин любила смотреть на свои красивые руки. Душевные движения господина фон Баума трогали ее всего лишь как данность, все же при любом удобном поводе она старалась подталкивать мужа к идее внедрения в жизнь новых технологий.

«Тот русский физик…»

«Да, я помню, дорогая, конечно».

«Я вспоминаю о нем не просто так. Он говорил о ключах».

«Наверное, имел в виду какие-то новые галлюциногены?»

«Не думаю, Карл. Он устремлен в будущее, а наркотики – это прошлое. С тех пор, как я узнала о твоем ремесле, меня томят ужасные предчувствия. Нельзя бесконечно раскачивать человеческую психику».

Господин фон Баум смотрел на жену с обожанием.

Взгляд его становился синим и мечтательным, как дымка над морем.

Так он смотрел только на «Стог» Клода Моне. Некрасивое лицо разглаживалось.

Он добр, но я его ненавижу, сердце мадам Катрин сжималось. Он дал мне все, что я хотела, и даже сверх этого, но я его ненавижу. Когда он кончал в нее, она чувствовала тошноту и бежала в ванную. Ее бесила нежность господина фон Баума. Он напоминал ей один эпизод из ее прошлой жизни. Однажды она совершила развлекательное путешествие по Индии. «Камасутру изучают в действии». В Бенаресе она посетила храм Обезьян. Впереди шла милая парочка. Панк в цветастой рубашке, стильная женщина на каблуках. Они целовались, они ссорились. Наверное, они ценили каждый цент, потому что, вытащив, наконец, сотню баксов из кармана, панк бережно протянул купюру своей подруге. На каменной стене орали и галдели бесчисленные обезьяны. Они были нехороши, их возбуждало присутствие людей. А главный самец, рыжий, с отставленными острыми ушами, как у Снукера, еще тупо работал правой рукой – с привычным наслаждением, с привычной скукой.

«К расоту порождают сумерки сознания».

Мадам Катрин решила сделать забавный кадр.

Когда фотоаппарат щелкнул, польщенный самец неторопливо вырвал купюру.

Женщина вскрикнула, панк отшатнулся. Не прекращая своего непристойного занятия, самец обнюхал зеленого американского президента, потом посмотрел купюру на свет. Парочка замерла в отчаянии. Похоже, они считали сотню слишком большой платой за такой нелепый спектакль. Но самцу было все равно. Он порвал купюру и пустил ее клочки по ветру.

«Сумерки сознания».

Мадам Катрин плакала по ночам.

Она ненавидела слово никогда. То, чего ей хотелось больше всего, отчего бесстыдно и горячо тяжелел низ живота и чудесные мурашки бежали по обнаженной спине, почему-то было недостижимо. Огромные пространства отделяли ее от физика Расти Маленкова, стеклянная стена времени отгораживала от Снукера, даже от мертвого к тому времени поэта-авангардиста. Она точно чувствовала себя в тюрьме. Она чувствовала себя приговоренной к пожизненному сроку. У нее не было выбора. Она могла впускать, но потом все опять уходили. Один Расти Маленков намекал, что ключи, возможно, имеются. Один он говорил что-то про м ентальную матрицу. Само слово матрица, говорил он, обычно ассоциируется у преобладающего числа людей с чем-то неизменным. Как, скажем, символ данности. Но у него все было не так. У физика Маленкова матрица оказывалась сущностно изменчивой. Конечно, такая всегда опасна для системной устойчивости социума, зато необходима для его развития.

О, Господи, плакала по ночам мадам Катрин. Если бы я даже упросила Карла, если бы даже с помощью своих миллиардов он выкрал Маленкова из России, а потом вместе они извлекли бы из небытия Родецкого, что с того? У Снукера пропитые глаза. У него зловонное дыхание. Она вела узкой нежной ладошкой по горячему бедру. Снукер – развалина. Пленный дух. Пальчик нежно ходил по кругу, заставляя тело дрожать, ощутительно искривляя пространство-время. Еще Расти говорил о каком-то рае. Работа окупилась бы чрезвычайно быстро».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…камин.

Мощные кондиционеры.

Неслышная тень папы Софоклеса.

«Угроза катастрофы возникает, когда сознание социума становится неадекватным окружающему миру. Замордованный социум не размышляет. Спрашивается, зачем останавливать наступление психотропных веществ? – господин фон Баум неторопливо раскуривал сигару. – Что-то должно играть роль стабилизатора. – Белая юбка в круизном стиле, черная маечка на тонких бретелях, господин фон Баум смотрел на жену с обожанием. – Эволюция завела человечество в тупик. Высокие технологии довершают поражение. Только я помогаю людям расслабиться. Все равно все умрут. Но, благодаря мне, некоторые умрут счастливыми. – Он чувствовал внимание мадам Катрин, это его волновало. – Конечно, можно загнать половину человечества в лечебницы, а другую половину запугать до смерти, но подрастут новые поколения, а у них возникнут свои новые проблемы, и они тоже захотят расслабиться. Где выход? Оставить мир во власти страдания? Мой друг Пабло Эскобар однажды заколебался. Он добровольно отдал себя в руки правительства. Ни с того, ни с сего он вдруг поверил в то, что кому-то действительно хочется остановить наступление психотропных веществ. А что из этого вышло? Ты помнишь, дорогая? Представители правительства говорили с Пабло только о наркоте. Они хотели получить его бизнес».

«Я говорю о власти над временем, Карл».

«Разве это не является прерогативой Бога?»

Как истинный католик, господин фон Баум всегда подозревал жену в неверности. Он считал, что физики, которыми так активно интересовалась его жена, просто настоящие инфернальные твари. Наверное, Нобель так относился к математикам. У них там что-то не так. У них там что-то всегда круче, чем у химиков или у наркобаронов. В Париже детективы, нанятые фон Баумом, засекли (во время одной из поездок) мадам Катрин в постели с молодым теоретиком из Лионской лаборатории. Детективы записали всю беседу, если можно назвать беседой стоны и отдельные возгласы. Тем не менее, стало понятно, что у лионского физика мадам Катрин пыталась выяснить судьбу некоего Расти (Ростислава) Маленкова. Оказывается, каким-то образом глубоко засекреченный физик сумел бежать из России.

Но чаще Карл и мадам Катрин разговаривали о Родецком.

Снукер? Да, интересно. Но это не мой стиль. Господин фон Баум с наслаждением раскуривал сигару. «Смычок и струны» – апокриф. Неизвестно, существовало ли это полотно. Неизвестно, жив ли сам Снукер. Может, он спит с вонючими клошарами под одним из мостов через Сену. А может, спился. А может, ирландская проститутка действительно зарезала этого неудачника. Тем не менее, обещал Карл, если знаменитое полотно найдется, его немедленно доставят в большой зал дворца. Считай его своим, дорогая. Цена не имеет значения. Потом, улыбался господин фон Баум, я надежно упрячу полотно в сейф. Зачем? Да затем хотя бы, что, постоянно глядя на «Смычок и струны», ты постоянно будешь думать только о Родецком. Глядя на «Стог» Клода Моне, ты постоянно думаешь обо мне, а вот с полотном Снукера так не получится.

Однажды мадам Катрин рассказала мужу о некоем парижском прокуроре Шаспи.

«Цвет бороды был исчерна-седой, и ей волна волос уподоблялась, ложась на грудь раздвоенной грядой». В свое время прокурор курировал дело о загадочном убийстве поэта-авангардиста Жана Севье, владельца маленького, потерявшего популярность ресторанчика. Убийство случилось до встречи мадам Катрин с господином бароном Карлом фон Баумом. Некому было ее защитить, и у нее не было денег. Чтобы не чувствовать жадных пальцев неистового прокурора, подозреваемая мадам Катрин шептала про себя стихи, заученные еще в школе.

Вечное несовпадение интересов.

Похотливый самец и звездное небо.

Черт с ним, пусть кончит и разорвет купюру.

«И мы плывем, пылающею бездной со всех сторон окружены».

Позже, в Колумбии, мадам Катрин совершенно случайно узнала (от папы Софоклеса), что ее милый лионский теоретик попал в какую-то ужасную автомобильную аварию, а владелец прогоревшего ресторанчика поэт-авангардист Жан Севье вовсе не был убит, а покончил с собой. Так что, возня с прокурором была просто им же самим и спровоцирована. Мадам Катрин не удивилась, узнав, что однажды и прокурора нашли в городском канале. И желудок его был набит живыми лягушками.

«Если хотите правду, – качал головой господин фон Баум, – я лично давно не хочу ничего особенного. Я за всеобщую атрофию страстей. Ненавижу суету, горлопанов, политиков, ненавижу алкоголиков и белые квадраты. Большую часть человечества следует обратить в „царские хемуу“. Было у древних египтян такое сословие, их в любое время могли бросить на строительство пирамид, на рытье каналов, на возведение новых храмов. Нужна большая энергия, дорогая, – улыбался господин фон Баум, – чтобы жить рядом с красотой. Иначе самая совершенная красота превращается в привычку. И вообще, дорогая, – поднял бокал господин фон Баум. – Есть масса способов быстро восстанавливать душевное равновесие».

«Например?»

«Выпишите на бумажку все, что любите и что ненавидите».

Он выпустил клуб ароматного дыма. «А потом попытайтесь уравнять столбцы».


ФАЙЛ ОБОРВАН


ОБОЖАЮ

Деньги

Нежность

Много денег

Уверенных мужчин

Секс вдвоем

Секс с любимым

Разнообразный секс

Восточные рынки

Дождливые дни в Париже

Потаенный секс

Картины Снукера

Классическую музыку

Ванны под открытым небом

Ходить босиком по холодному паркету

Обожание

Деньги


НЕНАВИЖУ

Деньги

Грубость

Снукера

Гостиницы

Лгунов, обещающих ключи от рая

Дождливые дни в Париже

Ворованные картины

Нетрезвый секс

Уродов

Обезьян

Стариков

Приятельниц


НЕТ ДОСТУПА


«…кофе.

«Segodnia dash mne?»

«У тебя небогатая фантазия».

«Привезли гринго, – папу Софоклес не смущала его фантазия. – Наверное, тебе лучше перейти в библиотеку».

«Почему?»

«Сюда могут донестись крики».

«Господин фон Баум в честь гостя собирает мальчишник?»

«Не совсем. Бум-бум. Гринго может кричать».

«Зачем кричать в такое солнечное утро?»

«С ним будет разговаривать хозяин».

«Хозяин? С гринго?»

«Ну да».

«О чем?»

«Не знаю».

«Покажешь мне гостя?»

«Не могу. Да он и не совсем гость».

«Хочешь, чтобы я отправила тебя в Боготу?»

Нет, этого папа Софоклес не хотел. В Боготе на стене каждого полицейского участка висели листовки с его очень похожими фотографиями. В Боготе папа Софоклес был популярен. Угроза немедленной отправки в неприятный город заставила папу Софоклеса тайком провести мадам Катрин длинным, пустым, плохо прибранным коридором в какую-то высокую пристройку, огороженной аркой, открытой в огромный зал темного каменного флигеля. Укрывшись за прохладной мраморной колонной, мадам Катрин увидела внизу в зале деревянный крест.

Метров шесть, не меньше. И размах метра три.

На кресте висел человек. Он был обнажен. Голова упала на грудь.

Злобное солнце, падая в распахнутые створки арочного окна, жгло раздробленные колени. Над кровавыми рваными ранами роились большие мухи. Метрах в пяти от распятого сидел в плетеном кресле господин барон Карл фон Баум. Он выглядел разочарованным. Плетеное кресло прогнулось, два человека с автоматами стояли в стороне. В ужасе темного зала, прорезанного ярким солнечным лучом, в прелом запахе влаги, крови, гнилых листьев таилась какая-то томительная красота.

Сердце мадам Катрин учащенно забилось.

«Ты нашел ключ

«Ты все равно им не воспользуешься».

«Мы устроены одинаково, – покачал головой господин фон Баум. – То, что делает один человек, всегда может повторить другой».

Распятый покачал головой. Влажный воздух затыкал ему глотку. В кровавой мешанине раздробленных колен роились крупные мухи. В этом было нечто невыразимо прекрасное. Как в смычке, плывущем по струнам. Как в желтом злобном отливе красок, переходящих в коричневое.

«Ты рассердил Америку?»

Господин фон Баум улыбнулся. Кажется, он невысоко оценивал гнев Америки.

«Я тебя отобрал у Америки, – негромко объяснил он распятому. – Не надо думать об Америке. Теперь ты мой. Только мой. У меня много такого, чего в Америке нет и никогда не будет. Например, ты».

Помолчав, он добавил:

«Ты ведь отдашь мне ключ

Мадам Катрин узнала русского физика.

Когда-то в глазах Расти Маленкова горело неистовое желание.

Обычно такое прячут, но он считал, наверное, что от красивых женщин ничего прятать не надо, они все равно поймут. К тому же, тогда его волновали вложения. Непомерные, дикие, можно сказать. Но, видимо, он и впрямь получил свой лазер, раз речь шла о ключе. Основной инстинкт заставляет строить и рушить. На душе у мадам Катрин потеплело. Этот физик обещал ключ мне. Низ живота опалило нежным теплом. Этот физик искал меня. Он что-то говорил о ментальной матрице. Оказывается, выбирая всего лишь маечку, ты каждый день решаешь судьбу мира. Выберешь черную – никогда уже не будет мира, в котором ты выбрала белую. Выбирая мир господина фон Баума, автоматически теряешь мир Расти Маленкова. А выбрав мир Снукера, так же автоматически теряешь Жана Севье. Нет одного общего мира. «В одном мире я сплю с тобой, в другом ты стонешь под чужими самцами».

Она смотрела на распятого физика.

Значит, существует такой мир, где он нашел ключ?

«Америка не любит терять. Она потратила на меня несколько миллиардов».

«Мне ты обошелся дороже, – улыбнулся господин фон Баум. – Мне ведь пришлось платить за все, Расти. За тебя. И за уничтожение твоей лаборатории. И за полную ликвидацию всех материалов, файлов, сотрудников».

Откуда-то издалека накатился тяжелый рокот.

«Боже! – выдохнул папа Софоклес. – Пришли язычники».

Он не ошибся. Военные вертолеты без опознавательных знаков (американские) заходили на боевой курс. «Кажется, хозяин откусил кусок, который не смог проглотить». Теперь он сам схватил мадам Катрин за руку. Б елая юбка в круизном стиле, маечка на бретелях…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

Часть третья:

РАЙ: МЕНТАЛЬНАЯ МАТРИЦА

БЕЛЫЙ КВАДРАТ (в ожидании титров)

«…бар при дороге.

Заправка пуста, ни одной машины.

Пыльный летний лес, обочина, рекламные щиты.

Башни отеля «Парадиз» придавали лесу еще более пыльный вид. Может, из-за светло-серого цвета. Вполне инфернальная постройка, подумала мадам Катрин, толкая дверь. Девица, похожая на проститутку, в открытой легкой кофточке, в белых шортиках, с интересом посмотрела на вошедшую. Судя по блюдечкам на ее столе, девица входила в пик сенсорной фазы.

– Бизнес в стопоре?

Девица вызывающе кивнула.

– Тяжелые грузовики идут в объезд. Это раньше, пока не выстроили «Парадиз», от клиентов отбоя не было.

– А разве отель не поставляет тебе клиентов?

Девица оценила высокую степень уважительности.

– В каменном саркофаге, – объяснила она, – одни придурки. Обнесли двойной стеной, поставили охрану. Прямо как древние фараоны. Мне и к воротам не подойти.

– А ты возьми в прокате тачку и подкати с шиком, – подсказала мадам Катрин. – Из такого дворца можно не выходить месяцами. Удачная ночь окупит все.

– Вы тоже… в нашем бизнесе?

Мадам Катрин улыбнулась. Люди любят чувствовать себя равными. Не важно, в чем, лишь бы равными.

– Что ты пьешь?

– Коричную.

– Бармен!

Вытирая руки о фартук, бармен подошел к столику.

Он издали оценил мадам Катрин. Он сразу ее оценил. На принцессу Ди она, конечно, не сильно походила, но понимающие люди поставили бы ее выше. Смерть Карла отняла у мадам Катрин все. Стоило подумать о новой книге. И писать ее следовало в провинции. Париж – дорогой город. Три месяца… Мне нужно хотя бы три месяца… Жан Севье умер. Расти Маленков умер. Все нужные люди умерли. Мне двадцать семь лет. Надо начинать все сначала. Голубые глаза… Чувство юмора… У девицы бизнес не идет, у меня программа зависла. Арт-хаус, глянцевые журналы, фэшн, вечеринки, кофе, секс, нет, хватит! Неторопливо писать книгу, пить на балконе розовый чай. Бармен стоял перед мадам Катрин бледный, как кабала. Наверное, он подскажет, где можно устроиться, вряд ли «Парадиз» придется мне по карману.

– Рюмку коричной, рюмку коньяка.

Бармен топтался. Не отходил. Бледные щеки слабо окрасились.

– Что в нас такого? – спросила мадам Катрин. – У тебя есть жена?

Бармен пришел в себя.

Оглядываясь, побрел к стойке.

– Ой, как ты красиво отшила его, – восхитилась девица. – Меня бы он просто обругал. Если бы я даже добавила пожалуйста, а я этого не делаю, он бы меня обругал. А ты сказала то, что думала, и он сразу отпал. Ну ты прямо классно его отшила. Меня звать Адриана, – протянула она узкую ладошку. – Я из Сербии. Вы нас разбомбили, убили и разогнали наших мужчин, теперь мы кормимся вашими!

– Так всегда бывает.

– Я знаю, – кивнула Адриана.

– Значит, в «Парадиз» попадают только избранные?

– Ну да. Я же говорю, одни старики. Наверное, водят хороводы и пьют подслащенную водичку. Правда…

Мимо бара скользнул, оставив над шоссе шлейф пыли, роскошный открытый «Кадиллак» с чудными девочками. Они махали платочками и что-то кричали. Машина походила на веселый цветник.

– …кто-то вызвал неотложку.

– А почему ты не с подружками?

– Потому что всегда работаю одна.

Мадам Катрин кивнула. Она понимала Адриану. В открытом окне виднелись вдали серые башни отеля «Парадиз», увенчанные огромными спутниковыми антеннами. Почему тарелки всегда наклоняют к земле? Башни отеля стояли уступами. Казалось, их ставили навечно, как пирамиды. «Из этих трех уступов первый был столь гладкий и блестящий мрамор белый, что он мое подобье отразил. Второй – шершавый камень обгорелый, растресканный и вдоль и поперек, и цветом словно пурпур почернелый. А третий, тот, который сверху лег, – кусок порфира, ограненный строго, огнисто-алый, как кровавый ток…»

– Ой, это стихи!

Девица утверждала.

Вопросы у нее кончились.

Вполне экзистенциалистская сигарета появилась в тонких пальчиках.

Конечно, таких слов девица раньше никогда не слыхала, но сигарета в ее пальчиках выглядела вполне экзистенциально.

– Еще год назад я была замужем.

– Как интересно, – улыбнулась мадам Катрин.

– Ничего интересного. У нас не заладилось. Полгода я жила с мужем как с братом.

– Пытаюсь себе представить. Это, наверное, нелегко. Но все же лучше, чем жить с братом, как с мужем.

– Кто вам такое сказал? – оскорбилась девица. – Они все одинаковые! Не хуже, и не лучше. В Сербии понимают, о чем я. – И вдруг быстро заговорила о потных мужских руках, о том, как мужчины жалеют денежки. Вот женщин они никогда не жалеют. А ей надо оплачивать угол с ванной, чтобы можно было следить за телом. Ей приходится тратиться на хорошее белье, потому что даже свинопас, если он покупает девочку, хочет ее в хорошем белье. – Сама я всегда ходила бы без белья, – сказала девица, – но они любят нас раздевать! Жадные, нетерпеливые, – она сплюнула. – А вы так выглядите, – одобрила девица, – что бармен сейчас кончит.

Мадам Катрин обернулась.

Бармен что-то бубнил в телефонную трубку.

Он не спускал с нее глаз. Похоже, его здорово завело. В культуре, в которой он рос, особых перспектив не наблюдалось. Пыль, пустынная дорога. Появление мадам Катрин потрясло бармена. Такие женщины обычно проезжают мимо – в «Парадиз», или в Париж, или в Ниццу. А эта попросила рюмочку коньяка, и, не стесняясь, села за один столик с местной проституткой. Умопомрачительная красотка! К тому же на груди, очень открытой, висел платиновый ключик. Миниатюрный резной ключик. «Все они тут жадные». Бармен умел читать по губам. «И мой брат, и мой муж, и все эти водилы с больших грузовиков, и бармен. У них денег мало. Подарок выпрашиваешь так, будто ссуду берешь. Смотри какие синяки, – распахнула Адриана кофточку. Красивую грудь, правда, украшали два синяка в цент величиной. – Хорошо, что не укусы вампира, правда? Приходится врать клиентам, что это я ударилась. Упала и ударилась о тумбочку в номере. Правда, смешно? Можно подумать, что я пью, – она отодвинула пустую рюмочку. – Одни мужчины ставят синяки, другие верят, что это я ударились. Грудью-то! Придурки!» Адриана засмеялась. «Этот бармен еще не старик, – сказала она, будто предлагая бармена мадам Катрин. – Просто он опустился. Один тут с ума сойдешь. А сам по себе он еще ничего. Научить улыбаться, подтянуть там, убрать здесь немного кожи, ему еще и на перчатки останется…»

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…и больших, сканапель, успехов, авек гран плезир, достала меня загадка дэн-буддизма: делай – не делая, не делая – делай…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

«…еще рюмочку коричной.

– Мадам.

– Чего тебе?

– Вас к телефону.

– Меня? – мадам Катрин внимательно посмотрела на бармена.

Он был взволнован. Что-то сбивало его с толку. Испарина пробила невысокий, но крепкий лоб. Адриана под столом толкалась красивой ножкой: иди, иди, может, нас хотят пригласить в «Парадиз»? Конечно, она в это не верила, но почему бы и не узнать? Она еще соблюдала некоторую дистанцию, но было видно, что не прочь подружиться. Да и какая может быть конкуренция из-за вспотевшего бармена.

– Телефон на стойке.

Чтобы не мешать, бармен подошел к столику.

Девица показала ему на стул, но он не сел:

– Пей сама свою коричную.

– Как грубо! Ужас.

– Надеюсь, она заплатит?

– Она и за тебя может заплатить.

– Ты что, предлагаешь мне выпить?

– Нет, ты сперва у нее спроси, – испугалась Адриана.

Они видели, как мадам Катрин поднесла трубку к красивому уху.

Они думали все прочитать по ее лицу, по ее губам. Изумление или испуг, а может, радость – почему нет, она ведь живой человек. Красивая, но в общем, такая же, как они. В таком глухом углу не каждого зовут к телефону. Что-то непременно отразится на ее чудесном лице. Покраснеет, или наоборот на щеки лягут бледные тени. Из отеля «Парадиз» в бар звонили крайне редко. Но если звонили, бармен старался угодить. К тому же, он хорошо рассмотрел платиновый ключик на груди мадам Катрин. Красивая грудь. Красивая двойная цепочка. Красивый литой ключик, фигурный, как от старинной шкатулки. Из отеля его просили сообщать о таких людях. Однажды он прозевал, и крайне нервный тип, на брелоке которого мотался такой же платиновый ключик, проехал мимо отеля. В тот же день человек из охраны отеля явился в пустой бар. Он вежливо сказал, что если такое повторится, то в следующий раз заведение сожгут. Очень вежливый человек. Выпил рюмочку перно и даже расплатился. С той поры бармен всяко выказывал свою лояльность. Даже позвонил сам, не стал ждать. Если таким образом охрана отеля охотится, скажем, за потенциальными преступниками… Ну, скажем, эти ключики подходят к каким-то особенным электронным сейфам… Техника не стоит на месте… Я дурак, сказал бармен. Какая техника? Мадам Катрин как раз ответила на последний вопрос и положила трубку. По ее лицу ничего нельзя было угадать. Просто открытое приветливое лицо.

– Еще рюмочку?

– Нет. Я сейчас уезжаю.

– Подогнать вашу машину?

– Нет, я оставлю ее здесь, у вас.

– Как? Вы даже остановитесь у меня?

Мадам Катрин улыбнулась. Черный лакированный лимузин выворачивал по шоссе к бару».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…три семерки.

– Счастливый номер, мадам.

Мадам Катрин кивнула. Она старалась не выдать изумления.

Когда-то платиновый ключик сунул в ее сумочку русский секретный физик Расти (Ростислав) Маленков. После смерти Карла, после двух судов, по решению которых у мадам Катрин не осталось ни цента, она носила ключик на груди. На двойной цепочке. Как талисман. Каким-то образом он придавал ей вес. Он как бы намекал на нечто загадочное. Но ей в голову не приходило, что такая простая вещь может сработать так сильно. Приветствуем вас в «Парадизе»! Почему бы и нет? Она кивнула. У нее счастливый номер? Конечно, она догадывалась. В ее номере как раз заканчивают уборку? Отлично. Наконец, номер обретет хозяйку.

– Хотите сказать, все эти пять лет мой номер стоял свободный?

– Разумеется, мадам. Именно так, мадам. Это именной номер, мадам. Три семерки.

Администратор деликатно покосился на ее грудь, потом бросил вопросительный взгляд в сторону Адрианы.

– Мадам?

Она кивнула:

– Девушка со мной.

Францию сжигал удушающий жар, но в «Парадизе» впрямь было как в раю.

Прохладные фонтаны, веерные пальмы, кожаные диваны, кресла, люстры высоко над головами, как хрустальные облака. В кресле (белая кожа с золотым алжирским тиснением) под огромной колонной, положив руки на голые колени, примостилась задумчивая девчонка. Может, ждала кого-то. Платиновый оттенок, родинка чуть выше верхней губы, справа. Где-то я ее видела… Чудесные глаза чуть разной величины, но, может, так свет падает… Я точно где-то ее видела… Мальчик-лифтер отступил на шаг. 9… 10… 15… 21… Этажи следовали один за другим, как уровни компьютерной игры. Адриана была испугана, но не подавала виду. Ей хотелось спросить, не найдет ли администратор, одетый, как лорд, часок лично для нее, не угостит ли он ее рюмочкой коричной, но что-то подсказывало ей, что спрашивать такое при мадам Катрин было бы ошибкой. Скорее всего, непоправимой.

Коридор.

Модильяни.

Копия, конечно.

В просторной прихожей Адриана сказала ой! – но администратор деликатно не обратил на это внимания. За чудесной аркой открылась стойка красного дерева для обуви, платяные шкафы. Над головами и тут парил дымный хрусталь, уходила в проемы путаница кабелей и проводов. Как на полстанции, только здесь это все было смягчено роскошным ню. Возможно, Лефевр. «А ножки могла бы и поджать», – заметила Адриана, прибавляя себе веса. Ей показалась бесстыдной поза раскинувшейся в кресле красавицы. Зеркало в полстены неимоверно расширяло и без того огромное пространство прихожей. Искусно встроенные фонарики определяли границы зеркала, даже слепой не смог бы в него войти.

Бар.

Бутылки на стойке.

Небольшая библиотека.

Скромный Сезанн на стене. Конечно, и тут никто не станет клясться, что это оригинал, но почему бы и нет? Мадам Катрин всему была готова поверить. Кабинет оборудован всеми системами связи, мадам. Ресторан и салоны к вашим услугам, мадам. Бары работают круглосуточно. Администратор деликатно оглянулся: «Ваша спутница, кажется, укрылась в ванной».

– Это разумно.

– Прислать горничную, мадам?

– Если она принесет халаты.

– Разумеется, мадам!

– Номер оплачен.

– Мадам! – администратор даже всплеснул руками.

– Я собираюсь работать. Если мне понравится, я проведу здесь несколько месяцев.

Она чувствовала, что в отеле «Парадиз» ей понравится. Мне некуда ехать. Чтобы написать серьезную книгу, нужны определенные условия. Внезапная тоска сжала сердце. Впервые мадам Катрин подумала о Карле с некоторой благодарностью. Грязная душа, грязные деньги, грязная смерть, но ведь он думал о том времени, когда его не будет, предчувствовал. Всю жизнь я живу на грязные деньги. Мой отец воровал на производстве. Мой дядя попал в тюрьму за мошенничество. Правда, даже японский премьер-министр не избежал такой участи. Большие деньги никогда не бывают чистыми. Если сюда никого не селили целых пять лет, значит, система господина барона Карла фон Баума (разумеется, через подставных лиц) продолжала работать. Мне понадобится обувщица, салон мод, все такое прочее, понимаете?

Администратор понимал.

Он заворожено прислушивался к смеху и плесканью в ванной.

– Ваша спутница, кажется, не закрыла дверь…

– Это никому не мешает?

– Что вы, мадам!

Они вошла в спальню.

Изысканной работы бра, нежная сумеречность.

Смутные зеркала повторяли рисунок бледных нантских обоев.

Огромная кровать раскрыта как лесная поляна. Дубовая дальняя спинка в полстены, она образовывала уютный, но несколько странный, как бы источенный углублениями массив, здорово удививший мадам Катрин. Здесь живут стрижи? Какие неизвестные птицы так изрыли изысканную спинку?

– Вам будет удобно, мадам.

Она кивнула, и увидела белый квадрат.

Как бы ни устроиться на огромной кровати, как бы ни упасть на тонкий шелк чудесной поляны, отчетливо источающую запах цветов, каких-то неведомых, едва улавливаемых благовоний, белый квадрат всегда останется перед глазами.

Сердце мадам Катрин дрогнуло.

Карл знал, чем ее укорить».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…кокаиновая полька».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

ЗАЛОЖНИКИ (за сутки до титров)

Не дразни меня.

У нас в Сербии…

Ничего не хочу знать о твоей Сербии.

Нам, правда, принесут все, что мы заказали? Всю эту одежду? И мои туфельки? Хочу туфельки. Ой, как я их хочу, у меня просто глаза горят. Такое красивое сексуальное белье, почему ты не позволила?

В ближайшие дни у тебя не будет клиентов.

Хочешь, чтобы я радовала только тебя?

Нет. Спать мы тоже будем раздельно.


Адриана захлопала в ладошки.


Думаешь, это музыка?


Она вытянула из-под подушки странную шапочку.

Похожа на пластиковую, но не пластик. Мягкая на ощупь. Ой, тут пластинки. Наверное, золотые? Адриана натянула шапочку. Правда, я похожа на Орлеанскую деву? И откинулась на подушку. Это не музыка.

Лицо ее изменилось.

Она смотрела на белый квадрат, но вряд ли что-то видела.

Мадам Катрин покачала головой. Наверное, Адриане семнадцать, ну восемнадцать от силы, все ей в новинку, даже чистые белые простыни для нее не данность, а прямо настоящее чудо… Красивые губы… Карл предусмотрел все… Даже эти шапочки… Наверное, они снимают усталость. Почему нет? Отель для серьезных людей. Забыть каждодневные хлопоты, выспаться. «Только спать, спать, спать, и не видеть снов». Вдали от моря. Никаких стрип-баров, ночной жизни, легкомысленных девиц. Мадам Катрин с сомнением посмотрела на Адриану: одна все-таки проникла.

Буду писать книгу.

Она с сомнением прислушалась к себе.

Прозвучало не очень убедительно, мешали голые груди Адрианы.

И мешал белый квадрат. Карл, наверное, долго готовил сюрприз. Карл знал, что рано или поздно я окажусь в отеле «Парадиз». Он убил поэта-авангардиста Жана Севье, никакого самоубийства там не было. А если не он, то все равно он. Жан должен был умереть, он не мог не умереть, потому что касался меня, потому что мои груди помнят ласковую силу его ладоней. Карл убрал милого лионского теоретика. Карл даже парижского прокурора накормил лягушками. Она молча смотрела на плавный изгиб бедра бесстыдно раскинувшейся Адрианы. Значит, Карл чувствовал боль. Он убил бы и Снукера, но того отделяло время. Стеклянная, ничем не прошибаемая стена времени. Может, Карл выкрал русского физика только для того, чтобы извлечь Снукера из смутных омутов его странного прошлого… Раскрутить пространство-время… Спасти от ножа, чтобы распять на кресте… У Карла был «Стог» Клода Моне. У него многое было. И все единственное в своем роде. Видимо, и я должна была стать единственной. Белый квадрат на стене – намек. Я купил тебе рай, дразнит Карл. Наконец-то ты смотришь на белый квадрат, а думаешь обо мне. Правда, он все-таки не успел обокрасть Маленкова. И не успел дотянуться до Снукера. И даже не успел увезти меня в Азию. А ведь он хотел. Если бы не язычники, он увез бы меня в тропическую Азию, где никто не мог его преследовать. Чтобы даже папа Софоклес какое-то время не знал, где мы находимся. Никаких пластических операций, но чужие имена. К примеру, Жан Севье… У Карла хватило бы чувства юмора… Красивая женщина. И денег ровно столько, чтобы не вызвать непроизвольного завистливого слюноотделения у соседей…

«Только спать, спать, спать, и не видеть снов».

Мадам Катрин не смотрела на сербку, раскинувшуюся на краю гигантской райской поляны. Золотые и платиновые пластинки прохладно касались висков и затылка. Новый вид снотворного?»

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…Игрушечный рождественский домик в холле под нейлоновой елкой. Стилизованные шишки, крошечная сосулька, как вытянутая капля под носом короля Рамы IX – вечного труженика. За каменными стенами рев цикад, темные смазанные ручьи мотоциклов среди смазанных огней фар и фонариков. Лотосы в лужах. Тучные, буддийского цвета облака. Огромная, трепещущая под ветром бадтха, под которой просветлился Будда.


Почему ее не спасли? Она была любимой женой короля.

Жены короля не может касаться смертный. Она утонула, упав в воду на переправе, все это видели, но, конечно, никто не осмелился протянуть руку. Нечестивую сразу бы отрубили.


Пастельная сумеречность вечности, рябая, как лбы сиамских слонов.

Собаки спят в тени. Золото неба над вечерним заливом. Никаких этих червивых мыслей.


Карл, ты можешь говорить правду?

Могу. Но зачем? Кто в ней нуждается?

Думаешь, что совсем никто?

Совершенно уверен в этом.

Вот такая ботва, прикинь.

Где ты научилась таким словам?

Не знаю. Может, услышала. Мы везде бываем.

Мы больше не будем бывать в русских ресторанчиках.

А мне понравился желтый сапфир. В Бангкоке. Разве сапфиры бывают желтые?

Как твои глаза. Они бывают такими.

Кин кхао… Хочу… Сделай мне это…

Тот придурок тоже возбуждал?…


Конечно, Карл имел в виду лионского теоретика, а может, поэта-авангардиста, или даже парижского прокурора с его гнусной бородой, какая разница, Карл всегда имел кого-то… В виду… Кхао суат. Ты как клейкий рис, шептал он, ведя рукой по таинственным изгибам бедра. Зеленая папайя с острой приправой. Хочешь острого?

Ммммммм.

Нуа нам так…

Сделай это еще раз…

Она расправлялась с чужими словами, как с саранчой.

Она расправлялась с господином фон Баумом, как со скорпионом.

Карл сжимал ее с обожанием. Он умирал. Он ждал, когда она тоже истощится.

Стон. Мадам Катрин умела умирать. В первые дни в Азии Карл боялся, что не сможет умереть вместе с нею, что он опоздает, но сейчас такая мысль даже не приходила ему в голову. Орхидея на влажном стволе… Лотос в прозрачной луже… Купить можно все, но не все продается… Только эта мысль приводила Карла в отчаяние. Прик кхи ну. Ты чувствуешь?»

НЕТ ДОСТУПА

«…пропеллер отгонял мух.

Конечно, не всех, но пищу на улице все равно готовили в огне.

Вечернее небо горело. Песок, живописные лавки, ресторанчики. Шипящие вертела, котлы, грили. «Как дела? Вы уже покушали?» Жареные кузнечики, скорпионы, водяные личинки, гусеницы, яйца муравьев. «Му сате», – указала мадам Катрин глазами на крошечные свиные шашлычки. Ни в «Суки яки», ни в «Банана лиф» она не испытывала такой расплавленной радости. В Бангкоке на улице Ратчадаписек в самом большом ресторане мира «Там-Нак-Тай», где официанты катались на роликовых коньках, Карл все еще держался как господин барон Карл фон Баум, но в Паттайе он уже стал просто Зигом. И держался соответственно. Дуриан, линчи, рамбутаны, мангустин, такой снежный на срезе, королевские бананчики, лонконы, саподилла, ну, Боже мой, зачем мир так прекрасен, если все замешано на крови?»


Мапрао… КлуайПочему я так страдаю?

Потому что ты мой заложник.

Террористы – плохие люди.

Значит, ты будешь бояться меня.

Я уже боюсь. Хочешь получить выкуп?

А ты как думаешь?

Так и думаю.

Догадываешься, чего я потребую?

Наверное, смычок того рыжего придурка?

Если и так, это не смешно. Что в этом смешного?

Один придурок написал желтый смычок, может, просто выпрашивая кружку пива, а другой придурок написал о том, что первый придурок – гений. Попробуй теперь что-нибудь докажи. Никто этого смычка и не видел. Боюсь, что и проститутки не было.

Молчи! Ты мой заложник.

Изложи требования.

А ты их выполнишь?

Наверное.

Когда?

Пока не знаю.

Разве это ответ?

Не дыши так быстро, я то я умру.

О, нет… Подожди, Карл… По моему, у тебя получается…

Все, что захочешь…

Ты удивишься…

Говори…

Хочу поговорить с Богом…

Мммммммм… Ты меня восхищаешь…

Хочу поговорить со стариком, даже если он похож на того прокурора.

Все в мире на что-нибудь похоже.

Ну, где этот Бог?

Ты хочешь прямо сейчас?

Ну где Он? Или мне застрелить тебя?

Спрашивай, нечестивая! Спрашивай и слушай!

Но, Карл! Почему Бог говорит твоим голосом?

Потому что на все его воля.

ФАЙЛ ОБОВАН

«…каракатице зачем столько ног?»

ВЫПАЛИ В ОБЩИЙ ФРЕЙМ

Ты так стонала во сне. Я испугалась.

Потому и прилегла рядом, да? Не лукавь.

Ты так стонала. Правда. Я не вру. Я чуть не заплакала.

Ты такая робкая, Адриана. Ты так часто пугаешься… Что тебя пугает?

Все… Весь мир… Бармен, например, когда в баре никого нет, а он хочет. У него липкие руки. Мне часто хочется коричной, а он никогда не нальет просто так. Не думай, что ты самая умная, говорит он, здесь все проститутки. Здесь все дают, но не каждой наливают. И сажает меня попой на столик. Он никогда не делает этого сразу, он входит медленно, и обязательно говорит грязное. Про то, как мои пальцы касаются складочек. Он же все видит, он специально смотрит, у него мокрые лживые глаза. Ну ты знаешь, как это бывает. Я уже содрогаюсь от оргазма, а он все говорит и говорит… А еще я пугаюсь, когда меня обыскивают в участке. У ажанов руки устроены по особенному. Ты замечала? Не как у людей. И говорят они не на человеческом языке. Они говорят так, будто обезьяна пукает. Без умолчаний. Честные люди всегда умалчивают о чем-то, а офицеры в участке никогда… Но если честно, я даже люблю, когда люди врут. Тогда чувствуешь, что ты из большинства…

Лжецы расширяют горизонты наших знаний.

Правда? Ты так красиво говоришь. Кто тебя пригласил сюда? У тебя есть большой друг? Ты меня не выгонишь?

НЕТ ДОСТУПА

«…психоделические оттенки волос».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

МАША И НЕТОПЫРЬ (за два часа до титров)

«…открывающийся лифт.

Стук каблучков. Стук в дверь.

«Антре!» Золотые кудри, большие васильковые глаза, маленький ротик с пухлыми губками, короткий пиджак, облегающий, стильный, кожаные брючки, высокие каблуки и шоколадный шарфик вокруг шеи. Медленно его размотать… полоска загорелой открытой шеи… Наклон, снять сапожки… Нежный пушок, сходящий по позвоночнику… Сдуть светлую прядку, упавшую на глаза… Этот самый сексуальный шлейф мира – разбросанная на пути к спальне одежда… Родецкий, зачем мне такие красивые груди?… Бегущий смычок… Высветленные алкоголем глаза… Чувствуешь себя самкой, впутываясь в такую историю».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…ветеран броуновского движения».

НЕТ ДОСТУПА

Так это ты придумал «Парадиз», Расти?

Не господин фон Баум, точно. Неужели ты могла подумать?

Я дура! Дура!

Эту шапочку не носят набекрень.

Я хочу ее совсем снять.

Не надо.

Почему?

Потому что тогда ты не увидишь меня.

Разве ты не рядом? Я же чувствую тебя. Твой запах… У каждого свой запах… Мне нравится… Я не видела тебя… Долго не видела… Но ты такой, каким я помню тебя, будто не прошло этих лет… Боже, ты всегда так хотел меня, Расти?…

С самой первой встречи.

Эта шапочка мешает мне.

Ее нельзя снимать. Ты привыкнешь. Ты же привыкла к своей душе?

Как странно ты говоришь. Разве к душе привыкают?

К сожалению. И не называй это больше шапочкой.

А что это такое? Как ее называть?

Это сенсоры. Ты подключена к ментальной матрице.

Не преувеличивай мои возможности. Мне это ни о чем не говорит.

Ты так хороша, что даже не смешишь меня. Многие думают, что матрица это что-то такое неизменное, раз и навсегда отштампованное… Твои губы… Я ждал… Но моя матрица не такая… Она сущностно изменчива. Как ты. И сама задает параметры. Понимаешь?

Нет, не понимаю.

Она влияет на наш центр наслаждения.

Это как давать обезьянам водку, а потом горький настой, и смотреть, к чему они потом будут тянуться?

Если тебе такой пример помогает, то да. Но ментальная матрица работает всегда. Она встроена в нас природой. Это гигантская совокупность, Катрин. С нею связаны инстинкты, рефлексы, менталитет, мифологемы, весь вытесненный психический материал.

Мне важнее понять, почему ты со мной, если тебя… нет.

Ментальная матрица – это микрокосм, Катрин. Это особый мир. Он объединяет в себе все, что делает нас людьми. Либидо и мортидо, любовь и ненависть, танатос и эрос, страх и любопытство, наконец, страсть к разрушению и порыв к творчеству, – в ней – все. Она – энергия жизни. Я нашел ключ, Катрин, теперь достаточно вспомнить любого человека, и, если ты подключена к Ментальной матрице, он окажется рядом.

Если даже он умер?

Даже если умер.

Если даже он вообще из другой эпохи?

Даже если из другой.

И я могу заполучить его в постель?

Не только в постель. Не все следует делать в постели, Катрин.

Ты, правда, добился этого?

Ты видишь, я рядом.

Даже чувствую.

Я добился замедления и убыстрения времени.

То есть ты построил то, что хотел построить?

Ответ положительный. Теперь неважно имя, кличка, формальные признаки. Из вечности вызывают не по имени. Правда? И звери окликают друг друга не по именам. Вспомни улыбку, вспомни, как касались ваши язычки, вспомни губы, руки, походку, цвет глаз, в твоем подсознании все сохранено, как в памяти самого мощного компьютера. Вспомни, и ментальная матрица мгновенно расположит информацию в нужном порядке, а система, встроенная во все это… она выдернет нужного тебе человека из любой эпохи… Вот ты вспомнила меня, и я здесь… Мир больше не подвержен случайным переменам.

А разве случай не прекрасен, Расти?

Я скажу сдержаннее: он необходим для эволюции.

Почему ты так смотришь на меня?

Потому что ты меня позвала…

Но я… Мне кажется…

Не говори ничего…

Ты так странно смотришь…

Оставь. Если ты про категорию стыда, то не трать время. Ты хотела меня сразу, еще при первой встрече. Я обещал тебе ключ. Ты ведь хочешь?

А как быть с чувством любви?

Твои бедра так невинны?

Но я искала!

Не меня.

Как знать…

Ты не нашла…

Кого мне винить в этом?

Никого. Ты честно перебирала. Ты честно считала, что у тебя есть какой-то выбор. Общераспространенная иллюзия. Я понял это давно, еще до нашей встречи в той галерее. А ты заговорила про тюрьму тела. Помнишь? О том, что тебе тесно в собственном теле. Ты сказала, что хочешь весь мир. По крайней мере, я так понял. Так что речь идет не о поиске единственного мужчины…

Значит, ты знал, что рано или поздно я попаду в «Парадиз»? Ты делал это для меня, Расти? Но зачем, если первое, что тут случилось – я переспала с Карлом…

Твое право. Ведь он убил меня.

Надеюсь, это не упрек? Надеюсь, ты меня не подозреваешь?

Нельзя подозревать, тем более винить в том, что тобою не контролируется. Спроси Адриану, кто сделал ее проституткой. Она сразу ответит: американцы. Она, наверное, никогда не видела американцев вблизи, а они вообще о ней ничего не слышали, но проституткой ее все же сделали американцы.

Это ты про себя?

В некотором смысле.

Ты нашел этот свой круговой лазер?

А как ты думаешь? Чем я занимался эти годы?

Прости, но я сперва подумала, что «Парадиз»…

Построен Карлом… Да, я понял… Как тебе еще думать? Кровь и грязные деньги. Принято думать, что дворцы на таком фундаменте стоят недолго, но это не так. Ты же знаешь.

Не заставляй меня плакать.

Все, что сделал Карл хорошего, это он убил меня.

Ты говоришь об этом так спокойно… Если тебя нет…

Меня нет. Но я остался в твоем подсознании. Навечно таким, каким ты меня увидела. Карл тоже. Он ведь тоже искал. Редкие полотна, комфорт, разве не так? Он тебя искал. Мир вращается вокруг тебя. Легкое движение твоих бедер меняет судьбы, один твой кивок перекраивает мир. Это не преувеличение. Я просто сунул ключик в твою сумочку.

Ты любил меня?

Неверная терминология.

Ты считаешь это слово термином?

Нет ни греха, ни благодати, Катрин. Все это выдумки западных моралистов. Спишь ты с Карлом или со мной, не имеет никакого значения. Важно то, что мир вращается вокруг тебя. Ты и есть круговой лазер. И еще… Знаешь… Если Бог существует, то он – женщина… А мы лишь хотим Ему понравиться…

НЕТ ДОСТУПА

Расти…

Попробуй не бояться…

Я спала с тем лионским физиком… Да, спала… Но я ведь хотела знать о тебе, хоть что-то… Я спала с Карлом, потому что он мог найти «Смычок» Снукера… У меня всегда была цель… Итальянский профессор менял мое гражданство, поэт-авангардист кормил в трудные времена… Получается, что если я – Бог, то очень жестокий…

Законы любви не отменяют законов термодинамики.

Но что мне делать с тем, что я узнала?

Понять. И не судить себя.

А кто может меня судить?

Ну уж точно не те, кто спал с тобой.

Как это понять?

Коснувшийся Бога – отмечен. Он подарил себя Богу. Он излился в Бога. Нет другого ключа, я ошибался, Катрин. И поправь сенсоры, вот так… Я тоже из тех, кто старается добиться того, что не существует… Да, я размешал пространство-время, но на всех витках Бог один… И пора признаться, что жил я только для того, чтобы тебе понравиться. И все скоты мира мычали у твоих ног ради этого. Ты – центр мира. Поиск закончен.

Но я-то никого не нашла!

Так только кажется, Катрин.

Но тебя убили! Ты мертв! Разве не так?

Не надо плакать, это не функционально.

А что функционально, черт побери?

Ментальная матрица.

Объясни! Я не понимаю!

В нашем мозгу существует центр наслаждения, значит, к нему можно подключить некие сенсоры. Меня нет, но я есть. Я возникаю, ты чувствуешь. Ты даже получаешь оргазм. Со мной. Или с Карлом. Или с прокурором. Это неважно. В раю мы все равно любимы. Ты – любовница Карла, но спишь со мной, а одновременно умираешь с каким-нибудь современником Кеплера. Теперь это возможно. Никто не отменял основного инстинкта, но никто уже не ущемит прав и желаний другого человека. Ты можешь спать с Карлом, а зачать от меня. В постели мораль и раньше не работала, а теперь ее просто нет. По крайней мере, в «Парадизе».

А остальной мир?

Всего лишь вопрос времени.

Но откуда такая тоска, Расти? В истинной любви не должно быть тоски.

Да потому, что это все еще не истинная любовь, Катрин, это все еще только перебор вариантов. Но ты найдешь. Я знаю. Однажды ты увидишь, что любить можно без боли, без сосущей сердце тоски. Ну да, тебя трахали портовые грузчики, но ты просто хотела есть. При чем тут любовь? Тебя трахали издатели, но ты просто хотела денег. При чем тут любовь, правда? Тебя трахали поэты, физики, наркодельцы, дипломаты, зачем перечислять? Никакой любви. Они просто хотели тебе понравиться. Карл расшатывал психику людей, чтобы тебе понравиться. Я осмысливал ментальную матрицу. «Стог» Клода Моне, круговой лазер, авангардистские стихи, черная борода прокурора – все это явления одного порядка. Все хотят замкнуть тебя в своей культуре, но их искусственная мораль страшней саркомной тоски. Катрин… Послушай… Однажды ты проснешься и вдруг поймешь, что тоска ушла. И печаль кончилась. И нет эпох, нет границ. Нет зависти и сословий. Кровь, деньги, – это тоже не играет. Девчонка может обнять обожаемого учителя, а насильнику нет смысла заламывать руки жертве, потому что она его обожает. Никто не отравит тебя зловонным дыханием, запахом пота, горячечной испариной. Я смахнул пыль с любви. Мир открыт. А если тебе страшно, то падай в обморок, мы оттащим тебя на кушетку и бросим там помирать.

Расти, это так ужасно.

Я не думаю. Нет, я так не думаю.

Неужели нет больше ничего, что разделяет нас?

Мысль нельзя экранировать, скорость ее распространения не знает границ. Мысль может существовать сама по себе, вне своего первоначального источника, она образует паттерны, проявляющие все необыкновенные свойства живого. Доходит до тебя? Впервые между человеком и объектом его любви ничто не стоит. И нет больше несчастий, порожденных тем, что мы так долго считали моралью».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…и тут приходит папа Софоклес.

Он ест депрессивных. Он издалека чувствует запах уныния.

С юрских эпох у него сохранились особые мозговые центры, которых у других живых существ нет. Он обволакивает жертву особенной нежностью, он расслабляет, он освобождает от метаний, боли и ужаса. Бум-бум! Он продает грибы и ягоды. У него грибы в локоть, а ягода чудесная. Ночью он сторожит ядерный могильник, а днем работает системным администратором синагоги. «Как так? Бум-бум! – и из ничего сразу возникает все?» Тебе нужен Снукер? Это тот тип, что рисует голых баб и сам плачет по пьяни? Все художники любят шлюх. Если хочешь найти Снукера, ищи его у шлюх. Только там. А Мертвая голова? Папа Софоклес подмигнул. Вот классное имя для настоящей шлюхи. Не то что уши нетопыря, правда? Рука папы Софоклеса как бы невзначай прижимается к сливочному бедру мадам Катрин. Ну да, проблема выбора ценностей. Правда, никто еще не доказал, что мы выбираем? С главными ценностями мы каким-то образом живем».

НЕТ ДОСТУПА

Родецкий!

Зови меня Снукер.

Ты что, правда любишь бильярд?

Не смеши меня. Я гоняю шары, как Бог.

А может, как раз эта игра ему не дается?

Мне нравится твой подход. Так не все говорят. Я в форме. За весь этот високосный год я не сделал ни одной картинки! Это небывалый успех. Не каждый мазила заканчивает год с такими хорошими результатами.

Почему от тебя разит одеколоном?

Это болгарская ракия.

Ее пьют?

Она дешевая.

Родецкий, ты такая сволочь.

Давай сожми меня там, красотка. Ну давай, не ленись, сконцентрируйся. Пусть работают стеночки. Хочу излиться в тебя. С тех пор, как появилась статья, в которой меня напугали ножом ирландской проститутки, я стараюсь излиться в каждую. Что-нибудь да останется. А зарежет она меня или нет, черт с ней! Так угодно Богу.

Только не ссылайся на Бога. Пожалуйста, не ссылайся.

Двигай бедрами, добрая самаритянка. Не скучай, я с тобой. Кто тебя трахал так, чтобы ты умирала в сплошном стоне?

Это зависит не только от партнера.

Ну да. Еще от способа. Ты права.

Я могу вообще не дать.

Знаю. Читал твою глупую книгу.

Почему глупую?

Потому что там все трахаются.

Разве нами движет не основной инстинкт?

Он, он. Но учитель не обязательно должен залазить на ученицу.

Ты говоришь это потому, что боишься свою клонированную ирландскую овцу.

Заткнись. Здесь не ток айриш. Ненавижу шлюх. С ножами или без, ненавижу.

А я люблю. Всех люблю. Даже Мертвую голову. За то, что в ее руке нож, и она знает, когда его можно пустить в ход. И Карла, потому что кровь с его денег смывается океанами слез. Люблю даже прокурора, борода которого лезет в рот, ведь он в тщете своей посягает на божественное. Слышишь, Снукер? Расти перевернул мир. Он сжег твою мораль. «Закончить год с таким результатом!» Придурок. Судьба карает таких, как ты. Руками Карла. Руками Расти. Руками прокурора. Руками папы Софоклеса и ирландской шлюхи. Снукер, что ты написал такое, что она решила тебя убить?

Всего лишь смычок.

Где ты это сделал? Не молчи!

На стене бара, в котором она работала.

Всего лишь смычок? Многие считают, что это выдумка журналистов.

Но так было. Мне так хотелось. Я вдруг услышал музыку. Плевал я на музыку, но иногда она рвет сердце. Бар принадлежал дружку шлюхи. Я написал смычок вином и кетчупом. Там настоящее дерьмо подавали к столу. Но ничего другого под рукой не оказалось.

И что сталось со смычком?

Эта сука смыла его. Водой и тряпкой. И выгнала меня. И поклялась зарезать.

Родецкий! Тебе нравится, как я это делаю?

Ты классная! Это точно.

Хочешь мы будем так делать часто?

Нет. Не хочу. Я выкину какой-нибудь номер, и ты тоже захочешь меня зарезать. Художника все хотят зарезать. Живое искусство людям не по душе, все хотят морали, красотка. Двигай бедрами, пока ты подо мной. Все вы хотите отыскать запыленную мадонну на старом чердаке и объявить ее шедевром. А это была лишь шлюха.

А ты пытался что-нибудь изменить?

Давай, девка, не ленись. Изменить? В каком смысле?

Ну, скажем, бросить пить. Или заняться делом. Для будущего.

Что мне в будущем? Мне нужны денежки. Прямо сейчас. Люблю денежки. Подбросишь мне пару монет? Будущее – это кабак, в котором я еще не был. У меня есть приятель, он ночует под мостом через Сену. Хороший парень, только плохо одет. А скоро зима. У него будущее выглядит хреново. Давай, сучка, активней. Я возьму приятеля за руку и скажу: пошли.

Куда?

В кабак?

Но ведь мы говорим про будущее.

Ну я же говорю. Будущее – это кабак, в котором я еще не был.

Родецкий! Но ведь должна быть у искусства какая-то возвышенная цель!

Сразу видно, ты недалекая. Но бедрами у тебя получается. Ты техничная девчонка. Мы еще проделаем такое как-нибудь, да? Только свистни. У тебя просто здорово получается. А твоя подружка в той комнате… Я видел ее отражение в зеркале… Она свободна? Ты не ревнуешь? Если подкинешь пару монет, Пожалуй, я не прочь с нею повозиться. Возвышенная цель, знаешь ли, помогает художнику меньше, чем хорошее владение техникой».

ФАЙЛ ОБОРВАН

«…там, где возможно все, там уже ничто не имеет значения».

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

КЛЮЧ ОТ ТЮРЬМЫ (за час до титров)

«…центр наслаждения.

«Раз только там насилье, где теснимый насильнику не помогал ничуть».

Я помогала насильникам всю жизнь. Родецкий, взгляни на меня! Переведи взгляд на стену. Тебя не раздражает белый квадрат? Ты трогаешь меня так грязно, Родецкий, почему так? Ты посмотри какая шикарная плоскость.

Он поднялся и, голый, вытянув руки, походкой слепого пошел вдоль стены.

Он не видел белого квадрата. Я ненавидела Расти Маленкова за то, что он оставил мне это последнее унижение: видеть Снукера, не способного даже вычислить нужное место. Он не видел белого квадрата. Он точно его не видел. Я замерла, когда Родецкий остановился. Скрюченные пальцы, как у паука. Они все же попали в белый квадрат. Он вел рукой, и вдруг замер. Рука не могла вырваться из квадрата. О Боже, подумала я, сколько на свете таких мест-ловушек для настоящего художника. Как легко они ввергают художника в бездну. Снукер уже забыл обо мне и это наполняло меня желанием еще более острым, чем жесткие ласки Карла или нежность Расти Маленкова. Снукер выглядел больным. Наверное, Карл прав. Наступление психотропных веществ остановить нельзя. Кажется, он успел нанюхаться. Когда? «Кокаиновая полька». Или сербка? Это Адриана пронесла с собой некоторые запасы? Он мечтает слупить с меня пару монет, чтобы, видите ли, поиграть с Адрианой.

Эволюция завела нас в тупик.

Снукер, обними меня! Он не слышал.

Успокойся, сказала я себе. Все, что он делает, он делает для меня.

Маленков не врал, с этой стороны рай выглядит безупречно. Ты же хочешь всех, правда? «Как из глубин прозрачного пруда к тому, что тонет, стая рыб стремится, когда им в этом чудится еда, так видел я – несчетность мигов мчится навстречу нам, и в каждом клич звучал: «Вот кем любовь для нас обогатится!» Ты же всю жизнь мечтала об этом. Ты искала Снукера. Вот он, слепой, твоя мечта, жадный нетопырь, шарит скрюченной рукой в белом квадрате. Обернись, Родецкий. Посмотри, какие у меня красивые груди, как они плавно оплыли, как точно определилась логарифмическая кривая бедра. Мы, как муравьи, обнюхиваем друг друга, чтобы грубо отвергнуть или наоборот побежать дальше уже только вместе. Маленков размешал пространство-время, он привел материю в состояние пластического неистовства, он создал мир, в котором мы оказались вот такими. Напиши меня, Снукер! Ты можешь. Я не хочу, чтобы руины моей жаждущей тюрьмы рассеялись, как пыль. Я не хочу исчезнуть навсегда. Оставь меня хотя бы на полотне, пусть даже незаконченном. Пусть оно будет валяться на пыльном чердаке. Рано или поздно появится Карл и вновь обретет меня, ведь ментальная матрица действует, она запущена, «Парадиз» построен. Снукер, ну где ты, гад, найдешь такую идеальную плоскость? На полке тюбики с красками. Маленков предусмотрел все. Давай начинай! Я открыта. Каждый миллиметр тела хочет.

Снукер обернулся.

Он морщил некрасивый лоб.

Оттопыренные уши покраснели.

Правой рукой он будто бы нехотя дотянулся до тюбика, но левая так и оставалась в белом квадрате. Я страшно боялась, что он опустит руку, и этим все закончится. Смотри, Родецкий! Смотри на мое бедро. Я бывала бесстыдной, но никогда не бывала такой открытой. Видишь, какой короткий халатик? Он распахнут. Атласный, вишнёвого цвета. Видишь, как светлые волосы стекают на груди. Я вся изгиб, вся вскрик. Я вся таю. Проведи по бедру. Ты вспомнишь. Почувствуй тепло, полуоткрытые губы, прижмись. Рука по халатику, по белому квадрату. Видишь, как окаменели соски? Войди язычком, подними на руки. К окнам, туда, где за темными диапозитивами сладко темнеют деревья. Я стягиваю с тебя грязные одежды, бросаю их на пол. Начинай, черт побери! Все так горячо, все так налилось так влажно. Ты же видишь, как оплывает ткань с бедра. Тончайший шелк, символ древней, истлевшей, как дерн, человеческой морали. Я откидываюсь на руки, я перед тобой, я часть мирового диапозитива. Ласкай, трогай, дыши, веди рукой по бедру, умирай со мной. Вход открыт. Где ключ, который работал на нас задолго до того, как в голову Расти Маленкова пришли мысли о ментальной матрице?

Стон.

Капельки пота.

Давай. Сделай мне больно.

Я обнимаю тебя ногами. Впиваюсь пальцами в покрывало.

Не останавливайся. Сладкая сволочь, животное, хочу умереть с тобой. Другие меня убивали, а с тобой я хочу сама умереть. Летящая линия. Почему ты опять рисуешь смычок? Разве я так выгляжу?»

ФАЙЛ ОБОРВАН

ОБОЖАЮ

Работы Снукера

Расти Маленкова

Адриану из Сербии

Ужины при свечах

Утреннее море

Туфельки-леопарды

Дельфинов

Шелк, когда он с шелестом спадает на пол

Тяжелую платину

Понимание с полуслова

Секс с друзьями

Много секса

Опять секс


НЕНАВИЖУ

Деньги

Снукера

Гостиницы

Пустые плоскости

Смирение

Деньги

ФАЙЛ ОБОРВАН

Послушай, Адриана. Вчера в холле. Мне, правда, показалось или там опять была эта девчонка? Кресло белой кожи с алжирским золотым тиснением. А девчонка сидела, поджав под себя ноги. Ты тоже ее видела? Ну да, темная родинка над верхней губой, справа? Кто это?

Да так, дурочка одна.


Я смотрела на Адриану.

Ей хотелось побыстрее нырнуть в постель.

Она попала в рай. Она хотела пожить в раю, пока он не исчез, как недавно исчезла ее страна, казавшаяся вечной. Она сходила с ума от невозможности понять, что же это происходит с миром. Водилы с тяжелых грузовиков не доплачивают ей, это понятно, бармен из вшивого заведения лапает, но здесь-то…


Господи, сколько солнца!

Это ты открыла окно?

Нет, горничная. Ты тут так стонала.

Я? Когда?

Ночью.


Я провела рукой по простыням.


Почему они влажные? Этот запах…

Ну да. Пахнет мужским потом.

Но тут не было никого!

Совсем никого?


Адриана засмеялась.

Казалось, тело ее просвечивает насквозь.

Настоящая розовая статуя. Обнаженная. С рыжими волосами.

Я сладко вытянулась, чувствуя каждую мышцу. Белый квадрат на стене привычно встал перед глазами, там, где его когда-то нанес неизвестный дизайнер. Но теперь белый квадрат жил. Он не был пустым. О, черт, черт! Я вскрикнула. Квадрат заселили! Он был заполнен. Я видела желтый смычок, бегущий по коричневым струнам. В этом было что-то невыразимое, как ночной стон Карла, как мухи, роящиеся над раздробленными коленями Расти Маленкова. Летящий по струнам желтый смычок, он вызывал желание. Мадам Катрин застонала. Мухи на раздробленных коленях физика были жирные и веселые. Смычок бесшумно скользил по струнам. Вегетативный невроз. А та девчонка, сказала Адриана, все еще не решаясь лечь рядом, кажется, я ее знаю. Она считает нас разрушительницами. Она переезжает из страны в страну. Она устраивает всякие манифестации, дура, натравливает на таких, как мы, полицию нравов. Она считает, что мы заставляем мужчин работать, а потом убиваем их.

А она-то чего хочет?

Естественности.

Всего-то?

Ты считаешь, этого мало?

Даже больше, чем мало.

Да? Почему? Объясни. Мне интересно.

Да потому, что главным свойством естества является его бесчеловечность.

Ну, не знаю. Может, и так. Но эта девчонка, наверное, знает что-то такое.

Поэтому и выволокла бы нас из рая? Да? Ты ведь этого боишься, Адриана? Но сражающийся за прошлое обречен, а ждущий чуда не имеет шансов. Запомни это. Жертвы были всегда. И злодеи были. Но, Адриана, ни нам, ни этой девчонке пока не дано понять, как правильно отделять овец от волков, если граница проходит вовсе не между отдельными телами, а прямо в сердце…»

ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ

Конечно, все герои умрут, и злодеи умрут. Но пока по экрану не идут титры, шанс есть у каждого.

После бала

Повесть


.

Продолжай говорить на неведомом языке,

Все равно я тебя не слышу.

Т. Злыгостева

2009 год

12 августа


Я Саша Холин.

Мне почти шестнадцать.

Я читаю Митио Каку и не верю в Бога.

Какой смысл верить в Бога, если Нил Нилыч на уроке географии заявил, что за последние сто семьдесят шесть лет река Миссисипи стала короче на двести сорок две мили. Зацените, убывание за год – это получается больше, чем миля с третью. Значит, в каменном веке длина Миссисипи могла превышать миллион километров. Даже Анька Белова удивилась:

“Где же ее истоки тогда?”

“Тогда – не знаю, а сейчас…” И я процитировал из “Википедии”: “Миссисипи, англ. Mississippi, на языке оджибве misi-ziibi илиgich-ziibi – “большая река”, одна из величайших рек мира: длина три тысячи семьсот семьдесят километров. Начало берет в небольшом безымянном озере на высоте четыреста пятьдесят метров над уровнем моря в национальном заповеднике Итаска (штат Миннесота), впадает в Мексиканский залив”.

Анька подумала и сказала: “Все равно уеду в Америку”.

Овца – она всегда овца. Меня прямо крючит, когда вижу Аньку.

А еще терпеть не могу Миссисипи, Скалистые горы, озеро Мичиган, водопад Ниагара и все такое прочее. Папа четвертый год работает в Медицинском центре в городке Бетесде, я там жил и терпеть не могу этот Бетесде. Самый плохой американский город. Даже органа самоуправления нет, а земля относится к округу Монтгомери штата Мэриленд. “Ты опоздала, – сказал я Аньке. – Тебя там не ждут”. И это точно. Там куча толстозадых афроамериканцев, я все равно считаю их неграми. Пойти некуда, заняться нечем. Все или лечатся, или пытаются найти новое лекарство. Однажды я попробовал с Гастелом травку, а Гастел негр, он проболтался. В тот же день папа посадил меня в машину и повез в третий лабораторный корпус своего Медицинского центра. Мы часа три рассматривали прокуренные и проспиртованные человеческие легкие, полуразложившиеся ткани, проеденные раком органы, а когда меня вырвало, папа спросил:

“Ну, как? Сделал выводы?”

“Еще бы!”

“Излагай”.

“Никогда больше не приду в это место”.

Тогда он отправил меня к маме, в новосибирский Академгородок.

Еще я схожу с ума от разных людей, даже от тех, которые способны на подлость. Я от них тащусь. И они меня пугают. Еще я не ношу браслет, считаю это унизительным. Не играю в лотерею, не интересуюсь распродажами. Вообще у меня гора принципов, и я много накручиваю. Например, три дня назад специально ходил к фонтану у Торгового центра. Там бомж по прозвищу Супер демонстрирует нечеловеческие способности. Например, безостановочно прыгает, никогда не стоит на месте и в любую погоду ходит в одном и том же, застегнутом на все пуговицы плаще. Лицо обветренное, на голове военная панамка, рукава подвернуты, чтобы можно было видеть кучу дешевых цветных браслетов, которыми он, как гремучая змея, трясет перед зрителями. А когда прыгает, видны еще браслеты на щиколотках. Дешевка. Спросишь: “Как там американы в Афгане?” Он ответит: “Отфакают их”. Хрипло, но с уверенностью. “А как скоро?” – “Скоро и много раз”. Видно, что будущее ему открыто, вот только не очень далек умом.

В тот день Супер прыгал плохо.

Я постоял, посмотрел и направился к дому.

И на кривой зеленой улице имени космонавтки Терешковой под желтой кирпичной стеной строящегося дома, украшенного рукотворной надписью “Стройка незаконна”, и такими же рукотворными кривыми буквами, складывающимися в имя Женька, увидел Женьку Полынова, по прозвищу Ламба, а при нем Аньку и трех челов, по виду шпана с раёна. С Женькой мы дружили, правда, еще до того, как я уезжал в страну негров-афроамериканцев. Тогда Ламба сам мечтал убежать на Аравийское море – к сомалийским пиратам, а на самом деле и не пытался. Мелкие дела отвлекали. То выменивал мелкие купюры на крупные, то новые диски на старые. Увлекся паркуром, начал лазать по отвесным стенам и плевал на школу, потому что Женькин папа в начале перестройки накосил столько бобов, что теперь ничего не делает, а только пропивает нажитое. Часть, правда, оттяпала Женькина мама и свалила с оттяпанным в Москву, оставив Ламбу при бабке. Типа бабенькин сынок, зато за Женькой теперь числятся две квартиры, в одной он живет со своей бабкой, а другую сдает внаем. Так что в этом смысле жизнь бабенькина сынка сложилась. Интегралы не брать, а калькулятором он владеет. И на руке нехилый браслет.

Меня прямо крючит, когда вижу Аньку. Штаны “Али-Баба”, черный топик, розовые кроссовки. На запястье браслетик, но попроще, конечно, чем у Ламбы. Браслетики нынче на любую цену и на любой вкус, даже на Анькин. А на шпане с раёна вообще дешевка, прибыли из Бердска рулить. Смотрят на Ламбу. Неужели полезет на такую крутую стену? А он примеривается и посматривает на Аньку. Или, наоборот, посматривает на стену, а примеривается к Аньке.

“Тут тринадцать этажей!” – войс у Аньки высокий.

“Да он и до шестого этажа не доберется”, – кивает шпана с раёна.

А мне по барабану. Надо, я бы вызвал МЧС или пожарников, пусть они лазают. Но вообще, паркурщики – это круто. Tic-tac, one-two. На голой стене не словчишь. Женька, наверное, всю жизнь искал, чем бы наконец доказать, что он не только ловчила. Правда, стройку выбрал не ту. На городском TV не раз уже намекали, что в новый жилой комплекс Академгородка, строящийся якобы незаконно, большие деньги вложил мой папа. А он – доктор наук. Привлекать лишнее внимание к его имени не стоит. И вообще папа считает, что вкладываться стоит только во внутренний мир человека.

“Потому и живете в пентхаусе”, – намекают телевизионщики.

Ну и что? Из пентхауса мир виднее. Я всегда гнездюсь в своей комнате в круглом кресле, смотрю на облака за окном и читаю книгу Митио Каку. Другие книги не прут. Сплошная крейза, заразиться можно. Вот мама недавно прочла Толстого, не знаю какого, их всегда было много, и теперь повторяет к месту и не очень: “Человек не может сам по себе понять, что хорошо, что дурно”. А ее подружка тетя Ада, женщина-седан с открытым верхом, поддерживает: “Все дело в среде”. Когда я с книгой Митио Каку в глянцевой обложке торжественно шествую через гостиную в туалет, тетя Ада смотрит, как гипножаба: “Что читаешь, малыш?”

“Митио Каку”.

Специально подчеркиваю имя, чтобы не подумала, что читаю я то, что ей в ее больном воображении слышится. Форэве, тетя Ада! Глаза зырь, зырь, щеки румяные, ножки врозь, водить такую по садикам – детей пугать. Она о Митио Каку не слышала, у нее муж биолог. А Митио Каку - физик, нобелевский лауреат, живет в США. В детстве своими руками собрал в гараже ускоритель элементарных частиц. На обрезки трансформаторной стали намотал чуть не двадцать миль медной проволоки. Японское терпение, не сибирский фак-сейшн. Хотел создать мощный пучок гамма-лучей, чтобы пустить на распыл всю деревню, а создал только магнитное поле, правда, в двадцать тысяч раз превышающее земное. Наверное, все гвозди повыдергивало из стен. Правда, там в Японии гвоздей нет, одна электроника.

Так вот, про Женьку Полынова, про бывшего моего дружка Ламбу.

Это у него драйв такой – лазать по стенам. Человек-паук. Того смотри, Аньку научит. А я не хочу, чтобы Ламба хоть чему-то учил Аньку. Сами научим. Потому и сказал: “Слышь, Анька. У меня полная инструкция к аюрведе есть…”

Смотрю на Женьку, а говорю Аньке. Но Анька ко мне с полным презрением.


Все еще 12 августа


Горничная Люся шепнула, открыв дверь:

“Саша, вам опять какой-то пьяный звонил. Двух слов связать не может”.

Я пошлепал в ванную. Если двух слов связать не может, то почему пьяный? А если пьяный, то почему мне звонил, а не маме, скажем? Люся у нас – по природе сисадмин. Периодически проходит по комнатам и спрашивает: “Саша?” Чтобы узнать, дома ли я. Пингует. Я показал себе язык в зеркалах и пошлепал в гостиную. Там огромные окна, на мраморной каминной полке стоят статуэтки из Греции. Это мама с гордостью говорит: “Из Греции”. Комп на столике включен, мама зачем-то искала в Яндексе слово оргазм. Тут же распечатки с перечислением многочисленных аюрведческих услуг. В самые древние времена индийские мудрецы, оказывается, уже думали о том, как предотвратить расслабление мозгов у тети Ады или снять напряженку между мамой и папой, когда они встречаются после долгих разлук.

Я залез с ногами в любимое кресло и решил подумать.

Небо за окном такое чистое и глубокое, что в нем можно утонуть.

Я однажды тонул в лесном пруду, но когда тонешь в небе, потом не рвет.

А однажды осенью в голубом небе летели стаи гусей. Они уверенно летели. У них, как у опытных паркурщиков, все просчитано. Некоторые окольцованы учеными, как, скажем, Ламба, тот еще гусь. Все с ума в последнее время посходили от браслетов. Куча модных бутиков, отделы в супермаркетах, специальные распродажи, шумные ярмарки. Не страна, а семейка Адамс.

“Омолаживающий массаж для всего тела для расслабления с натуральными маслами для вывода токсинов, подбирается пот тип вашего тела”.

В распечатке так и говорилось: “пот тип вашего тела”.

Как в рекламе браслетов: “…пот тип вашего характера”.

И дальше: “Аюрведа дает целительную гармонию Души, Тела и Мысли”.

Да, именно так. Заглавными буквами. Мама и тетя Ада даже произносят это так – заглавными буквами. Они, кстати, были дома. Обе вдруг шумно появились в столовой. Сейчас об оргазме заговорят, затаился я, но они заговорили об Индии. Тетя Ада недавно вернулась из Гоа.

“Нет, ты послушай. К моему Леше, – это муж тети Ады, биолог, я уже говорил, – на пляже подвалил индус. Говорит, вид у тебя плохой, белый человек. А Леша мнительный, ты знаешь. Совсем у тебя плохой вид, трясет индус деревянными браслетами, у них там государственный язык английский. И показывает: за один волшебный браслет всего двести баксов! Нацепил такой браслет на руку, и никаких болезней, никаких переживаний, делай глупости, белый человек. Леша ко мне. Дай, говорит, человеку двести баксов. А человек больше на цыгана похож, и браслетик у него деревянный, пять штук на доллар. Говорю Леше: вот тебе двадцать рупий, а если попросит еще, скажи, что я вызову полицию…”

Тетя Ада любит счастливые концы. Пиф-паф! Хеппи-энд!

“…Разогретое лекарственное масло льется из специального сосуда в одну точку на лбу, в области третьего глаза в течение сорока минут. Научно доказано, что это повышает уровень серонина в мозгу, который отвечает за настроение человека и назначается для снятия тревожного состояния и страха, депрессии, при эпилепсии, гипертонии, диабетической невропатии, укрепляет органы чувств, при бессоннице, при раннем поседении волос…”

Понятно, чем в Гоа занималась тетя Ада.

Снимала стресс, укрепляла органы чувств, боролась с признаками раннего поседения, торговались с продавцами дешевых деревянных, пластиковых и серебряных браслетов. За недельный курс аюрведы тетя Ада выложила там восемьсот баксов (вдруг, правда, третий глаз раскроется?), а за каждый дешевый браслетик торговалась до посинения…


Все еще 12 августа


Облака за окнами бесконечные. А на коленях книжка Митио Каку.

“…Входя в комнату, мы мгновенно распознаем пол, кресла, мебель, столы и т. п. А робот, даже самый умный, входя в комнату, видит всего лишь набор линий, прямых и изогнутых, которые он сразу переводит в пиксели изображения. – Похоже, Митио Какупод видом робота описывает тетю Аду. – Нам достаточно доли секунды, чтобы узнать стол или стул, а самый умный робот – или самая умная тетя Ада – видит на месте стула или стола только набор кругов, овалов, спиралей, всяких прямых и кривых линий, углов и т. п.”.

Тетя Ада и рассказывает, как робот. “А потом мы, девушки, отправились на экскурсию в Старый Гоа. Ну, это бывшая столица штата, там до сих пор стоят действующие португальские храмы. Под ногами могильные плиты, так принято, чтобы покойники знали, что про них помнят. Аура ужасная. Цифровики отказывают и энергетика падает”.

А мама подтверждает: человек сам никогда не поймет, что хорошо, что дурно.

В общем, в Гоа иезуиты, святой Ксаверий, целебное масло, старинные серебряные браслеты. Папа это определяет двумя словами: девичьи приблуды. Он на все смотрит просто. Однажды (еще до отъезда в США) срочно понадобился папе поисковик. Он заглянул в лабораторию дяди Леши, тот говорит: “А вон у Ады комп свободен”. Они тогда только-только поженились. Тетя Ада была скуластая, тоненькая, в белой юбочке, как ядовитый гриб. “Свободен, – говорит она папе, – а толку? Он в домен меня не пускает”. – “Давно?” – удивился папа. – “Две недели уже”. Папа сел за клаву, переспросил имя, пароль. Все правильно: Nosova_Ada. Так и набрал. Даже переспросил: “Правильно?” Тетя Ада подтвердила кивком, а толку нет. Тогда папа полез на сервак удаленкой, а там вообще нет никакой Nosova_Ada. “Под каким же именем ты входила?” – “Да вон же, вон! – вдруг обрадовалась тетя Ада. – Под старой фамилией!” – “Под какой еще старой?” – “Да мы же с Лешенькой поженились!”

Облака за окном.

Митио Каку на коленях.

В гостиной голоса мамы и тети Ады.

Кухня в Гоа ужасная. Лепешки вкусные, а мясо острое. А молоко индусы не едят, у них коровы священные, шляются по пляжам, ничего не делают. Под окнами цапли выкидывают голенастые ноги, другие катаются на волах, если те подойдут близко. Вороны умные, лобастые, пьют воду из поливочных кранов, купаются в тихих озерцах с лотосами. На морском отливе бесчисленно мурен, разных рыб, медуз, крабов. Пальмы неподвижны, но вдруг без всякого ветра начинает колебаться одна какая-то ветвь, может, там обезьяна чешется, не знаю. “Надо бы сходить к Роману Данилычу, – в том же темпе перебила тетю Аду мама. – У меня сон плохой. Я сны плохие вижу. Отдыхать совсем разучилась”. И они засмеялись. Может, потому, что академик Роман Данилыч Сланский совсем уже старый, с папой не в ладах, а с мамой они встречаются, активно интересуются ритмодинамикой.

Пискнул мобильник: “Урод!”

Анькин бойфренд лезет на стену, а уродом она меня зовет.

“Твои глаза меня смущают когда ты смотришь на меня как будто ты влюбиться хочешь а я давно люблю тебя”. Ненавижу поэзию. Ненавижу штаны “Али-Баба”. А тетя Ада щебечет: “Индийские шаровары в этом сезоне ну просто незаменимы. В них удобно заниматься и фитнесом и йогой!”

Я читаю Митио Каку и хочу жить уединенно.

Может, даже заболею, почему нет? Тетя Ада говорит, что от сильных мыслей можно заболеть. Правда, тут наблюдается некоторое противоречие. Не всегда понятно, что за чем следует: болезнь за сильными мыслями или сильные мысли за болезнью? Знаменитый физик Стивен Хокинг в универе, например, ничем особенным не выделялся. Фазер-мазер, фак-сейшн, до этого, может, не доходило, но в универе будущий нобелевский лауреат ершей гонял, академик Роман Данилыч Сланский был бы недоволен его ритмодинамикой. И стал юный Стивен примечать у себя симпотомы амиотрофического латерального склероза, он же ALS, он же болезнь Лу Герига, я об этом прочел у Митио Каку. То есть схватил будущий нобелевский лауреат неизлечимое нейродегенеративное заболевание. Ну, какой смысл получать степень доктора философии, если все равно умрешь?

Я шевельнул затекшей ногой.

Точнее, хотел шевельнуть, а она не шевельнулась.

Наверное, вот так все и начинается. Сейчас обнаружу у себя и другие симптомы неизлечимого нейродегенеративного заболевания. Тут, правда, моя нога отошла, покрылась живыми мурашками. А вот Стивену Хокингу не повезло, ему пришлось сосредотачиваться на работе. Что еще делать, если заболевание неизлечимо? Занялся Хокинг черными дырами. И не просто занялся, а доказал, что черные дыры вообще-то не совсем черные. Они потихоньку излучают то, что физики сейчас называют излучением Хокинга. Указанное излучение способно просочиться даже через гравитационное поле черной дыры. “Как и предсказывали врачи, – писал Митио Каку, – болезнь Лу Герига постепенно вызвала у Хокинга паралич рук, ног, даже голосовых связок. К счастью, все происходило гораздо медленнее, чем врачи думали первоначально. В результате знаменитый физик пережил уже многих нормальных людей, стал отцом троих детей, в 1991 году развелся со своей первой женой, через четыре года женился на жене человека, который сконструировал для него голосовой синтезатор, а в 2006 году подал на развод и с этой женой. В 2007 году Стивен Хокинг снова попал на первые полосы газет – он стал пассажиром специального реактивного самолета и побывал в невесомости, исполнив таким образом еще одну свою давнюю мечту…”

Вот это ритмодинамика! Буду лежать неподвижный, явится Анька просить прощения, прохриплю ей ржавым металлическим голосом: “Дура, у нас могло быть трое детей!”


13 августа


Прилетел на три дня папа.

Я утром услышал голоса в кабинете.

Говорил какой-то хич-хайер, голос, полный пыли. Наверное, автостопом добирался до Академгородка. Шумел, требовал разогнать сразу несколько каналов TV, создать мировой сумасшедший сайт, созвать народ на форум. Ну да, будут там зоологические существа писать всякую беду. Вон уже Зайка Зайцев демонстрирует с экрана запястье, обхваченное серебристой змейкой. Дескать, теперь ему таблетки не нужны, давление нормализовалось. А за покупку волшебной змейки в модном бутике получишь в довесок бутылку немецкого одеколона. Да сколько можно? – возмущался хич-хайкер. В клуб без контрольного браслета не войдешь! Из ресторана без контрольного браслета не выйдешь! Нет, нет, хрипел он пыльным голосом. Русский народ нуждается в радикальном политическом движении среднего класса! Средний класс – он нынче самый массовый! Он двигает сердцами, обществом и планетами! Он влияет на все текущие процессы! Появится такая партия, Александр Александрович, хрипел хич-хайкер, каждый сразу поймет:

а) жизнь не прошла мимо;

б) ваша работа замечена всеми;

в) о вас знают все, кто раньше о вас и слышать не хотел!

Клёво, подумал я. А папа твердил что-то про цветы и бульдозеры.

Вообще-то я насчет цветов не понял, но хорошо представил себе огромный выставочный зал, стеклянный, с колоннами. Кругом чудесные скульптуры, горшки с чудесными цветами, а по навощенному паркету движутся тяжелые бульдозеры. “Поехали на кантри!”

Когда митингующие наконец разошлись, я заглянул в папин кабинет.

Обычно ящики стола заперты на замки, а сегодня один чуть не на треть выдвинут. Мне это фиолетово, но все-таки заглянул в ящик. Бумажки евро, заграничный паспорт, целая россыпь цветных кругляшек. Я подумал, что это монетки, но никаких изображений на аверсе не было, а на реверсе вместо цифр красовались английские буквы OBE с завитками. Пусть эта сторона и будет орлом, решил я. Подбросил, и мне выпал орел. Счастливую кругляшку я сунул в карман, а из стопки школьных тетрадей, лежавших на столе, прихватил одну из середины. Если мама ищет в компьютерном поисковике незнакомые ей слова, то о чем пишет в школьных тетрадках папа?

А он скоро сам появился.

Мы с ним, в общем, без нежностей.

“У вас в школе милицейские проверки бывают?”

Я пожал плечами. У нас школа на особом счету, как не бывать?

“И какой улов?”

“Считай, никакого”.

“Это как понимать?”

“Ну, отберут немодный браслет”.

“А кому они мешают, эти браслеты?”

“Ну, мешают, – объяснил я. – Трещат, блестят, преподам не нравятся”.

“И где эти игрушки ребята приобретают? Недешевые ведь игрушки”.

“Да где угодно! На Морском возле „Пиццы“. В торгушке, в китайском кафе. И на конечной остановке есть маленькая мастерская”.

“Какая тоска… – папа подошел к окну. – Одно и то же…”

Tic-tac, one-two. “Чего это пьяные дружки тебе звонят?”

“Не знаю. Это Люся говорит, что пьяные”.

Папа потер затылок ладонью. Ему признаки раннего поседения давно не грозят, он седой. Когда твои мама и папа целуются, однажды призналась Анька, мне аж противно, такие они красивые.

“А с кем ты водишься?”

Терпеть не могу душевных разговоров.

Вся эта мамина-папина терка о счастье и мечтах, меня сейчас вырвет.

Я с разными пацанами вожусь, некоторых Люся даже в дом не пускает. Говорит, народ такой, что не убережешься. Зато Аньку она принимает за ангела. Анька, когда удивляется, у нее ресницы хлоп-хлоп, а из глаз – звездочки. Водится, правда, с то с эмо, то с паркурщиками, глаза бы мои на них не смотрели: башмаки до жопы и смех по любому поводу. Еще Ламба.

Лучше не затовариваться такими мыслями.

“Да ни с кем я не вожусь”.

“Есть же у тебя приятели!”

“Да ну! Они все зафакованые. Их только от налички таращит”.

“А Женька? Ну, который Ламба? Он к нам когда-то в дом ходил, я помню”.

Я пожал плечами. Да ну, бабенькин сынок. Паркур меня не заводит. Ламба придурок, он думает, что всегда будет так, как сегодня. И завтра так будет, и послезавтра, и через год. Днем словчил, удивил Аньку, мамочка денег скопила еще больше, папочка еще больше пропил, вечером залез на многоэтажку, ну да, все так, но вот однажды проснется: а Аньки нет, а мышцы расслаблены, а мамочка далеко, а папочка все пропил. И Анька туда же, не думает ни о чем. С другой стороны, зачем писать сочинение, зачем задачку решать, если из Интернета можно скачать? Препод придираться не будет: он знает, что Анькин папа работает на доктора Холина, то есть на моего папу. А кто работает на моего папу, тот живет, как в другой стране. Им зарплату выдают по полной, вовремя и всегда. Так даже афроамериканцы в округе Монтгомери (штат Мэриленд) считают. Сын нашей школьной буфетчицы работает у моего папы, поэтому сорока-воровка никогда меня не отравит и не обжулит, лучше сама надкусит подозрительный пирожок. От школьного охранника тянуло дешевым табаком, мне это фиолетово, но Анька пожаловалась. Я только сказал охраннику: “Курить вредно”, так он даже усы сбрил. “Особенно умилили меня его сапоги, обтянутые штрипками, – хорошие опойковые сапоги, но немодные, с острыми, а старинные, с четвероугольными носками и без каблуков, Очевидно, сапоги были построены батальонным сапожником”.

У нас школа особенная.

У нас там одно говно, если говорить по-французски.

Я на 99, 9 % уверен, что все люди в мире – идиоты, а наши преподы в особенности. До них это даже не допирает. Кроме себя, они никого не слушают, а жалуются только на то, как мир к ним несправедлив! “Чем быстрее уберете класс, тем быстрее пойдете мыть коридор”. И тут же: “А вы, Холин Саша, пойдите в физический кабинет, там привезли новые приборы”. Совсем затрахали. А завуч неизлечимая. А биологию читает фрик из новеньких. Весной рассказывал про муравьев, которые способны поднимать тяжести в десятки раз больше собственного веса.

“Чего он так пучит глаза?” – не поняла Анька.

Я объяснил: “Это он своим словам удивляется”.

А фрик свое: “Если бы муравьи вырастали до размеров слона, они бы запросто груженые железнодорожные составы разворовывали!”

Я руку поднял.

“Да, Саша Холин. Пожалуйста”.

“Если муравья увеличить в тысячу раз, – трезво говорю, – вес муравья увеличится тоже в тысячу раз. Пропорционально объему, ведь так? Теперь прикиньте, как такой муравей будет таскать груженые железнодорожные вагоны, у него от собственного веса лапки-ножки сломаются”.

Анька в этом месте поаплодировала.

Нравятся мне черты Анькиного лица, но про ее нос и глаза я как-нибудь расскажу отдельно. “В рыжих молния не бьет”, – хвастается. “Зато, – говорю, – если пароход терпит крушение, тонут одни рыжие”. – “Они что, тяжелее воды?”

Прикольно, но с девчонками все-таки главная проблема не в этом. Когда говоришь: “Девочки, пойдемте ко мне аниме смотреть”, одни думают, что ты их трахать собираешься, и боятся – не идут, а другие думают, что ты их трахать собираешься, и радостно бегут – и обламываются.

А с Анькой не так.

У нее черты лица особенные.

Только так подумал, а Анька тут как тут – позвонила.

Папа отошел к окну, демонстрируя высокую воспитанность старшего поколения, которому во всем следует подражать, ну, и я поиграл в воспитанность: переключился на громкую связь, чтобы папа ничего лишнего не подумал.

“Сашка, идешь вечером?”

“В этот ваш крейзи хаус! Там куча фриков”.

“Да ну, самые обыкновенные люди угорают под электроклэш”.

Я Аньке не верю, на папу не смотрю, хочу выглядеть бережливым, скромным.

“Да и зачем тратиться на браслеты? Все равно там прыгают одни голые обезьяны!”

Анька не дура. Она тут выкатила скачанную из Интернета цитату: “Объект истинной любви всегда защищен воспитанностью”. Краем глаза вижу: даже папу от таких слов крючит. Он развернулся и вышел из комнаты.

Помните, в начале я написал: “Я Саша Холин. Мне почти шестнадцать лет. Я читаю Митио Каку и не верю в Бога. Еще я схожу с ума от разных людей, даже от тех, которые способны на подлость. Я от них тащусь. И они меня пугают. Еще я не ношу браслет, считаю это унизительным. Не играю в лотерею, не интересуюсь распродажами. Вообще у меня гора принципов, и я много накручиваю”.

Ну, так это я врал.


13 августа


А тетрадка, которую я взял со стола, оказалась папиным дневником.


“…Гены отвечают за 50 % всего разнообразия людей по уровню интеллекта и за 28-49 % по степени выраженности пяти „универсальных“ свойств личности: уверенности в себе, тревожности, дружелюбия, сознательности, интеллектуальной гибкости. Вопреки широко распространенному мнению, что прежде всего среда определяет поведение человека и животных, последние исследования показали, что наследственность диктует специфические черты человеческой личности, в то время как окружение мало влияет на интеллект и некоторые аспекты личности. Это объясняется уникальностью восприятия одних и тех же событий в семье каждым ее членом. Например, братья и сестры имеют только половину общих генов, и их генотипы по-разному могут проявляться в ответ на одни и те же действия родителей. То есть одинаковые наказания будут формировать у братьев и сестер разные черты и привычки…”


Я хотел отнести тетрадку в кабинет, сунуть в стопку таких же, но слова про одинаковые наказания звучали прикольно. Некоторые фразы папа заносил на страницы задним числом, вписывал между строчками. Может, книгу собирался писать. Для дураков. А я так понял, что люди разумные вообще-то отличаются от высших обезьян только строением особого гена, влияющего на эмоции. Возможно, считал папа, это оказалось самым главным при нашем окончательном становлении. И еще я понял, что у папы и у его современников, ну, в их каменном веке до перестройки, тоже кипели немыслимые страсти. Какой-то Виталик из лаборатории академика Сланского в мае 1987 года, например, то есть задолго до отъезда папы в штат Мэриленд, почти два месяца по делам провел в Москве. Папа прозвал его Летающим Ихтиандром. Такая была у человека ритмодинамика. В Москве он встречался с генералами и с академиками, мне это все равно, но папа иногда называл его еще профессор толерантности. А из Москвы этот Ихтиандр отправился в Душанбе.


“Везде разговоры о приватизации. Старик старается не говорить про это…”


Старик – это академик Роман Данилыч Сланский. Я сразу догадался. Похоже, он уже в каменном веке был Стариком.


“…А потом в лаборатории появилась эта девка из Таджикистана.

Имя – Парвина. Лицо круглое, темное от рождения, и глаза темные.

Сашка нам пояснил: в Иране сыздавна существует женское имя Парвин, оно означает – Созвездие, ни много ни мало. Но в советском Таджикистане все меняется, поэтому там говорят не Парвин, а Парвина. Может, это влияние русского языка, не знаю. Мне Парвина не понравилась, хотя, в общем, претензий к ней не было. Сидит себе в углу лаборатории, тихая, как загорелая мышь, – это папа так прикалывался, – занимается расчетами, вздрагивает при каждом шуме. А мы обсуждали и обсуждали и никак не могли решить, на кого все-таки выходить с новой темой. На партию? Но позиции КПСС колеблются. На силовые структуры? А не рухнет ли КГБ под давлением обстоятельств? На чиновников? Они живучи. Но на каких конкретно? Старик всего боится и постоянно ссылается на шахтеров, которые стучат касками на горбатом мосту в Москве перед Белым домом. Хорошо, Виталик вернулся из Душанбе…”

Между строк: “Мы с Варькой снимали квартиру в Нижней Ельцовке”.


Варька – это моя мама. В каменном веке они так обращались друг к другу, человеческих слов было мало. Овца или олень – это потом появилось, когда Ламбы и Аньки поналезли отовсюду. Я уж не говорю про косяк или тормоз. В каменном веке все воспринималось не так, как нужно. Про лузеров и тусню знали немногие, а пентхаусов вообще не было.


“…Старик не приехал, зато были Толик, Саша и Миша. А Виталик, конечно, привез Парвину. Толик – хороший химик, не надо ему заниматься вопросами финансирования. Он когда о финансировании говорит, глаза становятся узкими, он начинает всех не любить. Зато он вывел стабилизирующие уровни наших “обээшек”. И на корректирующем уровне был очень заметен, только в последнее время немного увял. Парвина его нервирует. В темном платье, как цыганка. И таджикский коньяк вызвал шок.

Виталик не удержался: “Теперь у нас много такого будет!”

Откуда? Вместо ответа Виталик победоносно посмотрел на Парвину.

Она, конечно, опустила голову. А Виталик спросил у нас: помните, что было в феврале? А что? Мы не помнили. Ну, переговоры шли с Министерством обороны, вот что было, напомнил Виталик. Военные готовы были выложить деньги, но какой-то Грабовой (выяснить, что за фигура?) военным отсоветовал. Если, дескать, все равно дезертирства и дедовщины в армии не избежать, то зачем тестировать всех? Он скоро научится воскрешать погибших солдат.

Под хороший коньяк разговорились.

Поначалу профессор толерантности ничем особенным нас не удивил.

Мы и сами видели по ящику все эти демонстрации в Душанбе. Куда ни ткнись, везде одно и то же. Даже лозунги примерно одни: “Свободу нации!”, “Свободу религии!”, “Долой правительство!”.

Странно, что и в Таджикистане все то же. А ведь там (Парвина подтвердила кивком) религию не притесняли. Всегда там были мечети, церкви и синагоги. И новое правительство избрано недавно, вряд ли могло что-то такое натворить, чтобы толпа вырвалась на улицы города.

“Верно, Парвина?”

Черная таджичка кивала.

“Любая демонстрация начинается с провокаций”, – щурился Толик.

“А так там и было. Сперва не обращали внимания, считали, что пусть люди поорут, их никто не слушает, успокоятся. Но потом появились какие-то неместные. У них даже акцент был другой. Верно, Парвина?”

Таджичка кивала и смотрела в чайную чашку, будто видела в ней будущее.

“Там все площади расцвели от тряпья, – разошелся Виталик. – В Душанбе даже нищие бродят в цветных лохмотьях. Я сам надевал цветной халат и присматривался. Лидеры демонстрантов быстро вошли в раж. Они уже требовали отделения Таджикистана от России и нового передела Средней Азии. Палатки вырастали на площадях, как мухоморы. В свободное от работы время горожане всеми семьями приходили в центр, чтобы посмеяться над глупым сборищем. Туда же шли иностранные журналисты. И туда же пёрлись люди с неместным акцентом. Лозунги, транспаранты, зарубежная пресса, телевидение. В близлежащих к площадям магазинах появились невиданные товары, в парках открывались лавки с восточными сладостями. Народ гулял. Одни стояли за великую демократию, другие – за создание великой Исламской Республики. Вот только лабораторию, в которой я должен был закупить оборудование, – покачал головой Виталик, – разгромили. Думаю, случайная толпа. Шли мимо, увидели русские надписи и разбили в хлам. А демократы в отместку выдрали автокраном памятник Ленину и переименовали центральную площадь в площадь Озоди – “площадь Свободы”, – кивнула Парвана – и поставили памятник какому-то своему мужику в таджикской одежде. А исламисты в ответ переименовали свою площадь у дворца президента в площадь Навруз – “площадь Весны”, – кивнула Парвана – и тоже что-то на ней поставили”.

“Зачем ты нам это рассказываешь?”

“Сейчас поймете, – сказал Виталик. – Наполните рюмки!”

Миша наполнил. Впрочем, рюмки он бы наполнил и без повода.

Виталик весело кивнул. Потом сказал: “Там по всему городу носились машины с демонстрантами. И однажды появилась молодая женщина. Учтите, это Восток. Все демонстрации обычно водят мужчины. Иначе быть не может, верно, Парвина? – Таджичка кивнула. – А тут на тебе! – У Виталика весело блеснули глаза, и Парвина ревниво сжалась. – Вдруг молодая красивая женщина прет в открытой легковой машине по проспекту Рудаки с мегафоном в руках и призывает восточных горожан выходить на площадь!”

“Кончай травить. За что пить будем?”

“Потерпи. Сейчас главное”.

И Виталик выдал: “На площади Озоди мужики взялись за пояса друг друга, а эта красавица, прямо не женщина, а пикет, сошла с машины и положила волосатые руки ближайшего себе на пояс, чуть выше бедер. И так все разом они зашагали по кругу площади, как дикари на картинках к „Робинзону Крузо“. – Парвина ревниво наклонила голову. – И каждый выкрикивал: „Озоди!“”

“Как на юморине в Одессе, что ли?”

Вопрос Толика прозвучал в диссонанс. Мы видели, что Парвина неслышно плачет.

“Да нет, не как в Одессе, – раздражился Виталик. Его голубые глаза горели. – В Душанбе волосатые мужики уже знали, чего хотят. По крайней мере, вышагивая по площади, они не скрывали интереса к белой красавице…”

“За дам, что ли?” – не вытерпел Миша.

Виталик Мишу проигнорировал. “Они шли круг за кругом, постоянно меняясь местами, и каждый как бы случайно старался ухватить предводительницу ниже пояса, но она умело и терпеливо перемещала эти волосатые руки куда надо. – Парвина сжала губы, вся сжалась в комочек. – „Свобода!“ И толпа вторила: „Озоди!“”

“Ну и что в этом такого?”

“А вы помните Светлану С.?”

“Еще бы! – обрадовался я. – Мы с ней работали по просьбе обкома”.

И Сашка обрадовался: “Мы ее рекомендовали на работу в Таджикистан. Точно! Значит, наша рекомендация сработала?”

“У меня на этот счет было особое мнение”, – открестился Миша. И вовремя открестился.

“На третий день, – рассказал Виталик, – эта наша Светлана С. очередную демонстрацию в Душанбе превратила в бойню”.

“Вот видите! – торжествовал Миша. – Я сразу говорил, что эта дамочка наломает дров. Чем устойчивее и жестче взгляды, тем чаще они входят в резкое противоречие с действительностью…”

Парвана смотрела испуганно, а мы заговорили одновременно.

Это успех! Это был несомненный успех. Мы научились выявлять склонности, мы можем с уверенностью указать на скрытые возможности исследуемых нами личностей, мы можем стабилизировать неустойчивые характеры. Ритмодинамика выявляет все! От себя не спрячешься! Короче, по известным нам признакам мы теперь уже можем определять, способен ли вот этот конкретный человек на такие вот, скажем, конкретные волевые движения или останется тихим волом на всю жизнь”.


“…Если бы Руцкой, – писал папа, – успел поддержать нас, все могло решиться проще и раньше. Вице-президент России сильно заинтересовался вопросом, каким образом среди незаметных тихонь, серых мышей можно вовремя выявить возможных лидеров? Руцкой был военным человеком, он без особых размышлений выдал Виталику список людей, особенно интересовавших его. Там были премьер-министр, госсекретарь, министр печати и информации, председатель Госимущества. Энцефалограммы и все прочее на этих людей нам было обещано доставить позже. К сожалению, не успели. Я думаю, что одиннадцать чемоданов компромата на коррумпированных чиновников, упомянутые в апреле 1993 года вице-президентом Александром Руцким в докладе Межведомственной комиссии Совета безопасности по борьбе с преступностью и коррупцией, предназначались для нашей лаборатории в Академгородке. Уверен, все одиннадцать. Но сорвалось, сорвалось, хотя несколько раньше мы уже получили из Москвы документы на крымских татар – активных участников московских акций…”


Между строк папа вписал: “Из списка (не забыть): Ремзи Абдулмеджидов, Ребер Аблаев. Сервер Ислямов. Имя какое техничное”.


“…А через два дня меня вызвали к Старику. В кабинете академика сидели два молодых человека. Описывать их нет смысла, при всех режимах такие молодые люди похожи друг на друга и смотрят одинаково проникновенно.

“Вот товарищи интересуются…”

Я молча посмотрел на товарищей.

Прямо близнецы. Двуяйцовые. Тот, что казался любезней, назовем его левояйцовым, – это папа так прикалывался, – правильно понял мой взгляд и не стал тянуть:

“Вы хорошо знаете сотрудников своей лаборатории?”

“А вас интересуют личностные характеристики?”

Молодые люди переглянулись. Мой ответ им понравился. На их языке, насколько я сейчас понимаю, это называется склонить к сотрудничеству. Они решили, что я слабак, чмо сизое, вот как с ходу они склонили меня к сотрудничеству! Упустили на миг выражение глаз академика Сланского.

“Личность, – официально пояснил я, – это неповторимая совокупность биологических и социальных свойств человека, важнейшими из которых являются социальные составляющие, проявляющиеся обычно в общественной деятельности человека”.

Двуяйцовые переглянулись.

“Если вас действительно интересуют личностные характеристики, – продолжил я, – то ничего сложного. Вот, скажем, Виталик… Извините, Виталий Ильич… Фамилии называть?.. – Правояйцовый, он, наверное, был старшим в паре, отрицательно покачал головой, фамилии сотрудников лаборатории они знали лучше меня. Весь род каждого знали, наверное, до пятого, а то и до седьмого колена. – Из чего складывается личность? Правильно. Из потребностей, интересов, идейных и практических установок. А еще из чего? Правильно. Из способностей, в основе которых лежит природная одаренность. – Даже Старик моей импровизированной лекцией заинтересовался. – Если вас интересует конкретно Виталий Ильич, то скажу так: личность это гиперактивная, с ярко выраженной склонностью к авантюризму и риску… Правда, большей частью демонстративному… Любит внимание, легко забывает о своих просчетах. Несомненно, умеет приспосабливаться, знает оптимальный подход чуть ли не к любому человеку…”

“Но у вас же серьезная лаборатория!”

“Потому и люди разные”.

“А некая Парвана…”

“Ладно, – кивнул я. – Некая Парвана, как вы ее называете, она человек тщательный и методичный. Она дистимична по сути. – Я не собирался расшифровывать им специальные термины, пусть сами поработают мозгами, в конце концов, их работа оплачивается нами, налогоплательщиками. – Постоянно пониженное настроение, грусть, замкнутость. Может, вы хотите узнать, почему в душе Парваны доминируют такие настроения?.. – Нет, этого они не хотели. – Учтите, – пояснил я, – конфликтность подобных людей обостряется в ситуациях, требующих немедленного разрешения”.

Они кивнули. Они это учтут.

“А некая Варвара Ильинична?”

Простая воспитанность подсказывала, что Варьку можно пропустить, но однояйцовые близнецы понятия не имели о воспитанности. Они путали воспитанность с напускной вежливостью.

“Варвара Ильинична… – Я посмотрел на Сланского, и академик отвел смущенные глаза в сторону. – Варвара Ильинична – тип циклоидный, часто переживающий смену настроений. Это эмотивный тип, скажем так, чувствительный и ранимый, глубоко переживающий малейшие неприятности”. Я хотел добавить, что в последнее время Варька, то есть Варвара Ильинична, ходит кислая, как независимый эксперт, но им сказанного оказалось вполне достаточно.

“А Михаил Иванович? – спросил левояйцовый. Он видел, как активно и добровольно я сотрудничаю с ними, и испытывали гордость за хорошо делаемую ими работу. – Как вы определите Михаила Ивановича?”

“Как тип исключительно педантичный”.

“А Анатолия Сергеевича как вы охарактеризуете?”

“Как исключительно прекрасного химика и спортсмена”.

“А Александра Тихоновича?

“Послушайте, – все-таки не выдержал я. – Может, вам сразу выложить на стол список книг, которые Александр Тихонович читает в нерабочее время, и список людей, с которыми он встречается? Хотите, я заодно охарактеризую и действительного члена Академии наук СССР академика Сланского, и его первого помощника доктора биологических наук Александра Александровича Холина?”

“Спасибо, ваш тип нам ясен, – нашелся левояйцовый. – Мы удовлетворены, Александр Александрович”.

Но я не сразу остановился. Я еще нес что-то о типах тревожных и экзальтированных, а потом перешел на тип комфортный. Старик кивал, он совсем успокоился. Он уже понял, что о нашей работе я не собираюсь сообщать ничего серьезного. Мы в те дни как раз подошли к результатам, пугающим Старика. Мы с блеском отработали методику тестирования и научились наконец снимать исключительно точные комплексные ритмодинамические характеристики. Думаю, наши гости знали о многом, о многом догадывались, но до главного, конечно, не дошли. И я, как Сусанин, старался как можно глубже завести их в лес психологических спекуляций. И завершил выступление проникновенным вопросом:

“Вы, наверное, хотите подключиться к финансированию наших работ?”

Наконец они улыбнулись. И правояйцовый подвел итог. “Мы проанализировали работу вашей лаборатории, Александр Александрович. Есть мнение, что уверенные выводы ваших сотрудников все-таки далеко не всегда уверены. Не так ли? И есть мнение, что методика некоторых ваших исследований все-таки нуждается в уточнениях…”

“К чему вы клоните?”

“К тому, что в связи с уходом уважаемого Романа Даниловича Сланского на заслуженный отдых, – услышав это, академик непонимающе развел руками, – ваша лаборатория будет передана в отдел социальных исследований Хабаровского института социальных проблем. Пожалуйста, подготовьте к передаче нашим специалистам все без исключения файлы, бумажные документы, чертежи, методику, аппаратуру. Хватит вам трех дней?”

Я мрачно покачал головой.

“Хорошо. Даем вам неделю”.

Я еще мрачнее кивнул. Старший закончил:

“Вот и хорошо. Мы знали, что поймем друг друга”.

Может, и правда знали. Только ведь в жизни все сложней.

На другой день президент Ельцин распустил российский парламент, а парламент в свою очередь с этим не согласился и уволил президента.

С этого и началось…”


2009 год

15 августа


Я пришел домой ночью. Точнее, под утро.

Дверь открыла Люся. Она была в халате, сонная, от нее хорошо пахло, но голос был злой: “Саша, где вы были?” Я, конечно, не ответил. Себе дороже. А когда она заявила, что обо всем расскажет маме, заявил: “Тогда и я ей расскажу”.

“Это еще о чем?”

“Ты с папой целуешься”.

“Вот дурачок! – Люсе тридцать пять. Последние восемь или девять лет она живет у нас в отдельной комнате с арочными окнами, такая вся преданная, что и папа и мама ей всегда верят.

“Иди в ванную, отлежись”.

“А ты посидишь со мной?”

“Ты давно не маленький. Иди!”

Я пошел. Начал раздеваться, и отражения в вертикальных зеркалах и на потолке ванной хитро подмигивали мне фонарем под левым глазом. Люся вошла все в том же халатике, не переодеваться же из-за меня, и примирительно спросила:

“Дрался?”

Я не ответил.

“Лезь в воду”.

Я послушно залез.

Люся присела на скамеечку.

Она так сидела у ванны, когда я маленьким был.

“С кем ты водишься? Тебе опять пьяный звонил”.

Я покивал. Вся моя смелость улетучилась.

“Ты пил?”

“Я не пью”.

“А с кем дрался?”

“С охранниками в крейзи-хаусе”.

“А я думала, из-за Ани”, – разочарованно протянула Люся.

Я тоже хотел так думать. Но там было тесно. Там было шумно. А на входе потребовали:

“Руку!”

“Он в первый раз”, – пискнула Анька.

Мне ее войс не понравился. Она будто боялась или заискивала.

В расширенных зрачках, уменьшаясь и увеличиваясь, плясали жгучие огоньки. Кто-то завопил, загремели медные тарелки, перебивая все другие инструменты. “Да подними ты руку!” – пискнула Анька. Я поднял, и мне насунули браслетик. Одноразовый. Теперь, с этим контрольным браслетиком, можно выходить из крейзи-хауса пописать и покурить хоть на природу, никаких проблем. Правда, снять его нельзя, не испортив, тут все продумано, на дешевке не сэкономишь. Анька так и крутилась, так и прыгала передо мной. “Ну, почему я не родилась пацаном?” – “А ты у отца спроси”. – “У отца?” – “Ну да, у него же хромосомы разные”. – “Биолог, блин!” – А я подумал: зря я пришел. Если человек (Анька) так вертится и прыгает, то, значит, это не для тебя. Но в царстве спектральных вспышек смелости прибавилось, я сам задергался и запрыгал. Там все прыгали, как зайцы. А потом Аньку отнесло в сторону, ее как бы поток увлек. Но мне это фиолетово. Как разлучило, так и случит. Я дергался, вопил, а потом оказался в туалете. Потный, сделал свои дела, но на выходе какой-то олень ухватил меня за руку: “Это ты с Анькой пришел?” И ловко сорвал браслет с моей руки. Он был усатый. Усы всех делают противными.

Я молча протянул руку: верни игрушку, олень! Но олень только качал рогами: “Вали отсюда” – и копытами