Book: Совсем другая жизнь



Совсем другая жизнь

Владислав Сергеевич Куликов

Совсем другая жизнь

Все события, изложенные в этой книге, — чистая правда. Клянусь! Любые несовпадения имен или событий случайны: запамятовал, перепутал.

Автор

Пролог

Он очнулся от фразы: «Ваши документы!» Открыл глаза. Увидел электронное табло на серой стене. Зеленые цифры показывали время: 13.10.

— Где я? — спросил он.

— Где, где, в п…де, — грубо ответил сержант милиции, — документы покажи.

Очнувшийся человек огляделся. Возле черной скамейки валялись мятые пивные банки, пустые обертки и желтые крошки чипсов. Ему очень хотелось пить — во рту был противный привкус ацетона.

— Давай, мужик, вставай. — Сержант тряхнул его за плечо. — Пойдешь со мной.

На первом этаже возле касс толпилась очередь. Его взгляд наткнулся на расписание движения автобусов с Южного автовокзала Екатеринбурга. Судя по всему, это было то самое место, где он находился. «Как я оказался в Екатеринбурге?» — с удивлением спросил он себя. Ему вдруг показалось, что он никогда не был в Екатеринбурге… По крайней мере, до этого момента…

В околотке дежурный заставил его вывернуть все карманы. Но в них ничего не было, кроме хлебных крошек.

— Как фамилия? — спросил стриженный ежиком лейтенант.

— Не помню. — Человек поймал себя на мысли, что он ничего про себя не знает, кроме того, что Екатеринбург ему совершенно чужой город…

Часть 1

«Потеряшка» из Таджикистана

Глава 1

— Что это такое? — Врач показывает человеку часы.

— Часы, — отвечает человек.

— А это?

— Стрелки. — Человек недоуменно пожимает плечами, мол, вы что, меня за дурака держите?

Врач раскрывает историю болезни, на картонной обложке которой синим фломастером написано: «Неизвестный».

— А это микрофон. Советский Союз перестал существовать в начале девяностых, — устало перечисляет Неизвестный. — Первый и последний Президент СССР — Михаил Горбачев. Президент России — Владимир Путин… Что-нибудь еще?

— Что вы делали на автовокзале?

— Я же говорю: не помню. — Человек явно начинает нервничать. Хотя нервничать в стенах этого заведения — себе дороже. Здесь умеют успокаивать, ведь это — психушка.

«Это нонсенс, — думает психиатр, заполняя документ, — ну не бывает так, чтобы при амнезии человек потерял только автобиографическую память, не растеряв общих знаний и навыков!» Внимательно смотрит на пациента. Может, симулянт? Вроде не похож. Симулянт должен все время себя контролировать, этот же ведет себя вполне естественно.

«Следы черепно-мозговой травмы отсутствуют, — корявым почерком выводит врач, — головная боль и тошнота, как после отравления. Анализ крови не выявлял признаков применения психотропных веществ. Следов алкоголя нет».

— Какое сейчас время года? — Врач поднимает голову от стола.

Неизвестный смотрит на заиндевевшее окно. Морозные узоры похожи на серебряный трилистник.

— Зима, — отвечает человек, — только я не люблю зиму.

— Почему? — психиатр оживился.

— Не знаю. — Неизвестный растерянно пожимает плечами…

«Я почти отвык от русской зимы», — вдруг ловит он себя на мысли и напрягается. Кажется, что разгадка его «я» где-то рядом. Протяни руку — ухватишь… Надо только сидеть не шелохнувшись, дабы не испугать разгадку, а подловить и схватить за тонкий невидимый хвост…

— Что-нибудь вспомнили? — спрашивает врач.

— Я вдруг подумал, что не люблю зимы, — отвечает человек, — наверное, я долго жил в теплых краях.

— Где? В Сочи?

— Нет. — Его вдруг охватило дурное предчувствие.

Он не должен говорить. Откуда-то возникает уверенность, что ему нельзя делиться своими воспоминаниями. Это слишком опасно.

Почему опасно — нет ответа…

Ночью ему приснился невысокий человек с приплюснутым носом, прической ежиком и ногами, образующими овал. Этот человек стоял у берега бурного потока. На нем была военная форма — камуфляж.

Это граница, понял вдруг Неизвестный. За спиной человека — вдоль реки — шла асфальтовая дорога. Вдали она заворачивала в горы.

Таджикско-афганская граница, и, кажется, он знает каждый ее метр…

Человек из сна говорил: меня ищут, чтобы убить. Здесь никто не должен знать, кто я такой, иначе меня найдут.

И вдруг Неизвестный понял: это он сам. Он видит себя! И даже знает свое имя.

Константин Филин!

С возвращением!

Он проснулся и молча открыл глаза.

Казалось бы, теперь оставалась самая малость: вспомнить все. Но ясности отчего-то не прибавилось. Он совершенно ничего не знал про себя, кроме призрачного имени. Как он жил? Чем занимался? Есть ли у него семья? Как он дошел до такой жизни? Как оказался здесь?

«Все началось в Таджикистане, — сказал внутренний голос, — разгадка там».

Может, и не голос то был вовсе, а продолжение сна?

Картинки из прошлого вдруг стали возникать сами собой и выстраиваться в четкой хронологической последовательности. Сердце радостно заколотилось. «Началось!» — натянув одеяло до подбородка, он закрыл глаза и стал мысленно смотреть кино про свою собственную жизнь.

Апрель 1995 года

Таджикско-афганская граница, зона ответственности Хорогского пограничного отряда

* * *

На этом участке не было банд. Вернее, не было банд, которые могли бы открыть огонь по пограничникам.

Так считалось.

Последний раз здесь стреляли полгода назад. К затишью привыкли. Потому в тот роковой вечер, когда из пограничного отряда выехал грузовой «зилок», никто не стал его задерживать. Хотя было ясно — засветло ребята не успеют.

Машина везла продукты на далекую заставу. Плановый рейс. В сопровождение дали пять автоматчиков. Так положено. По пути в кузов подсаживались бойцы: возвращались кто из госпиталя, кто с гауптвахты.

К ущелью Гивич подъехали, когда начало темнеть, а впереди было еще километров сорок пути… Так им казалось. На самом деле они уже приехали.

Сначала шарахнуло по кабине. Гранаты как камни посыпались на крышу, капот, влетели в окно. То стрелял АГС — автоматический гранатомет станковый. Мгновение — и «камни» начали с грохотом разрываться. Взрывная волна корежила металл. Осколки вспарывали человеческие тела.

Те, кто сидел в кабине — водитель и старший машины, — погибли сразу. Пассажиры и охранники враз выпрыгнули из кузова. Но прятаться было негде. Слева от дороги нависала горная стена. С другой стороны — река Пяндж. Стреляли с противоположного — афганского — берега. Там начиналось ущелье Гивич. У входа в него — удобное плато, которое и выбрали для позиции нападавшие. Достать их ответным огнем было невозможно, даже если бы охранники пристегнули магазины к автоматам.

Но они не пристегнули.

И не успели сделать в ответ ни одного выстрела. Бойцы из кузова умирали быстро, разбросав бесполезные автоматы.

Убивать уже было некого, а с той стороны все летели и летели трассирующие пули. Как огненные пчелы. Они впивались в человеческие тела. Или прошивали кузов, брезент, кабину машины.

Капитан Константин Филин в это время был в сорока километрах от места боя — на пограничной заставе. Он только что прочитал радиоперехват, с трудом разобрав корявый почерк радиста-таджика. Ничего существенного. Константин прилег отдохнуть на продавленную кровать. Пружины скрипнули под его весом. И вот тут раздалась команда тревоги.

Все офицеры и несколько бойцов спецназа собрались в канцелярии.

— Пост наблюдения доложил: стрельба на пятнадцатом участке, — сообщил дежурный офицер заставы.

— Там есть наши наряды? — спросил Филин.

— Нет.

— Так, может, абреки между собой разбираются?

Абреками здесь называли боевиков-исламистов и вообще всех боевиков.

— Возможно. Но стреляют по нашей территории.

Пока разобрались, то да се — выехали на подмогу примерно через час. Старшим группы Филин назначил сам себя.

Бронетранспортер мчался по извилистой дороге, даже не притормаживая на поворотах. Но возле одного поворота капитан стукнул водителя по шапке-ушанке, это был знак. Тот ударил по тормозам и сразу же вновь газанул. В момент остановки с брони соскользнули три тени и неслышно поплыли вниз по насыпи к берегу Пянджа.

Тени были такие скругленные, словно принадлежали они горбунам. На самом деле это были парни из отдельной группы специальной разведки. Они тащили на себе шины для переправы на тот берег.

Их послали на перехват нападавших. Маршрут выбрали наугад: на одну из троп, по которой могли уходить после боя боевики.

Эту группу спецназа называли «три Б», по кличкам бойцов: Бес, Бука и Бемс. За годы службы и дружбы они стали так похожи, что теперь даже командиры порой путали, кто из них есть кто.

Спецназовцы переправились через реку. По тропинке поднялись вверх, залегли за уступом. В «ночник» (прибор ночного видения) Бука увидел пять силуэтов людей, шедших навстречу. Все — с автоматами. Двое еще что-то тащили в руках.

Бес дал знак, и Бука бесшумно зашел слева повыше, а Бемс занял позицию как раз на пути ночных странников. И когда те приблизились, жахнул из огнемета.

Бшшу-ххх… Струя пламени налетела на двух впереди идущих, очертив темные силуэты. Люди заорали и побежали вперед. Потом упали. Покатились вниз огненными комочками.

На склоне вспыхнула сухая трава.

Тук-тук-тук, тук-тук… Застрочили автоматы Беса и Буки. Оставшиеся силуэты рухнули на горящую траву, как подбитые мишени.

Доли секунды — и все закончено.

Разведчики осмотрелись. Пламя съело всю сухую траву и побежало полукругом к подножию склона. На выжженной тропинке остались три трупа. Еще двое боевиков продолжали орать от боли где-то внизу. Эхо далеко разносило крики.

Бес и Бука осторожно поднялись и подбежали к убитым. Бемс продолжал наблюдать в «ночник».

— Твою мать! — выругался Бука, склонившись над ближайшим трупом. — Это Фарух.

— Уходим, — коротко бросил Бес.

Они убили своего. Вернее — почти своего.

Фарух был афганским пограничником, и несколько раз он кое в чем помогал разведчикам. Теперь же Фарух с приятелями тащил к границе наркотики: мешок с опием-сырцом дымился рядом, источая манящий дурман.

Группа вернулась в Таджикистан. Искать напавших на машину теперь было бесполезно. Они наверняка все видели и слышали и сделали соответствующие выводы.

В самом же ущелье Гивич спасать было некого. Вокруг пылавшей машины лежали в позе пловцов убитые солдаты. Они были голые: одежда и снаряжение сгорело…

А утром на место расстрела приехала колонна из пограничного отряда: грузовики, бронетранспортеры и ярко-синий автобус ПАЗ. Из него вышла пестрая толпа журналистов.

«И эти тут, — мысленно заметил Филин, который всю ночь провел здесь, — откуда взялись?» Среди гомонящих «акул пера» офицер увидел Андрея Ветрова — военного корреспондента.

«Писака… — с неприязнью подумал офицер, — зачем таких в армии держат?»

Ветров был офицером. Служил в пограничной газете «Боевой дозор», именуемой в просторечье «Боевой позор». По виду — типичный журналюга: скользкий тип с вечной улыбкой и бешеными глазами. На нем были грязные джинсы и мятая рубаха с нарисованными цветами.

* * *

Стоп!

Андрей Ветров!

Еще одно имя!

Я его знаю.

Неизвестный в палате психиатрической больницы широко раскрыл глаза, «Я очень хорошо его знаю, — подумал он. — Его, наверное, будет легко найти. И он все расскажет про меня… Хотя, что он может знать? Мы служили вместе на Дальнем Востоке (если я — Филин, а я, безусловно, Филин, и вообще, что за сомнения?). Он тогда еще не был журналистом, и держался гораздо скромнее. Все видели, что командир из него никудышный».

Человеку, который все еще числился Неизвестным, показалось, что он на правильном пути. Расстрел в ущелье Гивич — это был теракт. Безусловно теракт. Но сам по себе он бы не был так важен, если бы не его «подводная» часть!

«Мы тогда не знали весь расклад, — вспоминал он, — а если бы знали, смогли бы хоть что-нибудь предотвратить?»

Ему казалось, что очень важно ответить на этот вопрос.

«Я расследовал это дело, и…» — Он всей кожей почувствовал, что потом было что-то страшное. Это чуть не привело его к смерти.

Только — к чьей именно смерти?

В кино, которое разворачивалось в его голове, неожиданно сменился главный герой…

* * *

…Андрей Ветров жутко переживал, что бой окажется ненастоящим. Тогда плакала журналистская удача.

Такое бывало не раз: кто-то слышал стрельбу и поднимал панику. А на самом деле — пьяные контрактники охотились на дикобраза. Или в соседнем кишлаке гуляла свадьба. О чем тут писать?

В Хороге он оказался вместе с группой журналистов из Москвы, для которых был устроен пресс-тур. Ветров, естественно, не был московским журналистом, просто увязался за компанию. Обычно в таких поездках редко увидишь интересное. Гораздо ценнее — общение со столичными коллегами. Но сейчас был верный шанс проявить себя. Андрей собирался передать репортаж о расстреле машины в московскую газету.

Пазик упорно лез в гору, ворочаясь на колдобинах и тяжело вздыхая, как пенсионер. А Ветров вдруг улетел в мечтах. Ему привиделись завтрашние номера газет. На первой полосе крупными буквами: «Кровавая баня на границе». (Нет, слишком кричаще, подумал Андрей, в стиле желтой прессы.) «Бойня в ущелье Гивич»… (лучше, но все равно слишком нагнетает)… О! «Расстрел в ущелье Гивич» (простенько и со вкусом).

Главные редакторы всех центральных газет читали репортаж, уткнувшись в пахнущий типографской краской номер. Один из них радовался, что такой замечательный материал опубликован у него, другие злились от успеха конкурента…

Холеные руки начальников тянулись к телефонным аппаратам.

— Алло, — хором говорили редакторы всех газет. — Найдите этого парня, автора «Расстрела»…

Мечты-картинки не требовали слов. Они со скоростью экспресса уносили вперед. Вот уже Андрея берут на работу в Москву, покупают квартиру, кладут немыслимый оклад. А безумно красивые поклонницы — как же без них — очередями толпятся у подъезда, стремясь отдаться тут же — страстно, громко, безвозмездно…

Автобус резко качнулся. Ветров налетел лбом на стекло и сразу вернулся в реальный мир.

— Приехали, — сообщил офицер, сопровождавший группу.

Ветров вышел и увидел грузовик, уткнувшийся бампером в валун. Без колес ЗИЛ походил на раздавленного жука. По раскрытой двери лениво ползли огоньки. Они, как маленькие червячки, доедали то, что осталось от большого пламени.

Возле рассыпанной по асфальту кучи овощей стоял разведчик. Его Андрей знал в лицо еще по службе на Дальнем Востоке, правда, имя запамятовал. Но все равно подошел, поздоровался.

— Как дела? Узнал, кто расстрелял машину? — с ходу спросил он разведчика. А вдруг тот возьмет и вот так сразу расколется от неожиданности…

— Нет, — ответил Филин.

Ничего другого Андреи и не ожидал: разведчики никогда лишнего не говорят.

Филин же действительно ничего не знал. Более того, не имел даже каких-либо предположений, и это было хуже всего. Именно из-за этого Константин был зол. А еще его раздражал нерезкий, чуть пряный запах пота, перемешанный с запахом хозяйственного мыла, который исходил от Ветрова.

Такой уж был нюх у Филина: чувствовал все, хоть нос затыкай.

— Если узнаешь что, расскажешь мне? — без особой надежды спросил Ветров.

— Обязательно, — усталым голосом ответил разведчик. Мысленно добавил: «Пошел ты».

«Вот бы его завербовать! — подумал в свою очередь Ветров. — Классный был бы источник информации! Но как это сделать?»

— Печеной картошкой пахнет, — сказал он, втянув ноздрями дым, исходивший от кучи овощей.

— И горелым луком. — Константин поднял глаза и посмотрел на журналиста. — Огонь тлел всю ночь.

Солдаты в серых штормовках грузили трупы на бронетранспортер. Из живота одного из убитых лезли синие застывшие кишки. У всех убитых были напряжены обгоревшие члены.

Последними вытащили обугленные трупы из машины.

— Что вы тут херню всякую оставляете, — прикрикнул на бойцов плотный подполковник в выцветшем камуфляже, вытаскивая из кабины почерневшую кисть руки.

Человеческий «обломок» полетел в кучу человеческих тел.

— Гони на Бохчарв, — приказал офицер водителю бэтээра. — Там сгрузишь этих…

Он кивнул на «головешки».

Бохчарв — это ближайший пост, километрах в пятнадцати отсюда. Там уже ждал ГАЗ-66, назначенный труповозкой.

Бронетранспортер, кстати, по форме напоминающий гроб, отвез покойников и вернулся. А колонна стала собираться назад — в отряд. Внезапно выяснилось, что у пазика что-то сломалось.

— Возьми на буксир, оттащи на заставу, — приказал подполковник водителю одного из грузовиков, — товарищи журналисты, занимайте места на бронетранспортерах.

Ветров вскарабкался на броню одной из машин. Автоматчики, офицеры и журналисты с фото- и видеокамерами облепили башню и открытые люки впереди, в носовой части. Андрей не стал толкаться, устроился на «корме».



— А ты куда лезешь, — подполковник с улыбкой толкнул севшего рядом с ним худого капитана из автослужбы отряда, — я, что ли, твою машину ремонтировать буду?

Он показал на расстрелянный ЗИЛ. Казалось, что от машины осталась одна рама. «Хорошо, что люди и в таких условиях не разучились шутить», — отметил Ветров, запоминая фразу, чтобы использовать потом в репортаже.

На асфальте бэтээр набрал крейсерскую скорость. Андрею в лицо полетели какие-то черные кусочки. Поднятые ветром с брони, они попадали в рот и в глаза. Журналист отплевывался и закрывался рукой.

Вдруг его пронзила мысль: это же человеческие ошметки!!! Его едва не вывернуло наизнанку.

— На этом же бэтээре трупы перевозили, — шокировано прошептал Андрей, поворачиваясь к офицеру, сидевшему рядом, — это с них осыпалось. В нас летит человечина.

— Ну и что? — Офицеру было глубоко наплевать. — Ты еще реагируешь? Я давно привык.

* * *

«Я ничего не понимаю, я ничего не понимаю, — повторял Неизвестный. — Кто же я такой? Кто из них?»

Глава 2

Начальник разведотдела Группы пограничных войск России в Республике Таджикистан генерал Мазуров не предложил Филину сесть. Что уже было дурным знаком.

— Что ж ты, братец, меня позоришь? — Мазуров тяжело вздохнул.

Шефу не надо было кричать. Он умел говорить спокойно, но таким тоном, что подчиненные готовы были провалиться сквозь землю.

— Чем ты там занимался? — генерал недовольно и как-то устало посмотрел на Филина. Так добрый учитель обычно смотрит на двоечника, опять не выучившего урок.

— Виноват, товарищ генерал. — Константин развел руками. А что он еще мог ответить?

— Я для чего тебя туда посылал?

Филин ничего не ответил, лишь повинно опустил голову. Мол, понимаю, осознаю. На самом деле, теракт был как гром среди ясного неба. Просто случайно совпало, что Филин был в это время в командировке на том участке. Потому все шишки на него.

— Зато с афганцами ты отличился, молодец. — В негромком голосе генерала звучал сарказм. — Отдельное спасибо за Фаруха. Что молчишь?

— Готов понести любое наказание.

— Любое? — сурово переспросил Мазуров. — Это хорошо. Командующий сегодня два часа успокаивал афганцев на погранпредставительской встрече. Если бы после нее увидел тебя — убил бы. Так что свое ты еще получишь. А пока прочти это.

Он протянул серый бланк с отпечатанным мелкими буковками текстом.

То была шифровка из Службы внешней разведки. На ней — высший гриф секретности, который Филин про себя называл: после прочтения съесть.

«В южные районы Афганистана, контролируемые движением Талибан, прибыл руководитель международной террористической организации «Аль Каида» Усама Бен Ладен, — сообщали московские рыцари плаща и кинжала. — Движение Талибан установило тесные связи с «Аль Каидой», получает от нее материальную и моральную поддержку…»

«Проснулись», — со скепсисом подумал Филин про СВР, пробегая глазами по тексту.

«…Руководители движения Талибан и «Аль Каиды» вышли на контакт с верхушкой Движения исламского возрождения Таджикистана (ДИВТ)…»

Верхушкой… слово-то какое… Будто из газеты текст передрали…

«…В ближайшее время ожидается серия террористических актов против офицеров Группы пограничных войск РФ в Республике Таджикистан, 201-й мотострелковой дивизии, командования коллективных миротворческих сил. Для этого в северные районы Афганистана и в Таджикистан тайно перебрасываются группы арабских наемников и чеченских боевиков, прошедших обучение в лагерях подготовки террористов на территории Пешавара (Пакистан), под Кандагаром и Гератом…»

— Ну и что? — Филин пожал плечами и вернул текст шефу. — Это и я мог написать.

— Отчего ж не написал?

— Потому что бред.

— Ты думаешь?

— Здесь же нет никакой конкретной информации. Про Бен Ладена мы давно докладывали. А писать: «…ожидается серия терактов» — много ума не надо.

— Если ты такой умный, отчего ж у тебя машины расстреливают? — генерал задал вопрос резко и быстро, словно ударил.

«Да почему у меня? — с обидой подумал Филин. — В Хороге свой разведотдел сидит, там целый полковник рулит. А во всем виноват Филин».

— Машину расстреляли не местные. — Мазуров достал из нагрудного кармана форменной рубашки пачку сигарет. — Информация достоверная. Непонятно, правда, как чужие люди прошли к границе, и никто нам не доложил. Они, как минимум, должны были нанять проводников.

— Наверное, очень хорошо заплатили.

— Вот это ты и должен был мне рассказать: кому, когда и сколько. — Генерал щелкнул несколько раз зажигалкой, не загоралось. — Что за черт… Но ты неизвестно чем там занимался.

— Информация будет в ближайшее время, Рысак принесет.

Рысак — это был позывной лейтенанта Кострова. Этой ночью он должен был переправиться в Афганистан, чтобы забрать закладку из тайника — сообщение агента.

— Хорошо, а пока озадачь «психов». — Из генеральской зажигалки наконец вырвался огонек.

«Психами» пограничники называли специальный отряд психологических операций. Говоря проще — агитбригаду, разбрасывавшую листовки и засорявшую радиоэфир своими передачами.

— Пусть обработают ту сторону. — Мазуров закурил. — Возьмут выжимку из шифровки СВР. Затем примерно такой текст: ваши планы нам известны. Не поддавайтесь на провокации. Ответ может быть адекватным. Чужаки уйдут, а вам здесь жить… Или что-то в этом духе. «Психи» сообразят, там у них хорошие специалисты…

— Есть, — ответил Филин.

Официально он числился начальником информационноаналитического направления разведотдела. «Психи» как раз замыкались на него.

Другое дело, что должность его была крышей.

Да-да, и нечего удивляться. Иногда даже среди своих приходится шифроваться.

Разведка у врагов работала порой лучше нашей. Во всяком случае, добыть штатное расписание пограничной группы мог каждый. Иногда противник знал о кадровых перестановках пограничников лучше, чем сами пограничники. А если знать, на какой должности стоит человек, можно догадаться, и чем он занимается.

Вот и приходилось идти на маленькие хитрости. Разведчиков порой оформляли на должности медиков, инженеров, тыловиков. Да и в самом разведотделе иногда ставили оперативников на какие-нибудь неприметные должности.

Например, Филин для всех был компьютерный червь, который пишет скучные справки, изучает прессу. А если и выезжает в командировки, то только по делам агитпропа (с «психами» то есть).

На самом деле он занимался операциями, о которых мог знать только очень узкий круг людей. Хотя, конечно, прямых должностных обязанностей, связанных с компьютерами, с него тоже никто не снимал.

— И еще один вопрос, Костя. — Мазуров опустил сигарету на мраморную пепельницу. Затем встал, не спеша подошел к офицеру и посмотрел глаза в глаза. — У тебя есть два месяца, — голос генерала звучал тихо, но жестко, — ты должен привести сюда тех, кто расстрелял машину. Мало того — установить каналы связи Талибана и таджикской оппозиции или достоверно убедиться в их отсутствии. Предложить варианты для подготовки к внедрению в «Аль Каиду» и Талибан своих источников. Иначе я лично выгоняю тебя из разведки. И в Калай-Хумб сошлю, вшей кормить. Понял меня?

Филин кивнул. Мазуров никогда не угрожал просто так: сказал выгонит из разведки — значит, выгонит. А это и было самым страшным наказанием.

* * *

«У Филина кривые ноги, — вспомнил человек, — чего проще, посмотрю в зеркало и все пойму».

Но замызганное зеркало в туалете было слишком мало. Как человек ни подпрыгивал — рассмотреть все тело не получалось. Тогда он стал вспоминать лица, надеясь узнать кого-нибудь из своих снов.

Неизвестного будто ударило: он никого не может узнать. И вообще, трудно видеть лица. Во сне они такие яркие и четкие. А проснешься — видишь только размытое пятно.

«Нет, так не может дальше продолжаться, — сказал он себе, ложась в постель. И приказал: — Соберись. Запомни лица. Черт подери, пора определяться, кто ты такой, пока тебя из психушки не выгнали».

Он уснул, пребывая в твердой уверенности, что увидит Филина. Однако приснился ему Ветров…

* * *

У него был плохой день. А точнее — крах по всем фронтам.

Ветров передал по факсу репортаж в «Советский труд». Не наобум послал — знакомому человеку. Пару недель назад тот был в Душанбе в командировке. Познакомились. Договорились о сотрудничестве…

И вот заветный час настал.

Ответного звонка Ветров ждал с дрожью. Ходил взад-вперед по тесному кабинету пресс-службы. Два шага от карты к столу с телефонами и обратно.

Черный аппарат факса издал трель. Андрей схватил трубку.

— Будьте любезны, могу я поговорить с Ветровым? — произнес высокий голос с кокетливыми переливами.

— Это я, привет. — Андрей узнал своего знакомого, сердце радостно замерло.

— Андрюха, ты прислал полную херню… Написано кондово, как для дивизионки. Мы даже не знаем, что с этим делать…

У Ветрова внутри все оборвалось.

Что еще говорил знакомый, Андрей не слышал. Ему было уже все равно: настроение — в петле веселее.

Дело даже не в том, что его зарубили. А в том, что зарубили первую заметку. Разрушили мечты. Посеяли неуверенность. Если бы он давно писал и публиковался у них, то по крайней мере знал бы, что может писать на уровне центральной газеты. И не переживал бы так: мало ли у кого какие неудачи бывают. Главное — что он профессионал, а не графоман из многотиражки.

Но в данном случае критика — пусть и справедливая — была как приговор: мол, твое место у журналистской параши… Вот это и было обидно до жути.

В такие моменты остается одно, не считая пули в висок, — это напиться.

В баре, куда направился Ветров, уже сидел Юрий Кушер. Он тоже был журналистом и числился в каком-то западном информагентстве, подрабатывал в нескольких российских и иностранных газетах и еще вел какие-то свои дела. Поэтому иногда коллега называли его в шутку иностранным шпионом. Юрий, не обижался и слухи даже не старался развеять.

— Не переживай, Андрей, — стал утешать Юрий, узнав, в чем дело. — И не сдавайся. Я за свою долгую жизнь понял одно: чем чаще нас пинают, тем лучше.

— Почему же?

— Не дают расслабляться. Всегда остаешься в тонусе.

«Ему легко говорить, — подумал Андрей. — У него все хорошо…»

Вдруг Ветрова будто резануло: взгляд из-за шторки. Женский. Темный. Жгучий.

Напротив столика журналистов была кабинка: углубление в стене с диванчиками по стенам. Там на столе стояла ваза с фруктами. Прозрачная капелька воды ползла вниз по запотевшей бутылке шампанского.

— Ты посмотри, Юрий, — заговорщически прошептал Андрей, забыв про свое горе. — Справа по курсу опасность.

В кабинке сидели две девушки. Одна тонкая, как спичка. Другая — смуглая метиска с гладкими формами Афродиты. Пышные волосы образовывали шар вокруг головы. В ней была какая-то роковая красота, как у колдуньи. И именно она смотрела на Ветрова.

— Да, ради этого стоит жить, — так же шепотом ответил Юрий, бросив взгляд на женщин. — А ты говоришь, заметку не взяли. Тьфу!

— Что будем делать? — Андрей пристально посмотрел на Юрия, мысленно внушая: иди знакомиться, иди знакомиться… Сам же подойти стеснялся…

— На твоем месте я бы пошел на абордаж, — ответил Кушер, низко наклоняясь над столом, — не теряйся, они ждут тебя.

«Я не могу, — испуганно подумал Ветров, — меня и так уже сегодня опустили ниже плинтуса».

Он всегда стеснялся первым подойти к женщине.

А в этот день в особенности. После неудачи с «Советским трудом» он чувствовал неуверенность буквально во всем.

Ветров попытался представить ситуацию со стороны. Сидят двое мужчин. Один — светловолосый, в дорогой рубашке, фирменных джинсах. Такой овальный, как мяч для регби. Гладкий и, кажется, приятный на ощупь. Это Юрий. У него вкрадчивые и плюшевые движения, как у персидского кота. Второй — худой лохматый лейтенант в несвежей форменной рубашке с засаленным ободком на коротких рукавах и выцветших камуфляжных штанах. Это Ветров.

Ну и кого выберут женщины?

Андрей обычно предпочитал брать умом, а потому за внешним видом следил без рвения. Редко причесывался из-за густых волос: расчески застревали. Рубашки стирал часто, но пачкались они еще быстрее.

— Нет, лучше ты иди на абордаж. — Он толкнул Юрия в плечо. — Ты уже сразил их, и они мысленно телеграфируют, что готовы сдаться. Но только тебе. Все что нужно — подойти и закинуть крючок…

— Что ты имеешь в виду под словом «крючок»? — Юрий с подозрением посмотрел на Ветрова.

— Это образно. Покажи свою решимость.

— Как показать? — Юрий улыбнулся, давая понять, что предложение Ветрова звучит двусмысленно.

— Обычно, — нетерпеливо отмахнулся Андрей. — Иди же, не сиди, они ждут тебя…

И Ветров чуть ли не руками попытался выпихнуть Юрия из-за стола. Как бы в шутку, разумеется. Но ему очень хотелось, чтобы коллега заарканил тех девиц.

— Я пойду. — Юрий встал и серьезно посмотрел на товарища. — Но учти, я — старый и женатый человек. А ты — молодой и ретивый. Я пойду делать твою работу.

Он тигриной походкой подобрался к кабинке и нырнул за шторку…

Минута, две… Сердце Ветрова бешено колотилось…

Оттуда раздался женский смешок. Еще один. «Абордаж, кажется, состоялся», — мелькнула озорная мысль. Словно в подтверждение — хлопнуло открываемое шампанское.

Внезапно смуглая рука с янтарным браслетом показалась из-под бархатной занавески и поманила Ветрова. Тот пошел как завороженный.

— Присоединяйтесь к нам, Андрей, — произнесла колдунья.

— Я ждал этого момента целую жизнь. — Ветров постарался перенасытить свой голос галантными оттенками. — Потому что даже сидеть рядом — большая честь.

Девушки заулыбались. «Значит, начало успешное», — подумал Андрей.

«Халявщик ты, — в свою очередь подумал про товарища Юрий. — Это же я их снял! Легко красоваться, когда девочек тебе чуть ли не на блюде подают…»

Колдунью звали Фарида, «спичку» — Негина. Они работали где-то на вокзале, отправляли грузы. Были самостоятельными женщинами, что для Душанбе большая редкость.

Через минуту Ветров разошелся. Распушил хвост.

— Вы как прекрасная роза, — шептал Андрей Фариде. — Ваши взгляды ранят, как шипы. Я хочу быть вашим садовником. Возделывать вас и беречь…

— Как именно возделывать? — улыбнулась Фарида.

— Тяпкой и лейкой, — с воодушевлением воскликнул Ветров.

— Андрей у нас маньяк, — будто между делом заметил Юрий. — С тяпкой на женщину — это жестоко…

— Но я же в переносном смысле!

— Тогда это пошло, — невинным тоном вставила словечко Фарида.

— Друзья, вы меня не поняли!

— Мы прекрасно тебя поняли, — сказал Юрий, поднимая наполненный золотистым шампанским бокал. — Возделывать женщину надо рублем. Посылать ей зеленые открытки — сто лет Бенджамину Франклину. Наполнять ее жизнь волшебным шорохом купюр. Только тогда ты сможешь спрятать прекрасную розу от других садовников в своей теплице! Так выпьем же за то, чтобы каждая женщина нашла своего озеленителя (не путать с осеменителем), твердость намерений которого измерялась бы в самой конвертируемой на свете валюте!

Девушки дружно зааплодировали. Правда, Фарида потом скромно заметила:

— Деньги — это еще далеко не все. — Но и она смиренно выпила свой бокал за сказанное.

— Вы так красиво говорите, — сказала Негина, обращаясь к ним обоим, но больше — к Юрию.

— Это наша профессия, мы же журналисты, — ответил Кушер.

«Вот что значит опыт и мастерство», — думал Ветров, с тоской глядя, как Юрий обращается с женщинами. Мужчины походили на двух павлинов, обхаживающих одну птичку (Негина была страшненькой, потому в прицел не попадала). Постепенно Андрей с удивлением стал замечать, что Фарида чаще смотрит в его сторону. «С ума сойти! Неужели правда?!» Он отказывался верить, что девушка отдала предпочтение ему.

Юрий, конечно, переигрывал товарища по всем показателям. И вообще, чем этот лохматый неловкий молодой человек может превзойти богатого опытного светского льва? Да тем, что холостой!

Когда пришла пора расставаться, Юрий дипломатично удалился, а Ветров пошел провожать девушек.

Они жили недалеко. Вдвоем снимали трехкомнатную квартиру. Как-то само собой Андрей зашел на чашку чая и через какое-то время оказался в одной постели с Фаридой.

Она набросилась на Ветрова, как голодная львица. Андрей повернул ее спиной и вцепился пальцами в ее грудь, словно хотел вырвать с мясом. Она вывернулась, сорвала с него рубашку. Прижалась каждой клеточкой тела и впилась в его губы. Зубы будущих любовников столкнулись на встречных курсах и лязгнули друг о друга.

«Она убьет меня!» — с ужасом подумал Андрей, пытаясь удержать язык, который она втягивала в себя, как пылесос…

По всему выходило, что их ждал бурный, безудержный, сумасшедший секс. Но…



Ветров не смог.

Черт, как же было досадно!

Это был идеальный расклад. Карты легли, будто из рукава: ночь, дьявольски красивая девушка. Она обнажена, более того — она жаждала именно его, изнывала и стонала.

Войди же в нее, о прекрасный принц!

А вот фиг вам!

«Часы» принца остановились на полшестого. И самая главная стрелка повисла мертвым, бесполезным грузом.

Горько.

До утра они проворочались. От стыда Ветрову хотелось провалиться сквозь половинки дивана.

Как только забрезжил рассвет, он сорвался с места. Чмокнул несостоявшуюся (по его вине) любовницу в щеку. Пообещал приехать вечером (и тогда, дорогая, все будет о’кей, верь мне). И умчался.

Вечером он действительно собирался вернуться. А сейчас побежал на базар.

Рынок Саховат только-только начинал оживать. Дехкане вываливали товар со своих тележек и раскладывали на заплеванном асфальте. Чумазые девчонки тащили стопки теплых лепешек.

Ветров смело прошел мимо еще сонных зазывал к замызганному прилавку вдали. Там стояли пакеты с сухофруктами, орешками, курагой, прочей восточной россыпью. Он купил килограмм грецких орехов. А на выходе взял еще баночку меда. Дома все тщательно перемешал большой ложкой и съел приличную порцию. Сел в зеленое трехногое кресло, стал ждать.

Судя по рассказам старших товарищей, его должно было разорвать от желания. Мед и орехи — это же детонатор! От них, говорят, даже мертвые возбуждаются!

«Сейчас начнется», — блаженно думал Ветров, обводя взглядом свое жилье: иранский тюль, ваза с цветами на японском телевизоре, зеленое покрывало на диване… Уют успокаивал (только колченогое кресло шаталось под хозяином). Ветрову надо было срочно убедиться, что он еще не стал импотентом. Иначе — прощай уверенность в себе.

Внезапный позыв сорвал Андрея с места. Он вскочил, уронив кресло, и бросился в туалет. Едва успел.

Увы… это было лишь несварение желудка.

Законы природы сработали без обмана. Ветрова действительно разорвало от желания. Только это было совсем другое желание.

Обычный понос. Никакой поэзии.

Он расплакался, обняв унитаз.

Это был крах всех надежд. Будто рухнула какая-то опора. Слабость змейкой заползала в каждую клеточку тела. Обвал был по всем статьям: импотенция тела, импотенция духа.

За сутки Ветрова отключили от самых важных источников питания в этой жизни. Первое — работа. Оказалось, он не умеет писать. Но ведь ничто другое его не интересовало. Как жить дальше? Что делать?

Второй облом — женщины. «Без них жизнь пуста. Ради них, по большому счету, мы и трепыхаемся. Стираем руки в кровь. Тянемся к звездам. Чтобы стать лучше, выше, сильнее. Достать все сокровища света. А потом бросить их к ногам одной, единственной, но самой прекрасной!» Ветров представлял себя оратором перед женской толпой, а сам рыдал над журчащим унитазом. Прозрачный ручеек утекал в канализацию, бессердечно смывая все невзгоды.

«Жизнь закончена, ты импотент», — вынес вердикт Андрей. Встал, побрился и пошел на работу…

* * *

Это не я.

Не может быть, чтобы это был я! Неизвестный открыл глаза и сел на кровати. «В моей жизни никогда ничего подобного не было… Хотя… откуда мне знать?»

Он посмотрел на ноги, вытянутые на кровати. Погладил руками бедра. «Они кривые, безусловно они кривые». Неизвестный сдвинул ноги вместе — они соприкоснулись без просвета. К горлу человека подкатил ком.

«Это еще ни о чем не говорит, — расстроенно подумал он, — я их просто сильно сжал». Может ли человек с кривыми ногами сдвинуть их так, чтобы не было просвета? Этот вопрос не на шутку озадачил его.

«Безусловно может, — стал убеждать сам себя Неизвестный, — ты посмотри, какие они кривые!» Его взгляд скользнул по голеням, между которыми действительно был небольшой просвет.

«Я — Филин. — У человека отлегло от сердца. — Я — Филин, и я очень жду, что принесет Рысак».

* * *

Рысак должен был вернуться на рассвете. В назначенный час «багульник» (так называли фургон, замаскированный под ремонтную машину с подъемной лебедкой впереди) остановился возле узкого мосточка, перекинутого через промоину.

Водитель поднял капот. Розовощекий капитан, сидевший в кабине, закурил. Двое солдат выскочили из фургона и залегли среди камней.

Прошел час.

Костров не пришел.

«Молодежь, етит твою мать, — раздраженно подумал офицер, давая сигнал водителю: заводи. — Вечно что-то перепутают. Салабоны». Он решил, что Рысак заблудился и вышел в другое место.

«Багульник» объехал несколько условных точек на границе, но лазутчика нигде не было. Вернувшись в Хорог, офицер доложил начальнику разведотдела погранотряда.

— Дела, — произнес полковник. — Позови всех замов.

Не успел капитан выйти из кабинета, как на столе затрещал «тапик» — телефонный аппарат мутно-гранатового цвета с кривой ручкой.

Звонил начальник разведотдела соседнего Калай-Хумбского погранотряда. Он сообщил, что Рысака нашли. Вернее, выловили.

Лейтенант Костров утонул. Его голова была рассечена. Судя по всему, он перевернулся на плоту, ударился о порог, коих на горных участках Пянджа полно, и потерял сознание…

Распухшее тело, плывшее по реке, заметил наблюдательный пост. Сообщил на заставу. Труп проплыл еще несколько километров, пока его не вытащил на берег пограничный наряд.

Документов у разведчика не было. Одет он был в длиннополые афганские одежды. Поэтому его сначала приняли за наркокурьера. Но оперативник, приехавший взглянуть на тело, узнал Кострова, с которым они вместе учились на разведкурсах в Москве…

— Товарищ генерал, когда вы научите своих разведчиков плавать? — рычал на Мазурова командующий пограничной группой. — Как можно рассчитывать на достоверную информацию от разведотдела, когда ваши люди блуждают в трех соснах, тонут на мелководье и расстреливают невинных?

Лицо и шея командующего наливались багровым цветом. Генерал-лейтенант нависал над столом, как большая предгрозовая туча.

— Это трагическая случайность. — Мазуров стоял навытяжку, сжимая в руке красную кожаную папку.

Обычно они с командующим называли друг друга по имени-отчеству. Но сейчас был не тот случай.

— Трагическая случайность — это то, что вы все еще генерал. — Рокот голоса командующего был слышен даже в коридоре за двойными дверями, так что сидевшие в приемной люди невольно пригнулись. — Я в дозор тебя пошлю, генерал-майор…

Командующий резко перешел на «ты», что в такой ситуации было наивысшим проявлением гнева.

— Оторвешь зад от стула, прошагаешь флангами… — Сидевшие в приемной выключили звук телевизора и навострили уши, с ужасом и интересом ловя каждое слово из кабинета. — А то гляжу, твою мать, забыл как надо работать. Людей губишь. Уйди С глаз долой…

Начальник разведотдела вернулся в свой кабинет, швырнул папку на стол.

Его вины в трагедии не было. Течение Пянджа в горных районах бурное. Даже опытному пловцу порой сложно с ним справиться. Один-два разведчика в год обязательно тонули. В основном — молодые, неопытные лазутчики. Каким и был Рысак.

Если бы Мазуров был обычным дуболомом, он бы сорвал свою злость (вызванную несправедливостью) на каком-нибудь подчиненном. Например, на Филине.

Но генерал лишь достал из сейфа упаковку корвалола. Дрожащими руками накапал в стакан с водой, выпил. Вызвал Филина и тихо сказал:

— Думай, как исправлять положение, тайник-то Костров не опорожнил…

«Лучше бы накричал, ей-богу», — почему-то виновато подумал Константин.

Глава 3

На третьем этаже управления лестница упиралась в деревянную перегородку с обитой черным дерматином дверью. Это был «улей» особистов. Филин постучал. За перегородкой что-то зашебуршало. Дверь открылась. Появился старлей с помятым лицом. Дежурный.

— Позови Опарина, — сказал Костя.

Майор Сергей Опарин работал в особом отделе. Когда-то они с Филиным вместе входили в сборную пограничного училища по самбо (Сергей учился на курс старше). У него был острый длинный нос, так что друзья шутили: Опарину в схватке главное — не прищемить нос…

— Привет, — сказал особист, вынырнув из боковой двери. — Пошли.

Контрразведчики сидели на чердаке, вернее, на половине чердака. На другой половине — через стену от отдела ФСБ — лежали метелки, грязные мешки, голубиное дерьмо…

— Давай, что у тебя? — спросил Сергей, когда они зашли в его кабинет-пенал (два на три метра, заваленный бумагами, заставленный столами и сейфами).

— Планы. — Филин протянул ему дискету.

Разведотдел пограничной группы и отдел военной контрразведки ФСБ официально считались органами взаимодействия. Поэтому каждый месяц составляли никому не нужные планы и подписывали их у начальства.

— Что-то новое есть? — поинтересовался Сергей, вставляя дискету в раскрытый ноутбук, что лежал на столе.

— Как обычно…

— Ну так я мог бы старый распечатать. — Особист затолкнул дискету до щелчка. — Но все равно спасибо… Кстати, я знаю, кто расстрелял вашу машину.

— «Вашу»? — Константин осуждающе посмотрел на особиста.

Конечно, у военных контрразведчиков свое ведомство, у пограничников совсем другое. Но сказать «вашу машину» все равно было бестактностью.

— Это была подстава, — продолжил особист, — а подставил ребят сам Мазуров.

— Бред, — отрезал Константин.

— Если кто-то узнает, что я это тебе сказал, мне дадут по шапке. Мое начальство боится утечки. Но я тебя давно знаю, я так всем и говорю: Филин хороший парень, ему можно доверять.

— Спасибо, брат. — Константин снисходительно улыбнулся и похлопал Сергея по плечу. — Я у тебя в неоплатном долгу.

— Ты зря смеешься, все очень серьезно. — Опарин чуточку обиделся. — Расстрел машины был пробным шаром. Абреки собираются устроить большую войну на границе, чтобы под шумок перебросить крупную партию наркотиков.

— Сергей, давай начистоту: мы слишком давно знакомы, чтобы ходить вокруг да около. Ты-не можешь знать, что готовится на границе. Это я работаю в разведке, а не ты. Поэтому не вешай мне лапшу.

— Эта информация пришла не с той стороны, а с этой. Перебрасывать наркоту будут миротворцы. Ты слышал когда-нибудь позывные: Дровосек и Гранит?

— Может быть. — Филин подумал: что-то подобное мелькало в данных радиоперехвата. Кому они принадлежали, он не знал. Но это вполне могли быть псевдонимы кого-нибудь из штаба Коллективных миротворческих сил. (КМС — совершенно отдельная организация, к которой пограничники никаким боком не относились.)

— Они — исполнители, — сказал Опарин.

— Я проверю эту информацию. А при чем тут Мазуров?

— Он в доле.

* * *

«Так вот оно что! — Неизвестный проснулся в холодном поту. — Мазуров! Он подставил меня. Из-за него я здесь!» Человек обхватил руками голову.

«Вспоминай же, ну вспоминай быстрее», — стал он твердить сам себе.

* * *

Андрей Ветров не любил бывать в управлении. Там все такие отглаженные, отутюженные. На брюках свежие стрелки, о которые можно порезаться. Форма одежды — строго по уставу…

Но бывать все же приходилось. И довольно часто. Правда, рабочее место лейтенанта было в редакции, что на окраине города. Однако добыть информацию (хлеб журналиста) можно было только в управлении.

Пресс-служба находилась на самом опасном пятачке в штабе: на втором этаже, напротив двух дверей, обитых красным дерматином. Один кабинет — командующего, другой — начальника штаба. Попадешь кому-нибудь из них под горячую руку и — прощай, оружие. Вернее — служба.

— Как дела? — спросил Андрей у капитана-порученца, сидевшего за перегородкой в узком пенале возле двери командующего.

— Нормально, — ответил офицер.

— Война на границе не началась? — шутливым тоном поинтересовался Ветров.

— Нет.

— Ожидается?

— Нет.

— Неужели совсем ничего не случилось за ночь? Это же с тоски засохнуть можно…

— Утонул разведчик, переплывавший через реку, — сообщил порученец. — Но если ты об этом напишешь, я тебя убью.

— Понял, не дурак. — Ветров улыбнулся и зашел в пустой кабинет пресс-службы (пресс-секретарь куда-то уехал, сказал порученец). Позвонил в свою редакцию, сообщил, что берет очень важное интервью. А сам сел за компьютер и стал играть в преферанс.

Вслед за Ветровым на пятачке появился Филин.

— Когда свой хлеб начнете отрабатывать? — спросил у него порученец.

— Я сообщу тебе по факсу… Начальник штаба у себя?

— Уехал.

Филин увидел краем глаза Ветрова. «И этот здесь», — с неприязнью подумал капитан. У него почему-то всегда портилось настроение, когда он видел этого журналиста.

— Жаль. — Константин вздохнул. — Ну, я пошел.

— Погоди, побудь со мной. — Порученец показал на стул.

Он появился в приемной недавно, и у него сразу же с половиной управления возникли дружеские отношения. Потому что парень был хороший.

— Тяжелый день? — спросил порученец у Филина.

— Ты про что?

— Про все. Но в частности, про Кострова.

— Да: жалко парня.

— У вас должен быть аврал. Сегодня батя наорал на вашего…

Батей звали командующего. И все подробности его разговора с начальником разведотдела уже знало почти все управление.

— Да, конечно, — равнодушно ответил Филин. — Трудимся, исправляем положение.

На самом деле никакого аврала не было. Он позвонил в Хорог, там сказали, что ночью пошлют другого лазутчика. Тот снимет закладку тайника. Вот, собственно, и все.

— У меня есть плохие новости лично для тебя, — произнес порученец.

— Говори. Хуже, чем есть, уже быть не может.

— Может, Костя. Сегодня Бате звонил президент Таджикистана. Жаловался, что «психи» подняли бунт в Пянджском и Шуроабадском районах.

— Каким образом?

— Вы какие-то листовки разбросали, что у них там призыв срывается.

— Ах вот что. — Филин рассмеялся и рассказал порученцу, как все было.

Дело в том, что в Таджикистане имелись целые районы, не подконтрольные правительству. А в Тавильдаре (райцентр такой) вообще шли постоянные бои.

Пянджский и Шуроабадский же районы были для правительства своеобразной отдушиной. Вертикаль власти здесь работала как надо. Вот только исламисты тайком вербовали молодежь в свои отряды. Поэтому отряду психологической борьбы приказали провести операцию: разбросать листовки против вербовщиков.

Текст сочинили такой: «Не верьте тому, кто зовет воевать в Тавильдару. Вам обещают золотые горы. Но вас обманут, используют и бросят. Обогатятся только ваши командиры, призывающие сейчас сложить головы за прекрасное будущее. Никаких почестей вы не заработаете. Только принесете горе в ваши семьи, вернувшись домой инвалидами, или погибнете…» Перевели на таджикский язык, отпечатали листовки и разбросали их по кишлакам. Естественно, когда писали, имели в виду исламских боевиков.

— Но матери теперь прячут детей и от военкомов, — произнес порученец, выслушав рассказ.

— Зато ни одна собака не скажет, что наши листовки не дают эффекта.

— Ты только прикройся, а то тебя опять за задницу возьмут.

— Не волнуйся, у меня щит: текст утвержден начальником штаба.

На лестнице послышался стук каблучков. Какая-то женщина поднималась вверх.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул порученец.

— Здравствуй, моя радость, — ответил приятный голосок. — У тебя свободен компьютер?

— Никаких проблем, солнышко, сейчас все организуем, — живо откликнулся кэп.

Филин обернулся. Позади стояла миловидная женщина. Острый нос с горбинкой. Восточный разрез глаз…

Ему никогда не нравились женщины в красном. На этой был легкий пиджак того самого цвета и черная мини-юбка. Он не одобрял короткие прически — у нее были пышные вьющиеся волосы, которые не касались плеч. В конце концов, ему нравились высокие и стройные, а эта женщина была ка голову ниже его. Но… О, черт! Она выглядела ослепительно!

— Андрюха! — закричал кэп-порученец. — Выгляни сюда.

Из пресс-службы показалось лицо Ветрова.

— Помоги девушке, — попросил порученец. — Мой компьютер занят.

— Прошу, — произнес Андрей, обращаясь к ней. Его губы расползлись в улыбке.

— В присутствии красивых женщин я теряю дар речи. — Ветров посторонился, пропуская даму вперед. — Поэтому не удивляйтесь, если я буду краснеть, бледнеть и заикаться.

Женщина обласкала журналиста взглядом и зашла в пенал пресс-службы. За ней потянулся прозрачный шлейф духов «Вечер Венеции» (последняя коллекция известной французской фирмы).

Филин невольно задержал дыхание, не желая расставаться с ароматом этой женщины. В нем витала свежесть шелковых волос, нежной кожи… И даже пот был легким и волнующим, как капельки эфира…

Обычно люди — женщины не исключения — пахли плохо, прогоркло, отталкивающе. Потому Филин не любил людей. Но ее аромат выбил его из колеи…

— Хороша, да? — произнес кэп.

— Кто такая?

— Племянница генерала Мазурова.

— Не может быть…

— Точно говорю.

— Как зовут?

— Лена. Можно Леночка. Еще лучше — солнышко. Абсолютно все будет правдой.

«Чтобы я не знал племянницу шефа? — удивленно подумал Филин. — Не может быть».

— Она служит? — спросил он.

— Да, прапорщик в воспитательном отделе.

— Может, любовница?

Порученец тяжело вздохнул.

— Я тебе говорю — племянница, — твердо произнес он, — верь мне.

— Когда она появилась? Почему я не знаю?

— Зимой. Ты был в отпуске.

Точно! Филин приехал месяц назад. В горячей точке большие отпуска. У Константина, например, накопилось целых восемьдесят шесть дней. И вот как он отстал от жизни за это время!

Филин попрощался с кэпом и, уходя, заглянул в пресс-службу. Леночка сидела за компьютером и что-то писала. Ветров стоял рядом и пожирал глазами ее коленки. Взгляд у него был такой, будто он собирался наброситься на нее и изнасиловать.

«Она не для меня», — решил Константин и уверенно направился к лестнице.

Ветров заметил, как среагировал на Леночку разведчик. Хотя, на взгляд журналиста, ничего ослепительного в ней не было. Наоборот — широка в талии, ноги полноваты, как медвежьи лапки. Грудь, правда, ничего, это да. Это ей повезло.

Когда она села за компьютер и Ветров склонился рядом, объясняя, на какие клавиши можно нажимать, чтобы ничего не испортить, его глаза невольно скосили в разрез на груди. Там внутри, за лацканом форменного пиджака, проглядывался краешек белоснежного кружева. Он приоткрывал пологий подъем нежной мякоти грудей…

Казалось, взгляд мужчины стал натянутой медной проволочкой, один кончик прикреплен к кружеву, другой к его глазам. Так что даже поворачивать голову было больно и бесполезно: глаза-то все равно останутся на месте.

Когда Леночка набрала свой текст и ушла, Ветров еще долго сидел на месте. Мечтательно смотрел в окно…

* * *

Вечер вошел в город без стука, словно давний приятель. Солнце покатилось с неба вниз, как с горки.

Темнота заполняла каждый уголок. Забивалась в щели. Сгущалась во дворах. Щупальца тьмы проникали в квартиры сквозь мутные стекла окон.

Наступало очень опасное время.

Городская мелкота — лавочники, ремесленники, подмастерья — спешили по домам. Они запирались за семью замками. Одни сдавались ночи безропотно. Другие никак не желали сбрасывать цепи дня. Их спальни становились последним рубежом обороны в бою с тенью. Торшеры, светильники, люстры расчищали пятачки для света. Тропинки, по которым мог подобраться Морфей, были заминированы книгами, телевизорами, магнитолами.

Защитники дня держались из последних сил. Но силы были неравны. Люди падали, сраженные наповал. Из раскрытых рук выпадали книги. Под ухо орали потерявшие хозяев магнитофоны. Но кончалась пленка, и они щелкали и затихали…

Жители большого прифронтового города один за другим становились пленниками Морфея. Лишь разбойники одиноко брели по проулкам, да стражники испуганно жались друг к другу, ощетинившись автоматами. По улицам проносились с грохотом бронетранспортеры. То тут, то там раздавались автоматные очереди. Убийцы и патрули — вот кто хозяйничал в Душанбе в этот час.

Пограничников же на работу и домой возили служебные автобусы под охраной автоматчиков.

— Андрюха, не спи, замерзнешь, — сказал порученец, зайдя в пресс-службу, — ты домой собираешься?

— А что, уже время? — как-то растерянно спросил Ветров.

— Смотря для чего, — философски заметил кэп. — Но автобус через пять минут уедет.

— Спасибо. — Андрей сорвался с места и быстрым шагом пошел на выход.

Пазик был забит до отказа. Но это была веселая толкотня, не как в час пик на общественном транспорте. Как будто старые друзья собрались в уик-энд на прогулку.

Внезапно Ветров почувствовал, что живот его скрутило, будто он объелся несвежих фруктов. «Опять!» — с ужасом подумал он, вспомнив про утренние позывы.

За окнами автобуса проплывал темнеющий Душанбе. Приближалось заветное кольцо, возле которого был дом Фариды.

Да, Андрей все еще собирался к ней зайти. Вопреки всему. Пусть в жизни сгустились тучи и он чувствовал себя импотентом. Пусть крутило живот. Но он решил: «Не отступать и не сдаваться»!

Автобус начал огибать круг. Чуть позади ехал желтый пазик с эмблемой двести первой дивизии. Машины повернули на узкую улочку с импровизированным рынком. На дорожке, ведущей во двор, торговцы выставили в ряд тележки, предлагая лепешки, фрукты, зелень.

Ветров увидел в глубине двора дом Фариды. Заветное окошко на третьем этаже светилось. Тюлевая занавеска трепетала, словно кто-то осторожно выглядывал из-за нее.

— Останови здесь, — крикнул Андрей водителю и начал протискиваться к выходу.

Вдруг ему стало не по себе: то ли плохое предчувствие, то ли просто передумал идти… Ветров замешкался.

— Ну ты выходишь? — спросил подполковник, сидевший у входа. — Не задерживай.

У Андрея было несколько секунд, чтобы принять решение. Автобус стоял. Дверь была открыта. Все пассажиры повернулись и смотрели на журналиста.

«Нет, что-то здесь не так, — пронеслось в его голове. — Я чувствую, что, наверное, ничего не добьюсь. Меня ждет большой позор. Просижу всю ночь на унитазе…»

— Поехали, я передумал! — крикнул Андрей.

— Да ты сам не знаешь, чего хочешь, — засмеялись знакомые офицеры на последнем сиденье.

В заднем стекле Ветров увидел, как возле рыночка остановился автобус военных. Из него вышли двое мужчин в камуфляже.

Андрей ехал, проклиная себя за малодушие. Тряпка! И только утром узнал, что дурное предчувствие спасло ему жизнь: те двое мужчин, что вышли следом, были убиты. Во дворе их обогнали двое чумазых парнишек, лет шестнадцати на вид. Развернулись, посмотрели в глаза, подняли пистолеты. Военные замерли. Как в замедленной съемке — из рук полетели бумажные пакеты с покупками с рынка. Пули вырвались из стволов. Врезались офицерам в лоб: выбили мозги из затылка, а потом ударили в грудь. Отбросили жертвы на несколько шагов назад.

Мужчины упали на черный асфальт. Из рухнувших пакетов медленно покатились зеленые огурцы и алые помидоры. Тела убитых еще несколько секунд дергались в конвульсиях, как рыбы, выброшенные на берег. Потом затихли.

— А-а-а! — женские крики, детский плач покатились из одного двора в другой.

Место происшествия моментально обросло толпой, гомоном и суетой. Убийцы же спокойно ушли дворами.

— Очередной теракт произошел в Душанбе, — сообщил утром диктор «Маяка».

Ветров в это время жарил яичницу на завтрак. Шипящие капельки масла взлетали роем и кололи в голый живот или шлепались на семейные трусы с ромашками.

— Вчера вечером были убиты двое российских военнослужащих двести первой дивизии, расквартированной в Таджикистане, — сообщил по радио милый женский голос. — Они были застрелены двумя неизвестными в микрорайоне Маяковский…

Раскаленная сковородка едва не опрокинулась на Андрея.

Маяковский — это был тот самый район.

— Е-мое, — ошарашенно прошептал журналист.

Глава 4

Сообщение от агента пришло из Хорога рано утром по закрытым каналам. Вместе с ним были данные радиоперехватов и донесения других источников.

— Учись, — сказал Мазуров, когда Филин пришел к нему с полным докладом. — Как они ловко нас провели.

Это было чистой правдой. Террористы пришли к афганцам под видом торговцев наркотиками. Вручили мешок травки. Дали денег. Сказали — переправьте его на ту сторону. Там встретят. А мы прикроем вас.

После того как спецназ расстрелял курьеров, террористы вернулись в кишлак и выставили все в выгодном для них свете. Афганцы были возмущены. Чего и добивались боевики. Теперь они без труда могли получить любую помощь в войне против пограничников.

— Ключник сообщил, что абреки скапливаются в приграничных ущельях, — произнес Константин.

Ключником звали одного из самых ценных агентов, завербованных лично Филиным. Сообщение от него должен был забрать Рысак. Но пришлось посылать другого.

— Он может ошибаться? — спросил Мазуров.

— У Ключника был оптовый заказ на теплые куртки и спальные мешки. Сейчас ночью в горах холодно. Ключник сообщил, что планируются нападения на Ванчском, Язгулемском и Рушанском направлениях. Именно туда просят отправить куртки.

— Почему же тогда мы не слышим абреков?

— Они молчат в радиоэфире.

— Странно, не правда ли?

— Да, нехарактерно, — согласился Филин. Раньше боевики весьма непринужденно болтали в эфире. Благодаря радиоперехвату можно было узнать, кто где находится, куда направляется и что собирается делать. Разведчики шутили: меняю трех агентов на рацию с батарейками.

Боевики так приучили разведку к своей радиоболтовне, что, замолчав, застали пограничников врасплох.

— Кто их научил? Кто ими управляет? — вопросы Мазурова были скорее риторическими.

— Говорят про иностранных инструкторов, в основном арабов и пакистанцев, вроде бы появившихся недавно, — задумчиво произнес Константин. — Сейчас будем уточнять конкретно: кто, где и когда. Те возможности, что находятся в моей компетенции, я уже задействовал.

Филин мягко нажал на слово «в моей», намекая шефу — мол, у вас, товарищ генерал, возможностей побольше.

— Связи с талибами просматриваются? — поинтересовался Мазуров.

— Приезжали эмиссары. Но, по данным Ключника, переговоры закончились ничем. Ключник еще доложил, что несколько диверсионных групп были направлены в Душанбе. Цель — теракты против военнослужащих, как российских, так и таджикских войск. Судя по всему — вчерашнее убийство офицеров двести первой дивизии — это их рук дело. И это только начало.

— Это тебе Ключник доложил или ты сам выводы делаешь? — мягко осадил его Мазуров.

— Сам делаю выводы, — энтузиазм Филина спорить и убеждать приугас.

— Я попрошу, Константин, держись пока фактов. Команда думать поступит дополнительно.

— Есть. — Разведчик кивнул.

— Всю информацию о диверсионных группах передай в Министерство безопасности Таджикистана. Оно проводит расследование. Хочешь минералки? — Генерал встал и ненадолго скрылся в комнате отдыха, дверь в которую находилась за его спиной. Было слышно, как он хлопнул дверцей холодильника.

— Угощайся. — Мазуров зашел обратно, в его руках была запотевшая бутылка минеральной воды.

Он наполнил стакан и передал подчиненному. Затем налил себе.

— То, что ты узнал, это очень хорошо. — Генерал сделал глоток. — Готовь справку для командующего.

А на следующий день разведчики знали уже дату, время и даже место нападения боевиков. Добыл информацию не Филин. Он же не единственный офицер в разведотделе. Были и еще профессионалы…

Во дворе управления Филин встретил офицера из отряда психологической борьбы. Долговязый старлей курил возле зеленой будки часового.

— Привет, я как раз к вам собирался идти. — Константин протянул ему руку. Они поздоровались.

Внезапно на душе Филина стало очень хорошо. Он не сразу понял отчего.

А он просто услышал стук знакомых каблучков!

Леночка, она же Солнышко, она же племянница генерала Мазурова, открыла зеленую калитку и вошла во двор управления. Часовой, солдат-таджик, присевший на табуретке, вскочил и бросился было к ней. Но тут же остановился, узнав ее.

Цок-цок-цок.

Она направилась мимо офицеров к низкой полуподвальной двери — черному ходу в управление.

Цок-цок-цок — забилось сердце Филина.

Леночка могла спокойно пройти мимо. Собственно говоря, она так и должна была сделать.

Повода останавливаться не было никакого.

Совсем никакого.

— Привет, Макс, здравствуйте, Константин. — Она замедлила шаг.

«Откуда она знает мое имя?» — удивился Филин.

— Константин, вы не могли бы помочь мне как мужчина?

— Звучит заманчиво, — весело заметил старлей.

— Надо передвинуть компьютер в отделе. — Леночка окатила офицера таким холодным и презрительным взглядом, что тот проглотил язык.

Филин же кивнул.

Они вместе с женщиной зашли в здание и поднялись в кабинет.

В отделе никого не было.

Просьба оказалась пустяковой. Константин что-то передвинул, что-то переложил с места на место. В принципе, больше ничто его здесь не держало. Надо было уходить.

Возникла неловкая пауза.

— Чем вы занимаетесь? — вдруг спросила она.

— То есть как? — переспросил Константин.

— Вы в какой службе?

— В разведке.

— О-о, да вы крутой! — улыбнувшись, воскликнула она.

— Да нет, я просто перекладываю бумажки. — Филин отвел глаза. Отчего-то ему не понравился интерес, который проявляла к нему женщина.

* * *

«Почему? — Неизвестный от расстройства даже проснулся. — Мне что, не нравятся женщины? Какой ужас!»

Он огляделся. Соседи по палате мирно сопели. Человек попытался представить, как он ложится рядом с белокожим юношей в кровать напротив (у того попытка суицида от несчастной любви). Гладит парнишку по груди, целует в губы — и его аж передернуло. Противно как! «Нет, я не голубой», — радостно констатировал Неизвестный. Со спокойной совестью он закрыл глаза.

«Командующему Группы пограничных войск РФ в РТ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Разведывательный отдел ГПВ РФ в РТ располагает сведениями, что в период майских праздников вооруженные отряды Движения исламского возрождения Таджикистана (ДИВТ) планируют вооруженные провокации на таджикско-афганской границе. В ночь с 30 апреля на 1 мая ожидается нападение на заставу Ванч отряда под командованием полевого командира оппозиции генерала Усмона. Для поддержки вооруженных формирований ДИВТ в приграничные районы Афганистана прибыли отряды арабских наемников под командованием полевого командира так называемого Эмира Хаттаба. Разведотделом ГПВ РФ в РТ установлены следующие места скопления боевиков на территории Афганистана и в приграничных районах Афганистана: поселок Ванч (Таджикистан), Дашти-Кала (Афганистан), Мойм…»

Стоп, стоп, стоп!

«Это что такое? — возмущенно подумал человек. — Где Филин, где Леночка?» У него возникло чувство, будто его обманули. Ведь он хотел начать с того места, на котором проснулся.

Но, увы, в один сон нельзя войти дважды. Теперь вместо романтической сцены Неизвестный видел доклад Мазурова командующему и все, что за этим последовало.

* * *

Командующий поставил визу:

1) начальнику штаба: подготовить план ОГГ — охраны государственной границы,

2) довести план до начальников пограничных отрядов,

3) объявить усиленный режим несения службы с 30 апреля по 11 мая.

На границу полетело шесть телеграмм (по числу отрядов). Секретные инструкции легли на стол начальникам разведки погранотрядов.

Начальник штаба приковал к картам свой первый отдел — отдел охраны государственной границы. Те прокорпели почти сутки. Составили план.

Штабные предложили нанести упреждающий удар по базам боевиков. Командующий одобрил.

Начальник штаба раздал задания. Командиры разошлись по подразделениям. Выстроили бойцов на строевой смотр, дабы проверить готовность к бою.

Солдаты разложили на плацу оружие, снаряжение, несессеры с мылом и зубной пастой. У кого чего не хватало или было порвано-сломано, тот искал, зашивал, ремонтировал.

«Бегом, тля!» — подгоняли разгильдяев командиры.

Война надвигалась.

Рано утром летчики уже прогревали моторы. Спецназ с шутками-прибаутками загружал ящики и спальные мешки в пузатое нутро вертолетов.

Еще чуть-чуть — и в бой ринулась бы огромная силища!

Но пришел отбой…

Боевики за ночь вырыли окопы на всех направлениях, где планировался неожиданный удар. Внезапность была потеряна. Тут и самим недолго головы сложить.

Е-мое, как же орал командующий!

Полковники и генералы стояли перед ним навытяжку. По застывшим лицам ползли капельки пота.

— У меня нет старших офицеров, есть предатели! — Казалось, управление сотрясалось от этих криков. — Вы, мать вашу, продали все! Каждого из вас надо поставить к стенке.

Указательный палец командующего стучал по лбам полковникам. Над генералами только махал.

Начальник отдела военной контрразведки ФСБ здесь не стоял. Но тоже получил взбучку по своей линии.

Боевики же и не собирались отменять войну. Потому граница готовилась к нападению. Младшие офицеры, узнав про усиление, ворчали: опять начальство перестраховаться решило. Телеграммы об ожидаемом нападении (или в крайнем случае — провокациях) приходили перед каждыми праздниками.

Офицеры разведки разъехались по самым опасным участкам. Но они всегда ездили по границе, часто ночевали на заставах. Это никого не удивляло. А подробностей разведчики не раскрывали: не положено.

На некоторых островах Пянджа заранее выставили засады. По три-четыре спецназовца затаились на несколько дней в камышах. Условия были еще хуже, чем в рекламе прокладок: белое не носить, не танцевать, а еще лучше — не курить и не дышать.

Но в группах были молодые парни, вчерашние солдаты, только что отслужившие срочную и недавно получившие звезды прапорщиков. Уже через пару дней они стали разводить днем костры, разогревая консервы из сухого пайка. Развешивать на ветках постиранные штормовки. И громко смеяться, рассказывая бородатые анекдоты.

Пограничные заставы тоже увеличили число пограничных нарядов ночью на границе. Если бы бойцы несли службу как положено, то быстро бы откинули копыта в массовом порядке. И тем самым оголили ли бы границу. Но, к счастью (или к сожалению), большинство солдат, когда не было рядом офицеров, чихали на устав: дрыхли и в засадах, и на наблюдательных постах.

Никто из них, естественно, не знал, что кому-то оставалось прожить всего несколько суток.

* * *

— Он вчера рассматривал карту Средней Азии, особенно Таджикистана и Афганистана, — сказал психиатр в больших круглых очках, — безусловно, география этих стран ему хорошо известна.

— Так, может, он родом оттуда? — спросил сыщик в сером костюме. — Может, он даже не гражданин России? И прикидывается, что ничего не Помнит, чтобы не депортировали?

— Он не симулирует. Кроме того, ряд специфических навыков, которые обнаружили у Неизвестного (например, он хорошо разбирается в оружии, знает тактику, основы управления), дает основания предположить, что он бывший военный.

— Яна всякий случай пошлю запрос в Таджикистан.

— У меня создается впечатление, что он чего-то боится. На этой почве у него развились неврозы. Он стал менее охотно сотрудничать, когда мы попытались установить его личность по уже имеющимся деталям. Даже не знаю, что с ним делать. Не можем же мы вечно его держать.

— А мы что можем сделать? Я завел на него дело. Но, по-моему, это дохлый номер. Попробуйте обратиться на телевидение. Пусть покажут по ящику, может, кто узнает?

* * *

На входе в редакцию висела надпись: «Прежде чем войти, подумайте, нужны ли вы здесь?»

Когда Ветров подходил к массивной, обитой рейками двери, то каждый раз Подолгу стоял и думал. Хотел уйти. Потому что искренне считал себя ненужным.

На самом же деле он мечтал быть полезным и незаменимым. Беда в том, что «Боевой дозор» мало кто читал. Свежеотпечатанные номера отвозили на пересыльный пункт. Оттуда — месяца через три — скопом отправляли на границу. А там сразу раскладывали по туалетам.

Да только бумага была грубая. Жесткая. Редактор специально такую заказывал. Рассчитывал, что солдаты под страхом геморроя не будут осквернять труд журналистов.

Наивность, конечно. Но что он еще мог сделать?

— Ветров? Привет. — Редактор сидел спиной к двери слева от входа, поэтому ему пришлось повернуть голову, чтобы увидеть вошедшего. — Ты еще не поменял фамилию? Объясни, как с ней можно работать в журналистике?

— Обычно. — Андрей пожал плечами.

— Хуже, поверь мне, хуже… Зина. — Редактор посмотрел на корректора, сидевшего напротив. — Кинь мне говно Ветрова.

Говном редактор называл абсолютно все журналистские материалы.

— Вот, — сказал он, когда Зина подала ему заметку. — Очень хороший текст ты надристал. Что-то в нем есть. Пишешь о дедовщине в Пянджском пограничном отряде. Приводишь интересные факты. И подписываешься — Ветров. Очень несерьезная фамилия, будто у человека ветер в голове. Кто тебе поверит после этого? Ладно, нашу газету никто не читает. А вдруг станешь работать в серьезном издании. Разоблачать серьезных людей. Так над тобой смеяться будут.

— У меня хорошая фамилия, не буду ничего менять.

— Подумай, возьми псевдоним. Нейтральный: типа Иванов или Петров. А лучше забойный — Знатоков, Рентгенов.

По правде говоря, редактор шутил, потому как любил смеха ради доставать людей.

— Не хотите ставить материал, не ставьте, — насупился Ветров.

— Я уже отдал его в набор, — редактор улыбнулся и бросил материал на стол. — Сейчас корректор прочитает, и все. У тебя ошибок — до едрени фени. Выучи русский язык наконец.

Шеф стал похож на довольного патриция в римских термах. Лицо у него было правильным и красивым, профиль — как у цезарей на древних монетах.

Сходство с патрициями дополняла дырявая простыня, накинутая на плечи (рубашка с погонами подполковника была наброшена на спинку стула). Редактор только что пришел из бассейна.

«Когда-нибудь я буду вспоминать работу здесь как счастливейшее время в жизни», — с тоской подумал Ветров. Домик редакции стоял в глубине территории батальона связи. Кроме казарм и плаца здесь был вишневый сад и бассейн с изумрудной водой под открытым небом…

Работа не пыльная. Отпуска по три месяца. Зарплата двойная. Цены в Душанбе копеечные.

* * *

«Господи, ну почему же я так стремился оттуда уехать?» — эта мысль пронзила Неизвестного. Но не успел он ее толком прочувствовать, как снова погрузился в сон.

* * *

— Сейчас поедем в управление, — сказал редактор.

— Зачем? — удивился Ветров.

— Получать оружие.

— Опять?

— Снова, — твердым тоном поправил редактор.

Когда в городе кого-то убивали (а накануне застрелили двоих офицеров), обычно поступал приказ: раздать оружие. В целях безопасности. Через месяц-другой кто-то из офицеров или прапорщиков напивался, что называется, в дюбель. И убивал кого-то по пьянке. Поступал приказ: сдать оружие. И так по кругу.

«Так что недолго радоваться», — думал Ветров, расписываясь в журнале за получение пистолета.

Только человек, державший в руках собственное оружие и любивший его, может понять, какой это восторг!

Ты будто становишься выше. Сильнее. В этом на вид неказисто собранном металле есть необъяснимая красота. У нее черный глаз. И этот глаз — дуло — смотрит, куда захочешь ты!

Большие деньги, роскошные яхты, любовь красивых женщин по сравнению с этим не стоят ни черта!

Ба-бах!!!

Свинцовые шарики ворвутся в чью-то жизнь. И вычеркнут из нее яхты, машины, деньги. Ох, как может сглазить этот темный искусственный глаз!

— И еще. — Прапорщик с алой повязкой дежурного на рукаве звякнул ключами, закрывая сейф. — Нельзя ходить по городу в форме. Ты слышал?

— Теперь слышал. — У Ветрова появилось приятное волнение. Оно же — предчувствие. Показалось: именно с этого момента у него начнутся необычайные приключения!

* * *

Неделю у Неизвестного не было снов. Но ему и так хватало переживаний. Врач привел журналистов с телекамерой. Полная девица в короткой шерстяной юбке тыкала в человека микрофоном.

— Расскажите, что знаете? Неужели совсем ничего не помните? А вам не снится прошлая жизнь?

«Что ты знаешь про мои сны, девочка!» — человеку хотелось вырвать у оператора камеру и разбить ее об пол. Но он — сжав зубы — вытерпел это проклятое интервью.

Через день сюжет про него показали по местному телевидению. Неизвестный стал со страхом ждать визита убийц. Те не пришли. «Наверное, пронесло», — человек тайком перекрестился.

«А почему я знаю, что кто-то должен прийти? — Неизвестного вдруг бросило в дрожь. — Откуда я вообще что-то знаю?» Из подсознания выплыло страшное, пугающее слово…

Несколько секунд он просто чувствовал это слово, боясь даже мысленно произнести его.

Шизофрения!

Оно возникло само. Захватило его мысли.

«У меня шизофрения! — Неизвестного словно пронзило. — Эти сны — бред. Я чувствую себя то Филиным, то Ветровым. Кто я на самом деле? Сумасшедший?»

Первое желание — убежать, спрятаться под одеяло и заплакать.

Он пересилил себя. Пошел в библиотеку. Взял несколько медицинских справочников. Суетливо (боясь, как бы кто не заметил) нашел все, что касалось шизофрении.

Чтение его потрясло.

Все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал.

Признаки бредового настроения он заучил наизусть: напряженное предчувствие надвигающейся катастрофы; необъяснимое мучительное беспокойство; восприятие себя и окружающего мира измененным. Ах, как это было близко и знакомо!

К этому можно было добавить страшные слова — онейроид, деперсонализация.

«То, что я вижу, — это не сны, а онейроид, помрачнение сознания, — решил человек. — Все это накладывается на деперсонализацию, утрату своего «я». Типичная шизофрения».

В итоге он стал бояться не только убийц, но и врачей. Вдруг догадаются о болезни — напичкают таблетками, от которых и здоровый с ума сойдет.

Мало-помалу перерыв в снах стал его даже радовать. «Бог с нами, воспоминаниями, — думал человек, — лучше останусь Неизвестным, чем шизофреником».

Но прошла неделя, и сны вернулись…

Глава 5

Так часто бывает: ты вроде на войне. Но война как-то проходит мимо. Где-то рядом люди совершают подвиги, получают звезды героя. А ты сидишь в полной грязи на богом забытом блокпосту. И сходишь с ума от тоски. Уже и сам рад бы пострелять. Да не представляется случая. Постепенно война начинает казаться мифом.

Потому к майским праздникам в Душанбе готовились серьезней, чем к возможным боям. Как бы ни старались господа террористы, сорвать вечера, посвященные Дню мира и труда, они были просто не в состоянии…

Вечер отдыха для офицеров и их семей в просторечье называли большой пьянкой. Обычно его проводили в актовом зале комендатуры. Кто-то пил водку и приставал к чужим женам, кто-то — танцевал до первой одышки. А на страже этого безобразия по периметру комендатуры стояли часовые.

Филин не любил большие сборища. Не увлекался спиртным. Лучшим отдыхом для него было посидеть в тишине с книжкой. Он уставал от общения с людьми, тем более — от неформального общения. Но отдохнуть не получилось. Костю вызвал шеф и в приказном порядке отправил на вечер.

— Кстати, там будет Ленка, моя племянница, отвечаешь за нее головой, — сказал Мазуров.

Почему охранять ее попросили (да так попросили, что не откажешься) именно его, Филин так и не понял. Однако перед вечером он долго начищал (до блеска!) ботинки и гладил брюки от своего лучшего костюма.

На вечере племянница выглядела ослепительно. Длинное вечернее платье плотно облегало талию. Голые плечи, пышная прическа, разрез на правой ноге — все было точно так, как Филин любил.

Хотя…

Когда он успел полюбить все это?

Они сели за один столик. Филин откровенно тяготился своей миссией. Поглядывал по сторонам. Молчал. Не улыбался.

Леночка обижалась и грустила. Сначала она даже хотела просто встать и уйти. Но это означало бы признать поражение. Нет! Ей надо было сделать так, чтобы Филин потом горько раскаивался за свое невнимание к ней!

Она последовательно закидывала удочку, предлагая разные темы для разговора.

Неожиданно он клюнул на ту наживку, на которую женщина меньше всего ожидала.

— В вас есть загадочность, — произнесла она, мысленно называя себя дурой за такое откровенное (и глупое!) заигрывание, — по-моему, вы похожи на Печорина. Знаете, «Герой нашего времени»?

— Читал. В школе, — сухо ответил Филин.

— Помню, мы еще в школе писали сочинение, — Леночка непринужденно улыбнулась (с каким трудом давалась эта непринужденность!), — в чем реализм и романтизм Печорина. Вы случайно не знаете?

— Знаю. — Константин сурово посмотрел на нее. — Сейчас объясню. Проблема Печорина в том, что жизнь ему не в радость.

— Это и так понятно. А вам в радость?

— Речь сейчас не обо мне. Он не знает, что надо сделать, чтобы было в радость. Только дурью мается да подает плохой пример школьникам да студентам-филологам. — Филин говорил серьезным тоном, но в его глазах, впервые за все время, сверкнул какой-то озорной огонек. — Поэтому его значение не так велико, как превозносят всякие Белинские и особенно современные критики с профессорами.

— Я не согласна с вами.

— Объяснил бы как жить, показал бы дорогу — тогда да, я первый бы снял перед ним шляпу, — продолжил он. — Беда в том, что свой выход нашли профессора и критики, навязывающие свой взгляд на Печорина. Кропай статеечки, получай гонорарчики. Учи себе жизни студентов. А особо симпатичных студенток води на отдельные зачеты с водочкой в кабинет. Вот истинная радость жизни, спасибо Печорину.

— Вы циник.

— Нет, я реалист. С помощью Печорина, как символа русской литературы, соблазняют отдельных студенток, берут взятки со студентов (и студенток с высокими моральными принципами). И в этом плане в Печорине больше реализма. С другой стороны, каждый студент тоже мечтает написать что-то умное про Печорина, продать книжку, стать профессором. И тоже зарабатывать деньги да соблазнять студенток. И в этом плане в Печорине больше романтизма.

— Какой вы ворчун. — Леночка рассмеялась.

— Пожалуй, вы правы, — Филин вздохнул.

Внутри него было стекло. Им Константин ограждал себя от внешнего мира. Чем старше он становился, тем все более в тягость становилось для него общение с людьми. Поэтому и закрывался от них воображаемым (очень прочным) стеклом. От мужчин, и особенно — от женщин.

Жизнь научила: стоит повернуться к человеку обнаженной душой, и туда нанесут удар. Поэтому Константин всегда был сдержан. И с некоторых пор ни с кем не сходился близко.

До сегодня стекло было пуленепробиваемым. Но сейчас по стеклу ползла трещина. От нее отходили в сторону веточки, отчего трещина была похожа на сухое дерево.

Это стучалась в стекло Леночка. Как ей удалось довести дело хотя бы до трещины? Филин твердил себе: ничего особенного в этой женщине нет. Разве что запах… Чудесный, сиреневый, с примесью чистой родниковой воды. А еще в нем была свежесть утренней росы, лежащей на зеленой травинке. И еще чуть-чуть волнующего эфира.

— Странно, для офицера вы хорошо разбираетесь в литературе, — заметила она.

— Вы плохо думаете об офицерах.

— Я их хорошо знаю.

Как бы то ни было, разговор завязался. Что уже являлось маленькой победой Леночки.

— Вы закончили университет? — поинтересовался Филин.

— Да, — ответила она, — после школы поступала в МГУ. Не прошла по конкурсу. Вернулась в Алма-Ату (я оттуда родом). Закончила педучилище, поступила в местный университет… Вот так.

— А почему тогда вы не офицер?

— Сейчас прохожу аттестацию. Скоро, наверное, получу звездочки…

— Как же попали в Таджикистан?

— Ой, даже не знаю. Приехала поздравлять дядю Гошу с днем рождения…

— Кого, простите?

— Дядю Гошу, да вы его знаете, он ваш начальник.

— Знаю. — Филину просто в голову не приходило, что генерала Мазурова кто-то может называть просто: дядя Гоша. Ну, а с другой стороны: почему нет?

— В общем, приехала, да так и осталась.

Леночке было спокойно и уютно рядом с Филином. Он, правда, не был красавцем. Какой-то он скованный, замкнутый. Ноги не то чтобы кривые, но эллипсом. Изогнутые, как сабли казаков…

Поэтому Леночка немало удивилась, когда после первой мимолетной встречи увидела Филина во сне. Вернее, тогда это был еще незнакомый капитан, случайно увиденный в приемной. Он вошел в ее грезы без спроса. Неожиданно, но твердо. Вытеснил оттуда атлета с умными, как у собаки, глазами. Улыбнулся и протянул ей руку.

— А вы как попали в Таджикистан? — спросила она.

— Получил приказ. Собрался. Приехал…

У нее было странное ощущение, будто маленький приплюснутый нос мужчины обнимал ее своим дыханием. И забирал часть ее аромата…

Время от времени их взгляды встречались. У обоих в висках начинала пульсировать кровь… Леночка не понимала, отчего у нее кружилась голова: то ли пришла любовь, то ли играло в крови шампанское. Ей хотелось — страстно, до боли — найти лазейку в стене, ограждавшей внутренний мирок Филина. В нем чувствовалась надежность. Правда, было одно «но». Глаза Филина никогда не смеялись. Даже когда он шутил, улыбался, взгляд все равно пристально и серьезно смотрел на собеседника. Будто сканировал. От этого было чуточку не по себе.

— Можно вас пригласить? — К Леночке подошел молодой старший лейтенант в белой рубашке (Филин его знал — перевелся недавно из Питера).

— Извини, дружочек, я не танцую сегодня, — вежливо ответила она. Но было в ее тоне что-то такое, что отбивало желание спрашивать второй раз…

Громкая музыка мешала разговаривать. Но они все же говорили. И не важно о чем, важно — как. Казалось, что стекло Филина теперь уже ограждало их двоих.

Вдруг Леночка стала поглядывать на часы.

— Ты торопишься? — разочарованно спросил Филин, не замечая, как переходит на «ты».

— Немного… Я обещала позвонить домой. Да и дядя Гоша будет волноваться. Ты проводишь меня?

Филин встал и взял Леночку за руку. Женщина в ответ сжала его ладонь.

Мазуров с племянницей жили в служебной квартире в одном из высотных зданий недалеко от центра. От комендатуры — от силы десять минут пешком…

Дорога шла мимо аккуратного особнячка городской прокуратуры, огороженного забором. Возле ворот стояла армейская кровать. На голой сетке сидели два солдата-таджика в коричневом камуфляже. Из открытых окон доносились истошные крики и стоны.

— Работают люди, — заметил Филин.

— Как? — не поняла Леночка.

— Вы слышите? — Он сделал паузу, давая спутнице «насладиться» криками. — По-моему, это называется допрос с пристрастием…

— Неужели правда? — На ее лице было неподдельное изумление. "

«Наивная», — снисходительно подумал Константин, так как знал не понаслышке методы работы местных спецслужб (а также и прокуроров).

В это время крики сменились английской речью и гнусавым голосом переводчика: «С тобой все в порядке, крошка?» — «Да. Почему ты так долго?» — «Пробки»…

Тьфу.

В прокуратуре смотрели американский боевик. В глубине комнат Филин заметил голубые отблески…

А ведь чуть было и сам не поверил…

Возле дома Мазурова — голубой башни-девятиэтажки — они остановились.

— Ну вот все, — с грустью сказал Филин.

— Пойдемте, пойдемте, — произнесла Леночка, — приглашаю вас на чашку чая…

Она и сама испугалась своих слов.

Ведь ясно же, что это не просто предложение попить чаю, это предложение перейти границу отношений. Можно, конечно, и не переходить совсем, просто чуточку заступить. Но кто знает, будет ли у них возможность вернуться?

За время прогулки шампанское из головы выветрилось. И теперь женщина не знала: готова ли идти до самого конца. («Фу, как пошло звучит!» — мысленно отметила она.)

Раньше Леночка жутко комплексовала по поводу своей внешности. Она подолгу рассматривала себя в зеркале, называя это сеансами мазохизма. Как же она ненавидела в те минуты свой маленький рост и полные бедра!

В отражении женщина внимательно рассматривала каждую клеточку тела. Потирала рукой расползавшийся, как сыпь, целлюлит. Про нос уже и не вспоминала: за него она отревела еще в детстве.

Когда Леночка выросла, она стала читать всякие умные книжки. И Поняла главное: тебя принимают так, как ты себя подаешь. Не обязательно быть красавицей, важно — красавицей себя ощущать.

И она внушала себе до изнеможения: я привлекательна, я безумно красива, я прекрасна. Конечно, уверенность приходила не сразу, а постепенно. Верными слугами были последние достижения в мире моды и косметики. Они возвели пьедестал, взойдя на который, она гордо объявила: господа мужчины, встречайте, я — самая красивая.

О чудо: сразу после этого мужские взгляды стали ручьями стекаться к ней. Она купалась в них. Она таяла, когда жаждущие взоры скользили по ее талии. Спина непроизвольно изгибалась. Бедра плавно покачивались. Под кожей бежали теплые мурашки.

Она подсела на эти взгляды, как на наркотик, и вскоре сама охотилась за ними. Ловила их на декольте, продольном разрезе юбки, невзначай выглянувшем кружевном белье.

Взгляды попадались в эти нехитрые капканы, как глупые солнечные зайчики.

Ничего большего от глазастых волосатых чудищ, мечтавших распустить свои руки, и не требовалось. Во всяком случае — так сразу. Леночка мысленно загоняла всех поклонников в тесные вольеры. Смотрела, как их просящие глаза выглядывают из металлической сетки. Как толкаются они, как стремятся выбраться на свободу.

Нет уж, мальчики, сидите!

Она выбирала тот взгляд, что был ей по вкусу в данный момент: дерзкий взгляд, наивный взгляд, добрый взгляд, умный, печальный, восторженный и так далее…

Мысленно Леночка вытаскивала претендента, на которого пал выбор, из вольера и давала ему шанс проявить себя наяву. Но счастливчик ничего не получал легко.

Ночь любви с истерзанным обещаниями и намеками, изнуренным от неудовлетворенной любовной жажды поклонником она подавала себе на десерт. Потом выпивала любовь всю без остатка и выбрасывала использованного любовника, как салфетку, которой промокнули губы.

А потом возвращалась к зеркалу и вновь начинала сеансы мазохизма.

Филин своим появлением разрушил все каноны. Он сам вошел в ее сон без спроса. Так что Леночке пришлось менять правила игры на ходу… Что из этого получится, она еще не знала.

Для Филина же ее предложение прозвучало настолько неожиданно, что он даже растерялся. Ему и в голову не приходила мысль, что можно вот так запросто зайти в гости к генералу, причем своему начальнику. Правда, приглашал не сам генерал…

«А если он дома?» — мелькнула тревожная мысль. Нет, Филин не боялся встречи с генералом. Просто с начальством лучше держаться на дистанции, а тут все-таки приватная обстановка…

«Только бы дядя Гоша не приехал», — думала Леночка, нажимая на кнопку звонка своей квартиры.

За дверью кто-то заскулил. Послышалось нетерпеливое шуршание. Потом резкий крик:

— Тобик, фу!

Дверь открыл высокий телохранитель в спортивном костюме, живший постоянно в квартире. Из-под его ног выглядывал мускулистый боксер Тобик. В коридоре лежали мягкие тапочки с зайчиками, в которых дядя Гоша обычно ходил дома…

У Леночки отлегло от сердца.

У Филина — тоже.

Телохранитель молча пропустил Леночку, потом поздоровался с Константином.

— Проходи, не стесняйся, — доброжелательно произнесла Леночка.

У генерала Мазурова была просторная квартира. Длинный коридор (именно коридор, а не прихожая) заканчивался развилкой. Прямо была кухня. Направо — поворот и несколько закрытых дверей. По этому коридору можно было ездить на маленьком велосипеде.

— Дружок, сходи куда-нибудь, прогуляйся, — сказала Леночка телохранителю. Тот молча кивнул.

Ее голос прозвучал спокойно и повелительно, как у человека, привыкшего распоряжаться холопами. Филина это чуточку покоробило.

Генерал жил без изысков. Мебель из служебного фонда. Цветной телевизор российского производства. Журнальный столик со стопкой газет «Граница России». Все идеально чисто, но как-то по-казенному. Даже сверкающий паркетный пол, и тот почему-то напоминал о казарме.

Филин взял газету и сел в кресло. Леночка включила телевизор и села в соседнее кресло. «А где же чай?» — Филин попытался представить эту женщину стоящей у плиты или стирающей белье в тазике. Не получилось. Было в этом что-то несуразное и несовместимое, как длинная тонкая сигарета с ментолом в грубых мужских руках.

А она сидела совсем рядом и выжидающе смотрела на него… Казалось, стоило протянуть руку и…

— Я так понимаю, что ты приехала в Таджикистан ненадолго. Или все же рассчитываешь послужить Родине на дальних рубежах? — Голос Константина прозвучал мягко; он по-доброму улыбнулся, давая понять, что в вопросе нет подвоха. Простой интерес…

— Не знаю, — задумчиво ответила Леночка, — мне бы не хотелось оставаться здесь, когда он уедет.

Слово «он» было произнесено так многозначительно, что…

— А он может уехать? — спросил Филин.

— Да. Ему предложили перевод в Москву, в главк.

— Не знал.

— Здесь я племянница генерала, — продолжала она. — Меня не воспринимают такой, какая есть. Женщины в отделе меня ненавидят. Сейчас они сдерживаются, но если дядя уедет… Я бы не хотела оставаться в Группе.

«Чего он ждет? — расстроенно думала Леночка, бросая взгляды на Филина, вцепившегося в подлокотники кресла. — Заторможенный какой-то. Или я сама должна…»

Она подалась навстречу мужчине.

Казалось, что воздух был наэлектризован. Маленькие шаловливые флюиды кружили вокруг них хороводом. По коже Филина бежали искры. Он всем телом стремился к ней, но… Как же трудно было преодолеть несколько десятков сантиметров, разделявших их локти!

Константин боялся неловким движением разрушить некое волшебство, связавшее их здесь и сейчас…

Против неловкости было одно средство: глоток пива, бокал шампанского или просто сто грамм… Филин, конечно, не любил алкоголь, поэтому употреблял не ради удовольствия: а при необходимости.

Постепенно Леночку охватывало отчаяние.

Время утекало, как песок между пальцев.

В любую минуту мог появиться дядя Гоша и сделать невозможным то, ради чего, собственно говоря, и…

«Может, ему предложить выпить?» — подумала Леночка. В холодильнике стояли початая бутылка виски, марочное вино и французское шампанское. Но как ужасно не хотелось этой банальности — две свечи, ужин, бокалы… То, чувство, что она испытывала, не умещалось в привычные рамки. А потому отторгало обычные штампы, сопровождающие всякую романтичную чушь…

«Если ты мужчина, тогда действуй, — мысленно кричала она, заламывая в своем воображении руки. — Не сиди как истукан. Ну что за мужчины пошли? Никакой личной жизни!» Внезапно Леночку охватила истерика. Она мысленно набросилась на кавалера с кулачками. Тонкие ручки отхлестали Филина по щекам, вкладывая в удары всю ненависть, все презрение к таким нерешительным типам…

Константин так и не понял, что произошло в эти доли секунды. И как все случилось. Но — вспышка — и он уже сидел в ее кресле. Она оказалась на его коленях. Руки мужчины обхватили ее мягкое тело. Губы слились в поцелуе…

Дальше было, как говорится, дело техники.

Филин боялся, что в самый решающий момент его отпугнет близкий запах женщины.

Так бывало не раз.

Запах человека создает вокруг него особую ауру, у которой несколько слоев.

Дальний и средний слой мы ощущаем на обычной дистанции. Этот аромат может быть прекрасен, как дыхание роз. Но он — как маска, скрывающая самый ближний слой. Его же можно почувствовать только при самом интимном соприкосновении с человеком… Очень возможно, что там вас будет поджидать в засаде несвежее дуновение зарождающегося кариеса. Или холод остывшего жареного лука. Или нашатырная резкость пота.

Сколько раз, срывая ауру, благоухающую как розарий, Филин ужасался, ибо за ним оказывалась настоящая помойка.

И потому очень боялся разочарования именно сейчас.

Зря.

Ее запахи кружили голову, были теплы и ласковы, как южная ночь. Аура ближнего круга была чиста и прекрасна, как фата невесты.

Они любили друг друга зло и яростно, будто с цепи сорвались. Ножки дивана бешено шатались.

Леночка впервые в жизни увидела фейерверк. Это были сотни ярких огоньков по ту сторону жизни. Цветные шарики лопались и разрывались. А из раскрытого сердца вырывалась радуга.

Она пила любовь и не могла выпить без остатка.

Это была эйфория. Рок-н-ролл! И легкие перчинки заоблачной грусти. Все это нельзя было объять, потому что этого было на целую вселенную больше, чем вмещала душа.

Никогда раньше Леночка не испытывала ничего подобного. Она даже и не знала, что может быть так хорошо.

В ту секунду в целом мире был только один абсолютно счастливый человек: Леночка.

Вторым мог стать Константин. Но он никогда не расслаблялся. В постели он был молчалив и сосредоточен, словно добывал уголь в забое. Лишь на секунду он закрыл глаза. Это была та самая секунда, когда Филин должен был вступить в закрытый клуб абсолютно счастливых людей на земле. Но его душа не дотянула чуть-чуть до заветного порога: старые комплексы потянули назад, подобно резинкам от подтяжек. Душа хлопнулась опять в тело. Константин открыл глаза и продолжил контролировать процесс.

* * *

Человек очнулся оттого, что его трусы намокли. Холодная жидкость растеклась внизу живота, ползла по ногам. «Черт, что это такое?» — человек испугался, что у него энурез. Однако то была сперма.

Сон был настолько ярким и реальным, что Неизвестный испытал оргазм!

У него будто камень с души свалился.

«Ну конечно, Леночка — моя жена, ее только надо найти, — подумал человек, — как все просто!» Где-то вдали зазвонил телефон. Неизвестный услышал звонок и попытался встать, чтобы подойти к трубке. Однако тут же провалился в сон.

* * *

Звонок телефона разбудил задремавшего Филина.

Леночка, прикорнувшая на плече Константина, открыла глаза. Потянулась. Сняла трубку.

— Да… Слушаю, дядя Гоша. — Она как-то удивленно посмотрела на Костю. — Уже дома, телохранитель пошел Тобика выгуливать…

Филин поднялся и стал собирать разбросанную по полу одежду.

— Все в порядке, — продолжала Леночка. — Честное слово. Да что случилось-то? Ах!

Мужчина замер и внимательно посмотрел на Леночку.

— Автобус с нашими обстреляли, — сказала она, положив трубку.

В управлении Филин был через пять минут.

Бегом прибежал.

— Где тебя носит? — хмуро сказал Мазуров, выходивший в камуфляже из своего кабинета. — Бери автомат. Срочно на выезд.

* * *

Автобус развозил по домам людей после затянувшегося торжественного вечера.

В микрорайоне, который в народе называли Маяковского, дорога пролегала мимо недостроенной пятиэтажки. Ее пустые окна зияли чернотой. В автобусе было шумно и весело. Пьяненькие пассажиры сразу и не поняли, что произошло, когда автобус тряхнуло. В салон будто ворвалась острая красная игла.

Шарррах!!! — с опозданием донесся голос ручного гранатомета, выглянувшего из черного окна на третьем этаже.

Кумулятивная струя срезала ступню делопроизводителю секретной части — дородной женщине средних лет…

Вжик, вжик, вжик.

Пули разбили стекла, и как назойливые мухи влетели в салон. Офицеры повалили женщин на пол и легли сверху, прикрывая своими телами жен, любовниц, просто сотрудниц…

Четыре пули прошили спину старшего лейтенанта, недавно приехавшего в Таджикистан из Санкт-Петербурга. Красивый холостой парень обнимал черноволосую метиску — прапорщицу из отдела службы войск. По его спине — на снежно-белой рубашке — расползлись красные пятна.

Женщина заорала от страха и горя… Ведь они собирались сойти вместе. У нее в холодильнике стояла бутылка вина. Лежала открытая коробка конфет (так не хотелось доедать ее в одиночестве!). Алые помидоры и сочно-зеленые огурцы только и ждали, как в них войдет острый нож, нарезающий на скорую руку салат…

А потом…

Ах, что могло быть потом!

Да только ничего не вышло.

Он забился в предсмертных судорогах и обхаркал ее лицо кровью.

* * *

В уазик набилось больше десяти разведчиков. Филин ехал, согнувшись в три погибели, и думал: лишь бы кто-нибудь не забыл поставить автомат на предохранитель. В такой давке немудрено случайно спустить курок. «И тогда кому-то кравтец», — подумалось.

Микрорайон, в котором автобус попал в засаду, уже оцепили автоматчики. Бронетранспортеры долбили из крупнокалиберных пулеметов по окнам, в которых засели боевики.

Две штурмовые группы из подъехавших спецназовцев направились в подъезды. Бойцы входили в дом осторожно, водя автоматами по сторонам и прикрывая друг друга.

Прочесав дом, спецназовцы обнаружили два трупа, развороченных так, будто животы покойников пропустили через мясорубку. Крупнокалиберные пули КПВТ валялись на полу и торчали в кирпичах.

Рядом вразброс лежали четыре автомата и гранатомет.

— У нас два чужих двухсотых, повторяю — чужих, — сообщил по рации старший группы спецназа. — Всего чужих было четыре или пять. Остальные ущли. Как поняли? Прием…

Филин вместе с напарником лежал на пустыре позади стройки, заняв позицию для стрельбы. Внезапно впереди, метрах в пятидесяти, он увидел три тени, мелькнувшие вдоль забора, и, не мешкая ни секунды, нажал на спусковой крючок.

Тук-тук, тук-тук.

Тени упали.

Лицо Филина обожгла гильза, вылетевшая из автомата офицера, что лежал рядом и тоже стрелял.

— Блин, Генка, ты можешь осторожней? — прикрикнул на него Филин.

— Извини, Костя, — сказал тот и выпустил еще одну очередь. В лицо опять полетели гильзы.

— Да ты офигел, я же сказал тебе — не стрелять, — возмутился Филин. — Видишь — в меня гильзы летят! Хоть бы в сторону сдвинулся, вон места свободного сколько!

— Че пристал? Не видишь: бой идет! — сосредоточенно проворчал Генка.

— Какой на хрен бой? Мы замочили их уже. Иди проверь.

— Сам иди.

— Пошел на хрен, ничего не можешь… Эй бача, энжи бье! — последнюю фразу Филин крикнул громко (эй, парни, идите сюда — по-таджикски) и еще добавил на фарси, чтобы подняли руки, — тогда, мол, мы стрелять не будем.

Тени лежали не шевелясь.

— Прикрой меня, — бросил напарнику Константин и, пригибаясь, перебежками-переползаниями направился в сторону теней.

Три парня лежали в траве возле кривых арматурин, торчавших из земли.

Три трупа.

— Передай: положили троих, — прокричал Филин товарищу, у которого была рация, а сам подумал: интересно, боевики или нет? Могли быть просто подростки, курившие анашу где-нибудь неподалеку.

— Сообщают, что они тоже пятерых ухлопали, — ответил офицер.

«Забавно», — со сдержанным скепсисом подумал Константин и сказал подошедшему Генке:

— Запомни: не стреляй много. — Он сел на корточки перед трупами и принялся обшаривать одежду убитых. — Мы разведчики, — продолжал объяснять Филин. — Для нас главное — не завалить кого-то, а получить информацию.

— Ага, лучше позволить им завалить нас? — стал спорить возвышавшийся над ним офицер. — Мы же не знали, есть у них оружие или нет.

— Я не про то. Стрелять надо аккуратно. Желательно — одна-две пули на покойника, не больше. — Филин делился опытом с более молодым коллегой. — Если в карманах у него какие-то документы, то пули могут повредить их. Смотри, ты сейчас прострочил жмуриков, как швейная машинка, блин. Самый идеальный выстрел — в шею. Тогда и лицо цело для посмертной фотокарточки, и документы в карманах не повредишь.

— Понял, — ответил Генка.

— Тебе повезло, — сказал Константин, поднимая руку одного из убитых. Пальцы намертво сжимали маленькую видеокамеру. — Смотри, не задето. А если б я тебя не остановил, ты бы здесь все на фиг разнес. Рэмбо, блин…

Он перекрутил пленку назад и просмотрел через глазок видеокамеры последнюю запись. Увидел, как пограничный автобус появляется из-за поворота. Граната летит к нему, как ракета из фантастических фильмов, и ударяется в борт. Автобус аж подпрыгивает.

В общем, они убили тех. А кого завалили другие — надо было еще разобраться.

— Дай фонарик, — попросил Филин Генку и выпрямился.

Луч света выделил молодые лица убитых. Один постарше.

Другим лет по пятнадцать-шестнадцать…

Вдруг его пронзила острая боль-сожаление. Елки-палки: еще несколько минут назад он сжимал в объятиях самую прекрасную женщину на земле! А теперь…

Парни, куда вы полезли? Зачем испортили такой замечательный вечер? Горький ком подкатил к горлу.

* * *

«Я — воин. Я прошел то, что вам и не спилось, — повторял Неизвестный вслед за Филином, — и уже никогда не приснится! Я положил кучу пароду. То были настоящие бойцы, не чета вам. Но я был лучше, быстрее, хитрее. И потому в загробном мире уже есть, наверное, целый квартал, заселенный «могши» покойниками.

Да, я убивал. И ничуть не жалею, потому что это всегда было в честном бою. И в том заключалась моя суровая мужская работа. То был мой путь».

* * *

Казалось: за годы войны его душа полностью одубела. Но сейчас, после пережитой бури, что вихрем закружила их с Леночкой, ему впервые показалось, что он занимается чем-то грязным и неприличным.

* * *

«Надо найти Леночку, — решил человек утром, — пойду в милицию».

— Как ее фамилия? — спросил сыщик в сером костюме.

— Филина… или Мазурова. — Неизвестный вдруг понял, что не знает наверняка девичью фамилию Леночки. Кажется, он припоминает: Мазуров в свое время учился в Алма-Атинском пограничном училище, женился на местной девушке. У той в Казахстане осталась сестра.

«Откуда я это знаю, убей, не помню, — подумал Неизвестный, — но Леночка, выходит, никогда не носила фамилию Мазурова. И если мы с ней почему-то не поженились или она не взяла мою фамилию, тогда… тогда беда…»

— А отчество у нее какое?

— Не знаю… Но попробуйте написать запрос в пограничную группу в Таджикистане. Там должны вспомнить.

— Да уж проще на деревню дедушке, — проворчал сыщик.

Проще было, конечно, начать искать Константина Филина. Но предчувствие подсказывало Неизвестному этого не стоит делать. Во всяком случае, пока…

«А фамилию и отчество спрошу у Леночки в следующем сне», — решил человек…

* * *

Андрей Ветров сидел в пресс-службе и печатал на компьютере. Не в газету писал — для души.

На вечере он был. Но ему там не понравилось.

Пока он присматривался, сколько свободных дам и к кому из них можно было бы присоседиться, всех уже разобрали. Поэтому Ветрову стало грустно. «Эх, мать вашу, не цените вы поэта», — с печалью подумал он. И ушел.

По суете, которая началась в управлении, он понял: что-то случилось. Причем — из ряда вон.

Дежурные кричали в трубки телефонов:

— Сколько трехсотых у вас? Повторите, сколько трехсотых? Есть ли двухсотые?

Трехсотыми называли раненых, двухсотыми — убитых. «Что-то на границе?» — подумал Андрей.

— «Гавань», «Биплан» и «Искра», дежурная группа в ружье!

— С какой стороны стреляют?

— Колесики выехали, повторяю, колесики выехали!

«Гавань», «Биплан» и «Искра» — были позывные войсковых частей в Душанбе.

Лязгнули металлические двери сейфов. Разведчики, пробегавшие один за другим, получали из рук «вахтенных» автоматы. Выдача оружия проходила в почти что гробовом молчании, без суеты.

«Что случилось-то?» — уже с волнением подумал Ветров.

— Наш автобус обстреляли в районе Маяковского, — сообщил помощник командующего. — Убили водителя.

Журналист выглянул в открытое окно. Несколько уазиков, набитых разведчиками, что называется, под завязку, выехали со двора управления и понеслись по улице. Только шины шипели по мостовой.

Тра-та-та-та донеслось издалека.

Андрей вдруг понял, что стрельба была слышна уже несколько минут. Просто он не обращал на нее никакого внимания: в Душанбе часто постреливали…

* * *

«Что за дела? Какой Ветров?» — возмущенно подумал Неизвестный сквозь сон. Картинка, как по команде, поменялась на то, что видел Филин…

* * *

Бойцы двести первой дивизии и спецназовцы погранвойск начали прочесывать квартал. Во всех окнах мигом погас свет. Жители окрестных домов затаились в своих квартирах.

Случайные прохожие, попавшие под горячую руку, получали прикладом в бок. А потом, торопясь, отвечали на вопрос, кто такие. Кто говорил слишком медленно, получал еще раз, но уже по шее.

Однако сообщники боевиков, если такие и были, растворились без следа.

* * *

«Так-то лучше», — довольно подумал Неизвестный и тем… сбил свой сон. Он снова увидел Ветрова.

* * *

В пресс-службу забежал улыбающийся командующий. Андрей мигом вскочил по стойке смирно. Генерал протянул ему ладонь, они обменялись рукопожатиями.

— Надрали им задницу, — весело сказал командующий и убежал обратно в кабинет, переваливаясь с ноги на ногу, как довольный мишутка.

Ветрову захотелось узнать подробности, но он не рискнул бежать вслед за лицом номер один в нашей пограничной группе.

По большому счету, командующий был недалеким человеком. Во всяком случае, Ветров не стал бы с ним обсуждать пессимистичную философию Шопенгауэра или исторические вехи развития государства Российского.

Да хрен бы с ней, с историей-философией.

Вообще не понятно, о чем можно было говорить с командующим, кроме «служебно-боевой деятельности пограничных войск» и «динамично развивающейся обстановки». Ветров подозревал, что тот и человеческого языка-то не знал. Говорил на смеси матерного с командно-бюрократическим.

Типичный солдафон, в общем.

Но зато это был настоящий командир.

Он возглавил Группу погранвойск, когда она медленно разлагалась. То было время агонии Советского Союза. Но триколор еще смотрелся ново и как-то дико. Бээмпэшки двести первой дивизии уже вовсю рассекали по Душанбе с российскими флагами. А на башнях пограничных машин по-прежнему тускнели красные прямоугольники.

Ходили слухи, что пограничные отряды передадут (вместе с «крепостными» офицерами) Таджикистану. Поэтому из пограничной группы делали ноги все, кто мог. Но офицеров из Таджикистана в России не очень-то и ждали.

По пограничным отрядам ходили вооруженные бородачи. Они вытаскивали из офицерских домов первых попавшихся людей и расстреливали в придорожных канавах. На границе шастали туда-сюда вооруженные банды, называвшие себя отрядами самообороны. Они указывали, где можно выставлять пограничные наряды, где нельзя.

Это даже нельзя было назвать бардаком. Потому что бордель, по сравнению с тем, что творилось в группе непонятно чьих погранвойск в Таджикистане, — это высоконравственное заведение с хорошей организацией.

И вот появился Он.

По ошибке его звали сначала: товарищ генерал-лейтенант.

В ответ он злился:

— У меня десять генералов, — рычал он. — А я — командующий!

Поэтому стали в нарушение всех уставов говорить: товарищ командующий.

Он объявил: теперь мы Группа пограничных войск России в Республике Таджикистан. Достал шашку-невидимку, да как начал ею махать, задевая и своих и чужих!

И все разом встало на свои места.

Он был похож на маленький, но мощный моторчик. Его охраняли, возили в лимузинах с затемненными стеклами. Кормили, поили, всячески ухаживали за ним в его роскошном кабинете с комнатой отдыха и собственным туалетом-умывальником.

А он жужжал.

И все вокруг двигалось. Шевелилось. Крутилось.

Если не было войны, граница строилась. Заставы вгрызались в землю. Вагончики, окопчики, блиндажики появлялись на голом месте, как грибочки после дождя.

Солдат всегда должен быть занят. А пошел враг — побросали топоры-лопаты, взяли автоматы, и — вперед!

Командующий был человек, который сидел на своем месте. «Я бы так не смог», — трезво думал Ветров в редкие минуты, когда прикидывал, будут ли смотреться генеральские погоны на его плечах.

Потому сейчас и не решился отвлекать командующего своими вопросами. В конце концов, детали можно было узнать и так: от порученца или дежурного.

* * *

«Отставить, — чуть ли не вслух произнес Неизвестный, — я не могу этого знать! Я не могу видеть глазами Ветрова. Ведь я — Филин! Филин! Филин!»

* * *

Вскоре все закончилось. Тела убитых увезли в морг. Автобус отбуксировали в гараж. От недавнего боя почти не осталось следов. Только ноздри Филина щекотал запах сгоревшего пороха и остывающих гильз.

— Костя, надо в батальон связи съездить, ящики забрать, — сказал ему ответственный по управлению полковник, когда разведчики вернулись в управление и пришли сдавать автоматы.

— Какие ящики?

— Посылки командующего. Водитель сам боится ехать. Мало ли что. Возьми двух ребят.

— Хорошо, — ответил Константин.

* * *

«Как же я раньше не догадался! — мысленно воскликнул Неизвестный. — Все просто: нос! Надо принюхаться, у меня ведь собачий нюх». Человек втянул ноздрями воздух. Запах больницы был переполнен ароматами мочи, таблеток и марлевых бинтов.

«Есть! — радостно подумал Неизвестный. — Я нюхач! Да такой, что поискать надо! Безусловно, я — Филин».

Он засопел. Но, словно в наказание за самоуверенность, увидел не разведчика, а Ветрова. Причем этот сон был необычно ярким и сочным. Неизвестный не просто видел, он переживал вместе с Ветровым все, словно это и было его настоящее «я»…

* * *

Командующий уехал.

Душанбе затих.

Лишь вдалеке рокотали патрульные бэтээры. Да во дворах выли бродячие собаки.

В пресс-службу ввалились солдаты с деревянными ящиками в руках.

— Ставьте на стол, — сказал им порученец.

— Что это? — спросил Ветров.

— Посылки, — ответил кэп. — Командующий передает директору ФПС и начальнику главного штаба, еще кому-то. В общем, не важно.

Боковые рейки раздувались от переполнявших ящики фруктов.

— А кто повезет? — спросил Андрей скорее для поддержки разговора, чем из интереса. Подобные посылки уходили в Москву чуть ли не каждую неделю. Какая разница, кто их поволочет на себе?

— Леночка, племянница Мазурова, — ответил порученец.

— Так и потащит? — Журналист представил, как женщина будет нести эти ящики в руках, держать под мышками, обливаться потом, и ему даже стало ее жалко.

— Да ты что, смеешься? — Кэп посмотрел на него, как на маленького и наивного. — Она будет сопровождать. Здесь ящики загрузят в самолет. Там встретят и снимут. Все организовано.

— А что, Леночка уезжает? — спросил Филин, пришедший вместе с солдатами. По его лицу было видно, что он старался скрыть волнение. «Интересно», — подумал Ветров.

— Да. Завтра улетает в отпуск, — ответил порученец.

У Филина вытянулось лицо.

— Ты долго будешь здесь? — спросил Ветрова порученец, уходя домой. — Тогда вот печать, будешь уходить — опечатай. Сдай кабинет под охрану дежурному. Печать оставь у него. Все. Пока, трудоголик!

Ветров остался один.

Сквозь открытое окно до него донеслось теплое дыхание южной ночи. Шторки чуть дрогнули, как воздушные одежды робкой нимфы. Влетевшая одинокая мушка села на ящик, поскользнулась и плюхнулась на сочную мякоть персика.

Пустой желудок призывно заурчал. О боже, какое искушение было заключено в этих сколоченных на скорую руку ящиках!

Темные гроздья винограда, как лапки, обнимали толстую ручку сверху. Нежная кожица персиков таяла под одним взглядом. Аж скулы сводило от желания!

Это было выше человеческих сил! Ветров подошел к окну, встав спиной к столу.

Все, что лежало в этих волшебных ящиках, можно было свободно купить на любом рынке Душанбе. Проблема: на рынок надо было бежать. Да и открывался он только утром. А фруктовое искушение было здесь и сейчас. Только принадлежало оно таким людям, которые могли стереть журналиста в порошок одним движением пальца.

Потому надо было собрать волю и дать бой собственной похоти, в очередной раз поставившей на карту его судьбу!

* * *

…В эту ночь никто не мог уснуть…

Филин нарезал круги по своей квартире, пытаясь разорвать стальной обруч, сдавивший сердце.

Леночка ворочалась в постели. Она жутко переживала из-за того, что не успела предупредить его и попрощаться. Ей даже хотелось перенести вылет или даже совсем отменить его. Но она не могла остаться по причинам, совсем не зависевшим от нее. «Может, он придет к самолету?» — с надеждой думала Леночка, мучаясь в душной спальне.

Хуже всего было красивой метиске. Она воем ревела в пустой квартире, вспоминая убитого лейтенанта. Пули врагов не просто унесли его жизнь. Они разбили ее женские надежды, как хрустальную чашу. По сравнению с ее горем все остальное в тот момент на этой планете казалось мышиной возней…

А старший лейтенант Андрей Ветров стоял и смотрел в раскрытое окно.

«Как давно я не смотрел на звезды!» — вдруг подумалось ему. Самое таинственное и загадочное, что может увидеть человек, — это небо, усыпанное бриллиантовой пылью звезд!

Оно притягивает взоры пылких юношей. Но романтики вырастают. Забывают про свои мечты. И на звездное небо они — ноль внимания, даже если оно невзначай обнажает перед ними все свои прелести.

Сие — грустный закон жизни.

А звездное небо между тем подглядывает за нами каждую ночь. Как там мои людишки, еще не перегрызлись?

«Вот оно!» — Ветров почувствовал, как грудь наполняет вдохновение, и бросился к компьютеру, стараясь не расплескать его бесценные капли.

В конце концов, ради этих минут он жил и дышал!

«С детских лет я царапал бумагу шариковой ручкой. Потом перешел на печатные машинки. Шли годы. Ничего гениального я так и не создал. Долгое время сочинительство оставалось невинной шалостью. Истинную же тягу к перу я почувствовал в военном училище, на третьем курсе», — рассказывал Андрей мечтательным девушкам, которых в разное время пытался соблазнить.

На третьем курсе он прочитал роман «Унесенные ветром».

На одном дыхании.

И хотя утром надо было рано вставать (на шесть часов была назначена «неожиданная» тревога), он сидел допоздна в ленинской комнате роты, дочитывая последние главы романа.

Концовка его до слез продрала. Ведь у Рета Батлера со Скарлет все могло получиться. Просто в один прекрасный момент они прошли мимо друг друга, хотя оба страстно хотели броситься в объятия. Но не каждый понял другого. Побоялся встретить отпор от возлюбленного…

«Господи, почему люди не понимают друг друга? Почему они расстаются? — думал он, бредя мимо кроватей с мирно сопящими товарищами. — Это же страшно!»

Слезы наворачивались на глаза. Он автоматически пошел в спальное расположение. Бухнулся на кровать, как мешок. Но этот момент Андрей запомнил на всю жизнь. Потому что именно тогда, ворочаясь с боку на бок, стал грезить о собственной Великой Книге. Прочитав ее, люди должны были заплакать и с любовью броситься в объятия друг друга.

Дело оставалась за малым: написать эту книгу. Это стало главной целью жизни.

Только он до сих пор не знал, о чем же книга будет.

До этого самого момента она была неясной дымкой.

Но теперь пальцы летали по клавиатуре как бабочки, едва поспевая за потоком вдохновения.

Заголовок — ПРИЗРАЧНЫЕ БРИГИ ШАХИДОВ.

Стиль — романтичная фантазия.

То была старая морская легенда, которую, по замыслу Ветрова, некий старик рассказал юноше.

«Когда наступает рассвет, на горизонте появляются паруса призрачных бригов. Они держат курс на материк Счастья. Вот только попасть на борт призрачных бригов почти невозможно. Тысячи вахтенных матросов бросались в океан, завидев волшебные паруса. Их трупы подбирали спасательные шлюпки».

При чем тут шахиды?

(А что, Восток — это сейчас актуально, подумал Ветров.)

Юноша хотел стать шахидом. Он пришел за советом к старому воину, стремившемуся всю жизнь стать шахидом на поле боя и попасть в райскую страну. Да только что-то не сложилось у старика. Вот юноша и хотел узнать: что? А тот вместо рассказов о боях и походах стал про море рассказывать.

Разочарован был юноша.

Но постепенно стал замечать, как мечта о призрачных бригах вытесняет из его груди все остальное. Он заболел морем. Сбежал из дома и устроился юнгой на корабль.

Пять лет бороздил моря. Пять лет каждое утро напряженно всматривался в горизонт. Неужели старик обманул?

И все-таки однажды он увидел на горизонте прозрачные, почти невидимые паруса призрачных бригов. Они скользили по самой черте — между небом и океаном.

Юнга оторвался от штурвала и кинулся к ближайшей шлюпке.

Он плыл и плыл, тупо загребая веслами. Ладони уже не чувствовали боли от вздутых кровавых мозолей. Давно исчезли паруса родной шхуны. А призрачные бриги по-прежнему скользили вдоль горизонта.

Юнга упал на дно шлюпки и зарыдал.

Очнулся он в лазарете чужого корабля. Доктор объяснил ему: догнать призрачный бриг невозможно. Призрачные бриги — это сказка для юнг. Иначе как привлечь молодую поросль на флот?

— Призрачный бриг — это мечта, — произнес доктор, — ты приближаешься к ней, она удаляется. Ты приближаешься, она удаляется. Так можно проплавать целую жизнь. Так что в следующий раз не спеши бросаться за борт.

На их фрегат напали пираты. Юнга стал рабом. Его продали на невольничьем рынке. Он стал работать кучером в имении зажиточного фермера на чужбине.

…Ветров бойко строчил и всей душой был там: бился с пиратами, пахал на плантациях и обольщал красивых женщин…

Естественно, там были женщины, как же без них. Юнга-раб соблазнил дочь хозяина. Между ними возникло большое и светлое чувство.

И тут пришли варвары и чуть было все не испортили. Они разгромили всю страну, а особенно — то имение. Юноша-юнга бежал с любимой.

…«Черт, какая банальность!» — подумал Андрей, выправляя несколько последних абзацев и надкусывая сладкий персик…

Твою мать!!!!!

«Откуда у меня в руке взялся персик???»

Ветров посмотрел на ящик и увидел небольшое углубление в кисти черного винограда, где только что лежал персик.

Похоже, он как-то сам собой прыгнул ему в руку…

«От одного не убудет, — мысленно успокоил себя Андрей. — Вон, почти незаметно. В следующий раз буду осторожен. Итак, что же дальше?»

Итак, юноша добрался с любимой до ближайшего порта. Там он устроился на корабль, идущий на родину. Девушку взяли пассажиркой.

Юноша чуть задремал у штурвала. Когда открыл глаза, то рядом с бортом корабля увидел… призрачный бриг! Одномачтовая прозрачная шхуна шла параллельным курсом бок о бокс пассажирским кораблем. На палубе призрачного брига никого не было. Да и сам бриг — прозрачный, чуть дрожащий — казался нереальным. Парень схватил сонную девушку (свою любимую) и с ней перебрался на бриг.

На волшебной палубе их потянуло в сон…

Он очнулся первым. Призрачный бриг покачивался у причала. Набережная была пуста: предрассветный час.

Юноша никак не мог поверить. Призрачный бриг привез его в… родной город!

Все эти годы он искал счастья в других морях. А неведомый континент находился рядом! Родной дом, любимая девушка, старые друзья — вот секрет счастья, вот тайна призрачных бригов! Так вот что хотел рассказать старик-шахид! Ему понадобилась целая жизнь, чтобы понять: райская страна здесь, на земле. В родном краю!

* * *

Неизвестный даже во сне почувствовал сладость винограда… «Что-то странное», — насторожился он.

* * *

…Рано утром Юноша-Юнга-Раб, а ныне преуспевающий коммерсант вышел из дома. Запряженная двуколка ожидала у подъезда. Он уезжал по делам в соседний город.

За окраиной лошадь вдруг понесла. Мужчина натянул вожжи. Бесполезно. «Вот досада, — спокойно подумал он, — может, прыгнуть? Нет — шею сломаю».

Лошадь вынесла на высокий утес. На самом краю она резко встала. Мужчина схватился за борт коляски и стал судорожно хватать ртом воздух. В море — вдали, на самом горизонте — он увидел две мачты и почти прозрачные паруса. По узкой черте — между небом и землей — плыл новый призрачный бриг. Он был выше и больше всех предыдущих…

* * *

Вот так-то! Довольный собой, Андрей поставил точку. Перечитал. Поставил себе высший балл по шкале: отлично — гениально — будет жить века.

И тут его чуть кондратий не хватил.

Ящики были опустошены!!!

Узкая полоска фруктов лежала почти на донышке, не прикрывая его и на треть. А на столе были разбросаны косточки и огрызки…

Все это время он незаметно для себя бросал в топку вдохновения чужие фрукты. И так медленно, по ягодке, уничтожил почти все посылки, думая, что исчезновение еще одной виноградинки или груши будет незаметно.

Андрей перепугался вусмерть!

Тихо смел огрызки со стола. Аккуратно завернул все в газетку. Опечатал дверь пресс-службы.

На улице светало. Он выбросил пакет в первый попавшийся мусорный бак. И пошел домой через просыпающийся город.

— Е-мое, че ж так мало?! — воскликнул солдат-контрактник, пришедший за посылками. — Куда все делось?

— Грузи быстрей в машину, пока батька не увидел, — сказал порученец.

Рейс на Москву улетал рано утром. Те, кто мог поднять шум, еще не пришли на работу.

В Москве Леночку встретили прямо на летном поле. Молоденький прапорщик-водитель открыл перед женщиной дверь черной иномарки с мигалкой. Затем положил необычайно легкие ящики в багажник.

Начальник главного штаба ФПС, получив посылку от командующего, был неприятно удивлен. «Он что, раздумал в Москву переводиться? — подумал генерал-полковник, смотря на невзрачные сливы, лежавшие на донышке ящика. — Лучше бы вообще ничего не присылал…» Но в лицо такое ведь не скажешь, даже подчиненному.

* * *

«Итак, я — Андрей Ветров, писатель». Неизвестный ходил туда-сюда по широкому больничному коридору. Он был несколько разочарован.

«Теперь все встало на свои места, — с грустью думал человек, — я писал книгу о событиях в Таджикистане. Филип — мой герой. Я его выдумал. Возможно, Филин такой, каким хотел бы быть Ветров. То есть я…»

— Ветров, Ветров… никогда не слышал о таком писателе, — сказал врач, — а почему вы спрашиваете?

— По-моему, раньше мне очень правился этот писатель, — ответил человек.

— Хорошо, я попробую поискать его книги.

«Может, я писал под псевдонимом? — подумал человек. — Во дела. Теперь попробуй отыскать себя!»

Глава 6

Первое и второе мая прошли тихо.

Странно.

Граница готовилась к нападению. Но прошел один час «икс», потом другой… И ничего.

Источники разведки сообщали, что время набега перенесено. Сначала на день. Потом на два.

По границе пошел шепоток: а может, вообще ничего не будет? Появились и недовольные — мол, зачем нас на усиление запрягли? Все праздники испортили…

Андрей Ветров об этом и понятия не имел. Третьего мая он пошел в управление. Коленки дрожали — здесь его схватят и побьют за съеденные посылки. Но обошлось.

Во дворе управления они столкнулись с Филиным. Разведчик был какой-то сам не свой. А время как раз клонилось к обеду.

— Не пропустить ли нам по сто грамм в честь всенародного праздника? — предложил Андрей. — Все-таки отцы и деды кровь проливали. Маевки, кровавое воскресение и все такое… В общем, дело святое. Пошли в магазин.

Неожиданно для Ветрова Филин согласился.

Хотя чего странного? Невооруженным глазом было видно: человеку надо.

В военторге они взяли бутылочку «живой воды», пару банок консервов и хлебушек. Положили все это в пакет. На выходе из управления встретили генерала Мазурова.

— Георгий Остафьевич, мы пойдем, обсудим с журналистом вопросы взаимодействия, — ровным уверенным голосом объяснил Филин. — Думаю привлечь его к проведению психологических операций. Он может быть очень полезен.

Вдруг пакет разорвался, и бутылка водки упала на асфальт. Не разбилась, но медленно покатилась. Все оцепенели, глядя на нее. Казалось, немая сцена растянулась на целую вечность…

Однако в лице генерала ничто не дрогнуло.

— Сходите, обсудите, — спокойно сказал он и ушел.

— Тебе будет что-нибудь? — спросил Ветров, волнуясь за разведчика.

— Ничего, — ответил бесстрастным тоном Филин. — Мазуров мужик понимающий. Как еще вопросы взаимодействия обсуждать?

Они расположились на кухне в квартире Константина. Поставили на стол открытые консервы. Разломали хлеб. Разлили по кружкам.

И понеслось!

Вы знаете, как пьют мужчины?

Нет, не пьянь подзаборная. Не конченые «алики». А настоящие серьезные мужики, для которых водка не цель, а средство.

Настоящие мужики сначала пропускают по маленькой. На секунду замирают, уходя в себя. Они следят за своими ощущениями: как пошла? Хорошо ли, плохо ли? Не ключница ли водку делала?

Раздавить в хорошей компании бутылочку — слишком серьезное дело, чтобы пускать его на самотек.

Живительная жидкость начинает пощипывать желудок. Самое время разбавить водку легкой закуской. Возьми шпроты, скажи что-нибудь короткое и необязательное, вроде: «Люблю их с маслицем». А лучше сейчас вообще промолчи.

Не порти таинство пустой болтовней!

Вторая рюмка побежит вслед за первой, чтобы закрепить короткий успех. А жирное маслице обтянет тонкой пленкой стенки желудка, сдерживая хмель. Закуска стоит на страже трезвости. Но она обречена. Потому что вслед за второй рюмкой будет третья, и еще, и еще. Пока обжигающая, проспиртованная кровь не прорвет плотину рассудка.

Водка срывает маски. Можно притворяться кем угодно. Но пьяным ты обнажаешь свои чувства. Агрессия, глупость, безволие — все вылезает наружу, подобно земляным червям.

Вот настоящие мужчины и пьют в узкой компании, чтобы сорвать маски. Показать: вот мои черви, их немного, и они полностью под контролем. Поэтому мне можно доверять. А ты что из себя представляешь? Не прет ли из тебя всякое г… уже после первой?

Никто не спорит: горы проверяют друзей лучше. Но водка — быстрее.

— Как? Нашли тех, кто обстрелял автобус? — Ветров занюхал лучком, колючий запах прошиб слезу. Зато во рту исчезла горькость.

— Их всех убили, — ответил Филин, нанизывая на вилку шпроту.

— Но кто-то же их послал?

— Расследованием занимается Министерство безопасности.

Они помолчали.

Зачем торопить беседу? Она вскоре сама потечет.

А пока лучше еще выпить.

— Ну, за женщин, — предложил Ветров. — Кстати, хороший анекдот: если вы пригласили девушку покормить рыбок, а аквариума у вас сроду не было, откройте банку шпрот. Как правило, покрошив туда хлебушек, девушки начинают догадываться, зачем их все-таки пригласили.

— Смешно, — сказал Филин и залпом выпил.

— А идея-то неплохая, — загорелся Андрей. — Девочки бы сейчас не помешали. А что, давай пойдем щас, снимем кого-нибудь.

— Нет, — твердо ответил Филин.

— Почему?

— Не важно, — отрезал он.

Ветров пожал плечами, мол, дело хозяйское…

Они выпили еще. И тут разведчика прорвало. Он заговорил о Леночке.

— Я разделился на две половины, — казалось, что слова сами вырывались из Филина, буквально лезли по головам друг друга, так спешили выплеснуться. — Два человека. Один — разумный — понимает, что наши отношения ни к чему не приведут, да и ока не шибко красавица, мне никогда такие не правились. А у другого сорвало крышу. Oil радуется, лезет на потолок от счастья. Полная эйфория.

— Женись. Генералом станешь, — заметил Андрей.

— Я никогда не хотел стать генералом. Тем более такой ценой.

— Чем тебя цена не устраивает? Разве дорого: жениться на любимой женщине да лампасы в придачу получить?

— Если я добьюсь чего-то в жизни, то сделаю это сам. — Константин ударил себя в грудь. — Никто не скажет: это потому, что ты выгодно женился. Никто не попрекнет, мол, вытащили тебя из грязи. Но главное: я сам себя буду уважать!

— Тогда просто женись, — сказал Андрей. — И увольняйся к чертям из погранвойск. В конце концов, ее дядя разве сделает тебя умнее, сильнее, профессиональнее? Пробьешься там, где он бессилен. Например, в ФСБ или внешней разведке. Да хоть в милицию уйди!

— Это все правильно. Да только с Леночкой не жизнь будет, а мучение.

«Клинический случай», — эта мысль все объясняла.

— Почему же? — вслух спросил Ветров.

— У нее характер, у меня характер…

— Беда, — вздохнул журналист, а сам подумал: сытый влюбленного не поймет.

— Понимаешь, Андрей, со мной никогда такого не было…

* * *

«Кто я? — Человека опять разобрали сомнения. — Кто же я, в конце концов? Господи, кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?»

* * *

— Запомни. — Ветров помахал указательным пальцем, ощущая, как под воздействием алкоголя движения начинают постепенно отклоняться от задаваемых траекторий. — Любовь — это как корь. Лучше переболеть ею в детстве. Кто болеет взрослым — у того все сложнее. Мужчины бывают двух типов. Одни — сначала пылкие юноши — с годами превращаются в циников. Как я. Другие — с самого начала циники. А потом становятся взрослыми мужиками, и у них вдруг срывает крышу. Эдакий бес в ребро. А поскольку они ни разу не любили, у них нет иммунитета, и все протекает гораздо сложнее.

— Это не так. — Голос Филина стал очень серьезным, как у грустного трезвого человека. — Я сейчас тебе расскажу. И ты поймешь, как ты ошибаешься…

* * *

Милицейский сыщик положил на стол врачу газету «Советский труд». Это был старый номер, в который еще недавно были завернуты инструменты. Накануне сыщика допекла жена, и он решил наконец починить кран на кухне.

Взгляд врача сразу упал на заголовок:

«ЛЮДИ ИЗ НИОТКУДА

За несколько последних месяцев в России зафиксировано более десятка случаев странной избирательной потери памяти: люди помнят все, кроме собственного прошлого, — сообщалось в статье. — Все попытки вернуть им память не дали результата. Они не вспомнили даже собственного имени. Обстоятельства различались: этих людей находили на обочинах дорог, на железнодорожных путях и в кюветах, по каждый раз — на расстоянии сотен километров от родного дома. Что их объединяло? Отсутствие следов черепно-мозговых травм, головная боль и тошнота — как после отравления, — при том, что анализ крови ничего не выявлял.

По поводу «потеряшек» в Министерстве здравоохранения было созвано специальное совещание. Общий вердикт психиатрических светил страны был таков: то, что происходит, противоречит всем медицинским закономерностям, включая общеизвестный закон Рибо, утверждающий, что сосуд человеческой памяти заполняется послойно, как цветной песок в египетской сувенирной колбе. Скорее всего, эти странные состояния вызваны токсическим воздействием некоего неизвестного химического вещества. Но какого именно, определить так и не смогли.

Один из пострадавших вспомнил обстоятельства, при которых потерял память. Но после этого… сильно испугался! И замкнулся. Ничего рассказывать не стал, а на следующий день заявил, что не хочет продолжать лечение и намерен уехать домой. Насильно его удерживать врачи не имели права.

Где сейчас находится этот человек, никто не знает. Но, по странному совпадению, после этого случая погибло несколько лиц, потерявших память. Все смерти вписываются в одну схему: при загадочных обстоятельствах. Одних находили повешенными в психиатрических больницах. Других (которых находили родственники) сбивали машины. Или что-то в этом роде. Пока никто не может с уверенностью сказать, что массовая гибель «потеряшек» случайна. Также нет и доказательств обратного.

Отдел расследований «Советского труда» намерен вернуться к этой теме и выяснить истину. Материалы журналистского расследования читайте в ближайших номерах газеты…»

— Очень интересно, — сказал врач, прочитав статью, — странно, что я ничего об этом не слышал. Постой-ка…

Фамилия автора статьи ему показалась знакомой: Андрей Ветров. «Кажется, про него спрашивал наш «потеряшка». Врач и не заметил, как употребил журналистское словечко, которое покоробило его в статье.

— Возможно, вашему Неизвестному тоже угрожает опасность, — сказал сыщик.

— Похоже, — согласился врач, подумав: «Мне в больнице только трупа не хватало».

У сыщика тоже промелькнула подобная мысль. Его ведь по головке не погладят, если Неизвестного вдруг убьют. Скажут: что ж ты так долго ковырялся, личность устанавливал! И наплевать всем будет на то, что пойди, установи тут…

«Выписать бы его», — разом подумали и врач, и сыщик.

* * *

Константин Филин никогда не рассказывал эту историю. У него не было друзей, кому он мог бы поведать ее. Но после отъезда Леночки ему было очень плохо. И не с кем даже поделиться болью…

Ветров просто подвернулся под руку, когда надо было выговориться. Выпустить пар. Поэтому Костю словно прорвало:

«Мы были еще детьми, когда она предложила: Костик, давай покатаемся вместе.

Ее звали Наташка. Мы летали на санках с горы. От нее веяло морозной свежестью. На шубке лежал белый снег. Я впервые почувствовал непонятное волнение в груди от того, что она была девочкой, а я мальчиком».

Взгляд Филина был направлен куда-то влево и вверх. Глаза увлажнились…

«Она была на два года младше, а я — еще совсем малявка. Мы дружили несколько лет, и считалось как-то само собой разумеющимся, что как вырастем — поженимся. Но у меня и мысли не возникало, чтобы прикоснуться к ней…»

Ветров едва сдерживался, чтобы не зевнуть. («За что не люблю пьянки, кто-нибудь обязательно начнет что-то долго и нудно рассказывать», — недовольно подумал он.)

«Я поступил в институт, — продолжал Филин, — она еще училась в школе. Однажды пошли на концерт. Вернулись поздно. Я проводил ее домой. Хотел идти к себе. Ночью — через весь город. Ее мать сказала «Куда?! Ложись здесь».

Они жили в своем доме. Мать легла в летней кухне. Наташа в спальне, я в зале. Оба не могли уснуть. Ночью я услышал тихий голос: «Костик, ты спишь?» Ответил: «Нет». — «Иди сюда». Мы целовались до утра. У ее губ был обжигающе мятный вкус. У меня душа переворачивалась!»

Филин растер ладонью грудь, глаза скосил вправо и вниз.

«Но я не тронул свою Наташу. Только гладил нежную девичью грудь и вдыхал аромат кожи…»

Воспоминания нахлынули; Он вспомнил, как струилось благоухание ее тела, веяло, словно ровный мягкий бриз. В нем были переплетены тонкие ниточки вишни, жасмина и мирабели. Казалось, что вместе с ним доносилось откуда-то пение вспугнутых птиц и далекая музыка летнего ресторана. И еще Константин вдруг услышал сладкий шепот из того прошлого: «Я люблю тебя…»

«Утром нас разбудила мать, — продолжал он рассказ. — Отошла. Но смотрела за нами из кухни. Наташа обнимала меня и спала. Я с трудом разжал ее теплые руки. Она проснулась — не хочу, дай поспать — и вновь прижалась ко мне. Я прошептал одними губами: мать. Наташа в ужасе проснулась. Я встал. Оделся. Мать наблюдала — полностью ли я голый или все же в трусах…»

Ветров едва не клюнул носом, но тут же широко раскрыл глаза и стал таращиться на Филина, изображая внимание.

«Через неделю я вновь приехал в родной город (жил тогда в Москве, в общаге института), — говорил Константин, совсем не замечая скуки собеседника. — Ее мать на улице варила смородиновое варенье. Спокойно позвала Наташу. Та вышла, улыбнулась, поцеловала меня в щеку. Мы ушли…

А один раз пришлось за нее драться, — Филин грустно улыбнулся. — У видел у ее дома трех парней. Один — я знал — давно увивался за Наташей.

Подошел к ним. Спросил у того: ты чего пришел? Он наглым тоном ответил: «К Наташке!» Его дружки придвинулись ко мне с перекошенными физиономиями. «Это моя девушка, и я ее не отдам», — твердо сказал я. «Поговорим?» — угрожающе спросил тот. «Поговорим!» — я врезал сопернику по морде (хотя какой он соперник? Слизняк!). Потом еще раз, и еще».

В памяти Константина всплыло, как он бьет врага под дых. Под глаз. В кадык. Парень согнулся.

— Мы еще встретимся, — прохрипел он.

— Убью! — грозно предупредил Костя.

Враги убежали. Одного раза им вполне хватило.

Но не все воспоминания молено передать словами. Андрей же терпеливо ждал, пока закончится рассказ. «У каждого свой бзик, когда выпьет, — думал он. — Кто в драку кидается, кто-то начинает женщину искать. Этот в воспоминания ударился, хорошо, хоть в драку не лезет. Уже только за это ему надо спасибо сказать».

«Перед армией (студентов тогда забирали) я сказал: давай поженимся! — говорил Филин. — Мать запротестовала: ей надо учиться. Ты отслужишь, возвращайся. Тогда и посмотрим. Я служил в пограничных войсках. Сначала на границе с Афганистаном, а потом и в самом Афганистане. Каждый день я писал ей письма и получал ответы.

Один раз пришло двенадцать стандартных листов, исписанных с двух сторон, — как она провела лето. Я не вылазил с боевых. Мотался по далеким постам. Письма меня догоняли пачками. Они спасали меня. Отогревали, как солнечные лучики».

Еще он подумал, что не Советский Союз защищал там, за речкой. Ради нее, Наташки, бежал он вперед под обстрелом. Ее имя шептал, когда его, бойца Филина, обмотанного кровавыми бинтами, везли в трясущемся вертолете в госпиталь в Душанбе.

— Держись, братишка, не умирай! — кричал в ухо фельдшер, крепко сжимавший его руку.

Он и не собирался умирать. Сжав зубы, терпел боль. Знал, что выкарабкается, потому что не имеет права умереть. Потому что там, далеко, за вереницами заснеженных гор, он очень нужен ей. Ей одной. И еще — старушке матери.

Но разве такое передашь словами?

«Потом наступило молчание, — продолжал он рассказ. — За ним прилетела телеграмма: милый, дорогой, любимый, прости. Я вышла замуж.

Я чуть умом не тронулся. После госпиталя с головой ушел в службу. Ночью дежурил и за телефониста, и за дежурного. Сменившись, просился в наряды. На боевых рвался вперед. Жаждал получить пулю. Но чтобы самому застрелиться — и мысли не было. Свою чашу надо испить до дна, это по-мужски. Так научил меня отец. Смерть миновала. И после срочной я поступил в Московское пограничное училище — боялся возвращаться домой…

Через два года все же приехал. В курсантский отпуск. На автобусной остановке увидел ее. Она стояла и смотрела на меня. Подошел.

— Здравствуй.

— Ну, здравствуй.

Не помню, о чем мы говорили, пока вместе ехали в автобусе.

Вышли на одной остановке.

Наташка сказала: у меня сюрприз. Из ворот дома выбежала девочка, на вид — года три.

— Мама, мама, мамочка!

Чудесная девочка со звонким голосочком.

Наташа вышла замуж по настоянию матери. Избранник оказался дерьмом. Она выгнала его. Он вернулся, попросился обратно.

Пустила. Но тот не изменился. И она рассталась с ним. Теперь насовсем.

Можешь осуждать меня, может, ты посмеешься надо мной… — Константин вперился взглядом в Ветрова, но тот отрицательно помотал головой. — Я повел ее в ЗАГС. Сказал там: разводите ее, я на ней женюсь. Добрая женщина, работница ЗАГСа, помнится, долго расспрашивала. Но поняла. Через неделю Наташа получила выписку о разводе.

Нас расписали через три дня, как и положено для военнослужащих.

Я уехал в училище. Вернулся через пол года. Зимний отпуск пролетел, как сказка. Казалось, что мы второй раз вошли в одну и ту же реку. Ее девочку полюбил, как родную дочь…

Помнится, захожу однажды в казарму, у тумбочки дневального толпа. Пришла почта. Ее разбирают. Развернули очередную телеграмму. Прочитали: «Мне не хватает любви». «Ого! — загалдела братва. — Кому это? Косте? Ты счастливчик!»

А потом пришло письмо от друга: будь мужчиной, у нее другой. Ее ухажер приезжает и уезжает на машине.

Ее телеграмма подтвердила: я развожусь с тобой, выхожу замуж.

Когда после выпуска мне предложили вернуться в Афганистан, я даже обрадовался. Ведь там все было родным и знакомым».

Ветров подпер рукой голову. Ему захотелось спеть что-нибудь лиричное, вроде «По Дону гуляет». Но надо было дослушать рассказ.

«А через много лет я вновь приехал в родной город. — Филин сделал глоток из своего стакана. — Даже не знаю, что меня туда занесло. Родители умерли. Старые друзья разъехались.

Так, брел по тихим знакомым улицам. Что-то вспоминал. Отмокал душой после крови, грязи, смерти.

Больше всего в Афганистане мне не хватало березок. Прохладного осеннего ветра. Запаха жухлой травы. И золота опавших листьев. В общем, всего того, что мы не замечаем и не ценим, пока жизнь хорошенько нас не встряхнет.

Случайно проходил мимо знакомого двора. Из дома выбежала девочка — копия Наташи.

— Здрасте, — на бегу крикнула она.

— Здравствуй…

Маленькая и солнечная девочка, смеясь, бросилась по дорожке к стоявшему у поворота мальчику.

Вот и все. Больше о Наташе я ничего не слышал…

Нет, на моих глазах не слезы: отболело уже давно.

Личная жизнь у меня как-то не сложилась».

Он не стал рассказывать, что женщины у него изредка появлялись. Но как-то быстро исчезали. Или он сам шарахался от них? Его отбивал их запах. Он был всегда разным. Одна подружка пахла свежесоленой красной икрой, другая — чем-то вязким и тяжелым, словно смесь расплавленного битума с гуталином. От третьей несло перемоченным грязным бельем.

Все запахи объединяло одно: они были низкими, приземленными. И грузными.

После Афганистана Константин служил на Дальнем Востоке, потом ему предложили Таджикистан…

И вот теперь появилась Леночка…

Филин выговорился, и ему полегчало.

Ветров выслушал, залпом выпил свой стакан и даже не поморщился.

— М-да, судьба-а-а… — произнес он.

«Надо как-то его утешить, — мелькнула добрая мысль. — Только как? Здесь уже запущенный случай. Как говорится, легче пристрелить».

— Брось, ерунда все это, — вымолвил журналист заплетающимся языком. — Забудь.

— Да забыл уже. Разливай. — Филин театрально махнул рукой и покачнулся, едва не улетев под стол.

— То была не любовь, ик, — Андрей попытался нацелиться горлышком бутылки на его рюмку.

— А что же по-твоему?

— Щас объясню, только наведу орудие. — Бутылочное «дуло» дрожало, как автомат в руках новичка, но Ветров все же попал в цель, расплескав лишь несколько капель. — Это детская привязанность. Вы ведь познакомились детьми, внушили себе, что это любовь. Такое часто случается у маленьких. Так что корью-любовью (о, хорошая рифма) ты по-настоящему еще не переболел.

Ветров зажигался от своих слов, его уже несло, как Остапа:

— Любовь отрывает от земли! Может унести ввысь, а может грохнуть о землю. Как правило — грохает. Но даже Икар, случись что, полетел бы второй раз, как ошпаренный. Так что… что ты хочешь? Ты любишь классную женщину. Она любит тебя. В чем проблемы, ребятки? Плодитесь и размножайтесь. Ик, забыл, кто это сказал…

— У этого романа нет перспектив.

— А что ты считаешь перспективой? — Андрею захотелось ударить по столу, но он сдержался. — Жить под одной крышей, спорить: кому мыть посуду или как поджарить яичницу? Нарожать спиногрызов, которые будут лазить по тебе и тормошить, когда ты, смертельно усталый, захочешь отдохнуть после работы?

Ветров приподнялся на стуле и подался вперед. Весь жар, который производило его раскочегаренное алкоголем сердце, он вкладывал в эти слова:

— Нет уж, хрен с ней, с такой перспективой! Наслаждайся сейчас, пока ваши отношения воздушные и оттого прекрасные.

— Но я хочу быть с ней постоянно!

— Остынь! — Журналист не удержался и все-таки стукнул кулаком по столу. Посуда испуганно звякнула.

— Не стучи, стол сломаешь, — хмуро заметил Филин.

— Человечество меня поймет: я спасаю душу товарища. — Голос Ветрова стал тише и спокойней. — Живи, как живется. А разойдетесь, что ж… Я лично любил пять раз, нз них три безответно. Стрелы амура оставили такие дыры, что мое сердце — это одна большая заплатка. Так вот, поверь инвалиду любовных битв, время — лучший лекарь. Бе-а… Прости, браток…

Ветрова вырвало прямо на линолеум.

* * *

Врач взял в библиотеке подшивку «Советского труда». Ему хотелось узнать, что еще писал Ветров о «потеряшках». Но публикаций об этом больше не было. Более того, он не смог найти ни одной статьи Ветрова за последнее время.

«Странно, — подумал врач, — почему Неизвестный спрашивал про Ветрова? Он что-то вспомнил? Он встречался с Ветровым? Или он и есть журналист Ветров?»

* * *

Филин уснул. Впервые за последние дни он провалился в сон, как в глухую темную бездну.

И дело было не в водке.

Он спал почти без снов, пока его не растолкал посыльный.

А Ветров пошел домой. Ему жутко захотелось записать разговор. Это могло пригодиться. К тому же он был поражен умными мыслями, которые сам же и высказал. «О как я могу!»

Дома Ветров сел за кухонный стол и раскрыл тетрадку. Его нос уже клевал. Но он искренне считал: благодарные потомки не простят, если он уснет, так и не записав все разумное, доброе, вечное, что пришло на ум по пьяной лавочке…

— Мы все в этой жизни гонимся за призрачными бригами, — вывел Ветров дрожащей рукой, борясь с подступающим сном. — Причем у каждого — свой бриг. Главное, чтобы он был. Потому что мы живем, пока гребем в этой, казалось бы, бесполезной погоне. Как только цель исчезает, мы останавливаемся и тонем…

«Хрень полная!» Он разорвал лист бумаги и побрел спать…

«Вся наша жизнь — это сизифов труд, бессмысленная гребля», — мелькнула последняя пьяненькая мысль. Но встать и записать ее не было ни сил, ни желания: он проваливался в сон.

Филин же проснулся от того, что посыльный тряс его за плечи.

— Вставай, сколько можно спать? — кричал он.

— А? Что? — Константин тер глаза, ничего не понимая. — Как ты пошел?

— Просыпайся, твою мать. На границе — война!

Глава 7

Колонна остановилась в ущелье Пшихарв. Из грузовиков высыпали солдатики. Зажав автоматы под мышками, они обступили колеса ЗИЛов, бронетранспортеров и гусеницы боевых машин. Тугие струи мочи стали сбивать дорожную пыль с шин и траков.

— Глухо, как в танке, — умиротворенно сказал начальник штаба погранотряда, глядя на бурлящий Пяндж, — опять разведка обосралась. Я же говорил, что все будет спокойно.

— Подожди еще, — ответил подполковник, командированный из Душанбе.

У разведки были данные, что колонну ждала засада. Но накануне разведка обещала нападение на заставу, а позавчера — обстрел пограничного отряда.

Хрен-то там!

Все праздники просидели на стреме. И ни фига. Так что командиры решили не принимать близко к сердцу очередное предупреждение доморощенных штирлицев.

— Ты где предлагаешь позиции оборудовать? — спросил офицер из Душанбе.

— Там. — Начальник штаба махнул рукой в сторону выступа, врезавшегося в асфальтовую дорогу. — Наверху. Очень удобно. Будет простреливаться ущелье на той стороне. И с тыла никто не подберется.

— Пошли посмотрим.

— Пошли. Эй, гоблины, не разбредаться! — прикрикнул начальник штаба на солдат, стайками потянувшихся в разные стороны. — Командиры, вашу мать, следите за своими людьми!

— А боевое охранение где? — спросил штабной из Душанбе.

— Володченко, твою мать, ты что, уснул?! — заорал подполковник. — Выставляй своих гоблинов.

— Есть, — откликнулся грузный капитан, инструктировавший шеренгу высоких контрактников, увешанных оружием. Он скороговоркой закончил отдавать боевой приказ.

Контрактники — зрелые мужики и молодые парни с харями дембелей-пофигистов, — разбившись по два-три человека, неспешно побрели на указанные позиции. Капитан густым искусственным басом прикрикнул на солдат:

— Бегом.

Бойцы несколько раз подпрыгнули, изображая бег. Их лифчики — специально сшитые жилеты с подсумками для магазинов от автомата, в которых, по желанию, могут быть еще кармашки для ножей, гранат, прочих нужных в бою вещей, — забухали, ударяясь о тело.

— Бегом я сказал, — еще раз пробасил капитан. Контрактники с недовольными мордами изобразили вялое ускорение.

В ущелье Пшихарв выставляли постоянный пост. Все было буднично и спокойно. Лишь старлей-разведчик, приехавший с колонной, изредка с тревогой посматривал в сторону Афганистана. Но и там все было тихо. Лишь по узкой тропике ехал на ишаке дехканин.

«Странно, — подумал разведчик. — Что-то абреки мутят». Он решил сходить в ближайший кишлак, что был километрах в трех. Но только повернулся спиной к границе, как один из бронетранспортеров подпрыгнул и загорелся. Из открытого люка вывалился пулеметчик. Из его носа текла кровь.

«Летать-копать! — Разведчик бросился за камень и передернул затвор автомата. — Шиздец, приплыли».

С той стороны полетели ракеты и гранаты. Несколько адских посылок разорвалось в центре солдатской толпы. Куски мяса полетели в разные стороны.

«Ешкин кот, надо же было рассредоточиться», — подумал вжавшийся в землю начальник штаба.

Вдруг оказалось, что пятачок, на котором остановилась колонна, был открыт и гол — как на ладони, прятаться негде. Солдатики с гусиными шеями бросились под броню боевых машин. Но бронетранспортеры и бээмпэ вспыхивали, как спичечные коробки. Восемнадцатилетние пареньки горели в тесных пузах машин, обняв друг друга.

Кто успевал выпрыгнуть из подбитых бэтээров, бегал по пятачку и, пытаясь сбить пламя, срывал одежду. Но его или срезала пуля, или он падал сам. Огонь с радостным шипением бежал по оголенной человеческой коже.

Бойцы поопытней прятались за камнями и бетонными надолбами у обочины дороги. Там был хоть какой-то шанс спастись.

Контрактники из охранения попытались огрызаться пулеметным огнем. Но снаряды СПГ (станкового противотанкового гранатомета) разнесли пулеметчиков в клочья.

«Ромашка, Ромашка, я Синица! Ромашка, Ромашка, я Синица. Ответь, твою мать! — слезливым голосом кричал в микрофон молодой радист. — Ромашка, Ромашка, где ты там? Нас убивают!»

«Синица, я Ромашка, — зашипели наушники. — Что у тебя? Ты где?»

«Я на точке. Здесь полный шиздец».

«Откуда подарочки? Откуда подарочки?»

«Да хрен его знает. Здесь полный шиздец!!!»

«Сколько у тебя двухсотых, сколько двухсотых?»

«Твою мать, здесь все двухсотые!!!»

В командирский бэтээр, внутри которого сидел радист, с грохотом ворвалась кумулятивная струя. Парню в последнюю секунду жизни показалось, что его голова разорвалась. Но то была лишь тяжелая контузия. Барабанные перепонки лопнули. Из ушей рванула струя крови. В следующий миг что-то острое разорвало грудь парня. Пламя объяло агонизирующее тело и начало лизать его своими жаждущими язычками.

Радист служил уже почти два года и знал, что в бою нельзя доверять броне бэтээра. Но ему и в голову не приходило, что можно убежать и спрятаться за камни до того, как он передаст сообщение о нападении.

Пограничный отряд подняли по тревоге. Стали быстро собирать колонну на выручку. А застава мотоманевренной группы (ММГ), дежурившая на границе, сорвалась с места и бросилась на двух бээмпэ к месту боя.

Оперативный дежурный управления принял сообщение о нападении на колонну и сразу же доложил командующему. Тот связался с командиром авиаполка и спросил, почему колонну не сопровождала авиация.

— Не было заказа, — ответил командир.

Но оказалось, что заказ был. Просто девушка, готовившая в штабе приказ, забыла включить в план вылетов борт на Калай-Хумб для сопровождения колонны.

Командир авиаполка и начальник авиаотдела тут же получили по НСС (неполному служебному соответствию) и бросились искать свободные вертолеты. Но все Ми-8 уже улетели на границу с мирными грузами. Их можно было вернуть, но это было долго.

«Крокодилы» — Ми-24 — ремонтировались. Все машины выслужили свои сроки еще в Афгане и теперь летали только на честном слове.

— Что, все разобрали? — спросил командира начальник авиаотдела, боевой генерал.

— Нет, один только начали.

— Так собирай его на хрен и гони в темпе на границу!

— Есть.

— И вообще, какого хрена ты во время усиления поставил все «двадцать четвертые» на ремонт? Я с тобой еще разберусь…

— Так, товарищ генерал, э-э-э…

— Что «э»? Чтобы к вечеру все были собраны и работали. Головой отвечаешь!

А бээмпэшки мотоманевренной группы тем временем спешили на выручку, подлетая на буграх. Солдаты россыпью сидели сверху на броне. Начальник заставы — светловолосый лейтенант с фигурой Шварценеггера, свесив ноги в люк командира, изредка бил рукой в голову водителя, показывая, как надо ехать.

Возле кишлака Моймай дорога огибала пустое поле. Лейтенант приказал срезать путь. Вдруг машина, что шла первой, вздрогнула, подорвавшись на мине. Бойцы, сидевшие впереди, свалились с брони прямо под гусеницы. Двигающаяся по инерции бээмпэ подмяла под себя солдат. Человеческие кости захрустели под лязгающими траками.

— Стой, — приказал лейтенант механику-водителю. — К машине. К бою!

Бойцы спрыгнули с брони, рассредоточились и залегли. Это спасло им жизнь, так как в следующее мгновение пернатая граната от РПГ (ручного противотанкового гранатомета) стукнулась с борт второй машины. Красное жало кумулятивной струи вошло в броню, как нож в масло. БМП вздрогнула и громыхнула. Механик-водитель вылетел из люка и, обхватив голову руками, стал кататься по земле.

Казалось, что пространство вокруг заполнилось свистящими пулями. Свинцовые мушки летали над головами бойцов. Со звоном рикошетили от брони горевших машин. Поднимали маленькие фонтанчики, зарываясь в землю.

В ответ автоматы пограничников стали отплевываться короткими очередями. Солдаты были разбиты на двойки и тройки. В каждой группе стреляли по очереди: сначала один, потом другой. Так научил командир: иначе все могли разом разрядить магазины и дать врагу несколько ценных секунд передышки, пока тридцать дрожащих рук шарят по лифчикам, вытаскивая полные рожки.

Единственным, кто вообще не стрелял, был лейтенант. Он наблюдал. Принимал решения. Командовал. Все, как в учебнике написано.

Офицер заметил, что огонь шел с нескольких точек, и не только со стороны Афганистана. Связаться с отрядом он не мог: рация была разбита. Возле машин на земле лежало шесть трупов. Вытащить их было нельзя: только еще больше людей положишь.

«Ловить здесь нечего, — подумал лейтенант. — Надо сматываться».

— Отход, — скомандовал он усатому сержанту-контрактнику. Тот передал по цепочке.

Застава отошла по всем законам тактики. Одни прикрывали, другие отползали. И так по очереди. Больше убитых не было, только раненые, которых тащили на себе.

Лейтенант спас своих людей. И на данном этапе это уже было маленькой победой.

А настоящая война между тем еще только начиналась…

Вечером еще одна банда перешла вброд речку Ванч и напала на одноименную заставу. Смеющиеся бородачи были увешаны пулеметными лентами, как революционные матросы. Они стреляли от бедра и кричали «Аллах акбар». А с гор по пограничникам били гранатометы.

Первую атаку застава Ванч отбила. Боевики ушли назад, таща на горбу убитых и раненых. Но никто не сомневался — они обязательно вернутся…

В ущелье Пшихарв, когда стрельба прекратилась, несколько минут стояла звенящая тишина.

Потом ее стали постепенно заполнять потрескивания огоньков, шуршание человеческих движений, стоны раненых бойцов. Где-то вдали послышался рокот вертолета.

Подполковник — начальник штаба погранотряда — медленно встал. Офицер из Душанбе подняться уже не смог: он лежал на спине, глядя в небо стеклянными глазами. Изо рта вытекала струйка крови.

Небольшой пятачок внизу был усеян трупами. Среди них бродили, как потерянные, редкие счастливчики, уцелевшие в этой бойне. Над ущельем пронесся «крокодил». Он перелетел Пяндж и звезданул ракетами куда-то за гору в Афганистане.

К горлу подполковника вдруг подкатил ком. Офицер упал на колени, уткнулся носом в землю и зарыдал…

* * *

— Поздравляю вас, господа разведчики. Наши с вами прогнозы подтвердились, — холодно произнес Мазуров, собрав всех начальников групп.

Повисла тягостная тишина. А затем генерал устроил всем хорошую взбучку. Филин считал, что несправедливо. Сколько раз такое было: разведка выдает информацию, а ее похеривают. Так и сейчас…

Но с начальством не поспоришь.

После раздачи слонов прошло короткое совещание.

Оперативников отдела разбили на несколько групп. Каждой дали свое задание. Филин попал в команду, которую отправили на Памир. Вылетать надо было рано утром. На оформление командировок дали всего пару часов.

* * *

После совещания к Филину подошел подполковник Захарчонок, начальник направления, из «свояков».

— Есть дело, — таинственным тоном сказал он.

Оперативники разведки пограничных войск делятся на тех, кто работает в приграничной зоне на своей территории, и на тех, кого засылают на сопредельную сторону, то есть за границу. Между собой первых называют «свояками», а вторых «чужаками».

— Говори, — сказал Филин, когда они зашли в тесный кабинет с картой на всю стену и портретом Дзержинского, чуточку похожего на узбека (так как рисовал солдат-узбек).

— Толочко из КМС летал позавчера на Ванч и встречался с генералом Усмоном, — сообщил «свояк».

Генерал-лейтенант Толочко был заместителем командующего КМС — Коллективных миротворческих сил. Генерал Усмон (точнее, бандит, объявивший себя генералом) был полевым командиром оппозиции, но формально возглавлял отряд самообороны в Ванче (кишлак-райцентр в нескольких километрах от одноименной заставы и речки с таким же названием).

— Ну и что? — Филин пожал плечами. — Они часто встречаются.

— Эти люди прилетели на самолете Толочко. И улетели на нем. У Толочко есть какая-то договоренность с Усмоном, им нужна война на границе.

— Я слышал эту байку: чтобы наркотики перебрасывать.

— Может быть, может быть, — задумчиво произнес Захарчонок.

— Так что ты от меня хочешь? Зачем позвал?

— Будешь в Хороге, наведи справки про то, что я тебе рассказал. Это личная просьба, сам понимаешь. Но я не могу доложить боссу, используя только свои данные.

— Заметано, Григорьич, буду иметь в виду. Но если Усмон вдруг окажется честным человеком, ты мне будешь должен…

Офицеры рассмеялись…

В коридоре управления Филин столкнулся с Опариным, который был в камуфляже. Хотя обычно носил повседневную форму.

— Ты чего это так вырядился? — спросил у него Константин.

— На границу улетаю с десантно-штурмовой группой.

— Так это же не твой участок. — В глубине души Филин удивился.

— Не мой, но там человек заболел. А группу завтра утром отправляют на границу.

— Удачи!

…Десантно-штурмовая группа ночью высадилась в горах над заставой Ванч.

Ящики с боеприпасами и сухим пайком, спальные мешки сбрасывались с зависших вертолетов абы куда. И потому они оказались разбросаны на нескольких склонах.

Подразделения стали спускаться вниз по крутому косогору. Бойцы в берцах (ботинки с высокой шнуровкой) сначала несколько раз щупали носком камни перед собой. Потом осторожно ступали. Землю придерживали рукой. А предательские камни так и норовили выскочить из-под ног и увлечь за собой…

«Так и навернуться недолго, — думал Опарин, с опаской глядя вниз. — Хорошо, что темно». Он боялся высоты. Это было единственное, чего он боялся по-настоящему.

— Блин! О, йоп твою мать! — Нога бойца, шедшего впереди, соскользнула, солдат оступился и кубарем покатился вниз. — А-а-а!

Первые секунды казалось, что еще есть шанс. Но скорость нарастала. Пытаясь остановиться, боец выставлял вперед руку или ногу. Кости ломались. Конечности, как тряпки, бессильно болтались и хлопали по катящемуся телу.

Крик затихал.

На одном из уступов боец подпрыгнул, как валик, и стукнулся головой о выступ скальной породы.

Все!

Конец.

Спуск в горах — дело рискованное для людей, не имеющих альпинистской подготовки. Погибших десантников могло быть больше. Но больше их не было. А потому один сорвавшийся человек был отнесен к допустимым потерям. И его без проблем списали с довольствия.

На заставе обрадовались подкреплению. Но то, что десантники пришли как-то налегке, малость насторожило встречавших.

— Жрать взяли с собой? — спросил начальник заставы. — А то у нас продсклад разбомбили. Из жрачки только дохлые мыши остались.

— Да сухпай, блин, по горам разбросан, — ответил начальник десантно-штурмовой группы (ДШМГ).

— Тогда беда. Надо доставать.

Назад — в горы — полезли самые опытные. Опарин вызвался с ними. Не только из желания помочь (хотя и это, конечно). В горах была возможность перекинуться парой слов с тайными осведомителями из десантной группы.

Достали далеко не все.

Но хоть что-то.

— Сегодня вечером боевики опять пойдут, — сообщил разведчик.

Стали готовиться.

Самые важные точки обороны заняли офицеры. Рядовые бойцы, что поопытней и пообстрелянней, залегли вдоль опорного пункта. Остальных солдатиков пинками загнали в подвалы: пусть не мешаются.

В бою ведь главное — дух. Если ты готов драться как мужчина и умирать как мужчина, тогда вперед. Если нет — до свидания.

Тебя может учить драться куча тренеров, но ты так и останешься тряпкой. А можешь два года мести плац в армии, а потом взять в первый раз в жизни в руки автомат и ка-ак дать всем! Только для этого ты должен переступить некую грань внутри. Сам переступить! Иначе тебя всю жизнь будут пинками загонять в подвал.

* * *

Опарину выпало держать оборону в разрушенном подвале.

Его, в принципе, никто не заставлял. Особист все-таки. Мало ли какие планы у него. Вот и спросили: ты как, пойдешь в подвал?

— Мужики, в чем проблемы? Я такой же офицер, как и вы! — Сергей Опарин аж покраснел от возмущения. — Закончил, между прочим, нормальное пограничное училище. Ты, Васька, сопляком был…

Он резко взял начальника ДШМГ за отворот камуфляжа, словно собирался сделать бросок…

— Помнишь, как я тебя в карауле драл за бардак на кухне? Как был ты разгильдяем, так и остался. Так что мозги не компостируй. Показывай, где мне занять позицию.

— Хорошо, — майор-десантник спокойно пожал плечами. — Нам же лучше: лишний штык не помеха.

И вот контрразведчик лежал, расчистив от горелого мусора место на каменном полу. Сквозь пролом в стене открывался хороший сектор обстрела: вниз на изгиб реки. Там, где брод.

Опарин взял на заставе три «мухи» — одноразовых ручных гранатомета. Хотел больше — не дали. Зато обычных гранат было завались. Он положил их в цинк перед собой. На пояс повесил кинжал.

«Сейчас начнется». Сергей почувствовал волнение, как перед экзаменом.

Нет, это было что-то посильней, чем простой экзамен.

Ему предстоял государственный экзамен жизни: первый бой!

Выдержит ли он?

Не отступит ли?

Не наложит ли позорно в штаны при свисте первых пуль?

Бух-бух-бух…

Это еще не выстрелы, это так колотилось его сердце.

Опарин боялся: сможет ли он сам оправдать свои же собственные надежды? Он давно мечтал испытать себя в настоящем деле. Да как-то не получалось. Зато теперь, впервые в жизни, Сергей мог сказать, что наконец очутился на самом острие событий! И это было важнее всего. Ведь ему всегда казалось, что что-то главное и интересное проходит мимо. Оно было рядом, но чуть левее. Рукой подать, однако не здесь.

После пограничного училища он томился на заставе на тихой советско-финской границе. Пачками писал рапорты с просьбой направить в Афганистан. Но им отчего-то не давали ход.

Когда к нему мягко подкатили особисты, Опарин даже обрадовался. «Вот оно, настоящее дело!» — подумал он. Конечно, военных контрразведчиков не любили. «Кому понравится, когда раскапывают твои грязные делишки? — рассуждал лейтенант. — Но честным людям бояться нечего. А военная контрразведка делает важное государственное дело!» И молодой замначальника пограничной заставы стал работать на военную контрразведку. Сначала — как секретный сотрудник (сокращенно — сексот).

К оперативным поручениям он относился с пониманием. Какая же спецслужба обойдется без тайных агентов? Опарин по-прежнему служил на заставе, но теперь вел еще и тайную жизнь осведомителя.

Первым заданием было — сходить в город, навести справки про подозрительного типа, который крутился возле погранотряда. Была наводка — двухэтажный барак на окраине.

Опарин, переодетый в гражданку, поднялся по скрипучим ступенькам на второй этаж, постучался в обшарпанную дверь. Из-за нее послышались пьяные голоса:

— Заходи.

За столом на кухне сидел беззубый дед с баяном на коленях и еще какой-то мужик в драной майке.

— Мне бы Гошу, — сказал Сергей.

— Я отец Гоши, — ответил гармонист. — Проходи. Садись. Наливай.

Стол был заставлен бутылками с мутной жидкостью, открытыми консервами и заляпанными гранеными стаканами. Толстым слоем его покрывали хлебные крошки. На полу же лежали пустые пузырьки из-под одеколона.

— А где сам Гоша? — поинтересовался Сергей, садясь на табуретку, а сам подумал: «Вот оно!» Охотничий азарт захватил его.

— Хрен его знает, — ответил папаша. — Ты сам-то давно его видел?

— Вчера.

— А разве позавчера его менты не загребли?

Сергей растерялся. «Черт, облажался», — подумал он. Но виду не подал. «В любой ситуации главное — вести себя уверенно, никогда не выдавать своих чувств или того, что ты что-то не понял или не знаешь», — учили его на кафедре оперативной подготовки.

— Так потом и отпустили… — сказал лейтенант.

— Тады хрен его знает, я сам его дней пять не видел. Ты если встретишь его, скажи: батька ждет. — Старик мазанул пальцем по глазу, смахивая импровизированную слезу.

Так они болтали минут сорок. Старик сначала говорил одно, потом другое. Опарин вконец запутался. Он узнал массу подробностей о Гоше. Но уже не был уверен, о Гоше ли шла речь, был ли старик действительно отцом Гоши, и вообще — темное дело…

А когда он разочарованно уходил, то, закрывая за собой дверь, услышал:

— Хрен его знает, кто такой, — говорил старик своему собеседнику. — Мент, наверное.

Опарину захотелось провалиться от стыда.

Затем контрразведчики стали давать задания попроще: узнать, что думают офицеры о борьбе с пьянством, довольны ли зарплатой, не критикует ли кто решения партии и правительства?

Сергей несколько смущался, когда узнавал, а потом докладывал. Но в глубине души понимал: это не просто так. Это очень важно! Силовые структуры — стержень государства. Они обязаны быть лояльны снизу доверху. А если сегодня, допустим, какой-нибудь офицер бездумно критикует борьбу с пьянством (не видя со своей колокольни, как снизилась преступность в стране, как заработали заводы, выдавая качественную продукцию), то завтра он, чего доброго, может не выполнить приказ. Или вообще повернуть оружие не в ту сторону.

Нет уж! Партия и правительство должны были держать руку на пульсе!

Тайно работая на военную контрразведку, Сергей волновался: вдруг его в итоге не переведут в особый отдел по-настоящему. И будет он вечно ходить в сексотах.

Лишь когда сам стал опером, понял систему. Оперативник, который работает с тобой, составляет на тебя же огромное досье. Пишет кипу документов, изучая тебя. Потом отдает документы в кадры. И тому, кто вздумает задробить кандидатуру протеже, он просто глотку вырвет. «Ты что, старик? — наедет опер на сомневающегося кадровика. — Я столько пахал. Писал эти гребаные, никому не нужные бумаги, которые в гробу видал! И все зря? Ты что, за салагу меня держишь?! Давай, не дури. Оформляй паренька».

Так что через год Опарина отправили в школу военной контрразведки КГБ под Новосибирском. После нее он стал уже настоящим оперуполномоченным, а не каким-нибудь там сексотом.

Но главное и важное по-прежнему проплывало мимо. В первый же день, когда он вышел на работу по возвращении из Новосибирской школы, его послали на железную дорогу, где прорвало канализацию и говно залило рельсы.

Надо было узнать: нет ли тут какой диверсии?

«Какая, на хрен, диверсия? Трубы надо было вовремя менять!» — ругались пожилые обходчики.

Примерно так (только без мата) Сергей и написал в справке.

Остальные задания были очень похожи на первое. И так целую жизнь: говно и рельсы. Даже в воюющем Таджикистане он не внедрялся в ряды оппозиции, не ловил шпионов, а разбирался с проворовавшимися прапорщиками-кладовщиками. Направлял материалы в военную прокуратуру, а та благополучно хоронила их. Прапора посмеивались и воровали дальше.

От полного разочарования в жизни его спасла новая мечта: стать генералом. И приехать служить в родной город, чтобы доживать свой тихий век на высокой должности в знакомых местах. По крайней мере, можно было бы по-доброму раздувать щеки перед одноклассниками. А также строить дачку, ездить на шашлычки туда, куда простым смертным доступ запрещен… Красота! Что же еще делать, раз с настоящими делами не повезло?

В отпуске он даже наводил справки, нельзя ли перевестись в только-только создававшуюся налоговую полицию. Может, там будет легче сделать карьеру? Генеральские звезды они ведь везде — генеральские.

Но сейчас он благодарил судьбу за то, что тогда что-то не срослось с переводом. Ведь теперь самое главное и важное должно было вот-вот появиться в прицеле автомата.

«Только бы боевики не струсили, — подумал Опарин. — А то будет, как всегда, сплошной облом…»

Бу-буххх!

Это уже не сердце, это прилетела мина. За ней еще и еще. Земля затряслась.

«Вот оно!» — Сердце приятно дрогнуло, а потом стало работать медленно и отчетливо. Как метроном.

Волнение исчезло.

Теперь Опарин предвкушал.

Он вновь почувствовал себя молодым курсантом, выходящим на борцовский ковер.

Только на этот раз борьба шла по настоящим правилам: до первой смерти…

В прицеле появились фигурки бегущих врагов. Опарин задержал дыхание. «Выстрел должен быть неожиданным», — вспомнил он слова инструктора по стрельбе. Из памяти вынырнули картинки с курсантского полевого учебного центра: высокая трава, куски дерна на позициях для стрельбы, мишени с человеческими фигурами вдали. Надо брать под обрез…

Опарин представил себя юным курсантом, выполняющим на стрельбище упражнение № 8 для АК-74. Сколько там надо сбить на пятерку?

«Тук-тук-тук», — застрочил его автомат.

Фигурки бегущих мишеней-головастиков падают.

В прицеле появляется квадрат. Опарин вспомнил рисунки из наставления по огневой подготовке: «Гранатометчик». И срезал очередью гранатометчика, стоявшего на одном колене и стрелявшего по заставе.

Вдруг картинки-мишени разом исчезли: на особиста бежал моджахед с перекошенным от злобы лицом. Он был уже метрах в двух от позиции Сергея. «Как он добежал? Как я его просмотрел?» — подумал майор-контрразведчик и нажал на спусковой крючок.

Автомат заклинило.

Опарин попытался схватить гранату, но неловким движением опрокинул цинк от себя. «Черт!» Тянуться за гранатами было поздно. Моджахед уже возвышался над ним. В лице врага пылала ненависть.

«Ни за что не приму смерть на коленях» — эта мысль словно ударила в голову Опарину. Он встал и выпрямился.

«Я — мужик, — сказал его горящий взгляд врагу. — Убей меня, если сможешь, глаза в глаза. Как настоящий воин. Но торопись. У тебя всего секунда. Потому что потом я убью тебя!»

Взор на взор.

Целый миг они стояли и смотрели друг на друга, словно пытались взглядами сломать тот стержень, что торчал внутри противника.

Наконец моджахед нажал на спусковой крючок.

Осечка!

В следующее мгновение Опарин выхватил кинжал и всадил бандиту в живот. Затем медленно пропорол снизу вверх, провернул клинок и вытащил. Кишки боевика полезли из живота.

Враг бросил автомат и схватил уползающие кишки, пытаясь их удержать. Начал судорожно запихивать обратно. Но кровь сочилась сквозь пальцы, а вместе с ней по рукам расползался непереваренный тутовник, жижа из лепешек и другие остатки еды.

Моджахед поднял глаза. В них появился детский страх. Только сейчас стало видно, что глаза эти — чистые и голубые, как небо.

«Это же пацан!» — мысленно воскликнул Опарин. Действительно, злобные морщины разгладились, а выражение лица стало жалким. Теперь было видно, что боевику лет пятнадцать от силы. У него навернулись слезы. И вдруг — будто белая голубка из глаз полетела вверх. А тело осело на землю.

У Опарина в душе все перевернулось…

Впрочем, пуля, просвистевшая над ухом, тут же вернула его в реальность. Особист упал на землю и стрелял по нападавшим, прикрываясь телом убитого, как мешком с песком.

Он уже ни о чем не думал и ничего не представлял. Просто стрелял и убивал.

…Белая голубка нагнала его позже. Когда бой закончился и Опарин спустился в подвал. Голубые глаза убитого юноши вдруг полоснули его по сердцу. Белая прозрачная голубка витала над головой, и от этого становилось гадко и противно. Стальной стержень внутри майора согнулся в бараний рог. Сергей упал и схватился за живот…

— Что с вами, товарищ майор, вам плохо? — Кто-то из солдат осторожно тряс его за плечо. — Вы не ранены?

Сергей не имел права показать слабость перед рядовыми. Но выпрямиться, как в бою, не получалось: чистые голубые глаза рвали его душу на части.

Но это было еще не все.

Его, конечно, отпустило. Голубка, сделав прощальный круг, упорхнула. Опарин перевел дыхание. Но это была лишь пауза.

Как обухом по голове его оглушил запоздалый страх: «Меня же могло убить!» Особиста затрясло в конвульсиях.

Опять, как наяву, пред ним предстал боевик с наведенным автоматом. Теперь он не был похож на небесного юношу, это был враг со злобным лицом. Дуло автомата уперлось в живот Опарина. Не будь осечки — и все. Кирдык!

Мышцы свела судорога. Холодный ужас поднялся из глубин сознания. Повеяло могильной тоской…

Дуло автомата! Оно же могло оборвать все, что он знал и видел. А что, если б не было осечки? Сергей уже не мог сдержать дрожь, он трясся, будто у него действительно была агония…

Голубые глаза и дуло автомата, конечно, вызывали взаимоисключающие чувства. И, слава богу, что они нахлынули по очереди. А то бы душу Опарина просто разорвало, как разрывает на мине теленка.

Но вот какая деталь. Страх-то вскоре улетучился. И следов не осталось.

А голубые глаза отныне преследовали Опарина всю жизнь. Особенно — в его снах…

* * *

Врач позвонил в корпункт «Советского труда» в Екатеринбурге.

— У меня есть случай, который мог бы заинтересовать журналиста Ветрова, — сказал он, — могу я с ним связаться?

На другом конце провода подробно расспросили что да как. Потом пообещали перезвонить. Но не перезвонили. Психиатру пришлось напоминать о себе через пару дней.

— Мы поговорили с Москвой, — ответили в корпункте, — Ветрова этот случай не интересует. Извините.

— А могу я поговорить с самим Ветровым?

— Нет.

— Почему? Разве вы не можете дать его служебный телефон?

— Нет.

— Вы разве не даете служебные телефоны сотрудников? Неужели это тайна?

— Не тайна. Но просто Ветрова нет на месте.

— А где он?

— А вот это закрытая информация.

«Дурдом какой-то», — подумал врач после разговора с собкором «Совтруда».

Глава 8

— Вы как-то спрашивали про писателя Ветрова, по я так и не нашел ни одной его книги, — сказал врач Неизвестному.

— Значит, он малоизвестный писатель.

— А журналист Андрей Ветров, случайно, не имеет к нему никакого отношения? Он, кстати, писал о потерявших память. Вот, почитайте статью…

Человек пробежал глазами текст. В его глазах мелькнул страх.

— Тут написано, что я в опасности, — произнес он.

— Журналисты часто преувеличивают, — небрежно произнес врач. — А почему вы спросили про Ветрова?

— Мне показалось, что я читал его, — неуверенно ответил человек, — может, это действительно были статьи… О чем еще он писал?..

— Свежих статей давно не было. Вот есть старый очерк, кстати, про Таджикистан.

— «Солдаты называют ее мамой», — прочитал заголовок Неизвестный.

Подзаголовок гласил: «Ее сына Родиона Ильина записали в предатели, хотя он был героем».

«Я про это знаю», — подумал Неизвестный. Это было в мае 1995 года.

* * *

Кишлак Баравии недалеко от Ванча. Под ним пограничники выставили пост боевого охранения. Несли службу на нем пареньки из ММГ, прибывшей в Таджикистан из Воркуты несколько месяцев назад на усиление.

В двухстах метрах — у дороги — поставили КРП, контрольный пункт, вид пограничного наряда. Четыре солдата должны были проверять все проезжающие машины.

На асфальт они выкатили валуны, расположив их в шахматном порядке. Ставить шлагбаум не стали: не из чего было. А вырыть окопы или поставить какую-то будку (а лучше дот) не успели.

В то время когда боевики переходили вброд речку Ванч, чтобы напасть на заставу, в ущелье Пшихарв добивали колонну, а в Москве, в песочно-желтом здании на Лубянке, начальник главного штаба ФПС стоял, склонившись над картой, через Баравни проезжали три старенькие «шестерки».

Рядовой Родион Ильин, который был самым молодым в составе наряда и потому выполнял всю работу, махнул рукой, давая сигнал остановиться.

Машины затормозили. Из них вылезли генерал Усмон, иорданец Хаттаб, еще несколько боевиков.

— Чего тебе надо? — угрожающим тоном спросил один из боевиков.

— Ваши документы. — Родиону было очень страшно, но парень не выдал своего волнения.

— Я маму твою трахал. — Боевик махнул рукой. — Какие тебе документы-макументы? Ты знаешь, кого остановил? Сейчас хрен у меня сосать будешь!

Бандиты окружили солдатиков.

— Ваши документы, — твердым голосом повторил Родион.

— Твою мать, да пошел ты, — бросил генерал Усмон, садясь в машину и тут же что-то добавил на таджикском.

Четыре девятнадцатилетних паренька-пограничника даже опомниться не успели, как у них отобрали автоматы. Солдат избили, затолкали в машину и увезли на Ванч.

На посту спохватились лишь через несколько часов. Но шум решили не поднимать, понимая: сами виноваты.

Через три дня Любовь Ильина — мама Родиона — получила телеграмму: «Местонахождение вашего сына неизвестно…» А вскоре пришла еще одна весточка от пограничников: «Ваш сын самовольно оставил часть с оружием в руках. Если вам что-то станет о нем известно, сообщите». В это же время военная прокуратура возбудила против пропавших солдат уголовное дело по трем статьям. Все было просто и логично: пропали — значит, дезертиры.

Милиция заявилась к Любови Владимировне и провела демонстративный обыск, показывая, что ищут дезертира. Уходя, стражи порядка предупредили: «Как появится, сразу веди к нам, нечего беглецов укрывать». Любовь Владимировна проплакала всю ночь.

А Родиона и его товарищей в это время пытали боевики. Били. Посыпали раны солью. Закапывали по горло в землю. В перерывах между пытками предлагали девятнадцатилетним солдатикам перейти на свою сторону. Но поразительно — вчерашние «салаги» проявляли в плену невиданную стойкость. Ведь прекратить мучения было легко: стоило согласиться принять «истинную веру» и встать в ряды воинов ислама. Это только в кино просто делать выбор между предательством и смертью…

— Сними крестик с груди, стань нашим братом, — предлагали Родиону бородатые боевики.

Этот крестик Родик вылил сам и не расставался с ним никогда. За что парню нередко попадало от мамы — члена КПСС со стажем в четверть века.

Даже в плену Родик не снимал литой крестик с груди…

— Родик, Родичка, — плакала женщина над фотографией сына.

На следующий день она пошла обивать военные и государственные пороги.

— Поезжай в Таджикистан. Найди себе боевика, стань его любовницей, и он быстро поможет найти сына. — Вальяжный полковник из комиссии по розыску военнопленных, самодовольно улыбаясь, посмотрел на Любовь Ильину. — А за так кто будет искать, я, что ли? У меня по Чечне дел во скока!

Он провел ладонью по шее.

— Надо еще разобраться, как ваш сын попал в плен, — строго посмотрел на невысокую хрупкую женщину следователь военной прокуратуры. — Если в бессознательном состоянии — это одно дело, а если пошел своими ногами — это другое…

Она так ничего и не добилась от государственных мужей. А потому заложила свою квартиру и сама поехала разыскивать своего единственного ребенка в далекий Таджикистан.

Но опоздала. Совсем немного.

Когда «борцы за истинную веру» убедились, что нельзя сломить дух российского паренька, они решили отрезать ему голову. Родиона скрутили и повалили на землю, опустив лицом вниз в специально выкопанную ямку…

Есть такое поверье — у врага надо отрезать голову, иначе он будет преследовать тебя всю жизнь…

Парень даже не мог шевельнуться — пальцы бандитов сжимали руки-ноги, словно тиски. Нож вошел в шею. Кожа зашуршала, словно разрываемая бумага. Клинок плавными распиливающими движениями пошел по живому человеческому мясу. Разрезал аорту, горло, уткнулся в шейные кости позвоночника.

Родион захрипел и задергался. Кровь волнами стала выливаться из шеи вниз — в ямку. Боевики старались держаться чуть сверху и в стороне. Чтобы не запачкаться.

«Как барана резать», — подумал один из бандитов, державших пленника.

Тот, у кого был нож, с силой надавил на лезвие, чтобы разломать кости. Сталь клинка нащупала самое слабое место — хрящи, соединяющие позвонки, — и прошла последние сантиметры своего кровавого пути.

Довольный бандит схватил голову за волосы и поднял над собой.

— Аллах акбар! — неистово заорал он.

Его крик подхватили сотоварищи. В припадке радости они стали пинать обезглавленное тело.

Родиона вместе с товарищами похоронили в воронке от авиационной бомбы, едва присыпав землей.

Любовь Владимировна ничего этого не знала до поры до времени. Командование Коллективных миротворческих сил в Душанбе выдало Ильиной справку, что «такая-то ищет на территории Таджикистана своего сына. Просьба оказывать содействие». Дата, подпись. Все, на этом помощь российских властей закончилась. А таджикские здесь были, в общем-то, ни при чем.

Десять месяцев Любовь Владимировна скиталась по Таджикистану. За это время хорошо узнала многих командиров как с той, так и с другой стороны. Несколько недель она работала уборщицей в генеральской столовой на базе. Потом жила в лагере боевиков. Затем снова у наших. Потом опять у боевиков, пока не нашла «добрую душу», согласную за четыре тысячи долларов показать матери могилу сына. Учитывая, что кроме Родика там лежали еще трое солдат, получилось по тысяче долларов за каждого. Недорого, по меркам боевиков. Посредник указал место — квадрат сто на сто метров. «Ищите здесь, но забрать тело можно только ночью», — предупредил он. Пограничники выделили Ильиной грузовик и двух солдат. «На дело» они поехали ночью, как и обещали. Что было дальше, Любовь Владимировна помнит отрывками. Ночь, грязь, она стоит на краю воронки. На дне ямы лежат тела российских солдат. Голову Родички надо было искать отдельно. Любови Владимировне пришлось вновь обращаться к посреднику: «Ты же взял деньги, верни голову». Посредник ушел и вернулся с черепом. Женщина повезла голову сына в Москву в обычном плацкартном вагоне Душанбе — Москва, забитом сверх меры людьми, мешками с урюком и ящиками с товаром на продажу. Четверо суток она просидела с краешка: места прилечь не было.

Отец Родиона умер через четыре дня после похорон сына. У мужчины не выдержало сердце.

То, что пришлось пережить ей, — не дай Бог никому. После подобных испытаний люди если не ломаются, не сходят с ума, то замыкаются в себе, обозлившись на весь мир. А каково было женщине пережить такое?

Теперь, когда по телевизору показывают военные репортажи, Любовь Владимировна приникает к экрану. Однажды, когда показали артиллеристов, подававших голыми руками снаряды к орудию, женщина подумала: «Они же там без перчаток, им холодно». Она обратилась в монастыри, к местным властям, просто сердобольным людям: кто чем может — помогите. Так она собрала гуманитарную помощь. Отвезла в Таджикистан. Потом стала ездить и в Чечню.

— Сначала я было обозлилась на всех, — сказала Ильина, когда через много лет с ней познакомился Андрей Ветров, ставший корреспондентом газеты «Советский труд» (одной из старейших центральных газет, которая в эпоху перемен не стала менять раскрученную марку), — но потом поняла: не надо искать виноватых в том, что случилось со мной. Сын погиб в Таджикистане за нас, защищая меня, друзей, родных. Сейчас не время плакать, надо помогать.

«Ты смелая женщина, — сказал ей знакомый полевой командир, — я тебя уважаю». И в награду подарил… видеокассету, на которой было записано, как убивали Родиона.

Именно с этого эпизода Ветров начал свою статью.

— Я считаю, что мой сын погиб не только за веру, но и за Отечество. — Эти слова матери завершали материал. — И скажу честно: не дай Бог было Родику поступить иначе. Конечно, я бы простила его и приняла, но где-то в глубине души сидела бы боль: мой сын — предатель.

Она потом видела солдат, которые в отличие от ее сына выбрали жизнь. Избитые, изнасилованные, исколотые наркотиками, они по приказу боевиков расстреливали своих товарищей. «Хорошо, что Родион не поступил так же», — думала Любовь Владимировна.

А после статьи Ветрова рядового Ильина посмертно из предателей переименовали в герои и наградили орденом Мужества. Маму вызвали на какое-то торжественное собрание, сказали: спасибо вам за сына. После этого, как водится, в больших кабинетах перестали интересоваться судьбой солдатской матери (там и раньше-то не особо тревожились). Пожалуй, единственной, кто отозвался на боль женщины, оказалась церковь. Священники помогли собрать деньги и выкупить квартиру Любови Владимировны, в которой она раньше жила вместе с сыном. Ту самую, что она заложила, разыскивая его.

А жить ей помогает помощь простых людей, не облеченных ни властью, ни полномочиями. Вот что написали ей, например, пограничники из мотоманевренной группы, в которой служил сын: «Вся граница Вас вспоминает каждый день. Вы для нас стали не только мамой своего сына, но и мамой всех пограничников отряда». После таких весточек у Любови Владимировны и появляются новые силы. Ведь любой человек по-настоящему живет до тех пор, пока кому-нибудь нужен.

* * *

Родион Ильин, который никогда не подозревал о существовании Ветрова, сыграл в судьбе журналиста важную роль. У корреспондента были не очень хорошие времена, когда он познакомился с Любовью Ильиной. Андрей недавно уволился из пограничных войск и только утверждался в серьезной большой газете. Но его статьи печатались редко. Строгие редакторы беспощадно резали их. И вообще, исчезни вдруг Ветров из газеты, отряд и не заметил бы потери бойца.

Но материал про маму солдата повесили на доску лучших публикаций дня. А когда Родиону дали орден посмертно, газета ликовала, открыв номер материалом Андрея. Впервые за время работы Ветрова в штате его статью опубликовали на первой полосе, ему выписали громадную премию. Его позиции в газете окрепли.

* * *

«Вот оно! Я вспомнил!» — радостно подумал человек. Ему показалось, что осталось чуть-чуть и он расскажет себе все про себя!

Но в следующую ночь он опять вернулся во сне в 1995 год.

Снова был 1995 год. Май. Война.

* * *

Внешне жизнь в Душанбе нисколько не изменилась. Война была очень далеко. О ней напоминал лишь стук молотков на лесопилках: инженерные роты сколачивали из свежих досок ящики, внутрь которых положат цинковые гробы.

Доски, в которые предстояло завернуть грязь и смерть войны, пахли горячо и сладко. Из глубины шел легкий аромат мха. А от уже сбитых ящиков поднимались теплые смоляные пары. И как-то не вязались спокойствие и душевность столярных работ с тем горем, что понесут эти ящики по городам и весям России…

* * *

Ветров увидел грузовик, пронесшийся по центральной улице Душанбе. В кузове лежали наваленные друг на друга ящики. Сердце сжалось: журналист прекрасно знал, что это были за ящики. И для чего их везли с такой скоростью.

Они были пустыми.

Пока пустыми.

Но раз их сколотили, загрузили, отправили, значит, было кому в них лежать. Соотношение тут строгое: один ящик, один труп. У нас ведь ничего не делают лишним — все под счет.

Ему стало больно и стыдно за то, что сидел в Душанбе и узнавал по радио о тех событиях, героем которых должен был стать!

В конце концов, он ведь офицер! Закончил командное военное училище. И пусть командир из него не очень, но ведь автомат в руках держать может!

В общем, Ветров пошел в редакцию, чтобы отпроситься в командировку.

Редактор приехал к обеду. Слегка навеселе. Созвав всех сотрудников, он достал пачку фотографий из стола.

— Смотрите, — он стал пускать по рукам карточки. — Это я в Кирках, Туркмения. Это на Курилах. А это Прибалтика. Мы пиво пьем. Хорошие там бары! Были…

Андрей заинтересовался снимком очень красивой девушки.

— Кто это такая? — спросил он у редактора.

— Любовница бывшая, — тот небрежно махнул рукой. — Влюбилась в меня, как кошка. Затрахала совсем. Еле отвязался…

Ветров взял поближе, чтобы рассмотреть. «Если они расстались с шефом, значит, она свободна, — мелькнула озорная мысль. — Может, адресочек спросить?»

Он перевернул фото, словно надеялся увидеть там номер телефончика, написанный губной помадой… Но там были всего лишь квадратики для индекса, нарисованная марка «20 лет полету Гагарина» и линейки со словами «куда», «кому»…

Открытка!

Тьфу.

«Но главное, у шефа хорошее настроение, — подумал Ветров, аккуратно возвращая открытку в стопку. — Надо отпрашиваться сейчас — обязательно отпустит!»

— Да ты сумасшедший! — вопреки ожиданиям, просьба возмутила шефа. — Жить надоело?

— Нет, но…

— Никаких но, — перебил редактор, — ты никуда не летишь. Мне офицеры нужны живыми.

Спорить было бесполезно.

Обидно-то как!

— А о чем писать? — Ветров почувствовал, как закипает кровь, голова начинает медленно кружиться. Еще немного — и он бы сказал редактору все, что о нем сейчас думал.

— Поговори с летчиками, — спокойно ответил редактор. — Можешь съездить в госпиталь. Там много раненых, они тебе все расскажут, как было. Готовь материал в номер. И без глупостей. А то и так все настроение испортил.

«А уж как ты мне все испоганил!» — подумал Ветров, выходя из редакции. На душе было скверно.

В сущности, в редакции работали неплохие парии, только выпить любили. А о войне они предпочитали писать, не выезжая из Душанбе. Такое настроение полностью совпадало с планами начальства, которое не желало отвечать за дополнительные потери. Тем более что, положа руку на сердце, редакция считалась далеко не самым основным подразделением. Без ее сотрудников на границе вполне можно было обойтись.

Ветров проверил содержимое карманов и извлек несколько смятых купюр. На такси хватало. Часовые в грязно-зеленых бронежилетах и надвинутых на глаза касках выпустили его на улицу.

За воротами стояло несколько парней-таджиков. Видимо, мечтали устроиться на работу. Рядом просили милостыню и продавали сигареты пацаны-оборвыши. На противоположной стороне улицы девчонки в национальных костюмах расстелили на асфальте проезжей части ковер и поливали его водой. Окраина! Он вздохнул и принялся ловить машину.

Стоянка вертолетов находилась в самом конце летного поля обычного гражданского аэродрома. К ней шло две дороги: длинная асфальтовая и короткая пыльная. Ветров выбрал короткую и пожалел. В мгновение ока ботинки из черных превратились в светло-коричневые.

На «взлетке» уже дежурила черная «Волга» с телевидения. Возле нее курил Юрий Кушер. Увидев Андрея, он улыбнулся и протянул руку. Ветров поинтересовался: на какую разведку он сегодня работает?

— Еще не знаю, — ответил Юрий. — Смотря какая разведка больше заплатит. Могу и тебя порекомендовать…

— Спасибо, не надо. Я патриот. — Ветров улыбнулся.

— Как хочешь… Летишь на границу?

— Нет. — Андрей смутился, будто признавался в чем-то стыдном.

Ему захотелось объяснить, почему он вынужден сидеть в Душанбе. Но говорить вдруг стало невозможно: пара вертолетов пронеслась над ними и зашла на посадку. Ужасный шум и поднявшийся ветер заставили отойти. Тут же неизвестно откуда появилась «таблетка» — микроавтобус УАЗ с красным крестом на борту. Она остановилась возле приземлившихся «бортов». Несколько солдат подбежали к открывшейся двери и, не дожидаясь остановки двигателей, приступили к разгрузке раненых, лежавших на носилках. Ходячие спускались сами, придерживая окровавленные повязки. Последним сняли закрытый плащ-палаткой труп. Медсестра, контролировавшая эвакуацию, спокойно приняла документы и что-то скомандовала солдатам.

— Парень отвоевался, — произнес Юрий, когда лопасти вертолета остановились. Ветров не нашелся, что ответить, и просто многозначительно вздохнул. Взгляд упал на запылившиеся кроссовки собеседника.

— Тоже любишь короткие дороги? — иронично осведомился Андрей.

Юрий посмотрел на свою обувь.

— Да-а… в этой пыли можно утонуть, — серьезно ответил он. — Кстати, я не видел тебя на пресс-конференции.

— А я и не был там. Не знал про нее. Кто давал?

— Толочко.

— А-а, — равнодушно протянул Андрей и пнул булыжник, лежавший на бетонке. — Хорошо.

Генерал-миротворец пограничную газету не интересовал. Но для приличия Ветров спросил:

— Ну как, сказал он что-нибудь умное?

Юрий развел руками, словно удивляясь наивности коллеги.

— Как всегда, — ответил он. Это могло означать и да и нет. Но Ветров-то знал: пресс-конференции не для того собирают, чтобы говорить что-то умное и действительно интересное…

— Миротворцы будут помогать пограничникам? — И на этот вопрос он знал ответ, но надо же было как-то поддерживать вежливый разговор.

— Нет, — сказал Юрий, что и требовалось доказать. — По его словам, события, происходящие на границе, исключительно внутреннее дело Таджикистана. Поэтому миротворцы не сделают ни выстрела. Также он открыл тайну, о которой знает весь город: боевыми действиями со стороны оппозиции руководит генерал Усмон.

— А Саламшо как? — поинтересовался Андрей. Генерал Салам был тоже очень авторитетным полевым командиром из Ванча.

— Салам не ладит с Усмоном, — пояснил Юрий. — Поэтому нынешнюю войну не поддерживает.

— А еще товарищ Толочко, — Юрий понизил голос, — почему-то дипломатично промолчал о том, что вчера генерал Усмон прилетал в Душанбе на вертолете миротворцев. Я хотел спросить его об этом, но решил поберечь здоровье.

— Разумно, — равнодушно ответил Ветров: он никогда не верил подобной информации.

— Самое интересное, — продолжил собеседник, — что события на границе кому-то очень выгодны. Ходят слухи, что под шумок боевых действий идет переброска крупной партии наркотиков.

— Не может быть.

Юрий равнодушно пожал плечами — мол, не веришь, не надо. Но вслух сказал другое:

— Как знать… Кстати, ты почему не летишь на границу?

— Начальство не считает целесообразным. Я нужен здесь.

Из-за вертолетов вышел оператор Центрального телевидения. Подошел к коллегам, снял с плеча камеру.

— Почему вы перестали снимать, коллега? — шутовски поинтересовался Юрий. — Разве вы не хотите запечатлеть нас для истории?

— Ни малейшего желания, — добродушно ответил пожилой оператор. — Лучше дайте закурить.

Оказалось, что оператор улетал на заставу Ванч. Буквально час назад он получил разрешение и теперь ждал, когда в вертолет загрузят боеприпасы.

Сердце Ветрова дрогнуло! Телевизионщик улетал всего на сутки. Туда и обратно. А что, если…

— Долго они собираются грузиться? — спросил Андрей, стараясь подавить волнение.

— А бог их знает, — ответил оператор. — Военная тайна.

— Возьмите меня с собой, — это вырвалось невольно, как крик утопающего.

Оператор немного растерялся. Не поняв — это шутка или нет, он сделал неуверенный жест в сторону вертолета.

— Спроси у летчиков.

Совет был толковым. Ветров подошел к летчикам. По большому счету им было все равно, лишь бы перегруза не случилось. Взяли!

Ветров не первый раз летел на Памир. Но сейчас восприятие было по-детски обостренным, когда мир еще чарует красотой не насытившуюся жизнью душу…

Что-то подобное Андрей испытал несколько лет назад, когда узнал о назначении в Таджикистан.

Воспоминание было свежим: он сидел в канцелярии пограничной заставы с милым названием Кедрово. За окном звенела весенняя капель. Первые проталины разъедали девственную белизну снега. Теплые озорные лучики солнца заглядывали в окошко, словно говорили: ку-ку, мы вернулись! Как вы без нас, не замерзли?

Где-то вдали за голыми деревьями трещал лед на реке Уссури, и дикие собаки — нарушители границы — спешили вернуться из Китая в Россию. Спасая свою шкуру от китайских поваров, псы обрывали тонкие нити сигнализации. И пограничникам приходилось бегать на границу (бензина было очень мало) и своими руками восстанавливать разрушенные стаями нарушителей рубежи. Три километра до реки туда, три обратно. И так целую ночь.

Утром Ветров, совершенно обессиленный после ночного дежурства, ждал начальника заставы, развалившись в его кресле. Начальник с утра уехал в райцентр, и волей-неволей приходилось сидеть на заставе, вместо того чтобы отдыхать после наряда. И вот тут позвонил телефон.

— Кедрово, третий слушает, — ответил Андрей.

«Третий» — был его штатный номер как заместителя начальника заставы по работе с личным составом. «Первый» — был начальник. «Второй» — зам по боевой подготовке.

— Привет, Ветров, — услышал он голос замполита отряда.

«И эти люди учат нас работать», — подумал Андрей. Называть фамилии по открытой связи было запрещено. Вообще надо было соблюдать секретность переговоров. А то начальник пограничного отряда повадился на читках приказов прокручивать записи телефонных разговоров и ругать офицеров за нарушение правил пользования открытой связью. Только почему-то девяносто процентов прокрученных пленок были разговоры Ветрова. Он однажды поинтересовался в штабе: почему мои? Другие что, лишнего не болтают? «Понимаешь, Андрей, — сказал офицер, который неплохо к нему относился. — На читках приказов много женщин. А ты единственный, кто почти не матерится. Остальных же неудобно включать».

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — без энтузиазма ответил Ветров, подумав: «За что на этот раз отымеют?»

— Я предлагаю вам убыть в Республику Таджикистан…

У Андрея все оборвалось.

— У меня есть какие-нибудь варианты ответа? — упавшим голосом ответил он. — Например, как насчет не хочу?

— Я ж не сказал — прошу, — голос в трубке начал сердиться. — Я сказал: предлагаю.

— Вы считаете, что это большая разница? — Андрей понимал, что по военным меркам страшно дерзил. За такую манеру разговора его, кстати, многие и недолюбливали в штабе. «А чего с ним церемониться, он уже почти мне не начальник», — шепнул расстроенный внутренний голос.

— Да, это большая разница, — голос взял на полтона выше. — Я напоминаю вам о долге офицера, о четырех сотнях тысяч русских, которых надо защищать в Таджикистане. Вы давали присягу.

— Тогда: есть! Что тут можно еще сказать. — Ветров вздохнул и подумал: «Мать вашу, как же не вовремя».

Хотя умирать — всегда не вовремя.

В детстве он действительно мечтал попасть на войну. А в тяжелые моменты юной жизни даже хотел отдать жизнь за Родину каким-нибудь особо геройским способом.

Когда из Афганистана выводили войска, Ветров — совсем молодой курсант военного училища — переживал: как же так, войны на мой век не досталось!

После выпуска из училища возможность попасть на войну стала вполне реальной. Однако его пыл вдруг поугас. Неожиданно ему стала нравиться жизнь. И он уже не горел желанием отдавать ее вот так вот, за здорово живешь…

Нет, Андрей по-прежнему был готов совершить какой-нибудь подвиг. Легко мог бы вызвать огонь на себя, поднять роту в атаку и даже был не прочь получить тяжелую рану. Но — не опасную.

Если бы кто-то дал ему гарантию, что он не погибнет, что вернется домой — грудь в крестах, будет обнимать девушек и наслаждаться славой Героя. Да он первым бы поехал в Таджикистан! Пренебрег бы болью, грязью, трудностями. Только дайте пожить еще хоть чуть-чуть!

Но беда в том, что никто не мог дать такой гарантии. А раз так, то спасибо большое, но лично ему и здесь неплохо.

К сожалению, на этот раз выбора не было. Надо быть осторожней с мечтами — иногда они сбываются!

Ветров вышел на улицу. Вдохнул полной грудью пьянящий весенний воздух. «Мать твою, красота-то какая!» — подумал он, оглядываясь вокруг. И вот тогда-то ощущения избавились от коросты взрослого восприятия. В оголенную душу ворвались сочные цвета: белый снег, чернеющие проталины с синими подснежниками, красный трактор без гусениц, брошенный у ворот заставы. И все вокруг сияло, пело, журчало!

Что ж он, дурак, раньше не замечал эту красоту! Почему не впитывал ее в себя каждой клеточкой тела? Полгода уже здесь, а только прочувствовал — до дрожи в груди — красоту этого затерянного в лесу уголка нашей планеты!

Но было поздно.

Через несколько дней Ветров улетел в Таджикистан. Попал служить в Пянджский пограничный отряд. Там встретил множество однокурсников по училищу. Сразу полегчало.

Андрей служил в комендантской роте. Проверял караулы, проводил занятия с солдатами, ремонтировал закрепленные объекты. Все то же самое, что пришлось бы делать в любом другом пограничном отряде в невоюющих округах.

Рутина заедала!

— Как же так, — плакался ему один контрактник, здоровенный детина, прошедший Афган. — Я ехал на войну. Думал: дадут автомат, укажут позицию и скажут: чтобы ни один гад здесь не прополз. И я бы держал! А меня заставляют по плацу маршировать и заборы красить! Дурдом!

Ветрову тоже жутко хотелось сменить обстановку. Он уже согласен был даже съездить на боевые. Отсюда, из Таджикистана, они уже не казались такими страшными.

Но его послали в обратную от границы сторону: в Душанбе.

Как он не хотел ехать в эту командировку!

Пришлось.

Направили в учебный центр «Ляур», в тридцати километрах от столицы Таджикистана. Место гиблое: два барака, привозная вода, консервы (килька в томате, ее называли красной рыбой). А вокруг — выжженная суховеями земля.

Здесь готовили минометчиков и проводили сборы контрактников. Андрея временно назначили замполитом (так называлась должность по старому стилю) учебного центра.

Первые учебные стрельбы запомнились на всю жизнь, потому что выбивались из всех канонов!

Это в России стрельбище огораживают, оцепляют. Следят за мерами безопасности. Не пускают на полигон лишних.

Здесь ничего этого не было. Просто поставили миномет на холм и стали стрелять по полю, что было внизу.

Поле пересекала дорога, по которой ехал на ишаке дехканин.

— Сколько до него? — спросил высокий широкий майор с усами а-ля Сталин.

— Метров семьсот, — доложил командир расчета, измерив расстояние каким-то хитрым прибором.

— Разлет осколков мины?

— Двести метров! — доложил сержант.

— Правильно, — сказал майор, глядя на дехканина в бинокль. — Ставь дальность четыреста метров. До осла не достанет.

Мина взлетела высоко-высоко. А потом опустилась… рядом с дехканином.

Ба-бах!

Взрыв шарахнул в считанных метрах от наездника. Дехканин, которого спасло какое-то чудо (его даже не ранило), вцепился в уши ишака. А тот поскакал с такой скоростью, что — какие там арабские скакуны — «харлеи дэвидсоны» могли отдыхать.

— Считать надо лучше, пля, — прикрикнул на сержанта майор. — Что ты в таблицу как баран смотришь? Сейчас посажу на ишака, будешь как тот мудак по полю ездить. Мигом научишься производить вычисления!

А вскоре учебный центр блокировала банда.

Ее никто не видел. Но все о ней слышали.

В Таджикистане проводились выборы. И к Душанбе стекались отряды оппозиции. Может, хотели выполнить свой гражданский долг — проголосовать. А может, как обычно, устроить резню. В общем, было очень неспокойно.

Водовозки начали приезжать через день, а потом через два. «На дороге бандиты дежурят, — объяснили водители. — Тут в окрестностях банда ходит, вы разве не знаете?»

За сутки полигон оброс оборонительным валом. Позиции были оборудованы по всем законам военного искусства. Занятия были заброшены. Ночью две трети личного состава сидели в окопах, в готовности ко всему.

Как-то Андрей был дежурным по центру. Прикорнул в своей комнате. Проснулся от выстрелов. Выглянул в окно и увидел трассеры, взлетавшие в небо. Схватив автомат, две «мухи» («Не мало ли? — испуганно спросил внутренний голос. — Возьми эргэдэшки!»), рассовал эргэдэшки (ручные гранаты) по карманам и побежал на позиции.

Голова слегка кружилась. Все воспринималось, будто в кино.

Вскоре затрещала выстрелами вся круговая оборона. Ухали гранатометы, строчили пулеметы, взлетали вверх мины.

Несколько часов пограничники сдерживали натиск врага.

Правда, лично Ветров врага не видел. Но яростно палил в зловещую темноту, которая, судя по всему, кишела кровожадными моджахедами.

Трассирующие патроны подожгли траву на подножии холма, и теперь огонь бежал на оборонявшихся. Хуже того — он нес дым, который заполнял окопы. Дышать стало невозможно.

Но бойцы все равно, задыхаясь, просидели в окопах до рассвета, ожидая новой атаки. Утром стали разбираться, что же случилось. Пересчитались: потерь не было. Раненых — тоже. В общем, обошлось. Правда, угрохали уйму боеприпасов. Так ведь война!

А что же противник?

— Я лично видел троих, — пламенно рассказывал младший лейтенант, командир взвода. — Смотрю в ночник (прибор ночного видения): вон на том холме трое устанавливают миномет. Я дал очередь из пулемета. Один схватился за грудь и упал.

Офицер показал, как картинно рухнул убитый боевик.

— А я гранатометом уничтожил пулеметную точку, их позиция была там, — сообщил сержант-контрактник.

«Какие же счастливчики, — по-доброму завидовал им Ветров. — А я вот ни хрена не видел. Слепошарый».

Таким образом насчитали примерно семь убитых (плюс-минус, так как было темно и плохо видно) и немерено раненых. Собрав воедино показания очевидцев, командиры начертили схему нападения. Оказалось: атаковали и обстреливали учебный центр с трех сторон.

Так и доложили в штаб.

Правда, осмотрев окрестности, пограничники не обнаружили никаких следов нападения. Ладно, трупов не было (их всегда уносят с собой), но даже гильзы не валялись.

Странно, как боевики умудрились в горячке боя так тщательно убрать за собой?

Но все равно, все считали, что это была славная победа российского оружия! О «Ляуре» даже по телевизору рассказали: диктор в программе «Время» обмолвился парой добрых слов.

По всем правилам надо было узнать, кто нападал. Однако в учебном отряде, которому принадлежал центр, не было штатного разведотдела (а зачем?). Поэтому приехал особист — капитан Опарин (тогда он еще был капитаном).

Контрразведчик взял в переводчики лейтенанта Джамшеда Жураева (выпускника Московского погранучилища, таджика). Они куда-то уехали на уазике, у которого на дверях были нарисованы эмблемы российских погранвойск.

Через неделю Опарин и Жураев вернулись. Синие. Испитые. Под глазами мешки.

— Не нашел никакой банды, — сообщил особист.

Джамшед рассказал, как проходила оперативная работа.

Они поехали по окрестным кишлакам. В каждом заходили в гости к какому-нибудь дехканину (Опарин сам указывал — к кому, может, были агенты, может, просто знакомые, черт его знает). Хозяин радушно встречал гостей. Резал барана. Накрывал дастархан — угощение на полу. И начиналось!

Плов. Шашлыки. Вино.

Задушевные беседы.

— А что за банда на пограничников напала? — спрашивал Опарин, улучив минутку.

— Вах, какая банда-ванда? — всплескивал руками хозяин. — Шашлык-машлык кушай. Плов-млов угощайся. Нет тут банды. Друзья есть.

И так целую неделю.

Везде одно и то же.

На оперативном задании непьющий Джамшед посадил печень, набрал лишнего веса. Конечно, для пользы дела никакого здоровья не жалко. Но ведь тут все было зря.

Больше на «Ляур» никто не нападал. Водовозы стали приезжать каждый день. А через пару месяцев этот мерзкий Опарин (никто не любит особистов!) докопался своим длинным носом до истины. Оказывается, в один из соседних кишлаков приехал в отпуск контрактник из двести первой дивизии. Он был из местных. Ночью взял старенькое ружьишко отца и пошел поохотиться на дикобразов (дикобразы в округе были замечательные, пограничники их тоже ели!).

Он же не знал, что рядом тревожно всматривается в темноту несколько учебных пограничных застав, состоящих из перепуганных, необстрелянных бойцов.

Контрактник поймал в прицел невинную зверюшку и спустил курок…

И ночь взорвалась!!!

Испуганный солдат бросил отцовское ружье и убежал со всех ног.

По крайней мере, одно полезное дело пограничники сделали: отбили у местных жителей всякое желание охотиться. Чем, вполне возможно, сохранили ценную популяцию дикобразов в этом районе.

Когда срок командировки истек, Ветров на несколько недель завис в Душанбе. Ждал попутного борта в Пяндж. От нечего делать взялся за перо.

Написал письмо маме. А потом взял да и настрочил заметку «Выстрелы в ночи», о боевых подвигах.

Развязку он дипломатично опустил. Написал: «Учебные сборы неожиданно превратились в боевые. Вооруженные боевики решили проверить на прочность «зеленые фуражки». Они рассчитывали легко сломить дух молодых солдат и захватить склады оружия и боеприпасов в учебном центре. Но не учли одного: пограничники — это люди из особого сплава. Их не так-то просто сломать. Плечом к плечу рядовые новобранцы и умудренные опытом офицеры держали оборону. Так крепла их боевая дружба».

Написал он и про семь погибших боевиков, в конце концов, это же официальные цифры, они прошли во всех сводках. А контрактник… Что контрактник? Так ли уж это существенно?

Волнуясь, Ветров переступил порог «Боевого дозора». Но редактору заметка понравилась. Он поставил ее в номер, а лейтенанту сказал, что в редакции есть вакансия…

Ветров был на седьмом небе!

Он всегда мечтал стать военным журналистом!

А в профильное военно-политическое училище не пошел лишь потому, что туда, как сказали в военкомате, было невозможно поступить без блата!

«Иногда окольная дорожка оказывается ближней», — сказал военком. Как в воду глядел!

Андрей таки стал военным журналистом! И несколько месяцев был абсолютно счастлив. А потом вдруг захотел большего…

— Прилетели! — прокричал ему в ухо оператор, отрывая от воспоминаний.

Мысли так увлекли Андрея, что потребовалось несколько мгновений, прежде чем он сообразил, где находится.

В кабине вертолета между тем возникло оживление. Юрий Кушер (который тоже в последний момент решил слетать) бросился к открытой двери и стал устанавливать пулемет на аппарели.

— Заставу обстреливают из миномета, — криком объяснил оператор. — Сейчас будут бомбить!

— Что? — Андрей не расслышал, но оператор уже встал. Так неожиданно Андрей оказался в вертолете не у дел. Все были заняты: летчики вели машину, Юрий начал строчить из пулемета, оператор снимал, а он, Ветров, путался у всех под ногами.

Вдруг в открытую дверь ворвалась струя воздуха. Вертолет резко приподнялся. Все, кто был в салоне, повалились на тускло-зеленые ящики с боеприпасами. Попытка встать закончилась неудачей. Борт вновь тряхнуло. Вертолет стрелял реактивными снарядами. С воем красные хвостатые ракеты уносились к земле.

Израсходовав боекомплект, вертолет ушел в сторону. Приземляться здесь летчики не собирались. Андрей попытался выяснить, что все-таки происходит, но авиаторы лишь отмахнулись.

А Юрий продолжал стрелять. Ветров встал рядом с ним, посмотрел на землю, по которой плыла тень от вертолета. Внизу были домики, какие-то кустики, огороженные поля. «А куда Юра стреляет? — спросил внутренний голос. — Лично я ни хрена не вижу». И опять Андрей стал корить себя за невнимательность. Когда все вокруг видят, что происходит, и действуют, только он хлопает глазами и ничего не понимает…

Вскоре вертолет, подняв клуб пыли, завис над небольшой площадкой. Несколько подбежавших солдат схватились за ящики.

Вертолет разгружался недолго. Сбросив груз, он взлетел и исчез за горами. Солдаты проводили его глазами и принялись изучать содержимое ящиков.

— Лучше бы пожрать привезли, — донеслось до журналистов. После нескольких трехэтажных ругательств один из бойцов обратился к прилетевшим.

— Вы бы так не стояли, мужики, — произнес он, — с той стороны снайпер работает.

В животе у Ветрова похолодело.

— А что с едой у вас? — спросил Юрий. — Проблемы?

Оказалось, что своего склада на этом посту не было. Продукты получали на заставе, что была в десяти километрах. Но уже несколько дней она была блокирована и добраться до нее было невозможно. На дороге между постом Хумраги, куда прилетели журналисты, и Ванчем стоял мраморный завод. Там боевики сделали свою базу.

Но продсклад на заставе все равно был разгромлен. Так что даже если бы удалось на нее пробиться, легче бы не стало. Оставалось только ложки сосать.

А в штабе этот вопрос прошляпили. Боеприпасы подкидывали регулярно, так что боекомплекта накопилось раз в десять больше положенного, зато о еде для людей начальники как-то не подумали.

— Хоть бы какая сука догадалась ящик консервов в вертолет бросить вместо этой хрени. — Солдат пнул ногой ящик с реактивными снарядами.

Пост Хумраги — это несколько землянок на плешке достаточно солидной высоты. Кольцо окопов. Вокруг на почтительном расстоянии нависают горы. Далеко внизу шумит Пяндж.

Граница!

С одной стороны Афганистан. С другой — ущелье, по которому бежит речка. Там, за горой, как объяснили Ветрову, и стояла застава.

Осторожно, стараясь не дразнить снайпера, Андрей приподнялся и вместе с оператором перебежками добрался до ближайшей землянки. Там его ждал сюрприз. В полумраке на жестких нарах собственной персоной сидел Джамшед Жураев!

Увидев гостей, Джамшед обрадовался и вскочил. Выяснилось, что он служил на заставе Ванч. За несколько дней до начала боев уехал в отпуск. Но, узнав про войну, вернулся. Вертолетом прилетел на Хумраги. А теперь пытался как-то пробраться на заставу.

Оператор попросил помочь организовать ему съемку. Джамшед живо откликнулся. Они вышли на свежий воздух. Там Юрий уже о чем-то допрашивал солдат.

— Ты молодец, — сказал ему Ветров. — Лично я ни хрена не видел с вертолета. А ты не растерялся: дал жару.

— Так и я ничего не видел, — спокойно ответил Кушер.

— А куда же стрелял?

— Обработал подозрительные места квадратно-гнездовым способом, — объяснил Юрий. — В бою девяносто процентов людей не видят, куда лупят. Но лупить куда-то надо, иначе какой же это бой? Ладно, не мешай работать. После поговорим.

А Джамшед тем временем организовал бойцов. Те разошлись по позициям и с удовольствием начали лупить куда-то вдаль из автоматов и пулеметов. Выглядело все натурально, как в настоящем бою. Потом выкатили АГС (автоматический гранатомет станковый) и всадили по каким-то кустам.

— А минометы можно организовать, мужики? — спросил оператор.

— Запросто, — ответил Джамшед.

Кадры получались действительно боевые: сосредоточенные лица солдат, стрельба, взрывы. Не хватало только настоящего противника.

Неожиданно с соседнего холма раздались пулеметные очереди.

— Что такое? — спросил Ветров.

— Блин, таджики, — сказал Джамшед.

Оказалось, что там стоял пост таджикской армии. По большому счету, они должны были помогать пограничникам (или пограничники им, это как посмотреть, страна-то ихняя). Вот союзнички и начали лупить куда ни попадя, услышав стрельбу. Решили: бой идет.

— Надо им как-то сказать, чтобы не потели зря, — сказал Андрей. — А то все патроны расстреляют.

— Да как им сказать? Рации у них нет, — сказал Джамшед. — Только бы они не начали из миномета стрелять.

— Почему?

— Да они стрелять не умеют. Недавно целились в Афганистан, а мину положили рядом с нашими позициями.

Словно в подтверждение его слов, над высотой взмыла и понеслась вниз черная точка, похожа на быстрого сокола.

— Начали, — спокойно сказал Джамшед. — Но вроде ничего, бьют пока мимо.

— У них еще агээс есть, — сказал невысокий майор, подошедший к ним, — надо все-таки кого-то к ним послать от греха подальше. Кто у нас сильно провинился?

Майор повернул голову к старлею, стоявшему за его спиной.

— Ануфриенко, — ответил старлей.

— Вот и пошли его.

— А может, ракетницей воспользоваться? — предложил Ветров.

— Так ведь сигналы не обговорили, — ответил майор. — Кстати, правда… — Майор вновь посмотрел на старлея и произнес:

— Придумай какие-нибудь сигналы взаимодействия, запиши, пусть Ануфриенко оттаранит их таджикам…

Бойцу дали высокий шест, на который прикрепили разорванную простыню. С этим импровизированным белым флагом солдат побежал к союзникам.

Увидев его, таджикские воины прекратили стрельбу.

— Поняли, — удовлетворенно констатировал майор, — а боец, даст Бог, к вечеру вернется. Это только кажется, что близко. На самом деле там до хрена бежать.

Вскоре выяснилось, что пора улетать. Над постом зависла пара зеленых бортов. Оператор, пригнувшись, добежал до ближайшего и прыгнул в открытую дверь. За ним побежал Юрий. Ветров хотел последовать их примеру, но Джамшед удержал его.

— Останься до утра, — прокричал он, — завтра они опять прилетят!

Андрей остался, не раздумывая. И лишь когда вертолеты исчезли за перевалом, почувствовал легкий холодок. Он впервые приблизился к настоящей, не игрушечной войне. Это как подойти к огнедышащему дракону. Если он сыт, то может и не тронуть тебя. Лишь припугнуть незлым рыком или вообще проводить печальным взглядом. Но далее при этом размеры добродушно настроенного дракона и его грозный вид будут нагонять ужас.

А если же у него время обеда…

То даже дергаться бесполезно… Судьба-с…

— Как, журналист, не устал? — спросил майор, начальник воркутинской ММГ. — Не хочешь отдохнуть?

При слове «отдохнуть» в голове Ветрова возникла картинка: дымящиеся шашлыки, журчащий фонтанчик, раскованные девицы. «Так, значит, и здесь возможна жизнь!» — радостно подумал он и спросил:

— А что? Есть варианты?

— Конечно, — майор пожал плечами, — зайди в землянку, поспи на нарах.

Андрей не успел сказать все, что думал о таком виде отдыха. Из-за гор показались три пятнистых вертолета. Выругавшись, Джамшед побежал на позиции.

Торопливыми движениями расчет зенитной установки развернул стволы в сторону воздушных гостей и сделал несколько залпов. Горящие трассеры пронеслись на почтительном расстоянии от винтокрылых машин. Но на летчиков это произвело впечатление. Они развернулись и исчезли там, откуда Появились.

— Кто это был? — спросил Андрей у Джамшеда.

— Миротворцы, — он сплюнул на землю. — Большие друзья боевиков.

Ветров был поражен. Миротворцы и пограничники, конечно, недолюбливали друг друга, но до сих пор дальше драк в ресторанах дело не заходило. Стрелять по своим — это был перебор.

— Почему вы их обстреляли? — спросил он.

— Они плохие ребята, — ответил Джамшед. — За три дня застава почти полностью израсходовала боекомплект, а боевики продолжают непрерывно долбить. Не могут их запасы быть больше, чем наши. Значит, кто-то их подкармливает.

— Но почему обязательно миротворцы?

— Больше некому.

Андрей отказывался верить. Нет, конечно, Джамшед — хороший парень. Но он наверняка ошибался. Не могут миротворцы помогать боевикам. Как могли пограничники поверить в такую глупость, а тем более открыть огонь? Боже, да они с ума здесь посходили!

— Не бери в голову, старина. — Джамшед дружески дернул товарища за рукав.

Неожиданно наблюдатель крикнул, что по дороге со стороны заставы катит машина. Уазик. Возле оптической трубы в окопе собралась группа офицеров. Они стали обсуждать: стрелять по машине или нет. Если свои, то как они проехали мимо базы боевиков? Если чужие, то почему так смело едут по дороге, рискуя попасть под обстрел?

Сидевший рядом связист пытался докричаться до заставы. По рации.

— Свои, — наконец доложил он.

Машина взобралась на пост. Из нее выскочили вооруженные пограничники. Знаков различия на них не было. Они сразу же разбрелись по посту. Один из приехавших подошел к начальнику поста и о чем-то заговорил. «Старший», — догадался Ветров.

Пора было проявлять журналистскую сноровку. Он подошел к старшему и представился.

— A-а, корреспондент, давно пора, — ответил офицер. — Хочешь увидеть настоящее дело?

— Да.

— Будет, — утвердительно произнес собеседник.

— Как вы смогли проехать мимо мраморного завода? — спросил майор.

— Очень просто, — ответил офицер.

— А боевики?

— Мы вместе с десантниками их выбили оттуда пару часов назад. Боевики бежали, даже плов в казане горячим оставили.

Майор с приехавшим офицером куда-то удалились.

— Кто это? — спросил Андрей у Джамшеда.

— Капитан из разведки, — ответил тот.

Выбрав момент, Ветров вновь подошел к капитану-разведчику, и тот пригласил на заставу — он двумя машинами выезжал через пятнадцать минут.

Отступать было некуда, и Андрей потратил оставшееся время на поиск оружия. При помощи Джамшеда отыскал в офицерском блиндаже автомат, несколько магазинов и хозяина, согласного все это ему одолжить.

По совету Джамшеда он сел на бронетранспортер. Место рядом занял разведчик.

— Мы сейчас хотим посмотреть мраморный завод, — произнес он, — пойдешь?

Журналисту было уже все равно. Приключения так приключения!

Машины тронулись.

Неожиданно дурное предчувствие неприятно защекотало нервы. Ветров постарался заглушить его какой-нибудь приятной мыслью, но не получилось.

Бэтээр буквально летел по дороге. А горы стояли с двух сторон. За каждым поворотом — прекрасное место для засады. Вдруг Андрей понял, что шутки кончились. Теперь все было по-настоящему. Как у взрослых. В любой момент можно было попасть в такую переделку, что мало не покажется. От этой мысли он весь сжался и только крепче вцепился в автомат.

У полуразрушенного забора машины остановились. Капитан соскочил с брони. Ветров за ним. Еще несколько солдат спешилось следом. Разведчик коротко проинструктировал их и разбил на группы. Бойцы разошлись.

— Нам надо найти схроны, где боевики прятали оружие, — объяснил журналисту разведчик, — или какие-нибудь документы. Кстати, здесь могут быть мины.

От этих слов ноги Ветрова потяжелели. Желание куда-то идти пропало. Но разворачиваться было поздно.

Андрей шел медленно. Взгляд его скользил по траве, стараясь заметить растяжку. А капитан уверенно двигался вперед. Казалось, ему было все равно.

Они обошли вокруг производственного корпуса. Заглянули в разбитые вагончики, пнули пустой казан, валявшийся на земле, и зашли в цех. Внутри цеха разделились.

Капитан пошел в сторону канцелярии, а Ветров остановился возле груды обработанного мрамора. Впечатления захлестнули его. Казалось, что все происходило с кем-то другим, а он это лишь созерцал.

* * *

«Как это мне знакомо», — сквозь сон (или бред?) заметил Неизвестный.

* * *

Здесь был совсем другой мир, далекий от повседневной суеты, переполненных улиц, автомобильного шума. Здесь все было по-другому. Хорошо и в то же время страшно.

Жуткий грохот заставил Андрея упасть. Откуда-то сверху посыпались камни, штукатурка, кусочки мрамора. Он не успел даже испугаться, лишь крепче прижался к земле. Где-то рядом раздался стон. Истекающий кровью капитан-разведчик лежал в другом конце цеха. Двое солдат появились в дверях и, увидев раненого, бросились к нему.

Ветрову стало жутко. Рядом, в каких-то десяти метрах, лежал человек, который пять минут назад разговаривал с ним. А теперь на него нельзя было смотреть без содрогания.

— Товарищ лейтенант, — обратился к Андрею один из солдат, — он зовет вас.

— Что? — Журналист сглотнул слюну.

— Он зовет вас. Подойдите, пожалуйста.

Андрей был человеком, в принципе, впечатлительным. Всегда старался отворачиваться от подобных зрелищ. Но сейчас отказаться было невозможно. Он усилием воли заставил себя подойти к умирающему. Взрывом противопехотной мины тому оторвало ногу, осколками распороло живот.

— Черт… по-глупому попал… — прошептал капитан. — Наклонись.

Андрей с трудом, но выполнил его просьбу.

— Сними с меня сумку, — произнес разведчик.

Солдат, державший раненого, услышал слова и взял в руки залитый кровью офицерский планшет. Затем, перекинув ремни через голову умиравшего, снял его. Ветров весь дрожал, когда принимал из рук солдата сумку.

— В сумке важные документы, — прошептал капитан, судорожно хватая ртом воздух. — Обязательно… передай их подполковнику… Захарчонку… в разведотделе… в Душанбе…

— Хорошо, все будет в порядке, — пообещал Андрей.

В цех забежало несколько солдат. На плече у одного из них висела рация. Не дожидаясь команды, он связался с заставой.

Другие воины начали оказывать посильную помощь капитану. Распоряжался всем рослый сержант-контрактник.

В целом мире теперь никто не мог ничем помочь разведчику. На пост Хумраги отвезли мертвое тело.

Глава 9

Ветров вернулся в Душанбе на следующее утро. На работу не пошел. Не было сил. Проспал часов пятнадцать кряду. Ему снились выстрелы и взрывы. Он куда-то убегал, но пули постоянно свистели рядом. Андрей просыпался от страха, потом опять засыпал.

В середине ночи сон пропал. Пришли свежесть и бодрость. Только что с ними делать в три часа ночи?

Чтобы чем-то себя занять, Андрей сел за письменный стол, настрочил репортаж. Перечитал. Перечеркал. Вновь что-то написал. Но и это его не устроило. «Полное говно», — подумал он, пробегая глазами написанное. Однако рвать не стал. Решил: передам, а там будь что будет.

До рассвета оставалось еще несколько часов.

Сумка разведчика лежала в прихожей на полке и постоянно притягивала взгляды. Ветров, конечно, не любил рыться в чужих вещах. Попросили передать — значит передаст из рук в руки. Что там внутри, его не касалось.

Но время тянулось как резина.

А любопытство распирало.

«В конце концов, я же журналист!» — сказал Андрей сам себе и полез-таки в сумку разведчика.

Внутри лежали: видеокассета, фотографии, какие-то документы. Ветров включил видеомагнитофон и вставил кассету.

Сначала трое бородатых мужчин насиловали девочку. Надругавшись над ней, они отрезали ей голову. Затем отрезали голову какому-то солдату (много позже Андрей узнал, что это была казнь Родиона Ильина).

Жестокие сцены закончились.

Теперь телевизор показывал людей, сидевших на полу на расстеленном ковре. По всей видимости, это была большая комната памирского дома (Андрей бывал в таких).

Камера прошлась по угощению: плов, вареное мясо, шашлык. На одном из почетных мест — во главе стола — сидел генерал Толочко. Рядом с ним — бородатый боевик с широкими плечами. Генерал был в форме. Боевик — в спортивном адидасовском костюме. Разговаривали только они. Остальные почтительно молчали.

— Подумай, Усмон, — обратился генерал к боевику, — ты не хуже меня знаешь, зачем здесь пограничники. Россия никогда не была врагом Таджикистана. Она не вмешивается во внутренние дела. Разве не так?

…Секунда глубокомысленного молчания…

— Но есть и внешние угрозы, — продолжал генерал, — нельзя допустить, чтобы кто-то другой решал за таджикский народ, как ему жить. Вы хозяева этой земли: памирцы, кулябцы…

При слове «кулябцы» боевик поморщился…

— …ленинабадцы… — Толочко плавно покачивал рукой, протянутой будто для рукопожатия, — только решить это надо мирным способом. Договориться. Война лишь приносит горе в дома, но она никогда ничего не решает… Россия хочет только одного: чтобы на таджикской земле был мир…

Генерал говорил проникновенно:

— Подумай, Усмон…

«Так это генерал Усмон», — отметил Ветров (Толочко он знал в лицо — видел на пресс-конференциях).

— Взвесь все «за» и «против», — молвил российский генерал, — спроси свое сердце и скажи, нужны ли здесь пограничные войска России?

На экране промелькнули сосредоточенные лица боевиков с блестевшими от жира губами.

— Нужны, — насупив брови, как школьник, старающийся казаться взрослым, произнес Усмон.

— Нужны, нужны, — важно закивали другие боевики.

Камера еще раз обвела комнату. Среди боевиков сидели безбородые мужчины вполне славянской национальности в камуфляжах. Один из них показался Андрею знакомым.

«Где я его мог видеть?» Он напряг память, всматриваясь в незнакомца. Короткие щетинистые волосы покрывали затылок, на голове чернел прямоугольник зарождающегося зачеса. Лицо было будто обтесано стамеской. «Да нет, похож на кого-то. Только на кого? Наваждение какое-то».

— Все, — «знакомый» скрестил руки перед объективом камеры. — Вырубай.

Изображение пошло куда-то в сторону, будто снимающий опускал камеру с плеча. Потом картинка мигнула и сменилась.

По-прежнему на ней была та же комната и та же компания. Только было видно, что прошло некоторое время. Люди размякли. Многие лежали, откинувшись на большие красные подушки. На столе рядом с чайниками появились бутылки.

— Усмон, почему ты пьешь водку, ведь Аллах не позволяет? — сказал Толочко, и все сдержанно улыбнулись.

— Вах, вы неверные, от вас Аллах отворачивается, — ответил Усмон. — А раз от вас отворачивается, то и меня не видит…

Бородачи рассмеялись.

Человек в камуфляже вдруг передал Толочко какой-то брикет. Генерал тут же отдал его Усмону.

— Возьми, здесь то, что ты просил.

— Спасибо, — боевик взял брикет и положил под себя, под подушку.

Андрей несколько раз прокрутил это место, стараясь рассмотреть, что же это за брикет. Деньги? Наркотики? Непонятно. Обернут тряпочкой. Один ее конец чуть отогнут, но что там — не видно.

Видик вновь прожужжал, перематывая кассету назад, потом щелкнул, включаясь…

Ну-ка, ну-ка…

Нет, все равно непонятно.

Журналист мысленно махнул рукой и стал смотреть дальше.

— Ты подготовил товар? — спросил Толочко.

— У меня большая партия. Ты должен сделать скидку, — ответил Усмон.

— Расценки обычные, — жестко ответил Толочко.

— Вах, это неделовой разговор. — Боевик развел руками. — Найду другого перевозчика.

— Ищи, — спокойно произнес миротворец и в упор посмотрел на полевого командира.

Некоторое время они гипнотизировали друг друга взглядами. Потом Усмон рассмеялся.

— Плохой ты коммерсант, совсем не торгуешься, — весело произнес он. — Зачем как камень стоишь на своей цене? Поговори со мной, шашлык-башлык покушай, товар-навар обсуди, скинь копейку-макейку…

Полевой командир свел большой и указательный палец правой руки, показывая жестом: самую малость.

— И мне будет приятно — увижу, хороший человек, настоящий друг, — продолжал боевик, — не деньги важны, хорошие отношения. Что деньги? Зло! Мы не бизнес делаем, мы дружим с тобой. А друзья друг другу уступают… А?

— Но друзья не обманывают, а ты за прошлые мои посылки еще не расплатился.

— Какой обманывают-мабманывают?! — Усмон вскинул руку вверх и тут же опустил. — Товар отправлю — расплачусь. С тобой отправлю, ни с кем другим. Ты самый надежный. Только забываешь иногда друзей, редко заезжаешь… Давай выпьем.

Молодой парень-таджик, прислуживавший за столом, разлил водку. Два генерала пригубили из пиал.

— Пэзээрка (переносные зенитно-ракетные комплексы) мне нужны, — сказал Усмон, — достань, а?

Андрей не поверил своим ушам. Потому просмотрел этот момент несколько раз. Может, не так понял? Нет, все так.

— Нет, — твердо ответил Толочко.

— Ай, сделай, да? — Усмон подмигнул ему.

— Не могу.

— Трудно с тобой разговаривать, Володя-ака. — Усмон улыбнулся миротворцу.

— С тобою порой не легче, — снисходительно ответил Толочко. — Товар куда доставлять? Как обычно?

— Нет, теперь надо в Курган-Тюбе. Там человек будет ждать.

— Хорошо.

На этом запись оборвалась. Ветров несколько минут ошарашенно смотрел на снежок на экране. Такого «кино» он еще никогда не видел…

О каком товаре шла речь?

Боевики торговали только одним товаром — наркотиками.

Но ведь вслух никто этого слова не произнес. А потому теоретически это могло быть все, что угодно. Хоть женские прокладки…

То, что с начала разговора генерал говорил высоким штилем, могло быть игрой на публику. Например, чтобы потом показать запись по телевизору. Или отчитаться где-нибудь перед своими…

Но почему тогда на одной пленке оказались эта встреча и сцены жестокости? Если кассета принадлежала боевикам, тогда все понятно. Но им-то зачем было снимать сценку «российский генерал агитирует басмачей за советскую власть»?

А если миротворцам? Но как они смогли записать сцены отрезания голов? Нет, теоретически они, конечно, могли стоять рядом во время казни солдата. Но это из области фантастики…

Были и еще вопросы: кто потом включил камеру? И как кассета попала к разведчику?

Ответов не было…

* * *

Неизвестный взял подшивку «Советского труда». Давненько Ветров ничего не писал. (Это неспроста, подумал человек, со мной что-то случилось.) У него почти не было сомнений: он — Андрей Ветров. Неожиданно он наткнулся на свою (а чью же еще?) давнишнюю заметку.

«БЕН ЛАДЕН ПРЯЧЕТСЯ В ТАДЖИКИСТАНЕ?

Расследование

Андрей Ветров

Захват террористами мюзикла «Норд-Ост» лишил Россию чувства надежности и защищенности. Напомним, что в центре Москвы в заложники были взяты около тысячи человек. В ходе штурма здания спецназ ФСБ убил всех террористов. Но погибло еще и почти полторы сотни заложников.

По данным ФСБ, теракт организовали чеченские террористы, которым помогал Усама Бен Ладен. Террорист № 1 в мире жив и здоров. На него охотятся спецслужбы США, но это не мешает ему вести активный образ жизни. Между тем никто не знает, где находится сам Бен Ладен.

«СТ» располагает сведениями, что известный террорист может находиться… на территории Таджикистана. На Памире есть такие глухие районы, где можно спрятать хоть полк бен ладенов.

Мало кто знает, что силу «Аль Каиды» впервые испытали… российские пограничники на таджикско-афганской границе. В 1995 году Бен Ладен был широко известен только в узких кругах. Он поддерживал таджикскую оппозицию и лично так называемого генерала Усмона (одного из полевых командиров ДИВТ). Тогда оппозиция развязала настоящую войну на границе и провела серию терактов в Душанбе. Это была проба пера и для «Аль Каиды».

Сегодня генерал Усмон — министр по чрезвычайным ситуациям Таджикистана. По слухам, он недоволен своей — прямо скажем, не хлебной (в его понимании) — должностью. Бен Ладен и генерал Усмон лично знакомы, что уже примечательно. Плюс к этому генерал Усмон свой человек на Памире. Ему ничего не стоит спрятать террориста № 1 у себя на родине.

По данным спецслужб России, сейчас Бен Ладен планирует крупномасштабный теракт, по сравнению с которым атака небоскребов в Нью-Йорке — детская забава. По одной из версий, речь идет об одновременном распылении в США, Европе и России некоего психотропного вещества совершенно секретной разработки российских ученых. По некоторым данным, речь идет о препарате девипам, который стирает память. Более точные данные про это вещество, естественно, засекречены. Сейчас спецслужбы России пытаются выяснить роль генерала Усмона в подготовке терактов…


«Черт подери, я ничего не боялся! — с неодобрением подумал Неизвестный. — Надо же осторожней писать, а то дадут по башке. Террористы — народ мстительный».

Ему показалось, что он начал припоминать что-то из того, как он стал «потеряшкой». Но все было как-то туманно. Ясно одно: за ним еще должны прийти, чтобы убить. Странно, что сразу не убили: ведь он знал гораздо больше, чем писал. И это само по себе было опасно.

* * *

В запись на кассете не вошло многое.

Например, как в душевном разговоре боевики вдруг разоткровенничались и стали тепло вспоминать свою службу в Советской армии. Сам Усмон Налибшоев (ныне — генерал Усмон) в свое время служил прапорщиком в воздушно-десантных войсках. «Если бы не развал Советского Союза и не гражданская война на родине, то был бы уже старшим прапорщиком», — вздохнул Усмон.

А еще не вошло, как Усмон попросил у Толочко вертолет, чтобы слетать в Афганистан. Там Усмон пересел в стареньким самолет.

Приземлились неизвестно где. И еще долго ехали в японском джипе (в Афганистане японские джипы называют «пожаро») с затемненными стеклами. Вышли в каком-то оазисе. Будто и не Афганистан вовсе. Здесь журчал фонтанчик, над ним нависали плакучие деревья. На зеленом газончике был расстелен ковер.

Усмона встретили хмурые люди с бородами до пояса. Это были талибы. Все они выказывали почтение бородатому мужчине с каким-то наивным и добрым взглядом. Казалось, сбрей с него бороду — и останется детское беззащитное лицо. «Усама Бен Ладен», — шепнул полевому командиру пригласивший его человек. Одет Бен Ладен был в свободный халат, на голове — коричневая афганская шапка — пакуль.

Усама держался, как гостеприимный хозяин. Предлагал гостю бедуинский кофе, арабские лепешки, козий сыр, оливы и варенье.

— Западная идеология ущербна и развратна, — тихо говорил он, — она наступает на исламский мир. Войска США заняли благословенные земли эмиратов Персидского залива, ходят, как хозяева, по святой земле Саудовской Аравии. Они растлевают нашу молодежь, приучают ее не чтить отцов, насаждают власть золотого тельца…

Усмон слушал и поддакивал.

Он чтил мусульманские традиции, старался жить по ним даже в советские времена, но не был сторонником радикального ислама. Просто ненавидел нынешнее правительство Таджикистана. Для войны были нужны деньги. Поэтому, когда к нему тайно приехали гонцы талибов, Усмон подумал: отчего бы и не встретиться?

Бен Ладен продолжал говорить тихо и мягко, перебирая четки. Западная цивилизация катится в пропасть и увлекает за собой исламский мир. Она страдает от СПИДа. Она прогнила снизу доверху… Исламский мир должен противостоять экспансии зла…

А потом, как и ожидал Усмон, ему предложили денег. Но его ждало разочарование.

Деньги не принесли просто так. Не дали на блюдечке или в чемоданчике. Усама Бен Ладен предложил… написать план конкретных боевых операций. Показал шейха Мансура, с которым Усмону Налибшоеву предстояло согласовать заявку…

— Что за бюрократизм? — удивился генерал.

— Ничего не поделаешь, Усама не дает денег просто так, — объяснил Мансур, — он же бывший бизнесмен, привык бизнес-планы писать. В войне, честно говоря, ничего не понимает. Но богат — сказочно…

Так перевел для себя витиеватые арабские выражения Усмон.

Несколько недель ушло на согласования. В смету Усмон включил диверсионные операции в Душанбе и бои в Тавильдаре против правительственных войск. Бумаги вернулись, исчерканные Бен Ладеном. Он безжалостно выкинул из плана теракты в Кулябе и Курган-Тюбе.

— Как же так? — горячился Усмон. — Сейчас клан кулябцев у власти, мы нанесем им удар в самое сердце. Зачем это вычеркивать?

— Кто в мире слышал про Курган-Тюбе и Куляб? — спокойно произнес шейх Мансур. — Никто! А взрывы ради взрывов — деньги впустую. Нам важно пронять целевую аудиторию воздействия. Пойми, старик (Мансур, естественно, употребил арабский аналог этого обращения, но Усмон перевел именно так), пугать кулябцев — не наш уровень. Мы хотим начать великую войну, а раз так — надо и цели брать покруче. Например, Россию. Она убивает наших братьев в Чечне. Ее надо заставить плакать. Только кому в Москве есть дело до Куляба? Хоть весь его взорви! А вот если начнем в Душанбе убивать российских военных, тогда Москва загудит.

— Хорошо, — упавшим голосом произнес Усмон, у него душа больше лежала взрывать кулябцев, — только почему сумму уменьшили?

В графе «взрыв железнодорожного вокзала Душанбе» Бен Ладен урезал смету в пять раз.

— Правильно урезал, — резко ответил Мансур, — ты кого обдурить решил? Читаю: «взрывчатка — три тысячи долларов», ты где такие цены видел? Что, в Америке собрался покупать? Да мы тебе бесплатно тротила подгоним столько, сколько попросишь…

Усмону предложение не понравилось: он бы предпочел взять деньгами. Но тут уж не поспоришь…

— И потом, где ты такие гонорары взял? — продолжал Мансур. — Пятьсот баксов водителю, что привезет бомбу на вокзал, пятьсот исполнителю, который ее заложит. У меня арабы столько не получают! Здесь хватит пятидесяти баксов. На двоих.

— Но…

— Зато если все пройдет хорошо, твои комиссионные будут увеличены в два раза, — добавил Мансур.

После этих слов настроение Усмона несколько повысилось. Но все равно въедливость талибов показалась ему ненужной и слишком мелочной. С такими людьми всегда трудно и неприятно иметь дело.

Главное условие Бен Ладена было: бои на границе и обязательно — против российских пограничников. Усмон совсем не хотел ссориться с пограничниками. Но шейх Мансур дал понять: нет войны на границе — нет денег.

Помог случай. Моджахеды (враги талибов) предложили взять по дешевке большую партию наркотиков с самовывозом из приграничных районов Афганистана. Каким-то образом об этом узнал генерал Толочко и сам намекнул, что готов помочь. Налибшоева это слегка насторожило: с чего это вдруг? От миротворцев он ждал подвоха. Но желание заработать пересилило опасения.

Перебросить большую партию (на которую нужен не один вертолет и не два) не так-то просто. Наблюдательные посты пограничников фиксировали все воздушные объекты, пересекавшие границу. Поэтому миротворцы не могли начать запросто шмыгать туда-сюда.

Усмон сказал об этом Толочко и добавил:

— А один вертолет сколько на борт возьмет? Слезы. Даже несерьезно говорить.

Но миротворец дал понять: все вопросы решаемые. Слово «война» никто не произнес вслух. Но они прекрасно поняли друг друга: Толочко дал Усмону карт-бланш на начало боевых действий. И даже вовремя проинформировал Усмона, когда пограничники хотели нанести упреждающий удар.

Ну а в свертке, который на видеокассете Толочко передал боевику, было… сало.

Самое обычное сало.

Со времен службы в армии Усмон пристрастился к этому запретному плоду. Он не мог признаться в этой маленькой слабости даже своим близким: его бы не поняли. Поэтому ел сало тайком, перевернув бутерброд лепешкой кверху (чтобы Аллах не видел). И боялся, чтобы кто-нибудь не узнал.

* * *

После того как военный бизнес-план был утвержден у Бен Ладена, деньги передали Усмону, а всю деловую переписку уничтожили.

— И еще одно, — предупредил шейх Мансур, — надо записывать все акции на видео. Для отчетности…

— Это еще зачем? — напрягся Усмон.

— У нас так принято…

* * *

Что касается видеокассеты, все объяснялось просто. Офицер-миротворец должен был сделать протокольную съемку встречи Толочко с боевиками. Но когда летел в вертолете, сел на сумку с чистой видеокассетой и раздавил ее. Поэтому пришлось просить кассету у боевиков, а те дали первую попавшуюся…

А насчет того, кто включил камеру потом и как запись оказалась у разведки погранвойск — об этом история умалчивает…

Ветров спустился к соседу — прапорщику с пограничной базы хранения (между собой ее называли «базой хищения»). Попросил видеомагнитофон, чтобы переписать классную порнушку.

— Порнушку? В шесть часов утра? — изумленно и недовольно воскликнул сосед.

— Приспичило, — спокойно ответил Андрей, удивившись: «Неужели уже шесть часов утра?»

Пока видеокассета переписывалась, он сфотографировал документы. Потом все спрятал — и пленки, и видеокассеты. Уже давно Ветров оборудовал в квартире два тайника, в которых прятал зарплату. Два — на тот случай, если какой-нибудь воры обнаружат. Исходя из того, что нельзя держать все яйца в одной корзине, он делил получку на две части.

«Можно будет продать информацию в какое-нибудь крутое издание», — подумал Ветров. Затем продиктовал в «Советский труд» репортаж из Хумраги.

За завтраком Андрей включил радиоприемник. По «Маяку» передавали последние известия. «В Душанбе минувшей ночью был убит офицер-пограничник», — сообщил диктор. «Опять, — подумал Ветров. — Интересно, из какого отдела?» Потом задался вопросом: «Откуда в Москве все знают?» — и так и не нашел ответа.

На работу он шел с чувством победителя. И день тоже был ярким и солнечным. Однако шеф не разделил восторгов Андрея.

— Кто тебе разрешил лететь на границу? — строго спросил он.

— Летчики… Они сами предложили, когда я брал интервью. — Оправдания звучали как-то неубедительно, Ветров понимал это, но придать голосу необходимую твердость никак не мог. — Всего на час летел, они обещали… но так получилось…

— Во-о-он отсюда, — редактор взревел так, что стекла задрожали в кабинете.

По опыту Андрей знал: достаточно отсидеться где-нибудь минут десять — буря пройдет. Так оно и случилось. Вскоре шеф вышел из кабинета и позвал Ветрова, слонявшегося без дела по типографии.

— Отдай это в набор. — Он протянул помятые листы с репортажем Андрея. — Когда будешь в управлении, зайди в отдел кадров, запиши выговор в свою служебную карточку. Формулировку придумай.

Ветров из вежливости опустил голову, чтобы выглядеть виноватым. Мол, осознаю, раскаиваюсь, переживаю. А душа ликовала: в его набросках редактор почти ничего не поправил…

«Ну что ж, я имею право на законный отдых, — мелькнула ленивая мыслишка. — А не сходить ли в бассейн?»

В закутке он переоделся в парадные плавки, вышел к воде. И замер, как вкопанный…

На бортике бассейна на махровом полотенце лежала… принцесса. Нет, богиня! Розовый купальник обтягивал прекрасную фигуру и был открыт настолько, чтобы увидеть, как прекрасно то, чего все равно не видно.

Густые черные волосы падали на плечи, бронзовый загар покрывал шею, грудь. В ее облике было что-то жаркое, испанское. Так и слышались ритмы фламенко. «Да, таких женщин надо клонировать!» — возбужденно подумал журналист.

Услышав шаги, она подняла голову и оценивающе посмотрела на Ветрова. Тонкие губы сжались и напряглись, будто готовились обороняться от навязчивых поцелуев.

Андрей чуть было не споткнулся, но сумел сохранить равнодушный вид. «Не очень-то и интересно», — старался продемонстрировать он своей походкой. Но отчего-то его движения сразу стали какими-то неуклюжими.

Чтобы скрыть неловкость, он прыгнул в воду. Обычно он проплывал полкилометра кролем, потом отдыхал — и столько же брассом. Теперь же — из-за волнения — главной задачей было не утонуть.

Вдруг оказалось, что в бассейне много зеленой невкусной воды. Она окружала Андрея, лезла в нос, в рот, в уши. А непослушные руки только зря поднимали брызги…

Помучившись, он вылез на берег.

«Что с нами делают женщины», — посетовал внутренний голос, когда Ветров сел на скамейку и принял как бы непринужденную позу.

Женщины…

Что в них такого?

Какая загадочная сила таится в этих инопланетных существах, живущих рядом с нами, мужчинами, порой даже под одной крышей?

Почему, даже прожив в семейной неволе много лет, мы не перестаем тянуться к ним всеми фибрами души? Какая магия полонит наши сердца?

Как они нас околдовали?

За что нам такое счастье?

Бывает, лежишь как мертвый на диване. Сил нет — кто-то высосал из тебя все жизненные соки. И кажется, ничто в мире уже не сдвинет тебя с дивана…

И тут звучит волшебное слово: девочки идут.

Откуда что берется!!!

Устал? О нет, нет! Что вы, что вы, мадам! Я готов танцевать с вами до утра! Со мной вы забудете про все: я маленький живой моторчик. Любовник от бога! Не верите? А вы проверьте. Проверьте.

Что стар, что млад с румянцем на щеках рвут подметки на ближайшую клумбу за цветами. Или в ларек за вином (кто как привык).

Женщины…

Сколько раз мы страдали, обжигались. Нас обманывали, выгоняли, ругали. Из-за них мы совершали великие открытия, сходили с ума и стрелялись.

Кажется, мы уже знаем про них абсолютно все и ничего хорошего…

А ведь все равно любим.

Парадокс…

Вот такие шальные мысли проносились в голове Ветрова, когда он, закрыв глаза, пытался сосредоточиться на вещах, исключавших стройные ножки и упругие груди. Он старательно направлял свои раздумья на проблемы развития человеческой цивилизации, исторической роли России в соединении Запада и Востока, на преимущества бочкового пива перед бутылочным… Один черт все возвращалось к женщинам.

В довершение ко всему, она подошла и села рядом.

— Как вода? — непринужденно спросила богиня.

— Отличная, — только и смог выдохнуть Андрей.

— А я, признаться, так и не сумела заставить себя искупаться. Очень холодно. — Ее голос был мягким и нежным.

Надо было что-то ответить. Желательно что-то умное. Но врожденное красноречие вдруг сбежало, даже не предупредив.

— Да нет… тепло, — произнес Ветров задеревеневшим языком.

— Вы приехали из России? — Она продолжала разговор, и так это естественно у нее получалось, что Андрей даже несколько расслабился. Повернул голову и бросил на нее удивленно-польщенный взгляд:

— А что, сильно заметно?

— Нет, но я догадалась.

И пошло-поехало. Они проболтали с полчаса. Оказалось, что богиню звали Антонина. В батальон ее привела подружка, которая служила здесь.

— Я фельдшер. Работаю в двести первой дивизии, — сказала она, — сегодня просто выходной.

Его и ее взгляды встретились, и Ветров понял, что просто обязан пригласить эту женщину на чашечку кофе. На удивление, это оказалось несложно: он предложил, она согласилась.

«Ловелас, — с уважением подумал про себя Андрей, — какую девушку закадрил! И ведь даже пальцем не пошевелил: сама подошла. Она сдалась в тот момент, когда ты только ступил на краешек бассейна. Вот что значит харизма, брат…»

* * *

«Так у меня есть женщина! — довольно подумал Неизвестный. — Любовница. А может, жена? Антонина, какое хорошее имя! Я хочу больше знать про нее!»

* * *

Антонине Цветухиной было скучно и грустно.

В ее жизни было все.

И тем не менее ее жизнь была пуста.

Опустела она с недавних пор, когда к одному человеку приехала из России жена.

Этот человек служил в штабе миротворческих сил. У Антонины с ним был роман. Человек ничего не обещал, да и Антонина знала наперед, как будет.

Знала и готовилась.

Но, Господи, почему же стало так грустно, когда свершилось это давно ожидаемое событие?

Вид воды в бассейне с озорными лучиками, игравшими на поверхности, как-то успокаивал. А потом пришел этот забавный мальчик.

Он робел, как школьник. Так смешно старался демонстрировать безразличие, что Антонине даже стало весело. Ее забавлял этот паренек, как может забавлять милый потерявшийся щенок.

Она подошла и заговорила. Просто потому, что ей захотелось поиграть с ним. Потрепать за загривок. После того как он, робея и смущаясь, пригласил ее на чашечку кофе, она заглянула в его глаза. Там был страх: вдруг откажет? И от этого у Антонины будто камень с души свалился. Появилась необычайная легкость. Вернулась уверенность, что может нравиться, пленять, околдовывать. Может быть нужной кому-то…

А тот другой человек… пусть ему будет хуже.

Глава 10

В редакцию Ветров вернулся в прекрасном расположении духа. Насвистывая популярный мотивчик, он сел за стол и стал рисовать чертиков. Однако шеф оторвал его от этого занятия.

— Ты слышал, что в городе убили офицера? — спросил он.

— Да. По радио передавали.

— Узнай фамилию. Подготовь информацию.

Ветров тяжело вздохнул и взялся за единственный в редакции телефон.

— Подполковник Захарчонок, — ответил ему дежурный, — из разведотдела.

Трубка выпала из рук Андрея…

Домой он шел словно в тумане.

Во дворе Ветров заметил «Волгу». Она стояла у его подъезда. «Странно. — Он знал почти всех соседей. К кому она могла приехать? Вроде не к кому. Да ладно, плевать».

На площадке между вторым и третьим этажом стояли двое рослых парней (Андрей был им по плечи). Русские. Одеты в яркие, расстегнутые на груди рубахи. Словно собрались на пляж. У одного на поясе непринужденно болталась портативная радиостанция.

Честно говоря, Ветров немного испугался. «Все нормально», — попытался он убедить себя. Но ошибся. Пройти мимо парней не удалось.

— Андрей Ветров? — спросил один из мордоворотов.

— Да, а что? — Ему почему-то захотелось в туалет. Но все же Андрей попытался выхватить пистолет.

Бесполезно!

Парни были резче и быстрее его. Намного!

Удар в солнечное сплетение заставил журналиста согнуться. Один из парней скользнул рукой ему под рубашку и забрал пистолет. В тот же миг парни подхватили его обмякшее тело и понесли вверх по лестнице.

В квартире Ветрова ждал еще один налетчик. Его лицо показалось Андрею знакомым. «Ах да, я видел его на видеокассете вместе с Толочко». Но сейчас он был в гражданском и, кажется, командовал налетчиками.

И все же…

Ветрову показалось, что грубое лицо незваного гостя, слог: но обтесанное стамеской, было очень знакомым… Где-то они встречались раньше. Вот только где?

По приказу этого человека журналиста усадили в колченогое кресло. Ветров не без удовольствия заметил, что, несмотря на то что все в квартире было вверх дном, его тайники устояли.

Старшин присел напротив журналиста на стареньком диване.

— Здравствуй, братишка, — добродушно произнес он, — извини, что без приглашения.

— Ничего страшного, — ответил Ветров, продолжая держаться руками за живот, — заходите в любое время. Без проблем.

Парни, стоявшие рядом, улыбнулись.

— По баночке пива? — Андрей отчаянно старался найти выход. Сто против одного — им нужна видеокассета. Возьмут и убьют. А как бы остаться в живых? Очень уж хочется…

— Угостишь, не откажемся, — сказал старший, — но сначала дело. Нам нужна видеокассета.

Ветров дрожащей рукой показал на полку с видеофильмами.

— Пожалуйста, берите. Есть классная порнушка. Утром только переписал…

Выражение их лиц резко изменилось. Один из парней сильно ударил Андрея в челюсть. Журналист упал на пол. Ударивший схватил его за воротник и чуть приподнял.

— Ты дурака из себя не корчи, — закричал он, держа свое лицо так близко, что Ветров почувствовал дурной запах из его рта.

Положение осложнялось. Но что он мог поделать? Дурная привычка — болтать всякую чушь перед тем, кто эту чушь оценить не сможет, подводила его еще в училище. Ветров болтал, получал в глаз, вставал и снова болтал. Ну не мог он сдержать язык, если какая-нибудь особо едкая фраза зудела в нем.

Но если раньше под угрозой было только здоровье, то сейчас ставки повышались — жизнь! А он очень хотел жить и совсем не хотел получить по шее…

— Не понимаю, — прохрипел Ветров и схлопотал новый удар. Ногой под ребро.

Черт, как же не любил он эти моменты в жизни!

— Хватит, — коротко приказал старший, и журналиста опять водворили на стул. Старший держался вежливо и уверенно. Как настоящий авторитет.

— Парень, ты в глубоком дерьме, — сочувственно произнес он, — зачем осложнять себе жизнь?

— Про дерьмо точно подмечено, но хотя бы объясните, за что бьете? Может, я девку чью увел?

Следующего удара Андрей не видел. Помощники били сзади. Боли он уже не чувствовал и лишь по ярким вспышкам в глазах осознавал: его лупят.

— Ну что, вспомнил?

— Брось, Гранит, давай кончим его и подпалим квартиру, наверняка кассета где-то здесь, — сказал один из помощников, обращаясь к старшему…

— Все парень, тебе хана, — добавил другой налетчик, сжав пальцами шею Ветрова.

И тут его прорвало.

В смысле — память прорвало.

* * *

«Опять!» — со страхом подумал Неизвестный.

* * *

Гранит!

Какое редкое имя!

Ну конечно же он знал его.

* * *

«Фу-у», — у Неизвестного отлегло от сердца.

* * *

Да, черт возьми, да!

Они были знакомы! Сто лет назад. Картинки из прошлого в течение сотых долей секунды (судя по всему, самой последней секунды жизни) пронеслись в памяти Ветрова.

Картинка первая: учебный центр родного училища.

Зеленые абитуриенты, десятками напиханные в армейские палатки, жили в учебном центре. Вокруг же все гремело. В небе разрывались белые облачка. По распутице полигона разъезжали боевые машины пехоты, туда-сюда вращавшие башнями. То были обычные полевые занятия курсантов. Вчерашний школьник Ветров смотрел на все это, широко раскрыв глаза.

Гранит же был тритоном — то есть курсантом третьего курса, которому всего через пару месяцев предстояло стать четвертаком, то есть курсантом четвертого, выпускного курса.

Гранит пришел в гости к земляку, который жил в одной палатке с Ветровым. Весь вечер травил байки из курсантской жизни. «Стрелять будете из всех видов оружия, — говорил он, рассказывая про качество обучения. — Натаскают так, что мертвого сделают ворошиловским стрелком. Водить будете любую хреновину, что движется. Хоть на гусеницах, хоть на колесах. Но, блин, тупеешь здесь конкретно. Я как-то подслушал разговор двух студентов. Блин, у них такой развитой базар, офигеть! А тут двух слов без мата связать не можешь. Так что читайте больше мужики, чтобы не задубеть…»

Картинка вторая. Первый караул Ветрова. Приняли, отстояли. Через сутки сдаем. Андрей тогда еще не знал, что надо наводить в караульном помещении идеальный порядок, особенно если принимают старшекурсники (а для них все были старшекурсниками). Гранит зашел, дружески похлопал по плечу, а потом как задал жару!

«Блин, что это за дрова на полу валяются, — властным тоном спрашивал он, показывая носком сапога на спичку на полу. — Ноги сломать можно!» После этого Ветров два часа вылизывал кухню караулки чуть ли не языком. А еще до посинения пересчитывал вилки, ложки и всю ерунду, что была в описи помещения…

Картинка третья. Зима.

Ветров уже на втором курсе. Гранит, естественно, к тому времени уже почти год как выпустился.

Андрей валялся на армейской кровати поверх синего одеяла, посматривал на красные погоны, пришитые к ПШ (полушерстяному форменному обмундированию). И думал: на каком этапе система дала сбой?

Ведь всем ясно, что командир из него неважный. И в первую очередь это было ясно ему самому.

«Но ведь я буду-таки офицером, и сразу после выпуска дадут мне под ружье тридцать человек, три боевые машины (БМП или БТР), — размышлял Ветров. — Какой там Афганистан, да я их и без всякой войны угроблю! Почему же умные строгие дяди, что сидят в высоких штабах, допустили, чтобы я вот так лежал, развалясь, в казарме военного училища и ждал, пока лейтенантские звездочки упадут на мои погоны? В чем же ошибка системы, где она прокололась, почему пропустила меня через сито отбора?»

Уходить сам он не собирался. Отчислиться из училища в те времена было трудно. К тому же из курсантов, хоть с первого курса уходи, хоть с четвертого, — путь один: на два года в солдаты. Уйдешь, а что потом? Без образования, без профессии оказаться на гражданке? Идти в институт и еще пять лет грызть гранит пауки вместе с зеленой молодежью?

Нет уж, он не хотел терять столько времени. Тем более что ему нравилась военная форма, нравилось быть военным! И с каким удовольствием, будучи в отпуске (и уже в гражданском) он небрежно сообщал полузнакомым девчушкам: мол, учусь в ДВОКУ. («Как, вы разве не знаете? Это Дальневосточное высшее общевойсковое командное училище. Готовит офицеров для Группы советских войск в Германии. А вам уже говорили, что вы красивая? Как, разве я первый? Вы покорили мое сердце!»)

Времена были еще советские. К армии еще относились с уважением…

Из раздумий Андрея вывел старшина, который буквально вытащил из всех щелей в казарме еще с десяток таких же разгильдяев, как Ветров (так где же все-таки система дала сбой?), и приказал получать оружие.

Им выдали белые ремни. Вывели на улицу и приказали забираться в закрытый брезентом кузов грузовика. По дороге курсанты узнали: из Афганистана доставили труп лейтенанта — выпускника училища. Их везли на похороны в почетный караул.

На кладбище было холодно. Люди прятали лица в воротники и печально поглядывали на свежую могилу. И лишь с надгробной фотографии улыбался Гранит. Какие неожиданные встречи случаются порой…

— Я видел тебя в гробу, — произнес Ветров, глядя на Гранита, который выглядел очень живым.

— Что-о? — Крепкие пальцы крепче сжали горло журналиста, так что дышать стало почти невозможно…

— Серьезно, — с трудом прохрипел Андрей, — мы оба закончили ДВОКУ. Я был в почетном карауле, когда тебя хоронили.

— Что мелешь! — Один из мордоворотов отвесил подзатыльник, но Гранит осадил его.

— Погоди, — он внимательно посмотрел на Ветрова, — отпусти его.

Пальцы на горле разжались. Андрей сделал вздох. Е-мое, как же все-таки приятно дышать! Просто и свободно дышать. Полной грудью.

— Ты предупреждай в следующий раз, когда воскреснешь. — Ветров погладил ладонью свое горло. — Хоть чеснок прихвачу. Знаешь анекдот в тему: мой сосед, оказывается, вампир. Почему? А я ему осиновый кол в сердце загнал, он и умер…

Гранит не улыбнулся. Но в его глазах что-то изменилось. Они, кажется, потеплели…

— Да, — вздохнул он, — хорошие были времена. А ты, кажется, из восьмой роты?

— Да.

— Помню, помню. Давно был в училище?

— Пару лет как.

— Как там?

— Нормально. Но вольница полная. В увал (увольнение в город) каждый день пускают хоть с каждого курса.

Ветров посмотрел ему в глаза, ожидая, что будет дальше.

— Как в журналисты попал? — спросил Гранит уже другим, более человечным тоном.

— Случайно, — ответил Андрей. — Предложили — согласился.

— Верните ему пистолет.

— Но, Гранит…

— Верните. — Его голос был тверд, как у настоящего командира. Андрей даже проникся гордостью за выпускников своего училища: не все же там такие раздолбай, как он.

Немного поколебавшись, «слуги дьявола» положили оружие на журнальный столик, стоявший недалеко от стола.

— Я могу еще дать вам его, ребята, пострелять, — заметил Ветров, возвращая ПМ в кобуру. — Если хорошо попросите, только не как сейчас, а культурно.

Оба подручных Гранита хмуро посмотрели на журналиста — мол, еще не вечер и на узкой тропинке лучше не встречаться. А то он не знал!

— В холодильнике стоит коньяк. — Андрей потрогал челюсть, она болела, но двигалась. Зубы тоже вроде устояли, но во рту все распухло. — Мы можем выпить. За встречу. Ну и за здоровье. В моем положении это самый лучший тост.

Гранит посмотрел на мордоворота с рацией. Тот кивнул и пошел на кухню. Как верный дворецкий. Через пару минут помощник вернулся в комнату. Поставил на стол бутылку, коробку конфет (Андрей всегда держал сладкое на черный день) и несколько банок консервов (обычные шпроты).

— Подождите в машине, — сказал Гранит своим, когда стол был накрыт. Костоломы сделали недовольные лица, но удалились.

— Рассказывай, — произнес новый старый знакомый Ветрова, когда они остались одни.

— Да что рассказывать… Ты-то как выжил?

— Грустная история, — произнес Гранит после паузы, — мы занимались «проческой», искали схрон с боеприпасами. Нашли. Но он был заминирован. Саперы сразу не разобрались. Меня отбросило в сторону, и я потерял сознание. Многих ребят разорвало в клочья. Их потом не могли опознать. Нашли руку с моими часами. Положили в гроб. Написали похоронку. А часы эти я незадолго до того подарил товарищу…

Оба вздохнули.

— Но это детали, — сказал Гранит. — Я раскрою тебе карты. Наши боссы не так кровожадны, как тебе могло показаться…

— Я заметил. — Рука Андрея невольно потянулась к челюсти, подвигала ее туда-сюда…

— На самом деле они предложили спокойно поговорить с тобой и выкупить документы, которые передал тебе подорвавшийся на мине разведчик. Мы готовы заплатить тебе за них десятку.

— В смысле — червонец?

— Десять тысяч долларов.

У Ветрова сильно болела голова, и он не сразу осознал смысл сказанного. Лишь удивился тому, как много знают его гости.

— В случае, если ты станешь упрямиться, нам разрешили применить силу. Вплоть до крайних мер. Но мы почему-то решили, что ты сразу станешь упрямиться, и потому не стали тратить время на лишние разговоры.

— Лучше скажи, что решили забрать мои деньги себе, причем, что самое обидное, через мой труп, — беззлобно произнес Андрей. — Алчные скоты.

Гранит дипломатично промолчал.

— Ты понимаешь, что тебя такой подход к делу не красит? — на всякий случай поинтересовался Ветров.

— Разливай, — сказал Гранит, уходя от прямого ответа.

Андрей взял бутылку, занес горлышко над стаканом, и вот тут до него дошло: десять тысяч баксов!

Е-мое!

«Ему предлагали зарплату за шесть лет!»

— Да я бы на половину того согласился, причем, заметь, без мордобоя! — сказал он Граниту…

* * *

«Я — продажная сволочь, — подумал Неизвестный, — как все журналисты». Он вдруг поймал себя на мысли, что терпеть не может журналистов. И никогда не мог…

«Странно, если я Ветров, то почему ненавижу сам себя?»

* * *

«Не знаю, может, кто-нибудь меня и осудит за продажность, — впоследствии Ветров неоднократно думал на эту тему, — вполне возможно, что мне в тот момент должны были померещиться искалеченные наркоманы, наглотавшиеся «колес» дети и отдающиеся мужчинам за дозу блондинки-наркоманки. Может быть, я должен был прочувствовать всю ответственность момента и бодро шагнуть на смерть. Конечно, после того как мне настучали по голове, могло привидеться все, что угодно. Но, увы, ничего этого не произошло. А тем, кто будет сильно морализировать, я советую: сядьте на мое место (на это колченогое кресло), подставьте свои гладкие щеки под эти жесткие кулаки и отказывайтесь сколько угодно от сделок с наркомафией».

— Гони деньги, — миролюбиво прохрипел Ветров. Гранит извлек из кармана джинсовой рубашки две тугие пачки стодолларовых купюр. Андрей был немного разочарован, так как уже представлял себе «дипломат», забитый деньгами. Во всех фильмах бандиты передают деньги в «дипломатах». Новее равно две пачки долларов — это лучше, чем смерть (хотя, конечно, и хуже, чем полный «зеленью» кейс).

Получив валюту, журналист встал и рассекретил один из своих тайников. Гранит, увидев, как близко он был к разгадке, покачал головой и уважительно хмыкнул:

— Мозги у тебя работают, братишка…

Они выпили еще. Но дальше разговор как-то не заладился. Перекинувшись парой пустых фраз, мужчины встали из-за стола.

Но у Ветрова кроме денег остался еще и второй тайник…

* * *

В газете «Советский труд» шла утренняя летучка. Вдоль овального стола сидели редакторы всех отделов. Во главе — в кресле с высокой, как у трона, спинкой — восседал главный редактор.

Сначала обсудили текущий номер, что формировался сегодня. Потом прочитали план на следующий день.

— Какие будут вопросы, предложения? — спросил главный.

В ответ — тишина.

— Хорошо, тогда давайте обзор вышедшего номера.

Встал дежурный редактор. В руке он держал пачку газет.

— При просмотре остальных газет видно, что все вчера испытывали информационный голод, — начал он, — был недостаток значимых государственных событий. Темой номера для «Российской газеты» стал намечаемый полет наших космонавтов на американском «Шаттле». Для «Коммерсанта» — репортаж с парада Победы, который впервые проходил не на Красной площади, а на Поклонной горе. Газета пишет, что это первый и, судя по всему, последний парад здесь. Остальные будут проходить, как обычно, на Красной площади. Еще «Коммерсант» напоминает, как много было в свое время разговоров о том, приедет или нет в Россию на пятидесятилетие победы в войне президент США Клинтон. И дает очень хороший, по-моему, заголовок: «День победы Клинтоном пропах». «Комсомольская правда» открыла номер с материала о введении в обращение долларов нового образца…

— Это очень интересно, — заметил главный редактор, — а почему мы мало пишем об этом, экономический отдел?

— А что там писать? — ответил редактор «экономистов». — По телевизору вон реклама идет: сто баксов это всегда сто баксов. Все ясно, темы никакой нет.

— Для России обмен долларов — это очень важная тема, — заметил главный, — народ должен знать, что ему делать со своими чулками. Менять ли свои накопления на рубли…

Вдоль стола прошел смешок.

— …или еще что-нибудь делать, — закончил главный, — в общем, пишите, сразу дарю вам заголовок: «Россия будет жить с новым долларом». А вы продолжайте…

Дежурный пошуршал пачкой газет и вновь заговорил:

— Мы главной темой сделали то, что фильм «Утомленные солнцем» выдвинут на Оскар. Наши корреспонденты рассуждают, какие шансы у российского фильма получить награду американской киноакадемии. Неважные, в общем, шансы. Но все равно хорошо, что хоть выдвинули… Вечерний выпуск спасла… (из-за большой разницы часовых поясов в России многие уважающие себя центральные газеты подписываются два раза в сутки. Первый раз номер отправляется в печать ближе к вечеру (когда на Дальнем Востоке уже глубокая ночь). Эта газета отправляется за Урал. Второй раз — московской ночью. Этот номер дополняется самыми свежими новостями и печатается для средней полосы России…) авиакатастрофа самолета. Ужасно, конечно, — вздохнул для приличия дежурный, — по ее разыграли все газеты. Наш комментарий был самым достоверным, спасибо корреспонденту, связался со специалистами, работавшими на месте происшествия, и председателем государственной службы гражданской авиации. Сегодня мы будем следить за развитием событий. Напоминаю, что тема заявлена как «паровоз» (паровозом газетчики зовут статью, которая начинается на первой полосе, а окончание переносится в глубину номера).

— Зачем? — главный пожал плечами. — Вы уверены, что этот материал потянет? Сколько можно писать об авиакатастрофах? Надо ли нагнетать обстановку? Скоро начнется лето, вы хотите людям испортить отпуска? Чтобы они не в Турцию-Испанию летели, а на дачах ковырялись? А нет ли у нас еще какой-то темы?

— В Чечне боевики напали на колонну топливозаправщиков, но были отбиты охранением, — скучающим голосом сообщил редактор отдела новостей. — У Сержень-Юрта сбит самолет Су-25, летчик погиб. И сразу после этого Шамиль Басаев заявил, что делает упор на диверсионно-подрывную деятельность — только такая тактика вынудит российское руководство сесть за стол переговоров… Можем это разыграть…

— Давайте постепенно отодвигать Чечню. — Главный поморщился. — Вам не надоела Чечня? Мне она уже надоела. Нельзя каждый день писать про нее. Тем более что объявлен мораторий, все крупные города под контролем войск. Конституционный порядок наводится. Давайте не будем опять нагнетать.

— Есть интересный репортаж из Таджикистана, — заметил редактор отдела корреспондентской сети. — Наш внештатный автор, Ветров, хорошо написал. Это тот самый случай, когда материал написан не в кабинете, а с места.

— А стоит ли его разыгрывать? — подал кто-то голос из-за стола. — Там в Таджикистане что — что-то серьезное? Может, лучше действительно про новые доллары написать?

— Там очень серьезно. А про доллары… Зачем мы будем «Комсомольскую правду» повторять?

— Ну и что? — заметил тот же человек. — Доллары — это очень важно…

— Ты не поверишь, но есть вещи поважнее новых долларов.

— Нет, в Таджикистане, похоже, очень серьезно, — сказал главный, — вчера на ОРТ дали большой репортаж.

— Думаю, завтра об этом дадут все газеты, — продолжал гнуть свое начальник корсети, — но у нас совершенно эксклюзивный репортаж.

— Хорошо. Приноси, посмотрим, — произнес главный редактор газеты «Советский труд», заканчивая планерку.

Так Андрей Ветров, совершенно не подозревая о том, стал героем дня в «Советском труде». Именно его репортаж пустили «паровозом». А на следующий день очень хвалили на планерке и повесили на доску лучших материалов дня.

Но Андрей даже не подозревал о том.

Когда он позвонил в Москву, его знакомый ответил:

— Опубликовали. Молодец. Пиши еще…

* * *

— Хочешь моих таблеток? — Худой сосед по палате (прибывший недавно) лежал на кровати и читал книгу. — Возьми в тумбочке.

— Нет, спасибо, я не сумасшедший.

— Мы все здесь не сумасшедшие. Потому и лежим в психушке.

— Но я и вправду нормальный, — Неизвестный начал раздражаться, — я просто ничего не помню. Вернее помню, да все не то.

— Знаешь, кто такой сумасшедший? — Худой сосед отложил книгу и сел на кровати. — Это человек, который живет в своем особом мире. Как, к примеру, шизофреники, психопаты, маньяки. То есть те, кто отличаются от других. Ты слышал об Эйнштейне? Он говорил, что нет пространства и времени, а есть их единство. А помнишь Колумба, что настаивал: по другую сторону океана не бездна, а континент? Разве не безумцы? Однако что есть норма? Это всего лишь вопрос соглашения. Если большинство людей считают что-либо действительным — это и становится действительным…

— Яне совсем понимаю…

— Прочти это. — Сосед протянул ему свою книгу. Неизвестный прочитал на обложке: Пауло Коэльо «Вероника решает умереть».

— Думаю, эту книгу должен прочитать каждый, кто собирается лежать в сумасшедшем доме, — объяснил новенький. — А от таблеток зря отказываешься. У меня хорошие успокоительные. Я сам эту гадость не люблю, а то бы тоже пил…

— Спасибо, прочту на досуге. «От этого человека надо держаться подальше», — подумал Неизвестный, принимая книгу… Но вообще он был удивлен, так как ожидал увидеть в психушке засилье Наполеонов, Гитлеров и Лениных. Ничего подобного. Большинство людей производили впечатление вполне вменяемых. Были такие, кому даже нравилось в сумасшедшем доме: по крайней мере, здесь можно не стесняться своих странностей. И почти все пациенты точно знали свои настоящие имена. Лишь один Неизвестный не мог сказать наверняка, кто он такой. («Но уж точно не Наполеон, хоть это радует…»)

* * *

Доверять тайну журналисту — все равно что оставлять своего лучшего друга наедине с красавицей женой.

Тайна станет жечь журналиста, вертеться на языке и норовить соскользнуть с него. Журналист будет, конечно, бороться с собой. Но основной инстинкт журналиста — первым сообщить сенсацию — все равно возьмет верх.

Ветров пошел к Юрию Кушеру. Тот жил в центре города, недалеко от пограничного управления. Идти к Юрию без пива было так же глупо, как в кино — без билета. Андрей это знал и действовал соответственно.

Юрий, открыв дверь, критически посмотрел на позвякивающий пакет.

— Хорошее пиво?

— А ты посмотри на мое довольное лицо, — ответил Ветров, снимая ботинки. — Может такое лицо быть у человека, пьющего плохое пиво?

Логично. — Юрий прошел в глубину комнаты. — Вообще-то я не пью, но раз жена уехала, то можно. Из уважения к пограничной прессе.

В общем, экспромт получился удачный. Да и пиво было тоже неплохое. Несколько минут журналисты обсуждали его достоинства, но потом Юрий предложил перейти к делу. Хитрец. Он знал, что Ветров редко заходил просто так. Да и сам Юрий предпочитал дружбу на взаимовыгодных условиях.

— Ты действительно не шпион? — поинтересовался Андрей.

— Шпион, но сейчас временно без работы, — ответил Юрий. — Из одной разведки ушел, в другую еще не устроился. А ты хочешь что-то предложить?

— Я недавно стал продажным журналистом.

— За сколько тебя купили?

— Десять тысяч долларов.

— Неплохо. — Юрий присвистнул. — Слушай, а там, где тебя купили, нет еще вакансии такого же продажного отщепенца? Я бы пошел.

— Могу уступить свое место. Хочешь пойти на службу к наркомафии?

Ветров рассказал все. О боже! «Язык мой — враг мой, ты опять сделал это?» — с ужасом подумал Андрей.

Юрий слушал не перебивая.

— Тебе сколько до замены? — спросил он, когда товарищ закончил.

— Примерно год.

— Хочешь бесплатный совет? Сиди тихо. Пиши о природе. О примерных солдатах. Может быть, и доживешь.

— Мы могли бы организовать утечку за границу и неплохо на этом заработать, — заметил Ветров. Юрий задумался. Он сделал большой глоток и произнес:

— Это мысль. Я бы мог отдать видеокассету Луизе. Она работает на Би-би-си… Джейку… Или тому же Вольфу из «Штерна». Но он будет только на следующей неделе…

— Прекрасно! — радостно воскликнул Ветров.

— Не спеши. Материал надо подкрепить твердыми доказательствами. Тебе придется добыть что-нибудь еще.

— Неужели видеокассеты мало?

— Может оказаться, что да.

Настроение у Ветрова испортилось. Так бывает всегда, когда кажется, что дело сделано. А оказывается — вон еще сколько пахать!

— Я подумаю. Может, еще что-нибудь достану. Сколько мы сможем заработать? — произнес он.

— Немного. — Юрий наморщил лоб в раздумьях. — Но на сигареты, думаю, хватит.

— Я не курю.

— Хорошо. Тогда мне придется забрать твою долю.

Они рассмеялись. На какой-то миг Андрею показалось, что все не так уж и плохо. Его осенило: Гранит! Таких знакомых терять нельзя. У него всегда можно что-то разузнать. Ветров резко встал и едва не опрокинул столик. «А пиво-то крепкое», — отметил он.

Слегка покачиваясь, Андрей вышел на улицу. «Как же штормит-то, мать твою», — возмутился внутренний голос, когда журналиста пару раз швырнуло от обочины к обочине.

Но вскоре разум проветрился. Выпили-то немного.

Где искать Гранита, Андрей не знал, но верил в удачу. Хорошая мысль пришла чуть позже: почему бы не сходить в штаб миротворцев? Конечно, Ветров немного побаивался заходить туда, но, в конце концов, не все же там мафиози!

С виду это был обычный воинский штаб.

У проходной Ветров вызвал начальника пресс-центра. Они с ним были знакомы на уровне холодных приветствий и слабых рукопожатий. Тот немного удивился визиту.

Штаб поразил Андрея контрастами. Снаружи — обшарпанный забор, колючая проволока. Внутри — ухоженный дворик, подстриженные газоны, серая многоэтажка. В коридорах безлюдно. Ковры на полу. Все двери закрыты. Лишь одна случайно распахнулась, когда они проходили мимо. Андрей увидел трех полковников, склонившихся над рабочим столом с картой. Один из них поднял голову и сердито посмотрел на проходивших. Потом оторвался от стола, подошел и рывком закрыл дверь. Начальник пресс-центра слегка подтолкнул Андрея в спину, побуждая идти быстрее.

В кабинете пресс-центра Андрей изложил свою просьбу — мол, так и так, ищу старого училищного друга. «Встретились в баре «Восточный», стрельнул у него десятку. Записал где-то телефон, да по пьянке потерял. Вот ищу, хотел бы должок вернуть».

Увидев, что Ветров пришел к нему с нормальной человеческой просьбой (а не что-то разнюхивать), начальник потеплел. Взял список офицеров штаба и очень быстро нашел телефон Гранита.

Глава 11

У Антонины был выходной. После встречи в бассейне прошло несколько дней. Если сначала Ветров еще мог как-то работать и что-то соображать, то потом полностью утратил работоспособность. Он думал только о ней.

В одежде Антонина выглядела еще привлекательней, чем в купальнике. Но окончательно «убила» Ветрова белая прозрачная блузка, сквозь которую просвечивал лифчик.

Они немного прогулялись по городу. Пообедали в ресторанчике. Потом завернули в зоопарк…

Это Ветров предложил: ему всегда нравились зоопарки. Особенно полупустой зоопарк в Душанбе. Было в нем какое-то спокойствие. Уединение. Как будто время останавливалось и отдыхало.

Они с Антониной бродили вдоль пустых вольеров, смотрели на усталых мишек, недовольных обезьянок, скучающих верблюдов… В одном из вольеров, на металлической сетке которого висела табличка «Буйвол», понуро стоял одинокий ослик с попоной.

— Похоже, это домашний ослик, — заметил Ветров.

— Да, — поддержала Антонина, — его привел какой-то работник зоопарка, чтобы не тратиться на корм.

— Буйволы давно сдохли, и ослик числился буйволом, — задумчиво произнес Андрей, развивая тему, — вроде бы хорошо: высокая должность, спецрацион, охрана, служебное жилье, прочие блага. Буйволиц опять же приводят по весне…

— Разве буйволицы — это награда? — Антонина улыбнулась. — Это, скорее, расплата за высокую должность.

— Действительно, они же разорвут ослика… Бедный ослик…

У ишачка и вправду был угнетенный вид. Казалось, он ждал и не мог дождаться, когда же эта треклятая весна пройдет…

«А она — ничего, может поддержать разговор», — заметил Ветров. Отчего-то ему всегда нравились умные женщины. Хотя по опыту знал: от них лучше держаться подальше.

Время пролетело незаметно. Казалось, только встретились, а уже вечер.

— Пошли ко мне, — предложил Андрей, не особо рассчитывая на согласие. Но надо же было как-то обозначить свои намерения.

— А что ты можешь предложить? — спросила она.

— Музыка, шампанское, грязные домогательства на десерт, в общем — стандартный набор.

— Я согласна, — ровным голосом произнесла она.

У него аж перехватило дыхание. Он даже чуть испугался, потому как не ожидал. И даже не готовился морально. И вот прямо сейчас… «Смогу ли я?» — в груди появилось волнение.

Они поймали такси. Хозяин помятого «жигуленка» заломил тройную цену. Ветров не любил торговаться при девушках. Но и соглашаться с извозчиком было нельзя. Поэтому он осторожно освободил руку, за которую держалась Антонина, и как будто полез в карман брюк за деньгами. При этом «случайно» натянул рубашку так, что стали видны очертания кобуры. Увидев, что у пассажира оружие, таксист сразу сник. А когда Ветров переспросил: «Сколько, сколько?» — водитель сбавил цену вдвое.

Андрей сел позади — вместе с Антониной. Их руки касались друг друга. Он чувствовал бедром ее тело. И только от этих прикосновений готов был взорваться! (Чего очень боялся, потому как на джинсах могло появиться предательское пятно возле ширинки.)

Во дворе своего дома Андрей неожиданно увидел знакомую «Волгу». Его тревога тут же передалась Антонине.

— Что-нибудь случилось? — настороженно спросила она.

— Кажется, у меня гости.

Он достал пистолет и передернул затвор. «Сейчас я этих козлов уделаю», — сурово произнес внутренний голос Ветрова.

— Что случилось? — Антонина вцепилась Андрею в руку.

— Ничего. Подожди здесь.

— Нет. Я с тобой.

«Дура, тебя там положат», — подумал Андрей, но спорить не стал. Не до того было.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Ударом ноги он распахнул ее и остановился на пороге.

— Всем стоять, руки за голову, — дико заорал Андрей, стараясь унять дрожь в ногах.

В прихожей никого не было. Он переступил порог и вновь остановился.

Гости находились в комнате. Это были помощники Гранита. Грозный вид Ветрова — а-ля герой боевика — их не очень-то напугал. Но по крайней мере они чуточку напряглись.

— Что-нибудь потеряли, приятели? — спросил Андрей.

— Да нет, — ответил самый наглый, — зашли на кружку пива. Опусти пушку, приятель.

— Сегодня не угощаю, — Ветров продолжал целиться в них. — Но если вы быстро уйдете, я, может быть, вас не убью. Что в данной ситуации для вас тоже неплохо.

Крушители челюстей боком прошли мимо них, при этом как-то странно посмотрели на Антонину.

— Я не буду жаловаться вашему начальнику, — крикнул Андрей им в спину, — но когда в следующий раз захотите зайти, свяжитесь с моим секретарем и обговорите время.

Антонина подошла к нему близко, так что он почувствовал упругость ее груди.

— Какой ты смелый, — прошептала она.

— А ты не знала? — горячая волна пробежала по его телу. — Я еще и не такое могу.

— Я их знаю, — тихо произнесла она, — они несколько раз приезжали к нам в эскадрилью. Что они хотели от тебя?

— Ты же слышала — пиво…

Понятно, что они искали деньги. Но тайник не обнаружили. Ха! Не на того напали.

Ветров возвращал на место разбросанные гостями вещи, а сам думал: произойдет ли между ним и Антониной то, ради чего он, собственно говоря, и привел ее в гости.

Спору нет, гости подпортили настрой. Но зато дали ему возможность продемонстрировать мужественную сторону его натуры. (О существовании которой он и сам имел весьма смутное представление.)

«Ладно, сейчас поужинаем, там разберемся», — подумал Ветров.

Теперь если кто-то и мог нарушить их интимное уединение, так это… тараканы.

Большие тропические тараканы. Один из них вылез из-под раковины, когда Андрей чистил картошку. «Уходи, брат, — шепнул журналист одними губами (чтобы Антонина не слышала), — не порти нам вечер. И тогда я тоже не буду топтать твоих подружек…»

Таракан пошевелил усами и уполз.

Этих тропических чудовищ привезли в Таджикистан еще в советские годы — привезли в зоопарк, кормить редких рептилий. Потом была война, рептилии подохли, а тараканы разбежались. Климат в Таджикистане им поправился, и теперь их ни за что не выкуришь на родину…

За ужином Ветров всячески старался настроить Антонину на лирический лад: про тараканов не рассказывал, а подливал шампанское.

— А ты слышала про призрачные бриги? — вдруг спросил он.

Естественно, она не слышала. Андрей вкратце пересказал.

— Кто это придумал? — спросила она.

— Я. Как раз заканчиваю повесть.

— Ты молодец. — Ее похвала, чего греха таить, воодушевила.

— А у тебя есть свой призрачный бриг? — спросил Андрей.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, для женщины важнее познакомиться с капитаном призрачного брига, а того можно встретить в любом порту…

«Об этом я как-то не подумал», — мелькнула мысль.

Вдруг Ветров ощутил мощный прилив сил. Будто кто-то вынул из него старые батарейки и поставил на их место новые.

Захотелось петь и танцевать. А еще — сочинять стихи. Прямо здесь…

— Бывает гром на ясном небе, бывают бури без дождя, а дело все в простом секрете: вчера увидел я тебя, — прошептал он, приобнимая женщину правой рукой. Левой — свободной — Андрей стал гладить ее коленки, плавно поднимая ладонь вверх. И тут его глаза, скользнув влево, на пол, обнаружили таракана. Он медленно полз по ковру, спотыкаясь и переваливаясь через собранные складки. «Только бы не заполз ей на ногу», — подумал Ветров, приникая к ее губам…

Таракан прошел мимо и исчез под диваном.

Андрей навалился всем телом на Антонину, стараясь не дать ей опомниться, пока страсть еще туманит ей мозг…

Он, естественно, не знал и не мог знать, что Антонина истосковалась по мужским ласкам. Ей очень хотелось раствориться без остатка в большом пламени страсти. Поэтому она и отдалась так легко.

Ветров в постели зажигался быстро, как спичка. И как спичка сгорал. Женщина даже не успевала почувствовать тепло…

Но, похоже, что спичек в запасе у Ветрова было множество. Он чиркал и чиркал, словно пытался разжечь костер. Но получалось это как-то неумело. Огонь не схватывал жаждущие его поленья — спичка гасла сразу же, едва приблизившись к ним…

В промежутках между извлеканием огонька Андрей был нежен и ласков, как играющийся котенок. «Хоть это приятно», — слегка расстроенно думала Антонина.

«Он милый и ласковый, забавный и очень старается, — мысленно произнесла Антонина, гладя Андрея по голове, — у нас еще все получится».

Андрей Ветров, напротив, считал, что был на высоте.

«Столько раз доказать свою мужскую силу! Да она должна меня на руках носить! Повезло ей с кавалером.

Да, первый раз я обмяк сравнительно быстро, но тут же собрался с силами и снова поторопился. Но потом я был неутомим, как кузнец перед наковальней. Она, должно быть, без ума от меня, что ж, она заслужила минуты женской радости…» — думал Андрей, отдыхая на ее широкой и мягкой груди.

— О чем ты задумался? — ласково спросила Антонина.

Его вдруг осенило: да ведь их свела сама судьба. Как же он сразу не догадался?

— Слушай, ты сказала, что знаешь этих парней, что заходили к нам…

— К нам?

— Ну ко мне, но уже — к нам.

Она улыбнулась, но вопрос был ей не очень приятен.

— Ты уверен, что хочешь это знать?

— Да. — Андрей поцеловал ее. — Мы же любовники, а у любовников не может быть секретов. Это у мужа с женой всегда тайны…

— Ты думаешь?

— Я уверен. Так же, как и в том, что ты околдовала мое сердце, вошла в мои мысли. Ты стала самым сладким моим сном…

«Язык у него самое сильное место, — подумала женщина. — Если б и все прочие органы были такими же…»

— Я работаю в санчасти эскадрильи, — начала говорить она, поглаживая его волосы, — приходится летать в командировки, проверять летчиков перед полетами. Я догадывалась, что в нашем королевстве что-то не так. Но не придавала значения. Несколько раз меня просили осмотреть женщин в приграничных кишлаках. Летчики рассказали, что это были пленницы, которых перевозили на ту сторону. Они из бедных многодетных семей, их продавали отцы. Ужасно, правда? Также я случайно узнала, что наши вертолеты перебрасывали оружие боевикам, а назад привозили наркотики…

Ветров сначала обрадовался: еще один свидетель. Но быстро остыл: некрасиво это, подставлять Тоню или как-то использовать!

Но все же…

А что в этом такого? Любящие люди ведь должны помогать друг другу… «Нет, нет! Я никогда не пойду на это!» — подумал он и вдруг спросил:

— Ты можешь добыть какие-нибудь доказательства?

Антонина вопросительно посмотрела на него.

— Ну там документы какие-нибудь? — Андрей слегка замялся. — Фотографии…

Она пожала плечами и спросила:

— Зачем?

— Собираюсь написать статью. Нет, ты не думай, — он стал торопливо объяснять, — никаких фамилий. Тебе ничего не грозит. Но мне нужны доказательства.

— Не понимаю.

Ветров глубоко вздохнул: как же тяжело с этими женщинами!

— Тоня, мне случайно попали в руки важные документы. Я собираюсь опубликовать их. А вот для надежности хотелось бы иметь еще что-нибудь. Твоя фамилия нигде не будет звучать.

Если ты опубликуешь это, никакие бумажки тебя уже не спасут.

Антонина попробовала резко встать, но он удержал ее.

— Верь мне, милая, я знаю, что делаю.

— Нет, ты не знаешь. Тебя убьют!

— Да нет же!

«Есть только один аргумент, который может убедить женщину в чем угодно», — подумал Ветров, собрался с силами и — привел его…

Просьба Андрея покоробила Антонину.

К тому же от нее (просьбы) пахло глупой авантюрой. Но женщина согласилась. Потому что хотела насолить одному человеку… Даже, может быть, ценой собственной жизни…

* * *

— Я разрешаю вам выписать Неизвестного, — сказал чиновник в Министерстве здравоохранения правительства Свердловской области.

— Прошу вас подтвердить это письменно, — ответил врач психиатрической больницы.

— К чему эти формальности? — недовольно буркнул чиновник.

— В России и Европе было несколько десятков подобных случаев. Возможно, это пандемия какой-то неизвестной болезни. Этот вопрос сейчас изучается в Минздраве. Поэтому я не могу выписать Неизвестного единоличным решением, это выходит за рамки моих полномочий…

— Ну хорошо, выпишем мы Неизвестного, и куда он пойдет? — задумчиво произнес чиновник.

— Не знаю. — Врач пожал плечами. — В ночлежку для бомжей, в приют какой-нибудь… Но это же не наши проблемы.

— Погоди, это не государственный подход, — сердито ответил чиновник, — вдруг завтра какая проверка придет, выяснится, что я подписал… Нет, так не пойдет. Нельзя человека просто так на улицу выкидывать.

— Мне скоро перестанут оплачивать содержание Неизвестного в фонде обязательного медицинского страхования, — сказал врач, — и так все на личных отношениях держится…

— Вот что, зайди через два дня, что-нибудь придумаем.

Через два дня чиновник сообщил:

— Я созвонился с Москвой. В Институте Сербского создано специальное отделение для потерявших память. Надо отправить вашего Неизвестного туда.

— Хорошо, — ответил врач. — Кто оплатит дорогу?

— Ты сам это не можешь решить? — раздраженно переспросил чиновник и подумал: «Ничего без меня не могут!» Вслух же сказал: Хорошо, через недельку напомни — порешаем.

Глава 12

Отряд Филина пробивался со стороны Хорога к заставе Ванч. Но под кишлаком Поршнев пришлось залечь. По пограничникам долбили со всех сторон. Так, что головы не поднять.

Две бээмпэшки сунулись было вперед, но их тут же подожгли. Из одной экипаж успел выскочить. В другой — все превратились в горящие факелы.

— Попали, блин, — произнес начальник заставы ММГ, — полная жопа.

Послышался рокот.

Из-за гор появилась спарка «крокодилов» и вспахала эр-эсами (реактивными снарядами) плато с позициями боевиков под кишлаком. Затем вертолеты пошли бомбить тот берег. Но нарвались на очередь ДШК, бившего из Афганистана, и разлетелись в разные стороны.

— Пересрали летуны, — прокомментировал начальник ММГ.

Он ошибся: борты развернулись и зашли с двух сторон, взяв пулеметный расчет в клещи. Реактивные снаряды вычертили в небе галочку, уткнувшуюся углом в землю.

Когда «вертушки» улетели, пограничники попытались подняться, но по ним вновь застрочил ДШК из Афганистана, правда, с другой позиции. Видимо, то был еще один расчет, ждавший своей очереди…

К тому же очнулись после налета боевики на высотке.

— Слышь, разведка, давай твоих орлов наверх зашлем, пусть обойдут этих пидоров на высотке, — предложил начальник ММГ.

— Ночью, — согласился Филин, командовавший спецназовцами.

* * *

На заставе Ванч тем временем атаки боевиков прекратились. После того как десантники очистили мраморный завод, врага как-то притихли. Но все равно изредка постреливали из минометов.

— Где там подмога? — спрашивал начальник десантно-штурмовой группы, глядя на небо. Хотя подмогу ждал, конечно, с земли.

— Под Поршневом воюет, — ответил разведчик, — но даже если пробьется, впереди еще Язгулем, Бохчарв. Там придется повозиться — тоже посты блокированы.

— А что, если навестить наших друзей на Ванче, — предложил подошедший Опарин, — они ведь наверняка не ждут удара.

Разведчик почесал затылок и сказал:

— Надо подумать.

Ночью пограничники зашли в кишлак Ванч с трех сторон. Боевики, сидевшие возле костров или спавшие вповалку в домах, не сразу поняли, что произошло. Многие так и вовсе никогда не поняли, потому как эти секунды стали последними в их жизни…

Первые пули летели в зазевавшихся часовых. Вторые срезали тех, кто выскакивал из домов. Несколько абреков залегли за деревянной изгородью, но струя ручного огнемета опалила и их, и заборчик. Кричащие факелы стали бегать по кишлаку, освещая узкие улочки и выхватывая из темноты тех, кто пытался спрятаться…

Во двор, где ночевали основные силы, на полной скорости ворвался уазик. Машина остановилась. Из нее вышли с автоматами наперевес разведчик, Опарин и Джамшед Жураев. Перед ними на земле лежали только трупы. Вдруг из дома появился человек с автоматом. Джамшед, который стоял лицом к нему, нажал на спусковой крючок. Автомат щелкнул: кончились патроны. Тогда Джамшед выстрелил из подстволышка (подствольный гранатомет). Белая граната попала боевику в грудь. Того отбросило обратно в дом. Раздался взрыв. Из окон вылетели стекла.

«Как в кино», — отметил Джамшед.

«А парнишка ничего держится», — подумал Опарин. Накануне особист сомневался, сможет ли таджик Жураев стрелять по единоверцам, и вызвал того на откровенный разговор.

— При чем тут ислам? — возмутился Джамшед. — Какие они исламисты? Им власть нужна, за нее и дерутся. Если завтра Усмону дадут высокий пост, тот сразу забудет, как надо намаз совершать!

— Но все же, — недоверчиво произнес Опарин, — как же война с неверными?

— Опять ты за свое. — Джамшеда задевал этот разговор. — Не надо из мусульман пугало делать. У нас молодая религия. Она борется за место под солнцем. Вспомни христианство, что творилось в средние века?

Опарин уже и сам был не рад, что завел этот разговор и завел парня…

— Что же касается неверных, речь не о вере, вернее, не совсем о вере, — продолжал Жураев.

— А о чем же?

— О неверных клятве, неверных своему слову или не верящих ни во что…

— Может быть…

— Я тебе точно говорю. Кто хочет увидеть в исламе плохое, тот и увидит. А ты посмотри реально, не предвзято. У нас много хорошего, чему и христианам не мешало бы поучиться.

— Чему, например?

— Заботе о детях: у нас не принято отказываться от своих детей или родителей. Поэтому у нас нет домов престарелых. Мусульманин должен быть очень чистоплотным человеком. Перед каждым намазом надо помыться. А намаз пять раз в день…

— Ладно, убедил, убедил, — замахал руками особист…

И все-таки он не доверял лейтенанту-таджику. «Черт его знает, — думал особист, — говорит одно, а думать может совсем другое. Восток!»

Но в бою большинство сомнений отпали…

— Уходим, — скомандовал разведчик, садясь за руль.

Но Жураев и Опарин не успели запрыгнуть в машину: под уазик поднырнула граната с огненным хвостом. От взрыва автомобиль подскочил. Разведчик вывалился из кабины на землю. Но он не был убит или даже ранен. Просто оглушен.

Опарина откинуло назад на несколько метров, а вот Джамшед упал совсем рядом со взорванной машиной. Медленно, со стонами, поддерживая свои головы, разведчик и особист встали. Жураев остался лежать на земле.

Офицеры подошли к лейтенанту.

— Жив? — спросил разведчик, наклоняясь над Джамшедом.

— Не знаю, — слабым голосом ответил тот.

— Жив, — радостно произнес Опарин, тряся головой, словно пытался вытряхнуть воду, попавшую в уши. От взрыва их заложило, а черепушка гудела, как медный котелок…

У Джамшеда было легкое ранение: осколком навылет. Разведчик и особист взвалили лейтенанта на плечи с двух сторон и потащили в сторону заставы…

С гор заговорили зэушки, прикрывая отход своих.

В ту ночь пограничники положили больше полусотни боевиков. Еще несколько десятков человек было ранено. После этого в Ванче стало необычайно спокойно. Со стороны же пограничников убитых не было. Только один раненый — Джамшед Жураев.

Начальник заставы вызвал по рации вертушку из Душанбе. Через несколько часов Джамшед, сопротивлявшийся эвакуации до последнего, был насильно отправлен в госпиталь.

* * *

А под Поршневом еще шел бой. Разведчик «свояк» из погранотряда привел чумазого памирца с длинными волосами. «Хлыщ», — почему-то подумал Филин, смотря на его высокую и худую фигуру. Мешковатые штаны пузырились на ногах. Широкая нестираная рубаха надувалась от ветра.

— Мирзо, — представил паренька «свояк».

На вид тому — чуть меньше двадцати. На вытянутом, но красивом лице паренька появилась улыбка.

— Можно обойти их через могилу Сталина, — сказал на памирском диалекте Мирзо.

— Через что? — переспросил Филин, думая, что несколько подзабыл памирскую речь…

— Через могилу Сталина. — Мирзо махнул рукой в сторону гор. — Оттуда они ждать не будут, а если через ущелье пойдете, нарветесь на засаду.

— Что это за могила такая? — спросил Филин потом потихоньку у «свояка».

Оказалось, что в тридцатые годы по всему Памиру поставили огромные монументы Сталина. Но горный Таджикистан был настолько далек и оторван от «большой земли», что вести о смерти Сталина и развенчании культа личности добрались до отдаленных памирских кишлаков почти одновременно. Так получилось. И тут же вместе с репортажем с похорон пришел приказ — снять памятники.

Добрые и наивные памирцы решили, что у русских такая традиция — после смерти великого человека хоронить его памятники.

Памятник сняли, завернули по мусульманским традициям в одеяло и похоронили. Все было просто и душевно: плакали женщины, произносили речи мужчины, удивленно глазели дети…

Надпись на плите гласила:

СТАЛИН

ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ 1879–1953 гг.

На могиле «вождя всех народов» зеленела аккуратно подстриженная травка. Лежали свежие цветы.

— Женщина из Поршнева ухаживает за могилой, — объяснил Мирзо, — у них эта должность по наследству от матери к дочери передается…

Разведчики поднялись по узкой тропинке и увидели внизу пулеметный расчет, залегший в расщелине. Он как раз перекрывал подступы на том пути, по которому они хотели пройти… Там бы все и полегли…

— А почему он нам помогает? — потихоньку спросил Филин у «свояка», еле заметно кивая на Мирзо.

— Да он наркокурьер, — ответил оперативник, — взял на той стороне в долг мешок травки, перетащил и здесь продал. А деньги зажал. Вернулся с автоматом в Афган и расстрелял кредиторов. Теперь ссыт, что за ним придут. Боится: если мы уйдем, то на границе будет проходной двор. Ему тогда точно кранты… Поэтому помогает нам абсолютно бесплатно, по зову сердца… Наш лучший агент, кстати…

Пограничники расстреляли боевиков как в тире. Всех, кроме одного пулеметного расчета, залегшего за камнями у отвесной горной стены. Бить в лоб было бесполезно. Пули со свистом, рикошетили от валунов.

Тогда спецназовец Бемс поднял ствол и дал очередь по стене, вышибая из нее твердые куски горной породы. Камни полетели вниз прямо на головы боевиков. Пулемет замолк. Воспользовавшись этим, Бемс, Бука и Бес (знаменитое «три Б») бросились вперед и расстреляли пулеметчиков почти в упор…

В ту же минуту стая «крокодилов» и Ми-8 налетела на ту сторону. Над афганским берегом поднялась пыльная стена от разрывов реактивных снарядов.

Под этим прикрытием колонна пограничников рванулась вперед и зашла в Поршнев. Бука спрыгнул с бээмпэ и с ножом в руках кинулся к двум боевикам, убегавшим от них во дворы…

Чтобы объяснить дальнейшее поведение разведчиков, надо кое-что понять.

…В бою все органы чувств человека работают по-иному. Все обострено. Пространство и время будто искривляются.

Бой — это удивительное состояние. Это игра по самым высоким ставкам. Это ураган, сметающий с тебя всю шелуху. Потом, много позже, вспоминая свои поступки, ты можешь сказать: м-да, ну и снесло же мне крышу тогда… Тебя нагонит запоздалый страх. Или даже раскаяние. Но это будет позже…

А сейчас за тебя работает и дышит совсем другой человек. Он не просто спасает твою шкуру, он живет в бою, и только в бою. Он мыслит совершенно другими категориями.

Лишь много позже ты поймешь, что был в твоей жизни только один момент, когда ты был абсолютно счастлив: когда тот, другой человек, попал в цель. Он оказался сильнее, умнее, быстрее. И потому ты сидишь здесь, в кресле-качалке, и читаешь внукам сказки. А сотня-другая славных воинов давно лежит в сырой земле, потому что имела неосторожность встать у тебя на пути…

Конечно, тот человек порой ведет себя дико и жестоко, как зверь… но таковы законы войны…

Тех двоих, убегавших от пограничников, Бука нагнал и с размаху всадил нож сначала в одного, потом в другого. Боевики упали и забились в судорогах. Спецназовец наклонился над ними и, чиркнув хорошо отточенным кинжалом по шеям, отрезал головы.

Их прикрепили за волосы к БМП и с радостным улюлюканьем поехали вперед: снимать осаду с Язгулема, Ванча, Хумраги…

* * *

«Интересно, были ли эти люди или я их выдумал? — подумал человек. И тут же ответил: Безусловно были. Я ведь писал книгу по реальным событиям.

Я — Андрей Ветров.

А может, Константин Филин?

Или Сергей Опарин?!

Как мне надоели эти сомнения! Господи, что же произошло со мной, что я помню имена, но не помню себя?»

* * *

Андрей Ветров пошел в госпиталь писать о раненых. Его привели в палату, где лежал Джамшед Жураев.

— Какими судьбами? — радостно спросил журналист.

— Легкое ранение.

«Вот кто мне поможет! — подумал Ветров. — Какой там Толочко! Мы с Джамшедом всем покажем, где раки зимуют!»

— Джамшед, нужна твоя помощь, — произнес он заговорщическим тоном. — Помнишь, ты рассказывал о генерале Усмоне?

— И что?

— Ты видел его?

Джамшед согласно кивнул. Но мускулы его лица напряглись.

— А Толочко встречал?

— Да. Он прилетал на Ванч. Я видел, как они с Усмоном обнимались, потом вместе ели барана.

— Я собираюсь опубликовать некоторые факты.

— Где, в своем «позоре»?

— Нет, в серьезных изданиях. Ты мог бы мне помочь?

— Чем?

— Я напишу, как во время боев к бандитам летали вертолеты. А ты подтвердишь. Подпишешься как свидетель.

— Ты что, сумасшедший? — Джамшед отрицательно покачал головой.

— Нет, Джамшед. Информация будет самой безобидной, чего ты боишься?

— Я могу рассказать и больше. Я сам видел, как в вертолеты миротворцев грузили наркотики. Но ничего подписывать не стану. У меня в Таджикистане семья — жена и дочь. Поэтому на авантюры я не пойду.

Убеждать его было бесполезно. Джамшед не боялся показаться трусом. Потому что здравомыслие — не трусость.

«Видимо, есть разница между мужеством солдата и мужеством гражданина», — рассуждал Ветров, возвращаясь из госпиталя. На прощание они с Джамшедом довольно холодно пожали руки, но сделали вид, что не обиделись друг на друга.

«В бою легче, — думал Андрей. — Остаться гражданином сложнее…»

На самом деле он был все-таки обижен на Джамшеда. Чтобы хоть как-то утешить себя, Ветров позвонил Граниту. Тот обрадовался звонку.

— A-а, братишка, молодец, что позвонил. Я как раз собирался обедать, так что угощаю.

Они договорились встретиться через полчаса в баре «Восточный». Внутри бара был веселый полумрак, разгоняемый цветомузыкой. В центре круга танцевали девушки легкого поведения, Андрей почти всех их знал — был в этом заведении частым гостем. Потому поприветствовал девчат. В ответ они предложили присоединиться к ним. Но Ветров сказал, что забыл дома кредитную карточку и сейчас сам не прочь чем-нибудь подзаработать.

Гранит сидел в кабинке. Увидев Андрея, он приветливо улыбнулся и протянул руку. На столе стояли пятизвездочный коньяк, икра, осетрина…

Глядя на дорогие яства, Ветров тоже почувствовал себя крутым. «Вот, сижу с солидным человеком, обсуждаю очень серьезные вещи. (А несколько дней назад этот человек подкинул мне десять штук баксов, красота!)»

А еще Ветров подумал, что не смог бы накрыть такой богатый стол даже в день получки. «А Гранит ведь тоже выпускник ДВОКУ. Значит, чему-то хорошему нас все-таки в училище учили. Может, зря я спал на лекциях?» — отметил он.

— Девушку, которая была с тобой, зовут Антонина? — как бы между прочим поинтересовался Гранит. У Ветрова отвисла челюсть.

— Откуда ты знаешь?

— Она работает у нас. У нее был роман с Дровосеком. Сейчас вроде бы расстались. Так ее Летун домогается.

— Кто?! — Ветров не понял, кто кого домогается, но почувствовал острый приступ ревности.

— Летун — начальник Антонины.

— Это имя или фамилия?

— Можешь считать это оперативным псевдонимом. Оплетчик, командир отдельной эскадрильи.

— А Дровосек?

— Это тоже псевдоним. Его имя — Александр Игнатьев, подполковник ГРУ. Но тебе лучше сразу же о нем забыть.

— А ты тогда кто?

— Я тоже офицер Главного разведывательного управления. — Гранит вздохнул. — Так что все очень серьезно, братишка…

* * *

Неизвестный с тоской отметил, как много он знает про еще одного незнакомого человека…

* * *

Гранит Усс всю жизнь мечтал служить в военной разведке. Именно в военной, а не в КГБ.

О Главном разведывательном управлении Генштаба он узнал от отца, вечного майора, начальника автошколы ДОСААФ. В их семье, начиная с Гражданской войны, все мужчины были военными. Традиция пошла с какого-то прадеда, знатного рубаки из Первой конной армии. Основатель династии достиг высоких постов в Рабоче-крестьянской Красной армии, но пал смертью храбрых во время конфликта на КВЖД, чем, вполне возможно, спас себя (и всю семью) от сталинских лагерей.

Его сын получил звание генерал-майора в мае сорок первого года. А в декабре был убит шальным осколком на командном пункте дивизии. Остальные мужчины рода умирали в своих постелях, но выше «почетного» подполковника (когда звание присваивается при увольнении на пенсию) не дослуживались.

Дед Усса закончил службу военным комиссаром в каком-то богом забытом райцентре. Отец же грезил Военно-дипломатической академией (это учебное заведение, готовящее кадры для ГРУ, принимает только офицеров, прослуживших некоторый срок в армии и прошедших строгий отбор). Но в итоге стал начальником автошколы, а свою мечту завещал сыну.

У майора Усса-старшего было два пути из автошколы ДОСААФ: на пенсию и в могилу. Он ушел в могилу через день после выпуска сына из военного училища. Крепко выпил, и прихватило сердце. Так что первый офицерский отпуск Гранита прошел в трауре.

Гранит еще мальчишкой, слушая разговоры отца, поклялся, что станет офицером ГРУ. Во что бы то ни стало.

Чтобы поступить в ДВОКУ (в котором учились отец и дед), Гранит стал заниматься пятиборьем. А в училище он узнал, что в Военно-дипломатическую академию легче поступить из разведбата, а еще лучше — из спецназа ГРУ. Туда же берут только тех, кто занимался единоборствами.

Курсант Усс стал самостоятельно заниматься боксом, изредка консультируясь у настоящих боксеров. Все закончилось трагедией.

Время от времени в училище устраивались поединки (не без правил, естественно). На сцене клуба натягивали канаты, огораживая импровизированный ринг, на котором двенадцать боксеров дрались за кубок ДВОКУ.

Так вышло, что биться за свою роту выставили Гранита. Он не хотел и даже боялся. В первом поединке против Усса должен был драться кандидат в мастера спорта по боксу. Гранит тогда перепугался не на шутку. «Да вы что, он же убьет меня!» — шептал он своим секундантам, выталкивавшим его на ринг.

Противник был чуть пониже ростом и поуже в плечах, но это был сгусток энергии. Кулаки летали со скоростью лопастей вентилятора. Ноги — как пружинки. С первых же секунд поединка удары градом посыпались на Гранита. Голова зазвенела, нос распух, а после меткого удара в переносицу на глазах появились слезы. Гранит же хоть и бил, но никак не мог попасть в подвижную, все время исчезающую из виду голову соперника…

«Какой юркий», — думал, задыхаясь, Усс. Он мечтал лишь дотерпеть до конца раунда, а там — заставить секундантов выбросить полотенце.

Но в перерыве к Уссу пробрался командир батальона, двухметровый подполковник, учившийся в одном взводе с отцом Гранита. Комбат поспорил с комбатом противника на ящик коньяка, что его паренек победит. Видя, как складывается поединок, разозлился не на шутку.

— Мать твою, Усс, ты что делаешь? — взбешенно прошипел на ухо Граниту комбат. — Ты еще ляг под него, сучонок. Я тебе матку выверну, если проиграешь. Как отец твой был тормозом, так и выблядок его — полное ничтожество.

Это был удар ниже пояса! Больнее не смог бы ударить даже чемпион мира по боксу!

Ком подкатил к горлу. Усс услышал мягкий, добрый голос отца, рассказывающего, как распутывать леску. За доли секунды в его душе пронеслась масса звуков из детства: гомон стадиона (они с папой на футболе); шуршание волос (ласковая ладонь отца гладит его по голове); всплески воды (они с батей на рыбалке)… Все самые дорогие воспоминания его жизни были оплеваны и растоптаны в один миг.

Гранит вскипел. Он был готов разорвать комбата… Но прозвенел гонг, и секунданты подтолкнули Гранита к центру ринга.

Не помня себя, он подошел (медленно, как казалось ему) к сопернику и ударил. Противник упал. С Гранита все схлынуло. Ненависть, черная злоба — все ушло с этим ударом. Жаль только, не по адресу.

Гранит, успокоившись, отошел в свой угол. Рефери начал считать, а потом вдруг стал на колени, принялся хлопать боксера по щекам. И дико заорал;

— Доктора!!!

Но было поздно.

Противник был мертв.

Гранит убил его. Одним ударом. Потом оказалось, что у боксера до этого была черепно-мозговая травма.

Мать убитого до сих пор пишет письма во все инстанции, вплоть до президента России. Она просит наказать виновных, организовавших убийство сына и списавших все на несчастный случай. Мама считает: ее единственного сыночка убили преднамеренно, потому что он помешал армейской мафии торговать оружием.

На самом деле — все было в силе, что дремала в Граните. У него не было внушающих страх мускулов. Но в самые трудные моменты в нем просыпалась сила. И тогда казалось, что дух Гранита разрывал оболочку тела. Он мог шагать сотни километров без устали, работать сутками без отдыха и сворачивать горы без малейшего усилия… Именно эту силу и разворошил комбат.

После выпуска Гранит попал в Афганистан.

Просился в разведбат — пролетел, направили в обычный полк. Там хотел в разведроту — опять мимо кассы. Лишь в батальоне оказалась незанятой вакансия командира разведвзвода.

«Ну хоть здесь подфартило», — Гранит перевел дух, а через несколько месяцев попал в плен.

После взрыва потерял сознание, и свои его не нашли.

Нашли душманы.

Граниту повезло, если в этой ситуации можно говорить о везении, — духи его не убивали долго и мучительно, как это делали обычно с пленными советскими солдатами. Просто избили. Вдоволь поиздевались. Предложили принять ислам, а когда отказался — заставили делать грязную и унизительную (по меркам восточных мужчин) работу.

Больше всех в банде над пленником издевался один бородач. Усс возненавидел его («Если вырвусь на волю, найду его и убью», — пообещал себе Гранит).

Вскоре ему удалось бежать. Неделю шел по горам. Обходил все кишлаки. Сторонился людей. Но все же афганцы его повязали. Это были царандоевцы, солдаты армии Демократической Республики Афганистан, но это мало что меняло. Союзнички хотели сначала продать его обратно душманам. Но среди них нашелся тот, кто раньше продал своих товарищей советским друзьям. Последние оказались расторопней душманов и приехали за Гранитом первыми.

Когда после различных перипетий он попал служить в спецназ ГРУ, то встретил в своей бригаде бородача…

Они обнялись. Выпили вместе. «Бородач» извинился — мол, не мог иначе, раскрыли бы… Его звали… Александр Игнатьев.

Теперь мечты Усса вроде бы исполнились. Он служил в ГРУ. Собирался вот-вот преодолеть «родовое проклятие» — получить «подполковника» не по выходе на пенсию, а в срок. Да и перспективы кое-какие светили…

Только вот Граниту все больше казалось, что где-то он допустил ошибку. На дороге жизни повернул не гуда. Только вот где и когда он проскочил нужный поворот?

Впервые его неясные сомнения обрисовались, когда ему приказали наводить мосты с Ахмад Шахом Масудом, бывшим врагом номер один советских войск. Собственно говоря, для этого майора Усса (вместе с подполковником Игнатьевым) и прикомандировали к штабу Коллективных миротворческих сил. Начальство решило: в Афганистане нужен новый союзник, который смог бы противостоять талибам и Усаме Бен Ладену.

Таким человеком мог стать только Ахмад Шах Масуд.

Разведчики нашли выходы на Папджшерского льва(так еще звали Масуда). Тот охотно пошел на контакт. Его тайно привезли в Душанбе. Там с ним поговорили товарищи из Росвооружения, пообещавшие любую помощь. Бесплатно.

От таких предложений на Востоке отказываться не принято.

Масуд и не отказывался.

«Мне нужно стрелковое оружие, — сказал он. — И минометы».

«А танки?» — спросили люди из Росвооружения. Они заволновались. Ведь на вооружение Масуда выделялись большие деньги. Их надо было освоить. Да так освоить, чтобы и себя не обидеть. А много ли навару будет с автоматов?

«Танков много не надо», — ответил Масуд.

«Ну возьмите хоть сколько-нибудь, — принялись уговаривать его «оружейники». — Тапки в Афганистане — первое дело. Вону советских войск были танки и хорошо себя зарекомендовали».

«И где сейчас советские войска?» — спросил Масуд.

«Мы сами ушли, — товарищи обиделись, но потом их осенило. — Мы можем и вертолеты поставить», — предложили они.

Взять вертолеты Масуд согласился с радостью. Потом его уломали и на танки: в нагрузку к «вертушкам».

«Е-мое! — подумал тогда Гранит. — Я гонялся за Масудом по всему Панджшерскому ущелью, поймал бы его — хрен бы он здесь сидел. А сколько братишек голову положили, чтобы его взять? Знал бы кто из братишек, отдававших тогда жизнь, что через несколько лет Масуд станет нашим лучшим другом. Кто-то из солдат сейчас без ноги, кто без руки — милостыню просит. Чиновники же ему говорят: я вас туда не посылал. А сами дружат с Масудом… Е-мое… Вот и я, Гранит, теперь помогаю Масуду, потому что у державы поменялись геополитические интересы», — продолжал размышления Гранит, мучительно пытаясь понять: где же, когда же, на каком повороте он свернул не туда?

* * *

«Зачем так много рассказывать про Гранита? — подумал Неизвестный. — Он же в моей книге эпизодический герой… А что, если?..» Ему даже страшно стало от предположения. «А что, если я — Гранит? Потому и знаю так много про них про всех, что работал в ГРУ?»

* * *

«ГРУ! — у Ветрова аж дыхание перехватило. — С такими людьми надо дружить».

— Скажи, а Антонина участвует в вашем бизнесе? — спросил он, решив, что надо брать быка за рога, пока он разговорчив.

— В каком? — переспросил Гранит.

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. — Ветрову показалось, что его приглушенный голос прозвучал доверительно.

— Не участвует, — спокойно ответил Гранит, — но ее несколько раз использовали втемную.

— Как?

— Ты задаешь много вопросов.

В его голосе не было грубости, скорее, в нем звучало дружеское предупреждение.

— Просто хотелось узнать, не сможет ли Летун перейти мне дорогу? — Ветров хотел, чтобы тон был расслабленным и чуточку развязным, как у самоуверенного плейбоя-дуэлянта. Но вышло наигранно и неестественно.

— Сможет, — уверенно сказал Гранит, — но я постараюсь отговорить его.

Его тон не вызывал никаких сомнений: этот действительно постарается.

Глава 13

Антонина немного опоздала. Ветрова уже начинали терзать подозрения, что Летун перешел-таки дорогу. Но она пришла. Андрей набросился на нее еще в прихожей с поцелуями.

— Тише, тише — задушишь, — прошептала она, вырываясь из объятий.

— Ты сказала, что придешь раньше.

— Это уже претензии? — Ее голос напрягся, предупреждая о границах, которые не стоит переступать.

— Нет, еще только вопрос. Просто я ужасно соскучился и хочу тебя съесть.

— Не надо. — Она улыбнулась.

— Так я в хорошем смысле.

— Может, сначала дашь отдохнуть? Кстати, я выполнила твою просьбу.

— Ты была права: я тебя сейчас задушу, — радостно воскликнул Ветров, — а уже потом съем. Потому что ты — прелесть.

— Но сначала — пропусти и накорми. — Она вошла в кухню и устало прислонилась к холодильнику, стоявшему возле двери. Достала из сумки какие-то бумажки и магнитофонную пленку. Протянула Андрею.

— Что это?

— Полетные листы, накладные, записи разговоров.

— А еще что-нибудь можешь принести? — спросил Ветров.

— Разве этого мало? — В ее голосе мелькнула обида.

— Нет, что ты, — Андрей поспешил загладить оплошность, отчего голос стал сбивчивым и торопливым, — то, что ты сделала, бесценно. Мое сердце преисполнено нежности и благодарности. Я весь твой. Ты можешь рассчитывать на меня в любом месте и в любое время…

«И в любой позе», — мелькнула мысль, но он тут же отогнал ее — произнесенная, такая шутка могла показаться слишком грубой и пошлой. Хотя задумывалась как невинная и добрая…

— Просто вдруг понадобится что-нибудь еще, — мягко ввернул Ветров, — информации много не бывает. Но А ничего от тебя не прошу и не требую. Единственное мое желание, чтобы ты была рядом…

Он галантно поцеловал ей руку, сочиняя в голове еще пару витиеватых фраз. Но, видя, что предыдущие и так достигли цели, решил умолкнуть.

«Она заслужила награду», — подумал Ветров, приближаясь к ней и протягивая свои руки…

Антонина ничего не ждала от этой ночи. Она хотела только выспаться. Потому приставания Ветрова восприняла поначалу без энтузиазма. Неожиданно женщина почувствовала огонек желания, тлеющий где-то внутри нее. Он то загорался, то затухал, как уголек на кострище. Но все же от него исходило тепло. Антонина мысленно взяла этот огонек в ладони.

Уголек мигал, становясь то красным, то черным, то розовым, он разрастался. И вот уже стал размером с хороший булыжник. Она представила, что к ней подошел Игнатьев и тоже стал поддерживать этот огонек… Причем его пальцы нежно касались ее рук.

Костер, разгоревшийся в их руках, превратился в столб пламени…

А дальше случилось то, чего Антонина никак от себя не ожидала. Она увидела Игнатьева… вместе с женой, которая была в соблазнительном пеньюаре. Причем супруга любимого первой подошла к ней и поцеловала…

Что было дальше, Тоня уже не помнила. Ее подхватил ветер. Она взлетела высоко, выше белоснежных облаков, и летала всю ночь рядом со звездами. Временами на нее нападало безудержное веселье, и она начинала кричать как птица и размахивать крыльями.

А все дело в том, что Ветров задумался. Он не успел выключить свет. Боялся разрушить таинство. Они страстно целовались и сдирали друг с друга одежды. Так что руки до выключателя как-то не дотянулись.

Когда все подобающие случаю прелюдии закончились, Андрей оказался сверху на ней. Ему было приятно. «Ей, судя по всему, тоже», — он уже собирался с чувством выполненного долга улететь на волне наслаждения. Но тут взгляд его случайно упал на пол рядом с диваном.

Там лежал недоразгаданный кроссворд. Глаз зацепился за вопрос номер семнадцать по вертикали: «Испанский футбольный суперклуб…»

«Реал» или «Барселона», больше в Испании суперклубов нет, — подумал Ветров, — причем «Реал» только мадридский. Второй — из Сосьеда эта, дворовая команда. Но в кроссворде только одно слово, и довольно большое. Значит, должна быть «Барселона». По логике…»

Нет, любовь — это великолепно, никто не спорит. Но футбол тоже важен. Тело мужчины работало на автопилоте. Тоня лежала с закрытыми глазами и не замечала, что с ней только тело любовника, а душа отошла…

«По вертикали это как? — стал вспоминать Ветров. — Мы сейчас лежим, это по вертикали или горизонтали? Наверно, по горизонтали. Значит, вертикаль — это стоя. Так, где у нас семнадцать?»

Там было много букв. Но третья «Л». Никак не «Барселона».

«Что там еще? «Валенсия» или «Атлетико»? — стал напрягать память Андрей. — Но не могли же они всерьез назвать «Валенсию» суперклубом».

Он мысленно пересчитал буквы. «Барселона» — девять. «Валенсия» сначала вышло тоже девять, но после второго пересчета — восемь. Зато «Барселона» — вообще семь. Он чуть не запутался. Решил отвлечься — и проверил другое слово, которое пересекало Барселону. Сразу же обнаружил ошибку.

После исправления слова как раз получалось третья «Р», а не «Л». «Барселона» аккуратно встала в отведенные для нее квадратики. Успокоившись тем, что восстановлена справедливость, Ветров обратил внимание на Тоню. Она билась и кричала. Едва на стенку не лезла…

«Елки-палки, — изумился он, — что с ней такое?»

* * *

Документы, которые достала Антонина, Андрей назавтра отнес Юрию. Тот похвалил. Но его друзья-иностранцы еще мотались по Средней Азии. И Андрею оставалось только ждать.

Антонина обещала прийти на следующий день. Но не пришла. Ветров тщетно пытался дозвониться. «Наверное, дежурит», — подумал он. Однако она не появилась ни через день, ни через два…

И тогда Ветров позвонил Граниту. Тот сказал, что занят. Но Андрей настаивал, в итоге назначили встречу на старом месте.

— Что там у тебя? — спросил Гранит.

«А где же «братишка»?» — подметил Ветров и рассказал про исчезновение Антонины. Гранит слушал его с непроницаемым лицом.

— Это все, что ты хотел сказать?

— Да. — Голос Ветрова дрогнул от волнения.

— Хорошо, — жестко ответил Гранит, — советую тебе забыть о ней.

— Почему? — У Андрея похолодела кожа.

— Ты просил ее интересоваться нашими делами?

— Нет, — мужественно соврал Ветров.

— Когда Летун полез к ней в очередной раз, она устроила большой скандал. Нагрубила, стала угрожать. Из ее сумки выпал диктофон… В общем, пришлось избавиться от нее.

— Как?

— Обычно, — спокойно ответил Гранит.

— Как?

— Да что ты закакал. — В голосе Гранита появились нотки раздражения. — Знаешь, как избавляются от своих?

— Убивают?

— Нет. У кого же рука повернется? Своих сдают тем, кто может убить. Или решить проблему как-нибудь по-другому.

— Кому сдали Антонину?

— Афганцам. Слышал о рынке рабынь в Файзабаде?

Ветров слышал.

Женщина в Афганистане — очень дорогое удовольствие. Потому что дефицит. Свои (афганские) женщины — блюдут честь до свадьбы (иначе братья же и зарежут). Чужих нет. Поэтому отрасль проституции задыхается от нехватки квалифицированных кадров.

А мужчины — изнывают без бабья. Чтобы жениться, надо заплатить калым. Не каждый мужчина сможет и в тридцать лет накопить выкуп за невесту. До тех же пор ему неведомы женские ласки.

Лишь богачи могут позволить купить себе невольницу на подпольном рынке рабынь. Но, как правило, женщины, проданные в Файзабаде, в Афганистане не задерживаются: мало ли на Востоке тайных борделей и гаремов?

— А может быть такое, что Летун просто мстит ей за отказ переспать?

— Может. — Гранит пожал плечами. — Но это уже ничего не меняет.

Неожиданно Ветров осознал, что больше боялся за нее, чем за себя. Он всегда был таким. Себя никогда не защищал (хотя порой надо было бы). Иногда боялся, иногда не был уверен в себе, иногда — пропускал мимо сердца. Если его останавливали в подворотне хулиганы (хоть дохляки), безропотно отдавал мелочь. Думал — здоровье дороже (вдруг у них за пазухой нож, или они какие-нибудь самбисты-каратисты).

Но если же кто-то собирался обидеть близкого и родного человека, у Ветрова словно крышу срывало. Плевать ему было на боль, риск, силу противника. Пусть хоть вся мафия мира против, пусть убьют, но «упрусь, не отступлю» — вот такое состояние было… «Даже мертвым буду биться: приходить по ночам и терзать врагов». Но такая сила закипала, лишь когда надо было драться не за себя, а за тех, кто был ему дорог…

— Где она? — Ветров едва сдерживал закипающую силу.

— Еще в городе, но ты не найдешь.

— Дай адрес. Мне нужна Антонина, — приглушенным тоном произнес Ветров, — я хочу купить ее. Могу заплатить десять тысяч долларов.

— Ты — сумасшедший, — констатировал факт Гранит.

Ветров не любил выглядеть идиотом. Но как можно рассказать другим про свои чувства? Они этого никогда не поймут.

— Она мне нужна, Гранит. — Не помня себя, он выхватил пистолет и ткнул им в горло Граниту. Другой рукой вцепился в собеседника и начал толкать его назад. — Дай адрес, — с настойчивостью сумасшедшего повторял он.

Точным ударом Гранит выбил пистолет и опрокинул Андрея назад. Несколько раз ударил по ребрам.

— Ты точно сумасшедший, — произнес Гранит, возвращаясь на место и поправляя шелковую рубашку. — Хорошо, я дам адрес. Только тебе придется действовать без меня.

— Идет, — судорожно вздыхая, Ветров сел. Гранит достал из папки ручку и листок бумаги. Быстро нарисовал схему. Но Ветров никак не мог взять в толк, где это находится и куда идти? В конце концов Граниту это надоело и он сказал, что сам покажет.

— Никто не знает, что мне известно это место, — сказал Гранит, — ты уже подставил Антонину, можешь подставить и меня. Так что в следующий раз думай башкой, когда что-то затеваешь…

— Обещаю, — прохрипел Андрей, радуясь, что все вроде бы удачно повернулось.

— Только сначала запиши еще один адрес, Летуна. — Он продиктовал адрес.

— Так, может, лучше сразу наведаться к нему? — спросил Андрей.

— Не со мной и не сейчас. К тому же от него уже ничего не зависит. Он не может дать задний ход.

— А кто может?

— Ты, — спокойно произнес Гранит.

— Как?

— Не знаю.

— А ты почему не можешь? Ты же у них большой человек?

— Завязывай со своими вопросами. — Гранит встал. — Нам пора.

— Поехали. — Ветров твердо посмотрел ему в глаза.

Для Андрея так навсегда и осталось загадкой, почему Гранит общался с ним. «Может, он искал в прошлом то, чего не хватало ему сейчас? — рассуждал журналист. — А я как раз оказался тенью (или весточкой) из этого прошлого? Не знаю, не знаю…»

Район, в который они приехали, находился на самой окраине Душанбе. Сделав несколько поворотов, Гранит остановил свою машину в маленьком дворе. Два двухэтажных дома стояли друг против друга. Между ними бегали оравы ребятишек.

— Здесь надо немного пройтись, — сообщил он, открывая дверь.

Дальше начинался «шанхай». На улице едва могли разойтись два человека — так ее с обеих сторон сжимали дувалы. Домов за ними не было видно, но, заглядывая в некоторые открытые калитки, Ветров видел за этими заборами большие дворы.

На одном из кривых перекрестков Гранит остановился.

— Мы пришли. — Он показал рукой на ворота, находившиеся метрах в десяти. — Там прячут твою Антонину. Охрана — трое, местные. Этот район принадлежит их банде…

— Афганцев?

— Я же говорю: местные. Таджики. Они работают на афганцев. Здесь они ничего не боятся, даже милиция сюда не заходит. Так что не рискуй. Могут убить за то, что ты русский, или просто у кого-то будет плохое настроение.

— А если хорошее?

— На это лучше не рассчитывай…

«Мрачное место», — отметил Ветров.

— Легче пробраться через соседний двор, — продолжал Гранит, — там вишневый сад. Девушек, наверное, держат в подвале. В субботу их увозят, так что у тебя три дня.

Они вернулись обратно. В машине Гранит посидел несколько минут, не касаясь ключа зажигания.

— Ты будешь большим идиотом, если полезешь туда, — произнес он, — но в любом случае — решать тебе.

— А ты не стал идиотом, показав мне это место?

Гранит повернул голову и удивленно (и вместе с тем задумчиво) посмотрел на Андрея.

— Думаю, стал, — произнес он.

— Тогда пошли вместе, тебе все равно уже терять нечего, а мне твоя помощь не помешает.

Гранит, не отвечая, повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал. В пути Ветров все время ждал ответа. Но не торопил. Машина остановились в центре города.

— Андрей, — вымолвил Гранит, и Ветров даже вздрогнул от неожиданности, услышав свое имя в его устах, — извини, что оставляю тебя. Дальше греби сам. Мы врозь. Напоследок совет: то, что ты задумал, — глупость и безумие. Если пойдем вместе, провалим. Потому что в такой ситуации может повезти только дилетанту. А я, к сожалению, профессионал.

Ветров сник: он надеялся, что Гранит поупрямится и поможет…

…В редакцию Андрей прибежал в конце рабочего дня. Шеф раздавал последние указания работникам типографии и готовился к отъезду. Ветров ворвался, как ураган, в кабинет и предложил редактору выгодную сделку.

— За ваш «Запорожец» я готов отдать пятьдесят, даже шестьдесят долларов США, — заявил он. — После получки. А «запор» заберу сейчас.

Шеф внимательно посмотрел на Ветрова. «Не заболел ли?» — подумал он.

— Больше тебе ничего не нужно? — поинтересовался редактор. — Валяй, проси. Я сегодня добрый, убью не больно.

Ветров стал что-то объяснять, но шеф решил, что над ним насмехаются. Он купил «Запорожец» недавно. И его уже достали шутки типа: «Что общего между «Запорожцем» и беременной десятиклассницей? И то и другое — позор для семьи».

«И Ветров туда же», — подумал редактор и накричал на него. Однако Андрей прилип как банный лист. В итоге редактор выложил на стол ключи — лишь бы от него отвязались.

Ветров ни минуты не сомневался, что поступал глупо (Гранит прав, чего там говорить). Без подготовки лезть на рожон неизвестно куда… По меньшей мере самоубийство. Но в детстве Андрей прочитал в одной книжке, что за любовь надо бороться. И вот — пора пришла.

На дело он поехал в три часа ночи. Обычно к этому часу засыпало все живое и разумное. Но была другая опасность: не уснуть бы самому.

Ночью, чуть повозившись с замком зажигания, он завел мотор и тронулся в путь. Дворик, который ему показал Гранит, он нашел быстро. Машину развернул так, чтобы легче было уезжать.

Несколько секунд сидел, прислушиваясь к ночным звукам. Тишина стояла такая, что слышался рокот бронетранспортеров на другом конце города. Где-то стреляли. А этот район спал. Лишь повизгивали сонные собаки.

Ветров осторожно вышел и направился в глухие закоулки. Бесчисленные повороты сбивали с толку. Чертов «шанхай»! Наконец он подобрался к нужному забору. Перемахнул через него. Сад и бандитский двор разделяла маленькая оградка. Лаз нашелся быстро. В лунном свете логово бандитов выглядело очень даже мирно. Дом как дом. Во дворе стоял широкий топчан, на котором спал человек в камуфлированной форме. Вероятно, охранник. Андрей решил держать его на прицеле и осторожно пробираться в дом.

Но откуда-то из-под дома выскочила большая овчарка и с лаем бросилась на Ветрова. «Черт бы ее побрал! Гранит ничего про собаку не говорил!» Андрей выстрелил в нее. Затем повернулся в сторону вскочившего человека и сделал еще несколько выстрелов. Охранник запрокинул руки и упал. В доме зашумели.

Дальше Андрей не помнил, как проскочил вишневый сад, перепрыгнул забор и оказался на извилистой улице. Где-то за спиной он слышал крики и выстрелы. Но бандиты замешкались и потому безнадежно отстали. Он добежал до «Запорожца» и заскочил в него.

Машина тронулась с места. Ветров жал на газ. Но «Запорожец» все-таки не «феррари».

Погони не было. Андрей заехал в какой-то двор, вышел из машины и отбежал в сторону. Надо было перевести дух и успокоиться.

Дыхание постепенно пришло в норму. Ветров встал с лавки (он и не заметил, что сидел) и направился к машине. Но внезапно в темноте сверкнули глаза… Глаза убитого им человека. Андрей увидел их словно наяву… «Неужели я успел заметить их, ведь все было так быстро?» — подумал он. И тут ему стало очень плохо. Какое-то муторное ощущение разорвалось в животе и волной пошло вверх. Ветров согнулся вперед и схватился руками за живот.

Его тошнило…

Несколько минут он находился в оцепенении.

Когда человек убивает впервые, вместе со своей жертвой он убивает и себя. На старом месте вырастает новая душа. Она осваивает старую оболочку и некоторое время донашивает эмоции предшественницы, как в бедных семьях младшие братья носят брюки старших…

Нового человека все принимают за того же самого. Но это не так. Вновь родившийся после убийства человек уже никогда не сможет стать лучше и чище предыдущего! хотя бы потому, что он — убийца…

* * *

— Я не нашел ни Елену Мазурову, ни Елену Филину, — сказал сыщик.

— А запрос в Таджикистан посылали? — поинтересовался Неизвестный.

— Да, но никто не ответил.

— А про Константина Филина узнали?

— В архиве ФПС мне ответили, что такой человек никогда в Таджикистане не служил.

— Не может быть. Он служил. Я это точно знаю. В разведотделе.

— А что, у пограничников есть разведка? Хм, никогда не слышал. Хорошо, я уточню.

Через неделю сыщик сообщил:

— Две новости: хорошая и плохая. Я навел справки: данные на разведчиков засекречены. Архив их никогда не разглашается. Поэтому я tie могу ничего узнать про Филина.

— А где же хорошая новость?

— Какая?

— Ну вы сказали, что две новости. Эта была, как я понимаю, плохая…

— Ах да. Хорошая: Филин мог существовать на самом деле.

«Очень утешает», — со скепсисом подумал человек и спросил:

— А что с Леночкой, нашли ее?

— Нет, тут все глухо.

* * *

Прошло уже три недели с тех пор, как Леночка уехала из Душанбе. Но Москва захватила ее, закружила, влюбила в себя. Ее манил не только блеск, но и возможности. Она хотела покорить этот город…

В прошлой жизни осталось только одно воспоминание, от которого приятно сжималось сердце: Костя.

Но…

Леночка пыталась представить его в ночном клубе. За рулем дорогого автомобиля. В деловом костюме в офисе, где все обставлено по-европейски… И не могла. Не вязалось как-то.

Тогда Леночка представляла весы. На одной чаше — Филин. На другой — Москва.

К ее большому сожалению, Москва перевешивала.

На одной из вечеринок Леночка познакомилась с клерком нефтяной компании, молодым энергичным парнем, у которого не умолкал мобильный телефон. Даже в постели он разговаривал о кредитах, аудиторских проверках и платежных поручениях… И был зациклен на деловой этике.

Но это был москвич плотью и кровью. Для Леночки он олицетворял яркую мечту. Что же касается Филина… Его женщина вспоминала с ностальгией, как наивную школьную любовь.

«Как он там? — иногда думала Леночка, вдруг вспоминая огненные шарики по ту сторону жизни. — Интересно, где он сейчас?»

Глава 14

Граница была свободна. С пограничных застав осада снята. Но с той стороны подтягивались отряды боевиков. Генерал Усмон бежал с Ванча в Афганистан и теперь командовал оттуда.

— Будем планировать удары по той стороне, — сообщил генерал Мазуров на секретном совещании старших офицеров.

Филин сидел в пропыленном кузове ГАЗ-66 вместе со спецназовцами — Букой, Бемсом и Бесом. Эта троица была неразлучна. В Москве на Арбате гадалка как-то предсказала им, что они будут жить до тех пор, пока вместе. С тех пор друзья от тесного общения даже стали внешне походить друг на друга.

Внезапно машина остановилась.

— Что там? — крикнул Бука и выглянул из-за тента.

Поперек дороги лежал реактивный снаряд.

— Артиллеристы потеряли, — сказал старший машины, выпрыгнувший из кабины, — забросьте его в кузов.

На пограничном посту они зашли в артдивизион, отгородивший для себя загончик позади серого здания заставы.

— Бача, где офицеры? — спросил Бука у часового-таджика (в российских погранвойсках в Таджикистане проходят срочную службу и граждане Таджикистана).

— Там. — Часовой махнул рукой в сторону блиндажа.

Они спустились по земляным ступенькам. Внизу был только один младший лейтенант, лежавший на кровати и безразлично смотревший видик. На экране три китаянки гладили и вылизывали очень красивую блондинку скандинавского типа. Это была красочная и качественная порнуха. Но по лицу офицера-артиллериста было видно: его эта засмотренная до дыр видеокассета возбуждает уже не больше, чем мультик «Ежик в тумане».

— Где все? — спросил Филин.

— Стреляют, — вяло ответил младший лейтенант, продолжая смотреть телевизор.

— Раззявы, вы эрэс прозевали, — воскликнул Бемс, — мы по дороге нашли.

— А, — так же сонно ответил младший лейтенант, — это из бээмки вывалился. Спасибо, что подобрали. Бросьте на задворках.

БМ — боевая машина с установкой «Град».

— Бардак полный, — заметил Бес, когда разведчики вышли из землянки.

Они поехали дальше — в поселок Московский на встречу с важным агентом: Ключником. Это был молодой афганец-торговец. С пяти лет он таскал в кармане ключи от лавки отца. Потому и дали ему такой оперативный псевдоним.

— Здраствуйте, — на ломаном русском сказал, улыбаясь, Ключник, входя в комнату.

— Здорово.

Когда Ключник приезжал в Таджикистан за товаром, его возил на своей машине таджик, тайно работавший на пограничников. В доме таджика Ключник и ночевал, и встречался с разведчиками.

— Как дела? — спросил Филин на фарси.

— Хорошо, куртки теплые закупил, склад ищу, чтобы до зимы пролежали. У вас негде положить?

— Придумаем что-нибудь, — ответил Филин.

Ключник не работал на пограничников, он вел свой бизнес: продавал разведчикам информацию, так же как другим теплые кожаные куртки или разбавленную солярку.

— Как дела на той стороне? — спросил Филин.

— Нормально. Дали вы Усмону, он теперь мечется, новые отряды собирает.

— Но операцию он провернул, товар отправил.

— Успел, молодец…

На следующий день пограничники облетели на вертолете базы боевиков в приграничных районах Афганистана. Ключник показал Филину лагеря бандитов и схроны с оружием.

Обычно данные афганских агентов надо перепроверять. Правило такое: то, что сказал один афганец, должны независимо от него подтвердить еще трое. Тогда может быть, что правда.

Но Ключник потому и считался ценным агентом, что всегда давал точную информацию.

— Вот, вот. — Он принялся тыкать пальцем в карту.

— Что? — из-за шума двигателей «вертушки» Филин не расслышал его слов.

— Вот. — Ключник что-то говорил и улыбался, его медная (будто покрасил в марганцовке) борода тряслась.

Филин не понял, но дал знак летчикам: сюда надо пальнуть. Борт стал заходить на атакующий вираж.

— Что там? — прокричал Константин в ухо Ключнику, когда до залпа оставались считанные секунды.

— Мой родной дом, — крикнул он.

Разведчик чуть не споткнулся, когда кинулся предупредить летчиков. А потом, отменив атаку, от всей души обматерил Ключника.

Но этот налет — это были еще цветочки. Через день пограничники подняли в воздух все, что могло летать.

Армада вертолетов плыла над облаками. Стекла иллюминаторов бросали отблески. Пилоты наслаждались скоростью и полетом. А еще мощью единого строя.

Но поступал сигнал — и армада ныряла под облака. Красный плуг реактивных снарядов залпом вонзался в землю.

Стальными стрелами врывались в афганское небо штурмовики. Они стремительно проносились над землей и исчезали, оставляя после себя внизу поднимавшиеся столбы черного дыма.

Огненный вал шел от кишлака к кишлаку, от лагеря к лагерю. Линия от Московского погранотряда до Хорога превратилась в большое стрельбище. Граница выла, взмывали в небо реактивные снаряды «Град». Хлопала, разбрасывая мины. Бухала артиллерийскими установками.

Ротные тактические группы Двести первой дивизии, которые поддерживали пограничников на участке Московского отряда, выкатили на скалистые берега саушки (самоходные артиллерийские установки). И били прямой наводкой по Афганистану. От каждого выстрела многотонные машины подпрыгивали, как легкие мячики. Позади них взметался песок, забивавший уши и глаза тем, кто не успел спрятаться за какое-нибудь ограждение…

Но артиллерия могла решить далеко не все. Некоторые укрепления в горах можно было разрушить разве что прямым попаданием атомной бомбы. Ключник сообщил, что в кишлаке Даштак прячутся бандиты, расстрелявшие машину в ущелье Гивич. Там же была и группа арабов-наемников.

«Надо поймать кого-то из арабов», — пришел приказ. Операцию по вылазке в Даштак разработали в считанные часы. Сообщили вертолетчикам, чтобы не бомбили кишлак.

Ночью разведчики переправились через Пяндж. Могли, конечно, заказать и «вертушку». Но-она — шумная. Ускоренным маршем спецназовцы вместе с Филиным дошли до Даштака.

Кишлак был пуст.

Глиняные дома зияли безжизненными окнами. Пыль, которая в Афганистане везде, висела на деревьях, покрывала дувалы, взметалась из-под ног.

И ни души.

«Странно, где они? — подумал Филин. — Мы опоздали? Ключник ошибся? Или соврал?»

Вдруг в небе послышался рокот. Будто приближался рой громадных злых стрекоз.

Появились вертолеты. Наши вертолеты.

«Забрать нас? Что-то рано, — удивленно подумал Филин. — А, ладно, все равно тут ни хрена нет».

Но вертолеты как-то подозрительно заходили на вираж.

«Летуны, похоже, в дупель», — подумал Константин.

Но летчики были абсолютно трезвы.

Они летели бомбить кишлак.

Произошла ошибка. Когда составляли план, перепутали Даркад и Даштак. Один кишлак надо было стереть с лица земли, из другого забрать группу спецназа. Но офицер, составлявший боевые задания на вылет, служил в Азии недавно. Для него местные названия — что китайская грамота. Вот и перепутал.

В итоге одни пилоты нанесли удар по своим, другие же попали в пренеприятнейшую ситуацию, приземлившись в логове врагов. Едва ноги унесли…

О том, что что-то не так, Филину подсказало дурное предчувствие. А злые морды вертолетов неслись прямо на них.

— Бля, ща заеб…! — истошно закричал Бука.

«Йоп твою мать, точно», — отметил Филин.

Молоденький лейтенант, пришедший с ними в группе, упал на спину и пополз по земле, извиваясь, как ужик. Он выставил вверх автомат, словно пытался им закрыться. Его испуг вытеснил из глаз разум…

Спецназовцы бросились врассыпную. Под лобовыми стеклами вертушек запульсировали красные огоньки пулеметов.

Пью-пью-пью — пули посыпались вокруг Филина, взбивая из земли фонтанчики пыли. Откуда-то до него донесся запах человеческих испражнений…

Но это было только прелюдией к самому страшному: реактивному залпу.

«Здесь уже ничто не спасет», — спокойно, даже как-то отрешенно подумал Филин. Сделал два шага до ближайшего арыка, лег в него. Вжался в землю, словно стремился поглубже зарыться. Закрыл голову руками.

Он не видел, как по кишлаку прошелся огненный смерч. Вокруг него все вскипело.

* * *

«Это можно вычеркивать, — подумал Неизвестный, — после такого редко кто выживает. Нет, конечно, я не Филин и даже не Ветров. Я — Усс!»

* * *

Иииииииииииииии…

Человек встает. Пространство вокруг раскачивается влево-вправо. Он напрягает глаза. Изображение, как в кривом зеркале. И полная тишина. Лишь этот проклятый звук, идущий изнутри, будто работающий телевизор с сеткой настройки:

Иииииииииииииии…

На него неторопливо, словно в замедленной съемке, летит кусок человеческого мяча. Он крутится вокруг своей оси. Рваные куски камуфляжа хлопают по бокам, как крылья. И медленно отлетают в сторону. Человек видит голый пупок. И жилы, торчащие сбоку…

Иииииииииииииии…

Кусок бьет его по лицу и отлетает.

Земля резко поднимается и ударяет его по голове. Потом отлетает назад. И опять поднимается…

Дзиньььь…

Человек начинает понимать, что не земля, а он — падает и встает. Встает и падает.

Но что это такое вокруг?

Где он?

Кто он?????

* * *

«Что за чертовщина?» — удивленно подумал Неизвестный…

* * *

Память к Константину Филину возвращалась медленно. И кусками.

Сначала он осознал, что находится в вертолете. Вокруг него кто-то суетился. Парень в потертом камуфляже подал алюминиевую кружку с водой. Филин выпил залпом. Попросил еще. Осушил. На душе чуточку полегчало: может, водичка волшебная?

(Фельдшер с удивлением понюхал флягу, из которой наливал в кружку офицеру. В ней был чистый спирт. Но контуженый капитан, которого они эвакуировали из кишлака, пил его, как воду. Может, спирт выветрился? Нет: запах ударил в ноздри. Там все еще был чистый спирт…)

Когда фельдшер подносил к носу флягу, Филин прочитал надпись на шевроне на рукаве: пограничные войска.

«Я пограничник, — подумалось ему, — со мной что-то случилось. Но что?»

Но он решительно не помнил, как оказался в вертолете и что было до этого…

* * *

«Бедняга, — посочувствовал Филину Неизвестный, — тяжело начинать жизнь с чистого листа. Может, он тоже сейчас лежит где-то, точно также, как и я, и вспоминает…»

Глава 15

На следующий вечер Ветров решил навестить Летуна. Конечно, дважды не везет даже дуракам. Но сдаваться он тоже не собирался.

Микрорайон, где жил Летун, не представлял ничего особенного: утопавшие в зелени дворы, сдавленные хрущевками, узкие тропинки, убегающие за заборы. А главное — кучи мусора, которые были в Душанбе повсюду. Они наползали на дворы, накладывали свои вонючие лапы на чистые газоны.

Квартира Летуна находилась на третьем этаже хрущевского дома. Ветров поднялся и постучал. Несмотря на позднее по душанбинским меркам время, ему открыли не спрашивая (а он-то ломал голову что сказать). Вместо слов Андрей сразу же нанес удар рукояткой пистолета по лицу мужчины, открывшего дверь. Тот упал. Андрей перепрыгнул через него и пробежал внутрь. Дома кроме Летуна (того, что открыл дверь) находились его жена и двое детей-дошкольников.

«Неплохо было бы адрес перепроверить, вдруг ошибся?» — подумал Ветров, выталкивая хозяев на середину комнаты. Дети заплакали. Жена Летуна обняла их и стала успокаивать.

Ветров был настолько возбужден, что мог выстрелить в любой момент. Ни детские слезы, ни испуганные взгляды не могли уже разжалобить его: это была война!

Летуна Андрей представлял высоким и сильным, а тот был маленьким и толстым (если это был он, конечно).

— Кто ты, черт возьми? — спросил хозяин квартиры, ощупывая разбитый лоб.

Дети бросились к нему, но Ветров удержал их. Жена попыталась ударить его ниже пояса, Андрей оттолкнул и ее. Та упала, халатик распахнулся. («А она ничего», по ходу дела отметил Ветров.)

— Не трогай их, — закричал хозяин. — Что ты хочешь?

— Антонину.

— Какую Антонину?

Взгляд мужчины выражал оскорбленную честность. «А вдруг не он?» — засомневался Андрей. Но тут он взглянул на финский стенной шкаф, его створки были приоткрыты. Внутри на плечиках висела военная форма с погонами подполковника-летчика. «Он», — у Ветрова чуть отлегло от сердца. Хотя, в сущности, форма еще ни о чем не говорила.

— Хорошо, — угрожающе произнес Андрей, размахивая пистолетом, — я сам назову адрес в «Шанхае». Там есть дом с несчастными девушками в подвале. Мне нужна только одна. У тебя сорок минут. Поезжай и привези Антонину. На сорок первой минуте я расстреляю твою семью.

У Ветрова был такие бешеные глаза, что Летун испугался! Он поверил сразу и безоговорочно, что этот человек может убить его жену и дочерей. (По правде говоря, Андрей и сам в тот момент верил себе.)

«Вы взяли мою девушку, можете делать с ней, что хотите, но сначала вы должны убить меня, потому что пока я буду жив — не дам вам покоя. Оторвете руки, буду бить ногами. Вырвете и их — вопьюсь зубами, загрызу!» — вот какой сумасшедший настрой был у Ветрова в тот миг.

— Но я не успею. — Летун сломался, он уже не мог делать вид, что ничего не знает. — Это же отморозки, с ними не договоришься, да я и не имею выходов на них…

— Твои проблемы, парень, — медленно и отчетливо произнес Андрей, — время пошло.

И Летун побежал!

Вы знаете, на что способен человек, когда у него край, когда его берут за горло?

Он способен на невозможное.

Никогда в обычном состоянии Летун не смог бы вытащить Антонину из «Шанхая». Он не знал тех людей, что держали ее. Он знал посредников, те — других посредников, которые в свою очередь имели какие-то выходы на этих бандитов. Но никакого влияния.

Решить такой вопрос за несколько минут, да еще ночью — это было абсолютно нереально!

Однако на карте были жизни жены и дочерей. И потому Летун готов был разорвать всех, кто бы посмел перечить. И плевать ему на невозможное! Надо, и все тут!

«Мудаки, подставили меня, — думал Летун, мчась навстречу нужным людям. — Да я в рот вас всех трахал. Я вас раком сейчас поставлю, и вы мне эту дуру из-под земли достанете! А потом еще разберусь, кто навел на меня этого ублюдка!»

Вот так сумел зарядить его Ветров!

Когда Летун умчался, Андрей сел на диван. Отдышался. Подмигнул младшей девчушке, мол, не переживай. Это игра такая у взрослых. Сейчас твой папка вернется, и все будет нормально.

Летун жил в трехкомнатной квартире. В гостиной горела хрустальная люстра. Было светло как днем. Ковер, лежавший на полу, был настолько мягок, что хотелось снять ботинки. Пока стрелки часов совершали свой круг, Андрей молча рассматривал жену Летуна. Да, очень красивая женщина. Она увидела взгляд мужчины и испуганно запахнула шелковый домашний халатик до самой шеи.

Чем ближе подступал миг последнего решения, тем больше Андрей волновался. Что делать, если Летун опоздает? Убивать? Он не смог бы стрелять в детей. От одной этой мысли внутри у Ветрова все переворачивалось.

На сорок первой минуте глаза заложников тревожно забегали от гостя к часам и обратно. Минула сорок пятая минута, сорок шестая… Хозяин не появлялся. Андрея охватила мелкая дрожь… Сорок седьмая, сорок восьмая… Черт, не удалось… Что теперь? Бежать?!

В дверь постучали. Ветров кивнул старшей дочери, чтоб открыла.

В квартиру они вошли вдвоем — Летун и Антонина. Ветров бросился к ней и обнял. Она расплакалась.

Хозяева стояли в центре комнаты и вопросительно смотрели на незваных гостей. Можно было уходить, но Андрей вдруг обратил внимание на видеокамеру, лежавшую на японском телевизоре.

Юрий говорил, что ему нужны доказательства? Будут!

— Возьми видеокамеру, — сказал Ветров Антонине.

— Зачем?

— Мы запишем его признание.

— Мы так не договаривались! — закричал Летун.

— Неужели? — спокойно ответил Андрей. — Значит, сейчас договоримся.

Он очень убедительно поиграл пистолетом в руке. Антонина настроила камеру. Хозяин сначала упирался. Но Ветров убедил его, что молчать себе дороже. В общем, развязал ему язык.

Летун рассказал все (ну разве что опустил свои приставания к Антонине, да ладно, это к делу не пришьешь)! После этого Ветров покопался в его домашнем архиве и обнаружил ряд интересных фотографий и писем. Можно было уходить.

Но…

Что-то опять его удерживало.

Неужели все так просто?

— Дураки, вы все равно не сможете этим воспользоваться, — прошипел Летун.

— Почему? — серьезно спросил Андрей и посмотрел на Летуна. Тот замолчал.

Понятно — из Летуна вырвалось. Эмоции разыгрались. Но слова эти могли быть отнюдь не пустыми. Андрей подошел к окну. На улице стояла машина с сидевшими в салоне людьми. Еще несколько человек курили на лавочке.

На вид — обычные зеваки. Но время слишком позднее для зевак.

Наверняка эти люди кого-то ждали. И скорее всего — Ветрова с Антониной.

Летун поймал взгляд Андрея. Его глаза забегали. «Значит, я прав», — подумал Ветров. Ему резко перестало все это нравиться. Он подбежал к другому окну, выходившему на противоположную сторону. Там тоже были какие-то люди.

— Что ж ты, сука, детьми рискуешь? — Ветров ударил Летуна рукояткой пистолета в плечо и прижал ствол к его ребру. — На хрена этих пидоров притащил? — Грубые слова сами слетали с губ Андрея (не бог весть какого поклонника ругательств), словно зная, что как раз сейчас они будут уместны. — Отпустил бы нас, потом спокойно разбирался, искал, наказывал, — продолжал Андрей, — а что мне прикажешь сейчас делать, убивать твоих? Что молчишь, мудофель? — И ударил его головой по носу. Летун отлетел назад. Из носа пошла кровь. Девочки закричали.

— Пойдешь с нами, мудило. — Андрей схватил Летуна за шкирку. — Закроешь своим жирным пузом. Или дочек лучше взять, а?

Тот быстро закивал головой, мол, я пойду, пойду, не трогайте дочерей… Семью Летуна заперли в ванной. Ненадежно, конечно. Но ничто другое в голову не пришло.

Антонина, Ветров и Летун вышли на лестничную площадку. Отец семейства пошел было вниз, по Андрей тычком пистолета в затылок остановил его. Идти надо было наверх. На чердак. К счастью, он был открыт. Вся компания вышла на крышу и, пригибаясь, пробежала в другой конец дома. Летун жил в первом подъезде, а выйти было решено из последнего.

Но даже несмотря на эту хитрость, выходить из дома было страшновато. Дежурившие возле подъезда бандиты обязательно заметили бы их. Однако на втором этаже Андрей заметил опечатанную дверь. Значит, квартира пустовала. Замок на двери был непрочным. Его удалось выбить, что называется, с полпинка.

Связав Летуна, Андрей с Антониной открыли окно и спрыгнули на землю. Добежали до соседнего двора.

«Запорожец» стоял неподалеку. Мотор запустился с первого раза. Они выехали на дорогу, но беглецов заметили. Бандиты бросились в погоню. Они ведь тоже были на колесах, а машины у них побыстрее «запора».

Неожиданно из-за поворота вылетел патрульный бронетранспортер. Не раздумывая, Ветров направил машину прямо на него. Сильный удар бросил Антонину на лобовое стекло. Андрей тоже больно ударился лбом.

— Ты что, мать твою, офонарел?! — Соскочивший с бэтээра лейтенант покрыл Ветрова трехэтажным матом. Но Андрей схватил его за воротник и увлек за броню.

— Разведка погранвойск! — закричал он, вытащив удостоверение и размахивая им так быстро, чтобы офицер не успел заметить его настоящей должности. — Выручай, браток, за нами погоня.

— Где? — лейтенант недоверчиво завертел головой, но времени на раздумья у него не было.

Машина преследователей приближалась. В окне торчал ствол автомата.

— Ложись! — закричал Ветров и упал, увлекая за собой лейтенанта. Загремели выстрелы. Один из сидевших на броне солдат вскрикнул от боли.

Андрей поднял голову. Машина быстро удалялась. Только далеко уехать не смогла. Ее нагнала очередь из КПВТ. Машина загорелась и взорвалась.

— Спасибо, приятель, Родина тебя не забудет.

Ветров похлопал лейтенанта по плечу, на котором красовалась эмблема миротворческих сил.

Возвращаться домой было опасно. Сидеть в помятом автомобиле — тоже. Потому Ветров решил навестить Юрия…

* * *

«У Гранита, то есть меня, были потом большие неприятности», — вспомнил Неизвестный.

* * *

Дровосек ворвался ночью в квартиру Гранита.

— У тебя голова есть? Ты чем думал? — спросил Игнатьев у сонного друга.

— Ты по поводу чего? — спросил Гранит.

— Твой дружок наведался к Летуну.

— Да? — Гранит сделал вид, что удивлен. — Юркий парень, откуда он только узнал?

— Ты ему рассказал, — уверенно сказал Дровосек.

— Нет, — твердо ответил Гранит и зевнул. — Хочешь кофе?

— К черту. Летун накачал всех, поднял на уши абреков, похитивших Антонину.

— Вернул ее?

— Да.

— Это же прекрасно, — спокойно заметил Гранит. Он повернулся спиной к Дровосеку и пошел на кухню, — спас женщину. Сделал то, что мы не смогли…

— Ты дурака не корчи, Гранит, — вспылил Дровосек, — я к тебе как друг пришел. У тебя котелок хоть чуть-чуть варит?

Гранит прекрасно знал, отчего так вспыхнул Игнатьев.

Ведь своих обычно сдавали негласно. Просто нужный человек шептал нужному на другой стороне: мол, такого-то надо как-нибудь того… Вскоре такого-то убивали или похищали. Сослуживцы (даже те, кто был в курсе) сокрушались, что террористы распоясались. Что-то подобное было и с Антониной.

Дровосек, у которого был когда-то роман с этой женщиной, мог бы, в принципе, помешать. Но для этого ему пришлось бы поставить на карту свою семейную жизнь. Да и неприятности по службе заработать. Поэтому Игнатьев палец о палец не ударил, когда Летун хлопотал о том, чтобы «списать» Антонину «на абреков» (так шепотом называлось то, когда сдавали своих).

— Не пыли, — спокойно ответил Гранит, хотя, после того как Антонину похитили террористы, он почувствовал неприятный осадок от поведения Дровосека. — Мы сделали свою работу. И сделали хорошо…

Он намекал про операцию «Шелковый путь», которая закончилась, и закончилась успешно: пока на границе шла война, весь товар отправили по назначению.,

— Кто нам теперь может помешать? Чем? — продолжал Гранит. — Успокойся.

— Кто-то сдал Летуна, тот в ярости, — произнес Дровосек. — А еще кто-то сдал самих абреков. Они тоже в ярости. Тоже ищут: кто сдал. Я знаю кто. И ты знаешь. И они скоро узнают. Вот в чем проблема.

— Я не знаю кто, — ответил Гранит, ставя на газ чайник, — и твоих намеков не понимаю.

— Когда поймешь, поздно будет, — устало ответил Дровосек, садясь на табуретку. — Тебя хотят списать.

— А почему тебя это волнует? — холодно ответил Гранит. — По-моему, тебе не впервой терять таким образом друзей…

Дровосек громко стукнул по столу и вскочил. Несколько секунд мужчины смотрели глаза в глаза столь яростно, будто собирались подраться.

— Пошел на хер, — как-то опустошенно произнес Игнатьев, — я с тобой по-человечески хотел… Не обижайся…

Он ушел, хлопнув дверью. Гранит выключил газ и опустился на табуретку.

— А я и не обижаюсь, — сказал он сам себе.

Гранит подумал о том, что вскоре наконец узнает, каково это — уходить раньше срока.

Его давно волновал этот вопрос. Он много размышлял о том, что фашисты, погибшие в сорок первом, так и не узнали, что проиграли войну. Зато наши солдаты, павшие на границе, могли подумать, будто победа будет за врагом…

«Если ты погибнешь раньше, как узнать, чем закончилась война? — думал Гранит. — Или для тебя это уже не имеет значения? А если не имеет, зачем воевать лично?»

Такие мысли были в юности. Потом он решил: мужчина — это боец. Воевать надо, чтобы стать мужчиной. Надо испытать себя на войне. Сыграть по максимальным ставкам. Но всякие лозунги не стоит принимать близко к сердцу, потому что лозунги очень часто меняются. Это Гранит понял совсем недавно. Когда стал помогать Ахмад Шах Масуду.

«Какая разница для меня, будут править в Афганистане талибы или Масуд, если я завтра погибну? — подумал вдруг Гранит. — Какая разница, кто станет президентом России, с кем будет дружить Таджикистан и положат в мой гроб майорские или подполковничьи погоны?.. За что я отдал свою жизнь? Правильно ли я прожил ее?..»

Он встал и раскрыл окно. На кухню с шелестом ввалилась ветка тутовника. Гранит машинально сорвал и съел сладкие плоды. Но голова его была забита другим: было очень важно понять, на каком же повороте он свернул не туда?

На операции «Шелковый путь» и некоторых других Гранит заработал приличную сумму. Он, в принципе, мог сейчас бросить все и бежать. Хоть куда. Он профессионал, если уйдет на дно, его не достанут. По жизни Гранит не потеряется. Будет тосковать, правда, по службе. Зато жить.

Поэтому сейчас он вновь был на перепутье. Второй вариант — идти дальше, как и шел. Служить. Его, конечно, сдадут. Но можно будет потрепыхаться. Шансы выжить есть… А если убьют, так на то он и солдат…

Два пути.

Опять два пути. Так часто бывает.

Как важно не ошибиться на каждой развилке из тысячи, что нас поджидают…

Гранит вдруг понял, что последние восемь лет только и делал, что воевал (с небольшими перерывами на плен и учебу, что часто одно и то же). Ради чего? Сколько людей он осчастливил? Стал ли счастлив сам? Принес ли хоть какую-то пользу Родине?

Ответов не было, потому что не было сил отвечать честно и откровенно.

Впервые в жизни у него на что-то не хватало сил!

«Так где же и когда я повернул не туда?» — спросил сам себя Гранит.

Наверное, не надо было так старательно заниматься боксом. Не вышел бы тогда на ринг, не было бы беды.

— Да я-то откуда тогда знал? — вслух воскликнул Гранит. И его голос прозвучал как-то жалобно…

Единственное, о чем не жалел, — о помощи Ветрову. Журналист, честно говоря, был не очень-то ему и симпатичен. Но нутром Гранит чуял, что поступает правильно. Хотя и не знал почему.

Может, просто вспомнил училище и расчувствовался. Ностальгия охватила…

Вот оно!

Гранит вдруг понял: был такой момент. Поворотный. Нет, он не был первым поворотом. К тому времени Усс уверенно шел по своему пути. Но тогда у него был еще шанс свернуть.

Жена и сын!

На третьем курсе Гранит женился. Не то чтобы по любви. Но она была хорошей девушкой. К тому же в ГРУ бралн, как слышал Гранит, только женатых.

Гранит вспомнил своего сына, которому сейчас было восемь лет. Услышал словно наяву: парнишка с длинной беззащитной шеей и трогательными ушами-лопушками шепчет тонким голосочком: «Мама, а мы в зоопарк завтра пойдем?» Сердце сжалось, на глаза выкатили слезы…

Он давно не видел сына. Пока Гранит был в плену, жена думала, что муж погиб. У нее кто-то появился. Когда муж вернулся, она радовалась, плакала, искренне хотела вернуть все, как было. Но Гранит не простил. «Не дождалась», — уперто прошептал он, обвиняя ее, и ушел. Навсегда.

Времена были уже новые. За развод не ругали. Карьеру из-за этого не ломали.

Вычеркнуть сына из своей жизни было гораздо труднее, чем жену. Но Гранит и не вычеркивал. Честно платил алименты. Плюс к ним — высылал еще денег. «Жене все равно веры нет, так что, если вернусь, это будет не жизнь, — рассуждал он. — Зато теперь семья не будет мешать службе».

Вот он, тот поворот!

Гранит остро почувствовал, что хочет только одного: вернуться к своей семье. И это будет правильно.

Но это, увы, уже поздно. Прийти сейчас — значило навлечь на семью опасность. Уж Гранит-то точно знал, что террористы, если очень захотят, могут достать и в России. Втроем прятаться гораздо сложнее. Прийти сейчас — значило испортить жизнь еще и двум близким людям.

По это мелочи.

Зато теперь Гранит точно знал, как поступить!

Он пришел на работу и передал Дровосеку все деньги, что накопил.

— Ты скоро едешь в отпуск, передай их, пожалуйста, моим родным, — попросил Гранит.

— Хорошо, — ответил Игнатьев и как-то странно посмотрел на Усса.

Можно было не сомневаться, что Дровосек передаст деньги, что бы ни случилось с Гранитом. А странный взгляд говорил о том, что он точно знает, что должно случиться с Гранитом в ближайшее время. Но не говорит.

Да это было и не нужно.

Гранит прекрасно все понял. И пошел домой пешком, чтобы облегчить труд тому, кто будет подводить итог его жизни.

Позади себя он услышал торопливые шаги и догадался: это он. Гранит развернулся и посмотрел в лицо тому, кто собирался стрелять ему в затылок. Это был молодой черноволосый парень-таджик, державший в вытянутой руке пистолет. Дуло смотрело Граниту в лоб.

Невероятно, но ему вдруг полегчало. Будто камень с души свалился! Гранит улыбнулся и широко расставил руки в стороны, показывая убийце, что не собирается защищаться…

За те доли секунды, пока пуля летела от дула к его голове, перед глазами Гранита пронеслась вся жизнь. Но не его, а сына. Вот маленький мальчик вырастает, тонкая шея крепнет, длинные волосы закрывают уши-лопушки.

Те деньги, что передал Дровосек, жена отложила на обучение. Юноша закончил престижный и дорогой университет. Женился на красавице сироте. Стал создавать дома. Творить новые формы. Заработал престиж и признание. Стал богат, знаменит. Но главное — он стал отцом двух сыновей и дочки. Жена окружила мужа и детей любовью и заботой.

Не все было гладко в жизни сына, но все — хорошо. Очень хорошо.

Вот такое будущее увидел Гранит. Он вдруг понял, что своей смертью снял родовое проклятие семьи и впервые свернул в правильном, пусть и коротком, направлении.

Было ли это правдой или просто каким-то помутнением сознания — уже не важно. В тот миг, что пуля пробивала лобовую кость и разрывала его мозги, Гранит был абсолютно счастлив!

Всего лишь миг… Но разве этого мало? Настоящее счастье, оно ведь и есть — мгновение…

* * *

«Упс, — подумал Неизвестный. — Я не Гранит. По крайней мере, это единственное, что я могу сказать точно».

* * *

— Знаешь времени сколько? — спросил Юрий, пропуская Андрея с Антониной в квартиру.

— Уже утро, — бойко ответил Ветров, — бог давно подает…

— Очень остроумно, — недовольно пробурчал хозяин.

Пока он на ходу просыпался, Андрей обрисовал ситуацию.

— А-а, — протянул Юрий, почесывая живот, — сочувствую.

Одет он был по-домашнему, но находился в том дремотном состоянии, когда тебе все равно, что о тебе подумают. Лишь бы не тормошили.

— Это твоя возлюбленная? — Юрий хмуро уставился на Антонину. — Одобряю.

Позевывая, он взял видеокассету и документы.

— Мои друзья приезжают завтра. — Он небрежно бросил «компромат» на диван. — Впарим им эту херню, и все будет нормально, а-ах… — Он сладко зевнул и потянулся… — А вам надо спрятаться.

— Куда?

Юрий достал из пыльного шкафа ключ, что был завален бумагами…

— Вот сюда. Это квартира моего друга. Его сейчас нет. Поживете там. Это недалеко.

Во временном доме проспали почти сутки. Затем Ветров встал и поехал на работу («Что там со мной может случиться?»). Когда шеф увидел, что сделали с его «лимузином» (они все-таки договорились, что шеф не будет продавать машину, просто одолжит на время), то пришел в ярость. Пытаясь все объяснить, Андрей рассказал по порядку, как было дело. Шеф только покачал головой, сожалея о машине.

— Какого хрена ты вообще туда полез, — расстроенно вымолвил он. — Что мне сейчас делать? Сдалась тебе эта баба! Только машину зря угробил…

— Я люблю ее и собираюсь на ней жениться, — твердо произнес Ветров.

— На машине?

— Нет. На Антонине…

— Это еще хуже…

Другого ответа Андрей и не ожидал. Шеф любил женский пол, но был убежденным холостяком (может быть, потому, что очень хорошо знал женщин).

— Я женился три раза, — сообщил редактор, — и всегда жалел. Хочешь повторить мой опыт?

Ветров промолчал.

— Ты, видимо, одурел от безделья, вот и хочешь жениться. — С этими словами редактор буквально завалил Андрея заданиями.

К вечеру все разошлись, Ветров же остался сидеть за столом. У него был принцип: пока не сделаешь, не уходишь.

На десерт он оставил самое легкое: обработать оперативные ежедневные обзоры. Составить в номер сводку происшествий.

Первый лист — ничего особенного, второй — тоже. Информация старая. Андрей порылся в бумагах и нашел сегодняшний обзор. Вот здесь было что-то интересное.

В первом сообщении говорилось, что из проезжавшей машины был обстрелян российский патруль. Ответным огнем нападавшие были уничтожены.

Событие, загнанное в три строчки на желтоватой бумаге, потеряло свой блеск. В нем уже не чувствовалось дурмана опасности, круто замешанного на бешеной скорости и выплесках адреналина. Андрею даже не верилось, что он был участником этого.

Затем Ветров взял обзор радиопередач, который готовила миссия ООН. Таджикское бюро «Свободы» сообщало, что вчера в Афганистане попала под удар своей авиации группа спецназа российских погранвойск. Из двадцати человек погибло девять, восемь ранены. «Откуда у них такая информация?» — удивился Андрей. К сводке было почему-то прикреплено заявление командования миротворческих сил. Ветров прочитал его и замер, раскрыв рот. В заявлении говорилось: «…в Душанбе произошел очередной террористический акт, направленный на дестабилизацию обстановки в Таджикистане. От рук убийц погиб офицер штаба КМС Гранит Усс. Террористы жестоко просчитались, рассчитывая запугать российских военнослужащих, выступающих гарантом стабильности в Таджикистане и направляющих все силы на мирное урегулирование межтаджикского конфликта. Командование Коллективных миротворческих сил осуждает террористический акт. Обещает, что приложит все силы для того, чтобы убийцы были наказаны…»

…Сумерки сгущались. Андрей торопливо закончил дела и вышел. В воротах батальона его остановило дурное предчувствие. Он доверял интуиции и попытался догадаться, о чем она предупреждала?

«Антонина сейчас мне изменяет? В той квартире ждет засада? — Ветров мысленно перебирал варианты. — Юрий не смог продать пленки?» Он отмел вариант с изменой. Засада? Может быть, может быть… Но пусть лучше засада, чем неудача у Юрия…

«А что, если мою квартиру ограбили или собираются ограбить?» — вдруг пришла мысль. Андрей решил сходить домой и перепрятать доллары. Однако по мере приближения к району, где он снимал квартиру, дурное предчувствие нарастало. «Значит, не ошибся», — думал он.

Было уже совсем темно. Стараясь быть осторожным, Ветров внимательно осматривался и в каждом случайном прохожем видел врага. Но это были простые люди. А настоящие убийцы ждали в подъезде.

Он остро почувствовал их присутствие всей кожей и выхватил пистолет за несколько мгновений до того, как в темноте сверкнули выстрелы. Грудь обожгло. Андрей отлетел назад и ударился о стену. Сползая вниз, он вскинул руку и, не целясь, выстрелил. Кто-то вскрикнул. Но Ветров уже ничего не понимал, продолжая автоматически стрелять в темноту. Веки наливались свинцовой тяжестью, а в душу возвращалось утраченное спокойствие. Хотелось закрыть глаза и уснуть навсегда…

Было так легко и приятно, словно это и не смерть вовсе, а просто клонит в долгожданный сон после долгой и тяжелой прогулки…

* * *

«Да что ж вы как мухи мрете? — возмущенно подумал Неизвестный. — Я даже привыкнуть не успеваю».

«Странно, если Ветров из Таджикистана убит, то кто работает в «Советском труде»? — размышлял днем человек, — Может, тезка? Господи, как же я устал от этих снов! Уж лучше совсем ничего не помнить, чем помнить так!»

Глава 16

Ткань жизни капитана Филина полностью восстановилась только через несколько дней в пограничном госпитале в Душанбе. Он вспомнил, кто он, где он и что же, собственно говоря, произошло.

Слава богу, что ошибку быстро обнаружили. Пилоты, севшие в другом кишлаке, нарвались на абреков и еле унесли ноги. Тогда-то и догадались повнимательней перечитать боевые задания…

Из двадцати человек только трое отделались легкими контузиями и не получили даже царапин. Это… Бес, Бука и Бемс… Раны Филина, впрочем, тоже не были тяжелыми. Он это чувствовал… по запаху.

Дело в том, что природа, одарив его в одном, обделила в другом: в осязании. Кожа Константина совершенно ничего не чувствовала. Поэтому он не знал, что такое боль от царапины пли ожога. Точнее, знал, но… по запаху. Что-то менялось в родной ауре. Царапины добавляли капельку свежей мертвечины, порезы пахли загустелой кровью. От ожогов поднимался противный дух паленой курицы. Боль врывалась к нему через нос. Брала за горло и душила.

Опарин зашел в палату с авоськой, в которой лежали яблоки и свернутые в рулон газеты. Филину почему-то это напомнило мультфильм «Ну, погоди!», когда заяц приходит в гости к волку. Хотя в данном случае подобные ассоциации вряд ли были уместны…

— Не надоело прохлаждаться? — особист улыбнулся. — Завязывай симулировать, надо делом заниматься.

— А что, ты сам уже не справляешься? — так же шутливо ответил Константин.

— Где же мне без тебя. — Опарин оглядел палату. — Тоскливо тут.

— Да уж.

— Ты про Ветрова слышал?

— Что?

— Подстрелили его. — Опарин сел на койку.

— Как? — спросил Филин, в душе удивляясь: кому Ветров понадобился? Безобидный человек, балабол правда, так все журналисты такие…

— Обычно, — спокойно ответил особист, — пух, и все.

— Совсем? То есть насмерть?

— Нет, ранили.

* * *

«Жив!» — Неизвестный облегченно вздохнул.

* * *

— Тяжело, правда, — продолжал Опарин. — Его сосед спас, прапорщик с базы хищения. Услышал выстрелы, выбежал в коридор, увидел раненого писаку и позвонил в госпиталь. Сюда то есть. Здесь Ветрова прооперировали и отправили в Голицыно…

В Подмосковном Голицыне был главный клинический госпиталь ФПС.

— Честно говоря, повезло парню, — сказал особист, — его ждали в подъезде два абрека. Но чижи какие-то. Не смогли толком человека завалить. Ветров успел достать пушку и отстрелялся. Одного даже ранил.

— А кому он помешал?

— О, это отдельная история. Он нас всех сделал. — Особист достал из кармана рубашки пачку фотографий и подал разведчику. Там был изображен генерал Мазуров в компании с офицерами-миротворцами.

— Это нашли после покушения на квартире Ветрова, в тайнике, — произнес Опарин. — Судя по всему, у него было еще что-то, но это он либо лучше спрятал, либо уже передал кому-то.

— Ерунда, — Филин небрежно бросил фотографии на одеяло, — зачем это прятать. Это что, компромат?

— Костя, — голос Опарина взволнованно дрогнул, — ты просто не хочешь поверить: Мазуров нас предал! Тебе не обидно, что мы сидели в полном дерьме на Ванче, ты был в полной заднице под Поршневом и Язгулемом, а нас сдавали, как стеклотару, всякие пидоры в Душанбе?

— Мазуров не сдавал.

— Ты знаешь, что Мазуров сдал план операции, когда мы собирались врезать по абрекам заранее?

— Кому сдал?

— Толочко, а тот — Усмону. Если бы мы вломили им тогда, не было бы войны на границе. Не было бы и переброски наркотиков. Так что Мазурова тоже надо поблагодарить за ту задницу, в которой мы с тобой побывали…

Филин не верил. «Мои отношения с Леночкой тут совсем ни при чем! — мысленно попытался убедить себя Филин. — Просто Георгий Остафьевич очень порядочный человек».

— Я поверю доказательствам, но у тебя же ничего нет. — Константин постарался говорить спокойно.

— Хорошо. — Опарин встал, направился было к выходу, но в дверях повернулся: — И еще: есть информация, что в Ветрова и Захарчонка стреляли одни и те же люди. Они все еще в городе. Ты, конечно, можешь мне не верить… Но они связаны с кем-то из наших: с тем, кто сдал Усмону план операции… Когда тебе надоест здесь валяться, позвони. Если, конечно, захочешь в этом говне копаться…

* * *

— Для вас хорошие новости, — сказал врач на обходе, — в Институте Сербского открыто специальное отделение для потерявших память. Мы отправляем вас туда. Вы бывали в Москве?

— Не помню, — устало ответил Неизвестный, — бывал, наверное…

«Они хотят избавиться от меня, — догадался человек, — никому я не нужен. И там, в Сербского, тоже не нужен… Надо быстрее вспоминать. Мне угрожает опасность. Это точно. Только от кого?»

И тут он вспомнил.

«Как же я раньше не догадался!»

Его враг — генерал Толочко. Ион давно поджидает в Москве…

* * *

Заместителя командующего КМС генерал-лейтенанта Вольдемара Толочко с детства преследовала кличка Толчок.

Она прилипла к нему в детском саду, плавно перекочевала в школу.

Вольдемар жутко страдал. И по ночам плакал в подушку. Но заставить ребят звать его по-другому не мог: был мал ростом и слаб. Поэтому тянулся к взрослым. Всегда рассказывал учителям, кто курил в туалете или бил стекла. За это взрослые гладили его по черным коротким кудряшкам. А сверстники ставили фингалы.

Поэтому Вольдик мечтал поступить в военное училище, чтобы его там научили всяким секретным приемчикам. Он бы приехал и побил всех обидчиков. Когда Вольдик представлял час мести, его выпученные глаза радостно хлопали загнутыми, как у куклы, ресницами.

На экзаменах в военно-политическое училище Толочко едва не срезался: по физподготовке. Зато с блеском сдал все гуманитарные предметы, и особенно марксистско-ленинскую подготовку. В итоге его взяли.

И хотя в училище не было ни одного человека, кто бы знал Вольдемара в прошлой жизни, кличка Толчок как-то сама проявилась через несколько месяцев, словно старое клеймо. Больше с кличкой он не расставался. Его звали Толчком сокурсники, потом солдаты (за глаза), потом и подчиненные офицеры.

Изо всех сил Вольдемар старался стать выше. Если не физически, то хотя бы морально. Сжав зубы, карабкался вверх по служебной лестнице. А за ним неслось: Толчок, Толчок, Толчок…

«Ну почему они меня не любят? — страдал он. — Что я им сделал? Уроды…»

Сам Толочко очень не любил высоких и сильных людей. Так как думал, что они презирали его за физическую слабость. И когда появлялась возможность растоптать какого-нибудь здоровяка, Вольдемар это всегда делал.

Когда-то ему казалось, что достаточно стать генералом и душа успокоится.

Стал.

Душа не успокоилась. «Надо стать командующим», — решил Вольдемар.

Желание занять пост, когда ты генерал над всеми генералами, грызло Толочко, как злой червячок. Когда освобождалась должность командующего КМС, он развил бурную деятельность. Обивал самые высокие пороги в Генеральном штабе. Заносил куда надо подарки. Где можно — оставлял кляузы на конкурентов. Кормил людей, принимающих решения, в ресторанах. Льстил и преданно заглядывал в глаза.

Добился того, что его назначение уже считали практически решенным делом. Многие замы командующего даже стали подчеркнуто вежливы с Вольдемаром. Сам Толчок, когда его никто не видел, прикладывал к плечу погоны генерал-полковника и смотрелся в зеркало.

Секретный пакет, в котором был приказ о назначении нового командующего, вскрывали все генералы КМС. Толчок по такому случаю даже надел парадную форму. Но… в приказе была совсем другая фамилия. В Генштабе решили назначить генерала из другого округа…

От расстройства у Вольдемара закружилась голова, больно защемило сердце, слезный ком подкатил к горлу. Звякнув юбилейными наградами, Толчок бухнулся в обморок…

С появлением талибов в Афганистане у него опять появился шанс выбиться в люди. На него обратили внимание. В Москве перепугались, что талибы как-то ущемят геополитические интересы России.

Толочко приказали поддерживать «наших людей в Кабуле» всеми способами. «Нашим» был признан Ахмад Шах Масуд. Когда выяснилось, что у того трудности с деньгами, а эмиссары талибов разъезжают по лагерям таджикской оппозиции, из центра пришла команда: помочь как угодно. Вплоть до…

Нет, этого в шифровке не было. Но Толочко все понял и так. Однако он лично слетал в Москву, встретился с нужными людьми. И получил от них устное добро на торговлю наркотиками. Чтобы не засвечивать в этом деле себя и Масуда, миротворцы нашли посредника — генерала Усмона. Тот поддерживал с Масудом самые тесные отношения; помогать ему, это было все равно что помогать Масуду. Так считал Толочко. Для связи с Масудом и проведения сверхсекретной операции «Шелковый путь» к КМС прикомандировали двух офицеров ГРУ — Игнатьева и Усса, больших и сильных. Уже одним этим они вызывали неприязнь у Толчка.

Генерал был уверен: одобрение на операцию «Шелковый путь» дало высшее руководство. От каждой сделки половину суммы он честно отправлял наверх. В глубине души Толочко подозревал, что не все тут чисто и, наверное, далеко не все, кому положено, в Кремле знают про «Шелковый путь».

Но это было не важно. Главное — они действительно защищали стратегические интересы России. А то, что не без выгоды для себя, так что в этом плохого?

Конечно, в боях на границе гибли люди. Но в каждой боевой операции закладывается определенное число потерь, которые называют допустимыми. Здесь же была больше, чем боевая операция, здесь была большая политика. И потому к допустимым потерям можно было отнести каждую смерть на границе.

Пугало Толочко то, что информация о его операции начала расползаться. О ней судачили пограничники, которые ничего не понимали в большой политике. Да еще свои же норовили проявить неуместное милосердие…

Толчок понимал: если что-то выльется наружу — его легко могут сделать крайним. И тогда падение неизбежно…

* * *

Дровосек увидел Тоню, когда приехал в эскадрилью по каким-то служебным делам. Летун срочно уехал в отпуск, где хлопотал о своем переводе. А прапорщик Антонина Цветухина ходила в героинях: все-таки была в плену у террористов. Сослуживцы слышали, что ее освободили в ходе какой-то спецоперации при участии Летуна. Выпытывали подробности, но она отвечала, что и сама ничего толком не знает. Просто ворвались люди в масках и спасли.

Они столкнулись с Дровосеком на дорожке от штаба к столовой. Остановились. Посмотрели друг на друга.

— Это у тебя пистолет в брюках или ты просто рад меня видеть? — с язвительной улыбкой поинтересовалась Антонина.

— Сама додумалась? — хмуро спросил Дровосек.

— Нет, в книжках прочитала. У меня же сейчас много свободного времени. Вот и просвещаюсь. Как семья?

— Нормально.

— Славно. Ну я пошла?

— Постой, — Дровосек вдруг остро почувствовал, что хочет Антонину. Хочет страстно, до судорог, и не может позволить, чтобы она вот так вот ушла.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально. — Тоня пожала плечами и как-то неопределенно улыбнулась: мол, почему тебя так волнует, как я?

Тоня сводила Дровосека с ума. А еще она нравилась ему тем, что могла быть разной: роковой, обольстительной, милой, домашней, умной, глупой. Она меняла косметику, цвет волос и стиль одежды чуть ли не каждый месяц. Но в каждом своем новом облике оставалась крушительницей мужских сердец.

— Я хотел сказать… — начал он и замолчал. Так как не знал, что же хотел сказать. Тоня молча смотрела на него, ожидая продолжения.

А какое продолжение могло быть?

У Дровосека была семья.

Он женился рано — в военном училище. На дочери подполковника, преподавателя на кафедре сопротивления материалов. Таких девочек — дочерей офицеров военного училища — звали «пятерками». Мол, женишься, и «отлично» по нужному предмету тебе обеспечено.

С будущей женой младший сержант Саша Игнатьев познакомился на дискотеке в родном училище. На будущий вечер назначил свидание, на которое безнадежно опоздал. Не по своей, впрочем, вине. Когда он уже переоделся, чтобы бежать в увольнение, его выловил командир роты и заставил проводить с отделением дополнительное занятие по заправке кроватей.

А девушка терпеливо ждала полтора часа на морозе и не сказала ни слова упрека, когда Игнатьев прибежал-таки.

— Куда пойдем? — спросил он, выдыхая изо рта морозный пар.

— Пойдем куда-нибудь погреемся, — ответила она дрожащими от холода губами.

Год они встречались просто так. Потом папа поставил вопрос: чего ты просто так ходишь? Или женись, или уматывай.

Но Игнатьев уже так привык принимать горячую ванну (в казарме только холодная вода, баня же раз в неделю), есть домашние пельмени, носить чистые носки вместо портянок, что уже не мог отказаться от всего этого.

Пришлось жениться.

В паспорт поставили штамп. А в диплом — пятерку по сопромату и термеху.

Когда после службы уехали в дальний гарнизон, жена заскучала. От нечего делать стала пилить мужа, который приходил со службы — язык на плече. Несколько раз он серьезно хотел убить ее, но потом родилась дочь. И у жены стало меньше свободного времени. Перестала донимать мужа по пустякам, и жизнь как-то наладилась. Со временем страсть угасла, но оставалась привычка.

«Привычка свыше нам дана, замена счастию она», — мысленно цитировал классика лейтенант Игнатьев. В его жизни все как-то устаканилось. Изредка он ходил налево. Но не делал из измен культа. И к жене относился очень тепло… До тех пор, пока на горизонте не появилась Антонина…

Получилось так, что дочь сильно заболела. И жена поехала с ней в Россию — лечиться. А Дровосека закружило…

С Антониной ему было очень легко. Она была хорошая хозяйка. Нетребовательная. Ласковая. Умела понять и простить… Хотя и жена до (и первое время после) свадьбы была точно такой же. «Потом уже скурвилась…» — вздыхал Игнатьев.

— Я хотел сказать… — неуверенно произнес он, — может, как-нибудь… пообедаем…

— Как-нибудь, может, и пообедаем. — Антонина рассмеялась.

Она откинулась назад, словно отстраняясь от Дровосека. Ему показалось, что Антонина уже к нему равнодушна, и эта мысль распалила Игнатьева. Он едва удержался, чтобы не наброситься на нее, не сорвать платье и овладеть ею тут же, на заплеванном и загаженном окурками асфальте…

— Погоди. — Игнатьев взял ее за руку.

Но Антонина легким движением освободилась и отошла чуть подальше.

— Нам не о чем говорить, — холодно произнесла она, — извини, я спешу.

И ушла. Быстрым, уверенным шагом.

Игнатьев остался стоять. Он смотрел ей вслед, разинув рот.

Ну не мог он бросить семью. Не мог! Из-за дочери…

А Антонина ликовала. Встреча убедила ее, что не все еще потеряно. Она желала Игнатьева не меньше, чем он ее. И ничего не могла с собой поделать. Ее сводили с ума ягодицы Дровосека: упругие, подтянутые, округлые. У нее кружилась голова при виде их.

Ветров, конечно, был хорошим парнем. И даже — симпатичным. Но ягодицы у него ни к черту. Вялые. Рыхлые. Никакой страсти в них!

«Дура я дура! — думала Антонина, мечтая об Игнатьеве. — Есть же у меня Ветров — нежный, заботливый. Он рисковал жизнью ради меня. Но самое главное — он холостой, — Забудь про Сашу!»

Она говорила себе, что Игнатьев — мерзавец (что было чистой правдой), что готов был продать ее в бордель (или по крайней мере закрывал на это глаза), что он мизинца не стоит на руке Ветрова.

И все равно.

Любила.

Что тут поделаешь.

Любила Игнатьева. Как брошенная игрушка по-прежнему любит ребенка-шалуна. Неблагодарного и злого…

«Пусть помучается, — подумала Антонина после встречи, — а потом он будет мой».

* * *

У генерала Толочко было такое чувство, что его обманули. «Усмон — сволочь! — думал Толчок. — Он вел двойную игру!» От разведки не укрылось, что тот за спиной миротворцев и Масуда общался с талибами. И благодаря этому в Душанбе были две крупные террористические группы. Одна работала на генерала Толочко, другая — на Усаму Бен Ладена.

А вот последний был очень доволен. Он считал, что не зря потратил деньги. Даже получил приятный бонус: когда Усмону Налибшоеву стало очень трудно, он позвал на помощь Масуда. Российские пограничники же разметали присланную подмогу в пух и прах. Чем ослабили силы Панджшерского льва.

Если и был в мире человек, которого Усама хотел растоптать, унизить, похоронить даже память о нем… Так это был Ахмад Шах Масуд.

— Прости меня, — мысленно обращался Бен Ладен к Аллаху во время намаза, — я не могу подавить ненависть в своем сердце к соратнику по святой борьбе… Но я хочу очистить ряды твоих светлых воинов от скверны, от снобизма и стяжательства. Масуд опозорил имя борца за великую веру сделками с Западом. Он двурушник, который недостоин служить тебе, о милостивый и всемогущий…

Они с Масудом впервые столкнулись в восьмидесятом году в пакистанском городе Пешаваре. Горячее было время! Орды захватчиков пришли с востока. С огнем и мечом незваные гости врывались в дома. Разрушали вековые устои. С невинных девушек срывали паранджу. Заставляли детей предавать отцов.

«Но была горстка храбрецов, которые не побоялись бросить вызов армадам империи, — так писали потом летописцы моджахедов. — Силы были неравны, и воины обратились к братьям по вере».

«Настала пора забыть старые распри и в едином порыве подняться на священную войну», — прочитал Усама в одной из мусульманских газет. Разве мог пылкий юноша, которому минуло двадцать два года, остаться равнодушным? На папины деньги он набрал отряд из двух тысяч воинов-арабов и прибыл в Пешавар.

В ту пору Усама смотрел на все в розовом свете. Ему казалось, что его встретят друзья. В их стане нет подлости, предательства, снобизма. Ведь у них святое и чистое дело, благословленное Аллахом, и не к лицу воинам Ислама пачкаться низменными чувствами!

Пешавар бурлил. Но в его базарной многоголосице Усама услышал великую песню борьбы! Она говорила, что здесь весь исламский мир собирает силы. Дабы изгнать захватчиков благословенной афганской земли!

Аллах акбар!

Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его!!!

Сердце молодого командира переполнялось солнечной радостью. Однако вскоре он стал замечать, что не все так радужно, как хотелось бы ему видеть.

Афганские моджахеды вовсю предавались разврату и наркотикам. Об Аллахе вспоминали, только когда приходила финансовая помощь от шейхов из мусульманских стран. Бен Ладен думал, что его отряд встретят с энтузиазмом и сразу же бросят в бой. Но афганцы только поморщились и прозрачно намекнули, что лучше бы он просто приехал с деньгами. А потом и вовсе дали понять, что сейчас не до него…

«Это тыл, — утешал себя юноша. — Там, на передовой, — настоящие герои. А здесь — отбросы, которых полно на каждой войне. Те, кто воюет там, в отрогах Гиндукуша, не знают, что меня держат здесь, не пускают к ним на помощь, — думал он. — Там кипит настоящая жизнь, а здесь — накипь».

Он маялся от безделья в Пешаваре. Бойцы, которым он платил из своего кармана, были вполне довольны жизнью и не рвались в Афган. Усама не понимал этого: вы пришли не гашиш курить, а защищать веру! Но терпел, что оставалось делать? Он искал полевых командиров, которые взяли бы его с собой туда, где настоящее дело.

Поэтому, когда в Пешавар приехал по своим делам Ахмад Шах Масуд, то Бен Ладен страшно обрадовался!

Масуд еще не был Панджшерским львом, но был уже легендарным командиром. Из уст в уста передавали историю, как он отправился из Пакистана в Панджшерскую долину с отрядом в тридцать человек. На всех — шесть винтовок и девять пистолетов. По дороге в Панджшер они купили еще два автомата Калашникова. Вот и весь арсенал, с которым Ахмад Шах Масуд начинал джихад. Но вскоре одно его имя заставляло трепетать захватчиков-шурави…

«Вот он — настоящий герой, — мысленно воскликнул Усама Бен Ладен. — Я хочу сражаться плечом к плечу с ним!»

Но Масуд лишь окинул его презрительным взглядом.

— Мальчик, тебе сколько лет? — сказал он. — Шел бы ты к папочке. Хочешь помочь — давай деньги, а не приводи сопляков, которые толком автомат не умеют держать.

Резкость, непривычная для Востока, больно ударила Усаму. Но не только резкость: он был оскорблен в лучших чувствах. Масуд задел Бен Ладена за самую больную струнку. Усама очень комплексовал, что его принимают только как сына богатого отца.

«Сколько можно считать меня только сыном Бен Ладена?» — под такими заголовками много позже в арабских газетах появлялись интервью Усамы. Вообще-то он не любил журналистов. Но он очень хотел, чтобы его считали личностью. Чтобы знали: он всего добился сам, благодаря личным талантам, а не тремстам миллионам долларов, что получил в наследство.

Наверное, он мог бы родиться и в бедной семье и все равно бы стал великим воином и учителем, только позже… Деньги тут ни при чем. В его кармане лежал диплом факультета экономики и менеджмента. А вот Масуд как был инженером-недоучкой, так и остался…

Вот тогда, в Пешаваре, и появилась идея — создать Великий Исламский Халифат, в котором не было бы места порокам. Где вся жизнь строилась бы по справедливым законам, установленным Аллахом. Где люди любили бы друг друга, как братья!

Теперь это стало целью жизни Бен Ладена. Его призрачным бригом.

Те, кто сидел в Кабуле, не были сильными врагами для Бен Ладена. Лишь Масуд действительно стоял на его пути.

Бен Ладен всегда ревностно наблюдал за Панджшерским львом (в пику официальному прозвищу называл его Панджшерским шакалом). Презирал, что теперь тот дружил с неверными, предавая все то, за что воевал…

«Масуд — это и есть неверный, — рассуждал Бен Ладен, — он с легкостью отрекся от братьев, которые сложили головы в борьбе с советскими захватчиками. Знали бы воины Аллаха, что люди, от чьей пули они погибли, сегодня дружат с их командиром, которому они так верили! Впрочем, они знают. Они видят с небес. Есть высшая справедливость, и Масуд еще ответит за все свои преступления…»

Но, конечно, нельзя было даже сравнивать генерала Толочко с Беи Ладеном: у генерала Толочко человеческий калибр был намного меньше…

Глава 17

Филин шел с работы домой. Впереди, метрах в ста, из-за поворота появилась машина. Он инстинктивно перешел на другую сторону, чтобы встать со стороны водителя. Простая предосторожность: из проезжающих машин иногда стреляли. Обычно — пассажиры. Зачем облегчать им работу, вставая с удобной для них стороны?

Автомобиль — белая «шестерка» — на бешеной скорости промчался мимо, но метрах в десяти сзади притормозил и начал разворачиваться. В машине сидели трое молодых парней. Они пристально смотрели на Филина.

«Не нравится мне все это», — спокойно отметил Константин. Он огляделся — укрытий не было. Справа — высокий забор. Через дорогу, примерно в пятнадцати шагах, находилась заброшенная стройка.

Не раздумывая, Филин бросился туда, доставая на ходу пистолет. Автомобиль рванул с места. Константин добежал до разрушенного забора и услышал звуки выстрелов. Две пули просвистели над головой. «Мазилы», — подумал разведчик и перемахнул через забор. Упал на землю.

Машина проехала мимо. Он дождался, пока шум мотора затихнет, и встал. Где-то вдали вновь послышались звуки выстрелов. Один, второй, третий…

Дома Филин позвонил в отдел, чтобы сообщить о происшествии. Оказалось, что там уже знали. Его тут же вызвали на работу.

— В течение часа на улицах города застрелили шестерых человек, — сообщил Мазуров подчиненным, собравшимся на совещание, — из них двое пограничников, двое охранников американского посольства, двое гражданских. Все — русские! Убийцы разъезжали на белой «шестерке» и, скорее всего, выбирали жертв по национальному признаку. Нам приказали в лепешку расшибиться, но убийц найти!

— Разве Министерство безопасности разрешит нам официально заниматься расследованием? — удивился Филин.

— Создается совместная оперативно-следственная группа. Ты будешь нашим представителем. От военной контрразведки — Опарин.

Константина удивила скорость принятия решений. Обычно в Таджикистане так быстро дела не делались. С чего вдруг сейчас?

Объяснилось все просто. Среди убитых оказались охранники американского посольства (правда, набранные из числа местных). А это уже расценивалось как покушение на США (расценивалось, естественно, самими американцами). Сразу же после убийства посол США связался с президентом Таджикистана. А тот устроил взбучку своим силовикам.

Это Филин узнал от старшего группы. Это был высокий, по-мужски красивый и усатый человек. Сокол, а не мужчина. Поэтому между собой российские офицеры, прикомандированные к группе, прозвали его Мимино.

В той банде, которая расстреляла прохожих, работал агент Министерства безопасности. Это был торговец с рынка, которого чекисты пасли давно. Парень продавал арбузы и попутно наводил справки про российских военнослужащих. Его крепко прижучили. Он все и выложил: прошел подготовку в лагерях террористов в Афганистане, его забросили в Душанбе вместе с группой.

Но никто из террористов не знал, где живут остальные. В установленный час всех собирал бригадир. Как правило, это происходило на остановке, где-нибудь на окраине…

— Что будем делать?

— Ждать звонка бригадира.

Бригадир не заставил себя ждать. Он позвонил и сказал, что сбор — на следующий день утром.

Дровосек при первой же возможности переслал с нарочным деньги, что Гранит передал семье. Деньги дошли до адресата.

Иначе и быть не могло.

Дровосек всегда был честен. Тем более с друзьями.

Тем более — с погибшими друзьями…

Конечно, он мог бы предупредить Гранита (лично он не договаривался с убийцами, но знал, что с убийцами уже договорились). Но видел — это бесполезно. Гранит сделал свой выбор. И его надо уважать.

А выбор у него был. Тот же Дровосек, попроси его Гранит по-человечески, помог бы ему спрятаться или сбежать. В конце концов, защитил бы физически, а потом бы они что-нибудь придумали с переводом.

Но выбор настоящего мужчины надо уважать.

Самому Дровосеку тоже предстояло сделать выбор: остаться с семьей или уйти к Антонине. Он не хотел разводиться, не хотел причинять боль жене, а тем более ребенку.

Но душу рвало на части. Его тянуло к Антонине — сокола с подрезанными крыльями всегда тянет к небу…

* * *

Пятеро человек стояли на остановке. Со стороны можно было подумать — приятели собрались, чтобы попить пива. Вот только день рабочий, и еще утро, девять часов. Это были бандиты…

Они не обращали внимания на рейсовый пазик, который приближался к ним.

А зря.

В автобусе сидели оперативники разведки погранвойск и Министерства безопасности.

— Пять человек, — произнес за спиной Филина Мимино, — значит, посторонних нет.

Группа подстраховки дежурила на импровизированном рынке напротив остановки. Люди Опарина прятались где-то с другой стороны пустыря, что был за остановкой.

— Приготовиться, — произнес Филин, когда автобус с группой захвата подъезжал к остановке.

Несколько человек легли на пол. Пустой рейсовый автобус утром в Душанбе — это подозрительно. Но когда в автобусе пятнадцать крепких стриженых парней — это подозрительно вдвойне. Водитель снизил скорость. Оперативники приготовили пистолеты. Парни покосились на автобус и отошли в сторону. В тот же миг двери автобуса открылись. Группа захвата высыпала на улицу. Террористы не ожидали такого. Они слегка растерялись. Опера окружили преступников с двух сторон. С рынка на помощь бросилась группа поддержки. Парни не двигались.

И тут случилось непредвиденное.

Люди Мимино открыли огонь. Практически одновременно. Два выстрела ударили мимо. Третья пуля попала в бородатого террориста. В грудь. Преступник отлетел на несколько метров назад и упал на спину. Его товарищи бросились врассыпную.

— Руки вверх, ложись, — дико закричал Филин и стал стрелять в воздух.

Двое террористов побежали через дорогу — на базар. Но их тут же перехватили парни из группы подстраховки. Двое других сиганули через пустырь. Но пять или шесть оперов догнали беглецов где-то на середине пустыря.

Филин подошел к бородачу. Тот лежал на спине в луже розовой крови и хрипел. На губах выступила пена.

— Зачем? — угрюмо спросил Филин у Мимино.

— Ребята перенервничали.

К остановке подъехали несколько легковых автомобилей. Из них вышли бравые контрразведчики в вязаных шапках, закрывавших лица.

— Вы бы еще белые бороды прицепили, — весело крикнул Филин, отворачиваясь от трупа.

— Фильмов насмотрелись, — со вздохом произнес Мимино.

Остановка опустела так же быстро, как и наполнилась. Машины с задержанными разъехались.

— Удачно все вышло, — произнес Мимино в автобусе.

— Осталось разговорить мальчиков, — ответил Константин.

— Не волнуйся, заговорят, как шелковые.

В Министерстве безопасности задержанных повели в подвал. Темные лестницы спускались куда-то вниз. Освещение в коридорах было тусклое. Серые стены нагоняли тоску.

— Ты никогда не показывал этого коридора, — произнес Филин, спускаясь вместе с чекистами.

— Он у нас для особых гостей, — ответил Мимино.

Террористов разбросали по камерам-одиночкам. Для допросов создали группу, в Которую вошли Филин, Опарин, Мимино и несколько эмбэшников.

Сначала Филин попытался уточнить, какую тактику разговора будут использовать коллеги: мол, злой следователь — добрый следователь, и так далее? Но чекисты не стали мудрствовать: все злые. Очень злые.

Первым в кабинет завели молодого парня, лет двадцати. Двое рослых эмбэшников держали его за руки. С первых же секунд Мимино стал кричать на преступника:

— Сколько человек убил, признавайся?

— Плохо понимай, — пробормотал террорист.

Мимино с размаху ударил его в лицо. На губах появилась кровь. Террорист сплюнул на пол выбитый зуб и поднял голову.

— Я не виноват, — прохрипел он.

— Сука, я маму твою имел, — закричал Мимино по-таджикски, — скольких убил, признавайся? А то я твои мозги по стенке размажу!

— Ты заметил, что они совсем не ведут протокол? — тихо поинтересовался Опарин у Филина.

— А они знают это слово?

Эмбэшники избивали парня со знанием дела. Террорист сгибался и падал на пол. Его поднимали. Опять били. Вопросы задавались то на русском, то на таджикском. Парень тоже чередовал языки, но стоял на своем — не был, не состоял, не участвовал.

— Падаль. — Мимино пнул ногой террориста, повалившегося на пол.

— Крепкий орешек, — произнес Опарин.

— Достойный противник, — ответил Филин.

Парень лежал на полу и харкал кровью. Жалости к нему никто не чувствовал. Ведь это валялся враг, на счету которого много смертей. Мимино подошел к столу и достал из ящика небольшую коробочку с вращающейся ручкой. Вокруг корпуса были намотаны провода. Эмбэшники заулыбались.

— Инквизиция, — тихо произнес Филин.

— Восток, — ответил Опарин.

Один из эмбэшников стянул с подозреваемого штаны. Другой размотал провода. Террорист даже не шевельнулся. При помощи скотча эмбэшник прикрепил один оголенный конец к носу преступника, а второй к… как бы сказать поточнее… В общем, туда.

— Будешь говорить? — угрожающе прошипел Мимино.

Парень вяло качнул головой: нет. Мимино улыбнулся и провернул ручку. Один оборот, другой… Парень вскрикнул и скорчился.

В революцию такие штучки называли магнето, в наши времена — генератор. Маленькая коробочка с ручкой и двумя проводами, у которых оголены концы. Если их закрепить на человеческом теле и провернуть ручку… Боль адская… Но суть не в этом. Пару оборотов рычага — и… Мужчина, конечно, выдержит, но любить женщин больше не сможет.

Мимино вошел во вкус. Он крутил ручку все ожесточеннее. Машинка жужжала. Парень забился в конвульсиях и закричал. Филин с Опариным бросились к эмбэшнику:

— Стой! Стой!

Сергей схватил таджикского чекиста за руку, но тот остановился раньше на какие-то доли секунды. Парень перестал дергаться, но продолжал часто и тяжело дышать.

— Еще хочешь? — спокойно спросил Мимино.

Террорист отрицательно махнул головой. На глазах появились слезы. «Может, эмбэшники ошиблись, — мелькнуло у Филина в голове, — или специально взяли совершенно посторонних?» В этом случае можно было объяснить, почему люди Мимино открыли огонь. На мертвых легче повесить преступления.

— Вчера ты стрелял в людей из машины? — мягко спросил Мимино.

Парень всхлипнул, отрицательно покачал головой. Его глаза смотрели в пол.

— А кто?

— Екуб, — прошептал террорист.

Все расслабились. Есть! «Канарейка» запела.

— Где спрятали оружие?

— Отдали Хуршеду.

Задержанный уткнулся носом в пол и заплакал. Но таджикские чекисты не дали ему долго отдыхать. Его подхватили под руки, подняли и посадили на стул. Преступник заговорил — рассказал о банде почти все.

Эти парни прошли обучение в лагерях подготовки террористов в Афганистане. Экзамены принимал лично Бен Ладен. Оружие дома не хранили. Для этого был назначен специальный человек — Хуршед. Перед операцией он привозил «стволы» и раздавал исполнителям. После теракта забирал.

Допрос длился несколько часов. Затем парня отвели в камеру и привели следующего.

Кстати, именно эта группа расстреляла машину в ущелье Гивич. («Кто там говорил про миротворцев?» — напомнил Опарину Филин.)

Но в Ветрова и Захарчонка стреляли не они…

* * *

Неизвестного проводили до вокзала. Врач посадил его в плацкартный вагон поезда Екатеринбург — Москва. Попросил проводника повнимательней следить за паци… простите, за пассажиром.

— А он не буйный? — с опаской поинтересовался проводник.

— Нет, он не больной, у него ретроградная амнезия неясного генеза.

— Что-о?

— Потеря памяти, — врач понял свою оплошность: надо говорить проще.

— Все равно должен быть сопровождающий…

Как объяснить, что и так с трудом выбили деньги на дорогу одному? Куда уж там расходы на сопровождающего! Бухгалтерия удавилась бы, а командировочные не дала.

Неизвестному написали адрес Государственного центра социальной и судебной психиатрии имени Сербского. Нарисовали схему, как проехать. Дали сторублевку: на чай и белье в поезде. Наказали, чтобы денег и на метро в Москве оставил.

В плацкарте Неизвестному было тесно. Ему не нравилась сутолока и открытость: разные люди ходили по проходу туда-сюда. Их взгляды скользили (вольно или невольно) по сторонам и пассажирам. Оттого было неуютно. («Ехать в плацкартном вагоне — все равно что жить в прихожей», — заметил человек.) А еще его доставали назойливые попытки соседей по купе заговорить с ним: кто такой, как живет. Преследовал запах холодных куриц и вареной картошки. («В психушке было лучше», — думал Неизвестный.)

Вонь поезда сидела у него в печенках. («Значит, я все-таки Филин», — отметил человек.) Но утром, когда он набирал воду в титане, стакан с кипятком выскользнул из его рук. Плеснуло прямо на кожу. Его обожгло!

Больно! Дико больно!

И никакого запаха… А это значило, что…

— Я не Филин, я не Филин!!! — Человек забился в истерике. Боль и разочарование наложились одно на другое. И нервы не выдержали.

— Что с ним? Что с ним? — стали удивленно перешептываться пассажиры.

— Из психушки человек едет, — объяснил проводник, — говорил я врачу: нельзя его одного сажать… Что за бардак! Что теперь с этим психом делать? На ближайшей станции ссадим его.

Пассажиры стали испуганно сторониться Неизвестного…

* * *

На больничной койке Ветров вдруг обнаружил, что его больше не волнуют вещи, которые раньше он считал самыми главными и важными: водка, девочки, рок-н-ролл. Сейчас его душа нуждалась в тишине и спокойствии. Он бродил по тенистым аллеям госпиталя. Подолгу стоял на мосточке, переброшенном через пруд. Смотрел, как носятся у поверхности стайки мальков. Вновь переживал тот момент, когда уходил. И как потом возвращался.

Умирать — это оказалось на удивление легко. А вот возвращаться было трудно и больно. Будто вновь заковали в оковы. Никакого тоннеля и света в конце он, конечно, не видел. Но и клинической смерти у него не было. Просто он засыпал. Да так сладко, что не хотел просыпаться…

Его откачали. И теперь изрезанное скальпелями, исколотое лекарствами тело ныло и распухало.

По вечерам он писал в тетрадке свою повесть «Призрачные бриги». Правил уже написанное. Вспоминать же про Таджикистан как-то не хотелось…

Но ему напомнили.

Пришел товарищ из «Советского труда» и попросил написать заметку. Статью опубликовали. А товарищ пригласил его еще и выступить на радио.

— Это наша радиостанция, называется «Резонанс», я подрабатываю там, — объяснил он по дороге на Шаболовку. — У меня раз в неделю часовая программа в прямом эфире. Разговор с интересным человеком. Я уже всех своих друзей через нее пропустил.

Телецентр — это два многоэтажных короба друг напротив друга. Один побольше, другой поменьше. Пока журналисты бродили по запутанным коридорам, навстречу время от времени попадались известные телеведущие. Возле одной из дверей стоял милиционер с автоматом.

— Идет программа «Время», — объяснил товарищ, — главный эфир страны. Его охраняют.

— От кого?

— От таких, как мы, чтобы не порвались и не сказали все, что думаем…

— Разве это запрещено? — Ветров улыбнулся.

— В принципе нет: гласность. — Товарищ пожал плечами. — Но вдруг мы начнем еще и материться. А телевизор дети все-таки смотрят…

— Думаешь, мы сможем их чем-то удивить?

— А вдруг?

В радиостудии был полумрак. В низком кресле сидела женщина в темном коротком платье. Ее голые ноги сверкали в темноте.

— Вот привел Ветрова, героя войны в Таджикистане, — представил Андрея газетчик.

Женщина посмотрела на Ветрова. Это был откровенный, изучающий взгляд.

— А это наш режиссер, — представил ее товарищ.

— Вам хватит часа? — Ее вопрос прозвучал двусмысленно.

— В обычном состоянии обычно не хватает, — бодро ответил Ветров, — но после ранения даже и не знаю… Быстро устаю…

В глазах режиссера что-то замерло, будто она переваривала информацию, еще не решив, как на нее отреагировать…

— Язык-то у меня подвешен, — счел нужным уточнить Андрей.

— Прекрасно, — заметила женщина.

— Но вы не очень-то увлекайтесь, молодой человек, — в студию вошла пожилая тетка в громадных круглых очках, — ко мне приходит главный гастроэнтеролог России. Он вас ждать не будет.

— Добрый день, — начал передачу газетчик, — в эфире радио «Резонанс» и я — Петр Архипов. Сегодня у меня в гостях Андрей Ветров, он — офицер-пограничник, служит в Группе российских погранвойск в Таджикистане. Сейчас лежит в госпитале. Но скоро снова поедет обратно. Под пули. Будет бороться с боевиками-исламистами и наркокурьерами. Не буду скрывать, мы с Андреем давние друзья. И именно потому он пришел на мою передачу, чтобы рассказать, как там дела на пылающем рубеже России…

Он жестом показал Андрею на микрофон.

— Здравствуйте, — произнес он.

— Андрей, расскажи нам, чем занимаются российские пограничники на таджикско-афганской границе? — подбодрил его Петр.

— Всем, — ответил Андрей, — но сначала хочу уточнить. Вряд ли таджикско-афганскую границу можно назвать пылающим рубежом России. Таджикистан — это суверенное государство. Как бы мы ни ностальгировали по временам Советского Союза…

«Как красиво я говорю!» — радостно подумал Ветров.

— А если это другая страна, может, и не надо охранять ее границы? — ввернул Петр.

— Мы охраняем не все границы Таджикистана, а только границу с Афганистаном. — Андрей чувствовал себя знатоком, бывалым путешественником, экспертом. — С той стороны угрожает очень серьезная опасность. И угрожает не просто Таджикистану или России, а всему миру. Эта опасность — радикальный исламский фундаментализм. Нельзя ставить знак равенства между исламистами-фундаменталистами и мусульманами. Вера — дело личное и святое. Ислам — это вера миллионов людей, причем нормальных законопослушных людей. Но плохо, когда верой прикрываются террористы и убийцы…

«Елки-палки, какой я умный!» — отметил Ветров.

— Один из лидеров террористов, что воюют на таджикско-афганской границе, — Бен Ладен. Его имя еще мало о чем говорит широкой публике. Но боюсь, мы все про него еще услышим.

— Андрей прав, — воспользовался паузой в монологе Петр, — это только кажется, что дела афганские нас не касаются. Так было бы, если б талибы собирались ограничиться территорией своей страны…

— Да, — Андрей потянул микрофон на себя, — но они намерены идти дальше…

Петр мягко и беззвучно оттеснил коллегу от микрофона: видно, и сам хотел поговорить.

— В сущности, Афганистан, это очень близко, — сказал он, — талибы на своих танках могут доехать до Москвы за несколько дней. Вот Андрей — человек военный, он скажет, за сколько дней исправные танки с полной заправкой доедут до Москвы от Афганистана. За четыре дня доедут?

— Ну, если гаишники тормозить не будут, то доедут, — улыбнулся Ветров.

— Да, — рассмеялся Петр, — если взятки будут требовать, то у талибов, может, и денег не хватит.

— Хватит. Усама Бен Ладен получил в наследство триста миллионов долларов, так что хватит не только на взятки, но даже на эскорт с мигалками…

— Вот видите, значит, опасность более чем реальна. — Петр расплылся в улыбке и показал большой палец. — И придется москвичкам носить паранджу… Но, по-моему, у нас первый звонок…

«Нас даже слушают», — приятно удивился Андрей.

— Какие талибы, какой Бен Ладен? — раздался мягкий голос, как видно, принадлежавший пожилой женщине. — Вы не о том говорите, это все не важно. Вот у нас в Ногинске начальник милиции ворует. Когда вы с ним разберетесь?

— Это немного не по адресу, — сказал Петр.

— Да, — подтвердил Ветров, — мы, пограничники, охраняем границу, а не ловим взяточников. Но я передам ваш сигнал кому следует…

— Наше время истекает, — произнес Петр.

«Как, уже?» — расстроенно подумал Андрей — так ему хотелось еще поговорить. Но за стеклом уже стояла пожилая женщина с длинным худым парнем. На нем был серый костюм и темный галстук…

— Запомните это имя — Бен Ладен, — продолжал говорить Петр. — Возможно, вы его еще услышите, хотя лично я этого бы не пожелал ни вам, ни себе. А сейчас главный гастроэнтеролог России расскажет вам, что делать, когда у вас расстроится пищеварение, если талибы вдруг действительно дойдут до Москвы…

Режиссер включил музыкальную заставку. Выходя из студии, Ветров случайно захлопнул дверь. И, уже покидая помещение радиостанции, он видел, как бьется в коридоре о закрытую дверь пожилая радиожурналистка. А главный гастроэнтеролог стоит рядом, понурив голову…

В госпитале Андрей закончил «Призрачные бриги».

Переписал все начисто. Отнес в книжно-журнальное издательство «Граница». Оно выпускало толстый литературный журнал. С трепетом Ветров переступил его порог.

— Из Таджикистана приехал? Приключения принес? Проходи, — с энтузиазмом встретил его главный редактор.

Но, прочитав первые листы, он отбросил рукопись, как грязную половую тряпку.

— Что вы мне принесли?

— Повесть, — робко произнес Андрей.

— Херню вы мне принесли, молодой человек, — закричал, краснея, редактор, — кто эту фантастику читать будет? Может быть, вы? У вас такие интересные события в Таджикистане творятся. Людей убивают! А вы про что пишете? Какие-то бриги, юнги, что там еще? Это никому не нужно!

— А если я принесу что-нибудь про Таджикистан? — упавшим голосом спросил Ветров.

— Тогда приходите, — ответил редактор, — возможно, поговорим…

Глава 18

А на границе тем временем перехватили курьера боевиков, который нес деньги диверсантам. Курьер назвал кличку киллера, его звали Моро. Деньги были от генерала Усмона.

У Моро были неизменные привычки. Он ужинал в одном и том же ресторане. Собственно говоря, там его и должен был найти курьер. Другого шанса задержать Моро не было. Киллер не имел постоянного адреса. Он был неуловим. Единственная слабость — он любил этот ресторан. Это разведчики узнали на допросах.

Но когда Мазурову предложили взять киллера, он лишь отмахнулся. «Это вне нашей компетенции. Передайте материалы в Министерство безопасности».

— Сергей, есть шанс отличиться. — Филин рассказал Опарину про Моро. К чекистам он обращаться не хотел: те, задержав банду, посчитали свою миссию выполненной.

А вот Опарин идеей загорелся. Это же было настоящее живое дело! Но операцию по захвату киллера надо было согласовать. Потому что иначе можно было без погон остаться.

— Что ты фигней страдаешь?! — воскликнул начальник управления, когда Опарин зашел к нему с этой идеей. — Тебе что, делать нечего? В автопарке комендатуры колеса с КамАЗов скручивают! А ты ушами хлопаешь, террористов ловишь.

В ответ Опарин только развел руками: что тут скажешь?

— Что десантники — в трусах с боевых вернулись? — спросил начальник, моложавый подполковник.

— Нет, — ответил Сергей.

— А по документам: в трусах и с автоматами. — Подполковник бросил на стол пачку исписанных тетрадных листов. — Вот посмотри объяснительные солдат, написаны, как под копирку: «Я стоял на посту, когда с меня сорвало ветром фляжку, каску, котелок, плащ-палатку и унесло в пропасть». И так у ста человек. Там что, ураганы были?

— Нет. — Опарин опустил глаза.

— Так разберись. Или вот накладные службы тыла Калай-Хумбского пограничного Отряда. Если им верить, в Пшихарве расстреляли полсотни наливников с соляркой, десять КамАЗов с тушенкой и пять с одеялами. На хрена было тащить в Пшихарв столько одеял? Ты можешь объяснить?

— Нет. — Наклон головы Сергея становился все ниже и ниже.

— А чем же ты в командировке занимался? Только не говори, что воевал, — начальник говорил все громче и громче, горячечный румянец заливал его щеки. — Кстати, ты знаешь, что на Ванче, где ты был, на продскладе заставы числилось полтонны балыка, двести килограммов красной икры и пятьдесят черной? Ты поел икорки?

— Нет.

— Ну конечно! — воскликнул начальник. — В склад же попала бомба! Икорка сгорела, рыбка тоже — на мелкие куски. Так что все списано. И котелки с фляжками, и тушенка с одеялами…

Он махнул рукой…

Собственно говоря, ничего нового начальник Опарину не открыл. Для тыловиков любая перестрелка на границе была подарком небес, а тут целая маленькая война! Да под нее задним числом можно чуть ли не всю пограничную группу списать. Поди потом докажи, что черную икру на самом деле съели нужные люди, а не взорвали злые моджахеды… Бороться с этим было бесполезно. Поэтому Опарину оставалось, так же как и его начальнику, махнуть рукой…

— Но я предлагаю вербовочную операцию, — сказал Опарин, — сделаем киллера нашим агентом, а он может вывести на Мазурова… План оперативной разработки я уже написал.

По каким-то причинам начальник отдела контрразведки не любил начальника разведотдела. Поэтому стоило произнести три волшебных слова: «разработка генерала Мазурова» — и можно было просить у начальства что угодно. В итоге Сергей получил «добро» на операцию. Ему даже разрешили использовать секретный объект за городом — «дачу». Собственно, это и была дача с большим двором, высоким забором и домом.

Группа захвата поджидала киллера возле ресторана в японском микроавтобусе с затемненными стеклами, взятом у кого-то напрокат. Моро пришел в ресторан с другом. Оба были в засаленных майках и в грязных спортивных штанах. На ногах — домашние шлепки. Оба небриты.

Особисты, вычислив убийцу, приготовились брать его на выходе.

Киллеры вышли через три часа. На улице уже было темно, Напарник Моро пошатывался и опирался на своего товарища. Они нетвердой походкой спустились по ступенькам и встали лицом к стене. Послышалось журчание. В ту же секунду группа захвата выскочила из автомобиля. Киллеры не успели даже ойкнуть. Их стукнули, втащили в машину и положили на пол.

Автобус приехал на базу особистов. Убийц разделили. Первым стали допрашивать Моро. Моро, молодой парень двадцати четырех, лет вначале ошалело озирался по сторонам. Потом пришел в себя. На лице его появилась наглая улыбка. Отвечал дерзко. Неуважительно. Было видно, что словами его не переубедить. Тогда Филин достал заветную коробочку, которую одолжил у Мимино.

— Ты знаешь, что это такое? — Филин показал проводки.

— Засунь это себе в… — Моро сплюнул. Тогда Константин молча присоединил проводки к его телу и поинтересовался:

— Крутнуть?

Моро отчаянно замотал головой.

— Тогда рассказывай, — спокойно произнес Филин.

Моро раскололся быстрее, чем люди Бен Ладена. Он рассказал все. Только мало чем помог. Признался, что убивал, и убивал много. В Захарчонка и Ветрова стрелял он. Завербовали его, когда он сидел в тюрьме.

Но заказчиков киллер не назвал, потому что не знал. Задание он получал от бригадира. Их группа жила в «Шанхае». Моро назвал адрес. Однако он сам держался отдельно, так как работал по своему плану. Изредка ему отдавал приказы Дровосек. Кто такой Дровосек, Моро не знал. Просто ему однажды сказали: вот человек, он будет тебе приказывать…

Киллер еще продолжал рассказывать, а Филин вдруг почувствовал запах шафрана, прилетевший тонкой ленточкой откуда-то из-за ворот. «Странно, — подумал он, — может, кто-то баночку с приправами потряс, когда искал что-то на кухне?» Но это значило, что где-то на соседней даче были люди…

На улице послышалась какая-то возня. Возле ворот с шумом остановились автомобили. Внезапно что-то грохнуло, глаза защипало. «Гранаты шумовые и со слезоточивым газом», — отметил Филин… Тут же потрепанный уазик пробил ворота и влетел во двор. Из него выскочили люди в масках и с автоматами.

Нападение было настолько неожиданным, что бежать было единственным шансом уцелеть. Филин с Опариным выскочили в соседнюю комнату и открыли подпол. Сергей прыгнул первым. Филин — за ним. Во дворе послышалась стрельба. Вслед за ними побежали еще двое особистов. Крутизна крутизной, но иногда не зазорно и делать ноги. Они попали в темный сырой коридор. Это был тайный лаз, прорытый как раз для таких случаев. Разведчики и особисты выбежали на поверхность в каком-то сарае. Опарин влетел ногой в ведро. Филин наскочил на какую-то швабру. Но главное, все были живы!

На дачу они вернулись примерно через полчаса. Вместе с подкреплением, которое вызвали по рации. Однако нападавшие не убили никого из хозяев, только ранили. Погибли лишь захваченные киллеры.

На следующий день начальство устроило большую разборку: кто мог засветить дачу военной контрразведки? И что за таинственные ниндзя напали на особистов?

Непосредственный начальник Опарина ходил из угла в угол по кабинету и причитал:

— Ну е-мое, ну е-мое…

— Все будет хорошо. — Сергей сидел на стуле и пытался успокоить шефа. — Мы ведь согласовали операцию.

— Ну зачем тебе это было надо? — начальник всплескивал руками. — Дачу засветили! Это же ЧП! Проверка из Москвы приезжает. Придется менять объект, а денег ни шиша нет. Сдался тебе этот Моро! i.

Начальник теперь жутко жалел, что не отмел предложение Опарина, а наоборот — помог быстро получить одобрение у генерала — начальника отдела. И сейчас легко мог стать крайним…

«Хотели убить нас или Моро? — думал Филин. — Спецназ явно не местный. Профи. По-моему, если хотели убить нас, то убили бы именно нас. Значит, скорее всего, им надо было убрать Моро. Зачем? Чтобы ничего не рассказал…»

Но оставался один, очень тоненький след. Моро ведь сидел в тюрьме. Значит, кто-то с ним работал, кто-то дал санкцию выпустить. А дальше можно потянуть за цепочку.

«Почему бы не попробовать раскопать это дело? — подумал Филин. — Просто ради интереса…»

Найти нужные документы можно было в архиве МВД Таджикистана. Вообще-то архив — это святая святых любой спецслужбы. Туда просто так не попадешь. Но Восток не был бы Востоком, если бы с помощью денег и связей нельзя было получить что угодно. Даже агентурное дело…

С нужной папкой Филина проводили в отдельный кабинет, где он смог в тишине изучить агентурное дело наемного убийцы по кличке Моро. Оказалось, что выпустить Моро из тюрьмы рекомендовал агент… Мимино. Записка об этом была самой последней в деле.

«Ну Мимино, ну сукин сын», — думал Филин, когда шел на встречу с ним.

— Я хотел навести справки про Моро, — непринужденно произнес Константин.

— Да? — Мимино наморщил лоб. — Моро… Моро… не помню такого.

— Ты его выпустил из тюрьмы. По просьбе Дровосека, — Филин ляпнул наугад. Но попал в десятку и тем сразил Мимино. Если до того тот не собирался ничего рассказывать, то теперь растерялся. И в итоге проговорился: да, подбирал людей по просьбе Дровосека. В мирской жизни это был подполковник Игнатьев из штаба миротворческих сил. Он занимался специальными акциями.

Константин рассказал про Игнатьева Опарину.

— Напиши справку, — предложил тот. — Мы возьмем Дровосека в разработку.

— Нет уж, — твердо произнес Филин. Такой вариант его не устраивал: их разработка может растянуться лет на десять, а там, как в старой азиатской притче, либо шах умрет, либо ишак…

— А что ты предлагаешь? — Опарин скептично усмехнулся. — Просто прийти и спросить?

— А что? Давай просто придем и спросим.

Филин взял со стола список офицеров штаба миротворческих сил. Провел пальцем по фамилиям. Игнатьев был записан вторым направлением по разведке. Снял трубку служебного телефона и набрал номер.

— Заслон, — ответил коммутатор КМС.

— Соедините с разведкой.

— Хорошо. — В трубке что-то щелкнуло и зажужжало.

— Слушаю, — ответил хриплый голос.

— Это вас беспокоят пограничники. Могу я поговорить с подполковником Игнатьевым?

— Я вас слушаю.

— Это говорит капитан Филин из разведки погранвойск. Я бы хотел с вами поговорить. Не по телефону.

Молчание. Глухие щелчки.

* * *

И все-таки это случилось.

Дровосек, как зашитый алкоголик, долго держался на дистанции от Антонины. Но она манила. Преследовала его во снах. Она…

Без нее Игнатьева разбило половое бессилие. Жена уже ворчала. А он… что он мог сделать? Он хотел! Очень хотел. Только не жену… И никакую другую женщину. Лишь одну на целом свете. Антонину.

Опьяненный чувствами, он поехал вечером к ней на работу. Что-то говорил, она что-то отвечала. Но это было все не то. Вернее, это уже не имело никакого значения.

В ее квартире он набросился на Тоню, как голодный зверь. Всю ночь он терзал ее тело. А она кричала, как радостная птица.

Он же пил ее тело без остатка. Как дорвавшийся алкоголик приканчивает одну рюмку за другой. И не может утолить иссушившую его жажду…

Утром все было решено: он уходит из семьи. И будь что будет.

А на работе его вызвал к себе Толочко.

— Вот. — Генерал протянул Дровосеку конверт. — Изучи на предмет принятия мер.

Это означало одно: устранение. Ликвидацию. Убийство. (Кому как больше нравится.)

В конверте лежала фотография капитана погранвойск. Подпись под снимком: Константин Филин, начальник информационно-аналитического отделения разведотдела Группы пограничных войск РФ в РТ…

А на следующий день ему позвонил сам Филин. Дровосек даже оторопел. И, может быть, впервые в своей карьере, растерялся.

— Хорошо, подъезжайте в штаб, — ответил он Филипу.

— Я буду вместе с Сергеем Опариным из военной контрразведки.

— Подъезжайте. Я выпишу пропуск.

— Ты что, сдурел? — спросил Опарин, когда Филин положил трубку.

— А что? Ты не хочешь идти?

— Что мы ему скажем?

— Возьмем баклажку пива. Поговорим. Не убьет же он нас там, в самом деле…

* * *

Генералу Толочко хотелось плакать. Как в детстве. На душе было погано…

Накануне его вызвали на сутки в Москву. Куратор из Генерального штаба встретил неприветливо и сразу же повез к заместителю главы администрации президента. Тот швырнул на стол перед стоявшими навытяжку генералами стопку иностранных газет.

— Полюбуйтесь, господа генералы, — произнес он, — Россию обвиняют в наркоторговле. Вы, товарищ Толочко, главный наркоторговец после Эскобары.

— Мы исправим положение, — произнес генерал из Москвы.

— Как? — строго спросил чиновник.

— Задействуем возможности ГРУ…

— Хватит, — прикрикнул чиновник, — вы уже один раз задействовали возможности ГРУ. Больше не хочу об этом слышать. Теперь ситуацией занимается МИД. А вам, товарищ Толочко, сколько до пенсии осталось?

После взбучки в администрации президента генералы поехали в Главную военную прокуратуру. Там Толочко написал подробное объяснение. Из него выходило, что во всем виноваты Летун и Гранит.

Когда они вернулись в Генштаб, куратор несколько успокоил Толочко.

— Пока сиди там, — сказал он, — приедет большая проверка из военной прокуратуры, ты ее прими, как положено…

Как положено — это застолья, сауны, девочки.

— И исправляй то, что наворотил. Рапорт на увольнение подавать не спеши, — продолжил куратор, — но дальнейшее продвижение, сам понимаешь… Мы планировали тебе отправить в Брюссель представителем при НАТО. Теперь придется отставить…

«Продажные писаки, — рассерженно думал про журналистов Толочко, — ничего не понимают, лезут со своим рылом куда не следует!» Не для себя же он старался, для России! Геополитика! Что в ней смыслят раскудахтавшиеся журналюги? Генерал считал, что стал мучеником во имя России.

В ГРУ вычислили, от кого и через кого ушла информация за границу. От Ветрова через Кушера. «А Ветров был использован разведкой погранвойск как источник санкционированного слива информации, — сказал эксперт ГРУ. — Скорее всего, Ветров состоит на постоянной связи с разведкой погранвойск. Или даже является законспирированным агентом. Можно предположить, что он был специально направлен на Ванч, чтобы забрать у местного оперативника видеокассету. На службе он имеет множество возможностей для контакта с разведкой под вполне официальным прикрытием. При этом он не афиширует свою дружбу с разведчиками, что косвенно подтверждает пашу версию. Лишь один раз была засвечена их неформальная встреча с Филиным, которую санкционировал лично начальник разведывательного отдела генерал Мазуров…»

Толочко все было ясно. Случившееся — это большая интрига, которую затеяли против него пограничники. Почему? Бог весь. Может, завидовали. А может — того хуже, — сами хотели подзаработать на торговле наркотиков. «Все прогнило в этом государстве, — расстроенно думал Толочко. — Пограничники, некогда элитные войска, пытаются стать крышей для наркоторговцев! Куда катится Россия?!»

В ГРУ каким-то образом узнали, что оперативную разработку КМС вел подполковник Захарчонок. Все указывало на то, что после его убийства эту работу продолжил Филин. Поэтому Толочко решил, что этот человек опасен. Его надо было убрать, и желательно — перед тем как приедет проверка из прокуратуры.

По большому счету, генерал отделался малой кровью. Можно было не сомневаться, что МИД замнет международный скандал. А прокуратура не станет его обвинять. Но карьера была сломана. И от этого хотелось выть и лезть на стену.

* * *

Человек с короткой седой бородой сел напротив Неизвестного. Полез во внутренний карман пиджака салатового цвета, достал оттуда пузатые часы на цепочке. На крышке часов был выгравирован парусник, преодолевающий волны. «Призрачный бриг», — про себя усмехнулся Неизвестный и спросил:

— Почему вы сели рядом?.

— Потому что здесь свободно, — спокойно ответил старик.

— Я сумасшедший, — счел нужным предупредить Неизвестный, а то вдруг тот не знает?

— Но вас ведь не высадили, — парировал новый сосед.

«Значит, он в курсе», — отметил Неизвестный. Его действительно не высадили. Правда, ему пришлось умолять наряд милиции, а затем и начальника поезда (умолять проводника было бесполезно). Это было унизительно. Но зато его не высадили. А пассажиры купе как-то сами собой рассосались. Лишь проходившие мимо люди бросали любопытные взгляды на странного пассажира.

— Я еду из одной психушки в другую.

— Это еще ни о чем не говорит, — сосед пожал плечами.

«Странный он какой-то, — подумал Неизвестный, — наверное, тоже сумасшедший». От глаз соседа отходили морщины. На вид ему было лет сорок — пятьдесят. Или — бодрые шестьдесят. Под пиджаком — водолазка в тон. Ни намека на живот. «А может, он… убийца», — испуганно предположил Неизвестный…

— Я знаю, кто вы такой, — неожиданно сказал сосед.

— И что? Вы теперь меня убьете?

— Зачем?

— Ну мало ли. — Неизвестный пожал плечами.

— Нет. Вас убьет жизнь. Рано или поздно. Она всех нас убьет.

— По-моему, это вы сумасшедший.

«Чего он хочет?» — с опаской подумал Неизвестный.

— Может быть, но пока вы, а не я еду из одной психушки в другую, — парировал сосед, — не обижайтесь. Я вижу, вы любите Коэльо…

На коленях Неизвестного действительно лежала книга, прихваченная ненароком из дурдома.

— Нет, не особо. — Он отложил томик.

— А вы знаете, чем обычный человек отличается от шахида? — без всякого повода спросил сосед.

— Нет.

— Ничем. Он так же, как и шахид, стремится положить жизнь во имя чего-то. Бизнесмен жертвует всем ради денег. Писатель — ради славы. Мать — ради ребенка. Они верят, что это самое главное. И надеются: не в этой, так в той жизни их рвение обязательно зачтется. А вы ради чего жертвуете?

— Не помню точно.

— Я расскажу вам притчу. Восемьсот лет назад Хасан ибн ас-Сабах создал секту фанатиков-самоубийц. Их называли ассасинами. Погибшим обещали блаженство в райских садах в компании с семьюдесятью двумя черноокими гуриями-девственницами. Строго говоря, в Коране ничего не сказано про семьдесят гурий. Но ас-Сабах действительно имел какие-то договоренности на небесах. В общем, первые погибшие получили обещанное и, наверное, до сих пор наслаждаются жизнью. То есть смертью. Но когда число смертников стало расти, выяснилось, что гурий катастрофически не хватает. Да и райские сады не резиновые. Следующим шахидам-террористам стали предлагать отнюдь не чернооких и отнюдь не девственниц. А потом и вовсе перестали пускать в райские сады. Так и бродят по небесам тысячи обманутых шахидов-самоубийц в поисках своего последнего причала.

— Занимательно.

— Вы тоже потеряли свой причал. И стали ловцом снов.

— Кем, простите?

— Ловцом снов. Есть поверье, что Бог создал только одного человека. Даже не человека, а его душу. Потом душа распалась на бесконечное число частиц, это и есть человечество. Если собрать все души воедино, получится тот единственный прачеловек.

— Получается, тот человек заболел шизофренией?

— Что-то вроде того. Всем душам никогда не собраться вместе. Они слишком ненавидят друг друга. Но иногда кто-то теряет свое «я» и начинает в снах путешествовать от одной души к другой, надеясь найти себя. Как обманутый шахид, он все еще надеется найти свое счастье. Это и есть ловец снов. Он находит свое «я» по крупицам в каждой душе, где побывал. Потому что у всех людей есть что-то общее. Жаль, что они это не всегда понимают.

— Честно говоря, я тоже вас не всегда понимаю. Так кто я такой, если отбросить эти сказки про ловцов снов? Вы сказали, что знаете…

— Ты тот, на кого меньше всего можешь подумать, — произнес сосед после паузы. Неожиданное «ты» поразило Неизвестного. — Извини, моя станция.

Он остался один.

У него было время подумать… И он что-то нащупал в своей памяти. Какую-то ниточку, обрывок каната-причала… Он даже увидел смутные лица из прошлой жизни.

«Я Опарин! Конечно же Опарин!»

Все встало на свои места. «На меня охотится Толочко. Исполнитель — Игнатьев. Его лицо я видел перед тем, как потерять свое «я», это точно…»

* * *

…На проходной KMC Филина и Опарина уже ждали.

— Вы к Игнатьеву? — спросил рослый солдат в синем бронежилете.

— Да.

— Проходите.

Двери в штабе оказались низкими. Пришлось пригнуться. От лестницы коридор уходил в разные стороны. Офицеры остановились, и вдруг Филин уловил тонкую ниточку запаха шафрана. Точно такого же, что был на даче…

— Пошли, — твердо сказал он, поворачивая туда, откуда тянулась ниточка.

— Ты уверен? — просил Опарин.

— Да, — Константин привел его к двери, откуда доносился аромат… Постучал.

— Входите, — послышался голос.

— Добрый день, — поздоровался Филин, входя в кабинет.

За столом сидел лысеющий подполковник. Из-под коротких рукавов выглядывали мощные бицепсы. Расстегнутые верхние пуговицы форменной рубашки приоткрывали густой волосяной покров на груди. Зато лицо было округлым и идеально выбритым.

— Я Филин, а вы, наверное, Дровосек? — произнес Константин, протягивая руку.

— Не знаю, кого вы имеете в виду, — подполковник улыбнулся, — но все равно садитесь.

— А я — оперуполномоченный отдела ФСБ майор Опарин.

— Здорово вы нас на даче уделали, — весело произнес Филин, ставя на стол трехлитровую пластиковую бутыль пива…

В глазах Игнатьева проскользнуло удивление. «В десяточку!» — радостно отметил Константин, заметив секундное замешательство. Правда, Игнатьев тут же загнал эмоции внутрь.

— На какой даче? — от него исходил легкий запах шафрана, именно его Константин учуял накануне на даче, и именно по нему нашел кабинет…

— Брось, братан, — примирительно произнес пограничник, — у тебя стаканы есть? Доставай.

Игнатьев пожал плечами, словно говорил: мол, я до сих пор не понимаю, о чем речь, но если хотите угостить пивом — не откажусь… И полез в ящик стола… Там звякнули стаканы…

— Моро успел вас сдать, — произнес Филин, — но дело даже не в нем, вы его угрохали, и правильно сделали. Спасибо, что нас не положили. Я же понимаю: если бы вы хотели — расстреляли бы нас там, как Сидоровых котят. Операцию вы провели грамотно. Мы еле ноги унесли. Скажите только, как на духу, без всяких там ля-ля, вы знали про подземный ход или предполагали?

— Мы надеялись, что какой-то план эвакуации у вас есть, — спокойно произнес Игнатьев, — вы же тоже профессионалы…

У Опарина челюсть так и отвисла.

— А если бы не было? — спросил Константин, разливая пиво по стаканам, которые хозяин кабинета выставил на стол.

Дровосек глубоко вздохнул и развел руками:

— Тогда вряд ли бы мы сейчас с вами разговаривали.

— Ну, давай, — Филин поднял стакан, чокнулся с Игнатьевым и потом с Опариным, — за встречу. И за то, чтобы у нас всегда был план эвакуации… Что вы херней страдаете, — спросил Константин, опуская стакан на стол, — войну на границе устроили, по своим палите?

— Ребята, вы ничего не знаете, — резким тоном ответил Дровосек, — и лучше вам не соваться туда, где ни хрена не понимаете. Это большая политика…

— А почему у тебя кликуха такая — Дровосек? — сменил тему Филин.

— Это оперативный псевдоним, — хмуро ответил тот.

…Дровосек ничего не понимал. Впервые в служебной карьере у него возникла ситуация, когда он не знал, как себя вести.

Дело даже не в неожиданности, в конце концов, разведчик должен всегда быть готов к неожиданности. Но здесь было все гораздо сложнее. Он не мог выдать тайну. Более того: он должен был убить этих людей (сначала Филина, а потом, вполне возможно, и Опарина).

Но после убийства Гранита в нем что-то сломалось… Раньше он принимал жесткие правила игры. Скажем, когда был внедрен в банду душманов: прикажи ему кто расстрелять Гранита — убил бы. Работа такая…

Однако это было почти семь лет назад. Теперь Гранита убили без его помощи… И Дровосек уже сомневался: так ли это правильно? «Старый, наверное, стал», — думал он про себя…

* * *

…На вокзале в Москве человек помедлил. «Стоит ли ехать в Сербского?» Там ему точно не помогут. Ведь он уже знал, кто он такой. И в общих чертах представлял, что с ним произошло. «В Сербского меня уже ждут».

Было только одно место, где можно найти защиту. Это место находится на станции метро «Лубянка»!

В приемной ФСБ Неизвестного принял майор с голубыми просветами на погонах.

— Я майор военной контрразведки, — шепотом произнес Неизвестный, — хотя не знаю, может быть, уже подполковник. Не помню точно. Меня зовут Сергей Опарин.

Холодные глаза майора смотрели на человека в дырявом свитере, стареньких застиранных штанах и рваных кроссовках.

— Почему вам не обратиться к начальнику вашего подразделения? — спросил майор.

— В том-то и дело, что я не помню своего начальника подразделения, — возбужденно прошептал Неизвестный, — я забыл. В тысяча девятьсот девяносто пятом году я служил в Таджикистане. Не знаю, перевели меня или нет.

— Наверное, перевели, — бесстрастно произнес чекист, — вы в каком подразделении там служили?

— В отделе военной контрразведки ФСБ по ГПВ РФ в РТ.

— Хорошо, чем я могу вам помочь?

— За мной охотится генерал Толочко, — доверительным тоном произнес Неизвестный, — он лишил меня памяти. А теперь хочет убить меня.

— Зачем?

— Чтобы я ничего не вспомнил.

— Так вы же и так ничего не помните…

— Но ведь могу вспомнить. — Неизвестный стал постепенно выходить из себя: что за тупой майор! — Яне для того сбежал из сумасшедшего дома, чтобы вы ломали передо мной комедию!

— Вы сбежали? — Голос майора по-прежнему был холоден.

— Хватит, — Неизвестный со зла стукнул кулаком по столу, — что ты дурака изображаешь! Я не ниже тебя по званию, щенок! А то и выше! Ты войны не нюхал, греешь задницу в Москве! А я с талибами на границе дрался! Срочно отведи меня в департамент военной контрразведки. Там разберутся.

— У вас есть какие-то документы?

— Вот, из больницы. Но ты на них не смотри. Я все объясню.

— Минуточку, — майор вышел из кабинета.

Когда на пороге появились санитары, Неизвестный понял все. Его сдали! Свои же! «Скоты! Что ж вы делаете, они убьют меня!» — кричал он, вырываясь из цепких рук санитаров, и пытался плюнуть в майора.

Неизвестного отвезли прямиком в Сербского.

* * *

— Так почему такой оперативный псевдоним? — переспросил Филин.

— До военного училища ПТУ закончил, на плотника выучился.

— О-о, солидная специальность, — одобрительно произнес Константин, — у меня вот никакой профессии. Если сейчас уволят, податься некуда…

— У тебя уже пенсия есть, — заметил Игнатьев.

— Да, — ответил Константин, нисколько не удивляясь его осведомленности. В Афганистане и в Таджикистане год службы шел за три, так что он уже давно мог уйти на пенсию. Но…

— Я ведь здоровый мужик, хочется что-то делать. Давай еще… — Филин разлил пиво.

Пиво было крепкое, будто в него добавили водки. И вдруг, после второго стакана, Дровосек понял, что ему все равно: скажет он что-то лишнее или нет. Перед ним были свои. Такие же офицеры, как и он. Гэбисты, конечно, но…

«Пограничники все гэбисты, — подумал Игнатьев. — Это мы в нормальных училищах учились. А их КГБ начинало опекать еще до поступления. Закваска соответствующая…» Но все же эти парни были ближе, чем боевики генерала Усмона, афганцы и даже… чем генерал Толочко… «Пошел он на хрен, мудак, — подумал вдруг Дровосек. — Всех готов сдать, чтобы свою задницу спасти…»

— Мужики, а чего вы ко мне пришли? — спросил Игнатьев.

— Поговорить.

— Бросьте эти ваши гэбистские штучки. Говорите прямо, что хотите.

— Мы не гэбисты, по крайней мере, я, — произнес Филин и скосился на Опарина. — Сергеи тоже нормальное пограничное училище закончил.

— Как оно называлось? — Игнатьев с усмешкой посмотрел на визитеров.

— Московское высшее пограничное училище имени Моссовета…

— А дальше?

— КГБ СССР, — закончил Филин.

— Какие вопросы?

— Давай только не будем меряться, кто где служит. Сейчас не мы убивали своих, а ты. Блин, военные вели себя хуже гэбистов. Не стыдно? За что Захарчонка убили?

— Его сами боевики убили.

— Это мы знаем. Всех боевики убивали. Вы только заказывали.

— Мы Захарчонка не заказывали.

— Брось, опять ты нам по ушам ездить пытаешься. Нам Моро все рассказал.

— Моро вел двойную игру. Боевики проводили диверсии. Им кто-то оплачивал. Они вычисляли офицеров и убивали. Захарчонок попался случайно.

— Не ври, — громко сказал Филин, разливая еще пиво.

— Я тебе говорю: Захарчонка убили случайно, — непреклонно ответил Дровосек.

— Хорошо, кто оплачивал?

— Не знаю, — он развел руками, — надеюсь, что всего лишь ДИВТ.

— А кто может еще?

— Ты слышал про талибов?

— Да.

— Ну тогда не задавай глупых вопросов. Или у вас в ГБ принято под дураков косить?

— Не наезжай на ГБ, вы в ГРУ не лучше, — Филин плеснул пива себе и Дровосеку, освежил у Опарина, — давай, твой тост.

— Спасибо, что зашли. — Дровосек поднял стакан.

— Всегда пожалуйста. Ветрова тоже талибы заказали?

— Нет, — Игнатьев выпил пиво большими глотками, затем поставил стакан и продолжил: — Когда наш босс узнал, что Ветров продал нас. У нас ведь с ним договор был, вы в курсе?

— Нет.

— Он что-то унюхал, ему заплатили бабки, чтобы молчал. А он побежал к западным журналистам.

«Каков подлец», — подумал Филин, убедившись еще раз, что к людям нельзя поворачиваться всей душой. Открылся по минутной слабости Ветрову, а он оказался такой же проституткой, как все журналисты…

— Вот шеф, — продолжил Игнатьев, — когда узнал, и рассвирепел. Последствия вы знаете.

— Шеф — Толочко? — спросил Опарин.

— Не произноси это имя вслух, — ответил Дровосек.

— Хорошо, а кто сдал боевикам план операции?

— Ребята, это что, допрос? — Игнатьев улыбнулся. — Я вам и так рассказал достаточно, чтобы закопать вас тут же. Кто много знает, тот мало живет. Слышали такое? Тогда объясните, по-, чему я должен вам рассказывать?

— По-дружески, — вставил Опарин.

— Мы еще с вами мало выпили, — заметил Дровосек.

— Хорошо, — решительным тоном произнес Филин и придвинул свой стул к нему, — тогда я сейчас буду тебя шантажировать по-серьезному. Но сначала давай выпьем… За уважение. Я тебя уважаю как профессионала… Давай, за уважение!

Дзинь, звякнули стаканы.

— А теперь слушай, — Филин наклонился к уху Игнатьева, голова пьяно зашумела, — нам очень надо узнать, кто из наших сдал абрекам план операции. Кровь из носу, во как надо. Скажи, и мы больше не будем копаться в вашем говне. Сами копайтесь, оно нам ни к чему…

— А если не скажу? — перебил Дровосек. — Какая у меня альтернатива? Что мне будет? Огласите весь список, пожалуйста…

— Что будет? Я тебе скажу. — Голова Филина уже не просто шумела, но и слегка кружилась, правда, это нисколько не мешало ясности мысли. — Мы засветим тебя. Сдадим недобитому Ветрову. Он как раз сейчас в Москве. После этого в лучшем случае ты умрешь подполковником в какой-нибудь дыре. В худшем — умрешь молодым подполковником, так и не доехавшим до этой дыры.

— Это серьезно, — Игнатьев покачал головой, — это хороший козырь. А говорил, что не гэбист! Это же типичный гэбистский ход…

Он рассмеялся и обнял Филина за шею, попытался пригнуть. Тот не поддался.

— Молодец, крепкая шея, — похвалил Дровосек, — а план сдал Толчок.

— Кто ему сказал?

— Наш командующий.

— А тот откуда узнал?

— Да они в бане с вашим командующим парились. Обсуждали вопросы взаимодействия…

— Ясно, — Филин вздохнул, — как дальше жить будем?

— Как, как, разливайте бутылку до конца и валите отсюда на хрен, — добродушно произнес Дровосек. Теперь он точно знал, что ни за что не будет сдавать этих парней. Пусть Толчок валит ко всем чертям!

* * *

К Неизвестному в палату вошли какие-то люди. Белые халаты были наброшены поверх формы. Лица некоторых показались ему знакомыми. Да и они явно знали Неизвестного еще по той, прошлой жизни.

Ни обрадоваться, ни испугаться он не успел.

— Здравствуйте, — один из вошедших назвал имя. ЕГО имя! Неизвестный, не в силах поверить, только раскрыл рот. Но в следующую секунду на его запястьях защелкнулись наручники.

— Вы обвиняетесь в убийстве, — сообщил вошедший человек.

«Так и знал, что ничего хорошего меня в Москве не ждет», — подумал арестованный человек.

— Это не я, меня подставили, — произнес он, что-то припоминая по-настоящему.

— Это вы расскажете следователю. — Прямо из клиники его отвезли в Матросскую Тишину.

Но это уже совсем другая книга.

Часть 2

Чем пахнет афганский тутовник

Наше время


— Не верю, не верю, не верю, — человек, который стал теперь Найденышем, сидел на тюремной кровати, вцепившись пальцами в волосы, — это какое-то сумасшествие…

Глава 1

ИНТЕРФАКС

СРОЧНО

АФГАНИСТАН — ВЗРЫВ — ЖЕРТВЫ

Четыре человека погибли и одиннадцать ранены в результате взрыва автобуса, перевозившего международных миротворцев в Кабуле.

В субботу утром на самой оживленной улице афганской столицы автобус со следовавшими в аэропорт 33 германскими миротворцами обогнало такси марки «тойота-королла». Резко затормозив, водитель начиненной взрывчаткой машины спровоцировал столкновение. Прогремел взрыв.

Германские солдаты следовали на авиабазу Баграм, чтобы улететь домой. Последний день пребывания в Афганистане стал для них роковым.


Из интервью амира бригады шахидов «Риядус-Салихьийн» Абу-Идриса агентствам «Шариат» и «Кавказ-центр»

— Российские СМИ сообщают, что в последнее время в боевых действиях против федералов участвует много женщин-камикадзе. Отвечает ли это действительности? Расскажите об этом явлении.

— Это не женщины-камикадзе. Это шахиды — те, кто жертвует собой ради Веры и во имя Всевышнего. У русских оккупантов есть самолеты, тапки, ракеты. У нас есть шахиды.

Моздок, Северная Осетия


Она ждала несколько дней. Прислонившись к дереву на остановке. Отрешенно провожала взглядом проезжавшие машины. Ее видели многие, но никто не присматривался.

В то утро фыркающий автобус ЛАЗ, как обычно, собирал военных летчиков и гражданских служащих по городу. Пилотов забрал из гостиницы «Моздок». Вольнонаемные жили в городе и выходили к определенным точкам на маршруте.

Последняя остановка была сразу после железнодорожного переезда. Сюда подходили те, кто живет на северо-восточной окраине Моздока. Чуть раньше здесь проехал автобус из части ПВО, собиравший своих. Девушка пропустила его.

Когда двери ЛАЗа из авиаполка распахнулись, девушка оторвалась от дерева. Она пристроилась в хвост толпе людей, заходивших в автобус.

— Постой, а ты кто такая? — остановил ее на входе прапорщик с усыпанными веснушками лицом.

— Жена офицера, — с акцентом произнесла девушка, смотря вниз.

— Стой! Какого офицера? Назад. — Прапорщик выставил руку вперед, не пуская ее в автобус. — Посторонним нельзя.

Она подняла глаза и посмотрела на военного. Он успел отметить ее восточную красоту («Может, все-таки взять?» — мелькнула мысль). Но его ужаснули глаза девушки. От них веяло космической пустотой и холодом. То был взгляд из другого мира. И это было последнее, что увидел в своей жизни прапорщик. Потому что в следующее мгновение прогремел взрыв. Автобус тряхнуло. Человеческие тела превратились в бесформенное месиво.

Прапорщика с веснушками — чью кудрявую голову любила ласково трепать жена, а годовалая дочка ездила у него на плечах и радостно кричала: «Пяпа, мой пяпа!» — разорвало в клочья. Лицо с веснушками превратилось в кровавую кашу.

Рыжие волосы перемешались с человеческим мясом в салоне автобуса.

Девушку-смертницу раскидало на мелкие кусочки. Лишь голова осталась цела и теперь лежала рядом со взорванным автобусом. Мертвый рот был приоткрыт, а от глаз по-прежнему веяло космической пустотой.

ИТАР-ТАСС

СЕВЕРНАЯ ОСЕТИЯ — ТЕРАКТ

В результате взрыва автобуса со специалистами ВВС России погибли 17 человек. Еще 12 получили тяжелые ранения. По свидетельству очевидцев, женщина-смертница целенаправленно ждала именно автобус с персоналом 4-й воздушной армии ВВС, которая участвует в налетах на горные районы Чечни. Незадолго перед этим она пропустила автобус с военнослужащими ПВО. Не исключено, теракт — месть именно летчикам.

Заместитель генерального прокурора предположил, что террористка хотела проникнуть на военный аэродром и устроить взрыв там. Но ее не пустили в автобус. Кстати, именно в тот день на аэродроме находился с инспекцией командующий ВВС России.

Москва


— Отдел расследований, какие у вас будут заявки? — Ответственный секретарь посмотрел на вошедшего Ветрова.

— Никаких, — ответил Андрей, прислонившись к дверному косяку, — но мы будем держать руку на пульсе.

Он окинул взглядом комнату дежурной бригады. Вокруг овального стола сидели ответственный секретарь, выпускающая бригада и дежурные по отделам. Свободных стульев не было.

— Как никаких? — Ответсек снял очки. — А взрыв в Моздоке?

— Ах, в Моздоке, — Ветров не знал, что случилось в Моздоке, потому что опоздал на утреннюю планерку и не успел посмотреть перед ней ленту новостей. Но сделал вид: ему все известно в мельчайших деталях и ничего интересного он в этом не видит. — Это пусть отдел информации делает. Или корсеть. У нас есть собкор в Моздоке? — Андрей едва удержался, чтобы не зевнуть.

— Нет. Это будете делать именно вы. Позвоните в Моздок, в МЧС, в МВД, в Минобороны, возьмите комментарии.

— Есть. — Ветров пожал плечами — мол, если вы так хотите…

В тот день было его дежурство. По графику. Он называл это заступить в наряд мальчиком по вызову, так как ведущий редактор звонил дежурным каждые пять минут. И надо было либо идти в зал верстки что-то исправлять в полосе, либо строчить заметку в номер.

Андрей уже несколько лет работал в «Советском труде». Уволился из пограничных войск в чине капитана. До этого непрерывно служил в Таджикистане. Проблем у него не было: Вольдемар Толочко скоро уволился на пенсию, Игнатьев (о существовании которого Ветров даже не подозревал) был переброшен в Чечню. А вскоре случился рейд Басаева на Буденновск, и это заняло первые полосы газет в России и в мире. Скандал с миротворцами в Таджикистане тихо умер. А прокурорская проверка ничего не нашла…

После знакомства с Антониной Ветров стал лучше. Гораздо лучше. В его арсенале появились такие вещи, как расческа, обувная щетка и дезодорант. Перед каждым свиданием он подолгу приводил себя в порядок. Потом Антонина ушла из его жизни, а хорошие привычки остались…

О том, что Антонина уже не его женщина, он узнал еще в Москве, в госпитале. При малейшей возможности Андрей набирал номер ее телефона. Ответом были длинные гудки. Наконец на том конце провода ответили.

— Алло, — произнес до боли родной голос.

— Здравствуй. — Андрей был готов разорваться от радости. Но…

— А, это ты. Привет, — как-то расстроенно ответила она.

По ее тону он понял все!

— Как у тебя дела? — задал в принципе уже лишний вопрос.

— Хорошо.

— Чудненько. Я скоро приезжаю. Ты не рада?

— Андрей, ты очень хороший парень, и я тебе благодарна за все… Но… понимаешь…

Он понимал. Он все понимал… Так что оставалось только попрощаться.

— Тебе было хорошо со мной? — зачем-то спросил Андрей, стараясь оставаться спокойным.

— Да, но…

— Не в моральном плане, в физическом…

— Что ты имеешь в виду?

— Ты кончала со мной по-настоящему?

— Это не телефонный разговор.

— Я понимаю. Но мы ведь, скорее всего, больше не увидимся. Так что ответь, пожалуйста, честно, ты кончала?

— Один раз — да.

— Спасибо и на этом. До свидания.

Он положил трубку.

Все остальное было несущественно. Главное — она не притворялась в те, самые важные, моменты. Значит, он смог принести ей хоть капельку радости. И это уже само по себе хорошо.

«Неплохо и то, что она бросила меня, а не я ее, — рассуждал он, — все равно страсть остыла бы, рано или поздно. Меня бы начал утомлять наш затянувшийся роман (так всегда бывает). А бросить ее я бы не смог, потому как привык отвечать за тех, кого приручил. Поэтому никого и никогда не бросал сам… Вообще-то, это очень больно, когда бросают тебя. Хорошо, что эту боль я взял на себя, хорошо, что Тоня ушла легко и свободно, по доброй воле. А я сильный. Я справлюсь».

Только… почему же так щемило сердце?

Больше он с ней не встречался. Не знал: где она, что с ней. Вернувшись в Таджикистан, Андрей регулярно отсылал репортажи в «Советский труд». А потом уволился, приехал в Москву и устроился работать в эту газету…

После планерки Андрей пошел в свой кабинет. Отдел расследований сидел в большой распашонке: предбанник и две комнаты друг против друга. Слева сидел начальник отдела, справа — бойцы (как говорил в минуту хорошего настроения шеф).

— Привет, Андрей, — секретарь отдела уже была на своем месте, в предбаннике, — ты был на планерке?

— Только что оттуда.

У нее было экзотическое имя — Сталина. С этой женщиной у Ветрова установилась душевная связь. Это был тот вид душевности, когда до практического интима остается один шажок. Но этот шажок они так и не сделали.

Некогда Сталина была очень красивой женщиной. Одни только белокурые локоны, ниспадавшие до плеч (натуральный цвет) уже возбуждали мужчин. А добавьте к этому большие синие глаза — какое мужское сердце не дрогнет? Правда, теперь все сильнее сказывался ее возраст — морщины, отвислые груди. Неизменно элегантные наряды не спасали положения. По виду Сталина могла одинаково быть хорошо сохранившейся женщиной пятидесяти лет или потрепанной — тридцати. Впрочем, мешки под прекрасными глазами сомнений не оставляли: сказывались следы бурной молодости.

Она держалась несколько надменно. И поначалу Андрей ее сторонился. Но как-то раз в отделе что-то отмечали, и они оказались рядом. Разговорились. Когда Сталина начала рассуждать о литературе (со знанием дела, диплом МГУ, между прочим), ее лицо стало одухотворенным.

— Фет всю жизнь старался выбраться из нищеты, — произнесла Сталина, на глазах расцветая, — стихи были для него так, между прочим. А однако сегодня все, к чему он так стремился (и чего достиг) — богатство, дворянство, уважение в обществе, — давно позабыто. Кто сейчас знает, что Фет был офицером или мировым судьей? Его помнят как раз за стихи. Причем, чем хуже у него становился характер, тем пронзительней и чище были стихи…

Внезапно Ветрову захотелось завалить эту женщину. Прямо здесь. На столе. И заняться безумным, диким, безудержным сексом. Так подействовала на него ее причастность к искусству. Естественно, он сдержался. Но Сталина заметила искру, вспыхнувшую в его глазах, и все правильно поняла. С тех пор между ними и установилась незримая связь.

— Видела тебя вчера по телевизору, — произнесла она, — ты фотогеничный.

— Спасибо на добром слове. — Ветров улыбнулся. — Если меня, тьфу-тьфу, уволят, пойду на телевидение. Дашь рекомендацию?

В сегодняшнем номере у него вышла статья «Бен Ладен прячется в Таджикистане?». Еще когда она готовилась к печати, на одном из телеканалов прочитали анонс и статьей заинтересовались. Съемочная бригада приехала прямо в редакцию и взяла у Ветрова интервью. Вечером его показали в обзоре газет.

— Ты прочитал последнюю книгу Мураками? — спросила Сталина. С некоторых пор она старалась почаще говорить с Ветровым о литературе.

— Да. До сих пор под впечатлением…

Но обсудить книгу им не дали. У Сталины зазвонил телефон.

— Алло, слушаю, отдел расследований, — произнесла она в трубку. — Да, да, Ветров — наш сотрудник. Нет, адрес его не могу дать. А какие, собственно говоря, претензии? Погодите минутку… — Сталина зажала рукой мембрану телефона:

— По поводу твоей статьи какой-то псих звонит. Будешь разговаривать?

— Давай, — Ветрову не хотелось начинать рабочий день с разговора с психом. Но он решил, что прятаться за спину женщины — позорно.

— Слушаю, это Ветров. — Андрей взял трубку.

— Гетворан, варио хум сычим, — раздалось злобное шипение. — Все копаешь? Тебе не жить, сука.

Глава 2

Возле главного корпуса госпиталя имени Бурденко остановился джип с мигалкой. Из машины, держа вешалку с парадным полковничьим мундиром, выбежал майор, на ходу показывая дежурным какие-то корочки, непривычной для этого заведения рысью проследовал в терапевтическое отделение.

— Саня, переодевайся в темпе, — сказал он, передавая мундир человеку, который ждал его в палате.

— Уже опаздываем? — спокойно спросил Игнатьев, сбрасывая больничный халат.

— Да.

— Успеем. — Мощный торс Александра покрывали густые черные волосы, которые кучерявились на груди и спускались от плеч по рукам вниз до самых запястий. Зато высокий лоб плавно переходил в залысины.

— Гони, — сказал майор водителю, когда офицеры сели в джип.

Машина привезла их к белому зданию Генерального штаба на Арбате. На первом этаже их пропустили без проблем. А вот на третьем — министерском — охрана долго сверяла их пропуска со списками.

В приемной министра обороны сидел начальник Главного разведывательного управления.

— Прибыли? — Увидев вошедших офицеров, он встал. — Пошли.

Майор, который был у генерала порученцем, остался в приемной. А полковник Игнатьев вместе с начальником ГРУ вошли в кабинет. Министр, встречая их, вышел из-за стола. Александр вытянулся в струнку и представился:

— Полковник Игнатьев, по вашему приказанию прибыл.

— Вольно, — улыбнулся министр и подал руку.

«Что это за министр, — недовольно подумал Игнатьев, отвечая на рукопожатие, — даже пиджак при докладе не застегивает». Министр обороны всегда носил штатское. И хоть и был генералом КГБ в запасе, среди военных считался человеком сугубо гражданским.

— Указом президента вам присвоено звание Героя России. — Министр протянул полковнику обтянутую бархатом коробочку и удостоверение.

— Служу Отечеству, — ответил Игнатьев. Он знал о награде заранее, успел неоднократно отметить ее в более теплой компании и теперь воспринимал происходящее как пустую (хоть и приятную) формальность.

Звезду Героя всегда вручает президент. Лично. Во время официальных мероприятий. Но Игнатьева наградили закрытым указом за секретную операцию. Поэтому и вручали без помпы, вдали от лишних глаз.

— Садитесь. — Министр показал офицерам на стулья.

«Что еще? — удивленно подумал Александр. — Неужели еще и по рюмке нальет? Или пустой болтовней займемся?» Но что бы министр ни сделал, он бы не смог ни на каплю прибавить себе авторитета в глазах полковника.

— У меня есть еще одно хорошее известие для вас, — сказал министр, глядя на Игнатьева, — вы назначены на должность начальника направления…

Вот это новость!

Игнатьев даже подумал, что ослышался…

Так не бывает!

Вернее, бывает, но только в кино. На генеральскую должность, которую предложили Игнатьеву, так просто не назначают. Тем более — не назначают неожиданно. Обычно на такие места очередь, в которой заранее все расписано. А тут бах — и сразу перекинули через пару служебных ступенек…

«Блатные, что ли, в штабе перевелись?» — удивленно подумал полковник и вслух, после положенной благодарности, произнес:

— По вашему тону я слышу, что есть какое-то «но».

— Совершенно верно, — ответил министр, — сегодня утром в Моздоке смертница взорвала автобус с летчиками.

«Не первый и не последний раз», — со скепсисом подумал Игнатьев.

— У нас есть данные, что это только начало, — продолжил министр.

«Проснулись, ребята, — Игнатьев мысленно усмехнулся. Зло усмехнулся, такой смех — последняя стадия разочарования во всем на свете. — Это не начало, это уже конец. В Чечне каждый месяц что-то взрывают. В Москве «Норд-Ост» захватывают. А большие начальники тут сидят и с важным видом говорят: у нас есть секретные данные, что это только начало».

— Мы получили информацию, что организация «Братство во имя истинного ислама» планирует развернуть на территории России и в странах СНГ сеть тайных центров по подготовке смертников, — произнес генерал-полковник, начальник Главного разведывательного управления Генштаба. — За этим стоит шейх Мансур, правая рука Бен Ладена. Радиоперехват зафиксировал переговоры Мансура с полевыми командирами незаконных вооруженных формирований в Чечне.

— Насколько это возможно? — вопросительно посмотрел на обоих министр. — Можно ли поверить, что загнанный американцами в горы Бен Ладен, прячущийся неизвестно где, способен угрожать России?

«Что в этом такого? — снова со скепсисом подумал Игнатьев. — Если вон даже американцы его поймать не могут, чего ему бояться?»

— Но деньги-то у него не кончились, — вслух произнес он, — так что вполне возможно.

— Президент принял решение, — сухо сказал министр, не мигая глядя на полковника, — при Совете безопасности создается федеральная антитеррористнческая комиссия. Ее задача — упредить возможные действия по организации масштабных террористических актов на территории России.

«Как же ты их упредишь?! — Александр вновь впал в насмешливый скептицизм. — Они же никого заранее в известность не ставят».

— Вы будете работать в тесном взаимодействии с этой группой, но ваша задача — первым найти организаторов террористической сети. — Министр решительно ткнул пальцем в полированный стол. — А также обеспечить безопасность России от действий международной террористической организации Бен Ладена. Если возникнут проблемы, разрешаю напрямую обращаться ко мне. А я организую содействие на самом высоком уровне…

Было понятно, о каком содействии говорил министр: он был другом президента. А это в России много значит.

— Вы прекрасно знаете: чтобы получить генеральское звание, необходимо год прослужить на генеральской должности, — продолжил министр, — так вот, ровно через год мы встречаемся здесь, в этом же составе. Вы, товарищ полковник, будете докладывать о результатах работы. А мы — решать вашу судьбу. Вам все ясно?

— Так точно.

«Не быть мне генералом», — все с тем же скепсисом подумал Игнатьев.

* * *

Министр чрезвычайных ситуаций Таджикистана Усмон Налибшоев прилетел в Москву на арендованном самолете. Утром у него была встреча с министром ЧС России. Говорили о наводнении в Таджикистане: чем может помочь Россия? Усмону предложили палатки, консервы, медикаменты. На будущее пообещали организовать курсы для таджикских спасателей.

Затем Усмона провели по Агентству мониторинга чрезвычайных ситуаций, свозили в Центроспас. Но это были протокольные мероприятия. Налибшоев бродил со скучающим видом. А когда все закончилось, даже не скрывал облегчения.

Визит в МЧС был всего лишь поводом для командировки. Своего рода прикрытием. На самом деле он приехал в Москву с одной лишь целью — увидеться с генералом Толочко. Встречу назначили вечером в ресторане «Дастархан».

Они полулежали в VIP-кабинете на топчанах, покрытых мягкими персидскими коврами. Перед ними на скатерти на большом блюде блестел от жира золотистый плов. Истекали соком нежные кусочки шашлыка, так что скулы сводило от желания.

— Давай, за нас. — Усмон поднял резной кубок с красным вином. — Я рад встрече, друг.

— Да, Усмон, сколько лет, сколько зим…

Толочко не обольщался. Он хорошо изучил восточный менталитет. Поэтому знал: Усмон никогда бы не приехал просто так. Раз он здесь, значит, Толочко ему нужен. Зачем? Скоро выяснится.

Вообще-то Вольдемар был рад звонку Усмона. После скандала в Таджикистане Толочко тихо уволился на пенсию. Друзья не списали его со счетов (как сделал бы он). Пристроили в некую ассоциацию главой общественного фонда «Опора армии». По сути, это была обычная кормушка, специально созданная для пополнения карманов верхушки Генерального штаба и очень близких к ней людей. Так что, в принципе, отставной генерал остался и при деньгах, и при власти.

Но именно, что при, а не во власти. Он уже не был Человеком, принимающим решения. Теперь ему просто позволяли сидеть возле кормушки. Но в любой момент могли отогнать пинком, чтобы очистить место кому-то другому.

Восточные люди всегда чувствовали разницу между человеком, которому надо оказывать почтение и человеком, которому надо было оказывать почтение, вчера. И то, что Усмон позвонил и пригласил его в ресторан, было чертовски приятно. «Не все так плохо, — думал он. — Толочко еще в силе. Он поднимется. Про него заговорят!»

— Холодно у вас, — с одышкой произнес Усмон, — где солнышко-молнышко? Где травка-муравка? Весна ведь. Приезжай, друг, ко мне в Таджикистан. Поедем с тобой в Варзоб. Отдохнем. Барана-варана лично для тебя зарежу.

— Здесь тоже шашлык хороший. — Вольдемар снисходительно улыбнулся. Но поймал себя на мысли, что Усмон его раздражает. Вспомнился старый анекдот: в советские годы у министра культуры среднеазиатской республики спрашивают, почему у вас говорят офис-мофис, помидоры-момидоры, вино-кино. Тот отвечает: культур-мультур у народа слабоват.

«Ты же с гор спустился, — думал Толочко, глядя на собеседника, — обычный бандит. А мозги у тебя так и остались мозгами прапорщика. И вот на тебе — ты министр, и я сижу в полном дерьме. Где справедливость? Старался, Родине служил. А теперь все заслуги коту под хвост. Зато этот, моджахед, мать его, развалился передо мной. Какой он, к черту, министр? Как был ворюгой-прапорщиком, так и остался».

— Как ты живешь, друг? — спросил Усмон.

— Хорошо, — ответил Толочко.

Они еще некоторое время говорили о пустяках. Так что Вольдемара начинал утомлять этот разговор. Но он терпеливо ждал. Восточные люди не приезжают просто так, у них всегда есть конкретное дело. Но торопить разговор нельзя.

— Мне взрывчатка нужна, можешь достать? — Усмон наконец перешел к главному.

— Я все могу, — ответил Толочко. — Только почему ты именно ко мне обратился? У тебя же, насколько я знаю, раньше никогда не было проблемы со взрывчаткой?

— Э-э, то раньше было. — Усмон махнул рукой. — Сейчас я для министерства хочу закупить. Ледники взрывать. Надо, в общем.

— Так какие проблемы? Обратись в Рособоронэкспорт. Сейчас, по-моему, они и у вас в Таджикистане открыли представительство.

— Э-э, с ними год надо договариваться, потом еще год контракт-мантракт заключать. А ты, Вольдемар-ака, деловой человек. Я ж тебя знаю.

«Что-то не то, — подумал Толочко, — темнишь, брат».

— Какая взрывчатка нужна?

— Пластит.

— Сколько?

Усмон нарисовал на бумажке количество и цену. Много и дорого. Это был серьезный заказ.

— Да этим можно весь Памир взорвать, — улыбнулся Толочко.

— Мы людей спасать будем. — Голос Усмона был с хрипотцой, а легкая одышка придавала речи увесистость, присущую баям. — Ледники взрывать, чтобы сель-мель не сошел.

Вольдемар нисколько не обманывался: Усмону взрывчатка была нужна не только и не столько для горно-подрывных работ. Для чего именно — его проблемы. Главное — здесь можно было неплохо заработать. Но Усмон хитрый черт. Не подставил бы, как в прошлый раз.

— Я подумаю. — Толочко стал уже мысленно прикидывать варианты, что можно сделать.

— Подумай, дорогой. А я хлебушком с тобой поделюсь. Ты меня знаешь, я добро умею ценить.

— Дело не в хлебушке, Усмон. Тебе проще заказать все через свое правительство. Таджикистан ведь закупает взрывчатку.

— Там кулябцы сидят, ты знаешь. — Усмон рубанул ладонью. — С ними нельзя дела делать.

— К американцам обратись. Они же помогают вам.

— Да-а, американцы гап нест, базара нет, — Усмон покачал головой, — помогают по-высшему. Сто раций дали, два вертолета. Летал на американских вертолетах? Ни шума, ни тряски — мечта просто. Высшие вертолеты у них. Но они ничего не продают: так дают. Что сами захотят, то и дают. Я взрывчатку просил, сказали — нет. Жлобы все-таки.

«Он сам себе противоречит, — подумал Толочко. — Хотя чему удивляться? Восточный человек! Ему сколько ни дай, все мало. Благодарности не дождешься».

Усмон же поднес к блестевшим от жира губам кусочек шашлыка. Вольдемару вдруг стало противно. «Ведь мне из-за этого козла жизнь поломали», — пронеслось у него в голове. Ему захотелось накинуться на этого вальяжного самодовольного чурку (это слово буквально вспыхнуло в мозгу) и сомкнуть руки на его горле. Но, конечно, сдержался. Даже заставил себя улыбнуться.

— Я с афганцами недавно встречался, — начал говорить Усмон, прожевывая мясо.

— С карзаевцами? — спросил Толочко.

— Какие карзаевцы! — Усмон поморщился, продолжая жевать. Вольдемар видел, как мясо во рту собеседника превращается в кашицу. Поэтому поднес руку к губам, сдерживая позывы тошноты.

— Кто такой Карзай? — продолжал Усмон. — Сидит на штыках американцев в Кабуле. А что контролирует? Ничего не контролирует! Я с нашими ребятами встречался. Они Афганский Бадахшан держат, масудовские места тоже за ними. Грант от ООН получили на организацию спасательной службы на Памире. Со мной будут договор-моговор заключать. Я помогу, чем могу. Там тоже взрывчатка нужна. В Афганистане много ледников.

Вольдемар внимательно посмотрел на Усмона. В Афганистан вкачивали большие деньги: ООН, правительства развитых стран. Естественно, официально средства шли на восстановление страны, но расходовать их доверяли обычно своим. Но даже среди своих за эти деньги шла борьба. Странно, подумал Толочко, что создавать спасательную службу на Памире доверили самим афганцам, да еще, судя по всему, далеким от клана действующего главы Афганистана Хамида Карзая. Но чего не бывает?

Внезапно Вольдемар почувствовал, что настроение улучшается. Пусть медленно, но раздражение и злость исчезали. В груди же теплело. И вот уже хотелось улыбаться и смеяться по-настоящему, а не из вежливости.

С чего бы это?

Ну уж не потому, что ему нравилась компания или воодушевляло сомнительное предложение. Может, это было хорошее предчувствие? Но что именно оно хотело сказать?

— Что загрустил, Вольдемар-ака? — Усмон рассмеялся. — Давай выпьем.

— Давай. — Вольдемар не загрустил, а задумался.

Он вспомнил про теракт пару дней назад в Центре Кабула, когда взорвали немецких солдат. А до этого под Кандагаром сбили американский вертолет. Недавно Толочко беседовал со знакомым генералом из ГРУ. Тот считал, что США наступили в Афганистане на советские грабли. Легко вошли. Установили свою власть. Встали гарнизонами. А теперь их начинают потихоньку щипать.

«У Усмона большие связи на той стороне, — размышлял Вольдемар, — а там не все довольны Карзаем и американцами. Просто в Госдепе забыли, что афганцев нельзя купить надолго. Их надо покупать постоянно. И то нельзя быть уверенным, что афганец не нанесет удар в спину. Это же афганцы! В их языке нет слова «предательство». Есть понятие: ему больше заплатили. Это — самая уважительная причина».

Толочко решил, что Усмон связался с каким-то афганским сопротивлением. Не обязательно с талибами. Сейчас в Афганистане черт ногу сломит — где какая группировка и кто против кого. «Но это детали. Усмона же можно использовать». Это был его шанс вернуться в закулисье Большой Политики. У России есть свои интересы там, рассуждал Вольдемар. Американцы, конечно, не враги. Но и не друзья. Поэтому надо обзаводиться контактами и в сопротивлении. Это Большая Политика. Здесь все непросто.

«Можно использовать Усмона, как агента влияния», — подумал он. Воображение уже рисовало радужные картины. Вот Вольдемар начинает мелькать в коридорах власти, решая те или иные проблемы по Афганистану. Постепенно его подключают к более серьезным вопросам. Он возвращается в обойму. А там, само собой, найдется и какая-нибудь должность с подобающим ему статусом. И вот он уже из человека, решающего вопросы, превращается в человека, принимающего решения. Не просто решения, а большие решения.

«Достану ему взрывчатку. А потом надо взять его за жабры и тесно с ним работать».

На следующий день Вольдемар навестил одного своего знакомого в Генштабе, который как раз мог раздобыть взрывчатку.

— Списать, конечно, не проблема, — говорил товарищ, когда они уединились в комнате отдыха, — у меня как раз есть, сколько тебе нужно. Но пойми, здесь такой политес, что все надо продумать.

Они пили дорогой коньяк. А Вольдемар смотрел на рубашку с генеральскими погонами, небрежно висевшую на стуле, и такая ностальгия его прохватывала.

— Я все предусмотрю, — ответил Толочко, — ты же меня знаешь. Схемы отработать — не проблема. Можно даже через наше МЧС передать. Оформим официально, не подкопаешься.

— Это все понятно. У меня твой кадр доверия не вызывает. Всплывет завтра наша взрывчатка у каких-нибудь басмачей — нам с тобой задницу на японский крест порвут. Меня в народное хозяйство погонят. А я не хочу на твоем месте оказаться, бутылки от пенсии до пенсии собирать. Гы-ы, не обижайся: шутка. Пей давай.

Вольдемара задело высказывание товарища. Но виду он не показал.

— Значит, тебе деньги не нужны? — произнес Толочко, пригубив коньяк.

— Да разве ж это деньги, гы-ы. Возни больше. И риска. — Они так свободно беседовали в казенных стенах, потому что генерал заранее включил прибор, ставящий помехи жучкам.

— Тут недавно контр-адмирала одного осудили, он продал плавучий док, — продолжал генерал, — восемьдесят миллионов баксов на троих со своими начальниками распилил. Прокурор узнал про это, пришел долю просить. Они его на три буквы. Так он дело возбудил и давай мужиков трепать. Еле откупились. Чуть без штанов не остались. В итоге с двоих сняли обвинения — мол, ничего не знали. А этому контр-адмиралу дали четыре года и тут же амнистировали. Ни дня не сидел. Легко отделались. А у нас с тобой, Вольдемар, не пароход. Взрывчатка! Чуешь разницу? У нас столько денег не будет, чтобы откупиться.

— Тогда забудь. — Толочко хотел встать, но товарищ положил ему руку на плечо и посадил обратно.

— Тебя жизнь ничему не учит, — покровительственно сказал генерал, — торопишься слишком, так и норовишь в дерьмо вляпаться. Тут обмозговать все надо.

Вольдемара покоробил тон товарища. «Так вот ты какой! Хорошо, я запомню».

— Взрывчатку можно в Чехии купить, — произнес генерал, — «Семтекс» — хорошая вещь. Очень популярна у террористов. Гы-ы: шутка. Закупить проще простого: создаем подставную фирму. Покупаем для горно-подрывных работ, скажем, в Казахстане. Нанимаем самолет и перевозим. С таможней, правда, придется повозиться, чтобы разрешение получить. Так что выйдет гораздо дороже. Ты сможешь своего кадра развести, чтобы цену набавил?

— Постараюсь.

— Так действуй! Всему тебя учить.

После беседы у Толочко остался неприятный осадок от хамства товарища. «Раньше он себе такого не позволял. Вот что значит быть пенсионером. Каждый мудак тебе в лицо тычет».

Он созвонился с Усмоном. Тот поторговался. Но согласился добавить. Это улучшило Вольдемару настроение. Он откинулся назад в кожаном кресле, завел руки за голову и начал просчитывать варианты.

Бред, конечно, надеяться вернуться на госслужбу. В обойму очень трудно попасть снова. Его там уже никто не ждет. Но разве раньше было иначе? Разве кто-то ему принес на блюдечке генеральское звание? Нет! Он добился его своим горбом.

На полированном столе работал радиоприемник. Новости сменились бойкой песней. По-мальчишески звонкий голос пел от лица боксера. («Голос от лица, какая глупость!» — хмыкнул Толочко.) Мол, меня побили. Я лежу без сил. Но точно знаю: встану. И точно знаю — буду бить. Я им еще задам жару! Ведь можно только стоя жить!

«Да, я встану!» Песня воодушевила Вольдемара. Варианты один краше другого побежали перед глазами. Через десять минут он искренне поверил, что все пойдет по самому лучшему сценарию. Иначе и быть не может. Поэтому Толочко стал даже прикидывать, куда ему пойти после того, как вернется в обойму. «В Минобороны точно не вернусь. Я уже перерос этот уровень. В Совет безопасности? Это отстойник. Нет, лучше в правительство. А еще лучше — в администрацию президента. Там все рычаги власти». Нет, конечно, туда попасть будет не просто. Но он знает свою цель. А это полдела.

«Когда попаду в администрацию, растопчу этого урода. Будет знать, как хамить».

Глава 3

Найденыш больше не видел снов. Современные события он реконструировал во время допросов, очных ставок, прочих следственных действий. Ему давали читать протоколы с показаниями свидетелей. Но это была чужая жизнь. От нее никакого следа в сердце.

Почему же таджикские сны были такими яркими, а тут словно обрубило? Видно, перепахала его Азия. Еще тогда. Что-то такое произошло…

Восток вообще затягивает человека. От него (из него) трудно вырваться. И все равно он будет преследовать в снах. Тянуть обратно. Туда, где жизнь неспешно тянется тысячелетиями…

«Может, я еще там сошел сума? — думал Найденыш. — Или здесь сошли сума все вокруг? Откуда взялись эти бумаги, допросы. Этого же не было, потому что не могло быть никогда. Они пытаются убедить, что я… я… но это же невозможно!»

* * *

Антонина увидела Ветрова по телевизору. И разволновалась. Ее кожа стала горячей. Грудь переполнило. А сердце громко и сладко заухало.

Она была поражена и напугана этой реакцией. Прошло столько времени. Антонина вышла замуж, родила Игнатьеву сына. В ее жизни все было ровно и спокойно. И вот будто ворвался вихрь из прошлого… Она не могла сидеть на месте. Ее буквально носило по квартире. Малютка, оставшись без присмотра, успел залезть в холодильник и побить яйца, поджечь спичками салфетки и рассыпать муку на кухне. Антонина даже не заметила этого.

Ночью она просто затерроризировала усталого мужа в постели. Но при этом несколько раз чуть не назвала его Андрюшей. Утром, сдавая сына в детсад, она дала себе твердое слово, что больше не будет вспоминать про Ветрова. И уж точно не попытается найти его.

— Дайте «Советский труд», — попросила Антонина в первом попавшемся на глаза газетном киоске. «Почитаю статью, интересно же, — сказала она сама себе. — И все. О Ветрове больше ни слова. Забыла о нем».

Статью она так и не прочитала. Зато нашла телефоны редакции и позвонила по ним. «Что я делаю? Что я делаю? — мысленно кричала женщина. — Надо бросить трубку. Зачем мне это?»

— Добрый день, — мягко произнесла она, когда на том конце провода ответили, — вы не подскажете, как я могу позвонить Андрею Ветрову?

Андрей в это время беседовал со службой безопасности редакции. Его не на шутку встревожила угроза по телефону. Охранники утешили:

— Если бы серьезный человек был, то сразу бы убил. Зачем предупреждать? Угрожает шваль одна. Так что не волнуйся. А если все-таки будут убивать — приходи, поможем.

— Кому поможете — мне или им?

— Как получится. Ха. Не бери в голову, все будет нормально.

Услышав, что кто-то еще звонит по поводу статьи, он чуть ли не силой поволок рослого телохранителя к аппарату. Будто из трубки мог выскочить террорист.

А когда узнал, кто на проводе, замахал охраннику руками, мол: все, спасибо, не надо пока помощи. Сам разберусь.

Он удивился звонку. Но все же был тронут. «Надо же, не забыла». Эта мысль была приятна. Правда, он давно уже вычеркнул Антонину из сердца. Или, по крайней мере, считал, что вычеркнул.

Антонина что-то сказала про статью — мол, прочитала. Неплохо написано. Но по голосу, по тону, было понятно: она звонит не за этим. Ветров поначалу был настроен довольно холодно: поезд ушел. В одну реку не войдешь дважды. Но он не смог переброситься парой-тройкой незначительных фраз и закончить разговор, как это следовало бы. Выдержки не хватило. Он увидел, словно наяву, как Антонина выгибается и стонет. От этого даже немного закружилась голова.

— Могу я тебя пригласить на чашечку кофе? — произнес Ветров. — На правах старого друга, разумеется. Знаю как раз одну модную кофейню. Как написал известный глянцевый журнал, это наилучший уголок для задумчивости после внезапного свидания.

— Я согласна, — просто и ясно ответила она.

«Зачем она позвонила? — думал Андрей, когда шел в кофейню, в которой назначил свидание. Уж конечно не потому, что любит. Сама ведь меня бросила. Может, деньги нужны? Или муж бросил одну с ребенком, вот и решила выдернуть меня из запаса?» Но вариант «муж бросил» Ветров отмел сразу же, едва увидев Тоню за столиком кофейни. «Таких женщин не бросают. Изредка их убивают. Но никогда не бросают!»

Антонина отметила, что у Ветрова не осталось и следа от намечавшегося в Таджикистане животика. А плечи стали широкими.

— Отлично выглядишь, — искренне сказала она.

— Спасибо, ты тоже, — с жаром произнес он, уставившись на вырез платья на ее загорелой груди.

— Я правду говорю. Ты что, занимаешься спортом?

— Да. — Ветров не солгал. Но, конечно, не стал распространяться, что толкнуло его в спортзал. Однажды Сталина ущипнула его ниже спины. Да-да, взяла и ущипнула. То была какая-то игривая минута в их отношениях. Как раз говорили о литературе. И щипок, по идее, должен был подтолкнуть Андрея на следующий шаг. Но Сталина вдруг стала серьезной.

— Как-то у тебя слишком мягко. Как желе, — сказала она и отошла.

На Ветрова эти слова произвели шоковое действие. Оставшись один, он начал тыкать себя в ягодицы. Действительно, было очень мягко. Потом пощупал дряблые мышцы. Постучал по отвисшему животу…

После этого внутри него будто что-то переключилось. Андрей стал бегать по утрам. Записался в спортзал. Через несколько месяцев он, задержавшись как-то перед зеркалом в ванной, с удовольствием отметил, что живот подобрался, плечи стали шире. Потом ущипнул себя — там тоже появилась упругость. С тех пор Андрей часто проводил «контрольные» щипки, дабы убедиться, что тренировки достаточны.

— Я иногда бегаю, — сказал Ветров, — чтобы меньше болеть. Так сказать, бегом от простуды. Но это все ерунда. Ты лучше расскажи, как ты жила все эти годы?

— Ты не расстроишься, если я скажу, что хорошо?

— Нет, порадуюсь. Хоть у тебя все хорошо.

— А у тебя, можно подумать, плохо?

— Да, в общем и целом, нормально. Только вот недавно, понимаешь, меня зацепила одна мысль: мы не киты.

— Что, прости?

— Мы не киты, представляешь? Если об этом не задумываться, можно жить спокойно. Даже быть довольным собой. — Ветров отломил ложечкой кусок нежного вишневого штруделя. — Но потом — бац! — тебя настигает понимание, кто ты такой на самом деле.

— Не поняла.

— Может, оно и к лучшему. Вот, допустим, есть на свете киты — сильные и благородные гиганты. Они — воплощение всех достоинств. По сравнению с ними мы, люди, — мелкие животные, проводящие жизнь в бестолковой суете.

— А с чего это ты стал думать о китах? — Антонина обеспокоенно посмотрела на Ветрова: все ли с ним в порядке.

— Я прочитал «Охоту на овец» Харуки Мураками. Именно таким было жизненное кредо главного героя. Он понял это, когда увидел в океанариуме китовый пенис, похожий на ссохшуюся кокосовую пальму. Понимаешь? Людям до китов далеко. Во всех смыслах.

— Да-а, — Антонина задумалась, отрешенно посмотрев мимо Ветрова, — наверное, жаль, что мы не киты.

Они оба чувствовали некоторое воодушевление. Но разум говорил: на этом все и должно закончиться. Что было, то прошло. Теперь у каждого своя жизнь. Не стоит ее усложнять.

— Но с другой стороны, может, и хорошо, что мы не киты, — произнес Ветров, доедая штрудель. — На одном планктоне я бы долго не протянул. Даже с китовым пенисом. Точнее, тем более с китовым пенисом…

— Всегда приходится чем-то жертвовать.

В постели они оказались через несколько дней. Поскольку она теперь была замужем, любить друг друга им пришлось днем. Украдкой.

От этого (любовь на грани риска, любовь вопреки запрету, любовь-безумие!) Ветров распалялся еще больше, а Антонина изгибалась и стонала.

А потом из ее груди вырвалась радуга. В тысячу раз ярче обычной радуги.

* * *

В ту секунду в Москве была всего одна счастливая женщина. Но никому до этого не было никакого дела. Все остальные (десять с лишним миллионов) занимались своими делами. Примерно в то же самое время генерал-лейтенант Мазуров вызвал подполковника Филина.

— Разрешите? — Константин открыл дверь.

— Проходи, садись.

Окна в кабинете генерала выходили на «Детский мир». Когда Филина после академии взяли служить в главк (по протекции Мазурова, естественно, давно перебравшегося в Москву на повышение), он первое время часто отвлекался во время совещания на красивый вид из окна. Потом привык.

Но долго не верилось, что он обрел-таки тихую гавань и это уже навсегда. По ночам ему часто снился Таджикистан. Казалось, стоит открыть глаза — и увидишь за окном тутовник. А утром придется идти на остановку возле просыпающегося восточного базара. Ждать служебный автобус и ехать на работу под охраной бронетранспортера.

Ночью в него часто стреляли. Во сне. Он убегал. По желтым барханам. Пули, как град, стучали рядом. А ноги становились словно деревянные. Не слушались. Его охватывал ужас: вот-вот убьют. Где же автомат, почему нет в руках автомата? Беги же, беги! И тут он просыпался. Рядом мирно посапывала жена.

Не Леночка.

С ней он встретился еще несколько раз и все как-то мимоходом. Она приехала из Москвы совсем другой. Не его Леночкой. Чужой. Как Москва может перемалывать людей, он вскоре понял и сам, поступив в академию.

Мазуров выхлопотал ему квартиру в Митино. Об отношениях Константина и Леночки генерал ни разу не заговаривал. А вскоре Филин женился. Жена, хоть и москвичка, но из военной семьи. В начале нового тысячелетия у них родился сын. Подгузники, памперсы и детское питание надолго заняли очень важное место в жизни Константина Филина.

Но главное — у него появилась было мечта. Теперь он точно знал, чего хотел от жизни: свой дом! «Молодым еще можно жить в квартире, — рассуждал Константин, помогая жене стирать пеленки, — но к старости надо иметь свой дом, чтобы можно было обойти его». И еще, думал он, было бы хорошо, чтобы вокруг росли березки. А в соседнем пруду водилась бы рыба…

Правда, он и без пруда был абсолютно счастлив. Любил жену до безумия. На руках носил. По вечерам играл с сыном. А когда ночью слышал рядом с кроватью шепот чуть повзрослевшего сына: «Папа, можно к тебе?» — душа его просто переворачивалась.

Единственное, что чуточку омрачало счастье, это мысль-пятнышко — все когда-нибудь заканчивается. Даже безоблачное счастье. Как оно может заканчиваться, Филин прекрасно знал. Оттого и тревожился. И еще ему временами казалось, что однажды он не успеет проснуться и его убьют во сне. По-настоящему.

* * *

Найденыш не мог прочитать это в протоколе. Но он это знал. Потому что и сам видел точно такие же сны. В другой жизни.

* * *

— Нам придется сократить агентурные операции в странах СНГ, — сказал генерал Мазуров, — готовь предложения по зоне «Юг».

— Как же так? Это невозможно, — воскликнул Филин. — Узбекистан и Туркмения граничат с Афганистаном. А с Казахстаном у нас общая граница, которая практически открыта. Как можно свертывать операции?

— Что ты мне это доказываешь? Я сам все прекрасно знаю. Выполняй приказ.

— Есть выполнять приказ. — Филин вздохнул. — Неужели нет никакого выхода? Придется же резать по живому.

— Сократили финансирование.

— Надо что-то придумать, — задумчиво произнес Константин.

— Что? Думаешь, мы не перебирали варианты? Сидят генералы, ничего не понимают, а тут пришел подполковник и сказал, как надо делать.

У Мазурова было плохое настроение. Поэтому спорить не стоило. Но и сдаваться Филин не собирался. Надо было придумать на ходу выход, а потом забросить наживку. Сделать так, чтобы начальство поверило, будто это его собственная, начальства, мысль. Алгоритм известен, дело за малым: найти выход.

— В Узбекистане и Туркменистане приходится работать под плотной опекой контрразведки, — Константин рассуждал вслух, стараясь затянуть разговор, пока не придумает выход (или выход не найдется сам собой, как бывало не раз), — если сейчас откажемся от наработок, потом будет очень трудно восстановить оперативные позиции.

— И тем не менее, Костя. Я слишком долго тебя знаю и слишком хорошо отношусь, чтобы просто так послать к черту и выгнать взашей. Сделай милость: не нарывайся.

— Я тоже вас очень уважаю, — то была, конечно, лесть, но Филин говорил совершенно искренне, и это его немножко извиняло, — вы мой учитель. Вы же прошли всю Среднюю Азию, по кирпичику создавали агентурную сеть. Я просто не могу видеть, как дело, которое вы создавали, пытаются разрушить. Просто отказываюсь принимать в этом участие.

Мазуров как-то странно хмыкнул и встал из-за стола. Филин удивленно посмотрел на него. Генерал открыл шкафчик, достал с полок две хрустальные рюмки, полбуханки черного хлеба, завернутого в целлофан. Из встроенного в шкаф холодильника извлек запотевшую бутылку водки и твердый шмат сала.

— Давай выпьем, — сказал Мазуров, выставляя все это на полированный стол.

Константин обомлел. Такого с шефом никогда не бывало. Да, они давно служили вместе, и Мазуров покровительствовал ему. Но при этом все равно оставался начальником. А Константин — подчиненным. Дистанция соблюдалась. Даже роман с Леночкой не позволил перешагнуть эту грань.

— Вот такие дела, Костя. — Генерал нарезал швейцарским перочинным ножиком сало. Положил ломкие кусочки на хлеб.

В Азии им больше всего не хватало именно запотевшей водочки (доведенной в морозилке до кондиции слезы). Не какой-нибудь польской или местной «отравы». А качественной водки с мягким вкусом, что обжигает не сразу. Сначала бежит по стенкам пищевода холодок, который вдруг начинает горчить. Его сразу же надо закусить ломким кусочком сала (никак не теплым и мягким!) на черном хлебушке.

Закусывать хорошую водку колбасой — это моветон. Так делают только алкоголики. У них-то обычно и денег нет на хорошую водку. Богатые гурманы закусывают водку икрой. Гурманы победнее — малосольным огурчиком. Но только мужчины, что были вдали от родины, воевали в жарких странах, могут по-настоящему оценить, какое это удовольствие — качественная водка с холодным салом. В ней душевность, терпкость и немножко ностальгии.

— Возможно, все, что мы делаем, больше никому не понадобится, — с грустью сказал Мазуров, разливая по рюмкам.

— Почему? — Константин даже испугался, что невольно затронул у генерала какие-то струнки. Он намеренно пошел на лесть, чтобы размягчить начальника. Это был банальный прием, который сработал сверх ожидания. Почему же Мазуров, который сам был опытным разведчиком (иногда Филину казалось, что он даже умеет читать мысли), так легко клюнул?

— На столе президента лежит указ о передаче нас в ФСБ, — ответил генерал.

Слухи о том, что пограничников вернут в госбезопасность, ходили давно, наверное, с того самого момента, как ФПС вывели из КГБ (или как он назывался на тот момент?). Так что Филин им не верил. Но Мазуров, он-то опытный волк, как мог на такое купиться?

— Это не просто слухи, — хоть Константин и пытался скрыть свои мысли, Мазуров легко разгадал их, — у меня проверенная информация. Дело держится в секрете. Даже наш директор не знает. А я не могу ничего говорить. Все очень серьезно, и раскрывать источники я не имею права.

— Почему же вы мне рассказываете?

— Пей…

Они осушили рюмки, после этого генерал убрал водку обратно.

— Тебе все равно никто не поверит, — сказал Мазуров, — к тому же ты не будешь распространяться, я тебя знаю. А через пару дней это уже не будет секретом. Главк сократят в три раза. Мне уже дали понять, что разведка пойдет под нож первой. Мол, много дублирующих функций. Оставят пару отделов для работы за кордоном. А оперативные единицы, работающие в нашем приграничье и странах СНГ, сократят по максимуму. Теперь соседи будут заниматься оперативной работой.

— Паршиво. — Филину остро захотелось выпить еще рюмку. Но на столе остался лишь бутерброд с салом. Константин проглотил его.

«Возможно, придется искать работу», — подумал он. Впрочем, оставался шанс, что Мазурова подвели источники информации. Такого, правда, раньше никогда не бывало. Зато «проверенные данные» о передаче пограничников в ФСБ возникали уже не раз.

— Обидно, Костя, очень обидно, — с грустью сказал генерал, — я не держусь ни за должность, ни за звание. Понизят завтра — переживу. Но не хочется отдавать псу под хвост то, что вот этими руками создавал. Они же наверху ничего не понимают. Зачем-то создают комиссии по антитеррору… очередная бюрократическая выдумка. Кто там будет реальной работой заниматься? Только бумаги разводить мастаки. А прекрасно выстроенную систему ломают…

— Георгий Остафьевич, вы сами меня учили: настоящий разведчик должен применять оперативное искусство не только в поле, — с жаром произнес Филин, стараясь убедить не столько начальника, сколько себя. — Против начальства — оно, может быть, еще полезней. Вы сами это говорили.

— Говорил. А ты что хочешь этим сказать?

— Ничего. Я не знаю. У меня недостаточно информации, чтобы запланировать какую-нибудь оперативную комбинацию. Может быть, стоит как-то донести до руководства, что у нас основное направление, что не стоит ампутировать прекрасно работающий орган? Пусть даже слегка преувеличить опасность… у нас же масса взрывоопасной информации. Может, реализовать ее так, чтобы добиться у руководства понимания в этом вопросе?

— Никак ты этого не добьешься, Костя, — Мазуров отмахнулся. — Не волнуйся, тебе ничего не грозит. Ты специалист по Афганистану. Это направление будут только развивать. В крайнем случае — тебя с руками и ногами возьмут в службу внешней разведки. Я лично дам рекомендации. Так что не волнуйся. Иди, готовь предложения.

Филин ушел. Но он знал: зерно заброшено. Прорастет ли оно — другой вопрос. На следующий день по радио передали, что президент своим указом ликвидировал Федеральную пограничную службу, передав ее функции в ФСБ. В главке об этом заговорили все и сразу.

— Крантец нам, теперь все маши деньги будет ФСБ себе забирать, нам крохи достанутся, — говорили в курилках.

— Генеральские должности точно порежут. Не быть тебе, Михалыч, генералом. Так и умрешь полковником.

— А тебе что, светило генералом стать? Для нас ничего не изменится. Пусть начальство переживает.

В разведотделе тоже ходили разговоры. Филин обсуждал новости со всеми, но не говорил, что знал их заранее. А после обеда его вызвал Мазуров.

— У меня к тебе доверительный разговор, — произнес он, — в свете последних событий. Боюсь, наверху не представляют, какую угрозу таят действия террористов для России.

— Полностью с вами согласен. — Филин мысленно улыбнулся. «Кажется, сработало».

— Надо проинформировать руководство о планах террористов. Возьми наихудший вариант развития событий, — сам Мазуров искренне считал, что это его идея. Он много думал над этим, потом в разговоре с Филиным у него возникла какая-то смутная догадка. А окончательно план созрел… ночью. Ему приснилось, как он докладывает, что Бен Ладен украл атомную бомбу и собирается провезти ее через границу. Причем даже во сне он понимал нелепость этого вымысла. Ему, однако, поверили, и вопрос сокращения отпал сам собой.

Проснувшись, Мазуров знал, как действовать и кому конкретно положить на стол «страшилку».

— Какие у тебя есть данные по планам «Аль Каиды»? — спросил он.

— Все в этой папке.

— Докладывай сам.

— Есть данные, что «Аль Каида» создала своего рода дочернюю организацию — «Братство во имя истинного ислама», — произнес Филин. Это было чистой правдой, и докладывалось об этом уже не раз.

— Собственно говоря, ничего нового Бен Ладен не изобрел, — продолжал Константин, — этот метод придумал еще Абу Нидаль, которого сами иракцы убили в Багдаде перед американским вторжением. Он создавал организации-фантомы, которые брали на себя ответственность за теракты, а потом растворялись. Как бы то ни было, основная угроза сейчас исходит от «Братства». Вот лежит аналитическая справка, в которой я обосновываю это предположение.

— Говори конкретно, ты не на митинге. Что именно следует ожидать?

— Массовые теракты. — По глазам генерала Константин понял, что они уже обсуждали не реальную угрозу, а «страшилку», которую надо было придумать здесь и сейчас.

Собственно говоря, последние сутки Филин тоже размышлял над этим: какой бы придумать жуткий план, якобы разрабатываемый террористами? Угроза обязательно должна исходить из стран СНГ. По долгу службы Филин знал, что с агентурой у других российских ведомств неважно. После распада Союза вся база и сеть осведомителей остались у суверенных государств. Создавать новую было сложно. Тем более что против наших разведчиков работали бывшие коллеги, которые прекрасно знали формы и методы работы российской (читай: бывшей советской) разведки. Более того, часто были лично знакомы с теми, кто должен был создавать на их территории агентурную сеть.

К тому же ФСБ не имела права вести оперативную работу за рубежом. А СВР и так сокращала операции по всему миру. На создание работоспособных резидентур необходимы силы, средства и время, которых не было. Вот и выходило, что только разведка пограничных войск могла реально собирать информацию и проводить операции в странах СНГ. Так рассуждал Филин. Значит, надо убедить правительство, что террористы хотят нанести удар по России с территории СНГ.

— В Казахстане террористы планируют оборудовать подпольное производство отравляющих веществ. Кроме того, террористы проявляют интерес к психотропному оружию. Как сообщает наш агент, накануне в тайное убежище Усамы Бен Ладена в горах на границе Афганистана с Пакистаном прибыл шейх Мансур. Он продемонстрировал Бен Ладену некое отравляющее вещество, украденное в одной из секретных российских лабораторий.

— Производство? — задумчиво произнес генерал. — Не сильно ли ты хватил?

— Возможности у них есть. Если даже под Парижем пытались организовать производство отравляющих веществ, почему не могут сделать это в Казахстане? А там граница с Россией открыта.

— Хотелось бы более конкретно.

«Это уже деловой разговор», — подумал Филин. Он понял, что хотя это и не произносится вслух, но они здесь и сейчас вдвоем сочиняют небылицу. Страшную небылицу. Которая призвана стать ложью во спасение разведки пограничных войск.

Угрызений совести не было. Наоборот, он верил в правоту своего дела. Недавно он перечитал книгу братьев Стругацких «Жук в Муравейнике». Увидел ее совершенно другими, чем в детстве, глазами. Особенно задел за живое монолог главы КОМКОНа-2 (своего рода контрразведки). Его вполне можно было отнести и к современным спецслужбам: «Нам разрешается прослыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в пашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения… мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах. И слава богу, если потом это окажется не так».

«А сейчас воняет не серой — порохом, — рассуждал Филин, — и мы обязаны спасти свою агентурную сеть».

— Источник предполагает, что это был препарат девипам, — на выдохе произнес Константин, дальше пошло само. — Этот препарат — модификация новейшего психотропного вещества, разработанного в наших лабораториях, которое можно использовать как оружие массового поражения.

— Психотропное вещество как оружие массового поражения? — переспросил генерал. — Ты думаешь, что говоришь? Это же бред.

— Так сообщает агент. — Филин развел руками (на самом деле это была импровизация). Мазуров, кстати, не обманывался в этом, а подключался к процессу творчества. Константин же считал: раз мысль вылетела, ее надо развивать и заканчивать. Вдруг это озарение?

— Я не химик, — произнес он, сочиняя на ходу, — психотропные вещества опаснее обычных отравляющих хотя бы потому, что их применения не ожидают. Нет разработанных систем защиты. Недостаток психотропных веществ: их надо вводить внутривенно. То есть долгое время они оставались непригодными для массового применения. Но есть информация, что девипам имеет воздушно-капельное действие. Его нужно распылять. Или им можно отравить водопровод. В результате получаем целый город, сошедший с ума.

— Девипам, девипам… Ничего не слышал…

— У меня тесть работает в одном из «ящиков». Случайно проговорился. Также он сказал, что организовать массовое производство девипама нетрудно — это, мол, оружие двадцать первого века. С одной стороны — оно не смертельное, вроде как гуманное. Но человек фактически превращается в овощ. И противоядия нет никакого.

— Значит, если я тебя понял, «Аль Каида» планирует организовать массовое производство девипама в Казахстане, а потом устраивать теракты в России?

— Да.

— Готовь справку. Только не напирая на девипам. Не надо. Пахнет бульварщиной. Пиши через запятую: отравляющие и психотропные вещества.

— Есть.

— Бумага чтобы через час была у меня на столе.

* * *

Найденышу предъявили обвинение еще и в фальсификации документов. Следователь спросил: что вы можете объяснить? Ничего, ответил Найденыш, откуда мне знать?

«Это кошмар. Это какой-то кошмар, — думал он, — я хочу проснуться. Или уснуть, но оказаться там, в Таджикистане. Чем я прогневал тебя, Господи? За что ты наказываешь меня так? Ты ведь знаешь, что я не убивал! Я не мог убить! Да они вообще принимают меня за другого. Объясни им их ошибки, Господи!»

* * *

— Мы тебя грохнем, сука, — услышал Ветров знакомый голос.

— Кто вы такой? — Голос журналиста дрогнул. «Спокойно, — мысленно приказал себе Андрей, — нельзя показывать страх. Да и кого бояться? Это же шваль».

— Я — твоя смерть.

Глава 4

…Константин Филин чуточку опоздал на совещание Федеральной комиссии «Антитеррор». Он впервые был на Старой площади и потому не сразу нашел нужный подъезд. Лейтенант в форме Федеральной службы охраны изучил его удостоверение и стал искать фамилию в списках.

— Вот она — двадцать пятый номер, Федеральная пограничная служба, — Константин указал на свою фамилию, желая помочь медлительному лейтенанту и тем самым ускорить процедуру.

— Оружие у вас есть? — флегматично спросил лейтенант.

— Нет.

— Проходите. Вот здесь. Через рамку.

«Как в аэропорту», — подумал Филин. На совещание, проходившее в администрации президента, он попал в самый последний момент. Вообще-то от Федеральной пограничной службы был записан заместитель начальника разведывательного управления генерал-лейтенант Георгий Мазуров — прямой начальник Филина. Но тот в последний момент узнал, что никого из первых лиц там не будет, и тоже послал подчиненного.

— Если будет обмен информацией, прочти донесение Ключника, — напутствовал генерал, — то, что ты вчера составил. А так молу и. Не вылезай без надобности. Когда будут обсуждать план совместных мероприятий, постарайся, чтобы мы лишний раз не мелькали, но в самых важных пунктах, фигурировали.

Филин прекрасно понимал, какие пункты считал самыми важными генерал: те, под которые могло быть предусмотрено дополнительное финансирование. Сейчас как раз обсуждался бюджет на следующий год.

Поначалу он думал, что ехать надо в Кремль. Оказалось — всего лишь до станции метро «Китай-город» — на Старую площадь.

— Куда вы прете, молодой человек? — Тетка с плечами отставной пловчихи оттолкнула Константина и встала впереди на эскалатор.

Люди в метро не знали, что этот человек с приплюснутым носом, которого они безжалостно пихали локтями, которому оттаптывали в толпе ноги, нес очень важную информацию в администрацию президента. А если бы и знали, им, признаться, было бы на это глубоко начхать. Пусть хоть что несет, лишь бы сам не толкался.

В коридорах администрации президента царила заповедная тишина. Практически все двери были закрыты. Кроме одной — в комнате совещаний. Картинка внутри на миг показалась Филину сюжетом из Кафки: на стульях, расставленных вдоль стен и вокруг прямоугольного стола, в полном молчании сидели люди. Они были в строгих костюмах или военной форме. Их глаза смотрели в одну точку — на пустое кресло во главе стола. Ни вздох, ни кашель — ничто не нарушало заповедной тишины.

Филин молча вошел и сел. Огляделся. Знакомых лиц вроде бы не было. Посмотрел на часы: судя по времени, совещание уже шло десять минут…

Наконец отворилась одна из дверей позади кресла. В зал вошел невысокий полненький человек. При его появлении все встали.

— Садитесь, — сказал вошедший, занимая место во главе стола.

Совещание началось с обсуждения повестки, а потом первый докладчик стал долго и нудно рапортовать об успехах.

— Я ничего не пропустил? — прошептал вошедший человек, занимая место рядом с Филиным.

Но прежде чем Константин услышал этот голос, он почувствовал запах. Тонкая струйка терпкого одеколона влетела в ноздри. От вошедшего человека шел легкий аромат душистого перца, перемешанного с дорогим табаком, — запах модного парфюма. Но сквозь него пробивался свой запах, который не мог перебить никакой одеколон. Который не поистерся со временем и который Филин отличил бы от миллиона других. То была слабая ленточка шафрана, незримо тянувшаяся от человека. Для Филина именно она была визитной карточкой Дровосека.

— Ты как раз вовремя, Александр, — прошептал Константин. Он сразу вспомнил это имя, хотя опп не виделись с тех самых пор…

— Какими судьбами? — улыбнулся Игнатьев. Неожиданно он поймал себя на мысли, что рад видеть этого пограничника. «Сколько лет-то прошло? Сразу и не вспомнишь». А Филин подумал: может, попробовать запустить дезу через него? Когда информация приходит из нескольких источников, это всегда убедительней…

* * *

— Распишитесь вот здесь, — следователь протянул протокол.

— Зачем, я же ничего еще не сказал, — удивился Найденыш, протягивая руку сквозь решетку клетки.

— Это о том, что вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

— Думаете, есть смысл предупреждать? — Подследственный улыбнулся. — Я же все равно ничего не помню.

— Тем не менее вы заявляете, что вас подставили.

— Да.

— Но откуда вы это знаете, если у вас отшибло память?

— Я что-то смутно припоминаю. — Найденыш покрутил ладонью вокруг головы. — Это такие смутные образы. Но, по-моему, это было, точно было. Стрелял другой человек. А потом вложил пистолет в мою руку.

— Вас опознал свидетель.

— Он подошел гораздо позже.

— А говорите, что ничего не помните. — По голосу следователя было ясно: тот не верит ни единому слову обвиняемого.

Найденыш вздохнул.

Уже несколько недель он носил вновь обретенное имя. Но оно было будто с чужого плеча.

Странное дело, раньше казалось: стоит обрести свое «я» и все станет ясно. Однако все стало лишь запутанней. А сам он оказался в пропахшей влажными тряпками и человеческим потом камере. Вот куда его завели поиски имени!

— Распишитесь. — Следователь подал Найденышу протокол допроса.

— У вас хороший почерк. — Обвиняемый просмотрел писанину. — В армии писарем были?

— Я не служил. — Следователь резко застегнул молнию на кожаной папке

* * *

В «Советском труде» был вечерний перекрут. Так называли планерку по выпуску номера на Москву. Ответственный секретарь черкал красным маркером по макетам полос.

— Сюда ставим комментарий на расформирование ФПС. Ветров, готов материал?

— Всегда готов, — ответил Андрей, — вернее, давно готов.

— Предлагаю заголовок: «Пограничные собаки станут гэбистскими суками», — дежурный редактор рассмеялся.

— Можно, но это не наш формат, — ответил ответсек. — Придумайте что-нибудь попроще. Вроде — «Перешли границу ФСБ».

— Гениально, — воскликнул Ветров, — так и сделаем.

— А здесь что, — ответсек перевернул макет полосы, — что это за центровик такой?

— Интервью с вице-премьером, единственной женщиной в правительстве, — ответил редактор отдела политики.

— Она сказала что-то умное?

— Что умного может сказать женщина?

— Тогда зачем ставить центральным материалом на полосе? Уберите в колонку.

— Так она же вице-премьер! Можно сказать, наш ньюсмейкер.

— Хорошо, только вам не кажется, что заголовок «Главному меня научила мама» несколько скабрезен? — Ответственный секретарь загадочно улыбнулся.

— Можно поменять: «Не надо бояться перемен».

— Он тоже несколько скабрезен…

— А почему тебе не нравится про маму, объясни, — с напором спросил редактор отдела политики.

— Ну как бы сказать… — ответсек как-то неуверенно улыбнулся и не стал продолжать.

— Я имел в виду, — «политик» стал водить ручкой по тексту, — что, мол, мама меня научила не лгать, честности, доброте, не бояться работы. А что ты имел в виду?

— Да примерно то же самое, только все равно скабрезный заголовок. Ладно, оставь «Не надо бояться перемен». Но подумай еще, может, родится что поприличней. А то заголовок, как в заводской многотиражке. Есть еще какие-нибудь заявки?

— Есть, — произнес Ветров, — заметка про «потеряшек». Очень интересная тема: люди теряют память. Это целая эпидемия. Я как раз хотел предложить заметку в номер.»

— Нет, у нас сегодня плотный номер. Материал про «потеряшек» я читал. Он хороший. Мы его сунем в один из ближайших номеров. Но не сегодня. А вообще, было бы неплохо, если бы отдел расследований занялся шахидами.

— Их подготовкой? Или мишени им подыскать? — съязвил Ветров.

— Разработайте тему. — Ответсек пропустил замечание мимо ушей. — У нас стали часто совершать теракты камикадзе. Откуда они берутся? Сначала они были только в Чечне, потом появились в Осетии. Возможно ли, что завтра шахиды придут в Москву? По-моему, очень интересная тема, поработайте над ней.

— Поработаю, — согласился Андрей, — тем более на меня как раз охотится один террорист. По всему — камикадзе. Возьму у него интервью.

Ветров шутил, хотя на самом деле ему было страшно. Рассчитывать он мог только на себя. Телохранителей никто не приставит. Чего ожидать от психа — неизвестно. Но Ветров решил не менять образ жизни. «Захотят достать — все равно достанут», — рассудил он. После подписания номера Андрей пошел в бар на углу улицы «Правды». Все журналисты так и называли его «На углу». А еще — у Хоттабыча. Официально у бара было какое-то иное название. Хозяином здесь был пожилой ассириец, которого все звали Хоттабычем. Его настоящего имени (как и названия заведения) никто не помнил.

По стеклам ползли капли дождя. Дул осенний ветер, хотя на календаре была весна. Ветров любил осень, и эта весна с привкусом осени ему определенно нравилась. Хотя когда-то давно одна девушка сказала: осень — время плакс. «Как же так, — воскликнул.!. — А Пушкин? Болдинская осень? Разве Пушкин был плакса?»

«Плакса», — ответила девушка.

Вскоре Ветров с ней расстался. Не потому что она не любила осень и дурно отзывалась о Пушкине. Просто так сложилось.

Пушкина Ветров любил. А еще он любил сидеть у Хоттабыча, пить пиво с фисташками и смотреть, как капли дождя ползут по окнам…

В такие минуты все остальное казалось мелким и несущественным… Даже призрачные бриги…

«Зациклился ты на них, — думал Андрей, отпивая глоток прохладного немецкого пива. — Конечно, важно знать, чего от жизни хочешь. Без этого жить трудно. Но вон пиво какое хорошее, разве ради него не стоит жить?»

— Хоттабыч, а почему у тебя нет национального колорита? — весело спросил хмелеющий Ветров. — Я не понял: где шаурма, люля-кебаб, шашлык?

— Хочешь шашлык? — Хоттабыч, улыбаясь, подошел к столу. — Скажи, сейчас принесут. Для тебя совершенно бесплатно…

Он подсел к Ветрову за стол.

Хоттабыч часто подсаживался за стол к постоянным клиентам. А Ветров был здесь очень постоянным клиентом.

— Да нет, не надо, — ответил Андрей, — я так спросил.

— У вокзала тоже моя палатка стоит, там шаурма и шашлык, — так же мягко произнес хозяин, — хочешь — принесут.

На подхвате в баре работали русская официантка и двое молодых ассирийцев. А сам Хоттабыч общался с клиентами. Отчего атмосфера в баре была теплой, почти семейной.

— Знаешь, чего я не понимаю. — Ветров отхлебнул пива, почувствовал во рту приятную горечь. — Все религии проповедуют любовь и тут же, через строчку, призывают убивать во имя веры. Один джихад чего стоит!

— Мало кто знает, что такое настоящий джихад, — мягко произнес Хоттабыч.

— По-моему, про джихад теперь все все знают.

— Есть три вида джихада, — стал мягко пояснять Хоттабыч. — Малый джихад — война оборонительная. Если на тебя напали, изгнали из дома, убивают близких — война нужна. Но сражаться надо на поле битвы, только с войском, а не мирными людьми. По Корану война — пожарище, которое надо потушить. Соблюдение справедливости обязательно, даже если враг ненавистен. Джихад средний — личная смелость, личный подвиг говорить правду своему вождю, султану, президенту, ничего не утаивая. Здесь надо больше смелости, чем в бою. Но самый важный — это большой джихад: война внутри тебя между божественным и дьявольским в тебе. Понимаешь меня?

— А ты ведешь какой-нибудь джихад?

— Каждый из нас ведет какой-нибудь джихад. — Хоттабыч вздохнул.

«Похоже, у Бога задумки-то были неплохие. А люди, как обычно, все испоганили», — подумал Ветров, глядя на бармена. Хоттабыч был смуглым, маленьким и круглым. Грядка седых волос подковой окружала лысину. Лицо — широкое и доброе. Весь облик Хоттабыча был теплым и уютным. Так что Ветрову захотелось заказать еще пива.

— Но ты же не мусульманин, — заметил Андрей, — откуда ты это знаешь, про джихад и все остальное?

— Ассирийцы всегда жили среди мусульман. Когда тесно общаешься с соседями, узнаешь про них больше, чем они сами про себя знают… Люди про себя вообще мало что знают, все больше про чужих… О чем пишешь сейчас? — спросил бармен, после того как официантка принесла Андрею пиво.

— По всей России люди теряют память, причем теряют вопреки законам медицины. Ты что-нибудь слышал об этом?

К вящему удивлению Ветрова, Хоттабыч ответил: «Да».

— Что? — Андрей не поверил Хоттабычу. «Что-то путает… Или привирает…»

— Пару лет назад чеченцы где-то раздобыли девипам.

— Девипам? Откуда ты знаешь про девипам? — Ветров и сам узнал про этот препарат недавно. И случайно. Набрал в поисковой системе в Интернете: «Потеря памяти». Высыпало огромное число ссылок. В основном — мусор. Но среди бесчисленных шарлатанских сайтов и глупых форумов он нашел интересную ссылку. Форум на одном из сайтов, посвященных психиатрии. Некто писал: «Все мысли и чувства человека — это сплошная химия. Любовь, ненависть, гнев — всего лишь химические реакции внутри нас. Познай химию, и познаешь себя. Что вы слышали о девипаме? Ничего. Это секретный препарат. А между тем он может стереть вашу личность. И записать на чистый лист новые чувства. Новые воспоминания. Всего лишь капля этого препарата — и перед нами новый человек».

Другая ссылка привела Ветрова на непонятный сайт. Даже не сайт, а так — страничку безымянного текста, висевшую в Интернете. «Девипам — препарат, разработанный в секретной лаборатории одной из российских спецслужб. Он стирает личностные воспоминания человека, оставляя навыки и умения. Из человека, которому ввели девипам, можно сделать послушного работника или наемного убийцу. Он будет прекрасным исполнителем, который не помнит ничего лишнего…»

Вот и все, три упоминания на более чем тысячу ссылок. Потом Андрей пытался по всем каналам навести справки про девипам. Но везде только пожимали плечами. А сейчас перед ним сидел пожилой бармен (который, по мнению Ветрова, может, и про Интернет ничего не слышал) и рассказывал про загадочный препарат.

— Девипам — это таблетка такая, — сказал Хоттабыч, — выпил, и все забыл.

— Хоттабыч, откуда ты знаешь про девипам? — возбужденно переспросил Ветров. — Но это полдела. Откуда чеченцы узнали про девипам? Я наводил справки в Минздраве, в ФСБ. Там никто не слышал о нем. Хотя я спрашивал у таких людей, которые если б знали — сказали бы. А по роду службы они обязаны знать много. Но они не сказали. Значит, девипама нет. Так как же чеченцы добыли то, чего нет?

— Наверное, у них больше возможностей, — спокойно произнес Хоттабыч.

— Не верю. Если бы они добыли, то подсыпали бы военным…

— Девипам достали московские чеченцы. Из группировки, что держит ночной клуб «Шик», гостиницу и казино, держит бензоколонки на северо-западе, пару рынков, крышует угонщиков дорогих автомобилей, ну и так, еще что-то по мелочи. У них в Подмосковье было какое-то подпольное производство. Заставляли там трудиться рабов. А потом давали тем девипам, чтобы ничего не помнили.

— Откуда ты знаешь?

— Земля слухами полнится…

Хоттабыч не стал уточнять, что несколько его братьев были не последними людьми в преступной группировке, тесно сотрудничавшей с чеченцами. Собственно говоря, поэтому Хоттабыч и жил так спокойно.

— Значит, все люди, потерявшие память, трудились у чеченцев? — спросил Ветров.

— Нет. Но многие.

— Интересно. Спасибо.

— Еще девипам хотели купить талибы — через Хаттаба. Тот имел какие-то связи с этими чеченцами. Но Хаттаба убили. Теперь талибы ищут какого-нибудь другого посредника.

— Извини, Хоттабыч, я тебе не верю. Если это правда, зачем ты мне это рассказываешь, я же могу написать? И почему, если о планах талибов и девипаме можно запросто узнать в обычном баре, спецслужбы об этом еще ничего не знают?

— Я рассказал тебе, потому что знаю тебя, — Хоттабыч нисколько не обиделся, — ты хороший человек. Но ни менту, ни фээсбэшнику я этого никогда не расскажу. Хочешь писать — пиши. Но ты же еще и разумный человек…

Хоттабыч намекал, что трогать эту тему опасно. Но Ветров все равно собирался написать. Правда, без ссылки на Хоттабыча. Ему даже в страшном сне не могла присниться фраза «Как рассказал мне бармен после третьей кружки пива», украшающая статью про девипам…

* * *

Найденыш не мог поверить, что он — это он. Казалось, стоит переключить какой-то тумблер, и все изменится. Он начнет жить совсем другой жизнью, в которой не было этого жуткого убийства и вообще ничего плохого не было. Об этом он думал, когда сидел в кресле, опутанный проводами. Перед ним мигала яркая лампа. On жмурился. Но огоньки пробивали сквозь закрытые веки. А за спиной жужжала аппаратура.

— Быстрого эффекта ждать не приходится, — сказал мужчина в белом халате, проглядывая тетрадку с графиками, — электрическая активность коры с тенденцией к дезорганизации, альфа-активность недостаточно регулярна. Но признаки дисфункции имеют стремление к затуханию.

— И что это значит? — Следователь перевел взгляд с доктора на Найденыша и обратно.

— Память постепенно должна вернуться, — ответил доктор, — по крайней мере, никаких необратимых изменений не выявлено.

— Отлично, я позвоню вам, когда все вспомню. — Найденыш улыбнулся доктору и следователю.

* * *

Заместитель начальника 5-го сектора Управления по защите конституционного строя ФСБ полковник Сергей Опарин задержался на работе после дежурства. Начальник отдела отписал ему несколько документов, которые надо было отработать. Сергей раскрыл синюю папку. Поверх всех бумаг лежала вырезка из «Советского труда»: статья «Люди из ниоткуда». К ней было подколото письменное указание: проверить.

Сергей перечитал статью. Зевнул. Отложил в сторону. «Писаки, — с неодобрением подумал он, закрывая рот кулаком, — напишут ерунду, а ты потом разбирайся. Пять против одного: чья-то фантазия. Зря время потеряю. Постой-ка, постой-ка…» Он обратил внимание на фамилию автора, которую сначала пропустил.

«Ветров, подлюга, — мысленно воскликнул он. — Опять за свое. Может, встретиться, по башке настучать?» Ленивым движением он достал из стола папку. Аккуратно вывел: «Дело оперативной проверки №…» «Пустая голова». Набросал план действий. Написал запрос в военную контрразведку с просьбой выслать дело оперативной разработки капитана Андрея Ветрова. В принципе, нужды в нем не было. Но жизнь научила Сергея: чем больше бумажек будет подшито, тем лучше. Тем более что добыть эту бумажку труда не составляло: он точно знал, куда писать и что именно спрашивать.

Из Таджикистана Опарин перевелся совсем недавно. В Москву попал по знакомству: старый товарищ, с которым когда-то вместе начинали службу, перевелся в территориальные органы (военные контрразведчики называли их еще — «театральные»), Занял высокую должность в Департаменте защиты конституционного строя и борьбы с терроризмом. Предложил Сергею место.

«Не думал, что на старости лет стану театралом», — подумал Опарин, но на перевод согласился. Чем больше проходило времени, тем теплее становились воспоминания о Таджикистане, и людях, с которым служил. Даже если эти люди раньше были чем-то неприятны…

— Опять ты глупости всякие пишешь, Андрей. Таджикистан тебя ничему не научил?

Они встретились с Ветровым в баре у Хоттабыча. Сели за угловой столик, спрятанный за барьером.

— Когда я последний раз писал глупости? Напомни, вы там в ФСБ лучше знаете.

Разговор шел в грубовато-дружеском тоне. Опарин и Ветров хоть и не были в Таджикистане друзьями, но сейчас сразу перешли на «ты».

— Да вот взять «потеряшек» твоих, — говорил Сергей. — Зачем накручиваешь? Ударился кто-то башкой, забыл что-то. А ты на всю страну раздуваешь.

— А ты читаешь нашу газету? Слушай, я в восторге. Не знал, что кто-то читает мои статьи!

— Да я не читаю. Опарин пожал плечами. — Один раз в туалете случайно наткнулся…

— Вот видишь. Моя работа все равно хоть иногда приносит пользу, а ты можешь так сказать про свою?

— В глаз хочешь?

— Нет.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

— У нас свободная страна, и ты не можешь просто так угрожать дать журналисту в глаз. Сейчас госбезопасность действует более мягкими методами. Так что ты хотел узнать про «потеряшек»? »

— Ничего абсолютно. Просто к слову вспомнил. — Опарин выпил пиво, закусил орешками. — Помнишь, ты писал про Толочко? У тебя остались какие-нибудь документы?

— Нет. Я все хранил дома. Когда приехал после ранения, из квартиры все выгребли. Даже не знаю кто.

— Таджикские менты проводили обыск.

— Тогда понятно.

— Больше у тебя ничего не осталось?

— А ты почему интересуешься, ты же вроде ушел из военной контрразведки?

— Так и Толочко больше не служит, — парировал Опарин. На самом деле история с миротворцами была прикрытием основной цели разговора. Привычка шифроваться сидела у Опарина в крови. Он основательно навел справки про давнее дело, чтобы создать у Ветрова впечатление: ФСБ интересуется именно этим. А зачем? Да мало ли…

Потом в ходе разговора Сергей вновь как бы между делом ввернул вопрос про «потеряшек». Андрей легко разговорился. Ему было приятно показать чекисту, что журналисты порой осведомлены не хуже, чем ФСБ. Остальное — ненавязчиво уточнить и запомнить конкретные факты, фамилии, названия больниц — было для Опарина уже делом техники.

После беседы чекист все тщательно записал. Установил адреса, телефоны. Проверил: абсолютно все факты подтвердились.

Ветров не врал.

Опарин, признаться, такого поворота не ожидал.

Глава 5

«Почему весь мир ополчился на меня? — думал Найденыш, меряя шаги в прогулочном дворике. — Я никому не сделал зла. Я всегда был справедлив».

Ему почудилось, что откуда-то сверху — через натянутую сверху металлическую сетку, ограждавшую заключенных от неба — долетела капелька весеннего запаха. То была легкая сладость распускающейся почки с небольшой примесью морозной свежести. Вместе с этим ароматом возникло воспоминание из далекого детства.

Первое сентября тысяча девятьсот забытого года. Ему семь лет. Он стоит в школьной форме. Перед ним на коленях мама, собирающая портфель. «Это пенал, здесь ручки, это линейка, это тетрадь в клеточку, а вот в линейку», — объясняет она, подробно рассказывая, для чего нужен каждый предмет. Он смотрит на нее сверху вниз и чувствует (хотя идет в первый раз в первый класс), что сегодня ничего из этого не понадобится, и не надо объяснять так долго. В конце концов он сам разберется.

Он торопит: мама, заканчивай быстрей. И не понимает малец, что мама любит его, беспокоится о нем, как никто и никогда. Ничего более ценного, чем ее любовь и забота, в его жизни не будет. Знал бы это тогда, ни за что бы не поторопил ее. Ему до боли захотелось вернуться в тот момент и сказать маме: люблю тебя больше жизни! Эти слова она так ждала, пока была жива, по не дождалась.

В чьей жизни это было? Найденыш уже и не мог сказать. Возможно, это было у каждого, кто ему снился: у Ветрова, у Опарина, у Филина. Но Найденыш знал: в его собственной жизни это было точно. Независимо от того, что бы сейчас ему ни говорили и что бы он ни вспоминал.

«Ах, если бы знали все те, кто сейчас меня ненавидит, — сглатывая слезы, думал Найденыш, — как меня любила мама, они бы никогда… никогда не посадили бы меня в тюрьму». Ему пришло на ум, что неприязнь к человеку растаптывает в первую очередь любовь его матери. Она ведь душу в него вложила!

* * *

— Съездишь в Кантемировскую дивизию, — сказал Ветрову редактор, — фонд «Опора армии» проводит благотворительную акцию.

— А как же шахиды? Я разрабатываю тему, которую заказал мне секретариат.

— Шахиды подождут. А с фондом у нас рекламный договор.

На следующий день Ветрову пришлось рано утром вставать и тащиться на Кутузовский проспект, где в отдельном особнячке недалеко от Триумфальной арки располагался фонд «Опора армии».

У ворот уже стояла вереница «Волг», «мерседесов» и «газелей». Особняком была припаркована черная «Чайка». Андрей нашел человека, распоряжавшегося отправкой, — бойкого генерал-майора. Тот посадил журналиста в «Волгу».

Процессия приехала в артиллерийский полк. Из машин вывалила толпа генералов. В самом главном Ветров с удивлением узнал… Толочко.

— Я председатель фонда «Опора» Вольдемар Толочко, — представился тот с трибуны актового зала, заполненного лысыми худенькими новобранцами, — мы берем под шефство ваш полк. Будем помогать служить. А вы не забывайте о своей великой миссии — защищать Родину и тех, кто вас ждет дома.

— А солдаты-то не наши, — услышал Ветров голос за спиной; говорили офицеры в песчаной форме, — это сборы, а у нас в полку и солдат-то почти нет. Хватает только, чтобы в караулы через день ходить.

После выступления Толочко вручил командиру полка два телевизора и кофеварку. После этого ватага генералов прошла в офицерскую столовую.

Застолье затянулось. А после раскрасневшиеся генералы как-то очень быстро разъехались. Машина, на которой приехал Ветров, куда-то испарилась. Перед столовой осталась только «Чайка». Ветров стоял рядом с ней в растерянности.

— Кто еще едет в Москву? — спросил Толочко, спускаясь по ступенькам столовой.

— Я, — робко ответил Ветров.

— Садитесь, молодой человек, — вальяжно произнес генерал, — подвезу. Только вперед — рядом с водителем.

Ветров заметил, что у Толочко появился забавный животик. А лицо со времен службы в Таджикистане заметно округлилось. Под выпученными глазами появились припухлости.

— Вы откуда молодой человек? — спросил генерал, развалившись на заднем сиденье.

— Из «Советского труда».

Они разговорились. Когда Ветров назвал свою фамилию, — Толочко сразу же ее вспомнил. Но виду не подал. «Забавно», — подумал генерал, у которого было хорошее настроение. Перед ним сидел человек, который сломал его карьеру. Несколько лет назад он был готов убить этого журналиста. А теперь подвозит его на своей машине. И видит в нем не монстра, но приятного молодого человека, чем-то похожего на его сына. «Хотя, наверное, надо разорвать договор с «Советским трудом», а то получается, что я этому подонку плачу», — подумал Толочко.

Как только «Чайка» въехала в Москву, она сразу же попала в пробку.

— Черт! — воскликнул водитель. — Пешком быстрее идти.

— Много, очень много машин, — с ленцой в голосе заметил Толочко. — Откуда только берутся? В Москве надо ездить на метро.

Водитель поддакнул.

— В час пик в метро толпа, — возразил Ветров, — пробки такие, что можно на полчаса у эскалатора застрять. Так что быстро не пройдешь. Уж лучше медленно ехать в машине, чем толкаться в людской пробке…

— Да? — генерал искренне удивился. — Так много людей пользуются метро?

Толочко попытался вспомнить, когда он последний раз ездил на метро. Выходило, что еще в советские годы. Или в самом начале девяностых. А потом как-то незаметно метро перестало для него существовать. Однако, к удивлению Толочко, оно после этого никуда не исчезло.

— Хотите, я подарю вам свою книгу? — Ветров вдруг полез в сумку. — Я как раз про Таджикистан написал.

— Да?

— Упс, кажется забыл. Ой нет, вот она.

— Молодой человек, а что такое «упс»?

— Ну, это такое американское выражение, вроде — ой, блин. Или опаньки.

— Буду знать. — Толочко снисходительно улыбнулся.

Ветров протянул литературный журнал (он всегда носил в сумке пару экземпляров, чтобы при случае перед кем-нибудь похвастаться и вручить).

С книгой (точнее, повестью) вышла целая история. В Москве Ветров не забыл про свою ГЦЖ (Главную цель жизни). Он сел за книгу. Написал про Таджикистан, назвал бесхитростно: «Причал шахидов» (после чего автор этого «причала» обвинил его в плагиате — краже названия). Повесть была жутко сырой: характеры не проработаны, сюжет натянут. Но ее опубликовали в малоизвестном литературном журнале. Правда, Ветров сильно поспорил с редактором.

— Скажите, а зачем так широко раскрывать образ Бен Ладена? — спросил красный как рак редактор. — Он в книге ни к селу ни к городу. Только действие замедляет.

— Как же без него, — удивленно произнес Ветров, — да без него бы ничего и не было. Он же сыр-бор там и заварил.

— Он неинтересен, поймите, — редактор говорил возбужденно, краснел все сильнее (хотя, казалось бы, куда уж сильнее?). — Выйдите на улицу, спросите: кто такой Бен Ладен? Вам никто не ответит. Если уж вам так нужен плохиш-террорист (а с отрицательными героями у вас действительно полный завал), возьмите Басаева или Масхадова. Реальные персонажи. И у всех на слуху.

— Но их не было в Таджикистане. Они же из Чечни…

— Печально, — редактор задумался. — Послушайте, а вы не можете перенести действие в Чечню? Это же очень просто: меняете Душанбе на Грозный, а все остальное остается прежним. Тем более Таджикистан уже все забывать начали, а Чечня еще долго на слуху будет. Как я придумал, а?

Редактор довольно потер ладони, но Ветров возразил:

— Не получится. Это совершенно разный материал…

— Жаль… Но Бен Ладена все равно сокращайте, и не просто сокращайте, а выбрасывайте совсем…

Разговор состоялся 10 сентября 2001 года. А через пару дней редактор сам позвонил Ветрову и сказал:

— Я тут подумал: пожалуй, кусок про Бен Ладена можно и оставить. Вы не будете возражать?

* * *

Толочко высадил журналиста возле метро. Андрей, выйдя из «Чайки», нырнул в подземку. Каждому в метро отмерен свой отрезок жизни. Эта жизнь (как и вся жизнь) проходит в тупом движении. Вперед, и только вперед. Даже если точно знаешь: ничего хорошего там не ждет.

Поначалу карта метро была для Ветрова картой столицы. Выходя наверх, он робко жался к станциям, боясь потерять из виду заветную букву «М». Город не был для него единым целым. Скорее — группой станций метро. Вокруг каждой — свой мир. Но эти миры были так же далеки друг от друга, как планеты. Переход из одного в другой для Ветрова был только через мрачный тоннель метро…

Однако со временем черная труба, засасывающая людей, стала давить ему на нервы. Он начал искать другие маршруты передвижения: автобусом, трамваем. И открыл совсем другую Москву, которая была одним единым городом. С Красной площади можно было спокойно дойти до Арбата. А с Китай-города запросто доехать троллейбусом по узким улочкам до Рязанского проспекта. И не надо хоронить себя заживо, пусть даже на несколько минут.

Но в этот раз Ветрову быстрее было на метро. Его подхватил людской поток и понес вниз по эскалатору, по трубам и переходам. Андрея буквально забросило в вагон метро. Но сумка осталась снаружи зажатой в толпе. Ветров дернул за лямки, вырвал и повалился на других пассажиров. Те зашипели.

— Осторожно, молодой человек, — с неприязнью бросила невысокая женщина с пережженными химией волосами.

— Извините, — небрежно ответил Ветров…

Женщина повернулась к нему боком. В руках она держала литературный журнал. «Тот самый, номер!» — Андрея словно обожгло. Он осторожно заглянул ей через плечо. Женщина читала «Причал шахидов»! Это был момент, когда отчаянный военный журналист избил трех громил, завалившихся к нему в квартиру. Те просили пощады, потому что видели: парень крут. В одном из незваных гостей герой узнал однокурсника…

Читательница перевернула страницу. Она преобразилась в глазах Ветрова. Он заметил, что у нее милые кудряшки и удивительно правильный носик. «Знала бы она, кто стоит рядом», — не без гордости подумал Андрей и вдруг представил себя со стороны. Суетливый молодой мужчина с взлохмаченными волосами и бегающим взглядом. Он часто дышал, еще не успокоившись после давки. («Наверняка от меня еще и потом разит, — со стеснением подумал Андрей, — а эту куртку давно пора выкидывать».) Он решил: женщине лучше не знать, кто стоит рядом. Зачем разрушать тот образ мудрого и степенного писателя, который она наверняка уже создала в своей прекрасной головке?

Ветров лишь расставил руки пошире, ограждая женщину от толчков других пассажиров. Три станции он охранял покой единственной своей читательницы, которую видел в лицо. И был абсолютно счастлив.

На следующий день Андрею потребовался справочный материал про фонд «Опора». Без этого статья получилась куцей. Он созвонился с секретаршей Толочко. Та сказала: сейчас вышлю. Но потом оказалось, что электронная почта барахлит. «Скорее всего, эта курица не умеет ею пользоваться», — со злостью думал Ветров, которому пришлось тащиться на Кутузовский проспект в офис фонда. Потому что факс у секретарши тоже не работал. «Как в каменном веке, честное слово!» — мысленно ругался журналист. Он мог бы написать материал за полчаса. А так — с поездками — у него уходил день. Ему было жаль убивать столько времени на проходную рекламную статью, под которой и фамилию-то свою ставить стыдно.

Секретарша оказалась молоденькой девчонкой, у которой вечно все падало. «Тогда все понятно, — про себя ворчал Ветров, которого угощали кофе без сахара. — Хотя нет, непонятно: она же из поколения пепси. Должна быть с компьютером на «ты». Эй, девочка, хватит там возиться, давай мне дискету, и я пошел. Все-таки вежливый я человек, другой бы вслух тебя обматерил. А я только мысленно. Ничего не попишешь — джентльмен».

На диске, который секретарша отдала журналисту, оказалась масса файлов. «Дура, полная дура, — ругался он, мысленно обращаясь к секретарше, — намешала черт знает что. Ну вот, что за фигня: проект договора фирмы «ОАО Трейд лтд» с какой-то такой же. Зачем он мне нужен? Я тебя просил это копировать, дура? Ничего, Толочко тебя быстро научит уму-разуму. У него методы жесткие, я знаю. О, нашел. «Цели и задачи фонда «Опора». Ну и белиберда. Да ладно, чего я буду голову ломать. Скопирую вот так, опа. И вставлю. Как тут и было. Пойти, что ли, пива выпить?»

* * *

«Интересно, каково это: начать жизнь с чистого листа? — думал Опарин. — Хотел бы я попробовать?» Он попытался представить, что бы стер в своей жизни, выпади ему такая возможность. Не нашел ничего. Хмыкнул. «Мне что стирай память, что не стирай, все равно в итоге стану полковником ФСБ. Это судьба», — мысленно пошутил он, набирая номер телефона.

Опарин созвонился с заместителем директора Института Сербского Гурамом Джанашвили.

— ФСБ? Это серьезно. — Чувствовалось, что человек на другом конце провода улыбнулся. — Чем могу служить?

Они договорились о встрече. Опарин приехал в институт.

— Мы сами только недавно узнали о таких расстройствах психики, — сказал психиатр. — Но наука еще нуждается в доказательствах. Однако если амнезия наступает в молодом возрасте — это необычно.

То есть это аномалия?

— Абсолютная. Но это полбеды. Дело в том, что структура человеческой памяти послойна. Как пирог. События жизни в память записываются по годам. Мы считали, что человек запоминает все вместе — и себя, и окружающих. Можно забыть кусок жизни, ничего страшного. Но здесь же совсем другое: стирается весь автобиографический стержень! Я умею писать, читать и рисовать, я помню, какие были фильмы и песни!. А кто я такой — в упор не помню!

Джанашвили возбужденно подался вперед:

— То есть, оказывается, личностный стержень существует отдельно от памяти. А вот это уже настоящая беда! Значит, можно придумать нечто такое, что воздействует только на этот стержень. Это хуже, чем атомная бомба!

— А как можно воздействовать?

— Есть психотропные средства и психотронные (технические). Кстати, этими разработками очень активно занимаются спецслужбы.

— Я открою тайну: ФСБ этим давно не занимается.

— У вас может не быть необходимого допуска секретности, — парировал психиатр. — Вы слышали про пятый НИИ «Медприбор»?

— Что-то слышал, — произнес Опарин, хотя название ему ни о чем не говорило.

— Это институт в Сокольниках. Кому он принадлежит, не знаю, то ли ФСБ, то ли Минобороны. Я слышал, что там велись секретные разработки на эту тему. Это только слухи. — Психиатр пожал плечами, показывая, что сам не склонен верить слухам. — Но говорят о некоей вакцине девипам, которая стирает личностный стержень. Может быть, кто-то украл этот препарат и воспользовался им в своих целях? Только пятый НИИ — очень серьезная организация, никакие утечки оттуда невозможны…

Возвращаясь из Института Сербского, Опарин специально сделал крюк на своей машине и заехал в Сокольники. Психиатр примерно объяснил, где находится институт. На указанном месте Сергей увидел высокий забор, вдоль которого прогуливались милицейские патрули. У проходной не было никакой вывески. Опарин сунулся туда. Внутри возле вертушки его остановил милиционер.

— Вы к кому?

Опарин показал удостоверение.

— Это пятый НИИ? Мне нужен отдел военной контрразведки.

— Я не могу вас пропустить.

— Хорошо. Могу я отсюда позвонить в отдел военной контрразведки?

— Нет, — жестко ответил милиционер.

«Странно!» — подумал Сергей. Впервые за годы службы он столкнулся с тем, что магическое удостоверение ФСБ не действовало. Его грубо отфутболили, словно какого-то бомжа.

«Даже телефонов не дали. В Кремль проще пройти». Уходя, Опарин бросил взгляд на доску документации рядом с милиционером. Там висели образцы пропусков. На них Сергей успел прочитать название организации: «Пятый НИИ Медприбор».

Вернувшись на Лубянку, Опарин быстро написал отчет о встрече с психиатром, составил справку за день. Потом набросал еще один запрос в Управление военной контрразведки по поводу пятого НИИ. («Если институт военный, то его должен опекать отдел ФСБ, — рассуждал Опарин, — надо связаться с этим подразделением».)

Понимая, что бумага может ходить долго, Сергей попытался навести справки про НИИ через бывших сослуживцев по военной контрразведке. Он обзвонил несколько приятелей, но те никогда не слышали про «Медприбор».

Напоследок он приберег главный козырь — заместителя начальника Управления военной контрразведки, которого когда-то знал лично. С трудом пробился к нему на прием.

— Есть такой институт, — подтвердил генерал-лейтенант. — Чем он занимается, рассказать не могу: у тебя нет необходимого допуска.

Опарин был поражен: он имел допуск секретности самой высокой степени. Оказалось, что мог быть выше…

— Мы проведем проверку по твоему сигналу, — сказал генерал, — но там очень высокий режим охраны, никакая утечка информации, не говоря уже о материалах, невозможна в принципе…

…Ветрова с утра просто распирало от счастья. Без всякого повода. Просто было хорошее настроение, и все. Ну, может, еще подогревало предстоящее свидание с Антониной.

Андрей зашел в кабинет. Сталина стояла возле своего стола. Смотрелась в маленькое зеркало и красила помадой губы. Ветров легонько ткнул ее пальцем чуть ниже ребра:

— Привет!

Она вздрогнула и отмахнулась.

— Ничего личного. — Андрей широко улыбнулся. — Это всего лишь тестостерон. Впервые был получен в Кристаллической форме в тысяча девятьсот тридцать пятом году из семенников быка. Играет в крови, понимаешь…

— Поиграй где-нибудь в другом месте.

— Брось, не будь такой зажатой.

На столе зазвонил телефон. Андрей поднял трубку и услышал знакомый шипящий голос:

— Перестань писать про девипам, сука.

— Хорошо, — спокойно сказал Ветров, но уровень тестостерона в его крови разом упал, — а про что именно мне писать?

— Я все сказал. Если еще хоть что-то напишешь — тебе не жить.

— А пока не написал, можно жить спокойно?. — Ветров почему-то почувствовал уверенность. — То есть предыдущие вы мне прощаете? Спасибо.

Андрей не знал, что звонивший человек не был швалью или психом. Он предпочел бы убить журналиста. Но по разным причинам не мог сделать это сразу. Поэтому решил его пока просто попугать. Чтобы не совался куда не следует. Этот план не отвергал убийства, просто откладывал его на время. Но ненадолго.

* * *

Александр Игнатьев поехал в НИИ «Медприбор» за консультацией. После того как он получил донесение от Филина, он решил его проверить.

О существовании пятого НИИ (еще его полуофициально называли Клиника) Игнатьев узнал всего несколько месяцев назад. Он вел охоту за Хаттабом. Точное имя террориста — Хабиб Абдул Рахман. Кличка — Черный Араб. Он приехал в Чечню летом 1995 года, после боев на таджикско-афганской границе. С ним была группа из двухсот ваххабитов, обученных и экипированных на деньги Бен Ладена. Очень скоро он развернул сеть лагерей подготовки террористов. А прославился засадами на колонны федеральных войск и организацией терактов в России, нападением на Дагестан и взрывом домов в Москве.

ГРУ и ФСБ пытались убить Хаттаба с 1996 года. Несколько раз полевой командир буквально ускользал из рук спецназа. В конце концов Игнатьеву удалось завербовать человека, входившего в отряд охраны Хаттаба. От него разведчики узнали, что Черный Араб окружил себя тройным кольцом охраны.

Агенту-боевику удалось пронести в лагерь Хаттаба в Ножай-Юртовском районе электронный маячок. Находившаяся в горах поисковая группа спецназа пошла на сигнал. Но операция сорвалась: мощности батареек хватило всего на полчаса работы маячка. За это время спецназ просто физически не успел дойти до места.

Тогда Игнатьев предложил отравить Хаттаба. Рапорт с предложением ушел наверх. Там долго думали, а потом Александра вызвал начальник ГРУ. Он приказал готовить операцию и дал телефон специалиста из пятого НИИ «Медприбор».

— Этот человек даст яд, — сказал генерал.

Так Игнатьев познакомился с Доктором, одним из сотрудников института. Тот обработал самым современным отравляющим веществом письмо, отправленное Хаттабу из Саудовской Аравии. (Его накануне перехватило ГРУ.) Любой контакт с письмом являлся смертельным. Причем действие яда со временем значительно усиливалось. Вся цепочка, по которой письмо затем отправили адресату, была обречена. С той лишь разницей, что человек, вскрывший послание, погибал сразу. А остальные — спустя несколько дней. Так что письмо убило не только Черного Араба, но около десятка приближенных к нему людей и курьеров.

Шамиль Басаев, проводивший расследование гибели Хаттаба, догадался об убойной силе письма. По его приказу конверт запечатали в полиэтилен и подбросили в схрон с оружием у селения Горный Аллерой Ножай-Юртовского района. Потом через чеченских милиционеров сообщили про этот тайник федералам.

Сержант из войсковой разведки, нашедший письмо первым, долго его рассматривал. Потом передал командиру батальона. Они оба погибли. А письмо как важнейший источник информации направили в Ханкалу, в штаб федеральных сил. Александр Игнатьев как раз в это время находился в Чечне. Ему принесли это письмо перед отправкой в Москву. Едва дотронувшись, Александр сразу же узнал знакомый конверт.

Он крепко выругался и схватился за трубку телефона, вызывая санитарный вертолет. Этим Дровосек спас себе жизнь. Но все равно получил отравление и попал в госпиталь. А письмо-убийцу уничтожили.

За операцию по ликвидации Хаттаба Игнатьев и получил звезду Героя России…

Доктор навещал Игнатьева в госпитале. Объяснял врачам некоторые тонкости действия яда. Поэтому Александр пообещал ему после выздоровления поставить бутылку хорошего коньяка.

— Я хочу отдать вам должок, — сказал Александр, позвонив Доктору.

— Думаю, вы мне должны гораздо больше, чем думаете, товарищ Герой России, — добродушно ответил Доктор.

Они встретились в прокуренной бильярдной на Кузнецком Мосту. Игнатьев поставил на стол-стойку бутылку армянского коньяка пять звезд. Купил бутербродов с семгой.

— Гарно, — улыбнулся доктор. Это был седой поджарый мужчина в больших круглых очках. Под бежевым плащом был старенький свитер.

— Откуда вы узнали про Героя России? — поинтересовался Дровосек. — Указ же не публиковали.

— Моего телефона тоже нет в справочниках, но вы же его знаете, — уклончиво ответил Доктор, скосив глаза на длинноногую девчонку, наклонившуюся над бильярдным столом.

Игнатьев не стал ходить вокруг да около. Доктор, хоть и служил в особо секретном учреждении ГРУ, но был не разведчиком, а ученым до мозга костей. Человеком простым и открытым, правда, зацикленным на науке. Поэтому Дровосек решил, что проще выложить карты на стол.

— Ты слышал, что Бен Ладен украл у вас девипам? — шутливым тоном спросил он после того, как они выпили по третьей и душевно поговорили на общие темы.

Доктор чуть не поперхнулся.

— И ты туда же. Вы что, сговорились? Только что комиссия была, все перевернула вверх дном. Вы, ребята, если не разбираетесь, так не лезьте! Вы же совершенно не представляете, о чем речь.

— Просвети.

— Да бред все это. Зачем тебе?

— Шифровка пришла из Афганистана. Агент какой-то (не наш) сообщил, что Бен Ладену показали девипам. Вот все и забегали. Но это — между нами.

— Этот агент анаши обкурился, — отрезал Доктор.

— Давай еще по одной. Уф. Хороший коньяк. А откуда вообще этот девипам взялся?

— Я же говорю: бред. Его еще при коммунистах начали разрабатывать. Тогда же геронтократия была, помнишь? Боялись, что политбюро совсем из ума выживет. Тем более у многих все признаки болезни Альцгеймера были. Дали задание разработать что-то для укрепления памяти. А тот, кому это поручили, был скрытый шутник. Назвал проект «Девипам», сокращенно от «Девичья память». Так оно в результате и вышло — совсем наоборот: препарат не укреплял, а снижал память.

— У нас всегда так, — Игнатьев хохотнул.

— Да, получилось, как всегда. Но институт, конечно, выбил деньги на доработку. Мол, суть процессов нащупали верно. Осталось понять, что сделали не так. Может, надо внести корреляции… Но тут случилась перестройка, и это стало неактуально. О девипаме забыли.

Доктор чуть покраснел от выпитого. Он говорил увлеченно — для выпившего человека нет более интересной темы, чем говорить о работе… Разве что еще о женщинах… Но женщины в данный момент не интересовали ни того, ни другого.

— Потом начался этот бардак, — продолжал Доктор, — в службе безопасности президента появился сказочник.

— Фамилия такая? — Игнатьев подлил еще коньяка.

— Какой там! Опа! — Доктор махнул рукой, опрокинув рюмку. На столе растеклась коричневая лужица.

— Не буянь, — Игнатьев улыбнулся.

— Налей еще… Так, на чем я остановился?

— Сказочник — фамилия?

— Нет, кличка. Его за глаза все так звали. Хотя, по-моему, у него латентная шизофрения была. Он в КГБ в каких-то отстойниках служил, вроде НИИ изучения стратегических проблем. Там бы и умер. Но в девяносто первом году резко поднялся наверх. Помнишь же то время, тогда много пены выплыло. Стал генералом, какой-то шишкой в службе безопасности. Специализировался на всяких экстрасенсах, астрологах, прочих паранормальных явлениях, был на них просто помешан. Чуть наш институт в цирк не превратил. Работать было невозможно: по коридорам ходили всякие шарлатаны. Отдельные экземпляры попадались почище, чем в кунсткамере. Однажды я настоящего шамана видел. С бубном. По лабораториям ходил. Ха-ха. Дурдом…

— А девипам при чем?

— Он услышал про препарат. Как обычно — на лету что-то схватил. Не разобрался толком. Да ему еще преподнесли, видимо, так: разработано по заданию политбюро. Он и схватился. Вбил в голову, что это средство для зомбирования. Начал носиться, идеи безумные двигать. Вроде — давать его террористам. Они забудут, кто такие, и будут белые и пушистые. Глупость. Потом, когда службу безопасности президента разогнали, он тоже куда-то исчез. И слава богу…

— И все? — удивленно спросил Игнатьев.

— Да. А ты что хотел? Про чудо-оружие услышать?

— Нет. Но все-таки. Вроде говорят: нет дыма без огня.

— Здесь как раз один дым. Сказочник раздул. С одной стороны, секретность напускал. С другой — направо и налево болтал. Вот и получилось: про девипам каждый что-то слышал, а толком никто ничего не знает. Миф. Пшик.

— Но он же как-то действует? Или совсем никак?

— Нет, память, конечно, стирает. И то непонятно: на всех действует по-разному. Одного может выбить полностью. А другого не проймет. Да у нас есть вакцины получше. Но их все надо вводить внутривенно. Даже твой девипам. Как оружие не годится. Так что Бен Ладену показывай его, не показывай — толку не будет.

— А если усовершенствовать препарат? Можно сделать, чтобы он действовал воздушно-капельным путем?

— Невозможно. Говорю же тебе. Эту идею еще Сказочник выдвигал. Ничего у него не вышло. А слухи с тех пор ходят. Вон, даже до Афганистана дошли. Один дурак скольких людей взбудоражил! Это же наука, зачем ее в балаган превращать?

Игнатьев не знал, что его Антонина в это время была совсем рядом. У нее было свидание с Ветровым. Они встретились в кофейне тоже возле Кузнецкого Моста, чтобы немного погулять, а потом пойти к нему домой. Но случилось непредвиденное. Тоня увидела на ширинке журналиста… след губной помады…

— Что это такое? — Она вскипела. Ревность и гнев так переполнили ее, что ей остро захотелось разорвать Ветрова.

Андрей растерянно посмотрел на брюки. Там действительно была маленькая красная полоска. Но откуда она взялась — Ветров не знал.

— Это не мое, — произнес он.

— Я вижу. — Антонина резко встала и влепила ему пощечину.

— Погоди. — Андрей схватился за щеку. — Я не помню, откуда это.

Бац! Вторую щеку Ветрова тоже обожгла затрещина. Антонина выбежала из кафе в слезах. Ветров хотел броситься вслед, но не решился. Почувствовал: это будет бесполезно. Ему вдруг почудилось, что не она сломя голову бежала прочь, а он сам.

Весь вечер он пытался вспомнить, откуда же взялся след губной помады? Потому что в последнее время с ним не случалось ничего, абсолютно ничего из такого, отчего у мужчины появляется след губной помады на ширинке. «Что, меня инопланетяне, что ли, похитили и, пока был в беспамятстве, испачкали ширинку? — размышлял Ветров. — Так и крыша легко может поехать. Может, это не помада вовсе, а кетчуп? Пролил, когда завтракал? Нет, вроде не кетчуп, хотя хрен его разберешь. Может, и кетчуп. Постой, постой…» Он вдруг вспомнил, как утром ущипнул Сталину, и она отмахнулась от него. При этом ее рука прошла ниже пояса. «А в руке была помада!» Ветров ясно представил эту картину. И чем больше вспоминал, тем крепче была уверенность: след оставила именно Сталина. Поэтому утром он прямо с порога кабинета возбужденно заявил ей:

— Сталина, ты мне испачкала ширинку губной помадой. Из-за этого у меня большие проблемы.

Она медленно подняла голову. Посмотрела на Ветрова и, отчетливо проговаривая каждое слово, произнесла:

— Пошел вон, дурак.

* * *

«Странно, зачем Косте понадобилось запускать эту лажу?» — подумал Игнатьев после встречи. Филин передал ему это сообщение и попросил проверить по своим каналам. Но завуалированно дал понять: неплохо бы включить информацию в справки, которые уходят политическому руководству. Или по крайней мере разослать в качестве информационного сообщения, которыми обмениваются спецслужбы в порядке взаимодействия.

Пока Дровосек раздумывал, как это подать, его вызвал шеф и дал точно такую же справку, только на бланке Службы внешней разведки. Начальник поставил визу — «Игнатьеву: Доложить предложения».

«По хорошему-то следует так и написать: разведка погранвойск мается дурью, вводит в заблуждение серьезных людей, — мысленно рассуждал Дровосек. — Но ведь Костя не просто так меня попросил. Ладно, старичок. Сделаю, но только для тебя». Он написал обтекаемый отзыв — мол, вопрос требует изучения и оперативной разработки. «…Специалисты НИИ «Медприбор» подтвердили, что девипам оказывает определенное воздействие на психику человека. Есть данные, что террористы проявляют интерес к отравляющим веществам и психотропному оружию». («Кто скажет, что это не так, пусть бросит в меня камень», — усмехнулся Дровосек, набирая текст на компьютере.) Он специально сочинил документ обтекаемо. Чтобы при беглом прочтении складывалось впечатление: информация подтверждается. А начнешь по фразам разбирать и станет ясно: ни черта автор не подтверждает, только воду мутит. Но Игнатьев знал: никто такие бумаги по фразам не разбирает.

Составлять подобные документы — целое искусство, без которого нет истинного разведчика. В заключение Дровосек сделал ряд предложений, которые легко можно было выполнить, не вставая из-за стола: написал пару-тройку бумаг — и все.

Он отнес бумагу в секретную часть. Зарегистрировал. Все. После этого документ начнет жить своей жизнью.

— Игнатьев, вы свои входящие будете забирать? — добродушно воскликнула полная делопроизводительница.

— Куда же от них денешься, — улыбнулся он и, расписавшись в журнале, получил на руки кипу бумаг.

К счастью, на этот раз было много информационных документов, на которых было достаточно поставить визу: «ознакомлен» и отравить обратно.

На рабочем столе Дровосека уже скопилась гора бумаг. «Надо разобрать, а то утону скоро», — поду