Book: Сбитый ритм



Арканы Мерран I. Сбитый ритм

Вместо пролога


И ты, житель града, отдай охотнику то, что его.

«Физиолог»


Над гладью ледяных пустынь планеты Мерран носимся мы, бесплотные духи-защитники.

Наш океан давным-давно застыл под белой корой. Человеческая Империя поглощена потоком времени и циклов Вселенной. Но звезда Апри всё ещё светит, отдавая тепло во тьму, где уже некого согревать. Планеты Мерран и Атум по-прежнему кружатся в танце затмений, отмеряя года, которые некому считать. Ушли в небытие люди, что сотворили нас. Лишь память о них не дает упокоиться и выпасть ледяным кружевом на немногие свободные островки. Мы бредим снами о человеческих жизнях, трепетных и странных.

Песни разносятся далеко над белыми просторами. Тщетно ищем мы старые храмы под толщей ледников… Но тише! Что это за звук?

Неужели планета снова ворочается во сне и вспарывает холодный панцирь? Не развалины ли это огромной башни, что тысячи лет назад поглотил океан и лед? Мы бесплотны, мы можем нырнуть туда, в темные глубины, увидеть давно забытое и прожитое. Что же поведает нам она, Праматерь духов, вечная беглянка от собственной сущности и судьбы?…


Книга 1. Сбитый ритм

Когда алые звезды Колесницы нырнули за силуэт гелиевой вышки, на окно рядом с письменным столом залез почтовый варан. Вцепился остатками пальцев в трещины и выбоины каменного подоконника. Замер. Потянуло горьким запахом перегретого масла. Механическая начинка почтальона стрекотала так громко, что услышать её работу смог бы даже простой человек.

Тут же фоном — отчетливый, ровный шелест. В темноте уровень песка не разглядеть, но по сухому, нарастающему звуку ясно: до конца колбы всего ничего. Не глядя, я протянула руку и резко перевернула часы, изо всех сил стукнув каменным основанием по столу. Что могло настолько задержать письмо?! И покоцать верткого механического посланника так, что он вот-вот взорвется?

Почтовый варан смотрел на меня, а я на него. Дрожал воздух над раскаленной металлизированной кожей. Под ней, в капсуле из растительного стекла — кусочек пергамента, а на нем — жизни, судьбы, деньги. Все здесь, рядом, только протяни руку… и получишь взрыв, загаженную комнату, ожог до кости и пепел вместо послания.

Я вздохнула, стараясь успокоиться. Ждала столько времени, подожду и сейчас.

За окном, на вершине гелиевой вышки, показался язычок бело-голубого пламени. Небольшой поначалу, он быстро разросся. Ярко полыхнул, резко погас. Выброс? Рядом с поместьем самого влиятельного рода Варсума? Как мило. Надо поутру сказать Старейшине Балию. У нас вот тоже с мелких проказ начиналось, и где теперь Сетер?…

Сетер. Сколько же прошло зим? Пять? Шесть? Десять? Как давно полыхали усадьбы знати, деревни и города, по которым катался бунт? Кажется, только вчера. Только вчера повстанцы захватили огненные установки и начали равнять с землёй всё, до чего могли дотянуться. Только вчера я выбрасывала в огонь тряпки, пропитанные тем, что могло стать выродком от полутора десятка отцов. Только вчера мне едва минуло двадцать, и я, сама того не ведая, навела убийц на наше очередное убежище…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Вернула мысли в нынешний момент. Сетер давно под новой властью. Мне двадцать три зимы и два сезона. Сейчас я в княжестве Варсум, живу у дружественной семьи. Здешние слуги и знакомые считают меня дальней родственницей из знатного, но обедневшего клана, которая живет из милости в надежде найти жениха и получить брачный выкуп «за кровь». Нормальная такая легенда, ничего необычного. Жизнь портит только моя неизбывная, врождённая потребность называть жопу жопой, плюя на правила и этикет — ненавижу лицемерщину. В этом смысле зимы, проведённые в бегах, вдали от света, оказались чуть ли не самым светлым временем жизни. Если бы простолюдины могли использовать свежую, а не переработанную воду, и — главное — держать рабов, я бы сто раз подумала, прежде чем начинать авантюру с возвращением и переворотом. Но теперь поздно. Принесены и взяты клятвы, привлечены нужные люди, сеть раскинута, деньги собраны…

Деньги! Боги, надо хоть намек оставить на то, куда я казну перепрятала! Ведь случись что со мной, все пойдет прахом. А ведь столько сил потрачено и крови пролито.

Кстати, о крови.

Наплевав на маскировку, зажгла ночник и присмотрелась к почтовому варану. Бока, обтянутые тёмной чешуйчатой кожей, вздымались и с присвистом опускались: один быстрее, другой медленнее. Между задними лапами подрагивал остаток хвоста. Попытка перехвата, без сомнений. Боги. Всё-таки добрались?..

Запах масла усилился — перегретый механизм начал охлаждаться. Перепад температур оказался слишком велик: на теле варана появились тонкие светящиеся трещины. О нет, только не самоуничтожение! От мысли бросило в жар. Сердце застучало. В такт ему заволновалось окружающее пространство. Шарик огня в ночнике затрещал. Спокойно, спокойно. Только взрыва ещё не хватало.

Я несколько раз вдохнула и выдохнула. Затем отодвинула лампу и перегнулась через стол. Шипя и ругаясь, одной рукой цапнула варана поперёк спины, другой вынула из ящика нож для писем. Подвывая сквозь сжатые зубы, извлекла из брюха почтальона закопченную капсулу с посланием. Вовремя: мои прикосновения усилили нестабильность, растительное стекло начало размягчаться. Ещё немного, и письмо бы сгорело.

«По несравненным замкам ночи, змеи уползли в храм великой истины. Ниспосланный облаками дар догорает в горшке. Пепел и снег. Аспид», гласили чёрные клинышки. Буквы абсолютно ровные, выведенные по трафарету, только последнее слово — от руки. Наискосок, Сетерской вязью, зачеркнуто жирной чертой.

Распотрошенный варан рассыпался на части и начал гореть, рассыпая зеленые искры. Зеленые! Я схватилась за флягу на поясе, но передумала. Зажралась совсем. Тратить чистую питьевую воду на пожар! Лучше создать домашнюю Цепь, и дело с концом. Даром что ли мою бабку камнями забили, как Проклятую. Только медальон и остался. Но его уж точно применять не буду.

Сказано-сделано. Я поскоблила браслет ножом для писем — для Зеленого пламени золото прекрасный катализатор — и подергала микронити пространства, слегка меняя его плотность. Огонь пшикнул, стал оранжевым. Так-то лучше.

Удостоверившись, что горение стабильно, я полезла в скрытый карман пространства под левой рукой. Много в такой тайник не положишь — большая каверна слишком нестабильна, но для крозотной аптечки место есть.

Обработав обожженную о варана ладонь, я вернулась к письму.

Так. Если верить посланию, всё по плану. Осталась малость — привезти «гостинец» из Варсума. Время не ждет: Аспида уже нет. Интересно, когда и как его убили? Хотя, может, просто несчастный случай — с этого обалдуя станется, даром что бастард покойного князя. Характер от старого козла унаследовал по полной. Даже помер не вовремя. Ладно, справимся.

Я потрясла остатки капсулы. Где же погребальный фетиш? Брачный контракт, опечатанный Верховным жрецом Небесного храма — не любовные клятвы простолюдинов на весеннем празднике. У Высоких все по протоколу. Всегда. Супруги обязаны проводить друг друга в последний путь. Любым способом. В любом виде: мумия, палец, ко…

О боги.

Я провела ладонью по пергаменту. Тонкий, мягкий. Не верблюжий, не воловий, не свиной. Даже на ящерицу или змею не похоже, из животного такой не сделать.

Из горла вырвался смех — нервный, на грани истерики. Долго же до меня доходило! Вон, в углу — пятно, похожее на скрещенные копья. Обвела его указательным пальцем. Аспид терпеть не мог, когда я так делала. А я ненавидела, когда он прикасался ко мне. Потому, что после событий во время переворота…

Пламя, пожиравшее останки варана, затрещало. Так, всё. Нашла, о чем думать. Сейчас надо провести ритуал, а потом уже мозги себе выкручивать.

Сглотнув комок, вынула из нашейного медальона колечко черных волос. Завернула волосы в письмо, бросила всё в огонь. Вспышка. Комок рассыпался пеплом, оставив после себя запах погребального костра.

Отведя взгляд от пламени, снова вздохнула. Поглядела в потолок. Интересно, у стариканов хватило ума не разглашать? Додумались ли достать из канавы похожего на Аспида крестьянина? Конечно, проблемы с такой «куклой» будут, но потом, когда отвоюем столицу… а пока народу нужно предъявить чудом выжившего наследника, который будет махать ручкой, раздавать милости, толкать выученные речи, гарцевать перед строем. Я на эту роль точно не гожусь: меня хорошо знают, и всем известно, что кровь хоть и очень высокая, но всё равно не княжеская, да и «с душком». Но главное — «заводить» войска своим видом и речами в разы трудней, чем обращаться с оружием. Особенно, если ты, внезапно, женщина.

Останки почтового варана прогорели. Я смела их в ящик для «животного» пепла. Плотно закрыв крышку, убрала прочь: пригодится как катализатор для домашних цепей Огня. Ну что же, теперь — к Старейшине Балию. Час неурочный, конечно, но до утра не терпит. К тому же у старикана бессонница.

Я погасила лампу и направилась к двери. Остановилась, прислушалась.

Здесь, в одной из самых старых усадеб на планете, двери были деревянные и сильно глушили звук. Но даже через доску в два пальца толщиной я расслышала пыхтение, отфыркивание, судорожные глотки воздуха. Ишь громкий какой. Вряд ли убийца.

Всё равно надо быть начеку.

Раздался стук: три длинных удара, пауза. Три коротких. «Срочное дело». Ну-ну.

Заведя одну руку за спину, я взялась за кинжал, что всегда носила в складках одежды. Стук повторился. Подождав три удара сердца, резко открыла дверь.

— Госпожа Ва-я-а-а-а-а! — кто-то шмякнулся к моим ногам и едва слышно выругался.

Судя по голосу, личный посыльный Старейшины Балия. В следующий миг парень вскочил, затараторил:

— Госпожа Вазия! Хозяин зовёт! Срочно! Проклятые в храме Истины! Вас ждут в алой гостиной! Быст…

«Проклятые в храме Истины». Придумают же пароль!

— Быстро только кошки любятся, — фыркнула я, забирая со стола ночник.

Выровняла огонь в лампе, будто невзначай. Осветила лицо слуги — действительно, человек Старейшины. Кивнула:

— Пошли.

Не смотря на богатство семьи Бассар, свет в коридорах усадьбы не горел. Никогда. Тусклой ручной лампы едва хватало, я то и дело спотыкалась и шипела. В другой ситуации я бы погасила светильник — не смотря на ночное время, света от огромных окон достаточно, и ночник только мешал, не давая глазам привыкнуть к темноте. Однако сейчас, после известия о смерти Аспида, решила, что безопаснее держать при себе живой огонь. Доставать медальон с Пламенем значит терять время, а в бою каждый миг может стоить жизни.

Усадьбу строили многие поколения Бассаров, и каждое вносило что-то свое. В итоге вместо аккуратного двухэтажного строения с колоннадой получилось четырехэтажное нечто похлеще лабиринта в храме скорпионов.

Преодолев несколько лестниц и без счета поворотов, мы оказались в зале-галерее. Одна из стен отсутствовала, вместо нее потолок держали тонкие колонны. Выходило своеобразное окно на сад с деревьями. Настоящими деревьями, высотой с человека, если не больше. Немыслимая роскошь даже для оазиса над водохранилищем! Все-таки довыпендриваются Бассары когда-нибудь…

— Ах, помилуй Небо! Там зеленая Царица! — вскричал посыльный.

Он остановился так резко, что я чуть не налетела на костлявую спину. Но возмущение застряло в горле, когда я проследила, куда указал парень. Галерея находилась на втором или третьем этаже, выше крон деревьев, поэтому обзор отрывался прекрасный. По безоблачному небу двигался светящийся диск размером с подушечку мизинца. Диск летел очень плавно, но бодро, и постоянно менял оттенок от насыщенного голубого до изумрудно-зеленого.

Посыльный задрожал, начал бормотать молитвы. Здесь, в Варсуме, Царицу считали предвестником бед. В моем родном Сетере — знаком перемен, а худшему или к лучшему — зависит от тебя. О том, что на самом деле это «явление богов» — лишь неприкаянный осколок удивительной техники, которая позволяла Древним летать в пространстве за небесами, и секреты которой утрачены навсегда, люди вспоминать не желали. Еще бы! Куда удобней свалить беды на безмолвный шарик, чем задницу от циновки оторвать.

— Так, у кого здесь кошка родит? — гаркнула я, — мы срочно к Старейшене бежим, или на звездочки любуемся?

— Да! А! Простите! — парень вытер нос рукой, отвернулся от «окна», и быстро зашагал прежним курсом, старательно глядя под ноги.

Я усмехнулась. Нашла взглядом Царицу — она уже скатывалась к далекому зареву над городом Варса, столицей Варсума. Летела туда, где далеко-далеко на востоке лежит Сетер. Как же я хочу домой, боги…

— Пусть все устроится. Боги, дайте снова обрести дом… — вырвалось вдруг.

Тфу, дура! Хорошо, что шепотом. Громко кашлянув, я поспешила за посыльным.

Вскоре мы дошли до Алой гостиной. Название не имело отношения к цвету самой комнаты: обивка кушеток, циновки, ковры — всё обычное, черно-бежевое, хоть и из дорогих материалов. Огонь в светильниках и ароматницах тоже зажигали обычный комнатный, то-есть, Желтый. А вот стекло настенных ламп сделали красным, да ещё и рельефным, поэтому казалось, будто ты находишься внутри огромного бокала вина.

Сейчас гостиная напоминала улей: собрались все старшие мужчины и женщины рода Бассар. Именно эти люди руководили княжеством Варсум — тихо, исподволь, склоняя местный Совет к нужному решению. Прошлой зимой они долго не верили, что остатки знати разорённого Сетера всё-таки собрались отвоёвывать землю обратно, да не просто собрались, а уже начали активно действовать. Но с прошлой зимы многое изменилось. Например, то, что большая часть войск подтянулась на берега Песковорота — огромного подземного озера в самом центре солончаковой пустыни на юге Сетера. Осталось только дать отмашку. И объявить о поддержке Варсума.

— Ночь добрая, — кивнул Намбий, — рад приветствовать, не смотря на неурочный час.

Красный, потный, в шелковом халате на голое тело, он совершенно не походил на степенного богатея. Остальные Бассары тоже выглядели нервными, даже лысый, как коленка, старейшина Балий. Глядя в пламя ритуальной масляной лампы, что стояла перед ним на столике с витой ножкой, глава рода Бассар перебирал узловатыми пальцами чётки из черепов ящерки пхи, символа бога Молчания. Рядом с лампой стоял ещё один череп пхи, только выточенный из камня. Пространство вокруг едва заметно подрагивало. Ого, какой мощный Молчальник! Такого на княжеский зал хватит, не то что на рядовую гостиную.

По левую руку от Балия стояла его старшая дочь, которая по возрасту годилась мне в бабки, по правую руку — младший внук, мужчина примерно моих лет. Ещё несколько Бассаров стояли поодаль, беседуя о домашних делах — то ли о пелёнках очередного правнука, то ли о порке нерадивого раба.

В стороне ото всех на полосатой кушетке сидела молодая девушка в пыльной одежде и дорожных сандалиях. Короткие черные волосы едва скрывали уши, были прилизаны волосок к волоску и залиты воском — шлем, а не прическа. Ни расчесать такое, ни растрепать. Хорошее решение для посланников, особенно, если ехать долго и без отдыха. Только вот спину девушка держала слишком уж прямо для человека после длительного путешествия в седле.

По бокам от посыльной стояли крепкие ребята, все в пыли. Складки длинных, до колен, туник, падали свободно — ни ремней, ни тог, ни перевязей. По нескольким разрезам и характерным «оттопыркам» в районе подмышек, угадывалась прикрытая амуниция. Охранники? Хм. Важное послание, значит.

— Ну, все в сборе, — сказал Намбий, и погладил череп-Молчальник.

В глубине каменных глазниц появились огоньки, на пределе слышимости загудело. Я почувствовала, как на гостиную опустился купол подвернутого пространства — теперь ни звука не донесется до любопытных ушей.

— Мы готовы. Прошу вас, — обратился Намбий к посланнице.

Та поднялась. Стол, за которым сидел старейшина Балий, находился от неё в двух шагах, но девушка обошла его и встала с другой стороны, так, чтобы все могли её видеть. Двигалась посланница несколько сковано, не отнимая левую руку от живота. В правой — зажаты такие же чётки из черепов пхи, как и у старейшины Балия.

— О мудрейший из старейшин Варсума, — посланница склонилась, — боги этого мира и следующего вещают…

Я почувствовала рябь пространства — тонкую, едва заметную, какой покрывается вода в умывальной чаше, если мимо дома скачет конница. Или грохочет установка переносного огня.

Посланница отняла руку от живота. Сделала круговое движение пальцами, словно раскрыла невидимый веер. Охранники у стены закрылись пространственными щитами. Свет замигал, из светильника под потолком сыпанули искры.



Я отскочила. Рухнула ничком, закрыв голову руками.

Грохнуло.


Аркан 0/XXII. ШУТ. Глава 1. Между прошлым и будущим


Волна жара скатилась. Я приподнялась на локте. Звон в голове стоял страшный, комната «покачивалась», перед глазами всё плыло. Я ковырнула в ухе. Сфокусировала взгляд на темном предмете рядом. О, обломок Молчальника… Вот что значит качество: купол тишины над гостиной истаял, но грохот погасил. Никто ничего не слышал. Сами себя перехитрили, называется. А еще это значит, что заказчики хорошо знали привычки Бассаров и их возможности, поэтому наняли смертницу.

Крупная игра.

Проморгалась. Сквозь оседающую пыль разглядела, что мебель разметало, а стены покрылись выщерблинами. И брызгами: «Алая гостиная» стала по-настоящему алой. В голове продолжало звенеть, но даже через заложенные уши я слышала стоны выживших. И не только я: охранники, спрятавшиеся от взрыва за пространственными щитами, остались невредимыми. Достав короткие мечи, бугаи начинали добивать уцелевших. Движения короткие, четкие. Явно профи. О боги.

Сердце колотилось, как бешеное. Стоп. Не паниковать. Ползком, ползком… Заметили. Один из убийц пошёл ко мне.

Я вскочила и кинулась прочь.

***

В голове гул, перед глазами мошки. Усталость притупила страх. Ну, догонят, ну, убьют. От погони сдохну раньше…

Я неслась по дому-лабиринту, стараясь не слушать, не слышать, не думать о происходящем в других частях здания. Слишком хорошо знала: когда ставки высоки, род выкорчёвывают полностью, вплоть до самого маленького корешка. Словно в ответ на мысли, где-то закричал младенец. Тут же смолк — скорее всего, навсегда. Я остановилась. Сжала зубы. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Всё. Отставить. Нельзя мне сдохнуть. Теперь — точно нельзя. Слишком многое на меня завязано. Слишком многих подведу, если сгину. И все сегодняшние смерти тоже будут напрасны.

Коридор раздвоился. Я свернула налево, оказалась в коротком аппендиксе-тупике. За окошком в торце светало. Стекла нет. Холодный воздух пробежал по волосам. Несколько прядей тут же залезло в глаза. Тьфу, пакость! Обросла, как горная овца, даром что такая же кудрявая и светлая! Срезать бы патлы здесь и сейчас, да наслежу…

Одёрнула тунику, насквозь мокрую от пота. Проверила кинжал на поясе, на ноге. На месте, оба. Хоть какая-то стабильность в жизни.

Движение справа — неслышное, мягкое. Я резко повернулась. Пиу, рыжая в черную полоску священная красавица, спрыгнула с подоконника и гордо прошествовала мимо. Да боги тебя во все дыры!

Пыхтя, в окно влез мальчишка. Выбритая макушка, короткая туника почти того же цвета, что и шерсть Пиу. Ага. Кошарь, приставлен наблюдать за баснословно дорогим питомцем. Наблюдать всегда и везде, куда бы сволота усатая ни учапала. Вот повезло пацанёнку. Взрыв не слышал, убийц — пока ещё — не видел. Остальных-то слуг и рабов наверняка порешили. А этого священная кошка хранит.

— Дбрйутр, гспжа Взия, — деловито буркнул пацанёнок, и закричал, — Богиня Пиу! Богиня Пиу! Ваше молочко! Богиня Пиу!

И дунул в кошачий свисток.

Пространство в основном коридоре шевельнулось. В пяти шагах появилась мужеподобная баба со скорострелом в руках. Я пригнулась. Схватила пацана, отпрыгнула к двери рядом с окном. Болт оцарапал ухо, второй — руку. Третий воткнулся в дверь.

— Пиу! Как же Пиу? — взвизгнул мальчика.

— Дуй отсюда! — рявкнула я и навалилась на дверь.

Мальчишка ринулся по лестнице вниз, чудом не упал в открытую шахту лифта. Матерясь на обожженную о почтового варана ладонь, я закрыла хлипкую задвижку. Вовремя: дверь застонала под ударом. За миг до второго, свернула пространство в здоровой ладони, укрепила запор. Дверь тут же перестала ходить ходуном. Надолго ли?

Огонь поможет, но медальон далеко, да и жаль тратить. Я потянулась к лампе — слава тому, кто сделал тут освещение! — и вынула пламя, сворачивая пространство пальцами. Распределила лепестки огня в воздухе, словно развесила бельё. Прицепила к задвижке. Так себе растяжка, но хоть немного продержится.

Теперь бы понять, куда бежать и где прятаться.

Некуда. Негде. Два пролета — и грохот. Щепки долетели даже сюда, выбивая песчаную крошку из стен. Осколок царапнул ухо. Я обернулась. Увидела наемницу, всю в пространственной броне. Едрить через козла! Такое есть только у особых войск!..

…и у охотников за Проклятыми.

Я оступилась. Кубарем скатилась на площадку, под двери грузового лифта. Модель стандартная — вытянутая капсула, три пары кремениевых шестеренок по бокам. Завести просто: раскрути колеса, и кремень выбьет искры, те сольются в Коричневый огонь, дадут ход. Но сейчас важнее, что кабина из металла, а значит, прикроет от рикошета и новых болтов. Отличное укрытие! И смыться можно. Только вот размер…

— Не могу… не могу больше…, - раздалось хныканье.

Чуть дальше на площадке, за полукруглым боком лифта, лежал мальчишка-кошарь. Бледный, потный, штаны мокрые, стопа неестественно вывернута. Добегался, удачник хренов.

Загрохотали шаги охотницы. Я вскочила, развернулась к лифту. Потянула за толстые ручки на тяжелых дверях. Приоткрыла. Нет. О нет. Тесно, как же там тесно! И стены падают на го…

Болт, осколки, болт. Эгхм. Стены? Ну, стены и стены. Пусть их падают.

Открыла дверь шире, затащила в кабину мальчишку. Стараясь не думать, что лифт похож на саркофаг на колёсиках, запустила механизм.

Кабина застонала, тронулась. Разболтанные диски искрили, прокручивались, мешали управлять. Хоть скорость набрали, и то ладно. Теперь бы знать, куда ехать! Семейство древнее и богатое, большая часть усадьбы под землёй. Как потом выбираться?

— На скальном! Третий коридор! — заголосил кошарь, — там бабка! Там никто не найдёт! Только быстрее! Быстрее!

— Хватит орать! — рыкнула я, но курс поменяла.

В конце концов, я тут всего-ничего, а мальчишка из потомственных слуг семейства. Закоулки уж точно знает.

Закоулки, и правда, оказались ещё те. Когда, поддерживая друг друга, мы с кошарем вывалились из лифта, в нос ударил запах квашеного молока, солёного мяса, подкисшего хлеба. Тусклая лампа в потолке освещала начало единственного коридора. С одной стороны хорошо — не запутаешься. С другой, плохо — погоне тоже ясно, куда двигаться. С третьей, без лифта сюда не добраться, да и знать надо, куда по техническим тоннелям сворачивать.

Сделав несколько шагов, я в изумлении остановилась. Ничего себе! Я слышала, конечно, что дом Бассаров стоит корнями на настоящих скалах-костях-земли, а не просто на спрессованном песке, но одно слышать и другое — видеть. И ощущать.

— Вон та дверь, вторая! Вторая налево! Ай… ай… — заскулил кошарь, наваливаясь на меня всем весом: опираться на вывихнутую ногу он не мог.

Мальчишка был на полголовы ниже, поэтому идти было зверски неудобно. Наконец доковыляли до нужной двери. За ней обнаружилась небольшая комната. У входа — несколько шкафов с толстыми книгами, на вид конторскими. Грубо сколоченный стол, на нем горелка. Пламя жевало почерневшую солому и всё никак не решалось перейти из оранжевого в голубое. По центру комнаты в скрипучем кресле-качалке сидела почти лысая бабка в засаленном стеганом жилете поверх тоги в пол, и вязала.

С порога мальчишка заревел в три ручья. Заголосил, вывалил все, что узнал от меня про взрыв и убийство хозяев. Бабка схватилась за остатки волос, заплакала, забормотала похоронные молитвы… и даже не подумала помогать внуку с ногой. Скунса долбанутая! Хорошо, что я умею вправлять вывихи, а если б нет?

Наложив мальчишке на ногу тугую повязку, встала и отряхнула с колен солому. Все, дальше пусть сами разбираются.

— Тут выход есть, кроме лифта? — обратилась я к кошарю.

— Д-да… в конце коридора, — мальчишка шмыгнул носом и придвинулся ближе к бабке, — в самом-самом конце… слева… за пятой морозилкой…

— Тю! Морозилка, придумал тоже! — фыркнула старуха, — на тебе, и хватит глупости болтать!

Сказав так, она вынула из складок одежды засаленный мешочек и протянула его мальчишке. Тот моментально набил рот сушеными плодами, начал чавкать. Пф!

— Так что, где выход-то? — переспросила я.

— Вон он, твой выход, черноглазка, — старуха кивнула направо, где на кирпичной стене кто-то нарисовал то ли туман, то ли облака, то ли…

О боги. Зеркало?!

Великая Катастрофа стёрла многое. Память о мгновенных перемещениях в пространстве и о Тимирии, государстве нескольких миров, давно обросла легендами, некоторые из которых считались ересью чуть ли не для всех богов. Одну такую, про Зеркала-без-отражений, очень любили в моей семье. Мол, остались ещё двери, которые прорубали Древние с помощью немыслимых для нас технологий. Кое-кто из моих родственников даже регулярно рыпался на поиски «переходов»… пока особо фанатичные жрецы шальную голову не оттяпали.

— Ты видишь его? — протрещала старуха.

— С-странное у вас тут… з-зеркальце, — только и выговорила я, делая пару шагов к мутному не-стеклу.

Затем обернулась:

— А вы его того… помыть не пробовали?

Старуха громко, с переливами, захохотала.

— Зеркало! Помыть! Это Зеркало-то! — повторяла она, трясясь всем телом, — о мудрый Тоду! Сколько слышала-видала, но чтоб помыть! А ты чего глазищи свои черные таращищь-то? Ты лучше, и впрямь, в Зеркало смотри, дорогу выглядывай. Раз уж уродилась такая… кучерявая, ха-ха-ха-ха!

Старуха залилась грудным икающим смехом.

Ну что за день-то такой, а! Ближний светильник заискрил, горелка на столе фыркнула. Я завела прядь волос за ухо. Сжала зубы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не схлопнуть окружающее пространство. Ладно. Что взять с убогих? Сама выберусь.

Стоило так подумать, как старухе и мальчишке в шею воткнулись дротики с алым оперением. Я нырнула в сторону. Один дротик свистнул около уха, другой попал в икру. Нога подкосилась. Я рухнула на бок.

Держа скорострел на взводе, в комнату вошла давешняя охотница. Я отползла, опираясь на локти. Нашарила кинжал — отцовский, почерневший после его смерти. Но трахун подери! Чего стоит такрй ножик против перьевой кольчуги? Ничего. Хотя если подумать…

Фыркнув, охотница легко отбила брошенный в неё клинок. Кинжал со звоном откатился к стене, под светильник. Крохотные шарики Огня, спрятанные в кожаной обмотке рукояти, поползли по выщерблинам в камне вверх, к светильнику. Подобное притягивает подобное. Главное, успеть…

— Ерепенишься, дрянь? А ну харэ выкобениваться! Скажи спасибо, что живой нужна!

Охотница пнула меня по раненой ноге. Я взвыла. Усмехнувшись, противница перехватила скорострел. Присела на корточки, забрала у меня второй кинжал — побрякушку с узорной гравировкой на лезвии и полудрагоценными камнями на рукояти.

— Пф-ф-ф! Чего за лопатка? В жопе ковырять?

— Эфесом дрочить попробуй, не прогадаешь.

Охотница скривилась. Плюнула, встала. Огонь из кинжала подполз к светильнику.

Выдохнув, я напряглась до темноты в глазах и схлопнула пространство.

Воздух заклубился разноцветными искрами.

Мир поплыл.

***

Обучая работе с цветным Пламенем, родители и учителя твердили о нестабильности пространства, за счёт которой существуют цепи разноцветного Огня. Именно управление мелкими вихрями и геометрией пространственных нитей позволяет зажигать следующее Пламя из пепла от предыдущего. Простолюдинам ещё нужен контакт катализатора с углями, но это частности.

Когда я приподнялась, мебель в комнате превратилась в горки зеленоватых шариков. Там, где только что находились бабка, кошарь, и охотница, на полу чернели бесформенные кучи. На стенах — полосы от брызг Оранжевого пламени. Куски взорвавшейся горелки крутились в воздухе, скользя по остаткам завихрений. Ещё немного — и упадут на зеленые угли от шкафов. О боги! Раскалённый металл и «зеленка»! От такого даже в подвихрь не спрятаться! Хотя выход из комнаты пока свободен. Пока. Добраться, может, и успею, а вот выйти…

Ближняя куча зашевелилась. Словно в дурном сне, из-под обгорелых кусков мяса полезла человеческая фигура.

— Ах ты, маленькая дрянь… — шипела она, — личину мне попортила… Пуф! Вот тварь, а…

Внутри всё сжалось. Она не просто охотница, а феникс! Феникс!

Это конец…

На полу сверкнуло. Присмотрелась: кинжал. Тот, узорный. Богатое перекрестье, вензели на клинке. С трудом перевалилась вперёд. Сделала рывок, схватила витую рукоять.

— Тварь! Он тебе не поможет! — завизжала охотница, — мой! Я выиграла! Дай сюда, сука ты овечья!

Ого! Что же, сплетни, что профессиональные живодеры-фениксы жадны до блескучек — правда? Вот уж не думала.

Вихрь под кусками горелки замедлился ещё больше. Щелк! Раскаленный осколок упал с кучкой пепла. Там, где они почти — только почти — соприкоснулись, появился язычок Зелёного пламени. Небольшой и слабый, он с энтузиазмом накинулся на пепел, начал расти на глазах.

— Кетания Селия Кадмор! А ну иди сюда, тварь!

Охотница поднялась на ноги, но я уже выцепила второй — черный — кинжал. Закусив губу до крови, подскочила к Зеркалу: угроза смерти — действенное лекарство от недоверчивости.

…Сумерки. Ряды тонких колонн уходят вверх, теряясь в мутной мгле. В нос бьёт прелость, ладони колет холодом и влагой. Ничего себе! Это же не колонны, а лес! Не случайный оазис, не искусственный парк, а именно лес, из тех, что я видела только на страницах старых книг! Откуда? Как?…

Подробности не разглядела. Пинок взрыва, и я полетела вперёд. Лес исчез. Мелькнул свет, я больно стукнулась коленями. Над головой характерно свистнуло. Неужели Зеркало пропускает болты?! Хотя, если феникс метнула своё перо… Всё может быть.

Перекатиться через голову, затем на бок. Приподняться за горкой мусора. С этой стороны Зеркало походило на выцветший гобелен с двойным рисунком — высокие деревья и выжженные солнцем степи. На их фоне проступало изображение охотницы: одна рука — в бессильном порыве тянется вперёд, вторая — рвёт перья на груди. Лицо исказила ярость. Ещё бы ей не злиться! Зависнуть, будто пойманное смолой насекомое, вряд ли приятно. Хм… А ведь, легенды, похоже, не врут: те, в ком не течет кровь Проклятых, не могут проходить через Зеркала.

После Катастрофы мир раздробился. Остатки ресурсов, знаний, технологий, разошлись по множеству княжеств, вместе с легендой о Проклятых. Согласно ей, Древние искусственно «вывели» людей, умевших чувствовать структуру пространства и работать с ним на тонком уровне. Эти люди водили караваны между мирами и следили за состоянием Зеркал-переходов. А потом, то ли по злому умыслу, то ли по ошибке, открыли Чёрное пламя, которое и погубило прежний мир.

Из-за легенды войны развязывались на ура — хороший ведь предлог, чтобы вторгнуться в государство, где «угнездилась зараза» в виде потомков Проклятых, и очистить мир от «очага великой угрозы». Да что война! Как обвинение, чтобы сжить со свету разжиревшего соседа, тоже вполне покатит. Только вот незадача: простейшей сверткой пространства у нас не владеет лишь ленивый, цветное Пламя используют даже в трущобах, ну а всякие изыски крови на роже не написаны. А слухи — ну что слухи? Чем знатнее и богаче род, тем больше про него слухов.

Что же. Хоть разок моё «проблемное» происхождение обернулось благом.

Подождав немного, села. Огляделась. Пыль, плесень. Мышино-серый, неживой свет. С потолка, точно змеиная кожа при линьке, свисали шуршащие куски штукатурки. По запаху тлена ясно: строение мертво давно и безнадёжно. В облупленной стене напротив — три грязных окна, в прилегающих углах — дверные проёмы. Никакой мебели.

Хотела встать, но раненая нога предательски заныла. Пришлось отодрать подол туники, наложить тугую повязку. Теперь можно кое-как подняться, цепляясь за стену. За окнами виднелось нагромождение строений. Город? Надо бы дохромать и посмотреть…

Из глубин здания раздался крик. То высокий, то низкий, он походил на львиный рёв, стрекотание ядовитого насекомого, и предсмертный вой человека одновременно. По спине пробежали мурашки. Вот только хищника не хватало! Особенно, когда одна нога плохо двигается и пахнет свежей кровью, а оружия, считай, нет!

Боги, боги. Карман, где карман, где личный подпространственный карман?! Ладонь раз за разом натыкалась упругую стенку, похожую на натянутый тент из огнеупорной и метализированой ткани: дрожит, деформируется, пружинит… не рвется.

Что-о-о?! Это как вообще?!

Рык повторился ближе. В нем появились злоба и голод. Что делать? Бежать по незнакомому и пустому зданию? Догонит. Встретить хищника лицом к лицу и красиво погибнуть?.. Я смерила взглядом зависшего феникса. Убийца-профи из артели тех, от кого никто живым не уходит. Хотя…кто знает, насколько сильно она застряла? Вдруг проскочу?..

Не спуская глаз с дверных проемов, я начала медленно отступать к Зеркалу. Вдруг поверхность под ладонью стала ребристой. Боги, да тут дверь! Без косяков и ручек, оттого и не заметила сразу. Пощупала стену ещё, нашла тонкую и вытянутую скважину. А где ключ?!



Из проёма у окна поползла тень.

Выставив в сторону раненую ногу, присела на здоровой, поворошила мусор на полу. Ключ, ключ, где ключ?… Да едрись он ящером!

Со всей силы стукнула дверь. Она не подалась ни на ноготь. Как открыть? Как?! Достала черный кинжал, начала ковырять в замке.

Клинок беспомощно клацал по механизму. Тень ползла. Стучали когти по камню.

Рука дрогнула. Повернувшись боком, кинжал идеально вошел в щель. Провалился по самую рукоять и… застрял.

Шаги замерли. Раздался вой. О боги, боги, боги!…

Достала второй кинжал. Обернулась.

Раскачиваясь на вывернутых лапах, в дверном проеме у окон стояла тварь с телом полуящера, полульва, и головой уродливого человека. Нет, не головой — лицом, прилепленным на череп ящерицы. От сладкого запаха гнили защипало глаза. Желудок противно сжался.

Монстр сделал несколько шагов в мою сторону. Припал на брюхо. Прыгнул.

Раненая нога подогнулась. Вместо нормального поворота с выпадом, я упала. Инстинктивно сваяла пространственный щит. Цепанув по нему когтями, чудище пролетело на Зеркало. Оттолкнулось от него, как от твёрдой стенки, вернулось на пол. Заколотило по бокам чешуйчатым хвостом с меховой кисточкой. Принюхалось. Фыркнуло. Снова пошло на меня — медленно, даже вальяжно. Утробное рычание, вкрадчивые движения, скрежет когтей по камню. Ну конечно, дрянь! Чует, что добыча ранена и не может защищаться!

Я села, вжалась спиной в стену. Подняла руку, нащупала черный кинжал, торчащий из замка. Рывком встала. Стиснула рукоять второго, пусть и узорного, но клинка. Помирать, так сразу в рай.

Монстр резко отвернулся. Зарычал. Из дверного проёма у окна выпрыгнуло второе чудище. Кабалда едринучая!

Сглотнув горечь, вжалась в стену. Вернее, в дверь. Задергала кинжал в замке. Ничего. Обменявшись рычанием, монстры разошлись: второй зверь ретировался, первый развернулся ко мне. Сжимая рукоять, торчащую из замка, я навалилась на дверь. Ну давай, давай же, ну!…

Щелчок. Дверь подалась. Я едва удержалась от падения. Нырнув в проход, захлопнула дверь. Мешком осела на пол.

Когда потухли круги перед глазами и стих звон в ушах, разглядела комнату, как две капли воды похожую на первую: обшарпанные стены, два окна, две двери, никакой мебели, на стене — Зеркало. Прислушалась. Тихо. Свет из окон сочится под другим углом, словно комната на другой стороне дома, а не через стенку… Хотя кто знает. Древние такие Древние. Понастроить что угодно могли.

Кривясь от боли, заново перетянула окровавленную повязку на ноге. Кряхтя, поднялась. Взглянула на дверь. Она слилась со стеной, замочная скважина затянулась. Эй, а кинжал?! Похоже, остался там, в комнате с чудищем. Приехали. Это же последняя память об отце была… Эх.

Вздохнув, повернулась к здешнему Зеркалу. В отличие от «моего», в котором застряла охотница-феникс, рисунок «гобелена» изображал синие барханы. Над их покатыми гребнями парили облака в форме крепости, ящера с крыльями, и солнечного диска. Само солнце вставало из-за гор. По раме Зеркала вились знаки Высокого языка. Острые и вытянутые, они казались пародией на привычную вязь старых книг и священных текстов. Часто повторялось слово «Мерран». Единственная фраза, которую я смогла разобрать — «слияние живого с неживым».

Живое, неживое. В ушах зазвенели крики умирающих. В носу засвербело. Почему всё так, боги?! Сколько сил и времени потрачено, сколько жизней сгинуло… и за что? За то, чтобы я попала хрен знает куда, гобелены разглядывать?! С другой стороны, если сейчас отыскать первое Зеркало и вернуться в подземелье Бассаров, попаду в поместье, кишащее наёмниками. Конечно, в суете легче улизнуть, но я ковыляю едва-едва. Отсидеться бы, подлечиться…

Я тряхнула головой, собрала непослушные кудри в хвостик. Он тут же распался: завязать-то нечем. Вздохнула. Потерла глаза. Глянула на Зеркало. Облака немного поменяли форму, словно внутри гобелена дул ветер. Однако вокруг все по-прежнему — заброшенное здание, пыльный и затхлый воздух, звериный вой…

Что?!

Если бы не нога, я бы подпрыгнула, а так просто крутанулась на месте. Потеряла равновесие, упала на четвереньки. Как в страшном сне, из дверного проема у стены выползала уже знакомая тень.

Думали ли Древние, что в их великие Двери будут лихорадочно вползать на карачках?..

***

Новый мир встретил темнотой и холодом. Как и в мире с чудищами, здесь пахло запустением и тленом, а ещё — сыростью. Нога болела нещадно. Из последних сил я перевернулась, села. Вынула из внутреннего кармана палочку огненного кактуса. Надломила, встряхнула. Скудный голубой свет залил небольшую площадку и несколько ступеней к мозаичному полу. Дальше все тонуло во тьме.

Я оглянулась. Зеркало выглядело не как гобелен, а как бурое облако, растянутое от стены до стены на десяток шагов и от потолка до пола на два-три человеческих роста. Никаких рисунков. Действительно, чего там рисовать, кроме чудищ. Интересно, они появились из-за Катастрофы, или Древние изначально таких стражей к Зеркалам приставили? Как бы то ни было, надеюсь, в этом мире их нет. Мда. А возвращаться-то потом мимо них, боги…

Взяв светопалочку в зубы, устроилась на краю площадки. Осмотрела рану. Окровавленная повязка уже начала подсыхать. Перевязать бы заново, да нечем. Рвать одежду дальше не вариант — холодрыга такая, что скулы сводит. Возможно ли тут работать с Огнем? Попробуем. Но прежде найду укрытие.

Передвинулась к ближней стене. Оперлась на неё, встала. Сошла с лесенки. Оглянулась и поняла, что Зеркало находится в углублении в торцевой стене большого зала. Опираясь рукой о стену, заковыляла вперед. Тупо сидеть и ждать судьбу — точно не вариант.

Камень под ладонью — сырой и пупырчатый: фрески разъела плесень, штукатурка отпадала кусками. Рисунки стандартны: гербы, соединенные руки, богато украшенные ларцы, свитки. Зал для переговоров, как он есть. Точнее, был. Теперь-то переговариваться не с кем. И, возможно, некому.

Шагов через двадцать остановилась передохнуть. Оперлась на стену всей спиной — здесь камень оказался на удивление теплым. Жаль, что не пол — ноги в сандалиях мерзли невероятно. Передохнув, с сожалением оторвалась от стены и хотела идти дальше, но… на фреске открылись два бледно-розовых глаза. Миг — и то, что я принимала за часть росписи, начало отделяться, выпуская тонкие конечности.

А-а-а-а-а!

Забыв о ноге, рванула прочь. Споткнулась, выронила световую палочку. Та погасла. Да что за мать-то твою, а! Я остановилась, тяжело дыша, выхватила кинжал. Куда дальше? Где эти твари? Как отбиваться?…

Тихо. Темно. Слабый ток холодного воздуха. На другой стене медленно проявляется верхняя часть арки и кусок темно-синего неба.

Чего стоило перелезть через невысокий, но рыхлый завал, известно только богам и их детородным органам. Хорошо хоть, не пришлось расширять лаз. И не в таких щелях ползала, благо рост и комплекция позволяют. «Карликовая мышь», да. Отец любил давать меткие прозвища.

Вылезла на каменный карниз. Тут же пожалела: ветер обдал зверским холодом, воздух застыл в носу. Сразу взяло сомнение, что хуже — чтобы монстр голову оттяпал, или медленно замерзнуть насмерть? Стараясь не стучать зубами, несколько раз вдохнула и выдохнула — сначала медленно и глубоко, потом быстро, подтягивая живот и разгняя кровь.

Так-то лучше. Теперь хоть сколько-то продержусь.

Ну, и? Что-то же тут должно быть кроме пещеры с Зеркалом и живыми фресками? Где мне раны-то зализывать?

От левого края площадки у пещеры отходила широкая и крутая лестница-карниз: с одной стороны — тело горы, с другой — отвесный обрыв. Вглядевшись, увидела, что лестница ведёт к островерхим зданиям, прилепленным на отвесный склон, как гнездо пчел. Казалось, их вырезали из цветной бумаги, а потом приложили на такой же лист. Ни одного огонька, даже слабого. Заброшено, что-ли? Судя по состоянию «парадного зала» с Зеркалом, так и есть. Что ж, тем лучше. Мне нужно временное укрытие, а не новые проблемы.

На холоде раненая нога слушалась лучше, но спускаться все равно мешала. Едва видимые под снегом, ступени оказались ещё и скользкими. Потеряв равновесие, я проехалась на спине, и зарылась в обжигающе холодную белую кашу. Боги! У нас бывают только горсти снежной крупы на окаменевшей от холода земле. А здесь, а здесь!…

Но все мысли о снеге вылетели из головы, когда я посмотрела на небо.

Высоко в черно-синей ледяной пустоте извивались разноцветные ленты. Безмолвно, беспорядочно, беспрерывно. То сжимались, как взведенная катапульта, то трепетали, как спущенная тетива. За лентами серебрилась полоса звёзд. Самые яркие висели низко, над остро вычерченными контурами гор. Ни звука, ни движения, словно мир боялся потревожить покой солнца, чьи ослепительные лучи выбивались из-под темно-серой шапки затмения. Угрожающе расчерчивая воздух лезвиями света, они говорили: я грозный бог, я близкий бог, и горе тем, кто ослушается моей воли.

Я решила дождаться, когда луна сдвинется и откроет светило, но она явно не собиралась этого делать. Ругаясь и кряхтя, я встала, оставив в снежном ложе морщинистый след. Неужели здесь страна вечной ночи? Ладно, потом обмозгую.

Дальнейший спуск походил на кошмар. Я скользила, падала, поднималась, падала, растирала ногу, вставала, и так по кругу. Волосы болтались сосульками, одежда промокла и стала колом. Слава богам, последние ступени оказались расчищены, площадка между ними и воротами крепости — тоже. Боковая калитка ворот распахнута. Значит, не заброшено… но никакой охраны на стенах.

Прошла за ворота. Тихий заснеженный двор в несколько десятков шагов. Ни души. Расчищенная тропка до двухэтажного здания, похожего на стену. Её правый край оканчивался круглой башней с четырьмя пристройками треугольной формы и куполом вместо крыши. С другой стороны башню подпирала собственно гора. В горе виднелись двери. Одна из самых больших стояла настежь, к ней подходила дорожка с широкими неровными следами, какие остаются, если волочь тяжелые мешки. Кое-где на снегу проглядывали бурые пятна, однако запаха на таком холоде я не почувствовала. Присматриваться дальше не стала: раненая нога подгибалась, тело тряслось, мозг превратился в ледышку. Не то, что идти — думать становилось сложно.

Из последних сил добралась до башни. Вскарабкаться по ступенькам, потянуть за огромное кольцо. Узорная створка на удивление легко открылась. Вторые, уже прозрачные, двери, вели в полутемный зал. В его центре возвышался постамент с чем-то круглым, накрытым черной тканью, и лежали продолговатые свертки в человеческий рост. По периметру зала во все стороны отходили треугольные ниши. В них горели свечи с самыми обычными, рыже-желтыми огоньками. Пахло сеном, воском, и… трупами.


Аркан 0/XXII. ШУТ. Глава 2. Первые шаги


От внезапного тепла ногу заломило так, что я чуть не взвыла. Слава богам, в простенках между нишами стояли скамьи. Стоило рухнуть на одну из них, как из центра зала раздался шорох. Мозг так замерз, что я не смогла ни удивиться, ни испугаться. Подошел старик, похожий на обросшего щетиной сверчка.

— Приветствую в обители Тмирран, — с поклоном сказал, — великая честь, великая честь… Но Апри привел вас в недоброе время… простите, не смог встретить у ворот. Братья исповедовались… Я брат Феррик, теперь я — Хранитель. Старый Доррик растворился в лучах Апри…

Старик говорил на Высоком языке резко, раскатисто. В горле у него булькало и стрекотало, из-за чего голос расслаивался, и казалось, что говорят сразу несколько людей.

— Х-хол-лод-д-дно! — стуча зубами, ответила я.

Изморось и снег на волосах начали таять, холодные капли защекотали шею. Губы и скулы свело, пальцы ног не чувствовались вовсе. Чисто змея в зимней пустыне — только тронь, разлечусь на кусочки. Монах, или кого здесь называют братьями, с поклоном взял меня за руку и свернул пространство. За несколько мгновений мы «перенеслись» из зала со свечами в небольшую комнату.

Койка, стол, шкаф вроде буфета, шкаф с книгами, кресло перед большим очагом, всё — безликие вещи грубых очертаний. На то, что я в другом мире, указывал только огонь: и в светильниках, и в камине — самый обыкновенный, которым горит любое вещество, если его сильно нагреть. Дикари, честное слово!

Резкий переход согрел лучше любого растирания, да и от камина тянуло жаром. За шиворот текло все активней. Пользуясь тем, что Феррик начал рыться в шкафу, я свернула волосы в жгут и отжала прямо на пол.

— Вот, переоденьтесь, — старый монах развернулся и протянул мне сверток материи, — я пока сделаю отвар. И начал копошиться у камина.

Я скинула насквозь мокрую одежду, нырнула в сухую рубаху, нацепила шерстяной балахон в пол, вместо сандалий — шерстяные же носки. Подвернула одежду так, чтобы не спадала. М-да. Я и в своем-то мире считалась девушкой не из крупных, а в этом… то ли карлик, то ли дите. Не знаешь, что хуже.

— Прошу вас, — Феррик повернулся от камина и указал на кресло, — и позвольте позаботиться о ваших ранах.

Феррик обработал мою обожженную ещё о почтового варана ладонь, затем принялся за ногу: снял примерзшую ткань, обмыл, наложил лекарство, перевязал. Все это время я согревалась горячим отваром и изучала пространство. Стабильное, оно не давало ни мелкой дрожи, ни мимолётных завихрений, зато гнулось, растягивалось, и моментально восстанавливало форму. Да уж, работать с ним будет нелегко. Зато интересно: похоже, даже резать можно! Только вот чем?..

Старик закончил с моей ногой, отошел к камину и начал кормить огонь. Это ж надо! Ветки толщиной с плечо!

— Зима сурова… Грейтесь, — не оборачиваясь, сказал Феррик.

В отблесках пламени лысый старик, с его впалыми щеками и глубоко посажеными глазами, походил на сверчка, который нацепил балахон из шкур. Вот это звери! Всего три шкуры на человека! У нас и на ребёнка по тридцать три уходит.

— Желаете чего-нибудь?

— Э-э-э… — я протянула опустевшую кружку, — а ужин когда?

— Будет на закате, — Феррик снова наполнил посуду отваром, — но обед едва прошёл. Я, правда, милостию Апри пощусь по братьям… но надо сказать Двойке… да…

Он взял с каминной полки небольшой колокольчик и позвонил. Потом спросил благоговейным шепотом:

— А есть ли… не сочтите за дерзость… Есть ли новости от… от Великих правителей Тми?

— Неа, никаких. Прави-ители Тми все ум-ме-ерли, — зевнула я и укуталась плотнее в покрывало из шкур, — мир Тми в запустении. Только чудища скачут.

— Значит, все зря… — старик погрустнел, — но и у нас многое изменилось… Красная Смерть по всей стране… Империя теряет саму себя. Все братья ушли к Апри, я один… Недоброе время, недоброе… Но слава Апри, вы живы и… а, Двойка!

Глядя мне за спину, Феррик перешел на другое наречие. Я обернулась — и закашлялась. Отвар расплескался, обжигая пальцы. Боги, ну что за день!

В дверях стол высокий че… нет, не человек. Человекоподобное существо. Собственно человека напоминали лишь очертания тела и кисти рук. На коровьей голове с широким лбом сидело две пары глаз: человеческие смотрели вперёд, пара бычьих — вбок. Отполированные рога закручивались подобно высокой причёске. Светлая кожа — или шкура? — лоснилась в отблесках камина. Из-под подола полотняной рубахи виднелась пара копыт.

Существо заговорило хриплым низким голосом, рублеными и наверняка неправильными фразами. Впрочем, их с Ферриком диалог длился недолго. Поклонившись, существо удалилось.

— Да, трое их всего осталось, — старик вздохнул, — старая Двойка вот, да пара телят… а взрослых и сильных воспитанники, кто выжил, с собой в горы увели… да… да… хотя правильно, да. Я один, мне много не надо, а без кадаргов в горах слишком тяжело, слишком… Хотя на всё воля Апри… и Красная смерть… на всё, на всё…

Бормотание стало неразборчивым. Феррик резко встал и пошёл в дальний угол комнаты, к золотому диску с восемью острыми лучами, перед которым висела лампада. Опустившись на колени, старик начал вертеть в воздухе руками, словно рисуя круги, подвывать и бить поклоны, раскачиваясь всем телом.

Вот манеры! Хотя… он же мог и сбрендить, с трупами-то общаться. Сам сказал, братья отправились к Апри — местному божеству, видать. И всей компании — слуга-уродец, даже три. Немудрено с катушек съехать.

— Брат Феррик? — громко позвала я, кутаясь в покрывало.

Молчание. Пришлось отогреваться дальше, слушая потрескивание дров и бурчание в желудке.

Скоро получеловеческое существо принесло еду: хлеб из грубой муки, мягкий сыр, сушеные плоды с запахом пыльных камней. Больше хотелось мяса, но просить не стала — всё равно местного наречия не знаю, а знаками не объяснить.

Несмотря на скудность, пища оказалась сытной. Стоило утолить голод, как усталость взяла своё. Полудрёма закрыла веки, перепутала мысли, расслабила тело. Перед тем, как погрузиться в сон, я с грустью подумала, что месть снова откладывается. Но что сделаешь? Пересижу здесь, ногу подлечу, и домой. За это время как раз посылка домарширует на место сбора…

Стоп! Ящером оно перебубнись! Чем стариканы расплачиваться-то будут?! Я ж так и не оставила указаний, куда казну перепрятала! То, что пропала со связи — ничего, не впервой, а вот с деньгами нехорошо получилось. Совсем нехорошо. Так что лечиться, срочно лечиться, и бежать обратно — восстанавливать династию.

И убивать.

***

Дни тянулись, словно кишечник из пленника, который твердо решил, что не выдаст тайн своего войска. Холод, сырость, темнота — вот три главных составляющих мира Мерран. Затмение, так поразившее меня в первый день, длилось уже две декады: как пояснил Феррик, застилало солнце не луна, а соседняя планета.

— Великий Апри сейчас борется с Великой Тьмой Атума, — объяснял Феррик, косясь на золотой солнечный диск, что висел в каждой комнате в восточном углу, и хватаясь за такой же медальон на шее, — сие есть великое таинство, человеческому глазу недоступное и разумом непостижимое. Но только от нас, от молитв наших зависит, одумается ли Темный Атум, или же ринется в последний бой, и упадёт на Апри. И прогневается великое светило, и сожжет нас, недостойных, яростными лучами своими…

— А если не сожжет, то обычно что?

— Что, что… выйдем из перигелия, планеты разойдутся, Открытие праздновать будем, — отвечал старик, мгновенно теряя религиозный пафос, — покрывало только помогите свернуть, умоляю. А то мне тяжело, а кадаргам в храм заходить недолжно…

Должно, не должно. Монастырь есть монастырь: всё по уставу. Почти как в армии. Всё размеренно, всё предсказуемо. Солнцеслужения четыре раза в сутки — полдень, полночь, и рассвет с закатом. Тихо, спокойно, никто никого не убивает. Песни красивые. Одно плохо — Феррик при любом удобном случае рассказывал, как светило «отдает свою горящую плоть во тьму космоса, даруя тепло и свет нам, недостойным слугам его, и всепронизывающие лучи его испепеляют врагов его, а всесогревающий диск его оберегает и оплодотворяет мир его…». И ладно бы просто рассказывал, так ведь ждал ответов и очень удивлялся, когда не получал их. Вообще, старик то и дело принимал меня за кого-то, кого он знал давным-давно, и все эти годы желал увидеть вновь. Но разобраться в бредовых фразах я даже не пыталась — слишком много было вокруг нового, чтобы ещё чужими глюками заморачиваться.

Мир Мерран и сам по себе походил на один большой глюк. Например, получеловек Двойка и двое её младших собратьев оказались не особым видом животных или расой, а переделанными людьми. Обычай такой: был человек — преступник там, или инвалид — и нет человека. Вместо него — слуга-кадарг. Отменное здоровье и ноль мозгов. Верх умственных способностей — откликаться на данное имя и выучить несколько рецептов повседневных блюд. И никаких воспоминаний о прежней, человеческой, личности.

В плане жизни без воспоминаний я кадаргам завидовала. С самого первого дня в Мерран мне начали сниться кошмары. Бесконечные погони по коридорам и лестницам. Осколки, кровь, тела, простыни. Пламя, которое так просто вызывать пальцами. Раз! Из ладони рвалось разрушение. Огонь сжирал всё, всё, всё: измученную маленькую Ками, ошмётки матери, исковерканное тело отца. «Смерть Проклятым», неслось из глубин памяти. «Смерть палачам», отзывались тени. «Моя очередь», кричали со всех сторон. И смеялись, смеялись, смеялись…

Каждое утро я вскакивала с колотящимся сердцем, в холодном поту. Распахивала окно, дышала ледяным ветром. Затем одевалась — штаны и рубаха грубого полотна, шерстяные, меховая тога в пол, сверху монастырский балахон — и шла на кухни, готовить себе завтрак и экспериментировать с пламенем в непривычно плотном пространстве.

— Куда грабли суёшь, козлина стаеросовая! — кипятилась я, если рядом оказывалась кадарга Двойка с ведром воды, — не твоего ума дела! Вали жратву варить!

Поскольку ругалась я на сетерском, слуга не понимала ни слова. Зато понимала интонации и отходила, обиженно мыча.

По-хорошему говоря, опыты стоило проводить в другом месте, но я тупо боялась затеряться в огромном монастыре, и — чем тьма не шутит — замерзнуть насмерть. Кухни же были весьма просторными и главное, теплее любых других нежилых помещений. Ещё здесь не росла цветочная плесень и хищный мох. Зато водились червекрысы — противные на вид и приятные на вкус существа.

— О, пресветлая госпожа! Как же вы… что же вы… у нас ведь свежайшая рыба… — истерил Феррик каждый раз, как видел, что я отлавливаю крыс на мясо, — так же нельзя! Эта пища слишком груба для вас!..

Объяснить старому монаху, что от непривычной пищи по имени «рыба» у меня расстройство желудка, я так и не смогла. Пришлось выслушать несколько лекций о «неподобающих трапезах». Дело кончилось бы крупной ссорой, если бы Феррик не увидел её.

Я привыкла таскать с собой два кинжала. Обычно это были прабабкин, с камнями-вензелями-гравировками, и отцовский, боевой, но почерневший. Первый привычно расположился на ноге, а вот второй пришлось заменить на хороший кухонный нож, которым пользовалась чаще, как более крепким. При этом для разделки червекрыс лучше подходило тонкое и гибкое лезвие «фуфырки».

Когда однажды Феррик пришел пообщаться, а точнее, с очередной «инспекцией»-морализаторством, и увидел, чем я разделываю добычу, старика натурально чуть не хватил удар.

— Нарна… о боги… это же Нарна… Апри раздаёт великую милость даже ничтожной твари… — Феррик бухнулся на колени, не сводя глаз с моей «фуфырки», — истинная кровь, истинная… Апри… Нарна… Пресветлый клинок…

В тот день добиться чего-либо осмысленного от старика не удалось. На следующий Феррик пришел во вменяемое состояние, и с недоумением пояснил: я разделываю тушки не чем-нибудь, а Нарной — так называют ритуальные кинжалы Зрячих.

— Неужели вы забыли даже это?! — вскричал Феррик, и его перекошенные губы задрожали, — вы, Черное солнце, солнце солнц по праву рождения?!

— Э-э-э… ну… не… конечно, нет… — выдавила я, наблюдая за стремительно синеющим Ферриком и пытаясь сообразись, что делать, если старик сейчас перекинется, — просто… моё право всегда со мной. Нарна в руках или нет.

— Великая! Великая мудрость! — вскричал Феррик, и бухнулся на колени.

Я не удивилась: привыкла.

Нога заживала. Готовясь к возвращению, я начала расхаживать её, и набрела на библиотеку. Огромное сборище всевозможных свитков, списков, и изданий, оказалась в моём единоличном распоряжении. Удивительно, но многое тут сохранились со времён до Катастрофы. Кое-где поперёк страниц стоял штамп «Ересь» — но так у нас «неудобные» книги вообще жгут.

Тайну моей «мерранской личности» раскрыть не удалось. Удалось узнать другое: те, кого в моём мире называют Проклятыми, здесь известны, как Зрячие. Красиво. И ближе к нашей главной особенности — ощущать, порою даже видеть, неоднородности пространства. В моем мире это не так уж сложно, а вот в Мерран требует усилий: даже у меня с непривычки далеко не всё получалось. Так вот те, у кого получается, вскоре после Катастрофы стали в Мерран элитой из элит, а «расфуфыренные ножики», или Нарны — знаком принадлежности к высшему сословию.

Поначалу я обрадовалась: в кой-то веки нашлось место, где не надо скрывать свою кровь. Однако нет хорошего без дурного: охота на проклятых, или Зрячих, никуда не делась, лишь поменяла форму. В Мерран считали, что священную кровь необходимо сохранять в чистоте. Элита женилась внутри себя и потихоньку вырождалась. Даже бастардов-полукровок помещали в монастыри, и принудительно скрещивали между собой — ведь потомство должно быть правильным.

— Для кого правильным-то? Зачем вообще это надо? — всё допытывалась я, — чем плохи обычные родовитые люди при деньгах?

— Они лишены божественной благодати, — убежденно отвечал Феррик, — лишь хранящий в крови частичку великих Дверей может стать новым Императором.

На этом разговор обычно заканчивался. Однажды мне пришло в голову спросить:

— Про пришествие Императора — это как? Смена власти? А прежний тогда чего? Умрет?

Старый монах замер. Медленно повернул голову, и так же медленно моргнул. Светло-голубые до бесцветности глаза заблестели, в складках век показались слёзы.

— Верую, — едва слышно прошептал Феррик, и нащупал на груди медальон в форме солнечного диска, — я не мог так ошибиться… верую!

И больше не проронил ни слова, пока не настало время проводить солнцеслужение.


Аркан 0/XXII. ШУТ. Глава 3. Беглое пламя


Кровь, своя и чужая. Боль. Отчаяние. Безысходность.

Я вскочила с кровати, вся в холодном поту. Высунулась в окно, чтобы прийти в себя после кошмара. Обычное утро в Мерран, ага. С одной лишь разницей: не смотря на кошмарный сон, на сердце очень легко, потому что сегодня — день отправки домой. Вон, уже и заплечник в углу стоит. Бери да сваливай.

Со дня моего прибытия в Мерран прошло пять декад. Потеплело, чёрный диск затменного солнца превратился в ослепительно-белый серп. Нога восстановилась, размеренное существование надоело, монастырские припасы начали подходить к концу. Что за это время происходило дома, я боялась даже предполагать. «Пора», решила я, и объявила об этом Феррику. Он воспринял новость почти со слезами, но поделать, конечно, ничего не мог. Только умолял помочь с уборкой в храме — кадаргам заходить туда не разрешалось, а в одиночку старик не справлялся. Я, как последняя дура, согласилась. Пять дней змее в задницу: то помой, сё сверни, там развесь, здесь завесь. Однако сегодня всё. Ухожу, и колотись оно всё через ящерицу!

Я оперлась на подоконник, вдохнула холодный воздух. Окинула прощальным взглядом черные контуры гор. Справа из-за них поднималась бугристая серо-синяя туча. Она медленно пожирала небольшой кусочек светло-синего неба, подсвеченного короной Апри. Ещё немного, и месяц солнца вынырнет из-за гор. Надо торопиться, пока Феррик занят на солнцеслужении, а то как перехватит с очередными глупостями, опять задержусь.

И почему я его слушаю?

В туче полыхнуло, зарокотало. В лицо полетели мелкие капли полуснега-полудождя, оставляя мокрые следы на щеках, на ресницах, путаясь в куцем ежике волос: перед возвращением в свой жаркий мир я к гадюкам состригла всю кучерявую копну, что отросла за время «сидения» у Бассаров и в Мерран. Вот дали же боги волосы — мало того, что светлые, так ещё и вьются, как хвост у геккона. Только короткой стрижкой с этим ужасом и можно справиться.

Внезапно дверь в комнату затряслась под ударами.

— Свет Кетания! Свет Кетания! — раздался взволнованный голос Феррика, — свет Кетания, вы ещё здесь?

О боги…

— Свет Кетания?

Дверь начала приоткрываться.

— Не одета! — рявкнула я.

— Да, да, простите, конечно, — заблеял старик, — но я… покрывало… аларь… и дальний путь, счастливый…

— Выхожу! Ждите!

Покрывало, мать его. Я ж ему говорила, что вместе надо, а он «сам» да «сам». Боги тебя во все дыры.

Ругаясь сквозь зубы, на чем свет стоит, начала одеваться. Решила сразу «по-походному», не особо утепляясь — в Тимирии значительно теплее, чем здесь, в родном мире и подавно. Тунику и сандалии оставила пока в заплечнике, как и подобие кожаного доспеха, найденного в одной из кладовок: переоденусь непосредственно перед отправкой в Зеркало. Сейчас же надела полотняные штаны и рубаху, пригнанные по фигуре, на них — такие же из тонкой шерсти. Рукава и штанины обмотала кожаными ремнями. Сверху — монастырский балахон: ткань хоть и тонкая, но от влаги предохраняет неплохо. На ноги — сапоги, набитые тряпками: мой размер так и не нашелся, обувных дел мастера поблизости также не наблюдалось.

Затем проверила содержимое заплечника — сухари, вяленое мясо червекрыс, сушеные овощи, бурдюк с водой. Веревка, огниво, плошка. В очередной раз пожалела, что так и не нашла болты под ручной скорострельный арбалет, который обнаружила в привратных кладовках. Очень пригодился бы против монторпов — так, оказывается, звали монстров из заброшенного мира. В Мерран их хорошо знали, и считали воплощением «грязных» душ, которые принесли Катастрофу. Звучит странно, да. Хотя… Проклятые-Зрячие здесь элита, мировое зло не припишешь. Уродливые звери — совсем другое дело.

Ладно, хватит разглагольствовать. Пора.

— Пошли, — сказала я, распахивая дверь.

Старик тут же развернулся и засеменил по коридору, да так быстро, что тоже пришлось ускориться.

Присеменили мы в главный храм, где на ложе подвернутого пространства покоился огромный позолоченный шар — символ Великого Апри. Всю зиму его закрывала непроницаемо-черная ткань. Сейчас, когда зимнее затмение подошло к концу, священное покрывало снимали до осенней поры, в которую соседняя планета Атум начнёт «пожирать» бога-солнце вновь.

Я неоднократно предлагала Феррику сделать всё вместе, но он твердо отказывался, ссылаясь на Солнечный закон — по нему в зимнее время женщинам не положено всходить на алтарь (так же как мужчинам — в летнее). Но теперь выбора не осталось. Старик окурил меня горьким дымом, обрызгал водой, и разрешил свободно передвигаться по алтарю, «лишь бы явился лик Великого».

Покрывало висело криво. Когда Феррик начал стягивать этот огромный кусок ткани в одиночку, часть зацепилась за алтарную надстройку, часть — за «крючки» пространства, которые удерживали шар, подобно жемчужине в кольце. Теперь, чтобы всё исправить, пришлось немного «полетать»: совместными усилиями мы создавали упругие вихри, я с их помощью подпрыгивала к «крючкам», Феррик страховал, чтоб приземление было мягким.

Наконец, полотно упало на пол, обнажив шар. Старый монах кинулся было молиться, но я многозначительно кхекнула и, подхватив заплечник, развернулась к выходу. Сработало: Феррик тут же вспомнил, что надо довести дело до конца и свернуть полотно.

Ровно в тот момент, как мы закончили, дверь храма резко распахнулась. Из проёма высыпали люди, все в одинаковых серо-зелёных штанах и куртках. Лица под масками из прозрачных сфер, в руках скорострельные арбалеты.

— Духи! — взвизгнул Феррик, взмахнув костлявыми руками, — прочь, нечистые!

Упасть на пол, перекатиться за алтарь. Глухой удар возвестил о падении Феррика.

Свист дротиков замолк. Несколько повелительных выкриков на Простом мерранском языке. Пауза. Менее требовательно, на Высоком наречии, с жутким акцентом:

— Встать и выйти!

Взвесив шансы на побег, я медленно поднялась.

К алтарю подошли трое. Мы сблизились на нижних ступенях алтарного возвышения.

— Оружие, — кивнул один на кинжал и нож, которые я навесила на пояс.

Стиснув зубы, я отдала клинки. Двое, что держали меня на прицеле, отвели скорострелы вниз.

— Имя?

— Э-э-э… Элора.

— Статус? Быстро!

— Послушница.

— Выжившие?

— Я и старик.

— Перерожденцы?

— Трое.

Говоривший махнул рукой. Один из бойцов присел рядом с Ферриком, воткнул в локтевой сгиб монаха толстую колбу с иглой на конце. Из вены в колбу полилась кровь. Старик вздохнул, но глаз не открыл. Спит, значит. Хорошо. А зачем им кровь?

Солдат достал новую колбу, повернулся ко мне. Боги, это же не колба, а муха! Наполовину стеклянная. Боги…

— Где мертвые? — продолжил допрос первый боец.

— Т-т-там…

Я неопределенно махнула рукой, не отрывая взгляда от приближающегося жала. К горлу подступила тошнота. Муха. Трупная. Величиной с ладонь. Попробовала отстраниться — тщетно.

— Веди к мертвым! — сказал боец, как только у меня взяли кровь.

Сила всегда компенсирует вежливость. Я спустилась с алтарных ступеней и пошла к выходу из храма.

***

Острый запах растоптанного снега пропитал воздух. То тут, то там, полумрак разрывали факелы в настенных держалках. Люди в серо-зелёной форме и масках сновали по проталинам. За плечами у каждого — металлическая коробка, в руках — длинная труба, соединенная с коробкой толстым ребристым канатом. Незнакомые устройства угрожающе бряцали при каждом шаге. На прихрамовом дворе испуганно мычали согнанные вместе кадарги.

Я шла, хлюпая осколками ледка на лужах. Вот что мне стоило уйти несколько дней назад, а? Старика пожалела, дура. И что теперь? Попала по самую маковку. Чужой мир, чужие законы. Мухи ещё эти, бр-р-р…

Тяжёлые резные двери монастырской усыпальницы оказались заперты.

— Тела там?

— Да. А ключ у Феррика.

Несколько гортанных звуков, взмах рукой. Подбежали двое бойцов с серебристыми заплечниками. Чёрные раструбы наперевес, столб ослепительно-зелёного огня, клубы смрадного дыма. В створке склепа появилась дыра. Ничего себе стабилизация Пламени!

Меня толкнули в обратном направлении.

— А ну пошла.

Сопротивляться бессмысленно: пространство открытое, их много, все вооружены. Хм. Напоминает зачистку, и сильно. Должно быть, санация после эпидемии. Заражённых тут нет, скоро в этом убедятся. А дальше что? Мародёрство? Глазки-то характерно блестят. Храм вряд ли разорят, тут с этим, вроде, строго, но по кельям и хозяйству порыскать могут. И допрос устроят наверняка: за спасённых и здоровых полукровок, скорее всего, вознаграждение дают. Жаль, не знаю имён сбежавших бастардов, прикинулась бы «ценным материалом». А так просто послушница.

Не успела я на всякий случай придумать себе легенду, как мы обогнули храм и приблизились к его крыльцу. Теперь здесь стояло несколько раскладных стульев и стол, за которым сидели двое без масок и рюкзаков. Судя по золотым нашивкам в виде солнышек и тому, как подтянулись бойцы по бокам от меня, здесь штаб. Офицеры тихо переговаривались между собой и листали толстые книги с разлинованными страницами.

— Итак, ещё раз. Имя, статус крови, положение? — обратился ко мне тот, что сидел слева.

Также его интересовал срок пребывания в монастыре, когда и как пришла болезнь, как умирала братия, где полукровки, и так далее. Отвечала вяло, повторяла по два раза, и периодически имитировала транс, в какой любил впадать Феррик. В итоге офицер пробормотал пару фраз на Простом наречии, сплюнул и махнул солдатам. Ни слова не говоря, те взяли меня под конвой. Мы опять обогнули храм. По дороге я несколько раз споткнулась, заглядевшись на развороченные двери склепа. В глубине полыхало пламя. Ветер донёс смрад сжигаемых трупов. Да уж. Образцовая зачистка.

Вскоре меня втолкнули в одну из келий, что располагались во внешней стене обители. Сразу за дверью, Феррик стоял на коленях перед солнечным диском, подрагивая костлявыми плечами. Трое кадаргов забились в угол у кровати. Бычьи головы на человеческих плечах казались нелепыми, как никогда. Существа прядали ушами, дёргали копытами, тихо мыча от страха.

— Кадарги есть отражение мощи разума человеческого, — говаривал, бывало, Феррик, развалившись в кресле у камина, — милостию Великого Апри вся планета подчиняется нам.

Сейчас, однако, этот кусок планеты подчинялся огню.

***

Толстая и крепкая решетка не поддавалась ни на ноготь. Устав искать пути побега, я лежала на жесткой койке, и со злостью слушала перекличку — окна нашей «тюрьмы» выходили как раз на прихрамовый двор. Не надо знать язык, чтобы понимать происходящее. Общий сбор… проверка… деление на группы… разошлись… приступили…

Когда из соседних окон начали вырываться языки племени, в солнечном сплетении заныло. Я в сотый раз простучала стены, надавила на выступающие кирпичи, подёргала решетку на окне, заставила кадаргов попытаться расшатать петли и замок на двери. Ничего. Даже вентиляции или канализации нет!

В коридоре послышались шаги. Шипение. Свист. Снова шаги.

Далеко высунуться из узкого окна я не могла, но по резкому запаху и отблескам яркого света в лужах стало ясно: корпус выжигают. Весь.

— Селия!

Я подскочила от неожиданности. Но это оказался всего лишь Феррик. Опять бредит.

— О, Селия! — снова заголосил старик, — о Чёрное Солнце! Пора! Пора бежать, как тогда! Я снова провожу вас в путь…

Он продолжил нести чушь. Я не слушала. Кетания или Селия, какая разница. Самый главный звук на свете — высокое «ш-ш-ш-з-з-з-з», перемежаемое грохотом сапог.

В сознании начали расцветать планы побега, один безумнее другого.

— О, королевна! Простите недостойного! Я сразу узнал вас, но испугался! — Феррик прополз между неистово мычащих кадаргов и обхватил мои лодыжки, пытаясь целовать ноги, — Великий Апри послал милость… Но враги людей не дремлют! Я не прошёл испытание, я виноват! А сейчас бегите! Бегите! Это Духи!

Я вырвалась. Занесла руку для удара по точкам расслабления… и передумала. Свист уже в соседней келье, а нас никто и не пытается вывести. Где же моя Нарна? Где?

— Клинок крови всегда с вами! — воскликнул Феррик, и я поняла, что подумала про кинжал вслух, — просто позовите его!

Позвать. Опять он про дурацкое поверье, что Зрячие могут призывать свои «родовые» вещи из ниоткуда. Глупость конечно, но вдруг?..

Сосредоточиться. Закрыть глаза. Не слушать громкие шаги в коридоре. Вспомнить. Завитки гравировки. Холод металла. Свет камня. Тонкую вибрацию. Форму. Ощущение.

Воздух передо мной заколыхался, и…

Ничего.

И опять ничего.

И снова.

Дверь резко хлопнула по стене. На пороге — двое солдат с огнеметами. Даже по маскам ясно: на выход не позовут. Кто мы для них? Спятивший монах, девчонка-послушница из простых, три страхолюдины. Ни награды за таких, ни выкупа, только лишняя обуза в дороге. С заразой контактировали, к тому же.

Да. Я бы тоже не церемонилась.

Дальше всё произошло мгновенно. Феррик больно схватил меня за плечи, толкнул с удивительной силой. Пронеслась струя пламени. Лицо монаха стало медленно, слой за слоем, таять: кожа, мясо, череп, пепел…

Моё тело, целое и невредимое, продолжило падение в пустоту.

***

Полосы сменились тенями, тени — полосами. Серое Нигде. Стук сердца. Раз…два. Раз…два. Бесконечная вечность, вечная бесконечность. Застыл воздух в лёгких. Крутится, не меняется. Раз — от сердца к голове. Два — от головы к сердцу. Нельзя пошевелиться. Нельзя выдохнуть. Нельзя вдохнуть.

Дымка начала спадать. Руки и ноги откликнулись на зов сознания. С огромным трудом выбившись из свёрнутого пространства, я рухнула на пол, жадно глотая воздух. Потом долго блевала в углу от резкой смены давления.

Когда голова перестала кружиться, поднялась на ноги. Из окна сочился тусклый свет нового дня. Пол в остывшем пепле почти до щиколотки. Кое-где виднелись кости, на месте кровати — шарики плавленного металла. На почерневших стенах — выщерблины. От двери ничего не осталось.

Я присела у человеческих костей. Феррик. Да благословят его боги… и Великий Апри, разумеется. Свернуть пространство усилием воли и ценой собственной жизни, чтобы спасти полузнакомого человека — действительно безумие. Хотя старик удачно спятил… Но, всё-таки, зачем он так сделал? Ладно. На результат жаловаться глупо.

Между окном дверью прошелся сквозняк, тронул пепел. Под обугленным черепом сверкнуло. Аккуратно отодвинув челюсть, я нащупала в массе пепла твёрдый круглый предмет. Вынула. Это оказался солнечный диск размером с половину ладони. Потерев его об одежду, увидела, что гарь легко отходит. О, похоже, это тот самый меррил — местный универсальный металл, расплавить который может только самое чистое Пламя. Цепочка тоже уцелела.

Надев медальон, я спрятала его под одеждой и вышла из кельи.

Ступая как можно тише, дошла до главного входа, выглянула во двор. Там стояла небольшая группа солдат. Уже без масок и металлических мешков, они живо обсуждали что-то, делая жесты влево. Кто громко смеялся, раздувая щёки, кто качал головой. Вывернувшись, как только возможно, я посмотрела, на что они показывали.

Почерневший, скособоченный корпус библиотеки выглядел уныло: крыша обвалилась, вокруг разбросаны головешки. Кулак непроизвольно сжался, под ногтями заскрипело дерево косяка. Да как они могли?! Теперь сотни, нет, тысячи древних фолиантов превратились уголь, рассыпались в прах! Столько труда, столько знаний — и из-за каких-то ублюдков всё погибло! Случайно или специально — теперь не важно. Дело сделано. О боги. Или как там тебя? Великий Апри? Неужели я уважаю Империю Мерран больше, чем её собственные сыны?

Тем временем эти самые отпрыски двинулись к арке келейного корпуса. За время, проведённое в монастыре, я успела более-менее изучить внутренние переходы между зданиями, так что прокрасться следом не составило труда.

Между главными воротами монастыря и храмом находился хозяйственный флигель с небольшой галереей. Из узкого окна кладовой я хорошо видела офицеров, которые снова сидели за столами, и писали в толстых тетрадях. Ага. Перепись и делёж после мародерки, не иначе.

Офицеры сидели ко мне спиной, несколько солдат стояло вполоборота. Ещё двое постоянно крутились, сортируя вещи, и отправляя их в… в… в пустоту между дисками голубоватого металла. Диски висели в воздухе, пространство между ними казалось пустым, но любой помещенный туда предмет исчезал без следа.

Ну что ж. Скоро закончат и уйдут, и я тоже отправлюсь восвояси. Главное, чтобы в провизионках хоть что-то осталось, а то мало ли, сколько по миру с монторпами плутать. А сейчас надо тихо смыться и пересидеть, пока не свалят…

И тут я увидела свой кинжал: он лежал на ящике сбоку от офицеров.

Боги! Куда собралась-то без Нарны, дура? Как через Зеркало пройду? Феррик убеждённо рассказывал, что даже самый чистокровный Зрячий не сможет воспользоваться Переходом, если не будет иметь с собой ключа, то есть кинжала-Нарны. «Бред», решила тогда я, но после того, как старик умудрился в мгновение ока засунуть меня в подпространственный мешок… да и вихри-лестницы в храме, когда полотно снимали, не каждый сделает… Глупо пренебрегать рассказами про ключ-кинжал. А возвращаться домой надо, и попытка только одна.

Я сваяла пространственный щит, который рассеивает внимание. В моём родном мире такая маскировка эффективна только в статике, а в Мерран её можно нести, словно простой, из металла и кожи. Но одновременно идти и сохранять «невидимость» оказалось нелегко.

Наконец, пальцы сомкнулись на рукояти. Я бросилась обратно. Зацепилась за ящик, больно задев рукой острый деревянный угол. Пальцы разжалась, кинжал со звоном отлетел далеко прочь.

Маскировка спала. Шаркнуло дерево, поднялись офицеры. Затих гомон голосов. Цокая языком, один из солдат подобрал мой кинжал. На лицах читалось удивление охотников, чья изжаренная добыча подала признаки жизни.

Я оглянулась. Отступать некуда. Подобралась, готовясь обороняться. Вот сейчас кинжал мне действительно нужен.

Повинуясь безмолвному крику, в ладонь легла витая рукоять.

***

Отец всегда говорил: дай только волю, и Кетания мгновенно отыщет приключения на любую часть тела. Видел бы он меня сейчас!

Всё. Хоть немного отдохнуть. Раненая нога, теперь уже другая, ныла, дыхание сбилось, сердце выскакивало из груди. Сжав кулаки, я лежала на спине и пыталась забыть, что стены вот-вот рухнут. Рухнут… ухнут…. Ух…

Эхо донесло крики. Чудненько. Выиграла немного времени, но огонь не вечен, да и ходов тут всего два. Ещё бы! Прорубать коридор в скалах — не соляные пещеры использовать. А ещё там своды нормальные, высокие. Здесь же… О-о-о…

Дыхание стало спокойней, но в ушах всё ещё шумело. Я приподнялась, тряхнула несколько раз головой. Так, а ведь дело вовсе не в усталости! Надо же, правильно свернула на развилке. Всё. Надо собраться с силами и идти на звук.

Ориентируясь по настойчивому «гу-у-у-у» и струям ледяного воздуха, смогла дохромать до нужного места. Склизкая решетка жалобно скрипнула. Светильник «почуял» движение, тусклый свет очертил небольшую пещеру и стену падающей воды. В нос ударил резкий навязчивый запах, что пропитал даже камень.

Однажды Феррик привел меня сюда — показать, откуда появляется баснословно дорогая для моего мира пища, которую в Мерран считали повседневной едой. Процедура называлась «рыбалка» и была проста до невозможности. Старая кадарга Двойка дергала кривой рычаг на стене. Вода окрашивалась слепящим всполохом между двумя металлическими шарами. Двое кадаргов-телят ждали внизу, растянув сеть поперёк маленького озерца. Когда сбитые рукотворной молнией белые туши падали вниз, оставалось собрать невод в узел и блоком втянуть его наверх, под водопад.

Неожиданно стало грустно. Какой жутко тесной казалась тогда пещера, и какой пустой стала она сейчас! Чешуйчатые полумесяцы рыб не бились о камни в предсмертной агонии, кадарги не задевали рогатыми головами потолок, старый монах не бранился высоким голосом, а я…

В коридоре мелькнули отблески факелов. Всё! Времени нет.

Несколько пролётов узкой лестницы — и я на берегу. Здесь по-прежнему лежали кверху дном две лодки. Я спустила одну из них в воду, залезла. Прячась от летящих болтов, легла на дно. Грести не было надобности: течение уже несло судёнышко к выходу из искусственной заводи.

Мелькнул каменный свод, отделявший заводь от «внешнего мира», открылось низкое облачное небо. Посудина стала неуправляемой. Её швыряло от берега к берегу, вверх, вниз, через пороги. Я села, вцепилась в борта. Хотела грести, но одно весло вырвало течением, другое расщепило о торчавшие из воды камни. Оставалось только держаться за скамью, переносить центр тяжести на нужную сторону, и молиться.

А потом лодка перевернулась.

От холода перехватило дыхание. В рот хлынула вода. Одежда тянула вниз. Онемевшие пальцы вцепились в крупный осколок лодки. Сколько выдержу? Пальцы заскользили по дереву, разжимаясь один за другим. Боги! В моём роду тысячу лет погибали от клинка на поле битвы, а я что, просто утону? Да, дома захлебнуться водой — почти то же, что расплавленным золотом… Но тут-то! Тут!

Толчок, скрип. Волна захлестнула голову. Еле вынырнув, поняла: осколок лодки застрял между камнями. Сквозь жгучую пелену в глазах разглядела пологий склон и тонкие гибкие стебли. Недалеко, буквально руку протянуть. Только бы выдержали! Только бы…

Царапая ладони, срывая ногти, я выползла на берег и отключилась, едва коснувшись щекой обжигающе холодных камней.


Интерлюдиия I. Архив Инквизиции. Центр


Адресату по табелю "413"

Лично/вне очереди

Регистрированный канал связи "4516"

Получено 61 дня Первого луча 257 цикла от Воссияния



приношу извинения за задержку с отчетом. Настоящим в срочном порядке докладываю, что 57 дня Первого луча 257 цикла от воссияния Апри, на отмели реки Ледяная в 19 кликах от поселения Макран (уничтожено болезнью) и в 7 кликах от заставы Редан (уничтожено болезнью), обнаружен находящийся в обморочном состоянии субъект женского пола в облачении послушницы, со знаками различия обители Тмирран. Осмотр дежурным лекарем показал наличие легких насильственных повреждений (поверхностное ножевое ранение в бедро), и незалеченной пневмонии с осложнением водоросолью сайн. Проверка по имеющейся базе, соответствий с жившими в местности не выявила. При медобработке объект издавал отдельные фразы, смысл отсутствует, наличествует нетипичный акцент. При субъекте обнаружены:

— Нательный диск Великого Апри, модель с дешифратором, сплав стали с меррилом, частично оплавлен, кровной связи с субъектом не имеет;

— Нарна, живая, подтверждена кровная связь (1 степени) с субъектом;

— Нашейный гербовый медальон, принадлежность изображения не установлена, обладает заметным информационным фоном, предположительно Цветной огонь без примесей, подтверждена кровная связь (1 степени) с субъектом;

Субъект помещен в лагерный госпиталь до прихода в себя и выяснения. Объекты изъяты по инициированному приказу, и взяты под наблюдение, их слепки сняты и будут высланы сразу при прибытии в живые территории. Установить связь с обителью Тмирран не удалось.

До поступления распоряжений, намереваюсь действовать согласно текущей легенде и ранее полученным сообщениям. Отчет по истекшему периоду будет направлен по корректировке и дополнению.


Да не омрачится лик Великого Апри.


Полевой сотрудник N724




Полевому сотруднику N724

Лично/вне очереди

Регистрированный канал связи "1645"

Направлено 65 дня Первого луча 257 цикла от Воссияния

Сообщение от 61 дня Первого луча 257 цикла от Воссияния получено и принято к сведению. Рекомендую взять субъект под особое наблюдение согласно Инструкции N483а/б. В отношении изъятого действовать по обстановке. Результаты исследования слепков будут высланы по получению. Жду отчет за истекший период.


Да не омрачится лик Великого Апри.

Адресат по табелю "413"


Аркан I. МАГ. Глава 4. Слово за слово


Во тьме извивались золотые нити. Во тьме горел Чёрный огонь. Во тьме не было меня. Только тьма. Потом появилась точка голубого света и сеть золотой паутины. Паутина ширилась, росла, внедрялась под кожу, в мясо, в нервы, в спинной мозг…

Я резко открыла глаза, задыхаясь от боли. Каждую косточку ломило, но особенно сильно болел крестец. Вдруг дыхание пропало. Следующий глоток воздуха пришёл со страшным кашлем, будто лёгкие решили выскочить наружу.

— Тише, тише, вот, — мне приподняли голову, начали поить горячим и невкусным, — тш-ш-ш…

Чашка опустела. Мир рухнул вбок. Глаза залепил сон — тяжёлый, долгий, с тошнотворными видениями. В ледяной воде плавали золотые глаза без зрачков, водоросли хватали за ноги, клинки резали тело. Раз за разом, раз за разом, до нового приступа кашля. И снова кровь на ладони, лекарство, сон, видения, кашель, лекарство — и далее по бесконечному кругу.

***

Лазарет, в котором я валялась — по ощущениям, вечность — располагался не в доме, а в шатре, поделенном на закутки кусками ткани. Жилище явно временное, но на кочевников не похоже: ни циновок, ни ковров, полно мебели. Самой настоящей мебели — кровати, стулья, столы, даже шкафчики…

Что за поселение? Кто меня лечит? Пока неясно. Вставать только начала, на улицу не выпускали. Лекарки между собой говорили мало, и все на местном наречии. Других пациентов не видела и почти не слышала — матерчатые стены на удивление хорошо гасили звук. От болезни и лекарств мысли путались, сутки напролет хотелось спать, так что пока молча наблюдала и прикидывала, когда и как покинуть гостеприимных хозяев.

Однажды утром меня разбудил настырный звон. Я разлепила глаза. Свет. Полосы. Светильник пролетел. Опять бабочки. Опять чешется, едринись оно ящ…

— Хватит! — раздался строгий голос, — сколько говорила не чесать! Ходить не сможешь!

Я повернула голову. Позвоночник тут же заныл. Внутри него шевельнулось инородное. Да что ж такое, а? При каждом движении такая фигня теперь.

Звон повторился. Проморгалась. Увидела Эвелин, одну из лекарок. Эта девушка, на вид чуть младше меня, казалась очень милым созданием: плавные черты лица, мраморная кожа, тёмные волосы в высокой причёске. Но синие глаза всегда смотрели остро, да и в голосе то и дело проскальзывал металл. Ещё, в отличие от второй, старой, лекарки, Эвелин говорила на Высоком свободно и правильно.

Сейчас молодая лекарка сидела на складном стульчике рядом с койкой и размешивала в стакане дымящуюся белесую жидкость. Закуток, в котором я валялась, почти трещал по швам: один локоть Эвелин нависал надо мной, второй касался матерчатой «стены».

Закончив размешивать лекарство, Эвелин протянула стакан. Я начала пить терпкую дрянь мелкими глотками, стараясь удержать тошноту. Проглотить разом не могла: горячо. Пока давилась питьем, лекарка проверила мне рану на ноге и послушала грудь через длинную трубку.

— Так, ну все… Сейчас спи. Вечером переедешь туда, где будешь жить, и… да не чеши ты Орры! И так плохо приживаются!

На последней фразе она слегка шлепнула меня по рукам, как шкодливого ребенка. Я тут же перехватила её запястье. Со внутренней стороны, поверх восьми круглых шрамов, вился золотой узор из пересекающихся спиралей. Точно такой же с недавних пор вился и по моим рукам. Откуда и как он там появился, я не знала. Хорошо хоть название теперь известно.

— А у тебя почему Орры? — строго спросила я, — у вас что, все носят?

— Нет, только избранные, можешь гордиться, — фыркнула лекарка, — пусти!

Я разжала руку. Эвелин резким движением отняла её и тут же одернула рукав платья так, чтобы край манжеты прикрыл как можно больше узора. Хм. Не украшение, походу.

— Значит, в Оррах только избранные? И что же мы должны делать?

— Выполнять приказы. Молча! — лекарка встала, — Дарн вспыльчив, так что перечить не рекомендую. Про побег тоже забудь: механизм тебя на клочки разорвёт. Прогулки — можно, но эта модель дальше пяти кликов не пускает.

— А… а что ещё эта модель может? — холодея, спросила я.

— В смысле «что»? Что обычно. Третий мозг в подарочек. Ладно… Отсыпайся, пока можешь.

— Э-э-э…

Пока я думала над вопросом, лекарка стремительно ушла, колыхнув занавес. Боги, что за дерьмо опять?! Я посмотрела на запястья внимательней. Золотой узор терялся на моей смуглой коже, однако у суставов завитушки просматривались чётко. Откинула одеяло. Опасения подтвердились: на ногах то же самое. Проследив узор, поняла, что все линии ведут на спину. Логично: если это оковы, вживлённые в тело, они должны быть связаны с позвоночником.

Вот что я чувствую при каждом движении.

Застонав, откинулась на койку, закрыла глаза ладонями. Твою ж мать. А я тут планов настроила. Казалось: найти одежду легко, с деньгами, оружием, припасами сообразить можно. Отыскать монастырь и Зеркало-Переход тоже просто — река тут рядом, иди себе вверх по течению, и всё. Только — вот сюрприз! — теперь на мне оковы, которые отпускают на… пять, вроде, кликов. Не знаю, какое это расстояние, но Переход наверняка дальше: очень уж быстрая река, да и плыла я долго. Как же вернуться? Неужели все старания, усилия, жертвы, всё насмарку?

Я отвела руки от лица. Провела пальцем по узору Орр. Он напоминал дорогу с кучей развилок. Лабиринт. Бесконечный лабиринт, из которого нет выхода. Нет? Ха. Так не бывает. Из любой ловушки есть выход. Всегда. Как говорится, не бывает непреодолимых стен, бывает мало взрывного пламени. Значит, будем доставать. Для начала отыскать бы этот… как его…

Мысли начали путаться, как всегда после лекарства. Через несколько вдохов я заснула, крепко и без сновидений.

Когда проснулась, угодила в цепкие лапы Коры, второй лекарки.

— Ну что, сестренка солнечная, переезжаем, переезжаем, а? Давай-давай, у Хелии удобненько и тепленько всегда, и харчи любые, — забубнила старуха.

Говорила она шепеляво и неразборчиво. Высокий язык в Кориной интерпретации звучал настолько странно, что мог смело называться отдельным наречием.

— Все хорошо будет, не волновайся, тока вот от Тренчика подале держися, эт лысик такой, клубок порока, туды его в качель! Душенька твоя монастырская лакомый кусман для такого! А ежели восславить Великого Апри захочешь, енто к Куртику, честь ему и хвала, несет свет в души наши!

Не прекращая болтать, Кора помогла мне переодеться в полностью закрытое длинное платье, такое же, как у них с Эвелин. Ткань довольно плотная, но вовсе не теплая, поэтому шерстяной жилет я приняла с благодарностью. Ещё Кора отдала выстиранную и выглаженную одежду из монастыря. Удивительно, но поверх стопочки лежал нательный медальон Великого Апри — тот самый, что я вытащила из пепла Феррика, помилуй его боги. Интересно. Либо я ошиблась, и металл оберега-украшения только похоже на ценный меррил, либо сбежать, и правда, невозможно. По крайней мере, они так думают.

А я вот о другом думаю.

— Э-э-э… а у меня, вроде, ещё с собой вещи были? — поинтересовалась я.

Конечно, свобода и жизнь то прекрасно, но две фамильные вещи — кинжал и медальон — вовсе не то, чем я намерена за них расплачиваться.

— И-и-и, девонька, ты мне вопросы такие не задавай. То с главненькими толковать надо. А вот ежели ножку ещё поранишь, али брюхо нагуляешь, тогда к нам.

— А кто…

— Потом, детонька, все потом. Сейчас покавыляемы-та потихохоньку, ах, кости мои старыя, ох…

Мы вышли из лазарета и зашагали по палаточному городку. Пока скрипучий старческий голос вливал в уши малопонятный поток сплетен, я глядела по сторонам.

Городок походил на военный лагерь: ровные ряды шатров одного размера, цвета, и формы. Никаких украшений, никакого мусора или отходов где придется. Но для военных слишком сумбурно — домашние животные, вон, без присмотра шляются. Да кто ж такие… Или простые мерранцы так живут?..

Вскоре мы доковыляли до нужного шатра. Хозяйка по имени Хелия встретила вкусным ужином и ласковой улыбкой. Казалось, женщина вся, от медно-золотых волос до расшитого подола, состоит из комочков мягкой шерсти. Жилище теплое, в стиле «женское счастье»: три толстых полога над входом, ворсистые ковры на полу и стенах, расшитые лентами подушки на низких креслах, сложные узоры на крутобоких горшках. Даже внутренние «перегородки», что отделяли друг от друга спальные места, и те с декоративной вышивкой. Ха! Рано порадовалась отсутствию финтифлюшек: здесь от них рябило в глазах. Ладно, я тут ненадолго. Потерпим.

Хелия знала Высокий язык лучше, чем Кора, и разговаривала охотнее, чем Эвелин. Наконец-то я узнала: это не передвижная деревня и тем более не военная ставка, а театр. Кочевой. Когда по осени началась Эпидемия, они решили схорониться в предгорьях, теперь же ждут, пока просохнут весенние дороги.

— У нас-то, слава Апри, никто не болел, — сказала Хелия, — и перезимовали хорошо. Меня больше беспокоит охота на монторпов… Задерживаются сильно…

— Чего?! Монторпы? — переспросила я, живо вспоминая чудищ из погибшего мира Тми, — откуда они тут?! Еще и охота?

— Ну… Как откуда… это же Великий хребет, преддверие Иной стороны. А охота… Дарн, мой брат, очень оригинальный человек. Как и любой гениальный творец. Надеюсь, ты с ним подружишься… как и с Халом. Потому что если нет… — быстрый взгляд на мои руки, — тяжело придётся. Кстати, ты правда монайра?

Последнее слово я не знала, но нечто похожее употреблял Феррик, когда рассказывал о воспитанниках-бастардах, помешенных в монастырь для сохранения Зрячей крови, поэтому кивнула. Слава богам, дальше расспрашивать Хелия не стала, только предупредила, чтобы я старалась не удивляться мирской суете. Потом с гордостью подчеркнула, что театром управляют её братья, и они из «пепельных Зрячих», поэтому труппа часто выступает перед очень важными персонами, порой даже лордами, и что вместе с театром ездит священник, причем «дипломированный».

Постепенно разговор сошел на нет. Хелия и Кора начали беседу на Простом языке, я же задумалась.

Пеплы, лорды… Как все это понимать, как действовать? Пока ясно только, что здесь не табор проходимцев и не шайка простолюдинов-любителей паясничать. Это хорошо. А вот люди, имеющие некоторую толику власти, но не имеющие полноценных возможностей — плохо: такие склонны отыгрываться на тех, кто ниже их по положению. А я ниже: оковы на высоких гостей не надевают. Или это подстраховка? Хм… Надо вести себя тише, действительно прикинуться бывшей обитательницей монастыря. Ведь разве можно надевать оковы на служителя Апри? Конечно, нет! Срочно снимаем, срочно!..

Огонь в очаге притух, по углям бегали рыже-красные волны жара. Кора ушла, Хелия копошилась, расставляя посуду. По матерчатой крыше начал стучать дождь. Дождь. Обычное дело в Мерран. Здесь не надо бегать с кадками и кувшинами, ловить каждую драгоценную каплю. Не надо молить Облачного бога закрыть собою палящее, убийственное солнце. Не надо приносить в жертву детей, чтобы плодоносила выжженная войнами почва.

Жертвы, жертвы. Вспомнился Феррик. Рука непроизвольно нашарила медальон Апри. Эх. Надо, надо было валить в свой мир, ни слова не говоря. Или хотя бы послать Феррика с его уборкой… А теперь? Театр со священником, вживлённые оковы, безумный гений, гоняющий монторпов — монторпов! — по горам.

Похоже, выбираться придётся долго.

***

Сетчатый шар отбрасывал тонкие полосы света. Они сливались, делились натрое, сливались снова, медленно перемещались вместе с заострёнными крыльями железных бабочек-светильников. Принимая игру в догонялки, сумрак весеннего дня крался вдоль узорных ковров, на которых висело оружие ближнего боя вперемешку с музыкальными инструментами.

— Да ну? С чего это?

Мужчины по обе стороны от меня перевели взгляд на третьего. От этого движения по выскобленным макушкам проскочили блики.

Я продолжала:

— Мы могли все обсудить, договориться. Но разговора не было? Не было. Теперь не надо делать вид, что я вам что-то должна!

— О как. А ничего, что мы тебе жизнь спасли? — усмехнулся человек напротив и присел на заваленный записями и рисунками стол.

Ореол чёрных волос резко выделился на фоне ковра из бежевой шерсти. Кряжистый силуэт, четкие линии, выверенные движения. Сила природа, созидающая и разрушающая одновременно — именно такое впечатление и производил Дариан Хайдек, директор циркового театра, что подобрал меня, и «хозяин» механизма, который вживили в мой позвоночник.

— Забыла, так напомню: для таких, как ты, место вполне известно. Кстати, его можно упростить до ближайшего дерева. Так что не пытайся диктовать условия!

Интересно, за кого он меня принимает? Версия с монайрой, монастырской воспитанницей, явно сбоит.

— Кто диктует? Никто не диктует. Я просто говорю, что я вам не товар. Я вообще пострадавшая. Можно сказать, погорелица.

— Погорелица? В обители произошел пожар?! — нахмурился собеседник слева.

В отличие от Дарна, который говорил на Высоком бегло, привычно, и с разговорными неправильностями, этот человек говорил слишком хорошо и выверено, с акцентом, похожим на акцент Феррика. В остальном мужчина выглядел полной противоположностью покойного монаха: молодой, широкоплечий, с ясными глазами и зычным голосом. Так. Если я правильно всё поняла, это тот самый «дипломированый священник», про которого говорили Хелия и Кора.

— Ну, в некотором роде да, пожар, — криво улыбнулась я, — ребята в форме побаловались. Шашлычков захотелось из мертвечины, аж склеп разорили. Ещё котлетки из книг сделали. А на десерт сготовили свеженькое, из здоровых людей.

— О Великий Апри! Сохрани души их… — он осенил себя кругом Великого Апри.

Похоже, и правда, священник.

— Что ты несёшь! Санитарные отряды жгут только незахороненые трупы, а выживших доставляют в ближайший город! — зашепелявил коротышка справа, миниатюрная копия религиозного бугая.

Ну тут и гадать не надо. Лысый коротышка, способный облапать одним взглядом. Как там сказала Кора? «Клубок порока»? Очень меткое определение.

— Может, кто и доставляет, но конкретно эти ребята работали на полное уничтожение, — холодно ответила я, — видимо, не хотели возиться.

— Хм. А вот я бы на их месте повозился… — подмигнул коротышка.

— Да ты у нас вообще не брезглив, — хохотнул Дарн и перевел взгляд на меня, — так, ладно. Ты сбежала от них, но не сбежишь от нас. Теперь ты здесь, прими это. Уверяю, театральная жизнь гораздо интереснее монастырской. Итак…

— Кто хоть зачищал? Цвет формы какой? Или, может, знаки различия заметила?

Спросивший стоял вполоборота, перебирая бумаги на столе. Человек на «встречу» опоздал, и до сего момента я видела лишь его острый профиль и забранные в небольшой хвост пепельные волосы.

— В серо-зелёном. Знаки не разглядывала. Эй, аккуратнее!

Человек развернулся, держа в руках мой кинжал. Кристалл на нем нервно мигнул. В висках закололо.

— Отцовский?

— Да какая разница!

— Такая, что по крови или краденый?

— Сам ты краденый!

— Монторп тебя дери, Хал! — вспылил Дарн, — ну чего ты опять лезешь! Сейчас надо номер придумать, и поскорее! Итак. Как там тебя… Кетла… Кена…

— Кетания. Кет, — мрачно подсказала я.

Здесь скрывать настоящее имя бессмысленно. Вряд ли они побегут искать Переходы, чтобы выдать новому режиму княжества Сетер некую Кетанию Селию Кадмор, единственную наследницу знатнейшего военного рода. Тут я в лучшем случае полукровка-бастардка, возможно, сбежавшая от принудительного размножения.

— Ах да, Кет. Итак. Отдавая должное твоей крови, я предлагал говорить по-хорошему. Похоже, ты так и не поняла. Сейчас покажу, что такое по-плохому.

Дарн достал из кармана небольшой шарик золотистого цвета и показательно сжал его двумя пальцами. Тысячи кусочков металла в позвоночнике врезались в нервы.

А-а-а! Мать твою козлом елдись гадюкой в жопу! «Кандалы» с секретиком! Едринуться….

— Н-ну-у-у? — поднял бровь Дарн.

— Так это… я что… я ничего, — разгибаясь и тяжело дыша, ответила я, — я ж это… я ж и не возражаю. И, кстати, никогда не возражала.

Мать, мать, мать. Ненавижу маскировку под дурочку! Но сейчас иначе никак.

— Только мастер Хайдек, вы поймите, я совершенно не представляю, что могу сделать для театра!

Дарн поднял одну бровь, несколько раз подбросил шарик на ладони. Позвоночник заныл — не больно, но неприятно. Вот ты колдобина лицедейская, а! Запихать бы тебе это шарик в жопу по самые гланды!

Ладно. Театр так театр.

— Я смогу… разве что… обманки какие… — покорно заговорила я, изучая пол, — вроде там исчезать, появляться, через стены проходить…

— Да! Тот наш танцевальный номер, если всё отразить в воздухе? — воскликнул коротышка, — и добавить какие-нибудь там финтифлюшки, чтобы исчезали. И одежда тоже… Да! Артисты почти без одежды… Такой павильон для взрослых! Любовь разлита в воздухе, как белые цветы-ы-ы-ы…

— Трен, хорош уже, а! Задолбал девок портить! — фыркнул Дарн, делая пометки в блокнот, — полтруппы обрюхатил! Хотя… отдельный шатер это мысль…

Дарн начал рисовать. Хм. Как там Хелия сказала? Творческая личность? Ну-ну. Бородка, стриженая зигзагом по краю челюсти, блестящие черные волосы до плеч, рубашка с воротником из пробивного кружева. Да уж. Пижон, негде пробы ставить. Но это его проблемы. А мои — что «ключ» от оков у него. Как достать? Поначалу вести себя тихо-мирно, усыпить бдительность, а дальше? Украсть? Убить? Соблазнить? Всё вместе?

— Замена монторпов, — внезапно прогудел священник, — раз уж охота не задалась, почему бы не иллюзии? В конце концов, так безопасней и для нас и для зрителей.

Дарн прекратил рисовать и одобрительно хмыкнул.

— Ай да Курт! Ты как всегда прав. Кстати, я тоже думал об иллюзиях. Что у нас с кристаллами, Хал?

— Достаточно, — ответил человек, который интересовался моим кинжалом, — даже на главный купол хватит.

— Отлично! После прокатившейся Красной Смерти люди скорее всего захотят волшебства… Да! Именно! — Дарн бросил блокнот на стол, — воздушные иллюзии! Итак, друзья мои, представьте: тёмный зал. Негромкая музыка. В воздухе открывается дверь…

Поток образов хлынул, как горная река. На особенно изящном повороте мысли, я вдруг с ужасом поняла: если не сбегу в ближайшее время, придётся и на самом деле на них вкалывать. Да ещё перед публикой. О-о-о… Мысль, что на меня будут таращиться, ухмыляясь и потягивая пивко, вызывала ярость и стыд. Всегда ненавидела быть центром внимания. На парадах обычно держалась в тени отца, на балах — терялась в пляшущей толпе…

Боги. Уж лучше бы в постельные рабы записали. Тоже неприятно, но «партнера» хоть подушкой удушить можно. И потом стянуть у него ключ от оков и ценности. А тут?..

Вдруг я поняла, что все молчат и смотрят. На меня. Вопросительно.

— Э-э-э… кхм… все варианты возможны, — как можно милее оскалилась я, — но, в любом случае, мне понадобятся мои вещи. Это которые кинжал и медальон. Пожалуйста.

Памятуя тот странный эпизод с кинжалом, когда он появился из ниоткуда по моему желанию, я уже пыталась «звать» оружие… и получила страшные вспышки боли. Вдруг разговорами получится?

Раскатала губу. Дарн нахмурился, в зелёных глазах зажегся гнев.

— Ты, похоже, не поняла…

— Дарн, у неё живая Нарна, — прервал директора «молчун» Хал, и щёлкнул по моему кинжалу так, что я аж подпрыгнула, — ты именно поэтому девчонку и подобрал, помнишь? Она сможет делать выверты с пространством похлеще того бреда, что мы видели на отмели. И вообще, умерь пыл со своими идеями. Одни монторпы чего стоили! Полтруппы чуть не…

— Чего-о-о?! Эти тарволы перепились на охоте, и поделом получили! И ещё получат, от меня лично! Будут знать, как нарушать дисциплину! — заорал директор, сминая блокнот, — на Тарпе перевешаю! А на счёт пространства — раз ты такой умный, то и занимайся с ней! Реквизит на тебе. Два дня на черновой вариант, и начнём прорабатывать. Всё! Свободны!

От повелительного жеста «анубыстронавыходясказал» захотелось влепить Дарну с ноги, но благоразумие пересилило. Я монайра, я монайра… Усыпляем бдительность, усыпляем…

Тщательно контролируя выражение лица, повернулась к назначенному директором «начальнику». Тот кивнул, и указал на выход из шатра. Затем пропустил вперед, подняв полог.

По дороге выяснилось, что начальника зовут Халнер, он родной брат Хелии и сводный брат Дарна. В театре занимается в основном бумажными делами и немного реквизитом, особенно тем, что связан со всякого рода фокусами. Когда-то выступал и сам, но, как говорится, давно и неправда.

Шатер у Халнера был устроен также, как у Дарна: плотная занавесь разделяла его на заднюю жилую и переднюю рабочую половины. Получалось, что вход с улицы вёл в своеобразный кабинет. Однако, в отличие от обиталища директора, здесь царил порядок: всё разложено по полкам, никаких ковров или украшений, разве что несколько самоцветных друз перед ровными рядами книг. Книг! Уже лучше. А это что?

Около правой «стены» стоял небольшой столик, на нём — многоярусная конструкция, накрытая чёрной тканью. Ровные складки свешивалась до самого пола, отчего сооружение напоминало алтарь храма Апри. Сходство усиливалось золоченой клеткой, висевшей на месте шара-солнца. За тонкими прутьями порхало несколько птиц с огнём вместо перьев. Лепестки красно-коричневого Пламени облекали маленькие тушки, топорщились между угольно-черных глаз, устилали дно клетки.

— О бог-кх-боже Апри, что это?

— Таусы. Что, не видела таких?

— Н-нет…

— Льенская порода. Лорд один подарил театру в благодарность.

— М… здорово… можно посмотреть, да?

Стоило подойти ближе, как птицы повернули головы, раскрыли клювы, и издали клокочущий писк. От неожиданности я подпрыгнула, выругалась сквозь зубы.

— Да, голосок вот у них… немелодичный, — усмехнулся Халнер.

Затем вздохнул и с шелестом провёл по кипе конвертов на краю стола:

— Но летают здорово, даже жаль иногда отправлять. Гоняют их почём зря… особенно некоторые… Мда. Ладно, давай к делу. Про монастырь расскажи ещё разок, пожалуйста? А то я прослушал…

Пришлось повторить. На сей раз рассказ занял уйму времени, потому что Халнер постоянно спрашивал и уточнял. Вот бывают же зануды, а! Когда, наконец, перешли к театральным делам, я была на взводе, словно пережатая пружина.

— …ну ё-ё-ё! Ну откуда у меня идеи?! Я вообще ничего не смыслю в театре!

— Хорошо-хорошо. Я уже понял, что Дарна ты не слушала. Но неважно. Всё равно его идеи слишком сложно воплотить на практике, тем более, новичку. Однако появляться вообще ни с чем тоже не стоит. Думаю, не надо объяснять причину.

— Конечно не надо, — фыркнула я, демонстративно помахав кистью, где завивался узор оков, — но сказала уже: не знаю, что смогу сделать зрелищного. У меня нет ни склонностей, ни способностей!

Халнер поджал губы и вздохнул. Потом снял с ближайшей полки толстый фолиант, протянул мне разворот и сказал читать…

…книга оказалось пустой.

Что это? Проверка? Или здешние Зрячие должны не только нити пространства видеть? Вот писюк стаеросовый… Ну ладно. В монастырской библиотеке, помнится, читала подходящую случаю хрень, надо вспомнить.

— Свойства прозрачных кристаллов зачастую бывают весьма парадоксальны, и от оператора может потребоваться умение сосредоточиться на транслируемом образе, — начала я.

Покатит? Не покатит? Хрен чего поймешь по этой роже.

— В то же время, для установления лучшей связи и достижения… кхм… извините, пятно… достижения трансцендентального эффекта восприятия действительности, необходимо частично расщеплять сознание реципиента…

— Всё, всё. Достаточно, — резко прервал меня Халнер, — теперь смотри сюда.

Он забрал книгу, вынул из-под стола шкатулку, а из неё прозрачный куб.

— Сосредоточься. Поймай разумом пространство кристалла. Сделай стирального быка. Можно мелкого.

— Ст-тирального быка? — опешила я, — что эт…э-э… почему его? Зачем?

— Ай, хватит, сейчас действительно серьёзный разговор. И в благополучном исходе заинтересована лично ты.

— Лично я?

— Да.

— Заинтересована?

— Орры — неприятная штуковина.

— Орры? Ах, Орры!… Да монторп вас всех дери с вашими Оррами! Хватит! Хватит мне угрожать! Я разгромлю ваш балаган по косточкам! Вы меня не знаете! Хотите действий, так дайте ресурс! Чёткий план! А не дрянь какую-то! И хватит так смотреть! Хватит, я сказала! Ненавижу, когда меня разглядывают!

Голос сорвался на визг. Вдруг поняла, что стою в полном боевом облачении, кругом полыхает пламя, а до самого горизонта простирается разгромленный лагерь.

Прикинулась мягкой да покладистой, да.

— Вот видишь. Взрывная иллюзия на ура, и без подготовки говоришь складно, — усмехнулся Халнер, — а то склонностей нет, способностей нет… Что? Пустая, пустая тетрадь, успокойся.

Усмехнувшись ещё раз, он поднялся, и поманил к столу с клеткой. Под чёрной тканью оказалась подробная модель амфитеатра.

— Эта модель — наша главная сцена при полном монтаже. Смотри внимательно, покажу, что по задумке Дарна тебе надо будет делать. Пока в целом, про реквизит позже. Нет-нет-нет, про Нарну забудь. Главный инструмент — твои мысли и камни-проекторы. Если не будешь нервничать, освоишь быстро… Ну? Иди сюда, иди, не покусаю.

Сжав зубы, медленно выдохнула. Мысленно сосчитав до пяти, встала, и пошла на первую тренировку.


Аркан I. МАГ. Глава 5. Работать нельзя отказаться


Строго говоря, моё положение мало походило на рабство. Спала в кровати, ела за общим столом, имела право глядеть свободным в глаза и даже спорить, мыться чистой водой, а не использованной, и так далее. Не так уж и плохо — если забыть, что уйти дальше некоего расстояния невозможно, и совсем забыть, что меня очень ждут в другом месте. Хорошо хоть, театр пока не собирался в дорогу. Однако репетиции уже начались.

Не считая актерских залуп, мои обязанности свелись тому, чтобы освоить набор технических решений. Стабильность и инерция мира Мерран превращали большинство моих навыков работы с пространством в ерунду, так что многому пришлось учиться либо заново, либо вовсе с нуля: под иллюзиями в Мерран понимали не ловкость пальцев и рук, а ожившие мысли. Халнер «настроил» на меня несколько кристаллов мирт, и расставил по залу в расчетных точках. Я сосредотачивалась, посылала мылеобраз, камни его ловили и, многократно усилив, посылали через пространственные линзы в воздух над ареной. В статике все просто. Сложности возникали, когда приходилось двигать иллюзию, да так, чтобы сотня зрителей увидела одинаковое наваждение — следы на арене, запах, брызги…

Мне предстояло выступать с двумя номерами — укрощение монторпа и «выступление» сказочных персонажей в воздухе. Первое освоила довольно быстро: на арене находился укротитель, я лишь «наводила» монторпа из-за кулис, заставляя чудище прыгать по тумбам, разевать пасть, и выхлопывать хвостом простые мелодии. Необходимости думать о побочной херне вроде собственного внешнего вида, слава богам, не было. А вот номер «танцы легенд» делала, стоя посреди арены. Тут уж Дарн отрывался по полной.

— Руку подняла! Левую, леву, мать твою! Жопу втянула! Созвучней с образом, совучней! И плавно тает… плавно, мать твою, а не топором на дно!…

И обязательно что-нибудь нецензурное — я стабильно путала персонажей из мерранских сказаний и совершенно не понимала цепочки ассоциаций, на которых, как выяснилось, построил номер творческий придурок Дарн. В моменты особого раздражения, он напоминал Тарсумского рабовладельца, чьё кредо «хороший раб — битый раб».

Только плети и палки — не для Мерран: здесь действовали тоньше. Достаточно сжать ключ, и вживленные в позвоночник Орры раскалялись, вращались, дергались. Я корчилась от невероятной боли. В итоге первоначальный план «наблюдать, выкрасть, свалить», превратился в «убить, ограбить, сдристнуть».

Убить. Но как? О местных ядах я не знала ничего. Задушить или перерезать глотку во сне — не вариант: на шатре Дарна стояла некая извращенная местная защита, пройти или провести через которую мог только хозяин. Нападать среди бела дня в лагере — форменное самоубийство. Оставалось застрелить, да где-нибудь подальше. Только из чего?

Если в театре и имелись боевые скорострелы, то немного, и все хранились далеко и под замком. На моё счастье, с охотничьими обращались проще — держали в простых деревянных ящиках. При таком раскладе достать более-менее годное оружие и болты проблемы не составило. Сложнее оказалось подкараулить Дарна.

Но потом богиня удачи всё же повернулась лицом.

Театр стоял лагерем неподалёку от городка, который выкосила Красная Смерть. Хелия сказала, что Дарн выбрал такое опасное соседство потому, что считал: подобные места дают вдохновение. Я сначала даже поверила, и не ходила за директором те два раза, когда он исчезал из лагеря. Но после того, как решила прорываться на волю силой, ждала «возвышенного похода» с нетерпением.

Дорога пролегала по лесу. Привычный к растительности своего мира, Дарн легко находил путь, мне же приходилось буквально продираться через переплетение кустарников и разномастных деревьев. В итоге сильно отстала, и долго блуждала по мертвому поселению. Никакой романтики некрополя, только дома с деревьями-колоннами и окнами-витражами. Невольно усмехнулась: вдохновение-то, оказывается, ни при чем. Мародёрка. Всё дело в ней. Ценности есть ценности, будь ты хоть солдат, хоть Зрячий.

Дарна нашла случайно. Он шел медленно, шаркая и спотыкаясь. Одна кисть у левого уха, вторая стучит по бедру. Ноги то на мысках, то на пятке. Нарезав круга три по улочке, Дарн прекратил «пляску». Встряхнулся, и…. твердым шагом направился к ближайшему дому.

Строение более всего походило на таверну, причем с галереей по трем сторонам, и вся она была заставлена столами и стульями. Мебель сохранилась, будто не существовало зимы, ветров, и снега: полированные доски в два-три пальца толщиной стояли нерушимо.

Пока Дарн искал, где бы присесть, приметила небольшой помост с перилами и крышей на столбиках. Стойло, что-ли? А, неважно. Главное, обзор хороший, плюс солнца позади, так что Дарна видно, меня — нет. Благодаря богов за хорошее укрытие и четкую цель, прислонилась к одному из столбов, и вскинула скорострел.

Стоило опустить палец на спусковой крючок, как присевший Дарн подпрыгнул. Посмотрел вниз, начал яростно топать. Резко перестал. Достал из личного подпространства местный вариант кифары, начал наигрывать весёлую мелодию. Сел на новое место. Да чтоб тебя!

Переместилась, выбирая позицию. Под каблуком хрустнуло. Тьфу! Грёбаный мир! Шестилапых зверей им мало, насекомые ещё!

Дарн перестал наигрывать, начал мудрить со струнами. Прекрасно. Я остановилась, поставила локти на перила. В себе-то не сомневаюсь, а вот скорострел — дрянь. Ну да ничего, башка директорская как на ладони. Главное не двигайся, не дви…

Что-то ледяное побежало по затылку. Чтоб тебя! Не отрывая взгляда от прицела, вынула из волос нечто скользкое и отбросила. Даже смотреть не буду. Сейчас главное — Дарн.

Поздно. Директор натянул струну и пересел так, что голова оказалась за одной из стоек, которые поддерживали крышу галереи. Моторпы раздери! Я сделала два шага в сторону. Навелась.

Замереть. Задержать дыхание. Надави…

И-и-и-и-и-и!!

По сравнению с моим родным миром, в Мерран насекомые совсем небольшие: большинство помещалось в ладонь. Но нет правил без исключений. Сейчас с другой стороны скорострела, ухватив жвалами болт, смотрела мокрица. Чёрная мокрица размером в полторы меня. Панцирь местами порос то ли мхом, то ли плесенью, из-под его пластин торчало множество ножек, которые терлись друг об друга, издавая свистящий шелест.

Я лихорадочно спустила скорострел — раз! Другой! Третий! Потянула оружие на себя, но мокрица оказалась сильнее. Вторая пара черных жвал вцепилась в дуло, сминая металл, словно яичную скорлупу. Боги! Сожрёт и не подавится!

Резко выпустить приклад. Лишившись противодействия, мокрица сильно качнулась, но не упала.

Отпрыгнуть назад, наткнуться на стену, прыгнуть вбок. Заглотнув исковерканный скорострел, тварь метнулась ко мне.

…Елдись тебя монторп козлом, тварь ты едринучая!…

Дома я бы оттолкнулась от подвернутого пространства, вскочила на крышу, с неё на забор, и скакала бы дальше, покуда хватило бы сил на свертку. Здесь, в стабильном пространстве Мерран, всё произошло наоборот. Невидимая пружина пнула под зад. Я с воплем полетела вперёд, ногами в Дарна.

Перила, стропила, изумлённое лицо директора. Пнув Дарна в грудь, «взлетела» к потолку, уцепилась за небольшую люстру. Щелчок. Люстра подалось вниз — туда, где противно шелестя ногами, через парапет галереи лезла мокрица.

— Господь всесолнечный всемогущий! — послышалось бормотание Дарна, — знавал я много женщин, но чтоб так…

Директор встал, кряхтя и потирая грудь. Увидел мокрицу, присвистнул. Замер. Люстра подо мной дрогнула на пол ладони.

— Бей эту тварь! У тебя оружие! Бей! — заорала я.

— Чего? Чего ты там бурчишь? Говори нормально! — недовольно ответил Дарн.

Извиваясь, мокрица поползла вперёд. Остановилась под люстрой. Потянулась ко мне, оставив на полу крохотную часть тела.

— Слушай, а ты ей нравишься, — прокомментировал Дарн, — это хорошо. Содержать их только трудно. Но я разрешаю. Животное редкое, в тот номер к Отто впи…

Со страшным скрежетом и брызгами штукатурки, люстра рухнула вниз. Часть её вертикальных труб воткнулась в деревянный пол, часть погнулась о панцирь мокрицы, часть придавила её несколько ног. Спружинив о пространство, я приземлилась дальше по галерее.

— Ба-а-а… да ты точно камойра… — задумчиво сказал Дарн, — хотя да. Что-то такое в тебе есть… Ну, тем лучше. Свою моружу поведёшь сама. На что приманивала-то? На рыбу или птичек?

— А… это… а… э-э-э-э… каких пти… — вдруг я поняла, что говорю на родном сетерском, и замолкла.

Тем временем оглушённая мокрица привстала, заметалась. Выплюнула темный комок с металлическим блеском под ноги директору. Свернулась в клубок, начала освобождать придавленные конечности.

— Та-ак… — Дарн пошевелил носком сапога остатки скорострела, — та-аааак… птички, значит…

Всю дорогу до лагеря мы не разговаривали. Дарн насвистывал, пугая лесных обитателей, я мысленно ругала себя, богов, судьбу, долбанных насекомых. Много времени пришлось провести на деревьях: мокрица увязалась следом, и то и дело пыталась подползти ко мне.

На подходе к лагерю, мы наткнулись на Халнера. Он вышагивал по поляне и вынимал из капканов пушистые тушки белкокрыс.

— О, ещё один любитель питательных добавок, а? — фыркнул Дарн.

Потом, схватив меня за локоть, толкнул вперёд так, что я чуть не упала.

— Она не монайра, а камойра, ясно? Да ещё с Севера, походу! Шарила на тарабарщине своей! Чтоб следил за ней, понял? Глаз не спускать! Слышишь меня?

— Слышу, не глухой, — поморщился Халнер, — а я тебе сразу сказал, между прочим, что дело не чисто. Ладно. Трагедии тут нет, главное, на посту помалкивать.

— Еще бы! Да, и вот ещё что…

— А-а-а-а! — заорала я, пытаясь прыгнуть на дерево: мокрица снова появилась рядом и сделала попытку тереться о мои ноги.

Захохотав хором с Дарном, Халнер поймал меня в прыжке и переставил по другую от себя руку.

— Не визжи, они не кусаются, — проговорил он, ловко отпинав мокрицу прочь, — это не северная перужа, хоть и похожа. Чем умудрилась прикормить-то? Угрями?

— Железом, — ответил за меня Дарн, — скрострелом Тойбера, насколько понял по отрыжке. В попытке изощренного самоубийства.

— Ого-о-о-о, — протянул Халнер, и смерил меня тем же взглядом, как давеча Дарн, — а я-то всё думал…

— Вот думать надо лучше! — огрызнулся Дарн, — ладно, пошли. Жрать охота.

— Вообще-то ужин давно…

Не дослушав, директор развернулся и потопал по едва заметной тропке между деревьями. Халнер вздохнул, почесал висок. Посмотрел на меня. Почесал щетинистый подбородок.

— Ну что, деятельница? Вперед!

Стоило пошевелиться, как из травы высунулась мокрица. Поползла ко мне. Я взвизгнула. Халнер закатил глаза. Сдернув тушку белкокрысы с пояса, бросил её на землю шагах в пяти-семи от нас. Мокрица исчезла, из травы донеслось хрумканье. Бочком-бочком, я ушла на тропинку.

Сначала мы двигались молча. Потом я всё-таки спросила:

— Так что, ужин уже прошел? Это мы и вправду так долго?

— Да. Но это ничего, Хелия опять пирожков напекла, словно последний день живёт. Так что предлагаю чай. Заодно расскажешь, за что тебя закрыли.

— Сп-п-асибо, а… в смысле закрыли?

— Осудили за что? Потому что если ересь, сдадим тебя на посту без разговоров.

— А… это… — до меня начал доходить смысл слова «камойра», — убийство. Да. Вот. Убийство. Только это… причем тут суицид? Да, не знаю. Правда, не знаю! Так причем?

— Пф-ф-ф… Да при том, что если хозяин Орр внезапно умрёт, особенно от руки своего… ну, м-м-м… подопечного… ну, например, получит болт между глаз… так тогда этот подопечный тоже умрёт. Совсем умёт. Тут же. Орры сработают — и все. Даже Высокая кровь не поможет.

— Как умрёт?! Не может быть! — я резко остановилась, — так не бывает! Оно не может так работать!

— Может, Кети, может, — устало ответил Халнер, тоже останавливаясь.

И добавил, глядя в глаза:

— Проверять не советую.

— Очень надо! — фыркнула я, отворачиваясь и сглатывая комок, — даже мысли такой не было. Бред.

***

Чтобы вытерпеть боль и унижение и не сойти с ума, нужно смириться и принять происходящее. Увы, я по себе знала, что это верно. Но сейчас отрешиться категорически не получалось. Я почти физически чувствовала, как утекает время. Каждый день, каждый час отдаляли от всего, что осталось дома: многоходовка, месть, войска, кровь тех, кто решился помогать, отчаяние тех, кому теперь ничем не поможешь…

Мне бы самой кто помог. После неудачного покушения, Дарн не давал спуску, наказывал за малейший промах. Позвоночник ныл, словно невидимые песчаные точильщики жрали его изнутри. Отдохнуть и восстановиться никак: Дарн приказал не спускать с меня глаз. Однако Халнер сослался на кучу бумажной работы, и отказался репетировать больше обычного. Замещать его вызвался Трен — второй помощник Дарна и тот самый «клубок порока», про которого мне говорили ещё в лазарете. Рассказ оказался одновременно правдив и ложен: на первом же «занятии» старый клоун предложил вкусную настойку, хорошую закуску, и культурный обмен — взаимное удовольствие и свободы от Орр.

— Двойной выигрыш, девонька, как ни крути, — ухмыльнулся он, глядя через пузатый бокал с голубоватым вином.

Сделал глоток. Продолжил, потупив взгляд:

— Впрочем, я тебя не тороплю. Понимаю, ты в замешательстве… монастырь не располагает к познанию тонкостей любви, всё такое. Но помни, — он взял мою руку и начал целовать пальцы один за другим, — всему можно научиться…

Отказаться? Глупо. Ничем не хуже того же убийства. Разновидность брака по расчёту, можно сказать… Но едва чужая потная ладонь оказалась под одеждой, как меня начала бить дрожь, будто опять очутилась в той комнатушке с голыми стенами, в круговороте тычков, смешков, плевков, хлюпающей боли…

Оттолкнув Трена, я выскочила из шатра, и помчалась, куда глаза глядят.

Когда лес сомкнулся со всех сторон, остановилась. В густом полумраке шуршали, скреблись, и пиликали невидимые жители другого мира. Мира, который держит меня в плену. Мира, который никогда не станет моим. Мира, из которого я не могу вырваться… из-за собственной глупости и щепетильности. Потому что, сколько бы ни выжидал Трен, переступить через себя я не сумею.

Дура!

Развернулась, изо всех сил саданула ногой по ближайшему дереву. С него тут же упали несколько продолговатых плодов размером с ладонь. Раскололись, брызнули соком в глаза. Тьфу, гниль! Брезгливо вытерев лицо, опять развернулась, и саданула другое дерево — низкое, с широким трухлявым стволом, который раскололся от удара. Вот так тебе! И ещё! Полетели щепки. Руками! Снова ногами, в прыжке!…

Дерево превратилось в бесформенную груду мусора. Глаза застилали пот и слёзы. Тяжело дыша, я оперлась ладонями о колени. Несколько раз глубоко вдохнула.

— Вот это да!

— Ого! Ты где так училась?

Вытерла лицо, обернулась. На краю крохотной прогалины стояли двое ребят — широкоплечий детина с бритым черепом, и симпатичный парень с темными кудрями по плечи.

— Вам какое дело? — зло ответила я.

— Да никакого, ващет. Так, интересненько, — улыбнулся темноволосый, — ты с кем выступаешь? У Курта с гладиаторами?

— Иллюзионистка она! — пробасил бритоголовый, — помнишь, я те говорил, у реки…

— Да помню, помню. Ну что, приятно познакомиться, я Маро, обычно акробатом выступаю. А этот вот, — кивок на детину, — Отто. Гладиатор. Ну, по нему заметно.

Говорили ребята на Высоком, и довольно бегло. Выговор у детины Отто похуже, у симпатяги Маро — получше. Не смотря на небольшие размеры «театрального посёлка», раньше я их не видела. Зато слышала разговоры про самых сильных и ловких артистов-охотников, которых Дарн послал в горы добывать живого монторпа, и что из четверых вернулось двое, сильно покоцаные. Судя по перебинтованной голове Отто и сложным металлическим конструкциям на предплечьях Маро, я имела удовольствие видеть именно их.

— Приятно. Я Кетания. Зовите Кет. Иллю… ай-й-й, да что ж такое…

Я яростно потёрла глаза — чесались зверски.

— Что это? — вдруг вскрикнул Отто, подозрительно принюхиваясь, — что-то аори пахнет перезрелой…

— Да, тут упало чего-то… — махнула я в сторону давешних плодов.

Ребята переглянулись, сделали несколько шагов ко мне. Вгляделись в траву.

— Слышь, ты чего ваще?! Жить надоело? Она же брызнуть может! Что?! В глаз?! А ну давай в лазарет, быстро! Да не туда! Сюда! За нами!

Возбуждено переговариваясь на Простом языке, ребята «конвоировали» меня до обиталища лекарок. Едва войдя, заголосили резче и быстрее. Эвелин и дремавшая в уголке Кора подпыгнули, закричали на Простом в ответ.

Меня заставили выпить гадостный отвар. И ещё чашку. И ещё. И ещё. Закапали в глаза вонючее масло, наложили повязку. Раздели, намазали мазью, завернули в простыню. Я пыталась возмущаться, но в ответ получала лишь шипение.

А потом началось.

Черви лезли из меня везде, выделялись с потом и мочой. Эвелин и Кора собирали эту дрянь, неразборчиво бормоча злыми голосами, Отто и Маро тут же утилизировали всё, включая одежду.

Оказалось, что деревья аори с каменными зернами — одно из последствий Катастрофы. Безвредные сами по себе, деревья быстро стали излюбленным местом размножения мельчайших личинок насекомого-гриба сейши. Скормив мыши кусочек ткани, в которую я потела, Отто и Маро наглядно показали последствия. Весьма неаппетитные: сейши прорастали в теле хозяина, разрывая того изнутри. Я прониклась. Особенно, когда Эвелин добавила, что избавиться от личинок можно только на самой ранней стадии, пока они не укоренились в теле, и, опоздай мы буквально на чуть-чуть, меня бы точно разорвало на миллион частей.

Узнав о происшествии, Дарн не преминул наказать меня за невнимательность и наплевательское отношение к здоровью. Ценная собственность, как же. Только непонятно, что для директора всё-таки важнее, «ценность» или «собственность». Когда я додумалась спросить об этом, чуть не потеряла сознание от боли: Дарн ненавидел неудобные вопросы. И если бы прозвучал следующий, покоиться бы мне на дне реки в тканом саване. Или на костре, не знаю, как они тут хоронят. Но не срослось: в самый ответственный момент появился Халнер, и увёл Дарна «решать более важные вещи».

Глядя на удаляющиеся высокие фигуры, я почесала Орры и вдруг подумала, что не знаю, которого из братьев ненавижу больше. И за что.

***

В лазарете валялась три дня. Кроме зуда и жжения в глазах, паразиты «наградили» ещё и приступами головокружения. Эвелин объяснила это тем, что некоторые из личинок начали укореняться, но от лечения погибли, и теперь медленно разлагались моим телом на составляющие. На вопрос, почему же я не подыхаю от заражения крови, хотя внутри что-то гниёт, лекарка посмотрела так, что язык сам собой засунулся в известное место. Действительно, каждый должен заниматься тем, в чем лучше всего понимает.

Я же не понимала ничего. Точнее, не хотела понимать. Ни понимать, ни верить. Когда зуд в глазах почти прекратился, и я вышла прогуляться, то не узнала местность: лагерь сворачивался. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как разбирают шатры, домашних животных загоняют в клетки, громоздкие вещи складывают в подпространственные «кладовки». Хитро придумано — выкроить огромный «карман» между дисками серебристого металла! Диски находились друг от друга на расстоянии полтора человеческих корпуса, некоторые пары могли «отстегиваться» друг от друга, чтобы погрузить, например, шкаф. Или стол. Или сундук. Или… Да какая разница, монторп их раздери! У меня-то вещей никаких нет — ни кинжал, ни медальон так и не вернули…

Я укусила тыльную сторону ладони — там, где просвечивали завитки Орр. Выгрызть, выгрызть, выгрызть эту дрянь! Нельзя здесь оставаться, нельзя! Дома мне поверили. На меня надеялись. Из-за меня, а порой и за меня, умирали. Даже невинные дети — каждый птичий крик напоминал об этом. А я? Взяла и пропала. И не только я: солидная часть «казны», из которой планировалось заплатить войскам, лежит в тайнике, про который знаю только я. И теперь что? Кто я теперь получаюсь?…

Крепче сжать зубы, крепче. Вот, уже поскрипывает металл…

— Не сработает.

Я подпрыгнула. Обернулась. Встретилась с пронзительно-синими глазами.

— Невозможно выгрызть. Невозможно вырезать. И выжечь. И отравить. Только снять. И только с ключом.

Эвелин говорила тихо, но отчетливо. Даже шум сборов не мог заглушить голос, в котором сквозило сочувствие.

— Я пыталась, — лекарка взяла мою руку, достала из кармана платья коробочку, и начала мазать прокушенное место, — всё перепробовала. Их ничего не берет. Абсолютно.

— И что же делать? Мне нельзя здесь! Я не хочу! Я… я же, в конце концов, ничего не умею!

Эвелин вздохнула. Убрала мазь. Взяла меня под локоть.

— Пойдем. Я как раз на днях собрала первоцвет пяйца. Хорошо помогает.

— От чего? От Орр? — фыркнула я.

— Нет, — Эвелин снова вздохнула, — помогает… терпеть не могу это слово, но…

Она замолчала, снова вздохнула. И тихо произнесла, словно через силу:

— Смириться…


Аркан I. МАГ. Глава 6. Игра в жмурки


Шестиногие волы тянули повозки по широченному тракту с гладким пружинящим камнем. Дорога шла по лесу невдалеке от реки Ледяной — той самой, в которой мне чуть не довелось утонуть. Шла, шла, и уводила от привычного мира. Нечто подобное уже приходилось пережить, но тогда я хоть как-то могла строить планы. И строила. А теперь…

Единственное, что помогало не свихнуться — посиделки с Эвелин. В отличие от большинства артистов, лекарка замечательно говорила на Высоком языке, но главное — тоже носила Орры, а общая беда сближает. Мы с Эв перекладывали и растирали травы, болтали, молчали, обсуждали, как ноют Орры на перемену погоды. Но почему молодую лекарку держат в плену, я так и не узнала.

Кроме Эвелин, общалась с её «подопечными» — теми самыми ребятами, что спасли меня от червяков из плода. Маро и Отто постоянно веселили и подбадривали меня театральными байками. Я смеялась, восхищалась, верила… Но видела всё равно другое, ведь даже в дороге Дарн не отменил репетиций.

Практически ежедневно директор заставлял ужинать вместе с ним и его помощниками. Ну как ужинать. Угрей в собственном соку, рыбу в соусе из моллюсков, свежие булочки и крабовое желе наворачивало начальство, а я скакала, показывая отрывки из номеров. Живот подводило от голода и от мерзких запахов рыбы одновременно. Я нервничала, сбивалась, начинала все заново. Дарн хмурился и отпускал колкости, священник Курт вздыхал и качал головой, озабоченный Трен усмехался и тыкал пальцем правой руки в полусжатый кулак левой. Халнер, мой наставник по работе с пространством, хранил спокойствие и не смотрел.

— Кет все делает нормально, а у тебя шило в заднице, — лишь однажды фыркнул он, хлопая Дарна по спине.

Затем добавил, задумчиво глядя на тающую в воздухе тарсумскую ящерицу, которые периодически получались место монторпа:

— Хотя лишний раз потренироваться не помешает…

И репетиции продолжились.

Дней через десять неспешной езды, от тракта начали отходить посыпанные мелким щебнем дороги. Раза три Дарн приказывал съезжать, но все городки оказывались вымершими. Решив не размениваться по мелочам, директор направил караван в ближайший крупный город.

Речной стоял на широком изгибе Ледяной реки, и носил звание столицы Предгорного округа Империи Мерран. Судя по картам, которые висели у Дарна в повозке, округ этот занимал главным образом лесистые предгорья, по которым сейчас шел караван, и немного пустошей на западе. Прикинув скорость передвижения, я поняла: один только здешний округ размером с два-три средних княжества моего мира.

Дорога подходила к Речному между холмами. Въездная застава располагалась в лощине и выглядела внушительно: стены из стволов каменных деревьев в четыре человеческих роста, гигантские самострелы на крыше, трое ворот с толстенными решетками. На центральных — украшение в виде троих относительно свежих висельников: двое ребят и девушка. Полуголые. Руки связаны за спиной. На груди, лбу, спине — клейма с солнечным диском.

— Храни Великий Апри! Еретики! — ужаснулась Хелия, хозяйка повозки, в которой я ехала.

— Э-э-э… а еретиков разве не сжигают? — поинтересовалась я, вспоминая рассказы Феррика и вообще все, что знала о Мерран.

— Конечно, сжигают! Обычных. Но политических-то начали вздергивать, неужели не слышала? — удивилась Хелия, — не достойны они в пламени гореть! Через очищающий огонь ведь с нами сам Апри говорит. А тут… Позорище! Нет, нет, ну ты только глянь! Даже Эпидемия не помешала глупости толкать! Как такие только ходят под солнцем, а!

Она поёжилась, хлестнула волов-шестиногов. Я снова поглядела на висельников, и заметила на спине одного кровавые линии, похожие на узор Орр. Хм. Политические еретики, значит. Интересненько…

Тем временем, повозка заехала на площадку для досмотра крупных телег. Таких площадок рядом с заставой было четыре, и все — полны жаждущих попасть в город.

До театрального каравана очередь дошла только на вторые сутки, а сама проверка длилась три дня. Досматривали всё: повозки, вещи, подпространственные «шкафы». И, конечно, переписывали людей, причем весьма необычным способом: в Мерран издревле велась огромная База Крови, в которой хранились сведения о гражданах Империи. Туда вносили происхождение, образование, болезни, а ещё любые перемещения по стране. Удобно: ни тебе именных пластин, ни подорожных грамот. Всего одна алая капля — и на задней стороне громоздкого ящика можно почесть все сведения о человеке.

Нервный момент. Весьма нервный — меня в Базе не было и быть не могло. Учитывая, что Дарн считал меня камойрой, преступницей из Высоких, шанс угодить в лапы стражи «до выяснения» был велик. Но Дарн решил, что вероятная выгода от моего участия в представлениях стоит риска, и проявил чудеса говорливости и щедрости. Итог — начальник заставы осознал, что вовсе не обязательно рвать задницу, тщательно вглядываясь в каждый сбой записи, тем более в неразберихе после Эпидемии. Так что в составе театральной труппы в Речной въехала Аделаида Адони, гимнастка. На самом деле эта девушка погибла зимой на охоте, но театр как раз стоял лагерем в глухих предгорьях, и сообщений никуда не посылал.

Наконец, караван выстроили в ряд перед боковыми воротами. Ожидая своей очереди, мы с Эвелин сидели на козлах медицинской повозки, привычно болтая о том — о сём. Вдруг у главных ворот началась шумиха: хлопки, звон металла, улюлюканье, свист.

— Держи! Держи! — раздались крики на Простом языке, — еретики! Еретики рогатые!

Из заставы выскочили двое. Тёмные волосы по плечи, большие черные глаза, смуглая, по меркам Мерран, кожа. Юноша расталкивал встречных широченными плечами, массивная девушка колотила увесистой сумкой любого, кто пытался приблизиться.

— Глянь! Преступники что ли? — ткнула я локтем Эвелин.

Лекарка молчала, неотрывно следя за беглецами. Стража металась по стене, но не стреляла: слишком густая толпа. Густая и активная: сознательные граждане усердно «давили» беглецов сами. Наконец, те упали, вопя проклятия.

Тут на нашу телегу влез Маро.

— Да твою же мать! — ругнулась я, — загородил всё, монторп сраный!

— А ты подпрыгни повыше! — огрызнулся Маро, — я хочу полушек посмотреть! Они ж почти не выживают, а тут аж двое и совсем взрослые! Нет, ты тока глянь!

Солдаты уже скрутили и подняли на ноги обоих нарушителей спокойствия, и вели их через расступившуюся толпу. Я с удивлением увидела: под шляпами молодые почти-люди прятали небольшие рожки и пару крохотных коровьих ушей, что росли чуть выше обычных человеческих. Если бы не это, отличить существ от обычных людей было бы невозможно.

— О Великий Апри, помоги им! — раздался всхлип.

Я повернулась и увидела, что Эвелин щиплет себя за круглые шрамы на запястьях и ревёт. Вот тебе на!

Тем временем пару разлучили и повели к клеткам для Перерожденцев — слуг, которых создавали либо из осужденных за тяжкие преступления, либо инвалидов. В последнем случае исправляли все физические изъяны, но «вживляли» психические: умственные способности не больше, чем у среднего животного, никаких воспоминаний о себе-человеке. Однако нынешние существа, которых Маро назвал полуперерожденцами, явно стояли по уму ближе к людям: они вырывались и что-то отчаянно кричали, или скорее, мычали, друг другу. При этом «юношу» с трудом удерживало четверо, а «девушку» — двое.

Наконец, всё стихло. Очередь снова потянулась на проверку.

— А кто это был? Полушки? Это такие перерожденцы-кадарги? — уточнила я.

— Да ты чего, Кет! Ну, совсем глушь у вас в монастыре! — Маро посмотрел на меня, как на идиотку, — полушки от двух перерожденцев рождаются! Такое вообще редко происходит, да и мрут они обычно в детском возрасте. Но если вырастают, так это почти люди, даже соображают нормально, только вот тело с небольшими изъянами и…

— Изъяны! У тебя самого везде изъяны! В голове особенно! — вскричала Эвелин, сжимая кулаки и вскакивая в полный рост, — они люди! Люди! Все! Даже Перерожденцы больше люди, чем эти скотские власти! Чем вы все! Ненавижу! Ненавижу!

Топнув ногой, она чуть не скинула меня с козел и рванулась в повозку. Из темноты донеслись приглушённые рыдания.

— Эв? Ты чего, Эв? Вот ведь…

Я поправила почти сорванный полог и повернулась к Маро.

— Чего это с ней?

— Да, так, бред всякий… — поморщился он и застегнул вход.

В этот момент очередь продвинулась. Волы фыркнули, прошли с десяток шагов, встали. Маро что-то буркнул и попытался спрыгнуть на землю.

— А ну сидеть! — я дёрнула парня за рубаху и усадила обратно на скамейку, — давай, по Эвелин колись. Ты, хитрец, все про всех знаешь!

— Эвелин? А что Эвелин? Я не знаю ниче-а-а-а-ай! Ну чё ты дерёшься вечно! Монторп тебя! Эх… ладно, — Маро поморщился и понизил голос до шепота, — ты тока не болтай, ясно? Видишь ли… пару лет назад у неё роман с полушкой был. Как раз в Речном прибился тогда пацан разнорабочим, за кадаргами приглядывать. Ну да, да, Дарн тогда ещё кадаргов в театре держал. Ну вот. То да сё, Эви с пацаном закрутила, чуть что не венчаться надумали. Вообще хороший он был, честно… но иголку в заднице не спрячешь, Дарн просёк, что полупер этот парень. Тут, конечно, они с Халнером сдали пацана куда надо, а всем сказали, что тот уволился. Ну, чтоб скандала не было. А на Эви надели Орры, чтоб сбежать не могла. Да и руки на себя в них не наложить, ага, есть у Орр такое свойство… Так что вот так. Только траурные метки на руках и выжгла. С тех пор перерожденцы для Эви больной вопрос. Ну и с дядьями не того… не в тёплых отношениях.

— Да уж наверно…

Я почесала за ухом и подавила желание нырнуть в повозку. Помочь не смогу, посоветовать тем паче… Лучше пирожков ей притащу, как на месте распакуемся.

Сразу после заставы началось огромное пепелище с единственной дорогой. По обочинам сидели оборванцы, от мала до велика, обоих полов, и пытались торговать — кто опалёнными вещами, кто скудным урожаем, кто собой. Оплату брали не золотом или серебром, а чем-либо таким же «натуральным»: шел праздник Правого месяца, и обмен дарами приравнивался к молитве.

Пошел дождь. Дорогу моментально размыло, повозки то и дело увязали, приходилось вытаскивать. Затем начался порт — хаос свежесрубленных бараков и складов. Дорога здесь дробилась и петляла, так что мост караван переезжал вразнобой.

За рекой дело пошло веселее. Дождь закончился, город стал, собственно, городом, в котором росли двух-трех этажные усадьбы. Именно росли: их деревянные стены вились по каркасам, выплетая окна и двери, а толстые листья сливались в фигурные крыши.

Главное шапито поставили на огромной Новой площади, а по сути — пустыре, который возник там, куда зимой перекинулся бушевавший в порту пожар. Жилые шатры разместили неподалёку от шапито, и… обнесли забором. Так захотел Дарн, потому что «нечего кому попало рыться в отходах театральной кухни, да и вообще». Жаль: мяса категорически не хватало, а вдруг городские крысы здесь такие же вкусные, как и лесные?

Едва расквартировались, в почти безоблачном небе грохнуло, и ливанул дождь. Артисты повыбегали из шатров, утянули следом меня. В результате простыла: это дома болезни меня не брали, а здесь постоянно липла мелкая зараза.

— У тебя же представление послезавтра! — пыхтела Эвелин, растирая в ступке орехи с кислым запахом, — ну как так можно, а! Расчихаешься на сцене, и чего будет? Иллюзии прахом, Дарн в ярости, а мне тебя откачивай опять!

— Да, да. Ужасно… может, отменим моё участие? — прогундосила я.

Эвелин перервала стук. Сжав губы, посмотрела исподлобья и помахала в воздухе тонким запястьем, на котором виднелись золотистые завитки Орр.

— Чегой-то делаем? Здрава будь, Кети. Ну-ка ну-ка… — в лазарет вошла Кора, вторая лекарка, неся корзину свежего белья, — чегой-то ты там толчёшь, Эвушка? Макорван? Не-е-е, до завтра не поможет. Тут, сдаётся мне, надобно у городских купить. Да не морщься ты! Тут же быстро надо, сама понимаешь. Завалит Кетичка иначе представление-то!

Тяжело вздохнув, Эвелин отставила ступку.

Базарная площадь находилась совсем недалеко. В домах, что обступили её, оказалась и небольшая лекарская лавка. Там кислая Эвелин приобрела для меня спрессованный порошок и бутылочку темного стекла, и только после этого согласилась немного пройтись по ярмарке.

В Мерран торговали не с ковров, расстеленных на земле, а с высоких прилавков под навесами. Многие из них сейчас пустовали, и не удивительно: весенний урожай этого года после Эпидемии почти не убирали — некому. И всё же, торговля шла, предлагали, в основном, одежду и всякий хлам.

— О-о-о, глянь какая штука! Давай купим Хели? Деньги верну! — не сдержалась я.

Хотя будет ли Дарн мне платить? Если нет, реквизит какой-нибудь продам. Потому что клетка-гнездо из ореха каменного дерева нужна, как воздух! Жить дома у Ткача — то ещё испытание: Хелия держала в шатре нескольких швейных пауков и гусениц, словно полезных домашних питомцев.

— Ох, ты бы знала, как меня задолбало этих её насекомых из койки выковыривать! Буквально вот сегодня просыпаюсь, а на ногах пригре… Эв! Эв. Э-э-эв? Ку-ку!

Лекарка будто окаменела. Потирая запястья, она смотрела поверх прилавков. Проследив за её взглядом, я увидела широкий деревянный настил и толпу перед ним. На «сцене» стоял хорошо одетый господин, или, как говорили в Мерран, мастер, а за ним в рядок — Перерожденцы и несколько солдат. По самому центру ряда виднелись клетки с полуперерожденцами, которых мы видели на заставе.

— М-м-м, ладно, неважно. Пошли домой, жрать охота очень. Слышь, Эв? — я потянула девушку за руку, — Э-ээв! Да Эвелин же! Пошли, говорю!

— Нет. Я хочу посмотреть, — выговорила лекарка, — посмотреть на того, кто их купит.

И, вывернувшись, быстро пошла к аукциону. Вот дура, а! И как её такую наивную бросить? Пришлось идти следом, попутно разглядывая живой товар.

Большинство перерожденцев стояло нагими. Они почти не двигались, лишь тупо смотрели перед собой, мигая огромными влажными глазами. Из разговоров в толпе узнала: это «новородки», только-только с фабрики, и их надо обучать вообще всему, даже писать в стойле, а не на ковер в гостиной. Перерожденцы постарше, так сказать, с опытом, уже имели полотняные рубахи, и вертели головой по сторонам. Полуперерожденцы прикрыли наготу соломой, и смотрели друг на друга поверх колодок. В остальном точно так же, как на любом невольничьем рынке: ведущий выводил раба, расхваливал, показывал заинтересованным, устраивал аукцион.

— Лот один три, самец, пять лет на кузне, ни одной травмы, всеяден! Шесть виремов золотом! Шесть и два! Шесть и три! Семь? Семь и один! Продано мастеру с типсом!

— Лот один семь, самка-подросток, новородок, производство Дельты, первичное обучение для дома, проворная, три вирема золотом! Четыре? Четыре и… подойдите, подойдите! Да, все свои! Сколько? Четыре и восемь! Четыре и восемь раз… Ого! Пять! Пять виремов золотом, продано даме в красном!

Ведущий тараторил громко, но монотонно, торговля шла бойко. Я кашляла и чихала всё громче и яростнее, пока Эвелин не всунула в руки пакетик с лекарствами. Я выпила, но в лагерь не пошла — мало ли, что сострадалица Эв учудит, останусь ещё без врачебной помощи и толковой кампании!

Как чувствовала: буквально через один лот начали продавать полуперерожденцев. Первой объявили «девушку». Карточку тут же вскинула дама в фиолетовом платье, стоявшая неподалёку от нас.

— И вымя, вымя её смотри! Чтоб не тельная! А то знаю я эту молодежь, всегда одинаково, хоть человек, хоть кто! — просипела женщина слуге.

В мгновение ока мужчина очутился на помосте, начал деловито щупать полуперерожденку за грудь с четырьмя сосками. Ещё двое потенциальных хозяев проверяли зубы и шерсть. Видя это, полуперерожденец бешено мычал и бросался на прутья своей клетки. Толпа смеялась, улюлюкала, кричала скабрезности.

— Ах, чего он возится? Дурак… Ну, ну, Мупсик, тише, тише, скоро пойдём…

Я обернулась на голос. Давешняя «фиолетовая» дама прятала в длинном меховом шарфе существо, похожее на крылатого львёнка с длинными и тонкими, как у газели, ножками, и шестью фиолетовыми глазами. Без зрачков.

— Ой! Чё за хрень? — вырвалось у меня.

— Сука старая, не видишь, что ли! — огрызнулась Эвелин.

Дамочка услышала, повернулась к нам.

— Это ты кого сукой назвала, шантропа безродная? — проговорила женщина на кривоватом Высоком, — ты чьих будешь-то вообще?

— Уж не твоих точно!

— Вот хамло! Ну, сейчас дождёшься у меня!

Эвелин начала отвечать в том же стиле. Дама махнула рукой. Стоявший рядом мужик внушительных габаритов сделал шаг к нам. Вот только этого не хватало! Я схватила Эви, на всякий случай проверила ножи в подпространстве…

Со стороны помоста раздался дикий крик: «юноша» таки разбил колодки, разогнул прутья клетки, и вырвался на свободу. Ведущий благоразумно отскочил подальше, а вот покупатели не успели. Отбросив прочь двух солдат, полуперерожденец в одно движение свернул шею покупателю своей возлюбленной, бросил тело в толпу. Люди хором заорали, толпа шатнулась прочь. Началась давка.

Забыв про Орры, я начала сворачивать пространство. Ноги тут же свело от нестерпимой боли. Шипя, Эвелин схватила меня за плечи, направила подсвертку сама. В следующий момент мы стояли на краю широкой телеги, вместе с несколькими другими счастливчиками.

Раздался оглушительный свист, из переулка посыпались солдаты. Но всё уже кончилось: юноша-полуперерожденец лежал на теле своей подруги, вокруг них растекалась кровь.

— Э-э-э… а чё произошло-то? — спросила я на Простом языке, потирая поясницу.

— Он спас её от позора. И себя.

Эвелин говорила низким голосом, словно в груди у неё замуровали пустой кувшин.

— Позора! Тоже мне, развели трагедь! — фыркнул один из соседей по телеге.

— Чай не люди, — поддержали его.

Лекарка возмущённо набрала воздуху, но только ойкнула: я сильно ущипнула её, чтоб молчала. Если в государстве есть что-то, напоминающее работорговлю, открытое сострадание к рабам не только не ценится, но может ой как навредить.

— Что конкретно произошло-то? Вы разглядели? — снова обратилась я к соседям.

— Так чего, да ничего. Взбесился полупер, троих людей удушегубил, полуперку свою тоже задушил, у солдатика нож отнял и себе кишки выпустил, — ответили за спиной.

— Колодки надо лучше делать! — сказали справа.

— Инквизиции на них нет! — подытожили слева.

Давка пошла на убыль. На помост взобрался потрёпанный ведущий, сказал, что торговля продолжится завтра. К нему подскочила «наша» дама в фиолетовом, начала возмущённо жестикулировать — наверное, хотела вернуть деньги за испорченную собственность и придушенного слугу. Остальной народ начал разбредаться, кто куда.

— Ну, нам пора, всего хорошего, — сказала я и потянула Эвелин с телеги.

— Позвольте вам помочь!

Человек в слегка потертом камзоле и помятой шляпе спрыгнул на землю. По очереди ссадил нас с Эви. Пихнул нам в ладони мятые бумажки, растворился в расходящейся толпе.

— Чё за… — начала я, но Эвелин схватила меня за руку и потащила в сторону лагеря.

— Слушай, мне тут этот крендель…

— Ш!

Лекарка остановилась в безлюдном проулке, развернула бумажки.

«Перерожденцы тоже люди» гласили крупные буквы Простого языка, «Солнце одно для всех». И ещё несколько фраз в том же духе.

— Неужели они не понимают, что этого мало? — застонала Эвелин и начала рвать листочки на мелкие клочки, — мало, мало мало! Надо действовать, надо давить, надо… Кет, что с тобой?

— Н-ничего… уф… — я оперлась на стену, стараясь пережить пульсирующую в позвоночнике боль, — по-моему, Дарн чем-то недоволен…

И тут я вспомнила, чем.

Театр — это не только роли и номера. Театр — это ещё и наряды. Желая, чтобы я «прилично выглядела», Дарн назначил свою пассию Изабель ответственной за мой вид. Вкуса у неё не было, желания украшать «конкурентку» тем более, зато была харизма. Целых две, аж в декольте не вмещались. В итоге Ткачи получали идиотские указания, а я отказывалась этот ужас надевать. Дни шли, результат отодвигался, причем так часто и с такими скандалами, что вмешался даже вечно безразличный Халнер. Благодаря ему глубину моего декольте сократили в два раза, из лифа убрали валик-имитацию груди, а с задницы — валик-имитацию жопы.

На днях костюм, наконец-то, дошили, но примерки ещё не было.

— К Хелии, — прохрипела я, корчась и цепляясь за Эвелин, — прим-мерка же… ща… вот прям ща…

Прям ща не получилось — в лагерь брела, заходясь кашлем и спотыкаясь от ноющих Орр. В итоге Эвелин отказалась отпускать меня «на растерзание», и мы пошли в шатер Ткачей вместе.

— Кети! Наконец-то! О Апри! Мы уже обыскались! — вскричала Изабель, по-ученически тщательно проговаривая звуки Высокого языка, — что значит «забыла»? Какая безответственность! У тебя же представление! Эвелин! Ты же ответственный человек, хоть ты-то повлияла бы! Так что… Кети! Хватит кашлять, фу! Лечиться надо! Нет, стой! Сначала примерка!

Тяжело вздыхая, я позволила обрядить себя в длиннющее кремово-золотое платье с полупрозрачными рукавами и витиеватой шнуровкой. Хм. На сей раз действительно симпатично, и к типу внешности «черные глаза плюс светлые волосы» подходит.

Изабель кисло прокомментировала, что платье ещё ничего, а вот над причёской надо поработать, и нахлобучила мне на голову парик. Я резко возмутилась. Фифа возмутилась в ответ. Поднялся гвалт. Перепалку заткнул Дарн, сказав, что внимание всё равно на иллюзиях, а вид нормальный и без парика. Затем директор поцеловал свою умничку Изабель и выдал мне увесистый подзатыльник — для профилактики простуд. На том всё и закончилось. Поспешно стянув с себя платье, я взяла Эвелин под руку и отправилась в лазарет — болеть.

Следующие полутора суток провалялась в полусне, хлобыща гадость, что мы купили с Эви, и усилено потея. Лекарство оказалось мощным: день представления встретила на ногах, и в полдень отправилась в церковь.

Храм находился в двух кварталах от площади, где стояло главное шапито. Когда театр только приехал, я сходила на службу, чтобы поддержать легенду своего «монастырского» происхождения, но теперь пошла намерено. Хотелось скрыться от суеты, от разговоров, от навязанных обязательств, от идеи стянуть у Эвелин скальпель и вырезать Орры, либо пристрелить-таки Дарна, и будь что будет…

В храме действительно получшело. Черно-белая строгость церкви Великого Апри поражала распорядком и однозначностью. Вот диск солнца открыт, а вот закрыт. Вот шар-символ Апри сияет во всю мощь, и священным цветом считается белый, женский цвет, цвет лета и плодородия. А вот шар скрыт черным покрывалом: это защита, это зима, это мужское время. Всего фаз солнца восемь: открытое, закрытое, Левый месяц и Правый месяц, и четыре Касания, когда диск Атума «касается» диска солнца самым краешком. Вся жизнь — маятник. Маятник года, маятник жизни, маятник веков.

После службы храм не закрывали. Я сидела, вертя в пальцах оплавленный медальон Феррика. О боги. О Апри. Если бы не старик, летала бы пеплом над горами, и не было бы никаких Орр, представлений, беспокойств…

И жизни тоже. А если есть жизнь, то всегда есть шанс её улучшить.

Башенные часы начали отбивать закатный час. Стараясь не расплескать малую толику спокойствия, что удалось выпросить у здешнего бога, я пошла на выход, и… напоролась на Дарна, стоящего в дверях.

— Прохлаждаемся? А реквизит кто готовить будет? — зашипел директор, хватая меня за шкирку, — давай-давай, двигай! Молится она тут, понимаешь!

Странное дело, но эта злобная тирада прошла мимо. Запах благовоний, которым пропиталась одежда, успокаивал даже лучше, чем крепкая настойка. «Солнце внешнее да станет солнцем внутренним», пронеслись в голове строки гимнов, «если закат затмил рассвет, после рассветёт снова».

Правда ведь, рассветёт?..

Укротители выступали в первом отделении. Отточенная на репетициях, моя иллюзия монторпа вышла превосходно. Правда, монстр оказался чуть красивее, чем на самом деле, но вряд ли зрители знали разницу.

— Рассчитывай силы, тебе ещё самой выступать! — фыркал Халнер.

— Нет, всё правильно! Ещё давай! Отлично! — хлопал в ладоши Дарн.

— Елдитесь оба! Хватит под руку говорить!

Я отпихнула советчиков. Стол с кристаллами зашатался. Иллюзия мигнула. Начальники замерли, в каморке над ареной мгновенно наступила тишина. Но распиханные по шапито вспомогательные камни и возведённая вокруг арены клетка уже справились с задачей: они так хорошо усиливали мыслеобраз, что в зале никто ничего не заметил. Наваждение вышло настолько полным, что, когда «укротитель» ранил тварь, и зловонная жижа растеклась по арене, кому-то в зале стало дурно.

Уф-ф-ф… сердце колотилось, голова гудела, как после обстоятельной пьянки с очень плохим вином. О боги, и правда, не стоило сейчас так выкладываться. Ладно, время на передых ещё есть, а там уж разберёмся.

Антракт я просидела в гримёрке, глядя на пластину, изображающую солнечный диск, и следя за дыханием. Гнать мысли — прочь, прочь, прочь, так, чтобы в голове оставалась только блаженная пустота. Пустота, в которой тонет всё — злость, волнение, неуверенность. И память. Особенно — память. Ведь оглядываться, двигаясь по гребню зыбучих песков, нельзя. Погибнешь.

Как только началось второе отделение, в гримерку ввалились: Хелия с платьем, Эвелин с успокоительным отваром, Дарн с очередными наставлениями, Маро с дружескими тычками и шуточками, Халнер, чье молчание выбешивало больше любых советов…

Да что же это такое? Зачем они все тут?! И без них так тесно, тесно, тесно!…

Накрыло.

Попыталась свернуть пространство и сбежать — чуть не покалечилась об Орры. Эвелин откачала. Я тут же высказала всё, что думаю о ситуации в целом и действующих лицах в частности. Дарн выдул чайник с успокоительным отваром, и потерял способность внятно изъясняться. Я упорно отказывалась выходить на сцену. Время поджимало. Я скандалила., скандалила, сканда…

Халнер и Маро продемонстрировали заряженные мини-скорострелы.

Пришлось идти.

Когда Дарн придумывал сценарий иллюзии с танцами и перевоплощениями героев легенд, он даже представить не мог, насколько темный я человек: ни мифов мерранских не знаю, ни танцев. В итоге основные вещи зазубрила на репетициях, но во время представления очень многое из этой бессмыслицы вылетело из головы. Пришлось импровизировать, слегка менять образы, добавлять «отсебятину» вроде петельчатых сетерских узоров, которые я «нарисовала» на большинстве нарядов и фигурах танцев…

…Публике понравилось. Овации слышались даже в гримерке, куда я в панике убежала после второго выхода «на бис», на котором мне под ноги шлепнулся огромный букет королевского камыша. Этот веник стал последней каплей: забыв о приветственных взмахаха и поклонах, я дунула в гримерку, заперлась, и припала к бутылке крепчайшей наливки, которую стянула из лазарета. Цветы камыша, как поздравление! Камыша! Чем они думают?! Он же хищный! Он же сожрёт! Это же гроза всех теплокровных обитателей и гостей степи!..

— Кети, Кети! Кети, ты что? — царапались в «дверь» Дарн, Халнер, Хелия, Эвелин, — ты молодец! Роскошно! Успех! Успех! Успех!..

Глотка после пятого я вспомнила, что опасное в моём мире растение в Мерран давно окультурили, даже вывели декоративные сорта. После седьмого, решила, что бояться «веников» не стоит. После десятого отставила бутылку, переоделась в штаны и рубашку, и открыла дверь поздравляющим.

Поток лиц, слов, алкоголя. Качание на руках, аплодисменты, глупые шутки, взрывы смеха. Когда народ начал забывать, что именно празднует, я как можно тише пробралась к запасному выходу из закулисья, потому что больше всего на свете хотелось остаться одной. И удавиться. Или удавить кого-нибудь. По ситуации.

Далеко уйти не удалось: выход в город перекрыла гудящая толпа покидавших театр зрителей. Понятно, что без платья и грима меня вряд ли бы узнали, но лишний раз рисковать не хотелось. Сплюнув, проследовала к забору — перелезем, не впервой.

…какая же крепкая настойка, оказывается! Не то что ноги — руки заплетаются… Но ничего. Ещё прыжок… зацепиться… вот так… Подтянемся… ногу наверх…. Наверх…, Наверх, мля!..

— Дай помогу, что ли, — сказал кто-то, подхватывая меня под задницу, — простых путей не ищем, да? Тут, как бы, нормальный выход в тридцадти шагах.

— А похрен! У м-м-еня зар-рядка! А! Монторп тебя!

Я сорвалась, но вместо того, чтобы хряпнуться на землю, повисла на чьих-то руках. Пахнуло алкоголем, немного ладаном, и чуточку мужским потом. Боги. На кой ляд я куда-то собралась?..

— Пус-сти!

Мужчина тут же убрал руки. Я повернулась к нему лицом. Вгляделась. Кто же это? Голос-то знаю, да и запах не совсем уж чужой.

Запах. Я прикрыла глаза, глубоко вдохнула. Да какая разница, кто! Я хотела забыться? Так вот он, шанс. Здесь и сейчас. И точка.

…Потом стало холодно. С одного бока. Повертелась. Холод укусил с другого. Шея затекла. Нос зачесался. Веки слиплись. Ох, ой, голову бы повернуть…

По телу разливалась терпкая истома. М-м-м… весьма, весьма… Но кабаки это зло. Не помню ничего почти. Или опять бал? Задолбали уже приёмы… Боги! Князю же на доклад! А уж что отец скажет… Да где ж одеяло-то!

— Кети, ты меня сейчас с кровати скинешь.

Я резко открыла глаза.

Это не Сетер. Князя давно свергли, отца тоже нет. Я в другом мире. Здесь всё то же самое, кроме произношения Высокого языка и…

О нет. О боги. Не может быть. Не может быть. Только не это. Нет.

Я отстранилась от теплого тела, подняла взгляд.

— Доброе утро, — улыбнулся Халнер, — как самочувствие?

— Э-э-э… доброе утро, — я отстранилась дальше и зевнула, с трудом подавляя желание провалиться сквозь землю, — з-замечательно. Только… Вода есть?

— Есть, — усмехнулся начальник.

Протянув руку мне за спину, он вынул из ниоткуда полный стакан воды.

— Держи.

Я села, залпом выпила.

— Спасибо.

Халнер забрал стакан, скользнув ладонью по моим пальцам. Потом тоже сел и наполнил емкость вновь — просто так, из ничего. Как?! Сейчас для фокусов даже одежды нет! Я подтянула одеяло повыше. Да уж. Учудила так учудила… И всё же впервые после того ужаса, что случился при перевороте, мне по-настоящему хорошо с мужчиной. Настолько хорошо, что ни его выгонять, ни самой уходить не хочется.

Но надо.

— Э-эм-м… Ну, скоро завтракать пора, — забормотала я, двигаясь к краю.

— Скорее уж обедать, — усмехнулся Халнер.

Он допил воду и смотрел с полуулыбкой, наклонив голову.

— Что, привыкла к еде по расписанию?

— Угу. А что?

— Да ничего. Просто очень интересно стало, чему в монастырях теперь учат, — Халнер многозначительно повёл рукой.

— Ничему новому, — фыркнула я и, сладко потянувшись, передвинулась ещё ближе к краю, — это я так… вдохновение словила. А кстати, что было? С выступлением, в смысле?

— Не помнишь?

— Не-а, обрывки какие-то, — состроила дурочку я, — там всё успешно прошло?

— Более чем. На сцену, правда, тебя пришлось пинками гнать, но иллюзии ты сделала на ура. Так что буянила ты с радости, я так понимаю.

— Конечно… — я вздохнула и посмотрела на узоры Орр, — конечно, с радости. С чего же ещё… Когда, кстати, следующее представление? И где моя оде…

— Представление сегодня вечером, — Халнер передвинулся вслед за мной, — и я очень надеюсь, что ты уже сможешь справиться с волнением. И ночью тоже будет… потише, скажем так.

— Ах, ну извините за беспокойство! — огрызнулась я и начала вставать с кровати.

— Всегда пожалуйста, — засмеялся Халнер, и мягко повалил меня обратно, — просто завтра я хочу выспаться… а вот топать сейчас на дневное собрание не хочу совсем. А ты?

— А я не хочу, чтобы Дарн опять мне Орры выкрутил!

Я оттолкнула Халнера и села на край кровати. Но вставать не спешила. Идти-то все равно некуда. Тут хотя бы удовольствие получу. Только вот потом…

— Не выкрутит, — тихо сказал Халнер, — я договорился.

Он не завлекал. Не предлагал. Не хвастался. Не удерживал, даже не прикасался ко мне. Просто озвучил факт.

И я осталась.


Интерлюдия II. Архив Инквизиции. Озёрный


Магистру Инквизиции

по Озерному округу,

Брату Лайонелу


Всесолнечный брат,

Не ставя под сомнение искренность ваших побуждений относительно безопасности граждан от ужасов равно реальных и мнимых, вынуждена настойчиво донести до Вас, что присутствие Ваших сотрудников является нежелательным на ВСЕЙ территории вверенного мне монастыря, включая приход в городе Озёрный. Особенно настаиваю на этом сейчас, ибо священные дни Полносолнция необходимо посвящать посту и молитве, а не выявлению и вычищению посторонних.

Да восславится Великий Апри,

Пресветлая Селестина,

Мать-настоятельница храма Цитадель



Пресветлой Селестине,

Матери-настоятельнице храма Цитадель


Всесолнечная сестра,

Всем сердцем разделяя Ваше желание предаваться посту и молитве, особенно в священное время великого праздника Полносолнция, произвожу замену сотрудников, дабы не смущать Вас и Ваших сестёр.

Кроме того, к письму прилагаю счет за услуги лекарей, к которым были вынуждены обратиться уже известные вам мои сотрудники.

Да не омрачится лик Великого Апри,

Магистр Инквизиции

по Озерному округу,

Брат Лайонель


Аркан I. МАГ. Глава 7. Черные крылья


Театр оставался в Речном долго. Афиши «Последнее представление» превращались в «Самое последнее», те в «Действительно последнее», и так далее. Отъезд бесконечно откладывался: Дарн решил двигаться только по столицам округов, а в Мерран строго следили за перемещениями жителей, и большой группе людей, да с реквизитом и скарбом, требовалось специальное разрешение. Наконец, на утреннем сборе Дарн объявил: на днях выдвигаемся в Озёрный. После директора взял слово священник Курт:

— На днях будет обязательная служба, ибо Великий Апри восходит в небесах в полном блеске своём! — казалось, сам Курт тоже светится от счастья, — и помните, братья и сестры: ступить на землю священного города Озёрного должно, подготовившись духовно и телесно! Поэтому соблюдаем Солнечный пост!…

На последней фразе Халнер тяжело вздохнул и закатил глаза, Трен усмехнулся в кулак, Хелия и Изабель многозначительно переглянулись. Только я сидела с глупой ухмылкой человека, который не понимает ровным счетом ничего, и которого насильно увозят от мести за разрушенную жизнь и надежды на новую.

Театр двинулся по реке Озёрной, что с грохотом впадала в Ледяную на северной оконечности Речного. Идти караваном по обрывистым берегам означало терять время, поэтому Дарн нанял рыбопаромы — огромных рыб с деревянным настилом на спине и «комнатами» вместо части внутренностей.

Мощный угольно-чёрный хвост ударял по воде, подбрасывая упругую тушу вперёд. Полупрозрачный купол-плавник на длинных хрящах гасил ветер и отметал воду, но всё равно, сидеть на спинном настиле отваживались немногие. Я, например. Потому что в тесных помещениях у меня моментально начиналась истерика, да и без этого от мысли, что ты сидишь в желудке рукотворного монстра, становилось, мягко говоря, неуютно.

Унылые вертикальные берега и шлюзы тоже не прибавляли веселья, поэтому я стащила из библиотеки очередную книгу, и забилась в закуток между хрящиками. Выбранное наугад чтиво повествовало о сражении с еретиками-Духопоклонниками, и про их незавидную участь — заживо сгорать на солнце под огромной линзой, будто насекомые. Да уж. Интересно, зачем Халу столько книг про казни и войну?!

Тоже мне суслик. Когда наша первая ночь плавно перетекла в день, а потом ещё ночь, на втором рассвете я смылась, и следующие несколько дней делала вид, что ничего не произошло. А потом обнаружила, что стою на коленях в кладовке, сжав зубами реквизит, а Халнер пыхтит сзади, рассказывая про свойства кристаллов, которые мы использовали для номера. С тех пор «нерабочие рабочие» встречи стали регулярными.

Спать с братом директора было полезно: Дарн стал меньше лютовать с Оррами, я больше знала о внутренней кухне театра, а ещё появилась возможность свободно читать. В Мерран запрещалось держать книги для личного пользования, а официальная библиотечка театра ездила именно с Халом. Другой вопрос, что на правах хозяина он подбирал книги на свой вкус, в итоге — история, религия, еретики, казни…

Одолев перекат, рыбопаром вальяжно вплыл в искусственный залив. Плавник опустился, взгляду открылись почти вертикальные скалы. Ничего себе природная защита! Идиотов штурмовать такое в жизни не отыщется.

Но что штурм по сравнению с работниками таможни! Как всегда в Мерран, проверка длилась вечность: то лазаретные травы подозрительно пахнут, то кольца у жонглеров богохульно смахивают на диск Апри, то крышки санитарных ящиков неплотно пригнаны…

Когда придирки, наконец, иссякли, вещи перегрузили на большие повозки, и выпустили «караван» в туннель под скалами. Длинный-длинный такой туннель, в котором не видно ни входа, ни выхода. Только матовый белый свет от стен, и тишина: ни скрипа повозок, ни храпа животных, ни человеческого бубнёжа.

О боги, о Великий Апри, да когда же конец-то, а!

— Кет, ты чего там бормочешь? — ткнул в бок Маро.

— Слышь, полегче, а то обед продемонстрирую!

— Ты чего? Опять стены падают? Вот вечно нанюхаешься с Эвелин трав, потом… а-а-ай-ай-ай! Монторп тебя!

— Эй! Перерыв-перерыв! Всё! Давай-ка лучше пешком пойдём, — предложил Отто, спрыгивая с козел, — давай-давай, Кет, слазь. Отвлечёшься немного.

Я с недоверием покосилась на белый пол, но с повозки слезла. Отто, «приятель по паразитам» и напарник по монторпу, гнул металл в красивые загогулины, укрощал животных, и всегда знал, что, кому, и как следует делать.

— Интересно, как нас тут примут, — сказала я, лишь бы нарушить тишину.

— Думаю, гораздо холоднее, чем в Речном. Они ж тут отсиделись в своём священном застенке. Только паломников и пускали, причем только из Зрячих, к которым зараза не липнет. Да и сейчас, сама ж видишь, сплошь паломники прутся. Кровь-то, может, и пожиже, да в кошелях погуще. Зато правоверного гонору — у-у-у…

— Ну… паломники ладно… а самому народу-то интересно на театр посмотреть?

— Кому? Местным-то? Да щас прям! Вообще не понимаю, почему Дарн сюда двинул. Здесь же зануды все. Апри, Апри, Цитадель, Цитадель… Уж лет сто как город в крови утопили, фрески древние раздолбали, а всё сидят, святош из себя строят, грехи Империи отмаливают. Только такое не отмолишь, будь ты хоть святой, хоть Видящий…

— Великий Апри видит всё. Сейчас дни Открытого Солнца, и он смотрит особенно внимательно, — раздался над ухом голос священника Курта.

Отто вздрогнул и, судя по гримасе, прикусил язык. Мускулистый, как бог войны, Курт — единственный, кого Отто не мог одолеть физически. Поэтому они не спорили. Никогда.

— О, привет! Да, хорошо, что Полносолнцее уже скоро! — улыбнулась я, судорожно припоминая местные религиозные праздники, — Отто, будь другом, принеси попить, а?

— А? Да! Да-да-да! Ща! — парень моментально испарился в одну из дальних повозок.

— Вот пострелёныш, порку бы ему хорошую… — пробасил Курт.

Тут же расплылся в улыбке:

— Знаешь, Кет, нам может быть оказана честь быть на Полносолнцее в самой Цитадели! Я буду лично… Лично просить. Потому как побывать в Цитадели непременно надо! Ты, конечно, воспитанница Тмирран, но Туманный храм должен увидеть каждый истинно верующий. Он ведь самый древний в Империи!

— Ух ты! — на всякий случай изумилась я, — какие там наверное… э-э-э… барельефы.

— Это что! Главное — есть Рассветные Пляски, — хихикнул позади нас Маро, — вот туда бы и правда попасть здорово!

Курт протянул руку и взял Маро за шкирку.

— Пляски. Есть. Посвящение. Апри, — сказал священник, встряхивая пацана на каждом слове, — Великому Апри, слыхал о таком? Так вот! Ему посвящение! Ему, а не таким разнузданным юнцам, как ты! Я лично прослежу, чтобы ты не покидал театр в эти дни! Напортачишь чего в Цитадели — пожалеешь, что тот монторп тебя не сожрал! Понял?

— Да понял, понял! Пошутить нельзя уже!

— С Плясками! Не! Шутят! Никогда!

— Нет, нет, конечно нет, никто и не думал шутить.

— Курт, остынь! Не все понимают смысл и… м… важность древних традиций, — примирительно сказала я, — напомни-ка лучше порядок праздничной службы?

Пока священник распинался про песнопения, алтарные ступени и свёртывание покрывал, я внутренне удивлялась, во что трансформировался древний праздник плодородия. Если верить книгам — всё тем же историческим книгам из библиотечки Халнера — ночь Белого солнца, когда Атум находится ровно за Апри, в культе Духов считалась ночью плотской любви, когда мать-земля нежилась под лучами отца-солнца. Теперь же, для заточённых в монастыри полукровок, ежегодные Пляски превратились в обязанность. Дети от этой ночи считались осененными Великим Апри, их воспитывали, как Высоких, и многие становились весьма влиятельными людьми.

Но спорю на что угодно, девчонки в предрассветном лесу думали вовсе не о нуждах Империи.

— … принять нас. А вот и Озёрный!

— А? Что? — едва не оступилась я.

Оказалось, что мы уже дошли до «перевалочной» площадки в город. Курт тут же извинился и свалил по неотложным делам, а я подошла к перилам площадки и замерла, в восхищении созерцая Озерный.

Заполненное водой, жерло давно умершего вулкана казалось дверью в недра планеты. Над идеально ровной, недвижимой водой клубился туман. Его белые полосы извивались и ползли вверх по склону кратера, словно огромные щупальца. Вырубленные в скалах дома и лестницы походили на бегущие в атаку войска. Но атака эта захлёбывалась, разбиваясь о зелёнь вьющихся растений. Тонкие корни и гирлянды цветов перебирались с балкона на балкон, с крыши на крышу, заточая камни в изящные кандалы корней и веток.

С площадки хорошо просматривалось, что у многочисленных храмов толпятся люди, скорее всего, пресловутые паломники. И всё же чувствовалось: Великий Апри если кого и слушает, то вовсе не их, а Цитадель — белоснежную крепость на другой стороне озера. Что интересно, боевую крепость, не декоративную. Хм-м-м…

— Что, нравится видок? — на мою талию легла ладонь.

Не отрываясь от созерцания, я перехватила чужое запястье и нажала на болевую точку.

— Ой, да ну тебя! Недотрога! — фыркнул Трен, — серьёзная ты слишком, вот что. Сейчас открытое солнце на дворе, можно и повеселиться! Апри разрешил!

— Мало ли кто кому чего разрешил, — я отодвинулась и облокотилась на широкие перила, — обратись к куртизанкам. Им точно всё можно. А сейчас просвети-ка меня, как повозки по этим лестницам тягать?

— Тьфу, дуринда, я ж от всего сердца! Ну, как знаешь. А лестницы… Повозки казенные, они тут останутся. Мы птицеящеров наймём. Дорого конечно, но и быстрее в разы. Хотя всё равно покорячиться придётся, это да. Полдня точно потеряем. А всё Курт, святоша хренов! Полносолнцее, Полносолнцее… Тфу. Хотя красота здесь невероятная, конечно. Так что наслаждайся видом, ласточка. Кстати, ты тут была когда-нибудь?

— Нет. Интересно, какой высоты этот шпиль, ну, на центральном донжоне?

— Донжоне? Ого, слова-то какие! — захохотал Трен.

Он сделал попытку обнять меня. Как обычно, получил по рукам. Как обычно, нисколечко не смутился.

— Ну, если ты про главный храм Цитадели, то не знаю. Кстати, там именно храм, а не пограничная застава, как в твоём Тмирран. Никогда не понимал, от кого защищаться в горах?… Ну а тут еретиков покоцали. Так-то. Хотя знаешь, цветочек, войны, они ведь в сердцах и головах начинаются… Ну а Цитадель у нас оплот морали и нравственности, такой оплот — оплотище прям! Правда, бывать внутрях не приходилось, в паломники никогда не записывался. Если всё-таки интересно, Курта разговори, ну или Халнера. Они-то точно там были, да и знают церковные байки, послушнички тарвольские…

— П-послушники? Оба?! — изумилась я.

— Что, не верится? А вот так. Курт у нас всегда по религии страдал, а Халнер — гы! — Хал тогда разочаровался в жизни. Крепко разочаровался, аж из-под венца сбежал…

— Венца?! Какого венца?

— Как какого? Обычного, Солнечного. Почему? Ну как тебе сказать… Не понял, так сказать, устремлений своей невесты к, так сказать, сценической славе. Иза ведь ещё девчонкой ухватила, что к чему в театре, а у Хала вдруг принципы обнаружились. Великий Апри, преданность, заветы, бла-бла-бла… Потому, наверно, и с Куртом сдружился. И свалили они в семинарию посреди сезона. А на них номер большой держался, иллюзия силы, как-то так. Дирек, тогдашний директор, просто в бешенство впал.

— М-м-м… Надо думать… а… а почему священником только Курт стал?

— Так вскоре на севере бунты начались, Хал бросил учёбу, в войск пошёл. Ну и правильно, как по мне. Я тоже считаю, что лучше с Апри напрямки договариваться, как помрёшь… А вот Курт, он да, он полный сан принял, как и хотел. Теперь осеняет нас, грешных, благодатью по лбу. И вернулся одновременно с Халом, кстати.

— Ого… а когда это всё происходило?

— Хм… солнц шестнадцать назад… Или больше? Да больше, больше. Хм… Восемнадцать они вернулись…. А ушли… Сколько же…

Трен смотрел вдаль, шевеля губами и загибая пальцы. Я попыталась пересчитать в уме долгие мерранские солнца на наши короткие сезоны, и вдруг нашла себя по местным меркам весьма юной. Ох, вот это да. Неужели у нас с Халнером такая разница? На вид и не скажешь. Хотя тут с возрастом вообще странно — Хелия вот мать Маро, а выглядит, как его старшая сестра.

— Ладно, дело давнее, это я поняла. А чего Хал с Куртом вернулись-то? Знаешь?

— Ну как чего! Дела мирские. Курт решил, что лицедеям прочищать мозги нужнее, чем крестьянам, вот и попросился освещать родной коллектив словом Великого Апри. Всё меня поначалу доставал, помнится, пока я ему не втолковал, что молитвой сыт не будешь. Потом Дарн наследство получил, да и позвал брата помогать. Ну, Халнер и приехал, благо, у него контракт заканчивался. И вообще Хал очень трепетно к родовым делам относился всегда. Вот такая история… Да… Так что про Цитадель это не ко мне. У меня истории гораздо интересней…

Он подмигнул и провел больим пальцем по губам.

— Угу. Не сомневаюсь. Спасибо за беседу.

На этом я ушла, оставив Трена самоудовлетворяться.

За ближайшей повозкой обнаружилась Лилиан, девчушка из клоунов. В светло-карих глазах светились искорки счастья, полные щёчки горели румянцем.

— Ой, Кети, откуда ты взялась, ты видела, что за красота внизу, там на птицеящерах летают и ветер разноцветный, а какие цветы, какие храмы, а какой туман! — залопотала Лили, всплескивая руками и откидывая золотистую челку, — ой скорей бы мы встали лагерем, хочу пойти по городу, говорят, Дарн отпустит всех, а я с Отто пойду, а он такой хороший, а город такой красивый! Надо гулять! Надо обязательно гулять! На такую красоту грех не поглядеть!

Кивая и хмыкая, я поискала глазами Эвелин. Хрена там. Не мудрено: почти всю площадку занимала мешанина людей и повозок. Толстопузые купцы мерились размером кошелей, паломники трясли свитками, несколько дородных матрон увлечённо работали локтями. Промелькнул Дарн с красным злым лицом и Халнер, который с подчёркнуто-безразличным видом что-то говорил одному из погонщиков, а вокруг них скакал купчик, потрясая кулаками. Предмет спора, птицеящер с рыжевато-красным оперением на голове и спине, и тёмно-серой чешуёй на лапах и хвосте, щёлкал плоским клювом. Другой птицеящер прятал крыльями и фыркал: ему на голову забрался парень из акробатов и старательно удерживал равновесие на одной руке. Погонщик тем временем таращился на фокусы шпагоглотателей, открыв рот и позабыв всё на свете.

Чуть дальше я увидела Изабель, любовницу Дарна… и, если верить рассказу Трена, очень-давно-бывшую невесту Халнера. Фифа задумчиво перебирала складки пурпурного платья, в глубоком и узком декольте посверкивало ожерелье тёмного, в тон волос, камня. Сами волосы были забраны в высокую причёску, подчёркивая ш-ею. Длинную, белоснежную шею. Хм. А ничего так смотрится — рубить удобно. Или отрезать. Тупым кинжалом, да.

Звезда сцены, мля. Принципы Апри ей не нравятся, мля. Строит из себя тут…

— Кети! Кети, ты слушаешь? — тонкий голосок Лилиан вернул меня в реальность.

— Да-да, разумеется, — встряхнулась я, — слушай, а…

Я не договорила, раззявив рот на пролетающих мимо площадки черных рогатых птицеяеров. Их чешуя и перья блестели металлическим блеском, хвостовые гребни заточены, словно зубья пилы. Ни ремней, ни сбруи: эти «птички» ездовые. Всадники походили одновременно на священников и солдат. Поверх армейской формы Мерран пузырились короткие черные котты с изображением меча на фоне солнечного диска. На плечах лежали епитрахили, их нижние половины ныряли под широкие ремни с длинными кинжалами. У каждого седла — скорострелы. Вот это да! Вот это я понимаю патруль!

— Ой, Инквизиция… — воскликнула Лилиан и замолчала, вцепившись мне в рукав.

— А-а-а, полетели, опора и защита наша! Чтоб им пусто было, — раздался голос Отто.

— Тс-с-с! — испуганно прошипела Лилиан, — Отточко, пойдём гулять?

— Конечно, Лили. И ничего не бойся, когда я рядом!

— Сам не нарывайся, и бояться не надо будет, — пробурчала я.

Молодые люди растворились в толпе. Я с одобрением посмотрела в ту сторону, куда улетели инквизиторы. Как это правильно — остужать дурные головы одним только видом власти, а не топором по шеям!

***

Когда места мало, решения приходят самые неожиданные. Главное шапито установили на площади-уступе, а вот жить пришлось в пещерах. С одной стороны, красиво: стены и потолок посверкивают разноцветными огоньками. С другой стороны, тесно: закутки с матерчатыми стенами напрягали просто зверски. Третий фактор — зизконы. Эти слизни с конечностями ящериц любили свисать на хвосте, прислушиваясь к дыханию людей. Так вот просыпаешься ночью, а на тебя круглые глаза смотрят. Очень впечатляет.

Представления проходили хорошо. Я попривыкла к публике, люди в Озерном оказались сдержаннее, чем на равнине, плюс никогда не набирался полный зал. И все же, через пару декад иллюзорные образы начали вырываться из-под контроля. Причем сложности испытывала не только я: уставшая за полусезон труппа считала часы до перерыва на праздник Полносолнция, в который запрещена любая деятельность, и надо только поститься и восславлять Великого Апри. Один лишь Дарн носился как заведённый, напоминая всем и каждому о «важности миссии искусства в столь тяжёлые для Империи времена».

Когда до Полносолнция осталась пара дней, артисты начали дружно халтурить и уговаривать Дарна закончить полусезон раньше. Поломавшись, директор почти согласился. И тут случилось неожиданное: на праздник в Озёрный приехал лорд-наместник соседнего округа, да ещё с семьёй. Не смотря на то, что люди планировали паломничество, вся толпа внезапно захотела сходить в театр, посмотреть на «знаменитое представление с живым монторпом». Обязательно. Вот прям завтра. Ну хорошо, послезавтра.

Если бы эти люди заглянули за кулисы, то увидели бы монторпа в человеческом обличье. Два дня Дарн метался раненым зверем, раздавал тычки, напоминал правила этикета, даже подогнал пару номеров под вкусы скорых гостей.

И вот столь важный (по мнению директора) день настал. Зазвучали фанфары, артисты побежали на сцену в своих лучших костюмах. Вопреки обыкновению, я отиралась за кулисами, подглядывая за представлением. На душе гадостно, в голове — шумно, предчувствия — дурные…

Ребята блестяще отрабатывали номер за номером — жонглёры, акробаты, клоуны, дрессировщики, и с чувством выполненного долга убегали прочь. Те, кто не задействован в других номерах, уже начали накрывать на стол. Но даже перспектива хорошего застолья не могла развеять дурное предчув… ой!

— Чего бродишь? Снова нервы? — прошептал Халнер в ухо.

— Тфу на тебя! Напугал! Нет, какие нервы… просто неспокойно… Ладно, — я ответила на поцелуй и вывернулась из объятий, — ну всё, всё. Мне пора идти.

— Ну иди. Только… Знаешь, я сегодня, пожалуй, с тобой посижу. Ты устало выглядишь.

— Угу. Твоими стараниями, — съязвила я, и поднялась по приставной лесенке на площадку, с которой обычно делала иллюзию монторпа, — нет, вот сюда сядь лучше, там обзору мешаешь, а мне и так сосредоточиться трудно.

— Кто мешает? Я мешаю? — фыркнул Халнер, — я вообще так, мимо проходил. Кстати, вот тебе два камня на замену, в краевых трещина пошла. А в зале седьмой и третий оказались сбиты с оси. Может, поэтому иллюзии барахлили… Я поправил, теперь будет легче. Только поворот на пять-двенадцать не забывай, как вчера. Самой же проще.

— Да? А, ну да. Спасибо…

Иллюзия, и правда, на этот раз пошла на ура… а потом лёгкость перешла в нападение. Нападение в прямом смысле: сотканный из света и фантазий, монторп сделал несколько шагов в зал.

Миг, и в рёбрах щелкнуло. В глазах потемнело. Я вцепилась в камни. Ноги подогнулись. Я начала падать в пустоту…

Немыслимо — наблюдать за собой сверху. Видеть одновременно своими глазами и чьими-то ещё. Парить. Слышать крики зрителей. Слышать шепот теней, наполнивших воздух. Чувствовать Халнера, что склонился ко мне в тесном закутке над ареной.

— Кети, ну Кети же… Дай! Дай быстро сюда!

Кристаллы выскользнули из пальцев. Поблекнувший монторп вновь обрёл «плоть», взревев от боли. Потом «укротитель» хорошенько покоцал монстра и загнал его в клеть, как полагалось по сценарию. С последним аккордом музыки Халнер подхватил меня на руки и свернул пространство до коридора за кулисами.

— Сиди, не двигайся, — строго сказал он, опуская меня на тюки, — Отто, ты как? Да, видел, франтоватый пацан в третьем ряду. Курт, ну-ка покажи, чем… ах ты…!

Остаток фразы прозвучал на Простом языке и в весьма крепких выражениях. Что там такое, интересно?

— Так, куд-да встала? А ну сидеть!

— Бп-ф-ф-фр-р-рт-т-т-бр-р-р-рп-ф-ф-фя! Пр-р-рф-фя!

Горло село. Ладно. Потом всё выскажу.

Я прислонилась затылком к стене. Халнер отгонял любопытствующих, осматривал Отто, разговаривал с лекарками, а вокруг плясала тень, похожая на птицеящера. Огромного, черно-серебряного, в броне с гербом: в солнечном круге летит ящер и плывёт по воде меч. А вот и ещё одна тень, с той же эмблемой. Вот только не черная, а… Ой!

— Странный способ отлынивать, — сухо сказал Дарн, загораживая обзор и глядя на меня сверху вниз, — в Отто придурок болт засветил, а ты чего расселась?

— Н-нр-рй-й-йн-р-р-ро-усст…

— Чего-чего бормочешь? Никаких отговорок! Твой номер по расписанию!

Я посмотрела в зелёные глаза с белыми горизонтальными зрачками. Дарн схватил меня за грудки и рывком поднял на ноги.

— Всё! Хватит симулировать! А ну быстро переодеваться!

— Пф-ф-ф… р-р-р-р-р!

Попробовала сопротивляться. Тело слушалось плохо. Сознание снова разделилось. Перед глазами промелькнуло закулисье, будто часть меня засела под потолком. Я одновременно видела искаженное злобой лицо Дарна, как Отто накладывают повязки, Курт судорожно пишет, директор встряхивает меня как тряпичную куклу, Халнер оборачивается к нам…

— А ну прекратить! Прекратить, сказал!

Не удержавшись на ногах, рухнула обратно на тюки. Дарн отлетел на несколько шагов, едва не потеряв равновесие.

— Ты что, спятил?! — он отступил ещё, обалдело глядя на брата.

— Это ты спятил! Она никуда не пойдёт! Это Чёрный дротик, она серьёзно ранена!

— Что?! Серьёзно? Что серьёзно-то? — Дарн пришёл в себя и шагнул вперёд, сжимая кулаки, — у нас семья лорда на представлении, и вот ЭТО серьёзно! Дротик в Отто воткнулся, а не в Кет! Кет дышит? Дышит. Разговаривает? Разговаривает. Руки двигаются? Да! И всё! Последнее представление перед праздниками! Лечи её потом чем хочешь, хоть в Цитадели, хоть в посте-а!

Смачная затрещина чуть не сбила Дарна с ног. Халнер шагнул вперёд. Каблуки директорских ботинок защелкали по полу.

— Не вздумай. Её. Трогать. Ясно?

На каждом слове рубашка на груди Дарна жалобно трещала. Застёжки сценического костюма звякали, как готовая лопнуть струна.

Наступила тишина, будто выжгли все звуки. Ни вздоха, ни движения.

Кто-то что-то уронил. Халнер вздрогнул, моргнул. Медленно отпустил Дарна.

— Точно свихнулся… — пробормотал тот и попятился, поправляя камзол.

— Успокойся ты уже! Я сам этот номер сделаю! Всё!

Пара мгновений тишины, и:

— Так, а вы чего пялитесь? Работы нет?

Артисты вмиг заспешили по срочным делам. Дарн вытер кровь с рассечённой губы и ушёл, бормоча ругательства. Халнер ещё раз тряхнул головой, и продолжил уже ровным голосом:

— Курт, связь с Цитаделью, Селестина мне должна. Элви, парализатор! Но не позволяй Кети спать, и ни в коем слу…

Кажется, он сказал ещё, но я не слушала. По углам сплелась склизкая паутина и поползла по стенам в комнату. О боги. Нет, не хочу это видеть. Зажмурюсь и спрячусь. И усну. И всё пройдёт…

— Кети! Кети, посмотри на меня! Кети!

— М-м-м-м?

Я с трудом разлепила веки. Надо же, зелёные глаза. Вообще зеленые. Ни зрачков, ни белков. Такое бывает?..

Вид «из-под купола» скукожился. Паутина по углам начала таять.

— Кети, сейчас пойдёшь в лазарет, молись, ни на что не обращай внимания, слышишь? Ни на что! И ничего не бойся! Главное — не бойся. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я скоро.

Сказав это на одном дыхании, Халнер испарился в направлении гримёрок. Ну вот, и птицеящер за ним ускользнул…

Тут с потолка упал огромный паук и откусил Эвелин голову.


Аркан II. ЖРИЦА. Глава 8. Белые перья


Коридоры, галереи, колоннады, внутренние дворики походили на мой родной Сетер. Но на наши особняки с неба лилось тёплое, тёплое солнце, а промозглая Цитадель принадлежала своему миру. Как, почему, и зачем Халнер припер меня сюда из города, осталось загадкой. Последнее четкое воспоминание — иллюзия «взбрыкивает», вспышка боли, я падаю. Дальше сбивчивый бред.

В себя пришла вчера утром, но с койки подняться не могла. Весь день пила гадостный отвар. То, что я в монастыре, поняла по регулярному колокольному звону, размеру комнатки, начищенному диску Апри в углу, и строгой женщине в точно такой же «монастырской» робе, какую носил Феррик зимой в обители Тмирран. Монахиня на расспросы не отвечала, лишь подавала питьё, бормотала молитвы, и следила за огоньком в лампаде. Ночью, видимо, ушла, а когда пришла утром, я уже проснулась и расхаживала по запертой келье, как лев в клетке.

— Когда трапеза? — спросила я вместо приветствия.

Монахиня поджала губы, молча провела до трапезной, и исчезла. Молоденькие сестры, с которыми меня посадили, шушукались только между собой. Немолоденькие усердно избегали моего общества.

Вежливые все такие, зашибись просто.

Сейчас я шла по отполированным до блеска плитам одной из галерей, и куталась в шерстяную простыню. Монастырская роба из простого полотна — не защита от сквозняков, и даже кота поверх неё не спасает. Нормальных одеял не дали, изнутри греться нечем: не то, что алкоголя — жратвы нет, на обед, вон, были лишь варёные корнеплоды и горсть крупы. Хорошо, лично мне ещё ломтик хлеба выдали. Попущение, мля. Боги, я бы даже трёклятую рыбу съела сейчас, даже гадов в ракушках!..

Галерея закончилась, я вышла во двор. Остановилась, решая, куда идти дальше. Вдруг раздалось звонкое хихиканье. Из неказистой одноэтажной постройки, судя по запаху, мыловарни, выбежали три девчушки в платьицах по колено. Вереща, как стайка полевых мышей, они помчались в одну из колоннад.

— Дай брусок!

— Догони!

— Не догонишь, не догонишь!…

Самая мелкая залилась смехом, вырвалась вперёд. Боги, совсем как мои младшие сестры. Тоже озорничали, хохотали, играли в догонялки… Больше всех повезло тем, в ком бунтовщики не опознали дочерей княжеского военного советника, и просто убили.

Едва девочки скрылись в галерее, со стороны крепостной стены раздался стук металла о камень. Это менялся караул: проделав замысловатые движения алебардами, стражницы в черно-белых одеяниях поклонились друг другу и, осенив себя кругами Апри, разошлись. Свежая пара зашагала по стене, прежняя начала спускаться по пологой лестнице. Я наблюдала за вооруженными сестрами, и не могла отделаться от мысли: а что будет, если на Цитадель нападут по-настоящему? Кто из этих черно-белых постниц сможет драться, кто сломается? Особенно, если драться придётся со своими же?.. Хотя о чем это я. Да, в Речном листовки скабрезные печатают, да, после Эпидемии мародерство наверняка расцвело — но это мелочи. И дай-то боги и Великий Апри, чтобы мир в Империи Мерран продолжался и впредь.

Поплутав между хозяйственными постройками и жилыми корпусами, я нашла сад, про который слышала краем уха в трапезной, и в котором теперь надеялась отыскать пропитание. Здесь монастырь вплотную примыкал к осколку кальдеры, так что сад рос на искусственных террасах. На первой — розовые и сизые травы с удушливым запахом, на второй — свернувшиеся калачиком цветы, на третьей — ягодные кусты высотой по пояс, далее — деревья.

Главная аллея походила на пологую лестницу. От аллеи отходили узкие дорожки, посыпанные мелкими камешками, от этих дорожек — ещё дорожки, и ещё, и ещё. Я начала исследовать сад в поисках яиц. Тщетно: гнезд нашла всего пять, и все либо в зарослях колючек, либо на очень тонких ветвях. Попробовала ягоды — либо кислые, либо горькие. Плодов висело мало, тоже незрелые.

Начало смеркаться. Вдалеке зазвонили колокола. Боги! Ужин! Каким бы ни был скудным, все ж еда! Я начала метаться в поисках выхода, и с ужасом поняла, что заблудилась.

Как всегда в Мерран, стемнело быстро, почти без сумерек. В развилках деревьев и по краям дорожек зажглись небольшие фонари, что накапливали свет в течение дня. Чем ярче они разгорались, тем четче становились тени. Четче и темнее, темнее и глубже. В затылок уперся взгляд. Обернулась — никого.

Сильно похолодало, тело забила дрожь. Проклиная всё на свете, я пошла наугад, то и дело срываясь на бег. Под каждым кустом, за каждым стволом, в каждом камне, мерещились человекоподобные фигуры. Я подняла крепкую палку — мало ли, кто ша…

Вшурх! Из кустов что-то вылетело. Пронзительно крикнув, ринулось на меня. Я отбила атаку палкой. Взвизг, разворот, пике, атака…

…хрустнул песок на зубах. Передо мной — кучка беглых рабов-военнопленных, которых захватил мой отец. Впереди — степь, на горизонте блестит пограничная река, за ней — другое княжество, которое мы вот-вот завоюем. Точнее, вернем обратно — эти земли проиграл в кости дед нынешнего князя. «Без хозяев! Свобода навек!», начинает кричать главный из беглецов. Взмах мечом — и раб падает замертво. Грудь трупа разрывается изнутри, к небу взмывает птица с человеческой головой и неестественно вывернутыми крыльями…

…и падает обратно — туда, где с вывернутыми руками лежу я. Лежу, качаюсь, вздрагиваю в хороводе ужаса. Он всюду, он везде. Внутри, снаружи, снова внутри. Ужас липкий, ужас мокрый. Ужас гогочет множеством голосов. «Трепыхайся, пташка, трепыхайся… Эй, в очередь!..». И все повторяется… заново… сызнова… по кругу…

Я закричала, упала на острые камни. Видение растаяло.

От земли тянуло холодом. Ломило позвоночник, крестец, суставы, тело словно зудело изнутри. Что это? Ах да, Орры. Слишком далеко ушла от ключа. Если не выйду из граничной зоны в ближайшее время, оковы раскалятся и разорвут меня на куски.

Разорвут, порвут, вывернут… Я поджала ноги, закрыла руками лицо… расхохоталась. Орры? Разорвут? Можно подумать, я не знаю, как это! Можно подумать, я забыла многоголосую боль! Можно подумать, вживлённая проволока сделает что-то, чего не придумал человек!

Не сделает.

Потому что ни у одного орудия пыток нет ни разума, ни собственной воли.

Так, стоп. Я закусила губу и глубоко, до боли, вдохнула. Задержала дыхание. Выдохнула. Поднялась на четвереньки, затем на ноги. Потом. Всё потом. Я поклялась отомстить, и я отомщу. Пусть нескоро, но отомщу. А сейчас надо выжить, и для начала выбраться из этого трёклятого сада, пока с ума не сбрендила.

Тени рассеялись. Я подняла палку, которую выронила при падении. Тени тенями, а от природы Мерран всего можно ждать.

Побрела, внимательно прислушиваясь к Оррам. «Нащупав» направление, где они меньше всего зудели, пошла быстрее. Дорожка пошла под уклон и вывела к небольшой лестнице. На её последней ступеньке что-то резко толкнуло под колени. Упасть, перекатиться, встать…

Близко, буквально в шаге — существо ростом с маленького ребёнка. Одежда обгорела, часть плоти обуглилась, другую часть покрывали страшные ожоги. Сквозь ошметки мяса на левой щеке белело несколько зубов. Пряди курчавых волос торчали как придётся, на груди висел начищенный медальон с гербом моего рода.

— Почему ты ушла? — раздался надтреснутый шёпот.

Я замерла, не в силах даже дышать. Существо шагнуло вперёд. Сознание наполнил поток картинок.

Прохладное утро, возвращение после долгой и сладкой ночи в кабаке.

— Почему ты оставила меня там?

В моей постели лежит истерзанное тело служанки, так похожей на меня лицом.

— Почему ты не пришла раньше?

Тело отца на полу в спальне.

— Почему ты не проверила?

Комок окровавленных простыней в спальне мачехи и в кроватке маленького брата.

— А я ведь я был ещё жив…

Сжечь документы из нетронутого тайника, облить тела маслом, поджечь дом.

— Это ты, ты убила всех нас! Всех нас… Всех…

— Н-н-н… не… н-нет! Нет! Нет!

Задыхаясь в крике, я начала бить существо куда придётся. Я проверила Проверила! Я даже пыталась его откачать!..

Ничего этого не было. Вообще ничего. Это всё не со мной. Я не убегала никуда. Я умерла вместе с ними. С ними, с ними, с ними…

Кисти свело, по глазам резанул свет. Где я?

Высокие деревья, густая трава, расколотый фонарь на краю дорожки. А, монастырь в Мерран, конечно. О боги…

Села на землю, тяжело дыша. Поймала себя на том, что крепко сжимаю медальон Апри — тот, оплавленный, который остался от Феррика зимой. Ну дожили! За чужого бога цепляюсь! Собралась с силами. Встала. Припустила бегом — быстрее, ещё быстрее. Кто его знает, что будет в следующем видении. В том, что оно придёт, сомнений нет: теней не видно только потому, что они стали частью тьмы, заполнившей сад.

Лихорадка разгоралась, бежать становилось труднее. Я перешла на шаг, стараясь унять резь в боку. Как в детстве, честное слово! Но в детстве никто и ничто не заставило бы меня сунуться в низкий тоннель из вьющихся растений. А теперь вот иду, жизнь спасаю. И нисколечко меня не подташнивает. И потолок на голову не падает, нет. Вовсе нет.

Вскоре «тоннель» уткнулся в дерево. Стоило завернуть за него, как воздух стал значительно теплее. Показалась широкая аллея, которую обрамляли ручейки. Перешагнув ближнюю канавку, выдохнула. Всё, что неприятно шевелилось внутри и стремилось завладеть сознанием, ретировалось. Уф. Слава богам, слава Апри…

Справа в десятке шагов виднелась островерхая крыша беседки, освещённая снизу. Легкий ветер, пряный от ладана, донёс голоса. Прислушалась: обычные, человеческие. Пошла туда — узнать дорогу и убедиться, что ещё не окончательно спятила.

Остановилась, вслушиваясь.

— …себе подцепил, охальник! — звенел мелодичный женский альт.

— Ну хватит уже, проехали. За своим хозяйством следи, — отвечал приятный мужской баритон.

— Погасни моя лампада, да он злится! Нет, правда! Ты только глянь! — продолжала смеяться женщина, — я чувствую злость и… Курти, как по-твоему?

— Тебе видней, Селти. По этому чурбану разве поймёшь чего! — басил ещё один мужской голос, — хотя он у нас третьего дня разговелся, да… Знаешь, этот выдающийся эпизод я занёс бы в летопись.

— Да-да! Точно! Ну, что скажешь, друг неразговорчивый? Заносим в летопись, как ты благородно спас прекрасную даму?

— Да заносите на здоровье, — фыркнул баритон, — только пометку «для служебного» не забудьте. И копию в магистрат. Можно с представлением.

— Ой-ой-ой, какие мы деловые! А кстати… — женский голос стал резким, как удар шпорами, — Кетания, что ты по кустам шаришься? Мы не кусаемся!

Сердце ухнуло. Я пошла вперёд и поравнялась со входом в беседку.

Три широких ступени вели на площадку между витыми столбами. Под расписанным потолком висели гирлянды цветов — именно они испускали мягкий лиловый свет. В тёплых лучах окружающие кусты выглядели коричневыми, а одежда троих людей отливала красным.

Халнер в таком же, как у меня, одеянии гостя, скрестил руки на груди и небрежно прислонился спиной к крайнему слева столбу. На другой стороне беседки в плетёном кресле сидел Курт, на нем была белая накидка священника, в руках он держал четки. Между мужчинами стоял низкий столик, за которым сидела красивая женщина с очанкой человека, привыкшего повелевать. Белое одеяние было расшито золотой нитью, головной убор походил на тюрбан. Полупрозрачная ткань свешивалась по бокам от лица на плечи и грудь. Тонкая полоса такой же ткани лежала поперёк высоких скул, одновременно защищая и подчёркивая глаза.

Именно глаза спасали женщину от отвратительной безупречности: сквозь вуаль проглядывали неподвижные прозрачно-серые роговицы, которые почти сливались с белком. Под этим невидящим взглядом захотелось разреветься, громко, навзрыд.

— Ну, здравствуй, Кетания, — улыбнулась женщина, — пришла в себя?

— З-зд-драс-сь-те… — сглотнула я.

Повисла тишина.

— Кетания! Где твои манеры! Перед тобой Пресветлая Селестина, мать-настоятельница Цитадели! — прошипел Курт, перехватывая чётки, как кастет.

— Очень п-приятно…

Снова тишина. Глаза Курта налились кровью. Халнер сдавленно закашлял в кулак. Так, надо сделать нечто очень почтительное. Только вот что?..

Курт стал пунцовым, Халнер отвернулся в сад, заходясь кашлем. Мать Селестина усмехнулась и произнесла:

— Ну, ну, Курти, солнце, не кипятись. Нас даже не представили друг другу как следует. И вообще, девочка не признаёт авторитетов и терпеть не может официоз. От наставника своего понабралась, да, Хал?

— Экхм… С этим она и сама вполне справляется, — ответил тот, наконец справившись со своим «кашлем», — привет, Кет. Как самочувствие?

— П-привет… да нормально, спасибо….

— Та-а-а-к… — протянула Селестина.

Сердце ухнуло от навалившегося взгляда.

— Ладно, мальчики, давайте-ка по кельям, мы тут посекретничаем немного.

— Да, мать-настоятельница, — Курт рухнул на одно колено, припал к руке Селестины.

— Нет, ну сколько можно, а! — Селестина вздохнула, как вздыхают на милую детскую шалость, — не на Синоде всё же. Иди давай уже.

Курт поднялся, поклонился, строго зыркнул на меня с выражением «смотри и учись». Я оскалилась улыбкой «дык а чо, я ничо». Курт вышел из беседки, всем видом выражая неодобрение.

Халнер отклеился от столба и поравнялся со мной.

— До завтра, Села, — кивнул он настоятельнице, — давай, Кет, поправляйся.

Он похлопал меня по плечу и пошёл вслед за Куртом.

— Да, спасибо… слушай, а…

Я повернулась спросить, где они живут, и почему их не видно в трапезной, но не успела: мужчины уже нырнули на боковую аллею.

— Не в последний раз видитесь, — сказала Селестина, — а сейчас сюда внимание обрати, пожалуйста.

На столике теперь лежал дротик. Непроницаемо-чёрный, матовый металл древка покрывал замысловатый узор. Оперение из тонких пластин давало едва заметную тень, и от этого казалось, что дротик висит в воздухе. Какая красота! Рука непроизвольно потянулась вперёд.

— Не стоит, — отрезала Селестина, и я тут же отдернула руку, — давай-ка присаживайся. Поговорим.

— Э-э-э… да, конечно…

Я села в указанное кресло и для верности подложила руки под себя — очень уж соблазнительно выглядел дротик.

— Мать Селестина, что это?

— Это Чёрный дротик, которым тебя ранили, его метнули иллюзию. Парня из труппы тоже задело, но иллюзию создала ты, поэтому ты и заболела лихорадкой теней. Храмовый дротик, заешь ли, бьет в корень, а не в листья… Руки бы повыдёргивать тем, кто языческие артефакты у себя держит! Чем только Инквизиция занимается…

— Инквизиция?

— Ну не войска же! Гвардии и кражу скотины-то доверять страшно, а тут Высоких потрошить надо, чтобы добро еретическое сдавали… Ладно. Давай лучше расскажи, какие тени к тебе приходили сегодня.

— Э-э-э… Тени? Вы о чем?

Селестина поджала губы. Я поняла, что лучше не выпендриваться.

— А, тени. Да… да так. Люди какие-то… непонятно даже, кто…

— Да ну?

Селестина наклонилась вперед и взяла меня за руку. В голове против воли замелькали весьма неприятные воспоминания.

— Да простит тебя Великий Апри, — отстранилась настоятельница, — такая молодая, а душа уже мается в стране вечной осени… Впрочем, в канун Полносолнция прощается и не такое. Так что не будем терять время.

Селестина оказалась всего на треть головы выше меня, и примерно такая же худощавая. Мы вышли из беседки и поли в неосвещённую часть сада, благоухавшую цветами и росой.

Настоятельница скользила впереди, её белые одежды служили единственным ориентиром в густой тьме. Но ориентир не фонарь, кочки не показывает.

Селестина резко остановилась — так резко, что я чуть не налетела на неё.

— Хватит сквернословить! Дай руку. Теперь закрой глаза. Сосредоточься. И ощущай пространство. Внимательнее смотри, внимательнее…

Стоило нашим ладоням соприкоснуться, как в голове опять замелькали образы, но на сей раз их наполнял свет. Между зеленых контуров деревьев пролегла золотистая дорожка. С каждым вздохом картинка становилась всё объёмнее, будто окружающий сад пустил корни в мою грудь. Внезапно поняла: любое движение теперь будет осознанным. Все повороты известны, все ступени сочтены.

— Спасибо… не знала, что так можно.

— Получилось? Хм. Воистину, Великий Апри открывает многое, — задумчиво сказала Селестина, отпуская мою руку, — но и… скрывает… хм… немало…

В груди опять разлилось жжение взгляда.

— А обычный источник-то не про тебя, Селия. Ну что же. Тогда на ближайшей развилке направо. Движемся в тишине!

Приказные нотки в голосе настоятельницы затолкали вопрос обратно в глотку. И всё же… Снова монастырь, и снова родовое имя моей матери в чужих устах, как будто так и надо…

— Мать Селестина? — не удержалась я, — а почему вы назвали меня Селией?

— Потому что это твоё имя по праву рождения. А теперь помолчи, пожалуйста!

И тебя туда же. Да уж, похоже, местные жрецы читают книги душ получше наших… Да и монторп бы с ними, только как бы теперь неприятности не начались. Даже если вспомнить, что мой мир и мир Мерран — осколки единого государства, и Высокий язык остался в обеих культурах, всё равно называть Зрячую полукровку «истинным солнцем» при местной религиозной озабоченности граничит с ересью. Версия «простая акробатка Аделаида» меня больше устраивает. Уж точно не сожг… ай!

Откуда он возник, этот дверной косяк?! Вот что значит слишком много думать! Шишка теперь будет наверняка.

За тяжёлой дверью оказался крохотный павильон, едва освещенный лампадой. Строго по центру помещения в полу зияла дыра, в ней виднелись рубленные ступени. Из узкого хода тянуло сыростью, плесенью, и замкнутым пространством…

— Селия? — настоятельница обернулась с середины лестницы.

— Э-э-э… я л-лучше тут пос-стою…

Селестина фыркнула, поднялась обратно и крепко взяла меня под локоток.

— Пойдём, дитятко. Никто тебя не съест, кроме самой себя.

Мы сошли в промозглый коридор, тёмный и довольно узкий. Я судорожно щупала свободной рукой гладкие и холодные стены и потела каждый раз, как касалась макушкой потолка. И это при моём-то росте… Это каменный мешок! Саркофаг! Саркофаг под горой! Слепая стерва решила похоронить меня заживо!..

Когда я вдохнула, чтобы заорать от паники — бежать, бежать обратно в сад, лучше сдаться на растерзание теням, только бы убраться на воздух — настоятельница толкнула скрипучую дверь. Глаза резанул свет. Ну наконец-то! Наконец-то открытое пространство! Ой…

Сы очутились в небольшой промозглой комнате. Только вместо стен и потолка здесь раскинулось небо. Слева всходила планета Варрван, спереди и справа висело созвездие Жнецов, над головой колыхалась белесая полоса Пути Апри. Не может быть! Это же именно то небо, что раскинулась сейчас над озером и монастырём! Только здесь нет ни намёка на облака или контуры гор, построек, деревьев…

С трудом отведя взгляд от рукотворного чуда, я пригляделась к обстановке. По центру помещения в полу располагалась купель в форме амфитеатра. Из-под бурлящей воды проникал бело-желтый свет. В клубах пара то и дело проскакивали голубые вспышки.

Селестина велела раздеться и лезть в воду. Я хотела возмутиться, но, поведя рукой над ванной, поняла, что вода на самом деле вовсе не кипяток. Когда вошла в воду и мелкие пузыри окутали тело с ног до подмышек, ступени за моей спиной превратилась в наклонную поверхность.

— Теперь закрой глаза и расслабься. Позволь теням плясать, как им вздумается. Источник Апри смоет тьму, но сначала ты должна признать и почувствовать её существование в самой себе. Да, Селия, да, это сложно, иначе эта купальня и гроша ломаного не стоила бы!

— Разумеется. Только отку…

— Все. Вопросы. Пот-том, — с усилием ответила Селестина, надавив на мою макушку.

— Чт-пфр-р-р-гр-рх-х-х!

Я попыталась извернуться, схватиться за край, но сладкая и пряная вода уже проникла в желудок и лёгкие. Сознание рухнуло в агонию воспоминаний. Растопленное солнце сомкнулось над головой.


Аркан II. ЖРИЦА. Глава 9. Девочки на шаре


Проснулась от яркого света: глаза резал зайчик от начищенного диска Великого Апри в углу кельи. Из окна, похожего на бойницу, слышался колокольный звон. Долгий, громкий, переливчатый — так звонят к полуденному солцеслужению. И обеду.

Рывком поднялась с койки. Натянув бельё и коту, побежала к трапезной. Затаилась неподалёку в ожидании толпы Подпирать стенку в одиночестве невежливо, а так затеряюсь и войду со всеми, типа после службы.

План удался. Я уселась за широкий стол, отполированный поколениями тарелок и локтей, и зачавкала кашей с овощами. Заодно прислушивалась к разговорам. С удивлением поняла, что после «утопления» в источнике проспала почти двое суток и Полносолнцее уже завтра, а на полуночном солнцеслужении огласят имена восьмерых монашек из воспитанниц-бастардок. По переиначенной древней традиции, они пойдут в Священную рощу на берегу озера, где уединятся в павильонах с избранными в другом монастыре юношами-бастардами, и в итоге станут матерями полнокровных Зрячих, которых возьмут на воспитание самые влиятельные семьи Империи.

Поскольку юные монашки провели всю жизнь в монастырских стенах, а участницы предыдущих ритуалов соблюдали обет молчания, предположения строились самые разные. Что делать в процессе, если изберут? Лежать? Сидеть? Стоять? Что значит «на четвереньках»?! Ко всем ли снисходят Знамение Апри? Говорят, надо громко молиться, а насколько громко? А если забудешь? А что? А где? А куда?..

Похрюкивая от сдавленного хохота, я сама не заметила, как проглотила горьковатую кашу-размазню. Но одним смехом сыт не будешь, и желудок заурчал уже на выходе из трапезной. М-да. Ну, они просто вынуждают меня святотатствовать и идти разорять кухню!..

Стоило так подумать, как явилась сестра в чёрно-белой караульной рясе. С видимым неудовольствием сказав идти следом, монахиня отвела меня к главному входу в обитель и указала на прорезную калитку в запертых воротах.

— Гости. Время до заката, — выплюнула сестра и удалилась.

С трудом открыв тяжеленную дверцу, я вывалилась на площадь — именно площадь, ровную, посыпанную мелкими камешками. Интересное местечко! Главное, не помню ни фига, хотя должна была проезжать в ночь прибытия.

В центре площади на трех широких ступенях высился памятник. Нижняя часть — черный каменный цилиндр шириной полтора десятка шагов и высотой с полторы меня, верхняя — стилизованный костер из молочно-белого камня. По верхнему краю цилиндра вилась золотая надпись «Во имя Апри», ниже — колонки с именами. Наверху, в центре каменного «костра», незримая колонна свернутого пространства поддерживала золотой овал. Хм… Это гражданской войне Объединения, видимо. И правда, площадь — настоящая ловушка для штурмующих: с трех сторон монастырь, крутой берег озера, и скала, обтесанная до вертикали, с четвертой — узкое «горло» на дорогу шириной в две телеги. Есть где головы сложить, короче.

Я начала обходить памятник, и быстро поняла: венчает его не овал, а диск, но сейчас он отвернут от монастыря и смотрит плоской стороной ровно на солнце. Цветочек, ага…

Вдруг меня ткнули под лопатки, да так резко и неожиданно, что я не успела среагировать.

— Ке-е-е-т! Жива-здорова-а-а-а-а! — закричал Маро, и крутанул меня над землёй, — я тут уж собирался идти штурмовать этот молельный дом! Забрали, понимаешь, главного дегустатора, как нам теперь бухать-то?!

— Каком кверху! — засмеялась я в ответ, — поболеть уже нельзя!

— Нельзя! Нам вот сказали, ты тяжёлая, может, и не выйдешь. А ты лёгкая как пёрышко, ух-ха-ха!

— Да опусти ты её уже! Неприлично ведь! — зафырчала Эвелин, прыгая вокруг.

— Лан, лан, не парься, сестренка.

Маро поставил меня на землю, и едва успел поймать упавшую с плеча объемную сумку. Эви меж тем тоже полезла обниматься.

— А сама-то, сама-то! — язвительно прокомментировал Маро, — поборница приличий! Ну так что, во-о-н к тем кустикам на бережку отойдём, отметим…

— Ч-что-о-о?! Ты настойку принёс?! — Эв бросила обниматься и резко повернулась к Маро, — ах ты дрын пупырчатый! Только попробуй достань! Я не посмотрю, что брат, за бубенцы подвешу, усёк?

— Тю! Давно усёк, что ты зануда! — заржал Маро, — и неумеха, к тому же! Проверяла сумку, проверяла, да прочухала, э? Неумеха, неумеха, бе-бе-бе!

— Неумеха?! А после охоты тебя кто откачивал?! О Апри, и почему тот монторп тебя не разодрал! Тарвол ты, и больше ничего!

— Ребят, ребят, вы ща ведь огребёте, ну! Вон, девушки уже пунцовые от ваших диалогов! — засмеялась я.

Шагах в десяти от нас скособочилась телега — подломилась ось. Несколько юных монашек перекладывали мешки и корзины на новый транспорт, за их работой наблюдала монахиня-стражница. Одной рукой она держала алебарду, а другой поглаживала рукоять длинного кинжала на поясе. Взгляд исподлобья не обещал ничего хорошего ни подозрительным «гражданским», которые за каким-то лядом приперлись под священные стены, ни подопечным, если продолжат развешивать уши на мирские разговорчики.

— Ой… ох…. Пр-ростите… я того… не того, — пробормотал Маро и замолчал, разглядывая тонкие белые лодыжки и запястья монашек, которые в процессе разгрузки-погрузки перестали следить за «приличностью» своих одежд.

— Ишь пялится, тарвол весенний, — процедила Эвелин.

Я фыркнула: Маро — второй бабник театра после Трена, чему удивляться-то.

— Эм… ладно. Ну, как там без меня в театре? Как Отто? — обратилась я к Эвелин, — в него ведь дротик попал, как я понимаю? Ты сама вылечила?

— Да, ничего особенного, — пожала плечами лекарка, — рана глубокая, но узкая, и края ровные. Сейчас бы уже выступал, если б не праздники. Ты-то как? Я всегда думала, что ранить человека через созданный им же фантом это ересь во всех смыслах… Но когда тебя начало лихорадить… Как это лечат?

— Топят, — усмехнулась я, — берут за шкирку и в источник с головой, буль-буль… Да отстань, откуда я знаю, какой там состав! Источник и источник. Священный же, ну… Это ты лучше скажи, чем тогда представление кончилось? Перед лордом долго извинялись?

— Никак не извинялись. Тебя прикрыли, и представление прошло, как обычно, — сухо ответила Эвелин, — лорд остался доволен, поедем к нему теперь, как праздники кончатся. С наступающим, кста…

— Эй, эй, Эв, ты чего вообще городишь?! — воскликнул Маро, отрывая взгляд от монашек, — Кет, не слушай её! Какое там «как обычно»! Халнер такую иллюзию закатал, у меня до сих пор челюсть в озере валяется! Кет, прикинь! Иллюзия тебя, делающей иллюзию! Не отличить вообще! Во-об-ще! Я и не знал, что он так может! Никогда бы не поверил, что это не ты на сцене, если б не знал!

— Ого! — только и произнесла я, — а это… сама иллюзия-то как обычно? Я такое повторю?

— Основное да, как всегда, только четче и… как-то реальней, что ли… Да забей, лорд уж подробности забудет к тому времени. Тут главное, чтобы Дарн не залупился. Но если что, его Халнер снова… гы-гы-гы… на место поставит, гы-гы-гы…

Маро ухмыльнулся и многозначительно подвигал бровями.

— Так что, Кет, ты Полносолнцее в обители встречать будешь? Не уедешь? — резко спросила Эвелин.

— Эм… ну да. Ещё разок утопят, видимо. К празднику готовятся, конечно, но это все мимо, а я и не лезу. Мне б вылечиться и выйти, пока с голодухи не перекинулась… Благодать-то благодать, а жрать нечего! Овощной отвар и размазня в лучшем случае… А ты чего лыбишься? — я ткнула Маро в не по годам круглый живот, — сам-то на мамашкиных харчах не худеешь!

— Так на вот, поправляйся, скелетина! — Маро тут же вынул изрядно помятый сверток с пирожками.

Потом наклонился ко мне и прошептал, указывая взглядом на монашек, которые как раз укладывали последний мешок:

— Голодно, говоришь, там? А давай, может, девочек угостим? Пирожочками для начала…

— Маро! Дубина! Прекрати сейчас же! — прошипела покрасневшая до корней волос Эвелин, — тебя ж казнят за святотатство! И на глазах у матери!

— А я не к тебе обращаюсь, — фыркнул Маро, — так что, Кет, как думаешь?

— Думаю, Эв права, и тебя вы… м-м, явят благодать алебардой по самые гланды. А что, Хели тоже здесь?

— Да вон они общаются, — кивнул куда-то Маро, и тихо добавил, — слушай, а ходы в монастырь есть боковые? Не в курсе? А как часто эти обозы…

В этот момент телега с монашками угрохотала в обитель, и на дальнем краю площади я заметила Хелию. И не только её.

Театр, в котором меня держали, был в прямом смысле семейным предприятием. Так, Хелия, у которой я жила, оказалась не только матерью Маро и Эвелин, но и сестрой Халнера с Дарном. Добрая женщина относилась ко мне тепло, и тоже приехала навестить… но сейчас общалась со своим старшим братом — тем, который и приволок меня сюда лечиться. А теперь стоял спиной и даже не думал оборачиваться.

— …через забор. Э-э-й? — Маро ткнул меня под рёбра, — ты слушаешь?

— Слушаю, мля!…

Проговорили долго. Со временем к нам присоединилась Хелия (Халнер помахал рукой и удалился в обитель). Когда солнце коснулось гор на противоположной стороне озера, пришли стражницы, разогнали нашу кампанию, и препроводили меня на закатную службу.

После службы собиралась шмыгнуть к себе — у людей праздник, чего хмурой и голодной рожей светить? Но меня буквально за шкирку поймала сестра Нилия, старшая по купальням. Не смотря на то, что я почти ни с кем не общалась, слухи о благочестии этой старой девы знала хорошо. Поговаривали, что некоторые молодые монашки после беседы с ней начинали отмаливать и свои грехи, и предков, и друзей, и предков их друзей, и вообще всех на свете, причём грехи самые невообразимые, вроде мытья посуды в неподобающее время суток.

Нилия поджала тонкие губы, прошипела:

— Пресветлая Селестина ждёт.

Затем монашка крутанулась на месте, и двинулась через двор к небольшому корпусу, что примыкал к саду.

Белые стены двухэтажного строения смыкались под тупыми углами — видимо, в плане это восьмиугольник. Высокое крыльцо на одной из сторон вело сразу на второй этаж. Дверь одна, в самом конце. Постучав и получив ответ, вошли.

Квадратная комната, была обставлена скромно. Почти всю правую стену занимали книжные полки, в дальнем углу виднелся занавешенный темно-синим бархатом дверной проем. В левой стене — стрельчатое окно, под ним — массивный стол и плетеное кресло. В кресле сидела мать Селестина, прямая и гибкая, как плеть наездника.

— Добрый вечер, милость Апри да пребудет с вами, — сказала она, перебирая массивные красные чётки, — сестра Нилия, скажите, к ночи все готово?

— Да, мать-настоятельница, — склонилась Нидия в глубоком поклоне.

— Хорошо. Священное число надо соблюдать при любых обстоятельствах, поэтому восьмой участницей будет наша почётная гостья Кетания, воспитанница обители Тмирран. Я лично благословляю её омыться в источниках в ночь Полносолнция.

— М-мать С-селестина… м-может, всё-таки не надо… Благодать источников…

Голос Нилии звенел и дрожал, казалось, сейчас она ринется на настоятельницу с кулаками.

— Нилия, это приказ, — отрезала Селестина, — к тому же в священнодействии Кетания не участвует. Проследи, чтобы после омовения девушка прошла в келью. Свою, разумеется… А сейчас пусть готовится, постом и молитвой. Тоже проследишь лично.

— Да, мать-настоятельница. Обязательно, — ответила старая монахиня настолько хищным тоном, что стало неуютно.

Молчание. И чего она так смотрит? А, точно.

— Э-э-э… Благодарю за оказанную честь, — торжественно выговорила я и попыталась встать на одно колено, поклониться, и осенить себя кругом Апри.

Оу. Судя по пыхтению Нилии, что-то не так…

— Нилия, подожди, пожалуйста, в коридоре, — улыбаясь, проговорила Селестина.

Сестра Нилия поклонилась всем корпусом, не сгибая спины, и вышла, аккуратно прикрыв дверь.

Я молчала, Селестина тоже. Сумерки постепенно сгущались. Потрескивала лампада перед золотым диском. За распахнутым окном начали стрекотать насекомые. Тяжёлый немигающий взгляд, какой бывает только у физически слепых, давил на грудь.

Пламя лампады замигало, фыркнуло искрами.

— Подожжешь монастырь — спалю заживо, как еретичку, — проворковала настоятельница, — будь добра, возьми себя в руки, Селия. Нервы у тебя, конечно, ещё те… И именно поэтому я хочу, чтобы ты искупалась в Полносолнцее. Это ночь великих откровений… у тебя есть хороший шанс победить тьму в своей душе.

Лучше бы пожрать нормально дали, честное слово. Тогда никакая тьма не устоит.

— Да, мать Селестина. Благодарю вас… И… э-э-э… Надеюсь… надеюсь, Великий Апри укажет мне путь, — как можно пафоснее сказала я.

— Апри? Апри не в источнике пузыри пускает, а в нашем сердце светит, деточка. Вот его и слушай. Может, даже поймёшь чего нужное… Ладно, иди. И постарайся не свести в могилу сестру Нилию. Она мне ещё пригодится.

***

Подготовка к омовению выглядела, как чтение вслух Книги Великого Апри. Стоять коленями на голом камне зверски неудобно, но чуйка подсказывала, что это вообще мог быть горох, поэтому я терпела, и бубнила выданные тексты. Ничего особенного: иносказательное описание годового цикла затмений, перечисление колен Отцов Империи, и выдержки из Солнечного Закона, следуя которому, любого нормального человека можно смело записывать в еретики.

После душеспасительного чтения безумно хотелось спать. Увы — бдительная сестра Нилия потащила мою тушку на праздничную службу в главный храм обители. Там она совершила великое благодеяние: отправила наблюдать за богослужением с технической галереи, лишив меня не только благодати, но и радости толкаться среди полутора сотен монашек.

Толпа в однотипных белых одеяниях сливалась в единую массу. Яркое пятно одно — золотой шар над алтарём, в самом центре зала. Свет от шара резал глаза, «локальные» светильники тоже били по сетчатке, поэтому я зажмурилась и слушала, вдыхая ароматы масел и воска, иногда подглядывая через ресницы. В конце концов, важен только момент, когда избранных для Плясок девушек поведут на омовение.

— Дар Великого Апри! — прогремел голос Селестины — Белоснежное пламя!

Я вздрогнула, распахнула глаза. На самой вершине алтаря мать-настоятельница поднимала над головой несколько лепестков Пламени. Белых.

Белых?!

Я перегнулась через перила так, что чуть не упала. Всмотрелась до рези в глазах, до слез. Что держит Селестина? Иллюзию? Растение? Ведь это не может быть Универсальное Пламя, просто не может. Конечно, в Мерран пространство стабильно… но в том и закавыка: работать даже с низшими цветами неимоверно тяжело. А тут цепь до высшего, Белого, которое содержит все цвета!..

Нет, нет. Вон, все искры золотые, а должны быть разноцветные. Уф. Не Пламя. По крайней мере, не чисто Белое. Слава богам! Иначе пришлось бы в срочном порядке заделываться в монашки — любому богу душу заложу, только бы лепесток настоящего Белого Пламени заполучить.

Хотя не факт, что оно вообще существует.

Селестина начала спускаться по ступеням алтаря. Зал выл гимн. Семь девушек встали на колени, склонили головы. Зал смолк. Читая стихи из Книги Апри, Селестина начала раздавать лепестки «пламени» избранным на Пляски. Так. Сейчас на девушек накинут ритуальные плащи и поведут в купальни. Пора и мне.

Я поспешила по своей технической галерее к Северному пределу храма — сестра Нилия говорила спускаться там. Чтобы распознать место, вглядывалась в сбитые барельефы и нечеткие фрески.

— Мракобесие! — проскрежетало над ухом.

Твою ж мать! Резко обернулась. В паре шагов от меня стояла горбатая монахиня. Из-под сбитого набок клобука сверкал единственный выцветший глаз.

— Опять проклятая фреска проявилась! Ложные боги Духи, ложные!

Духи? Хм. Я глянула направо, где на стене краснели морда и брюхо ящера, местами угадывались крылья и две пары коротких лап, раскинутых в стороны «ладонями» кверху. Фреску явно замазывали, но она все равно проявилась. Лучше всего в морде: голова опущена в угрожающем жесте, «воротник» кожи натянут между тонкими костями.

— Страшные духи! Искушение! И каждый раз в новом месте! Никак не упокоить их! — старуха попыталась соскрести фреску желтыми ногтями, особенно усердствуя там, где на фоне брюха ящера красовался кокон с человеческим младенцем.

И тут дитя открыло глаза. Я аж подпрыгнула, уткнулась поясницей в перильца галереи. Глаза! Золотые глаза без зрачков!

— Тщет, тлен… все тлен, — проскрипела старуха, — разглядывая сорванный ноготь, — Великий Апри всех сожжет, всех испепелит…

Монахиня вздохнула. Затем вскинула голову и резко спросила:

— Чёй-та я тебя не помню! Как твоё имя?

— К-… кхм… эм…

Имя. Далось им моё имя. Так, а что, если…

— Селия. Моё имя Селия.

— А-а-а, опять ты… снова батюшку прогневала? Ишь загорела, будто холопка!

— Э-э-э…

— Ну ничего! Очистишься у нас, слава Великому Апри… иэх… да… ничего!

Действительно, ничего ни сказать, ни пукнуть я на это не могла. Старуха покачала головой и бесшумно заскользила веред, словно под ногами была не решетка технической галереи, а ковер в королевских покоях.

Я тряхнула головой, протерла глаза. Сгорбленная спина монахини не исчезла. Зато моя зачесалась у копчика. Глянула в зал. Так и есть: рядок «плясуний» уже подтягивался к выходу из храма. Эх. Пора ускоряться. Настоятельница и правда сделала величайшее одолжение, приняв меня, ведь для мирян есть монастырское подворье в Озерном. Тоже источники, больничка, круглые цены на благодать…

— Гостья Кетания! — сестра Нилия выглянула из люка на винтовую лесенку в зал, — пройдите, наконец, к выходу!..

***

Оттолкнулась, вынырнула. Глоток воздуха, другой. Нащупала скользкий бортик. Подтянулась, вывалилась из ванны.

Каменный пол обжег холодом, но сил встать пока не было. Вдруг почувствовала себя клинком, с которого сняли патину. Тот же самый мир, тот же самый ты, а всё равно всё другое, свежее и обновлённое.

Повернулась на бок. Поднялась. Ёжась, пошлёпала к скамейке, где оставила одежду. В зале тихо и пусто, лишь восемь ванн булькали, испуская ароматный парок. Так, а где же Нилия? Ночью она придирчиво следила, чтобы я не заговаривала с монашками, так что я лишь молча наблюдала, как девушки опускали лепестки «Пламени», розданного им Селестиной, на поверхность источников. Молочно-белый огонь проваливался в воду и застывал. будто капли воска. Форма «капель» очень напоминала треугольные листья растения фарн. Увы, рассмотреть листочки вблизи не удалось: как только последняя монашка опустила свои лепестки, Нилия мощным пинком отправила меня в источник. По собственным ощущениям, я вынырнула сразу же, но это «сразу» и есть сейчас.

Я оделась в свежую рубаху в пол и монастырскую «гостевую» коту темно-серого цвета. Нилия так и не появилась. С одной стоны, хорошо, никто не зудит над ухом, но идти-то теперь куда? И… это ещё что такое?

Над источником, откуда я вылезла, появился шарик света. Диаметром в полторы ладони, он висел над поверхностью воды и наблюдал за моими действиями. Именно наблюдал, с ненавязчивым вниманием того, кто оценивает ситуацию, но до поры до времени предпочитает не вмешиваться.

Я вгляделась в огонёк внимательнее. Вспомнила, как в трапезной юные монашки обсуждали Априоны: по поверьям, душа Апри приходит в виде шаров света, и ведёт человека навстречу судьбе. Мда. Если воспламенился газ, то судьба будет незавидной… Хотя на огонь не похоже. Просто свет. Насекомое, что ли?

Шарик поднялся выше и полетел в дальний конец помещения, где завис у стены.

Ну точно насекомое. Либо глюк. Хотя…

Чувствуя себя последней дурой, пошла за шариком. Оказалось, он остановился не перед глухой стеной, а у небольшой дверцы. Стоило подойти, шарик покачался, словно беря разгон, хлопнулся о резную древесину и прошел через доску.

Нервно хихикнув, надавила на дверь. Та подалась и выпустила в скальный коридор, низкий, узкий и промозглый. Свет шел только от летающего шарика, который покачивался в воздухе и кружился вокруг своей оси. Протянула руку — медленно, боясь спугнуть. Едва пальцы почувствовали исходящий от огонька холод, шарик рванул прочь. Я — за ним.

Несколько коридоров, крутая лестница, обитая металлом дверь. Свежий и холодный воздух, плывущий между стволами туман. На миг показалось: я снова в лесу-между-мирами, где-то слева висит охотница-феникс, застывшая в тщетной попытке догнать меня, а если пойти направо — попаду в родной мир…

Висевший в нескольких шагах огонек замигал и полетел вперед.

Тропинку усыпали иглы и мелкие камушки, которые то и дело попадали в сандалии, заставляя материться и останавливаться. Впрочем, мучение продлилось недолго: показалась опушка и берег озера. Огонек свернул вдоль обрыва направо, и вскоре завис над небольшим ручьём рядом с другом таким же шариком света.

И тут я заметила Халнера.

Он стоял на другом берегу и потирал ладонью лицо, словно недавно проснулся. Одна прядь выбилась из хвоста, и несколько волос из неё зацепилось за щетину на подбородке. Гостевая кота, надетая без рубашки, морщинилась на вороте и…

— Утро доброе, Кети.

— Угмкх… Д-доброе, — вздрогнула я, — а… а ты чего здесь? Купался?

— Купался? Кхм, нет. А надо было?

— Ну, не знаю… мало ли…

Раздался негромкий свист. Блуждающие огоньки улетели вдоль ручья, к озеру.

— А я это… заблудилась вот. Ну, то есть, сначала купалась, а потом все ушли куда-то, вот и заблудилась. Слушай, а Роща большая вообще?

— Да уж не маленькая. Она ведь…

Из тумана донеслись голоса и торопливые шаги.

— Та-а-к… пойдём-ка отсюда, — нахмурился Халнер, — лучше тут не светиться лишний раз. Рассвет уже скоро, переждём внизу.

— Да, пожалуй.

Внимательно изучая камни под ногами, я шагнула вперёд, но всё-таки споткнулась.

— Аккуратней. Тут скользко.

Хал взял меня за руку и перетянул на свою сторону ручья.

— Угу, спасибо.

Боги, да что это со мной? Кувыркалась с ним уже раз сто, а веду себя, словно девица неопытная! Ладно. Может, холод у озера мозги прочистит. А пока надо одолеть этот долбанный спуск.

Камни выскальзывали, сандалии пытались соскочить с ноги, лодыжки подгибались. Наконец, мы вышли к устью ручья и небольшой беседке. Выглядело строение не очень: краска на опорах облупилась, витая крыша залатана в нескольких местах, по углам — ржавые садовые инструменты.

Полуразбитые ступени скрипели, пол шатался. Пройдя до самого края настила, мы остановились. Впереди над поверхностью озера кружили «наши» шарики света. Один выписывал в воздухе сложные па, второй двигался в такт, но неторопливо, словно одновременно наблюдал и участвовал в игре. Танец становился всё быстрее, быстрее, быстрее, и вот уже не разобрать, где какой, не отделить один от другого…

Бац! — полетели искры взрыва. В тот же миг со стороны обители у нас за спиной, брызнуло солнце и колокольный звон. Низкий, пробирающий до костей звук, отдавался в каждом уголке тела и души. Вселенная сузилась до заброшенной беседки на берегу озера. Казалось, весь смысл мира находится сейчас здесь.

Горло сжалось. Глубоко внутри шевельнулась не знакомая доселе радость быть, просто быть рядом. Я повернулась к Халу, но не смогла выговорить ни слова. Ближе, ещё ближе… Горячее дыхание защекотало губы, и…

— Брат Халнер, вас ждёт мать Селестина.

Да чтоб тебя! Я подскочила от неожиданности, только сильные руки на плечах не позволили дать дёру.

На ступенях беседки стояли две стражницы. Даже отсюда видно, как побелели костяшки их пальцев на древках алебард.

— Благословение Великого Апри в это утро, — спокойно произнес Халнер, по-прежнему не давая мне отстраниться, — что случилось?

— В обители произошло святотатство. Извольте поторопиться.


Аркан II. ЖРИЦА. Глава 10. Узоры


Кристалл нехотя повернулся и сел, наконец, в гнездо. На тропинку между Рощей и берегом озера опустилась мерцающая дымка. Я поднялась, махнула людям на другой стороне прогалины. Ишь, делегация: и старшие сёстры во главе с настоятельницей, и несколько сестёр помладше, и целых шесть стражниц. Любопытство, оно везде одинаково — хоть на торговой площади, хоть в монастыре.

Дымка исчезла — резко, одним махом. Затем появилась. Исчезла вновь.

— Седьмой на пол оборота! Седьмой, сказал! — заорал Халнер со своего места рядом с Селестиной.

Полоборота ему. А кто только-только в голос матерился, когда камешки разглядывал? Мол, и паршивые, и старые, и рассчитаны на помещение, службы транслировать… Указанный «седьмой» так вообще со сколом.

И все же, с помощью сапога и такой-то матери камень удалось довернуть. Контур замкнулся в стабильную пространственную петлю. Дымка стала однородной и начала подрагивать, словно раскаленный воздух над пожарищем.

Появились две молоденькие сестры в ритуальных одеждах. Полупрозрачные фигуры едва касались земли, при каждом движении конечности расплывались, но тут уже ничего не сделаешь.

На дорожку перед девушками выскочило двое парней, белобрысых и высокого роста. Красные лица, пунцовые носы, помятая одежда в пятнах и крошках — казалось, образы сейчас начнут испускать перегар.

Раздалось неизбежное:

— Ут-т-ти! Кто т-тут у нас та-а-а-а-кие ла-а-ап-почки?

Театральные попойки не прошли даром — даже шелестящее эхо не помешало понять фразы, сказанные на Простом языке. А может, просто опыт…

Монашки шарахнулись в сторону, парни наступали, гогоча и сыпя скабрезностями. Из кустов неуверенно вылез третий — темноволосый, гибкий, с бутылкой в руках. Я вздрогнула, узнав юношу. О боги. Ну куда, ну зачем, ну на кой?!

— Пц-ц-ны, вы к-куда? Вы чё? Нам уж валить п-пора!

— Валить? Дев-в-ок и завалим! — гоготнул один из белобрысых, — ать с-сюды! Пмгай держать! Ух-х-х-х, какая цаца!

Он бросился на ближнюю девушку, едва не сбив ту с ног. Несчастная заверещала. Её тут же заткнули чётким ударом по лицу, кровь залила расшитую ритуальную коту. Вторая девушка вырывалась уже молча.

— Э-э-эй! Вы елданулись?! Хватит, тарволы сраные!

Маро отбросил бутылку и ринулся вперёд. Ну, ринулся — громко сказано: выпил он изрядно, ноги заплетались, зато ругательства выкрикивал уже вполне трезвым голосом. Отвечали ему тем же.

— Ващ-ще трехонулся! Куд-да, курва, первым лезешь? И на тебя хватит!

— Вот именно! Хватит!

Маро попытался вклиниться между собутыльниками, оттолкнуть их от девушек. Получилось не очень. Тут монашка с разбитым носом извернулась, укусила державшего её пацана. Он взвыл, разжал хватку. Девушка лягнулась. Парень сложился пополам, окончательно выпуская жертву. Даже не оглянувшись на свою подругу по несчастью, монашка изо всех сил припустила к обители.

— Елда твоя отсохни, ты ч-ч-чё наделал, ублюдок?! — второй пацан схватил Маро за шкирку, не выпуская при этом вторую монашку, — а ну вдолби ему!

«Укушеный» качнулся и засветил Маро головой в живот.

Пацаны были слишком бухие для нормальной драки, поэтому лишь старались повалить друг друга неуклюжими толчками в плечи и колени. В этой толкотне больше всех доставалось монашке. Потом, согнувшись и закрываясь ладонями, она вырвалась из круга и, отчаянно всхлипывая, метнулась в сторону обрыва.

Заметив это, один из пацанов кинулся вслед.

— К-куда п-пошла, тварь?

Догнал, вцепился в ритуальную котту. Девушка изо всех сил рванулась, оскальзываясь на камнях. Парень дёрнул воротник на себя. Ткань треснула. Камни на краю обрыва плямкнули о воды озера. Юная монашка наконец-то стала свободной.

Навсегда и ото всего.

— Во подстава… — протянул пацан, глядя вниз.

— Птичка перелётная, чтоб её! — ругнулся второй.

Маро не сказал ничего, только попятился. Это его спасло: один из пацанов развернулся. Схватив Маро за грудки, с дикими ругательствами начал толкать того к краю.

— Бросай к монторпам! Сваливаем! — заорал более сообразительный сообщник, и драпанул в сторону выхода, прочь от замелькавших среди деревьев чёрно-белых одежд.

Но полосатый дротик был быстрей.

Силуэты замерли, растворились в воздухе. На другой стороне прогалины Халнер устало опустил руки, что-то сказал стоящей рядом Селестине. Та мотнула головой и, осенив себя кругом Апри, подозвала одну из стражниц. Переговорив с ней, настоятельница резко развернулась и пошла к обители. Следом потянулись мрачные сестры и насупленный Курт. Халнер подал мне знак собирать инвентарь, и замкнул шествие.

Я вздохнула и тихо выругалась. Ну да, суд — дело многомудрых, а я всего лишь техник. Только суд будет явно не светский: ни одного известия властям не направляли. Получается, монастырский конклав имеет право выносить любые приговоры… И что же светит Маро? Смертная казнь за святотатство? Не должны: если бы не он, всё кончилось бы гораздо хуже — «отпользовали» бы девочек так, что те вовек бы в себя не пришли, даже с источниками. Да и Халнер наверняка будет племянника выгораживать, как сможет…

Хотя действительно, как? И почему именно его позвали «расследовать» это всё? Иллюзии умеет строить? Но его ж ещё и на конклав пустили… Хотя у Хала, вроде, прицерковное образование, про которое Трен говорил. При этом Курт, который полноценный священник, просто стоит, как мебель. Мда. Ничего не понимаю в этой Империи.

Хотя стоп. А что, если…

— Гостья Аделаида!

Я вздрогнула и перевела взгляд на двух стражниц. Никак не привыкну к своему официальному имени здесь.

— Гостья Аделаида, извольте поторопиться со сбором камней. Сейчас начнётся ритуал очищения.

Очищение, ага. Со швабрами будут травинки мыть и дорожку подметать особым веником? И опять это «извольте», монторп их раздери! Вежливые какие, сгореть можно. Ладно. Камни и правда пора собирать, а то окончательно подохнут, отчитывайся потом, почему некондицию вернула.

Я шарилась по кустам, над душой нависали стражницы, по прогалине маршировали монашки с расшитыми знамёнами и золотыми дисками на палках. Немыслимо прекрасное времяпрепровождние позднего утра, да.

Наконец, последний кристалл улёгся в мешок. Всё! Теперь в кладовую и свободна!

Внутренний двор обители встретил запахом нагретого песка. Это в роще деревья рассеивали жаркие лучи, а здесь, на открытом пространстве, Великий Апри сиял во всю мощь. Стрекотали насекомые, из сада доносился запах подвядшей травы. Короткие тени норовили забраться под предметы, узоры на изгороди выгорали на глазах.

Зазвонили к полуденному солцеслужению. Я вопросительно поглядела на свою «охрану», но те продолжили шагать в направлении кладовых. Хм. Не хотят своему же богу молиться — их дело, но на обед-то мы пойдём, или как? Однако сегодня все боги Вселенной решили, что телесная пища это вовсе не то, что нужно моей душе. Когда формальности с камнями завершились, и я собралась смыться, в кладовой появилась монашка: глаза блестят, на щеках — алые пятна, маленькие ручки сжаты в кулачки.

— Казнь святотатцев на площади у главных ворот! — звонко объявила она.

Стражницы переглянулись, едва сдерживая улыбки. Хранительница кладовой физически подпрыгнула. Отложила регистрационный журнал и перо, судорожно начала вынимать ключи из ящика.

— Казнь? К-как казнь? Какая? — услышала я свой голос.

— Еретики предстанут пред оком Великого Апри! — воскликнула монашка, — поторопитесь, сёстры!

Поторопитесь. Да я тебя в порошок сотру! И охрану эту черно-белую тоже! В два счёта! И как Маро поведут — всех перебью, и мы побежим, и…

А что — и?

Я глубоко вдохнула и посмотрела на коробки с кристаллами, стоящие ровными рядами на пахнущих бумагой и деревом стеллажах. Сжала кулаки, стиснула зубы. Медленно выдохнула. Посмотрела в окно на белоснежные стены древнего монастыря. Что в них толку, если священную Рощу огораживает решётка, которая не только ловкому циркачу, но и паре городских отморозков не преграда? Эх, Маро-Маро…

В голове роились планы побега и спасения, но я понимала: любое вмешательство обречено на провал. Провал такой же горький, как настойка, которую придётся теперь пить за упокой этого идиота.

***

На площади за воротами собрался весь монастырь. Сестры выстроилась ровными рядами перед памятником Воинам Апри так, чтобы остался широкий проход к монастырским воротам. Меня быстренько приткнули к заднему ряду левой группы. Спины и затылки порядком закрыли обзор, однако я успела заметить, что между «толпой» и памятником тоже осталось свободное место, на котором разместилось три кучи веток. Или тонкие дрова. Дрова?! О боги. Как там сказала эта вестница? Предстанут пред Оком Апри? Так это же…

Не додумала: раскатился колокол. Низкий звук проник в нутро, чуть ли не дробя зубы и кости. Потом колокол смолк. Раздался звон металла о камень — негромкий, размеренный. Монахини склонили головы. Я обернулась на звук и увидела мать Селестину. Её белоснежные одежды были оторочены золотыми лентами, похожими на мягкие лезвия, в руках настоятельница держала резной посох, и отмеряла каждый свой шаг его ударом.

Настоятельница дошла до памятника, поднялась по его ступеням. Тут же из ворот монастыря потянулись старшие сёстры, видимо, конклав, за ними — Курт. Священник ссутулился и то и дело передергивал плечами, словно от холода. Замыкал процессию Халнер, нацепивший поверх гостевой коты черную епитахиль.

Почти весь конклав и Курт прошли в первый ряд общего «построения», Халнер же пошел к монументу вслед за двумя старшими сёстрами в белых епитрахилях. Они разместились на ступеньку ниже Селестины, развернулись лицом к площади. Настоятельница ударила посохом. Рядовые монахини разом подняли головы и затянули гимн.

Из ворот обители начали выводить преступников. Основательно побитые и скрученные, пацаны почти что пахали носом землю — так им вывернули руки. Заметив Маро, я сделала шаг вперёд, но наткнулась на древко алебарды. Пришлось отступить. И ещё. И ещё — туда, где камни площади плавно поднимались к Цитадели, растущей из древней скалы. Да, так обзор гораздо лучше.

Преступников поставили на колени перед монументом, и Селестина начала витиеватую не то речь, не то проповедь. Сложные формулировки, отсылы к незнакомым мне законам, религиозные выкладки… Но уловить суть было несложно: ересь, святотатство, смерть.

Едва настоятельница договорила, одного из пацанов подняли, и повели к правой куче дров. Кажется, это был тот парень, что бросился убегать, и получил в спину полосатый дротик — очевидно, с сонным зельем, которое вырубает на несколько часов.

Лучше бы не просыпался вовсе. Сейчас его привязали за руки и за ноги к решетке из крепких досок, уложили на «эшафот», накрыли до подбородка тканью с письменами. Пацан сопротивлялся вяло, только с недоумением крутил головой и жмурился, словно пытаясь отогнать кошмар.

Но кошмар его только начался.

Селестина ударила посохом по постаменту, воздела руки. Золотой диск Апри, что венчал монумент, треснул. Сегменты беззвучно отъехали в стороны, обнажая спрятанную внутри огромную линзу. Потом линза бесшумно двинулась, собирая в конус лучи великого светила, что дарует не только жизнь, но и смерть.

— Во имя Великого Апри! — хором взвыли монахини.

Пятно света сконцентрировалось на груди осуждённого, в районе сердца. Потянуло жареным мясом. Хор монахинь грянул «очистительный» гимн, за звуками которого утонули все предсмертные вопли.

Когда солнечный луч сделал своё дело, Селестина снова ударила по постаменту. Линза изменила кривизну, и пучок света поджег дрова. Тело казнённого превратилось в черную субстанцию на алых головешках.

Следующий парень начал вырываться сразу, путаясь в промокших и отяжелевших штанах. На пути к эшафоту он бухнулся в пыль, рыдая и моля помиловать его, пускай даже Перерождением. Тщетно: святотатца волоком потащили дальше.

Всё повторилось. Этот парень умирал дольше — то ли организм крепче, то ли для первого преступника утренний яд оказался благом. Запах подгоревшего шашлыка плыл в раскалённом и безветренном воздухе.

«Эшафот» обратился в головешки. На ноги подняли Маро. К чести парня, штаны его оставались сухими (а, возможно, просто успели высохнуть). В остальном же он имел вид самый что ни наесть жалкий. Я сжала кулаки. Неужели буду наблюдать, словно беспомощная цаца?! Хотя что ещё остаётся… Оружия — пара крохотных ножей, которые всегда в личном подпространстве. А, ну и ладно. Главное верёвки перережу, а потом…

— Успокойся и слушай приговор, — раздалось над ухом.

Я вздрогнула, но обернуться не смогла: Халнер встал вплотную и крепко взял за локти, не давая пошевелиться. На мгновение показалось, что он влез даже в моё личное подпространство. Откуда он тут вообще?!

— Успокойся, жизнь Маро в руках Великого Апри.

Ну да, в чьих же ещё. Государство фанатиков, елдись они козлом!

Однако Хал оказался прав: приговор Маро был другим. Солнечный суд принял во внимание, что «Марион Тавер в смертоубийстве участия не принимал, а, наоборот, предотвратил надругательство; в осквернении же священной Рощи чистосердечно повинился и раскаялся, посему смертную казнь заменить на молитвенное клеймо».

Едва Маро привязали к решетке и накрыли тканью, как парень сразу обмяк и перестал глубоко дышать. Все время, что перефокусированный солнечный луч плясал, выжигая на теле письмена, следуя трафарету «савана», глаза парня оставались широко раскрытыми, а губы — скривленными в беззвучном крике.

Захотелось уйти, убежать подальше. Да, мне приходилось терять друзей и соратников, да, кто-то умер у меня на руках… но даже самый страшный бой это бой, и раны это раны. Размеренная, просчитанная заранее казнь — совсем другое. Для других нервов. О боги…

На начале второй строки я отвернулась к озеру. В глазах щипало. Зачем так долго и сложно, можно же просто приложить раскалённый металл! Монторп раздери эту Империю с её законами! Сколько можно издеваться над человеком? У нас бы уже полкентурии проштамповали за это время!

…а как же он теперь матери на глаза покажется-то… а эти его девки вечные…

— Кети, всё уже закончилось, — произнёс Халнер в самое ухо.

— Д-да, конечно… — вдруг я поняла, что держусь за его руку, впившись ногтями через рукав, — из-звини…

С трудом и неохотой разжав пальцы, я тряхнула головой, приходя в себя.

Толпа монахинь расходилась. К «эшафоту» подогнали телегу, куда положили стонущего Маро и небольшой мешок с нашей мирской одеждой. Переодеться не дали, сказав вернуть гостевые котты на Подворье в Озёрном.

Прощались недолго. Селестина что-то тихо сказала поклонившемуся ей по всей форме Курту, тот побледнел и начал часто моргать. Затем настоятельница обменялась холодными кивками с Халнером, и ушла, даже не повернув головы в мою сторону.

Но что мне её кивки! Залезть в телегу, уложить Маро поудобнее, надавить на точки обезболивания, заживления, расслабления, снова обезболивания, заживления, расслабления, и ещё, и ещё… Воды бы сюда!

С водой пришлось терпеть, зато у Халнера оказалась заживляющая мазь. Он сказал Курту садиться на козлы, сам же залез в телегу рядом со мной и начал мазать ожоги племянника остро пахнущей травяной смесью. Когда мы сделали всё, что могли, то накрыли Маро найденным в вещах плащом. Юноша уже не стонал, а ровно дышал во сне; сама же телега давно катилась к городу.

Дорога вилась по берегу озера между шелковистой на вид водой, отливавшей пурпуром, и сине-красными скалами с редкими корявыми деревцами. Далеко впереди желтели уступы грешного города, позади — сверкала белым священная Цитадель. Халнер оперся спиной о козлы и свесил один локоть через край, я втиснулась рядом. Маро пошевелился и слегка застонал, пытаясь почесать грудь. Ничего, ничего. Главное, живой. А то вообще бы урну везли…

Поправляя Маро повязки, я вдруг вспомнила свою догадку, когда считывали мыслеобразы, и повернулась к Халнеру. Он уже смотрел на меня, словно ждал этого момента. Стоило открыть рот, как Хал покачал головой, предостерегающе подняв ладонь. Я захлопнула рот, кивнула, втиснулась обратно под тёплый бок. В самом деле, здесь не место для такого разговора. Да и устала слишком сильно, вряд ли всё пойму правильно. И вообще, какая разница? Главное, что все живы. Живы. Живы…

Сладко зевнув, я провалилась в сон.


Интерлюдия III. Архив Инквизиции. Дельта


Великому Инквизитору

Империи Мерран

Брату Гахнару


Великосолнечный брат,


настоятельно рекомендую ускорить рассмотрение и доведение до Его Высокосветлости ранее направленное сообщение о чрезмерной активности лорда-наместника Ириана, как при выполнении высочайше возложенных на него обязанностей, так и во внеобремененное основной деятельностью время. При этом обращает на себя внимание факт, что в окружении лорда-наместника в дополнение к лицам, указанным в прошлом сообщении, появился клирик Гуран Варкоч, удаленный ранее Предстоятелем Ахаром из епархии в Песчаном за радикализм. Также, в прошедший период по обвинению в ереси (совокупно бытовой, религиозной и политической), были проведены:

— 38 казней через сожжение (из них обоснованны 10, подтверждены доказательствами 5);

— 52 приговора к рудникам (из них обоснованы 20, подтверждены доказательствами 8);

— 148 приговоров к повешению на Тарпе (из них обоснованы 17, подтверждены доказательствами 2);

— более 200 случаев высекновения плетьми, в том числе официально не задокументированных; выявить обоснование не представляется возможным.

Среди населения округа Дельты отмечается рост протестных настроений, в том числе резко повышена опасность локальных спаек обывателей и политических еретиков. По расчетам нашей сборной группы, дальнейшее развитие событий трудно предсказуемо. Настоятельно прошу уделить внимание складывающейся обстановке.


Да не омрачится лик Великого Апри.


Магистр Инквизиции

по округу Дельта,

Брат Нард





Магистру Инквизиции

по округу Дельта,

Брату Нарду


Всесолнечный брат,


Ваши сообщения и отчёты приняты к сведению, будут представлены Его Высокосветлости в ходе ежецикленнного совещания первыми.

Между тем настоятельно советую сбавить риторику сообщений, как неконструктивную.


Да не омрачится лик Великого Апри,


Великий Инквизитор,

Брат Гахнар






Аркан III.ХОЗЯЙКА. Глава 11. Трясина


Узнав, что племянника чуть не сожгли за святотатство, Дарн лишь приказал тому не болтать, носить закрытую одежду, и трахать девок исключительно в темноте. Рядовые коллеги сделали вид, что ничего не произошло, но начали сторониться, старая лекарка Кора отказалась даже разговаривать с «клеймённым еретиком». Странно, но Эвелин тоже не проявила к кузену сочувствия, и за Маро ухаживала мрачная Хелия, неразлучный дружбан Отто, да я. Ухаживать пришлось на ходу: театр снова отправился в путь.

Ну как отправился. Когда Халнер увидел, во что станет переезд до города, куда пригласил лорд, три дня до отправки разговаривал только бранью. Особенно с Дарном. Оказалось, директор решил: «повышение» театра до стационарного и Общеимперского уже в кармане, и вообще, графу, пусть и пепельному, не пристало экономить, хватит уже того, что из-за прадеда они деньги зарабатывают, а не получают пенсион за высокую кровь и древность рода, а любому «статусу надо соответствовать». В исполнении Дарна это означало нанять отдельный поезд-змею и ни в чем себе не отказывать.

Поезд-змея оказался, собственно, змеей, только на лапах. Длинное тело покрывала кожа, которую держали железные рёбра, что крепились к двум рядам позвонков — верхнему и нижнему. Двигалось существо-устройство со скоростью лучшей скаковой ящерицы. Театр занял четыре сегмента: два грузовых, два пассажирских. Людей разместили в отсеках по двое-трое, руководство — по одному. Обстановка сильно походила на гостиницу, но по сравнению с любой таверной комнатушки были тесные, а потолки низкие. Хорошо, что после купания в источниках замкнутые пространства стали пугать гораздо меньше.

Действительно пугала, а точнее, настораживала, Эвелин. Если бы статуя в древнем храме сошла с постамента, я бы меньше удивилась. Мы с Эви и раньше плотно общались, поскольку обе носили Орры, плюс в театре мало кто знал Высокий язык на хорошем уровне. Однако лекарка говорить о себе не любила и мастерски умела скрывать эмоции. Но сейчас, среди трёпа о медицинских случаях, веяниях моды, травах, падении морали, театральных сплетнях, всё чаще, всё больше проскальзывала истинная Эвелин.

Она говорила про рано умершую мать, про Хелию, которая воспитала девочку, как родную дочь, про Маро, который рос застенчивым и тихим, а теперь превратился монторпы разберут во что, про любовь к полуперерожденцу, про то, как родной отец надел ей Орры — не потому даже, что она хотела покончить собой, а чтобы ребенок от «проклятого недомутанта» никогда не родился…

Порой мне очень хотелось прервать её и рассказать свои, не менее страшные истории. Но я молчала. Молчала и слушала, поддакивая и редко-редко вставляя пару фраз. Потому что если человек решил выговориться, мешать ему не в коем случае нельзя… если, конечно, рассказ не пошел на второй круг.

«Заход» начался на третий день. Тут же в кружке у Эвелин оказались успокоительные травы, весь набор из аптечки. Они подействовали очень быстро — я едва успела подхватить посудину, выпавшую из рук уснувшей Эви. Уложив девушку поудобнее, смылась, и на ближайшей остановке разыскала бабку с сивухой. Крепкой такой сивухой. Очень крепкой. И недорогой.

***

— Интересно, зачем? — мрачно спросила я, позвякивая ложкой о стенки стакана.

— Ну, если верить твоим словам, то за тем, что там ветер, простор и звёзды, — усмехнулся Халнер, обмахиваясь веером из бумаг.

— Да, аргумент.

Глубоко выдохнуть, опрокинуть в себя охлаждённый отвар цветов пий. Пф-р-р… Желудок не сразу понял, что ему предложили хороший отвар, а не вчерашнюю дрянь, из-за которой я полезла выбрасываться на улицу.

Пока моё нутро осознавало разницу, гусеница сделала поворот. Солнечный луч заиграл на медальонах Апри, лежащих горкой на столе. Халнер всегда снимал свой, когда мы спали, постепенно я стала следовать его примеру — лучи-то у солнца острые, можно напороться в самый интересный момент.

Мы уже подъезжали к городу, за окном начали мельтешить постройки. Я отвернулась, жмурясь и потирая висок: гул в голове стоял страшный. Уж какую дрянь только не пила, но вчерашее… О боги…

— Слушай, может, окно откроем?

Халнер покачал головой. От этого движения капля пота стекла по лоснящемуся виску. Ещё несколько побежало по обнажённой груди, путаясь в волосах.

— Тут очень высокая влажность, Кети, так что, если откроем, будет только хуже. Смотритель сказал, воздуховод починят уже ско…

В дверь отсека постучали, требовательно и остро.

— Вот ведь принесла нелёгкая! Куд-да собралась? Под простыню с головой и не дышать! — шикнул Халнер, натягивая штаны, и надевая солнечный медальон.

Ничего себе предъявы! Но спорить не стала, сделала, как он велел.

Прожужжала дверь. Из коридора хлынул поток воздуха, раскалённого и пахнущего знакомыми духами. Хотя да, всё верно, действие снотворного наверняка уже закончилось…

— Кети у тебя? — раздался ледяной голос Эвелин.

Как всегда, вопрос задали тоном, каким нормальные люди констатируют факты.

— Добро утро, Эви. Думаю, тебе лучше поискать Кети в других сегментах, у ребят.

— Её там нет.

— Везде проверила? Точно? Ну, тогда, может, в грузовых, с животными возится…

— Н-не думаю. Хотя… ладно. Точно не видел её сегодня?

— Эви, я только что проснулся.

— Ну хорошо.

Дверь закрылась, я вынырнула из-под простыни.

— А…

— Не поймёт, — опередил мой вопрос Халнер, — она придаёт слишком буквальное значение заповедям Апри. К тому же, вы дружите, а у неё всегда было так мало друзей…

— Да уж, по части морали она та ещё зануда, не всякий выдержит, — согласилась я.

И вдруг вспомнила, что очень хотела поговорить с Халом про… про… как же сформулировать…

— Слушай, а ты давно знаешь Селе… мать Селестину? Трен говорил, вы вместе с Куртом богословие изучали? Оттуда?

— Да. В теологичке все боялись с ней общаться. Своенравная, резкая на язык, да ещё Видящая. А мы не боялись. Курт так вообще… кхм…. Сдружились они, в общем. Крепко. Слушай, может, тебе настойки капнуть? Нормальной, не вчерашней?

— Настойки… — желудок обречённо буркнул, — а давай!

Напиток оказался действительно хорош. После крохотной рюмки боль ушла, в голове стало светло, легко, и почти пусто, словно в храме между службами.

— Слушай, а почему именно тебя попросили вести расследование в Цитадели? А не Крута, например?

— Курта? — брови Халнера дрогнули, — причём тут Курт?

— Не, ну как, он же полный сан принял, все дела. А ты разве в армию не свалил?

— Свалил. Ещё будешь?

Я рассеянно кивнула. Боги, что я несу? Хотела же конкретный вопрос задать. Только… какой? Пока я собиралась с мыслями, Халнер разлил по чашкам отвар, аккуратно вернул крутопузый чайник в поддон с почти растаявшими кубиками льда. Капнул в чашки настойку.

— Потом в армии боевой сан и принял, — тихо сказал Хал, причём таким тоном, будто это всё объясняло. Вообще всё.

— А-а-а. Понятно, — сблефовала я, окончательно запутавшись, — а то смотрю, чего это летом, и вдруг зимние черные ленты.

— Чёрные ленты? Ну… да. Убийство же. Траур. Ну, твоё здоровье.

Траур. Точно. И как я раньше не подумала? Вот что значит, не знать местных традиций! У нас вот траур синий.

Осилив ещё пару рюмок и стакан травяного сбора, я оделась и выскользнула в коридор. До отсека добралась незамеченной. Вдвойне повезло, что Эвелин как раз вышла. Когда лекарка вернулась, я сидела на собранных вещах и готовилась слушать Обличающую Речь. Ожидания оправдались: по своему обыкновению, Эви «точно вычислила», что происходило ночью. Оставалось кивать и соглашаться, что нехорошо отвлекать рулевых от дороги, и что вообще мои понятия о приличиях стремятся к нулю.

Вскоре поезд забежал в нору, то-есть, на вокзал, и замер у настила. Но кожаные двери так и остались зарощенными. Гнусавый голос призывал сохранять спокойствие и вещал о технических неисправностях. Из окон, обращённых к высокому зданию с вычурными узорами, был хорошо виден белый дым. Затем побежали люди: сначала с чемоданами наружу здания, потом со шлангами внутрь. Ритм транспорта сбился. Люди нервничали, места не хватало. Кто-то искал свою змею, которая теперь отправлялась не в то время не из того места, кто-то без очереди лез на выход, кто-то бранился последними словами.

Наконец, выпустили. Влажная жара окатила с головы до пят, одежда тут же стала мокрой от пота. Со стороны вокзала дошел поток воздуха, в носу защипало от кислого запаха. Захотелось вернуться обратно в змею, тем более, что воздуховод уже починили, и по «коридорам» гулял прохладный ветерок. Но увы — пришлось вытаскивать пожитки и собираться в кучу.

Внутрь вокзала не пускали, входы и выходы от загонов со змеями перекрыли заставами. Ближняя расположилась на воротах высокого забора, который примыкал к углу вокзала. Я подошла к зданию, упёрлась лбом в огромное окно. Уф, хорошо… Нет, к жаре, конечно, привыкла, но у нас-то она сухая, а тут духота и влажность. Уф… внутрь вокзала бы попасть, там хоть густая тень.

Под ногами зашуршало. Глянула. Затоптанный листок желтоватой Мерранской бумаги, той, которая хрустит, но не мнется. Печать плохая — краска оставляла следы на руках. Текст на двух языках, простом и Высоком, в две колонки. Заголовок «все люди, все равны!» Ну да, ну да. Только у кого оружие, тот всё равно равнее… По основному тексту — фразы вроде «когда право становится бесправием, сопротивление становится долгом», «свобода совести — одна на всех» и далее в том же духе. Внизу — «Сопротивление преступной власти — твой долг перед Империей!».

— Ого! Что это? — пропыхтел над ухом Отто.

Парень сейчас походил на варсумкую ящерицу в период линьки: чуб всклокочен, мышцы просвечивают сквозь тонкий слой кожи, сзади тянется мокрый след. Я молча протянула листовку.

— Ого! Во даююют… — удивился силач, явно давя улыбку.

Тут же подошла Эвелин, листок перекочевал к ней. Пробежав глазами текст, лекарка заломила бровь и выдала:

— Ну хотя бы.

— Прячь! Прячь! — вдруг зашипел Отто.

Листок нырнул в личное подпространство. Я повернула голову и увидела, что в нашу сторону глядят солдаты с заставы. Эвелин тоже их заметила и приветливо улыбнулась. Потом она кивнула на толпу, состроила грустную мину, повела плечом. Тесёмки на вороте лёгкого платья ослабли, полотно чуть соскользнуло, открыв ключицы. Бойцы на заставе ободрились, сочувственно покивали, тут же забыв, что только-только сочли наше поведение подозрительным. Ну и дисциплина…

Скоро подошла очередь проходить «кордон». Ставшая уже привычной проверка личности по крови, краткий досмотр вещей, несколько вопросов. Ещё удалось перекинуться парой фраз с бойцами, что тёрлись с внешней стороны ограды и подмигивали Эвелин. Короткий разговор дополнил версию событий, бродившую в толпе: незадолго перед нашим приездом кто-то выпустил в здании вокзала «снежные дымы» — штуку безвредную, но впечатляющую. Сначала все подумали, что пожар. Пока люди бегали, злоумышленники успели намалевать на стенах лозунги и раскидать листовки.

— Поймали кого?

— Неа. Ну то есть пару мудиков загребли, но монторп знает, чего они… шваль привокзальная, скорее всего. Да ваще, пусть, вон, Инквизиция разбирается, — боец кивнул наверх, где кружил птицеящер с чёрным оперением, — и да, если увидишь листик похабный — сожги немедля, а то срок вломят.

— За что? За то, что прочитали? — удивилась я.

— За хранение дольше трёх минут! Пять годов трудового, чтоб ты знала. А за распространение — рудники, причём северные, или вовсе под линзу, эт смотря сколько найдут.

— Ого…

— Чего «ого»? Наш лорд, храни его Великий Апри, вообще закон планирует, чтобы за всё линза. Ваще за всё.

— Мда… Весомо…

Тут офицер, наконец, заметил неуставное поведение, и двинулся к нарушителям недвусмысленно-пружинящей походкой. Ой, влетит теперь бойцам… Ну и правильно, вообще-то. Мысленно пожелав ребятам удачи, я быстро ретировалась.

***

Лорд-наместник Ириан приветил театр радушно. Место под шапито отвели в очень выгодном месте — на окраине Старого города, между зажиточными кварталами и районом кабаков. Под жильё дали целую гостиницу, приказав хозяину уменьшить цену вдвое. Огромные афиши по всему городу, заранее проданные билеты, шумиха в газетах. Дарн повизгивал от восторга, пересчитывая Высоких в зале. Публика валила валом, деньги текли рекой.

Представления шли по накатанной. Я окончательно освоилась с иллюзиями и камнями, Дарн перестал придираться, работа на сцене превратилась в рутину. Из «сценического» прежней осталась только ненависть к цветам и подаркам — всё сразу же отправлялось в мусор, а я подолгу сидела, рассматривая узоры Орр. Трёклятая проволка окончательно срослась с телом, и перестала напоминать о себе при каждом движении. Только золотые завитки, похожие на татуировки, напоминали, что я в плену, из которого не то, что сбежать и вернуться домой — прогуляться дальше определённого расстояния невозможно. Только ходить по ближайшим кабакам.

И медленно спиваться от безысходности.

— Между пятой шестой промежуток небольшой! — вскричал Маро, тасуя полные чарки, словно игральные кости, — ать, ать, ать! Эви, сестёнка, харэ кукситься, пей давай!

Атмосфера кабака напоминала степные княжества Нор — тяжёлые кружки, весёлая музыка, развязные танцы — что ещё нужно, чтобы забыться? Только хорошая кампания.

На противоположном торце стола, Маро одной рукой тискал девку, а другой разливал всем вино. По длинной стороне стола, у стены, почти весь диван занимал Отто. Силач сидел с очень серьёзным видом, и старательно слушал болтовню юной клоунессы Лилиан. Её маленькие ручки то и дело касались огромных мускулов, заставляя силача краснеть и тушеваться. На втором торце сидели мы с Эвелин. Лекарка кабаки не любила, но я вынудила её пойти, потому что лекарка проиграла мне спор о свойствах цветного Пламени. На длинной стороне спиной к залу расположились двое ребят из огнеходцев и… Равор. Ну конечно, Равор. Кто же ещё.

Он появился, точнее, вернулся, едва театр устроился в Дельте. Равор приехал из долины Хейдар, где залечивал серьёзную травму, и откуда была родом почти вся труппа. Естественно, он привёз артистам письма от родственников, за что его чуть что не носили на руках, ведь люди давно не получали новостей из дома. Кроме того, он оказался сыном Изабель, примы и нынешней любовницы директора. Теперь каждая кампания считала своим долгом позвать хлыща с собой. Впрочем, он и так ходил куда хотел, даже без приглашения.

— Ну что, Кеташка-кудряшка, подкрепишься и потанцуем?

Равор говорил на Высоком бегло, но периодически делал ляпы, и пытался замаскировать их вальяжной самоуверенностью — так и надо, мол, что мне ваши правила.

— О да, непременно, милостивый мастер. Пожрать передать, пожалуйста, — ответила я на Простом, копируя интонацию.

Равор лукаво улыбнулся и полез за сыром. Эвелин поморщилась — она терпеть не могла, когда кто-то тянется через стол, задевая чужие тарелки рукавом.

— За нон-кн-фор-мизм!! — по слогам проорал Перт, один из огнеходцев, — ур-р-р-а-а!

Чего такое он имел в виду, никто не понял, но все дружно осушили чарки. А потом я зачем-то запила настойку элем. И правда, зачем?…

— Угодно ли прекрасной даме принять приглашение к танцу? — спросил Равор, протягивая ладонь.

— Прекрасной даме угодно поср… пробл… кхм… проветриться. Вон, Эви пригласи лучше. Я щ-ща вернусь.

Сортир находился на улице. Не очень удобно, зато без запаха. Хотя в Мерран все сортиры без запаха: будь то яма или ящик, травы поглощали любые испарения, а специальные черви перерабатывали фекалии в удобрения для полей. Но большинство кабаков всё равно ставили туалеты во дворе, чтобы не смущать посетителей звуками тошноты. И драк: кабаки Дельты наводнили солдаты внутренних войск, чёрно-зелёной формы рябило в глазах. Санитарные отряды, зачищавшие Западные предгорья и равнины, собрались в порту, ожидая дальнейших приказов. Командование, однако, молчало, и бойцы расслаблялись, как умели.

Я вышла из резной будки и направилась обратно к «театральной» кампании. На полпути дорогу преградил Равор.

— Я тебе шаль принёс, — сказал он, — ты ж такая мерзлячка.

— Так я возвращаюсь уже. А ты тоже в сортир? Давай-ка шаль сюда, нечего хорошей вещью подтираться.

— Нет, я не в сортир, — Равор накинул шаль мне на плечи и притянул к себе, — как насчёт прогулки? Смотри, какие звёзды…

— Слушай, чёт-то ты, по моему, перебрал.

— Прекрасная дама не в духе?

Я сжала зубы и смерила взглядом складную фигуру в приталенном камзоле, всполохи белоснежной рубашки в разрезах рукавов, копну белобрысых волос, и огромные синие глаза, которые в темноте казались почти чёрными. А как рожей-то на фифу Изабель похож, даром что сынок! Словно брат младший. Да уж, как говорят в Мерран, ракушка от ракушки недалеко раскрывается.

Из кабака вывалилось несколько человек, и принялись с увлечением пинаться. Я вздрогнула. Ничего не имею против армейцев как таковых, но вид серо-зелёной мерранской формы напоминал про обращенную в пепел роскошную библиотеку монастыря Тмирран и горящего заживо Феррика. Инстинктивно хотелось держаться подальше.

— Хм. Знаешь, ты, пожалуй, прав. Пошли-ка, прогуляемся.

И мы пошли. Калитка в воротах открылась почти бесшумно, выпустив на пустынную улицу. Здесь царил полумрак: вместо мотыльков, в Дельте для фонарей использовали червей. Они светились голубовато-зелёным светом, отчего мир казался погружённым на дно зацветшей умывальной чаши. Равор уже давно взял меня за талию, и прижимал всё ближе. Я не сопротивлялась — искала подходящий закуток.

Нашла.

— Э-э-эй, кудряшка, ты чего?

Равор явно не привык, что девушка шмякает его спиной о стенку.

— Достал ты, вот чего!

— Да что на тебя нашло?

— Ничего! Хочу, чтобы ты усёк: танцевать со мной можно, а трахаться нет! А начнёшь распускать руки — хрен на бантик завяжу и за яйца вздёрну на заборе, ясно?

— Х-хорошая шутка…

— Знаешь, пацан, она ведь и правда может.

Я резко обернулась. Выход из тупичка перегородило четыре фигуры. Один из людей держал фонарь. Свет ударил по глазам, но я всё равно успела разглядеть чёрно-зелёную форму и два арбалетных скорострела.

— Добрый вечер, свет Элора, — произнёсла одна из фигур.

— Э-э-э, ребят, я тут, похоже, лишний, — Равор воспользовался моим замешательством и моментально выкрутился.

— Тебя тут вообще не было, — усмехнулись из темноты.

Мужчины расступились, пропуская беглеца. Когда один поворачивался обратно, фонарь высветил нашивки в виде солнышек и несколько лиц. Я видела их всего раз, но запомнила навсегда.

Передо мной стояли те, кто разорил и сжёг монастырь Тмирран.


Аркан III.ХОЗЯЙКА. Глава 12. Вечная игра


Шершавое дерево под ладонями — тёплое, чуть упругое. Некуда отступать, некуда бежать. Двое с оружием на входе в закоулок, двое пошли на меня.

— Позвольте вас проводить, послушница Элора. Тут недалеко. Вспомним старые деньки, поговорим… Товарищей наших помянем…

Щас, разбежались. Свидетель преступления всегда поперёк глотки. А расхреначить пусть и почти вымерший, но не заброшенный монастырь, для гражданина Империи Мерран — путь под линзу. Без вариантов.

— Эй, да ты чего, испугалась, что ли? Мы ж по-доброму, по-людски, мы ж не Инквизиторы какие, чуть что, на дыбу да костёр. Ну сбежала и сбежала, ну камойра и камойра, нам-то что?

— Ты, главное, красотульки те, из храма, верни, авось и забудем всё, — сказал ещё один армеец, делая два маленьких шага.

— А ещё у ребят погибших семьи остались, знаешь? Причитается с тебя, девонька…

Я криво усмехнулась. Какие, к монторпам, семьи?! Даже если правда, всё равно никакие компенсации до жен и детей не дойдут, а осядут по борделям и кабакам. Так. Ладно. Сейчас главное — самой не осесть трупиком.

Обманное движение влево. Увернуться от хватки, нырнуть вперёд. Одному — ногой по колену, второму — головой в корпус. Первый пытался удержать равновесие, второй начал падать назад: вес у меня небольшой, зато толчок ногами от стены — штука мощная. А два ножа в подпространстве — полезная.

— Едрить твою в жопу! — заорал раненый: сталь пропорола ему бедро и бок.

Что-то свистнуло, царапнуло по черепу. Миг, и я свернула пространство на четыре шага вперёд, к противоположной стене. Метнуть нож, бросить шаль. Один схватился за шею, роняя оружие. Второй развернулся, бранясь и сдергивая с глаз кусок ткани. Скорострел застрекотал, выпуская десятки мелких болтов… в пустоту.

— Куда эта шалава делась, монторп её дери?

Не дышать. Слиться со стеной и не дышать. Коротким перемещениям через свёртку научил Халнер, чтобы я эффектно появлялась последи арены. Вот и пригодилось. Ну а скрываться у пустой стенки я с детства могу.

Уцелевший арбалетчик поднял оружие товарища, тоже выпустил круговую очередь. Болту всё равно, обо что там спотыкается глаз.

— Кровь! Там! Туда!

Перескочить через ящик, оставить на нём клок верхней юбки, метнуться на улицу. Бежать. Бежать со всех ног. Болт свистнул, срезал прядь. Убью зануду Эвелин! «Надень платье, надень платье»! Хорошо, я не дала затянуть лиф. Но даже так через пару кварталов лёгкие отказались набирать воздух, а ноги — делать хоть шаг.

Я остановилась, тяжело оперлась о стену. Вот, что значит, жрать пирожки и сидеть на месте! Плечо ныло, ладонь липла от крови. В нескольких десятках шагов топали три фигуры. Одна из них упала на колено. Болт воткнулся в стену чуть выше моей руки.

Собрав остатки сил, побежала. И грохнулась.

Здесь, у края канала, деревянную мостовую давно не чистили от плесневых цветов лакусов. Их скользкий покров проедал даже самую крепкую древесину, особенно рядом с клумбами декоративного камыша, а по сути, дырами в настиле. В одну из таких клумб я и «нырнула» вперёд головой. Пушистые стебли защекотали уши, шею. В нос ударило зловоние.

— Держи, держи её, твою мать!

Схватили лодыжку. Я задрыгала ногами. Кто-то охнул, отпустил. Разрывая переплетение корней и гнилых листьев, ухнула вниз, в горькую маслянистую воду.

Тьма. Шум пузырей. Бешено молотя руками и ногами, схватилась за твердое и скользкое. Вынырнула, пытаясь вдохнуть. Стукнулась макушкой, ушла под воду. Почувствовав опору под левой пяткой, толкнулась. Вынырнула, схватилась за ствол мостовой. Глаза щипало, продышаться не получалось. Подборок и нижняя губа остались в воде: снизу меня держали.

А-а-а!

Вспомнились россказни про хозяев «водных подземелий», которые живут под городом, и утягивают под настил припозднившихся прохожих. Звучит бредово, но в Мерран что угодно может быть! Я вцепилась в ствол крепче, начала лягаться что есть мочи.

Сверху послышалась брань. Удары по камышу. Пара подрубленных стволов свалилась в воду. Кто-то перегнулся через край «клумбы». В глаза ударил свет.

— Ага, вот ты где, мразь! Спрятаться решила!

Неведомое существо шевельнулось, резко отпустило ногу. Я ткнулась макушкой в настил.

— Ща я те…

Он не договорил. Нечто белёсое обвило мужчину поперёк груди, начало тянуть в воду. Он заорал, молотя фонарём по твари. Тварь не пускала. Фонарь с шипением ухнул вниз.

Я подтянула ноги к груди и изо всех сил оттолкнулась от ствола-сваи. Движение вынесло достаточно далеко, практически в канал. Уцепившись за край настила, кое-как подтянулась и заглянула «в город». Там, вопя ругательства, двое недавних преследователей пытались вытянуть третьего из клумбы.

Раненая рука соскользнула, я «повисла» на одной левой. Если бы не рана, выползла бы на мостовую и попыталась смыться. Но сейчас все силы уйдут на первое, и быстро бежать точно не смогу.

Плеск и крики со стороны клумбы стали громче. Тварь явно одерживала верх. Что же делать? Наверх не подняться, внизу сожрут, до другого «берега» не добраться.

Хотя…

Я обернулась. Вгляделась в темноту. Полную, непроглядную темноту без единого фонаря, окна, искры. Принюхалась. К обычному для Дельты запаху воды и ряски, здесь подмешивался устойчивый дух тлена и гари. Когда на фоне неба начали проступать силуэты домов, я поняла: на том берегу — та самая изнанка Дельты, которую здесь старательно замалчивают, но которая обязана существовать.

Громкий плюх. Волна, крики, выстрелы из скорострела. Так, у этих всё кончилось. У твари теперь есть ужин, а у меня — какое-то время, чтобы смыться подальше. Но действовать надо быстро: свежая кровь слишком привлекательная вещь.

Снова обернулась на заброшенный остров. Умей я плавать, всё было бы просто. Но, хоть ребята во главе с Маро и дали несколько уроков, как следует усвоить науку так не получилось. Однако сейчас выбора просто нет.

Второй сапог соскочил легко, а вот остатки юбки… снять её в воде и не потонуть? Невозможно. Зато во внутреннем кармане я наткнулась на кристалл кади. Треснутый, он уже не подходил для работы на представлениях, зато в повседневной жизни вполне годился для локальных фокусов с подсвёрткой. Сверткой. Ага…

Взяв камень в ладони, я легла на спину и начала болтать ногами, как учил Маро. Обычно мало что получалось, но камень Кади помог создать небольшую «подушку», которая не давала голове и плечам уходить в воду. Эх, под задницу бы ещё! Сжав зубы, я заработала ногами — до боли, до рези, до судорог, пока не уткнулась макушкой в холодное и твёрдое.

В отличие от большей части города, этот остров стоял не на разросшемся дереве, а на скале. Взбираться по склизским, пахнущим фекалиями и моллюсками камням оказалось неимоверно тяжело. Потом я бесконечно долго валялась, дрожа от холода и напряжения, и глядела в небо, на необычайно яркую Дорогу Апри, сверкавшую сквозь вихрастые облака.

Собравшись с силами, села. Ободрав остатки ненавистной юбки, как могла, обработала рану: лёгкая, но крови пустила изрядно. Дротик мелкий, засел внутри, не выковорить просто так. «Ну зачем тебе аптечку везде таскать, сегодня вообще я с вами иду!», говорила Эвелин. Зар-раза…

Кряхтя, встала. Пошатываясь, обогнула ближний дом. Остановилась, высматривая дверь: внутри каменного здания, может, и не теплее, но хоть ветра нет, да и до рассвета будет, где пересидеть…. План сорвался, не начавшись — внутренности каменных коробок оказались завалены рухнувшими перекрытиями и занесены пеплом. Ну ладно. Поищем ещё…

И нашла. Буквально на соседней улице. Но не строение, а костёр. Хороший такой костёр в сложенном из камней камине. Вокруг сидело трое босых оборванцев, один из которых нанизывал на длинные прутья не то птицу, не то крысу.

— Вечер добрый, — сказала я, входя в круг света и тщательно выговаривая слова на Простом языке, — не подскажите, как отсюда выбраться?

Не успела договорить, как троица очутилась за добрых полквартала, выкрикивая на бегу молитвы к Великому Апри. Хм. Это я так жутко выгляжу или пространство локально-нестабильное, что простолюдины на раз сворачиваются? Тут порыв ветра начал подвывать в проломе. Вторя ему, в темноте прошелестела дробь мелких шагов, затем более тяжелых. Мда. Ну понятно. Местечко наверняка с дурной славой, глухая ночь, а тут нечто окровавленное из тьмы вылазит, да горным акцентом говорит… Акцент проблема, кстати. В театре почти все родом с Хребта, вот и понахваталась. Надо бы местным «каноническим» произношением озаботиться — пригодится, когда сбегу.

Я подошла ближе к огню и села на ещё тёплый обломок парапета. Подняв палку с крысой, сунула в костёр, и вскоре наслаждалась сладковатым сочным мясом. Подкинув в огонь знакомые хрустящие листовки про сопротивление преступной власти, я выудила из забытого бродягами мешка ещё пару крысиных тушек, и перекусила. Остальное трогать не стала — в конце концов, людям нужнее.

Нечаянный ужин придал сил. Я решила не искушать судьбу, и попытаться вырваться с острова сейчас. Потому что, если не успею до рассвета, то точно не доберусь до гостиницы к завтраку, а «порка» Оррами — не лучшее начало дня.

Вернулась к берегу, начала искать если не лодку, то плот, или хотя бы целое бревно, за которое можно уцепиться и снова переплыть канал. Не вплавь же бродяги сюда добирались?

Не будь я Зрячей и не работай с иллюзиями, вовек бы не выбралась. Но кровь, как говорится, обязывает. На остатках старого причала наткнулась на кустарный полог иллюзии, из которого торчали не заправленные пространственные «нити». Под ним оказалась небольшая лодка, явно новая, да ещё с «кожаной» обшивкой, что меняла цвет под окружение. Чтоб наши бродяги так жили, а! Кроме иллюзии, завязанной на кристалл Кади, судёнышко ничто и никто не охранял. Весёл, впрочем, тоже не наблюдалось. Пришлось походить ещё, в поисках широкой доски, а потом уже пускаться в путь. Вариант «пообщаться» с самой лодкой — мало ли, вдруг умеет передвигаться сама? — даже рассматривать не стала. Не хватало ещё нарваться на какие-нибудь мерранские извращения.

Греблось с раненым плечом тяжело. Хорошо, что начался отлив — речные воды потекли быстрее, увлекая с собой и лодчонку. Оставалось только выставить доску так, чтобы двигаться по диагонали к другому берегу. Привязав транспорт к мостовой, я продолжила поиски дороги, во многом — по звёздам, которые уже успела выучить. Так и добралась до гостиницы. Аккуратно, не задевая колокольчик, проскользнула в холл. Огляделась.

За низким столиком справа расположились игроки в Бахорские кости — популярная в Мерран игра, где фигуры на клетчатой доске ходят тем способом, чьё условное обозначение выпало на восьмигранном кубике. Слева, на длинных кожаных диванах, сидело несколько человек с курительными трубками. Комки ароматного дыма висели под самым потолком, окутывая светильники сиреневатом облаком. В глубине холла ночной дежурный дремал, положив голову на стойку с ключами. Тянуло хорошим алкоголем. Приятный запах перебивал даже перегар от компании молодых ребят рядом с лестницей на второй этаж.

Знакомой такой компании.

Я сжала кулаки и пошла вперёд.

— …со старыми знакомыми… ой!

Равор поперхнулся остатком фразы и отступил на полшага.

— О, Кети! — вскричали Маро и Отто, заметив меня, — а м-мы тут это… совет держим, ты где… р-решили, ты развлекаешься, только утром появиш-ик! — шься, и… О Апри, что с тобой?!

— Со мной? А сам как думаешь?

Маро поморщился и потупил взгляд. Отто страдальчески заломил брови. Эвелин и Лили хором охнули и прикрыли рты ладошками. Я растолкала ребят, встала в центре круга.

— П-привет! А я… я как раз опять рассказывал, как ты куда-то делась… и я… э-э-э… не смог тебя догнать, — начал лепетать Равор, заикаясь и завышая голос на ударных слогах, — я это… потом… а что, новый знакомый грубоват оказался?

На миг я обмерла. Потом дошло, что со стороны всё выглядит, как изнасилование.

Пнула Равора по яйцам. Согнулся — схватила за грудки, вмазала лбом в лицо. Раздался хруст. Равор с воем упал на спину, цепляясь за перила лестницы.

— Эй-эй-эй! Кети! Стоп! — Маро начал оттаскивать меня прочь, за что тоже словил пару ударов.

— Скотина! Мразь! На куски порву! Яйца свои жрать заставлю!

Почти вырвалась от Маро, но меня перехватил Отто. И без того сильный, он и захват взял так, что даже повернуться невозможно. Тем более, с раненым плечом.

— Тварь! — сдавлено крикнул Равор, щупая сломанный нос, — да я тебя!

Его схватили двое огнеходцев. Поднялся гвалт. Мы с Равором орали друг на друга, другие — на нас, чтобы перестали рыпаться. Эвелин и Лилиан голосили, чтобы все успокоились, где-то на заднем плане надрывался колокольчик дежурного, призывая постояльцев к порядку.

— Мо-о-о-лчать! — раскатилось по холлу, — а ну заткнулись все!

Дзинь. Бум. Звяк. Колокольчик дежурного упал на пол. Муха щёлкнула о светильник на потолке.

— Какого. Здесь. Происходит? — рявкнул Дарн, бухая коваными подошвами по лестнице, — в гладиаторов играете, суки?!

— Кет перепилась, на людей кидается! — заголосил Равор, показывая на своё лицо, — делась из кабака не пойми куда, непонятно с кем спуталась, а теперь на меня всё валит и…

— Харэ орать! — снова рявкнул Дарн, — Равор, а ну иди сюда! Эвелин, тоже пошли, осмотришь его. Отто, отведи Кет к Коре. Остальные по койкам. Молча! И быстро!

Огнеходцы отпустили Равора. Тот поплёлся следом за директором, одёргивая залитую кровью рубашку и старательно расставляя ноги при ходьбе. Отто отпустил меня. Кровоток возобновился, вместе с ним усилилась боль.

— Ууу, — Маро аккуратно поддержал меня за талию, — идти сможешь?

— Ф-ф-ф-рх-х-х… Конечно. Гр-р-р, не трогай! Выпить есть? Нет? Жалко…

— Тебе и правда лучше к Коре, — сказала Лилиан, всплёскивая руками, — она живёт на тре… тьем… этже… здрасьте.

Девушка покрылась румянцем и нервно сглотнула. Мы обернулись и увидели Халнера — за нашими спинами, совсем рядом. От него пахло курительными травами и тем самым хорошим алкоголем, что я почуяла с порога гостиницы. Только вот на диванах сидели совсем другие люди!

— Ребят, идите-ка к себе. Кети я сам отведу, а то Кора с недосыпу страшна. Потом вас всем гуртом лечить придётся.

Не дожидаясь ответа, Халнер взял меня за локоть и повёл в дальний угол холла, к запасной лестнице.

— Ты чё сюда-то? Темно же! Пошли по нормальной лестнице?

— Мда? Чтобы ты снова затеяла драку? Иди давай! За перила держись.

Больше мы не произнесли ни слова, пока не вошли в его номер. Я не удивилась. Действительно, зачем будить пожилую женщину, когда ранение лёгкое и есть собственная аптеч-ч-ч-ка-а-а!

— Тихо, тихо. Всё, — болт звякнул о железную кювету.

Странная штука, никогда не видела таких. Без древка, без дополнительных стабилизаторов, лишь короткое, с палец, трехпёрое лезвие с обратными заточками по внутренним частям и на головке.

Халнер нахмурился, повертел штуковину пинцетом.

— Имена, звания, часть, хоть что-то назвать сможешь?

— Чего?

— О Великий Апри… — он принялся обрабатывать рану, — кто напал? Ты разглядела знаки различия? Как называли друг друга? Сколько солнышек на воротниках?

— Э-э-э…. Никак не называли. Солнышек у одного четыре, у другого, кажется, три, и ещё ай-й-й-й! у двоих по паре. А ты откуда знаешь?

— Это болт от ручного скоростела, их выдают только армейцам. Мда… Жаль, здесь выпуск старый, без штампа части. Ладно, монторп с ним. Ты убила кого-нибудь, кстати?

— Нет, к сожалению, не убила, только — пф-ф-р-р-р, аккуратней, больно же!

На самом деле, Хал действовал аккуратно, но отчего-то хотелось ёрничать.

— Да всё уже почти. Ну сиди ты спокойно, а!

— Вот сам и сиди! А меня тут, между прочим, убивали! Еретики хреновы… Как почему? Это же они и сожгли Тмирран. А теперь, видишь ли, свидетель объявился. Хотя какой из меня свидетель? Всё равно никто слушать не будет. Всем всё по барабану…

Халнер хмыкнул, но ничего не сказал. После того, как обработал рану, ещё раз выспросил детали сегодняшнего нападения и зимних событий в Тмирран, а потом категорически отказался отпускать меня куда-либо из гостиницы вообще и из своего номера в частности.

— Всё, хватит болтаться без присмотра. Сейчас поспишь здесь, а утром начнёшь заниматься кристаллами. Как раз инвентаризацию проводить пора…


Аркан III.ХОЗЯЙКА. Глава 13. Женские штучки


Сложно сказать, какое наказание за бузу выбрал бы Дарн, но, с легкой руки Халнера, это оказался домашний арест. Гостиница-шапито-гостиница, ни шагу в сторону, прыжок — попытка улететь. Равор под присмотром своей мамаши Изабель заправлял огненные шары, я корпела над учётными тетрадями и ненавидела всех и вся. Мало того, что за рабыню, считай, держат, так ещё и кабаки отняли!

Стараясь подбодрить меня, Халнер подкинул несколько книг по исследованиям Цветного пламени. Они пришлись очень кстати: я уже давно думала, как в стабильном пространстве Мерран вычленить Зелёную, самую разрушительную цепь Пламени. Теперь, почитав, что пишут умные люди, решила перейти к практике. Застукав меня за выковыриванием светляков из коридорных ламп, Хал долго фырчал про пожар, безопасность, и так далее. Сговорились на том, что эксперименты буду проводить только «под присмотром». Сказано-сделано: гостиная двухкомнатного номера Халнера тут же превратилась в лабораторию.

В моём мире цветное Пламя создавало чёткие цепочки пламя-пепел-пламя, и важно было правильно подобрать катализатор. В Мерран огонь словно оживал и стремился не переработать топливо, а стать его частью — именно так горели, не сгорая, таусы, огненные птицы срочной почты. Экспериментируя, я постепенно поняла, куда и как надо подсворачивать пространство, чтобы лепестки, с одной стороны, оставались стабильными, а с другой, не «прилипали» к чему-либо.

У стен всегда стояли емкости с водой, песком, и щепками триба, но сбои, конечно, случались. После трёх глубоких подпалин на стене, подожженной шторы, и разговора на повышенных тонах, Халнер вернул мне фамильный медальон — его, как и мой родовой кинжал, «конфисковали», когда я только попала в театр и валялась в лазарете после горной реки. Возмутительно. Не драгоценность и не оружие, какого монторпа не отдать раньше?! Но дело прошлое. Теперь медальон с чистым Пламенем лежал в металлической коробочке на краю стола, снабжал искрами, и грел душу.

Вечером шли представления, поэтому работала днём, плотно занавешивая шторы и включая воздуховод. Его винт работал громко, так что прошляпить звук открывшейся двери оказало очень легко.

— Хални-и-и-и… Ой, привет! А… а где Хални? — прозвенел голос.

От неожиданности я выпустила камень мирт. Ударившись об пол, он попрыгал прочь.

— Привет. Вышел. У них же соб-брание, — ответила я, ловя беглеца над решеткой камина, слава богам, не зажженного, — а ты чего хотела? Я передам.

— О, не стоит, — улыбнулась Избель, и подплыла к «лабораторному» столу, — я так… о своём поговорить, по руководству. А что ты делаешь?

— Да так… Работаю вот. Эксперимент сложный. Для номера.

Изабель хмыкнула и начала обходить стол. Как и положено приме труппы, эта сногсшибательно красивая женщина спала с директором и обладала редкостно большими… способностями. К выдающимся на добрых два кулака способностям прилагались: каштановая грива, пышные изгибы, кошачья пластика, сапфировые глаза, густые ресницы. И характер. Сильный характер волевой женщины, знающей себе цену.

— Вы что, тарвола собрались делать? — Изабель постучала ногтём по несущей планке рядом с кюветой, в которую я только-только поместила искру зелёного Пламени, — клюв ему не к месту будет…

— Не трогай! — гаркнула я.

Совладав с собою, добавила:

— Опасно.

В моём родном мире умели делать агрегаты, которые плевались комьями Пламени, стирая за один выстрел целые кварталы. В Мерран до таких машин не додумались — здесь шли по пути «живого» оружия — черви, грызуны, болезни. Я же решила сделать нечто среднее между нашей огненной установкой и здешним Оком Апри, которое видела в Цитадели. По задумке, устройство собирало воедино тепло и свет, меняя их пропорцию относительно друг друга. Сейчас я как раз искала равновесное состояние, чтобы не вспыхнуло, где не надо.

Оскорбленно пожав плечами, Изабель оставила планку в покое, и начала перебирать кропотливо выстроенную пирамидку запасных камней.

— Так… синий, белый… даже Кади, ого! О, а какой хороший чёрный… и все из наших кладовых? Ну, молодец, молодец, подход нашла. Всё-таки женщина, хоть с виду и не скажешь…

Я крепче сжала зубы. Конечно, не скажешь. Сиськи на нос не лезут, побрякушками не обвешиваюсь, томным голосом не говорю, глазки всем подряд не строю, платья не люблю. Взрослых сыновей, которые настырно клеятся ко всему, что движется, тоже нет. Вообще детей нет, и вряд ли будут. Какая из меня женщина!

— Только ты сильно не обольщайся, вот что тебе скажу. Хални всегда себе на уме, да ещё жуткий собственник. Жут-кий, уж поверь мне. Иву, сестрёнку мою младшую, до могилы довёл заскоками своими. Дарни тоже иногда чудит, конечно, но Орры просто цветочки по сравнению с… о Апри! А это здесь откуда?!

Вскинув брови так, что гладкий белый лоб сморщился, словно печёный фрукт, Изабель вытащила за цепочку мой медальон.

— Это моё! — зло сказала я.

— Твоё?! Вообще-то моё! Мне его Дарни подарил!

— Что?!

— Это я должна спросить «что»! По номерам уже шаришься? Когда только успела!

— Не тряси, идиотка! На место положь!

— Да как ты разговариваешь! Камойра беглая, да ещё воровка! И такое позволяешь!

— Отойди оттуда, сука! — рявкнула я.

— Сама такая! — Изабель подскочила к столу, в сердцах толкнула установку, — реквизит разбазариваешь на фигню каку-а-а-а-а!

Провернулся диск, тонкий луч прорезал воздух. Зеркало качнулось. Луч заплясал рядом с плечом Изабель, пятно расцветило стену в оттенки зелёного. Будь Пламя чище, а фокусировка лучше, гостиница бы вспыхнула. А так «просто» запахло палёным. Бумагой, деревом… шерстью.

Взвизгнув, Изабель отскочила. В тот же миг дверь в номер открылась, вошел Халнер. Столкнулся с фифой. Поддержав Изабель одной рукой, второй схватил ведро с триббом, плеснул на тлеющее пятно на стене.

— Кет, что происходит?

— Она! Она меня чуть не спалила! — взвизгнула Изабель, крепче вцепляясь Халнеру в плечо, — Хал, да ты хоть знаешь, с кем связался?! Она воровка! Мой медальон украла, а теперь решила со свету сжить, как свидетеля!

— Дура безмозглая! Не хер лезть, куда не надо! — не сдержалась я.

— Вообще, это медальон Кети, — спокойно сказал Халнер, — да, Иза, да, её. Он был на Кети, когда мы её нашли.

— Может, и был, ну и что? Мне Дарни рассказал, что она камойра, так что всё равно ворованный! И Дарни мне его пообещал! — Изабель тряхнула волосами, — хотела вот недавно надеть, а нет его! И куда же, думаю, запропастился? А это, оказывается, ты в благородство поиграть решил! Ладно. Так уж и быть, не буду доносить, не хочу наши с тобой отношения портить. Но медальон — мой!

Схватив злосчастную цацку вместе с коробочкой, Изабель ушла, хлопнув дверью.

Я сказала длинную и очень, очень витиеватую фразу.

— Согласен, — кивнул Халнер, и добавил железным голосом, — а установку разбирай. И даже заикаться не смей больше об опытах с Пламенем!

— Что-о-о? И не подумаю!

— Нет, подумаешь! Дал Апри мозги, так используй! И не только для вот этого! — он махнул рукой на установку, — с какого перепуга ты пустила Изу?! И подстрелила ещё?

— Я дверь забыла закрыть, а она и припёрлась. Но я не подстреливала! Эта идиотка сама влезла, куда не надо! Дура она, понимаешь?!

— Знаю! И именно поэтому ответственна ты! — рявкнул Халнер, — разбирай, сказал! А про медальон забудь! Нет его больше!

— Что значит «нет»?! Это фамильная вещь! Слышишь, фамильная! И я его из-под земли и из любой жопы достану! И мне насрать, пострадает кто при этом или нет! А установку сам разбирай, раз так чешется!

Я выскочила из номера, хлопнув дверью.

***

После того, как Изабель стянула медальон, я пошла прямиком к Дарну, качать права. Орры, не Орры, но фамильную вещь я не собиралась сдавать без боя. К счастью, директор пребывал в благодушном настроении. Доводы выслушал внимательно, покивал, и даже сказал, что ситуация скверная, надо исправлять.

Исправил, но в своём стиле: отобрал медальон у Изабель и сдал ювелиру — как раз какой-то приходил в гостиницу, продавать цацки. Узнала я об этом не сразу, но только узнала — и ринулась выкупать. Орры оставались выкрученными на полную, так что физически дойти до лавки не смогла. Эвелин по моей просьбе разузнала, что медальон взяли как лом — сферы с пламенем приняли за искусно выделанное стекло, а вот в оправе нашлась солидная примесь дорогущего мерила. Выкупить обратно оказалось нереально: даже в качестве лома украшение стоило несколько наших с Эв получек.

Боги, как же обидно! Дома медальон пережил все — бунты, переворот, бегство, скитания. А теперь его упёрла какая-то гулящая артистка! И, главное, даже если выпустить мымре кишки, смыться всё равно не получится — Орры.

Моя родословная по матери была короткой и загадочной. Когда-то купец средней руки взял в жёны странную девушку из северной пустыни. Не слишком красивую, да ещё немую, зато необычайно талантливую в работе с Пламенем и пространством. Благодаря способностям жены, купец очень быстро возвысился и невероятно разбогател на продаже чистейшего Огоня любого цвета.

Отжив своё, купец и его жена скончались. Состояние унаследовала единственная дочь. Она построила заводы в нескольких государствах, и даже сумела «вылезти» повыше, выйдя замуж за подияра. Их единственный ребёнок — тоже девочка — охмурила моего отца, который к тому времени возглавил древний род Кадмор, военную опору Сетерских князей. Конечно, деньги сыграли в союзе далеко не последнюю роль, но главное условие брачного контракта значилось как «передача секрета изготовления высококачественного Пламени».

Секрет оказался прост, как яйцо кобры. Каждый завод, который строила моя мать, а до неё — бабка и прабабка, при основании получал по зерну чистейшего Пламени трёх Осевых цветов — Красного, Зеленого, Желтого, из которых получаются цепи. Брались зерна из старинного медальона, а раскрывался он только кровью, и только нашей, потомков Селии. По семейному преданию, заключённые в медальоне лепестки Огня происходили от мифического Белоснежного пламени, в котором соединяются все цвета. Так это или нет, я не знала — когда мать передала медальон на тринадцатый Ливень, то сказала, что раскроет секрет позже. Но позже случилось восстание рабов на заводе, и говорить пришлось с погребальным костром.

Я выругалась почти в голос, рывком пересела на стуле. Фырча и ругаясь, продолжила терзать яичницу. Она уже остыла, стала безвкусно-тягучей, словно прогорклая костная мука, и запахла рыбой, которой питаются птицы заккисы, из чьих яиц и сделали блюдо. Сделали специально для меня, после скандала — хоть на ком-то сорвала злость: медальон пропал, Эвелин отказалась помогать, большая часть театра на «народном» балу у лорда, а кто не там, тот в кабаках… И только я, как идиотка, в Оррах в гостинице.

Плюнув на остатки яичницы, залпом допила чай и пошла на выход. Ничего, в номере настойка ждёт — единственная радость и лекарство от нервов.

Пнув дверь, вышла из столовой в полутёмный холл. Там суетилась горничная, распуская выверенные банты на шторах. Через ту часть, что ещё не закрыли, виднелись ездовые ибисы — на бал, небось. Все на бал. Хотя… Всё-таки надо подстеречь Изабель, потом цацки от крови отмыть, да и толкнуть перекупщикам. И чем скорее, тем лучше, пока медальон не пустили на переплавку — всё-таки меррил слишком ценный металл, чтоб какие-то «стекляшки» держать.

Строя планы, один другого кровавей, я потопала в номер. Но в полутёмном коридоре второго этажа меня ждал сюрприз.

— Кети, ласточка, привет! — массивная тень отделилась от стены и стала Треном.

На представлении накануне, клоун навернулся со своего колеса, и теперь «отлёживался» с кучей ледяных повязок. Но одному, видать, скучно.

— А чего грустненькая такая? Хотя знаю, знаю, Элви рассказала. Ну а я знаю, как тебя развеселить.

Я фыркнула и взялась за ручку двери.

— Рядом с синим кабашоном — скол в виде крестика, рядом с красным — пятно отчего-то желтого, а в желтом, если на свет посмотреть, человеческая фигура видна.

Трен говорил тихо, но внятно, серьёзным тоном, без малейшего намёка на издёвку или заигрывание. Я крепче сжала ручку двери и повернула голову. Старый клоун стоял, опираясь плечом на стену, и вертел в руках мой медальон.

— От-откуда?…

— Нужен он тебе, да? — спросил Трен, поднимая медальон за цепочку на уровень лица, — красивый. Как ты там сказала, фамильная вещь? Мне Иза жаловалась, да, да. Ну, ничего. Если фамильная, то и правда ценная. Даром что стекло. Хотя зачем стекляшки в такой дорогущий сплав паять? Обманули твою бабку, похоже…

— Сколько? — со вздохом спросила я, предвидя ответ.

Трен перестал качать медальон.

— Нисколько, — холодно сказал он, пряча украшение в ладонь, — мне другое нужно.

Кто бы сомневался. Я глубоко вдохнула и чуть отвела взгляд. Примерилась. Так, нож у меня небольшой, но глотку перерезать хватит. А потом что? Расчленить и в камин? Или инсценировать самоубийство?

— Ке. Ти, — по слогам позвал клоун строгим голосом, — ишь, помрачнела! Да не буду я тебя из чужой постели вынимать, не беспокойся. Тем более, что она-то мне и нужна. Как отмазка. Ну, или смазка. Тут уж как угодно назови.

— Что, третьим хочешь?

— О-о-о! Ты не против? Так бы сразу и сказала, что в группе любишь! Только, боюсь, Хал не согласится. Он вообще любит всё сам контролировать… Почту вот, например. И понимаешь ли, как получается… Таусы у театра как бы и есть, но как бы и нет. А я, понимаешь ли, справедливость люблю. Чтоб все, понимаешь ли, всё знали, и ничего ни от кого не прятали. А ещё читать люблю. Списки всякие. Кому какие письма идут, в каких конвертах… они, конверты, кстати, иногда и затеряться могут. Ненадёжное дело, таусы. Быстрые, но… горят.

— Хм. И… сколько же списков отделяют меня от медальона?

— Ой, ласточка, что значит «отделяют»? Фамильная же вещь! — Трен взвесил медальон на одной ладони, потом на другой, и перекинул мне, — главное, не упускай его больше. А в остальном… ты, я видел, почитать любишь. Вот и будем письмеца друг другу писать. Сделка?

— Сделка, — вздохнула я, пряча медальон в личное подпространство.

***

По ощущениям годовой цикл Мерран был гораздо дольше нашего. Он делился на восемь сезонов, по числу фаз солнца, которое затмевала соседняя планета Атум. Крайние положения небесного маятника отмечались особо: в уже знакомое мне Полносолнцее (середина лета) и противоположное ему Нарождение (середина зимы), полагалось только молиться. А вот на Левый и Правый месяц, когда серп Атума далеко уходил от открытого диска Апри, полагалось торговать.

Правый месяц встретила в Речном, на «невольничьем» рынке, где продавали вологоловых слуг-Перерожденцев, и где пафосно погибли двое полуперерожденцев, не пожелавших становиться рабами. Сам базар тогда не впечатлил — Эпидемия выкосила большую часть населения Речного округа, зимний урожай не собрали, люди только приходили в себя. Сейчас — дело иное: Эпидемия закончилась довольно давно, округ Дельта пострадал от мора мало, второй урожай уродился замечательно, так что ярмарка гремела во всю ширь.

Дороги к базарной площади забили телеги, в протоках и каналах суетились груженые до бортов лодки. Разодетые в яркие костюмы, владельцы лодок беспрестанно гомонили, выискивая места получше, да грузчиков подешевле: на центральных островах города полагалось перемещаться только пешком, восхваляя Великого Апри при каждом шаге. Люди с тюками, свёртками, сумками, мешками здоровались, вздорили, терялись и находились, обычно рядом с кордонами по краям рыночной площади.

«Заставы» ничего и никого не досматривали, просто приглядывали за порядком. Таких патрулей в последнее время в городе стало много: лорд-наместник Ириан очень ценил безопасность, в том числе политическую. А не проходило и пяти дней, чтобы кто-нибудь из труппы не нашёл на улице писульку с лозунгами против «преступной власти». Я и сама то и дело видела «еретички». У проповедников «свободы простого народа от тирании Зрячих» и «равенства жертв кровавого режима», логика отсутствовала напрочь: листовки призывали истреблять, наказывать, отнимать. Короче, делать ровно то же самое, против чего якобы шла борьба.

То ли дело ярмарка! На высоких деревянных прилавках россыпью лежали пучки зелени, истекающие соком фрукты, упругие связки овощей. И дичь! Сезонная дичь, наваленная вязанками, как хворост, поросший красно-коричневыми перьями! Наконец-то можно есть, не опасаясь паразитов вроде тех, что чуть не разорвали меня по весне: сейчас невидимые черви и грибы в мясе не представляли опасности для едока. Особенно, если как следует сбагрить блюдо специальными специями. Про эти самые специи, их виды, вкусы, и «функции», рассказал Халнер, когда мы отправились в кабак, отмечать примирение.

Удивительно, но за примирением мы пришли друг к другу одновременно: я — выполняя условия сделки с Треном, Хал… наверно, надоело спать одному. Мне, признаться, тоже. И всё, вроде бы, наладилось. Если не считать нелогичное, неправильное, непривычное чувство вины за мою «почтовую» слежку. Время от времени даже хотелось повиниться перед Халнером. И только мысль, что он тут же отнимет у меня медальон с Пламенем, заставляла сглатывать «покаяние». Но что, если не отнимет? Что, если у Трена не просто любопытство зачесалось, а он делает меня сообщницей чего-то серьёзного, за что светит линза?…

Пытаясь откинуть беспокойные мысли, я свернула на блошиную часть ярмарки. В отличие от продуктового рынка, лотки-прилавки располагались здесь совершенно хаотично. Ткани, вещи, побрякушки, благовония завораживали глаз, слух, обоняние. Я долго бродила среди пестрого разнообразия, удивляясь и забавляясь, но так и не нашла ничего интересного. Хотя, что ожидать от мира, где оружие продаётся только по лавк…

— Опа, Кети! Привет!

— Отто! Тарвол тебя! — я подскочила от неожиданности, — привет! а ты чего тут? Вы же с Лили собирались…

— Собирались, — вздохнул силач, и сразу сгорбился, — но меня перехватили вот… послали за покупками. Заплатить обещали хорошо. А ты ж знаешь, мы с Лили на свадьбу копим нормальную…

— Да уж помню, — фыркнула я, — ну, не буду задерживать.

— Нет-нет, очень хорошо, что я тебя встретил! Я за лампой, думал и для Лили что чего прихватить, чтоб не дулась… пойдём со мной? Поможешь выбрать, я в этом вообще ни ногой. А ты ж девушка… И со вкусом…

— Чего-о-о? Кто со вкусом? Я со вкусом? Я тя ща в канал макну, сразу вкус почувствуешь! — захохотала я, — ладно, пошли, страдалец. Мне тоже поглядеть интересно, может, и себе возьму чего.

Снаружи лавка оказалась неприметной — простая деревянная вывеска «Всё для ароматов» и несколько пыльных светильников за мембраной узкого окна. Но стоило войти, как голова закружилась от мешанины запахов, а глаза разбежались по разноцветью стекла, камня, кости, дерева. Здешние побрякушки выглядели красиво и достойно, без излишеств вроде трёх видов резьбы с Вот Такими Каменюками Посередине. Пока я блуждала между полок и придирчиво выбирала лампы, Отто протянул продавцу записку, а потом ушел вслед за хозяином во внутренние помещения.

Вышли из лавки мы нескоро. Силач тащил пухлый бумажный пакет, перевязанный цветной лентой, я — пару тканых кульков поменьше. Вдруг, Отто остановился, словно пришпиленный.

— О Великий Апри… — прошептал силач, чуть не выронив пакет, — полчаса… Через полчаса…

Я проследила за его взглядом и увидела башню ратуши с часами.

— Чего ты там бормочешь? Опаздываешь куда?

— Кети! Кети, мне срочно нужна твоя помощь! — затараторил Отто, не сводя взгляда с часов, — пакет надо отнести в другую лавку. По Цветочному мосту на соседний остров, потом прямо, третий переулок налево, и справа пятый дом! Умоляю! Там деньги дадут, возьмёшь половину… Да хоть всё возьми, только сходи! Прошу тебя! Я… я должен… это для… для свадьбы… это…

— …дело жизни и смерти, — мрачно кивнула я, — разумеется. Давай пакет. Адрес-то скажи конкретный?

— А? Э-э-э… мастерская Юкарли. Ну, увидишь, или спросишь. Её знают. А! чуть не забыл! Скажешь что от нашего директора с наилучшими пожеланиями! Спасибо! Спасибо, Кети! Я… я в долгу! Спасибо!

Выпалив благодарность, силач сорвался с места и побежал через ярмарочную площадь. Ну да что с него, влюблённого идиота, взять? Вздохнув, я сплюнула, и неспешно пошла в указанном направлении.

Идти оказалось недалеко, да и мастерскую Юкарли действительно хорошо знали. Каково же было моё удивление, когда за прилавком оказался… тот самый ювелир, что приходил в гостиницу, и которому Дарн продал мой медальон с Пламенем. Как ни странно, ювелир меня узнал — должно быть, запомнил ещё в гостинице, когда подходила посмотреть, что дают.

— О-о-о, кого я вижу! Прелестное дитя сцены! Вы решили посетить мою скромную обитель? Понравилось что-то из каталога, или…

— Простите, но я не за изделиями. Вам пакет. От нашего директора, с наилучшими пожеланиями.

— О! Пакет? Мне? Мастер Хайдек, должно быть, ошибся…

— Не знаю. Мне просто сказали передать.

— Ну что же… передавайте благодарность, и да хранят его лучи великого светила!

Ювелир с поклоном принял свёрток. Быстро спрятав его под прилавок, обернулся ко мне.

— Вознаграждение за беспокойство, — он протянул небольшой, но увесистый мешочек из расшитого шелка.

— Благодарю. До сви…

— Подождите!

Пухлые пальцы потянулись под стекло витрины.

— Свет мой, к вашей внешности безумно пойдёт вот эта диадема! Вы же истинное Чёрное Солнце! Волосы, как солнечный свет, и глаза, как зимняя ночь! Примерьте, прошу!

— Э-э-э… да я как-то не того…

Отмахаться от назойливого торговца удалось с превеликим трудом. Всю дорогу до гостиницы я буквально пробежала, не в силах отделаться от дурацкого чувства, что сейчас ювелир выскочит следом, размахивая в воздухе цацками, будто верёвочной петлёй. Так что деньги из мешочка с вознаграждением я всё-таки взяла: немного за услугу, немного за моральный ущерб. Основную часть передала Отто, и подтвердила надутой Лилиан, что её жених не по девкам шлялся, а ходил по очень важным театральным делам.

Остаток вечера провела в поболтушках с Эвелин. Мы долго сидели в уголке под балюстрадой второго этажа, разглядывая огоньки от свежекупленной лампы и разговаривая ни о чём.

Вскоре после полуночи над нашими головами проскрипели шаги. Ровные, мерные, с едва заметной хромотой на левую ногу — а потому что нечего сапоги неразношенные сразу напяливать. Аккуратно свернув беседу, я оставила лекарку размышлять о своём, а сама отправилась в бывшую «лабораторию», на свидание с таусами, огнепёрыми птицами срочной почты.

А наутро в раскрытое окно номера долетел грохот взрыва.


Аркан III.ХОЗЯЙКА. Глава 14. Тень подозрений


Люди любят сплетни. Люди ужас, как любят сплетни. Обожают просто. Особенно, про власть предержащих. И, как всё, придуманное человеком, будь то рассказ, байка или религиозный гимн, суть любой сплетни сводится к двум вещам: любовь и кровь.

С первым кумушкам Дельты не светило — лорд-наместник Ириан вел себя, как примерный семьянин. По-настоящему примерный, по всей строгости человеческого и Солнечного закона, исполнения которых он требовал ото всех. Оставалась кровь. И вот тут слухи уже было не остановить. Лорд, и правда, любил суровую справедливость. Одни законы чего стоили. А ещё — если верить листовкам — Ириан многие тысячи раз дергал рычаг виселицы, фокусировал линзу, сёк, и так далее. Сам, всё сам. Аж кушать не мог, если на висельника не посмотрел.

На священные дни Левого месяца лорд Ириан уехал вместе со всей семьёй в летний дом. Там — молитва, отдых, посещение сельской ярмарки, время с женой и детьми. Когда праздники закончились, и лорд с семьей возвращались в Дельту, весь кортеж взлетел на воздух в центре города, на Цветочном мосту.

То, что это взрыв, я поняла не только по звуку и сбивчивым рассказам очевидцев — достаточно одного взгляда на место происшествия. Конечно, к тому времени обгорелые остатки кортежа убрали, следы крови замыли, мост закрыли… но даже издалека хорошо просматривались чёрные каверны, выеденные Пламенем. Для понимающего человека вполне достаточно.

«По причине временной недееспособности лорда-наместника», руководство провинцией Дельта перешло к главному помощнику лорда Ириана с труднопроизносимым именем Гуран Варкоч. Желчный, но трусоватый, он настойчиво делал вид, что ничего не произошло. По официальной версии, на одном из ибисов загорелась бочка с вином, лорд получил ожоги и скоро поправится. Про семью не говорили ничего.

Зато много говорили про Апри, его волю, заповеди, праздное шатание и… лицедейские выкрутасы. По гостинице, где жила труппа, теперь шарилась кентура церковной гвардии: черно-белые одеяния, алебарды с лопастями в виде полусолнц, кадила-кистени — сущая Цитадель на выезде. Блестящая организация! Не помогать же внутренним войскам прочёсывать город! Лучше с театром побороться.

Фанатик Варкоч ненавидел любые развлечения, цапался с Дарном на приёме, и никак не мог упустить шанс сделать дрянь. В отсутствие лорда, театр получил порцию ночных обысков, пристрастных допросов, и сокрушительный пинок под зад. Первым «вылетел» Курт — будучи ещё и первосвященником Дельты, Варкоч имел право немедленно отстранить «проштрафившегося» младшего коллегу и направить того на разбирательство. Так театр окончательно лишился «духовной опоры и защиты».

Директор метался по гостинице, то хлопая дверями, то рыдая. Труппа в срочном порядке собиралась. За время, проведённое в Дельте, театр сильно оброс скарбом — многие артисты увлеклись мечтами Дарна получить постоянное здание. Хозяин гостиницы поглядывал с нетерпением человека, чьи дорогие гости превратились в досадное обстоятельство. Кормить стали хуже, убирать номера прекратили, и даже выписали штраф за слишком быстро перегоревший светильник.

Наступил вечер перед отправкой. Почти вся труппа собралась ужинать в гостиной, где обычно накрывали завтрак. Вопреки обыкновению, пили только чай и воду — выезжали на рассвете, проспать никто не хотел.

Мы с ребятами сидели у окна, которое выходило во внутренний дворик. Давно стемнело, так что от тонкой мембраны ощутимо тянуло холодом. Я куталась в длинную шаль, которую связала Эвелин взамен той, что пропала при столкновении с бойцами бывшего санитарного отряда. Сама лекарка сидела рядом, остервенело выковыривала из крапчатых раковин своих любимых слизней, и не реагировала на мои высказывания. Она вообще в последнее время дулась не понятно на что, словно между нами пробежала ядовитая ящерица. Впрочем, сейчас поговорить бы и не вышло: напротив сидела Лилиан и без умолку трещала про свадебные традиции и их с Отто планы. Сам силач молчал, краснел, гмыкал, и допивал уже третий кувшин компота в один клюв.

— Кети, ты чего не ешь? — участливо спросил Маро, косясь на мою тарелку.

— Потому что рыба! Мяса не могли заказать… На, бери, если хочешь.

— Да ладно, да что ты! — взмутился Маро, моментально подтягивая нетронутое блюдо к себе, — а вообще знаешь, ты у матери моей попроси, у неё вечно солёная кро…

Бац! Полупрозрачные створки дверей резко распахнулись. Начали болтаться, клацая друг о друга. Чуть растрёпанная Изабель в платье тёмно-синего бархата зашагала между столами. Казалось, каблуки её туфель сейчас раздробят паркет.

Через пару столов от нас устроились несколько артисток, что всегда смотрели фифе в рот и не знаю, куда там ещё. К ним она и направилась, чуть не сбив с ног официанта. Обычно Изабель сидела вместе с директором, но сегодня он и Халнер ужинали с хозяином гостиницы, сговариваясь о конечной сумме за постой.

Едва выдвинув стул, фифа начала рассказывать товаркам, как она пришла за своим заказом в мастерскую Юкарли, а там…

— Арестован?! О Апри! Моё колье! Оно фальшивое?! — вскричала одна из дам.

— Кольца, три кольца! Обещал переслать в следующий город! Куда только катится мир! — заламывала руки другая.

— Он мне сразу показался подозрительным! Пусть гниёт в тюрьме! — распиналась третья.

Потеряв интерес, я повернулась обратно к ребятам.

— Надо же, а на вид такой дядяша приличный… Да, Лили, ты же у него заказывала украшения? Хорошо, что заказ уже пришёл! Слушай, а может проверить его на подлинность?

— Ну… может…

— К-какую подлинность? О Апри… Кети… — Отто закусил дрожащую нижнюю губу и заломил брови, как заправский плачущий клоун, — Кети… ты… ты… это же ты…

— Ты совершенно права, хорошо бы проверить украшение, — вклинилась Эвелин, — всё-таки на свадьбу надо надевать только настоящие драгоценности. Так ведь, Лилиан? И кстати, ты говорила, если свадьба на обратном ходу Левого месяца, храм надо украшать листьями кирта, да?

— А-а-а… э-э-э… терлии. Д-да, терлии, — едва слышно промямлила невеста Отто.

Тут Маро закашлялся, да так, что стучать ему по спине пришлось всем столом.

— Аккуратней с рыбой! — фыркнула Эвелин, — кстати, ты вроде хотел что-то обсудить с Кети? Я сейчас вернусь. У меня там серёжки.

Лекарка встала, быстрым шагом прошла к столику Изабель, и начала вести с клушами светскую беседу про украшения. Сейчас женщины говорили уже тише и до нас долетали только обрывки фраз.

— Слышь, так что ты хотел обсудить-то?

Молчание. Маро наблюдал за Эвелин, наклонив голову, и не обратил ни малейшего внимания на вопрос.

— Э-эй! — я щёлкнула пальцами у парня перед глазами.

— А! А? А… да… а почему ты рыбу не ешь?

— Чтоб некоторые спрашивали!

Разговор завершился. Маро продолжил вслушиваться в беседу за дальним столиком. Лилиан и Отто пересели поближе, совершенно очевидно, что с той же целью. Тяжело вздохнув, я доела остатки овощного салата и поднялась из-за стола.

— Спокойной ночи.

Ребята только кивнули. Ну и монторп с ними. Нашлись тут любители цацек, понимаешь.

***

На выезде из города караван тщательно досмотрели, и отпустили с миром. Теперь театр снова шел по сельской местности, направляясь в столицу соседнего округа, город Лесной. Ехать на железной змее Дарн счёл затратным, зато при выборе направления вспомнил, что множество городков вдоль Лесного тракта ещё недавно слыли одними из самых зажиточных в Империи.

Недавно, но не сейчас. Театр опять попал в земли, где совсем недавно свирепствовала Красная Смерть. Да и без этого леса походили на огромную усыпальницу. Стоило сделать шаг в сторону от дороги, как сверху обрушивалась тьма. Высокие, разлапистые деревья с длиннющими иголками вместо листьев смыкались над головой, и гибкие ветви хватали за одежду. В придорожных канавах виднелись остовы сгоревших повозок, а в одном из едва живых городков Дарну сказали, что вдоль дороги орудует банда. Услышав такое, директор, наконец, прислушался к Халнеру, который с самой Дельты капал брату на мозги, чтобы тот выставлял по ночам нормальную стражу. Теперь все, кто умел обращаться с оружием, стали недосыпать, сторожа очередную стоянку.

Караван шёл и шёл. Нападать никто не спешил. Леса становились гуще, дорога хуже. Чем дальше от Дельты, тем меньше оставалось пружинящего покрытия. Трещины сливались в выбоины, выбоины — в ямы, пока тракт не превратился в ухабистую колею с отдельными островками упругого серого камня.

А потом начались дожди.

До Лесного оставалась всего пара дней пути, но они безбожно растягивались. Повозки застревали, жуки ломали лапы, тягловые животные выбивались из сил. Сидеть на дежурствах становилось всё труднее: сырость залезала даже под тёплый плащ, глаза слипались, в горле першило. Но неудобства не шли ни в какое сравнение со снами.

Раньше мне часто снился родной мир: жаркий ветер баюкал идеально ровное дно сухого озера с полосами бегающих камней, ярко-голубое небо подмигивало низким зимним солнцем. Сейчас сны изменились. В ярких видениях из бурлящей воды вылезали вологоловые кадарги, и шли на меня ровным строем с копьями наперевес. Я бежала, и попадала в огромное поместье, которое поглощал огненный ковыль. Там, за гибкими стеблями, раздевались истошные вопли и призывы о помощи. Потом с неба падал дождь из фиолетовых ягод, крупных, с косточками, как у фруктов. Стоило такому плоду коснуться земли, как из него вырастала охотница-феникс с огромной булавой в руках. Начиналась гонка по коридорам. И снова кошарь отводил меня к бабке, только вместо Зеркала на стене плескалось огромное кровавое пятно, будто кого-то раскатали по кирпичам. И я знала, что сейчас меня постигнет та же участь, но ничего не могла сделать: колючая проволка стягивала тело, раздирая плоть, не давая дышать. А вдалеке снова слышались чьи-то крики… Крики… кри-и-и…

— А-а-а-а! На помощь! На помощь!

Я резко открыла глаза. И правда, крики. Рычание. Звон. Свист. Откуда?

— Кети, Кети, что происходит?

Хелия испуганно смотрела с соседней койки. Маро в повозке не было: он как раз сменил меня на дежурстве.

— Кети, что же делать?

Привычка спать в походе, почти не раздеваясь — хорошая штука. А оружие, которое раздали всем дежурным — ещё лучше.

— Сиди и молчи! Даже выглядывать не смей! — крикнула я и выскочила из повозки.

Желто-зелёное небо хмуро нависло над лесом. Наверное, где-то далеко за деревьями, Великий Апри уже высунулся из-за горизонта, но здесь ещё царила ночь. И кипел бой.

В отсветах разбитых костров, оборванные люди с вилами, косами, топорами и прочими сельскими орудиями, бились с полуодетыми людьми из цирка. Настоящего оружия в театре почти не держали, и всё раздали ночным дежурным. Кто-то из них валялся с перерезанным горлом, кто-то дрался, кто-то только что выскочил из повозки, как я. Промелькнул Отто, перерубающий вилы. За соседней повозкой раздавались вопли. В паре метров слева от меня, Маро дрался с дядькой ниже на целую голову. В одной руке нападавший держал цепарь, в другой — тяжёлый топор, и яростно наступал, заставляя Маро бесконечно парировать и уворачиваться. Да. Уметь драться и уметь убивать — разные вещи…

Слава Небесному Воителю, Маро быстро усвоил урок.

Стычка с оборванцами была яростной, но недолгой. Банда быстро ретировалась, оставив за собой кучу переломанных палок и окровавленных тел. Зарубив последнего разбойника на опушке, в спину, я немного постояла и пошла обратно к лагерю.

— Ох-хо, Кети, детка! — раздался голос Трена.

Клоун подскочил ко мне слева, брезгливо стряхивая с ботинок кишки.

— Ты у нас, оказывается, так жаришь! Прямо карающий лучик Велико… го… Ап… ри..

Клоун замолчал, глядя на мой сорванный рукав, весь в запёкшейся крови. Я подтянула ткань вверх, но слишком поздно.

— Что это?!

Он схватил мою руку выше локтя и уставился на плечо, туда, где сквозь кровь проступал герб.

У высоких родов Сетера принято ставить наследнику метку в виде герба. Крылатый ящер с копьём в лапах достался мне от отца. Однако по материнской линии я тоже оказалась единственной наследницей, поэтому боевую рептилию объял солнечный круг. Когда мы пустились в бега после переворота, от метки пришлось избавиться. Но клеймо, поставленное Пламенем, можно свести только вырезав кусок мяса, так что пришлось ограничиться верхними слоями кожи. Когда на меня надели Орры, герб слегка проступил, но только если знать, куда смотреть и что искать. Однако сейчас, подстёгнутый ранением, рисунок проявился окончательно.

— У-у-у, деточка, да ты у нас гвардейский дезертир, — нервно засмеялся Трен, — надо с тебя подороже брать-то, а?

— Да пошёл ты! — огрызнулась я.

Вывернулась, подтянула рукав.

— Будешь трепаться — прирежу, понял?

— Ну, ну, детка, полегче, — подмигнул клоун, а потом расплылся в кривой улыбке, — не надо меня убивать, может, я тебе ещё пригожусь.

— Боюсь себе даже представить, зачем, — за моим правым плечом появился Халнер, — Кети, ты не ранена? Трен?

— Да нормально всё, — ответили мы в один голос.

— Тогда пойдёмте отсюда, — Халнер нагнулся и сорвал пучок травы, чтобы вытереть меч, — Дарн хотел посчитать погибших, да и в лазарете нужно помочь.

Тут же из-за ближней повозки вынырнул директор.

— Ну что, все целы? Кет, отличная работа, надо было тебя в гладиаторы отдать! Шучу, шучу. Ладно. Трен, идите-ка оба в лазарет, там помощь нужна. Хал, надо бы узнать от недобитков что-то об их банде…

— Это вряд ли. Тут все либо трупы, либо почти трупы, не допросишь. Разве что…

— На, держи, — Дарн протянул брату кинжал, — попытка не пытка.

Кинжал! Мой кинжал! Мой!!

— Хорошо, попробую.

Халнер развернулся и пошёл обратно к лесу, внимательно глядя под ноги. Трен и Дарн тем временем начали обсуждать, кого из артистов убили, как их хоронить, и как строить представление с учетом потерь.

— Я… я в лазарет, — выпалила я и, не дожидаясь ответа, нырнула между повозок.

Однако пошла я вовсе не туда, а к Халнеру. Он как раз нашёл «рассказчика». Положив кинжал тому на лоб, пытался «выжать» остатки чужого сознания. В глубине навершия светилась голубоватая искра… но и только.

— Не, не подойдёт, — сказала я, — видишь, голова разбита? Любое повреждение мозга — и хрен что разберёшь в его памяти. К тому же ты неправильно делаешь.

— Мда? А как правильно? — Халнер поднялся на ноги и с любопытством посмотрел на меня, — ты знаешь?

— Давай сюда кинжал — покажу, — фыркнула я.

— Хм… Ладно. Только сначала найдём подходящего.

Это оказалось непросто: от банды остались лишь мертвецы и двое с размозженными черепами. Наконец, нашли полуживого нападавшего. Он корчился на боку с пробитым желудком. Я перевернула человека на спину, взяла за подбородок, заставила посмотреть на себя. Затем пронзила Нарной его сердце, и в короткий миг перехода жизни в смерть считала всё, что он знал. Жаль отец не видит, как я навострилась!

— Ого! Быстро, просто, кардинально, — усмехнулся Халнер.

— Да. Только муторно потом. У людей столько хлама в головах, порой диву даёшься! Ладно, теперь…

— За что?! Его же можно было спасти!

Не вовремя подошедшая Эвелин стояла, судорожно сжимая в руках медикаменты. Её губы тряслись, в широко распахнутых синих глазах искрились отвращение и гнев.

— Они пошли на разбой от отчаяния! Они же просто хотели есть…

— Пф! Конечно хотели, — фыркнула я, поднимаясь, — и не только есть. Ты была бы смачной приправой. Точнее, деликатесом, да на всех сразу. Думаешь, тебя бы пожалели?

— Что, отморозками их считаешь? Пусть так. Но ты ничем не лучше них! Убийца! Он же раненый! Беззащитный!

— Эвелин, перестань, — строго сказал Халнер, — займись лучше нашими ранеными, им твоя помощь нужнее.

— Нужнее? Ха! Опять заступаешься за свою подстилку, папочка? Два сапога пара! Да чтоб вы оба сдохли!

Эвелин резко развернулась и убежала.

Я посмотрела на Халнера. Тот поморщился, со вздохом опустил голову.

— Девчонка… до сих пор девчонка… — он развернулся и бросил через плечо, — пойдём, Кети. Расскажешь, что узнала.

— Да там не много, мы почти всех перебили… А что, Эвелин твоя дочь?!

Халнер на ходу кивнул и ускорил шаг. Стараясь не отставать, я перешагнула через очередной труп.

В голове защёлкало. Мигом вспомнились рассказы Эвелин про родителей, про то, как строгий отец убил её любимого-полуперерожденца, а на неё саму надел Орры. Имени Эв не называла, а я считала, что это стиль Дарна, и Эвелин его дочь, с такими же роскошными тёмными кудрями… Дура, давно ведь поняла, что в Мерран нельзя ориентироваться на внешний вид! И тут такое проглядела!

— Хал! Хал, а ну стой! Почему ты не сказал? Мы же с ней дружили, мы же… мы такое обсуждали… а ты ни раз за это долбанное время не ска…

— Ты мне тоже многое не рассказываешь, Странница, — огрызнулся он.

— Т… ты о чём?

— Да как тебе сказать, — он остановился и развернулся ко мне, — например, про рабочий Переход в монастыре Тмирран и твой побег из другого мира, в котором твою семью свергли с престола.

— Что?!

Горло сдавило. Как? О боги, как?! Халнер усмехнулся и аккуратно, почти нежно, приподнял мне челюсть обратно.

— Ладно, Кети. Потом поговорим, — он шагнул назад и повернулся спиной, — не отставай.

— Угу, — выдавила я и нащупала метательный нож.

Через несколько шагов Халнер остановился. Прекрасная мишень. Трудно не попасть. Невозможно просто.

Выждав вздохов семь, сказал, не оборачиваясь:

— Ну? Ты идёшь или нет?

Сжав лезвие так, что по ладони потекла струйка крови, я двинулась вперёд.


Интерлюдия IV. Архив Инквизиции. Лесной


Адресату по табелю «413»

Срочно/вне очереди

Лично

Регистрированный канал связи «4516»

Получено «…»… от воссияния Апри


Всесолнечный мастер,


вынужден просить разъяснений по последним полученным указаниям. Степень ереси во вверенном заведении превысила допустимую норму на порядок, ячейка стала значимым звеном в организации. Активизировались их защитные меры, более того, усилилось внимание к объекту «С». И это при том, что получено подтвержение легенды объекта «С» в полной мере. Я не могу понять причину запрета активных действий. Если решение данного вопроса затягивается, прошу разрешения на привлечение «С» к работе.

До поступления распоряжений, намерен действовать согласно текущей легенде и ранее полученным сообщениям. Направление движения — Порт-Запад.


Да не омрачится лик Великого Апри.

Полевой сотрудник № 724






Полевому сотруднику № 724

Срочно

Лично

Регистрированный канал связи «1645»

Направлено «__»______ от воссияния Апри


Рекомендую действовать согласно полученным инструкциям. При работе по объекту «С» рекомендую ориентироваться на существующие реалии.

По прибытию в Порт-Запад связаться с коллегами, ими получены инструкции. Возможны действия по плану «В».


Да не омрачится лик Великого Апри.

Адресат по табелю «413»


Аркан IV.ХОЗЯИН. Глава 15. Проблемный груз


Железные змеи в этой части Империи были совсем другие, как и люди. Если между Озёрным и Дельтой ездили, в основном, «истово верующие» толстосумы и купцы, что любили красиво поговорить и на красивое посмотреть, то между Лесным и Портом Запад сновали рабочие, которые губили здоровье и жизни на вырубках вечнорастущего влажного леса. Здесь люди не понимали и не хотели понимать театральное искусство, ведь у непростой жизни запросы просты. Впечатлил их только монторп, «гладиаторы» и полуодетые (а лучше и вовсе раздетые) танцовщицы — совсем другое дело же, ну! За такое и заплатить можно. В итоге набрали не слишком много, но достаточно, чтобы прокормить труппу, животных, и оплатить безопасную дорогу до побережья.

Я вздохнула и поскребла оконную мембрану, всю в мутноватой плёнке грязи. Её не счищали так давно, что следы аркалей, летучих шишек, сплелись в витиеватый узор. За окном мелькали зелено-желто-коричневые стволы, которые так и норовили слиться в единое месиво, цветом напоминающее степь.

Степь и пустыня. Ну конечно, о чем ещё я могу думать? Особенно теперь, когда Халнер вытянул из меня всё. Вообще всё. Даже то, что я спрятала далеко и глубоко, научилась не помнить в подробностях, воспринимать как голый факт биографии. Но, то ли настойка оказалась слишком крепка, то ли расспросы слишком участливы, но мне хотелось делиться. Безостановочно. И всем сразу. Дура. Только разворошила дерьмо: разговор окончен, Халнер любопытство удовлетворил, а меня теперь денно и нощно преследует ворох эмоций и картинок.

Родовой дворец посреди солончаков. Галереи, колонны, мозаики. Сад с фонтаном — неслыханная роскошь для моего мира. Но нам можно: старый, как само княжество Сетер, род Кадмор всегда находился в ближайшем круге правителей. Закономерно — именно мои предки возвели на престол династию Тадди, и поклялись защищать её ото всего и вся. Особенно от Проклятых, чтобы Катастрофа больше не повторилась. Однако… мой же род когда-то и создал орден Печати, что объединил немногих Проклятых — по-меррански, Зрячих — переживших Великую резню, во время которой убивали всех от мала до велика. Потому что, если Катастрофа перекинулась из другого мира, то кто же виноват? Конечно, проводники.

Что ещё я видела? Войны. Бесконечные, вездесущие. Где-то открытые, где-то тлеющие. Как иначе? Мало воды, мало ресурсов. Много солнца, много песка. Редкие оазисы. Бесконечный передел границ — на картах, в планах, в головах. Сколько советов во дворцах, сколько совещаний в ставках! А бои? О, этого доставалось совсем немного, разве что перебить отставший отряд, или допросить с пристрастием пленных — на что ещё годится ходячее недоразумение женского пола, которое по чудовищному совпадению и первородству посвятили Небесному Воителю ещё до рождения?

Кроме военных занятий и походов, в моей жизни регулярно появлялись дворцы. Когда в очередной раз рождался сын, то-есть нормальный наследник, отец сразу отсылал меня ко двору, поближе к потенциальным мужьям — дочери нужны для выгодной брачной торговли. Но боги продолжали жестоко шутить: ни один из моих братьев не прожил и года. Ни один — ни от моей матери, ни от младшей жены, ни даже бастарды. Так что, только я оставалась официальным и единственным наследником воинского рода Кадмор. Пока не случился переворот.

Переворот. Никто ничего не подозревал до самого последнего момента. Когда мятежники ворвались в княжеский дворец, предпринимать что-либо оказалось бесполезно. Подчёркивая, что, в отличие от свергнутой «кровавой власти» он не является безжалостным убийцей, бывший стражник Ландий никого не казнил, а «всего лишь» устроил всеобщее надругательство над членами знатных семей. Поистине всеобщее, не взирая на пол и возраст. Я как раз сидела на «дочерней побывке» в королевском дворце, и вкусила всю прелесть такого милостивого отношения к бывшим угнетателям. Целых три дня вкушала. По кругу. В перерывах — предавала огню тела тех, кто не выдержал милости. Например, моя младшая сестрёнка, которая захлебнулась чужим семенем, и двоюрдный дед, которого насильники разорвали ручками от кнутов…

Всё, хватит. Я яростно потёрла глаза. Вздохнула, прошлась по узкому отсеку-сочленению между сегментами змеи. Тесно и холодно, зато никто не начнёт хохотать над ухом, не станет расспрашивать, почему я либо сплю, либо с кислой миной пялюсь в окно, никто не начнёт настойчиво угощать вяленой рыбой — нет, ты только попробуй, ну и что, что не любишь, а ты представь, что мясо! И никто не спохватится, потому что на верхней полке, под облитым настойкой одеялом, пытается проспаться хорошая иллюзия меня. Совершенно автономная и правдоподобная — вот уж чему научилась, так научилась.

Учиться. Да, везде приходилось учиться. Владеть оружием. Владеть мыслями. Владеть словами. После переворота, превратившего Сетерскую знать в ничто, и безуспешных попыток отвоевать всё обратно, мы с отцом всё-таки бежали. Далеко. Пережив несколько покушений, зарылись в песок. Основательно, глубоко, надёжно.

Под новой личиной я даже начала ходить в университет. Мне нравилось изучать Пламя, вникать в особенности его цепей и применений каждого цвета. А ещё очень хотела открыть надёжную стабилизацию, чтобы не происходили случайные взрывы вроде того, что когда-то разметал мою мать по стенам. И, конечно, мечтала найти Белоснежное пламя, объединяющее все цвета… Однако отец решил, что мы отсиделись достаточно, и пора возвращаться. А чтобы найти средства, надо выгодно продать меня замуж. Тем более, что на тот момент у него уже несколько лет как появился нормальный наследник — пусть от низкородной жены, зато здоровый и, главное, живой.

Но за то время, что мы с отцом отсиживались, орден Печати тоже успел измениться. Его магистром стал Ландий, тот самый человек, что спланировал и виртуозно организовал переворот в Сетере. Желая додавить остатки знати, он попросту нанял убийц. Самых страшных и беспощадных, Фениксов. Прекрасный выбор. За исключением одного: прославленные головорезы плохо различали иллюзии, даже кривые и грубые. А зачем им, если такую маскировку могут делать только Проклятые, которых давным-давно всех вырезали? Именно «слепота», да ещё семейная ссора, меня и спасла. В ту ночь я сбежала на попойку, с которыми отец приказал мне завязать, и в моей постели ночевала замаскированная служанка.

Через несколько лет, когда я узнала тайну Фениксов и поняла, что даже самые свирепые и профессиональнее душегубы бессильны перед правильно применёнными знаниями, моё, казалось бы, бесцельное существование обрело смысл — месть.

Дело продвигалось медленно, но верно: к чудом выжившей наследнице рода Кадмор прислушались многие. Особенно из тех, кто тоже пережил «милость» надругательств и ужас покушений. Мы искали и копили деньги, связи, вооружение. Более того, мы даже отыскали бастарда князя, чтобы поставить на роль государя, и я заключила с ним священный союз перед богами — чтоб уж наверняка. Дело оставалось за малым: скрепить куски мозаики, и ударить. Оставался шаг, действовать надо было аккуратно, и я взялась лично.

И тут случился Мерран.

Агхр! Я стунула кулаком по мембране. По лбу. По груди. С ненавистью поскребла Орры. Дрянь! Какая же дрянь, а! Так хорошо отсиделась в Тмирран, почти вернулась домой… да даже после Санитарного отряда и реки, и то имела шанс вернуться — будь я свободной. Но нет. Нет. Мои боги спелись с Великим Апри, и продолжили издеваться. За что?!

Когда во время разговора я в сердцах задала этот вопрос Халнеру, он заговорил про ересь, костры и линзы. Про ненадёжность личины Аделаиды Адони. Про спокойную, сытую, уютную жизнь в театре. Про незнание многих Мерранских реалий, от природы до законов, а также общественных норм. Про хороший коллектив, друзей, защиту… Короче, не понял и половины из того, что сводило меня с ума.

Я опять начала расхаживать по узенькой «каморке». На источниках Цитадели мою боязнь замкнутого пространства подлечили капитально. Но всё равно уже начинало плохеть. Слишком долго тут, слишком долго… попробовать поспать, что-ли?

Найдя мысль дельной, устроилась в уголке рядом с окошком и набросила на себя лёгкий полог пространства. Чтоб не тратить силы на поддержание маскировки, закольцевала «плед» на небольшой камень Кади, который повадилась носить собой, как подвеску на браслете. На счёт такой привычки Халнер тоже высказывался с раздражением, опять что-то про ересь, Духов и так далее. Зануда он всё-таки, каких поискать.

Уснула быстро — то ли успокоило бумканье ног поезда о землю, то ли просто устала. Поначалу снились тренировки, бои, переворот, бегство, покушение, убийства, детство, пропитанное горечью и чувством вины за то, что изменить не в моих силах. Кажется, я даже начала кричать. Потом мрачные картинки залил солнечный свет, теплый и мягкий. Рядом с ним растаяла тоска, и наступил долгожданный, полноценный и радостный сон.

Разбудило меня настойчивое тыканье в спину.

— Кети! Кети! Ну Кети же! — упорно басил голос, — да что ты будешь делать, а! Кети, приехали!

Мыча ругательства, я повернулась и приоткрыла один глаз.

— Ну наконец-то! — Отто, занявший почти весь проход, опустил руку и тут же ударился локтём об лесенку на верхнюю полку, — й-й-й… вставай давай, ценный кадр! Трогать тебя, видите ли, не велено, а времени уже нет!

— Вот, чайку попей, чайку, чайку, на травах, — закудахтала Лилиан.

После того, как они с Отто обвенчались в Лесном, юная клоунесса не отходила от мужа ни на шаг и старалась показать всем свою хозяйственность. Делала она это истинно женским способом — через еду. И питьё.

Я хлебнула из протянутой фляги кислую жижицу. Поморщилась, слезла вниз. Голова не болела, но слегка кружилась, словно приложили чем-то тяжелым. Однако на ощупь всё цело.

— Давай, давай, поторопись! Ребята уже все твои вещи вынесли! Иди вперёд, иди! Подстрахую, если что!

Отто погнал меня по узкому проходу на выход. Лилиан семенила следом, неразборчиво пища. Но вот мы пробралась до самого конца секции, пропахшей трёхдневным пребыванием людей, и вынырнули на свежий воздух.

Артисты толпились вокруг груды вещей, к которой то и дело подбегали телеги с острыми ногами. В воздухе пахло потом, водорослями, и… пространством. Перекинувшись несколькими фразами с Маро, я повертела головой, выискивая источник запаха. Люди? Вещи? Змеи? Потом увидела ярко-синюю полосу, что блестела между колоннами. Она выгибалась, искрилась, и подмигивала слепящими огоньками. И — невероятно, но факт! — пахло именно от неё.

Не думая, что делаю, я свернула пространство.

Вода? Неужели это вода? Неужели это возможно — столько воды? Ярко-синие барханы водной пустыни круто выгибались под ласками Ветряного бога, и с ликующим грохотом разбивались о край высоченного обрыва. Я оперлась на перила, глянула вниз. Боги! Как там говорилось в древней ереси про Духов? Живая планета? Ещё бы не поверить! Вот же оно, жидкое сердце, стучит о скалы, а горизонт изгибается, как грудная клетка. Сквозь волнистую, рубцеватую кожу с тысячью пенистых шрамов, слышатся голоса. Много зовущих голосов…

— Э-эй, ты куда!

Запыхавшийся Маро схватил поперек талии, оттащил от края.

— Допилась совсем?! Бегай ещё за тобой! На вот, опохмелись, полегчает.

Я покривилась, но выпила: не объяснять же про голоса.

— Угу, спасибо. Да… я так… Просто красиво…

— Красиво ей, угу. Пошли давай, потом полюбуешься. Всё равно вид на порт гораздо лучше, потом сходим, покажу.

Я вздохнула и пошла обратно к вещам.

Встреча с чудом отложилась ненадолго: театр разместили почти в центре города, а здесь, в Порте-Западном, центром было оно. Море.

С высоченного утёса Главной набережной открывался потрясающий вид на гавань. Морские рыбокорабли не шли ни в какое сравнение с речными. Рыбья плоть обволакивала деревянные либо железные скелеты, образуя внутри множество помещений, как в поездах. Однако, вместо гладкой кожи или коры, корабли покрывала плотная чешуя на боках и деревянный, а кое-где и металлический, настил на спинах. Ещё у… э-э-э… существ росли «крылья». Они смахивали на плавниковые мембраны, которыми прикрывали пассажиров на реках, и тоже размещались на спинах между тонких косточек, но никуда не закручивались, а стояли прямо и поворачивались во все стороны, ловя ветер.

Ветер — главный обитатель Порта Запад. Невозможно пройти по переулку и не хлебнуть пару-тройку порывов за воротник. Но, в отличие от Дельты, стоявшей на болотах, здесь вместо рыбы пахло солью. Острый запах оказался вездесущ: пропитывал одежду, камни, вклинивался в ароматы любых специй. Казалось, солью пахнет всё, даже лучи солнца, играющие на далёких волнах. И, глядя на их непредсказуемую чехарду, я стала всё чаще думать, что начинаю потихоньку любить этот чужой, холодный, пугающий, но такой красивый мир.

***

Длинное Мерранское лето клонилось к закату. Левый месяц становился тоньше и тоньше, южные ветры с ледника начинали подгонять тучи к побережью. Но в полдень солнце припекало всё так же сильно, превращая прогулки по бесконечным улочкам-лесенкам портовых кварталов в нудное и малоприятное занятие.

— Ну, вот и пришли, — пробормотал Маро, пролезая между зданием очередного склада и разболтавшимися листом металлического забора.

Вздохнув, полезла следом. Мы оказались на скальном карнизе, заваленном досками и мусором. Десяток шагов направо — почти вертикальный обрыв на другой складской уступ, два десятка налево — двери. Высокие, металлические, обшарпанные. В одну них и постучал Маро: три коротких стука, пауза, четыре длинных, плюс скрежетание ногтями по облупившейся краске. Щёлкнуло. Маро потянул за ручку и цыкнул, подзывая меня. Мы шагнули в прохладную, но душную темноту.

— Проходите-проходите, — прозвучал басовитый голос, — только дверь прикройте, пожалуйста.

Железо щёлкнуло о железо, свет за нашими спинами исчез. Впереди несколько широких лучей сочились сверху, будто из дыры в потолке. Каком потолке?! Там же скала! Опять, наверняка, что-то живое налепили.

Пока глаза привыкали к сумраку, я ощупала пространство Зрячим чутьём. Стол, стулья, двое человек. Высокие и длинные полки с коробками. За нашими спинами, у самого входа — кадарги. Воруженные. Та-а-ак…

— Рады видеть… мы уже начали волноваться… Присаживайтесь, — продолжил полубас.

— Свет Лия, мастер Рейнар, здравствуйте, — Маро дёрнул меня за рукав и потянул за собой к столу, — извините, подзадержались…

Прошлым вечером Маро долго скакал, уговаривая меня сопроводить его на очень-очень важную встречу. «Ну не могу тебе сказать, какую, но очень нужна твоя помощь, ну очень, ну прям ваще нужна». Скрепя сердце, я согласилась, но на всякий случай пришла с кучей клинков в рукавах, сапогах, и ручным скорострелом в подпространстве. Мало ли, что там этот озабоченный учудить вздумает. Недавно, вот, выкрадывали закладные на дом его очередной пассии. Чуть не попались домовой страже, если бы карман пространства вовремя не свернула. На двоих, причём. Чуть копыта не откинула от напряга. Интересно, во что Маро втягивает меня сейчас?

За круглым столом сидели мужчина и женщина. Мы с Маро уселись напротив.

— Ну что же, свет Аделаида, рады познакомиться, — удивительно, но басовитый голос принадлежал женщине, — у нас к вам деловое предложение.

— У вас целый порт помощников, причем тут я?

— Увы, нам оказалось трудно найти человека, который обладал бы хотя бы толикой ваших талантов. А наш юный друг очень рекомендовал именно вас.

Я плотно сжала губы, взглянула на Маро. Тот с каменным лицом смотрел перед собой.

— М-м-м… Интересно. И что же вы хотите предложить?

— Завтра в ночью в порту… будет урегулирован некий… вопрос с грузом, — заговорил мужчина.

Он слегка картавил и делал продолжительные паузы, от чего речь получалась растянутой и важной.

— Всё в рамках закона, но… грузу необходим… м-м-м… деликатный подход. Мы бы очень просили вас присмотреть и…. в случае чего… оказать… пространственную поддержку, скажем так.

Пространственную. Ох, и достанется кое-кому!

— Все случаи разные. Детали?

— Два часа по полуночи, пятый причал, — ответила женщина.

— Три циклиона… серебром, — добавил мужчина.

— Один золотом, — фыркнула я, — и язык юного друга в баночке.

Маро вздрогнул и ссутулился, словно ему двинули между ног.

— Один циклион золотом, сделка. Но язык юноши нам ещё пригодится, — мягко улыбнулась женщина.

— Сделка, — мрачно сказала я.

Вскоре мы с Маро вышли на улицу. За ближайшим углом я шмякнула его спиной о стену и смачно врезала коленом поддых.

— Трепло!

Бросив корячащегося «братца» восстанавливать дыхание, я потопала обратно в театр, проклиная тот день, когда… Да всё на свете проклиная. Хоть размяться и не помешает, да и деньги не лишние. Однако за тот короткий период, что мне когда-то пришлось работать по найму, я научилась разбираться в клиентах. И от таких клиентов я всегда старалась держаться подальше. Нахрена сейчас согласилась?…

Договор есть договор. Продумав, какое оружие взять и какие камни могут пригодиться, на следующий день собрала всё, что нужно. Договорилась с Маро, чтобы прикрыл моё отсутствие, если что, и завалилась спать раньше. Однако, когда через несколько часов под подушкой заорала птицежаба, я уже не спала: привычка просыпаться через нужное количество времени работала до сих пор.

В предрассветные часы с моря поднимался туман и неприятно просачивался под одежду. Глухая стена, небольшая железная дверь. Не заперта, но и не смазана. Скрипу-то! Замереть, прислушаться. Всё спокойно. От металлической стены слева пахло ржавчиной, прогорклым маслом и человеческой мочой. Справа высились уступы склада, выдолбленного в скале. Под ногами перекатывались мелкие острые камешки, над головой подвывал ветер.

Узкий проход привёл на пристань, от которой выдавался в море длиннющий настил на сваях — пирс. Он уходил так далеко, что росшие на краях столбы с шарами тусклого желтого огня сливались в одну линию. Рядом с ней в темноте громоздились силуэты рыбокораблей. То там, то сям пробегали блики, которые отражались в чёрной, вечно неспокойной воде. Я поёжилась, стараясь не слушать далёкие голоса в прибое. Доконает меня это их море когда-нибудь!

За углом склада стояла телега. Обычная портовая телега — восемь крабьих ног, управляющая рамка, идеально ровный пацирь. Большие ящики свежеструганного дерева сложены в аккуратную пирамиду. У самого передка телеги, сгрудились три человеческие фигуры.

— Тарволы вылупляются в горах, — негромко сказала я, тщательно проговаривая звуки Простого языка.

— Вот гады какие! — ответил приятный низкий голос, с чуть шепелявыми нотками уроженца равнин, — ха! слышь, Левый? Тарволы у них в горах… И это при том, что монторпы наводнили побережье!

— Да ваще капец. Шар, ещё кусок давай, телега некормлена! — произнёс другой подельник, чья высоченная фигура чётко вырисовывалась на фоне моря.

— Куда ещё-то? Во тварь прожорливая! — ответил третий мужчина, судя по голосу, самый молодой, — добрый вечер, свет Адель.

— Лучше Ада, — поморщилась я, — а ты, значит Шар?

— Да. Он Шар, вот дылда — Левый, а я — Старший, — ответил первый голос, — а Старший я потому, что главный. Приятно познакомиться.

— Взаимно. Груз как?

— Да никак. Шкурники сидят пока, лясы точат.

— Баста! Идут! — прервал Шар.

Подельники тут же смолкли, наблюдая.

С ближайшего рыбокорабля спустились люди в форме. Сев на пассажирскую телегу, укатили по пирсу до следующего судна. Вскоре после отъезда «шкурников», началась суета. Несколько бескрылых металлических птиц ожили, начали подхватывать огромными клювами ящики, перенося их с корабля на плоские телеги, подобные нашей. Получив груз, телеги бежали к складу слева, и возвращались обратно к кораблю пустыми.

Как только началось движение, Старший взобрался на специальный выступ панциря и взялся за большую металлическую рамку. Вывел телегу как можно ближе к фонарю. Заметить человека рядом с таким ярким конусом трудно: шарики огня трепыхались перед большим листом отполированного железа, отчего весь свет уходил на дорогу, слепя любого, кто посмотрел бы в нашу сторону.

Через несколько минут одна из телег начала прихрамывать. Выйдя из транспортного потока под фонарь, её экипаж соскочил на землю. Люди сняли груз, ставя его на границу света и тени, и начали возиться с живым механизмом.

Старший подал знак.

Я двинулась вперёд, расставляя кристаллы иллюзий. Злостное использование казенного имущества, да. Ну и что? Иначе пришлось бы сворачивать пространство вокруг телеги и троих мужиков. Во-первых, неизвестно, смогу ли, а во-вторых — обойдутся.

Подмена не заняла много времени. Ящики с корабля перекочевали в нашу телегу, а наши — в «корабельную» кучу. Едва дело закончили, Старший ушел. Я только и успела, что подобрать камни и заскочить на тёплый панцирь.

— Знаешь, я квартерон по Зрячим, но не почувствовал никакой свёртки. Ты чё делала? — спросил Левый, устраиваясь поудобнее.

— Иллюзию отсутствия.

— Иллюзию? А достаточно? — недоверчиво спросил Шар, — точно?

— Точно.

— Чем докажешь?

Я сжала в ладони камень и сваяла монторпа, сидящего на ящиках. Не в натуральный размер, а так, для острастки.

— Едрить твою налево! — Левый чуть не упал с телеги, — убери! Убери!

— Ничо се могё-ё-ёт, — протянул Шар, — слышь, а…

— Харэ до девки докапываться, — обронил Старший, — Ада, прикрывай на звук. Чёт тварь трещит больно громко…

Он был прав: телега въехала в «ущелье» между складами, и теперь эхо металось среди железных и каменных стен. Развеяв монторпа, я накинула иллюзию тишины. Не молчальник, конечно, но и так сойдёт — слушать-то особо некому.

Чуть оскальзываясь на выпавшей росе, телега выбралась на верхний карниз. Отсюда в город вело несколько ворот, через одни из которых и должны выпустить телегу. Поворот, другой, и мы вынырнули к высокому забору из глухого железа. Кривоватые створки ворот заперты на цепь, над ними — тусклый фонарь, в пропускной будке — свет.

— Отпускай иллюзию, — приказал Старший.

Он оказался крепким мужчиной среднего возраста. Густой ёжик чёрных волос забавно примялся, как будто кто-то начал делать сложную причёску, но передумал. Я присмотрелась к другим подельникам. Левый сгорбился в дальнем углу, сразу за «козлами», свесив длиннющие ноги с панциря. Рядом со мной пристроился Шар — почти мальчишка, с открытым мясистым лицом, которое он промокал скомканным платком неопределённого цвета.

Старший пнул телегу между панцирными пластинами, крабьи ноги заклацали по камням. Дверь сторожки отворилась, на крыльцо вышел…

— Эй, пацан, а где старый Хрол?

— Перекинулся нынче вечером. Документы предъявляем.

Подельники напряглись. Старший порылся за пазухой и аккуратно вынул несколько помятых листов. Борт кожаной куртки остался отогнут.

— Хм… — парень внимательно начал читать, — хм… травы, мясо… почему посторонние на грузе? — кивнул он на нас, — и вообще, перевозка не по правилам… Прак!

Из сторожки появился второй человек, неопределенного возраста, одутловатый. От него разило перегаром и мочой.

— Чего орёшь? Какие пробле… оп-па!

Едва встретившись взглядом с Левым, Прак метнулся обратно в домик. Вовремя: в дверь вонзился болт.

— Второго вали! — крикнул Старший, спрыгивая с козел.

Впрочем, его подельники и так уже взбегали на крыльцо: Левый — со скорострелом, Шар — с двумя большими ножами. Я пристроилась за ящиками с другой стороны телеги и приготовилась, в случае чего, юркнуть в щель между складами. С какой стати вмешиваться? Мне платили за другое.

Через несколько минут всё было кончено: парня на крыльце зарубили Старший и Шар, убежавшего в сторожку мужика застрелил Левый. Но успокаиваться оказалось рано.

— Ворота, быстро! Ублюдок вызвал стражу! Ада, прикрывай!

Грохот цепи, скрип петель, клацание ног по упругому камню улицы. Ехали до ближайшего поворота. Навстречу — несколько городских стражей на боевых буйволах.

— Мопторп тебя в сраку!

Старший дёрнул рулевую рамку так, что телега встала на дыбы. Ящики заскользили. Я усилила маскировку-иллюзию. Поздно: над головами просвистело несколько болтов. Нас заметили.

Резкий разворот. Панцирь чиркнул по мостовой, перестук крабьих ног превратился в гул. Надо же, как быстро эта штуковина может!

Преследователи не отставали и продолжали стрелять. Болты — не глаза, их не обманешь.

Два болта свистнули рядом.

— А-а-а… Пресветлые Духи… — застонал Шар, зажимая бок и оседая на ящики.

— Ада, мать твою! — заорал Левый.

В позвоночнике запульсировали Орры.

— Я… н-не… не могу… — прохрипела я, корчась от боли в пояснице.

Кристалл впал из рук, два других тут же перестали подчиняться. Глубоко внутри раскалённые нити вгрызались в плоть. Неужели на граничное расстояние подошли? Только этого не хвата-а-а…

— Ор-р-р-ы-ы-ы… — хрипела я.

— Держись! Скоро! — орал Старший.

Телега сделала крутой вираж на узком пандусе, втёрлась в щель. Края панциря высекли искры. Жжение в теле усилилось, ноги подогнулись. Новый вираж. Крики, скрежет, полёт в смрадную темноту….

***

Очнулась в дурном настроении. От долгого лежания на животе спёрло дыхание. Лоб и подбородок основательно прилипли к кожаному подголовнику с большой дыркой, через которую проглядывал пол из рыжих плотно пригнанных плиточек. Видимую часть стены тоже покрывали плитки, только крупные и белые. Сверху лился мертвенно-бледный свет.

Кряхтя, приподнялась на локти, и начала переворачиваться. Чьи-то сильные руки прижали плечи обратно.

— Погоди вставать, ходить не сможешь, — раздался мужской голос.

Фразу сказали на Простом языке с очень, очень внятным выговором.

— З-затекло всё! — ответила я на Высоком.

— Руки под подбородок, и достаточно, — вздохнул голос.

Высокий язык ему явно был привычней.

Тихо ругаясь, послушалась. Так, теперь бы голову повернуть, глянуть, кому там лапы пообламывать.

Рядом с койкой сидел невзрачный человек в светлой одежде и белом переднике с кучей застиранных ржавых пятен. В руках человек держал часы и большую не то иглу, не то спицу. Ещё несколько таких же штук лежало на прикроватном столике.

— Кто вы? Где я? Что со мной?

— Ты не поверишь, но у тебя Орры, — не отрывая взгляд от часов, человек с хрустом размял шею, потом нагнулся вперёд и больно кольнул в поясницу, — хорошо ребята вовремя доставили, ещё немного, и перекинулась бы.

Я хмыкнула и попыталась устроиться поудобнее. Тут послышался звук открывшейся двери.

— Здорово, Лысый! О, клиент очухался? Сколько уколов осталось? — спросил кто-то, по голосу похожий на Старшего.

— Клиент живуч, — врач снова зашепелявил на Простом языке, — ещё два, и на сегодня всё.

— Отлично. Тогда я сам справлюсь, нам с ней пообщаться надо.

— Как скажете.

Врач удалился. Хлопнула дверь, в поле зрения появился Старший.

— Ну, с добрым утрецом, Ада. Как самочувствие?

— Да ничего вроде. Только проволка грёбанная чешется. Вы с ней что делаете, позволь узнать?

— Ослабляем как можем. О, время.

Старший взял иглу и кольнул меня в поясницу так, что пришлось впиться зубами в ладонь, чтобы не заорать.

— Так… угу… Ещё один укол остался. Так мы постепенно убиваем механизм. Но за один раз всё сделать невозможно, носитель перекинется. Так что следующий сеанс у тебя через полциклиона… Ну, это если сговоримся, конечно. Кстати, вот оплата. Мы тут вычли за провал с погоней, добавили за ранение… в сумме то же.

Я внимательно пересчитала деньги. Хмыкнула, легла поудобней: деловые разговоры лучше вести в комфорте.

— Значит, вы можете снять Орры?

— Ну, не совсем снять… Обезвредить, скорее. Это долго. Таких сеансов, как сегодня, понадобится добрый цикл.

— А в обмен?

— Ишь ты, деловая какая! — засмеялся Старший.

Глянул на часы, ткнул меня иглой ещё раз.

— На сегодня всё, можешь вставать. А по поводу сотрудничества…Будем давать небольшие необременительные задания.

— Такие же, как сейчас?

— Не совсем. Но принцип тот же — прикрывать. Только стационарно. Согласна? Тогда сюда смотри.

Старший вынул из-за пазухи листик и огрызок карандаша. Написав несколько слов, показал пароли.

— Запомни хорошенько. С тобой свяжутся.

Он скомкал листок и щелчком отправил бумажный шарик в светильник под потолком. Пламя жадно заглотнуло подкормку.

— Сама не суйся, пока не спросят.

— У меня своих забот полно. Слушай, а как тут у вас со жратвой?

— Обед по расписанию, — подмигнул Старший.

Хлопнув меня по плечу, он ушел. Вскоре вернулся с помятым свёртком и кружкой. Я с подозрением принюхалась. Так-так… ну конечно. Пара кусков хлеба из рыбьей муки намазаны пастой из морских гадов. Плюс кружка пива из водорослей. О боги, куда вы меня занесли, а?…


Аркан IV.ХОЗЯИН. Глава 16. Реликтовая фауна


Если не считать историю с телегами, постой в Порте-Западном прошло спокойно. Театр пробыл в городе несколько десятков дней, пока диск Атума не исчез в лучах Апри. Это значило, что уже скоро праздник Касания и начало холодного сезона Мерран, то-есть, здешних осени и зимы. Поскольку зимовать Дарн планировал в некой долине Хейдар, откуда родом почти вся труппа, затягивать с отъездом не стали. Буквально через пару дней после афиши «последнее представление!», караван двинулся по Прибрежному тракту на юг, вдоль берегов Пенного залива.

Места здесь были красивые. С запада тянулся обрыв Озёрного плато. Желто-бурые полосы твёрдого камня перемежались с белёсо-серыми слоями мягкой породы, чью плоть охотно пожирал ветер. Под обрывом, на узкой песчаной полосе, росли чёрные сосны, сочащиеся с ароматной смолой, и жесткая трава, в которой я повадилась регулярно прятаться от ветра и посторонних глаз. Удобно: взбираешься на гребень прибрежной дюны, выбираешь место, топчешься чуток — и пахнущее песком и солью прибежище готово. Можно сидеть в маленькой кампании, поедая запеченные клубни водорослей, можно валяться вдвоём, задыхаясь от наслаждения, а можно просто сидеть в обнимку с бутылкой. Главное, никто не найдёт.

Я вырвала зубами пробку, приникла к холодному горлышку. Наконец-то нормальная настойка! А то к кому ни пойди — все мерзостный фруктовый отвар подсовывают. О здоровье моём, говорят, заботятся. Лучше бы за собой следили, а не за чужим рационом! Вон как расцвел дурнопахнущий цветок по имени Ячейка Сопротивления, и всем теперь головная боль.

Да уж. Знай я раньше, что мои друзья Эвелин, Маро, и Отто во что-то такое вляпались, вломила бы за неразумие. Но вляпались они давно. Остаётся лишь наблюдать и… сотрудничать. Потому что специалисты, которые снимают Орры без ключа, тоже работают на «борцов с режимом». Обычную подпольную клинику организовать не могли, а! Обязательно политику приплести надо!…

Отставив бутылку, я потёрла лицо, помассировала глаза. Потом отвела руки, и начала разглядывать ладони. Узорные линии Орр — на тыльной стороне, переплетение линия — на внутренней. Боги, боги. Опять ваши злые шутки. Я, на собственной шкуре испытавшая, что делают со знатью во время переворотов, теперь помогаю одурённой красивыми словами черни в такой же «справедливой борьбе». Которая неминуемо закончится кровью — и хорошо, если малой. Инквизиция — организация серьезная. Вон, поймали же бойцов некоего Санитарного отряда на сбыте имущества разорённого ими же монастыря. Нашли же как-то. Это при том, что единственный свидетель в лице меня никуда не обращался и не болтал. Значит, умеют. Значит, могут. Значит, действительно, следят…

И правильно делают. С одной стороны, молоть языками, осуждая всё и вся — для народа прекрасная разрядка. С другой, всегда есть риск, что найдётся некто умный, кто объединит чешущихся идеалистов. Объединит и поведёт к мечте. Только не их мечте, своей. По дороге, вымощенной убийствами друзей и родных, которые неправильно говорят и неправильно думают. Через головы выживших, но навсегда мёртвых детей, хватавшихся за окоченелые руки родителей. Через кровь, бесконечную и бессмысленную. Через унижение и боль, которые никогда не стереть из памяти…

Через всю ту пафосную жуть, в которую невозможно поверить, пока она не случится с самим тобой, случится здесь и сейчас… только вот верить станет поздно.

Залпом допив остатки настойки, я съехала с дюны на пляж. Заковыляла к прибою на отсиженных ногах. Не дойдя нескольких шагов до пенной кромки, нагнулась и зачерпнула искрящийся красным песок. Наполнив бутылку до половины, зашвырнула её далеко в море. Красиво полетела! И пусть Эвелин удавится со своей бережливостью. Трясётся над каждым пузырьком, понимаешь.

Я вздохнула, наступила на пенный барашек. Эх, Эвелин. Почти не разговаривает со мной с той ночи, когда на караван напали, а я зарубила раненого разбойника. Ах, как жестоко! Ах, как бесчеловечно! При этом гибель семьи лорда, взорванного в Дельте, нисколько Эви не смутила. Ещё бы! Чай, не оголодавшие после Эпидемии крестьяне, готовые перерезать глотку за кусок хлеба! Крестьян ей жалко, а знать — нет… И не объяснишь, что чем выше род, тем больше границ и условностей, и что оковы крови — привязочка похуже Орр. Но… если уж говорить о крови… Может, она из-за Халнера так? Но я ведь и правда не знала, что он её отец…

Вот уж, и правда, театр. Никогда не угадаешь, кто есть кто на самом деле.

Откатившись, прибой фыркнул и обдал горькой пеной с головы до ног. Да чтоб тебя! Я отпрыгнула и начала отряхиваться.

— Ну, добрый вечер, душа побережья, — из-за дюн выкатился Трен.

Я глянула на блестящую лысину, на выглаженный платок в красную клетку, которым клоун вытирал пот, и в очередной раз поразилась, что именно старый, озабоченный клоун, не пропускающий ни одной юбки, и есть глава театральной ячейки Сопротивления.

— Что-то мы, кажется, давненько книжками не обменивались, а?

— Протри глаза, если кажется.

Я демонстративно развернулась к морю. Зачем только вышла на открытую местность? Разговаривай с ним теперь. Не хочу. Особенно про «журнал наблюдений» за тем, какая почта приходит в театр — для кого, от кого, в каких конвертах. Дело-то простое, только таить его от Халнера чем дальше, тем гадостней.

— Спасибо, Кетичка, у меня со зрением всё в порядке. А вот ты, цветочек, полегче бы в выражениях. Всё-таки, камойра по дезертирству — это почти ересь. А уши, знаешь ли, везде вырасти могут. Вместе с языками. Быстренькими-быстренькими такими.

С трудом сдержав грубость, я глубоко вдохнула и выдохнула. Камойра. Ну да.

По законам Мерран, полнокровных Зрячих не подвергали Перерождению, не ссылали на рудники, не пороли у позорного столба. Высокие здесь отделывались штрафами и домашними арестами. И только за серьёзную доказанную ересь полагалась линза. В случае же «лёгкой» ереси, либо жестоких убийств, высокородного преступника лишали всех прав и привилегий, будто перерожденца, и заточали в монастырь — принудительно размножаться. Кроме того, таких осуждённых разрешалось держать в Оррах в качестве прислуги.

Весной Дарн с Халнером «догадались», что я такая вот камойра. Это помогло и помешало одновременно: с одной стороны, Дарн не мог не уважать моё происхождение (подробности которого я, конечно, отказалась рассказывать), а с другой, не упускал повода изысканно поглумиться, зная, что у меня нет никаких прав. А теперь ещё и трепаться начал, похоже.

— Пусть с владельцем разговаривают, — я помахала запястьем, на котором виднелись узоры Орр, — список будет позже. Сейчас мало приходит, смысла составлять нет. Так ты чего хотел-то?

— Предупредить, чтоб ты предохранялась лучше, а то Орры ослабевают. Кстати, если не продолжить убивать механизм вовремя, может парализовать… Тем более, что до Жемчужного далеко. Но не волнуйся, мы уговор выполним — слава Духам, у Безкара есть всё необходимое. Вам надо только уединиться. Думаю, на днях очередной сеанс и сделаем. Согласна?

— Угу.

— Ну, вот и хорошо. Про завтра не забудь, пожалуйста. И не опаздывай, это самый важный ритуал Исхода.

— Угу.

— Ладно. Спасибо за беседу, рад был поговорить. В лагерь идёшь?

— Нет.

— Ну, как знаешь.

Трен ушуршал за дюны, а я уставилась на горизонт, стараясь ни о чем не думать. Потому что прикрывать контрабанду — ладно, бывает, всем кушать надо. Да даже если б ограбление прикрывала, и то как-то можно понять. Но маскировать собрания, на которых мало того, что несут галиматью про кровавый режим, так ещё и проводят мутные ритуалы? С молитвами за то, чтобы систему и власть «разодрать на клочки»?…

Только ради того, чтобы сняли Орры. Только.

Солнце почти село. Далёкий берег, который я разглядывала, утонул в вечернем тумане. Вдруг в основании позвоночника засвербело. Ой, вечернее собрание же! Дарн рвёт и мечет, поди. Надо идти: нельзя допустить подозрений, что Орры стали работать хуже.

***

Вечер в лагере начался, как обычно: душное шапито, дрессированные мелкие звери на вечерней «прогулке», весёлый Маро с местной девчонкой на коленях, серьёзный Отто, измученная и нервная Лилиан, зевающий Халнер… И директор. В ярости: планы изящного путешествия снова рушились.

Когда театр вышел из Порта-Западного, предполагалось, что путь по берегу Пенного залива до Жемчужного будет насыщенным, но коротким, и праздник Касания театр встретит на ярмарке — полноценной ярмарке, в кой-то веке без молитвенных запретов. Однако, досадные случайности то и дело задерживали караван: то жук лапу подвернёт, то дождик реквизит замочит, то кто-нибудь костюм сценический порвёт. Теперь вот несколько клоунесс серьёзно отравились недозрелыми фруктами, и загремели в лазаретный дом небольшого городка, где стоял сейчас театр.

На самом деле, это всё были не случайности, а Безкар. Полукровка от Рассветных плясок, он имел в жизни всё… но увлекся политической ересью, и получил линзу. Потом казнь заменили на Перерождение, и Безкар превратился в склизский комок щупалец, растущих из безволосой головы, вместо носа и рта — клюв, вместо ушей — дырки. Типичный такой осмор. Но кровь Зрячих сыграла злую шутку: Безкар не забыл нормальную жизнь. И идеи, за которые попал на Перерождение, тоже. Поэтому, собравшись с силами, подключил бывших соратников по Сопротивлению, через них — ячейку в гастролирующем театре, и бежал. Ехал вот теперь в некую общину таких же беглецов, и попутно совершал паломничество по Пенному заливу, самому священному для Духопоклонников месту.

Фанатик, он в обязательном порядке влезал во все развалины старых храмов, мимо которых проезжал караван. Когда я спросила «зачем?», ответил что-то высокопарное про мольбу о возвращении Императора, которого Империя ждёт уже без малого триста лет, с самой Катастрофы. И что сейчас самое благоприятное время просить милости Духов: на носу праздник Исхода, когда они воплощаются в смертных телах. В завершение же речи добавил, что каждая истинно верующая пара, «сливаясь в единую пену на пенных судьбы берегах», имеет шанс породить Дитя Духов. Я, конечно, только поржала, Эвелин холодно вздёрнула подбородок, Маро стал более осмотрителен с тем, куда водить девок, другие ребята тоже поухмылялись… а вот Отто идеей загорелся, и теперь регулярно раскладывал свою молодую жену на ритуальных каменных лежаках посреди развалин.

Впрочем, именно сейчас Лилиан могла немного отдохнуть от супружеской прыти своего мужа: зачинать Дитя Духов оказалось попросту негде. Вместо того, чтобы забросить старые храмы, власти городка использовали их. Помещения древних святилищ переделали в жильё, в лавки, в склады, приспособили под сады, парки, огороды. Некоторые строения не просто не тронули, а даже обновили, и службы в них проводились и по сей день. Всё те же службы всё тому же Апри, которого Вирем Объединитель превратил из божества средней руки в единственного бога, доходчивый символ единой государственной власти.

По примеру достославного правителя, Дарн воспользовался своей единоличной и абсолютной властью, и назначил отъезд на послезавтрашнее утро, как и планировалось. Клоунесс же оставил в больнице, поправляться и догонять караван своими силами.

Ехали теперь быстро. Трен паниковал, осмор плевался, я злилась на всех и вся. Прошло целых четыре дня, прежде, чем мы с Безкаром и Маро «уединились» в подземелье заброшенного храмового комплекса, рядом с которым сделал остановку караван. Безкар вычищал Оры иглами, Маро развлекал меня, отвлекая от боли, а я слушала «проповедь».

Дело в том, что больше всего на свете, Безкар любил пересказывать свою историю и ныть на тему публичных судов, которых нет, наказаний, которые слишком жестоки, закрытых следствий и казней в застенках Инквизиции. И про то, что только он, пройдя через этот опыт и выжив, теперь знает, как правильно сопротивляться преступной власти. Программа проста: убедить людей, что нельзя выбирать безопасность вместо борьбы, нельзя бояться бедности, крови, и уж, конечно, нельзя жалеть жизней — ничьих! — ведь речь идёт о свободе. Истинной свободе и свободном обществе, где нет разницы между рождённым и перерождённым.

Уши в трубочку! Под конец «сеанса» я почувствовала, что готова походить в Оррах чуть подольше, только бы не слышать эту муть. Бедная Лилиан, в чьей повозке живёт такая «радость»! Девушка ведь тоже не разделяла ни политическую, ни религиозную ересь своего мужа Отто. Каково ей постоянно выслушивать это всё? Тем паче, что Безкар оказался фантазёром не только политическим, но и «материальным».

Красную Смерть, по его разумению, нарочно выпустили из лабораторий. Переживших её — подчистили Санитарными отрядами, а потом и вовсе голод в некоторых районах устроили. Но Духи сохранили равновесие. Вместо того, чтобы прицельно бить по простому народу, зараза косила всех. Правда, Зрячие болели без язв и горячки, обычная простуда, никаких мук. Зато последствия страшней: стерильность. Теперь угнетатели, помешанные на чистоте крови, ступили на порог полного исчезновения. А вот Перерожденцы, наоборот, после перенесённой болезни приобретали возможность размножаться.

На счёт Зрячих не знаю, а вот страхолюдины, и правда, оказались не такими уж стерильными, как считалось. Я убедилась в этом воочию, когда Безкар, наконец, доехал до общины беглых перерожденцев.

Община располагалась на одном из подземных этажей храма Духов, который устроился в лабиринте пещер, выточенных подземными реками и морем, и в котором и прошла операция по ослаблению моих Орр. Когда она закончилась, и мы с Безкаром и Маро вывалились в общий зал, там царило ликование: принесли гостинцы.

— Вот, вот, кушай, маленький, — улыбаясь, приговаривала Эвелин, давая круглую булочку из водорослей молодому гибриду кадарга и осмора.

Проблеяв благодарность, существо схватило лакомство тонкими верхними щупальцами, и резво поскакало прочь. Тут же на плечо Эвелин спикировал эбонет — чёрный мотылёк с кожистыми крыльями, телом волосатой гусеницы и крохотными рожками.

— Мнееее! Ееее! — заблеяло существо, и ударило лекарку в ухо крохотным копытцем, — ллееееб!

Продолжая улыбаться, Эвелин выполнила просьбу существа. Однако, не успело оно слететь прочь, как откуда-то из недр очереди высунулось щупальце, схватило эбонета поперёк тела, и утянуло вниз.

— Простите, не доглядели, — пробасил кто-то.

Я присмотрелась, но ничего не смогла разобрать: щупальца, копыта, рога, крылья, и их невообразимые сочетания, сливались в мутный калейдоскоп. Я сглотнула тошноту и отвернулась.

— О, закончили уже? Поздравляю! — к нам подошёл Трен, — ну, как самочувствие?

— Восхитительно, — мрачно ответила я.

Морально, и правда, неплохо, а вот физически — нет. Копчик ломило, голова кружилась, в животе бурчало. Растревоженная проволка Орр разогрелась, и неприятно обжигала тело изнутри.

— Свет Кетания держится молодцом. Снимать осталось не так много, но ответственно, — пробулькал Безкар, — но я бы порекомендовал ритуальное утопление в Заливе.

Трен громко засмеялся и затряс головой.

— О, Без, я тя умоляю! Лучше пусть отоспится. А теперь давайте все познакомимся с Лирки. Ребята, это Лирки. Лирки, это ребята.

— Рады приветствовать, — раздался звонкий голос, и из темноты выступил…

Человек.

Просто человек. Среднего по меркам Мерран роста, среднего сложения. Молодой, почти мальчишка. Рубаха и штаны грубого полотна висят мешком на нескладной фигуре со слишком длинными конечностями. Но что конечности по сравнению с глазами! Которых не было.

Ну, то-есть были, но не те. Не человеческие.

— Ооо… приветствую вас, Воплощение Духов! Моё имя Безкар, и встретить вас великая честь для меня, — Безкар склонился в глубочайшем поклоне, едва не пропахав клювом землю.

— Д-добрый день…, - неуверенно произнёс Маро.

— Зз-здравств-вуйте, — выдавила я.

Боги. О боги. Небесный воитель. Что. Это. Такое…?!…

— О, Безкар, да ты сама проницательность! — хохотнул Трен, — и хорошо, что ты здесь. Лирки ещё молодой, ему нужна помощь наставника на пути истинной веры. Ты, я думаю, точно сможешь помочь. Так что… да, можно. А, Маро, стой! Сначала помоги Отто с корзинами, вон он в углу копошится.

Маро ускользнул прочь. Лирки и Безкар начали беседовать о религии, и тоже отошли. Я, наконец, вышла из оцепенения.

— Трен, Трен, это… это что? Это… это кто такое? — голос не слушался, пришлось говорить сдавленным шепотом.

— Дитя Духов. В нём воплотился кусочек души планеты, — серьёзно ответил Трен, — что? Нет, Отто не в пролёте. Душа Мерран огромна, у неё может быть множество детей. Они появляются постоянно, но только один из них сможет побороть человеческие страсти и стать Императором. Их так и называют, кстати, «личинки Императора». Так что давай-ка поуважительней. На всякий случай.

— Угу.

Уважительно постояв ещё немного, я уважительно поинтересовалась у Трена, как отсюда побыстрее выбраться, и, уважительно поблагодарив, уважительно ускользнула в боковой коридор, бормоча самые уважительные ругательства на всех четырёх известных мне языках. Торопилась так, что даже фонарь забыла. Из уважения к темноте и её обитателям, не иначе.

***

В прохладе и темноте, я быстро пришла в себя, самочувствие тоже улучшилось. Без фонаря ориентировалась по пространственному чутью, которое в последнее время обострилось, как никогда. Шла быстро и уверено, по пути срезая светящиеся грибы тикайры, которые постоянно искала Эвелин.

Выемки пола, выщерблены стен, кладовки, не горящие светильники, ритуальные ниши текли перед внутренним зрением, подобно водному потоку. Я настолько залюбовалась «зрелищем», что свернула не в тот проход — то ли третий вместо пятого, то ли пятый вместо шестого — и вместо вентиляционного хода, оказалась в тупичке, который кончался потайной дверью.

Замок оказался совершенно нетипичным для Мерран, то-есть, механическим. Когда нашелся нужный камень, и кусок стены с диким скрежетом уехал в пол, я замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к свету. Помещение под грязнущим куполом имело круглую форму, и походило на кабинет: высокие шкафы с открытыми полками и массивный стол напротив двери, ещё один шкаф, уже с дверцами, и скамья — сзади и справа. Сделав по комнате пару кругов, и пооткрывав дверцы и ящики, я остановилась в задумчивости. Пыль, тлен, скорлупки какие-то. На первый взгляд, ценностей нет…

Сосредоточившись, я медленно обошла кабинет ещё раз, щупая пространство. Не обнаружив ни одного тайника, выругалась вслух. Ещё бы, столько сил потратить, и зачем? Ну ладно. На двери замок механический, может, и тут тоже.

В шкафу рядом с дверью не обнаружила ничего, кроме парочки полуистлевших плащей. Скамья оказалась из цельного дерева. Ни полостей, ни прилепленных снизу бумаг. А вот с открытыми полками интересней. Книги, но не слишком много, и все — большие и тяжелые, на той самой маслянистой Мерранской бумаге, которую не берёт ни плесень, ни тлен. Гладкие страницы испещряли совершенно незнакомые знаки. Кое-где лежали закладки — изящные кусочки расписанной кожи, ссохшиеся от времени.

Почесав в затылке, я решила оставить библиотечку на месте: старые книги это, конечно, ценность, но кому и как их продавать? Тем более, что они вообще не понятно, о чём, и на каком языке. Может, только узким специалистам и интересны. Каким-нибудь по ереси, например.

Со столом повезло. Массивный, с двумя тумбами, он мирно дремал под толстым слоем пыли. Старые замки на ящиках поддавались один за другим. Пусто, только пыль и молочно-белые скорлупки размером с ноготь. А потом я нашла двойное дно, под которым лежала плоская костяная коробочка. Её выстилала ткань кольри, на которой посверкивали два небольших кристалла Кади, и… толстая пластина меррила. Ого! Это же чуть ли не годовая получка в театре, а то и больше! Возьму, всегда можно толкнуть ювелиру.

Улыбаясь, я поднялась на ноги, потянулась… да так и замерла с поднятыми вверх руками: дверной проём затянула толстенная паутина. В её центре сидел огромный паук с человеческой головой. И смотрел, не мигая. Двумя человеческими глазами и двенадцатью паучьими. Скрестив две мохнатые лапки, существо тихонечко раскачивалось на своих «качелях», словно чего-то ждало.

Медленно-медленно, не отвозя взгляд от противника, я начала опускать предплечья. Завела правое за голову, левое вывела вперёд. Подпространство, метательный нож. Бросок, прыжок…

Звон металла по полу. Отбив клинок, человекоголовый паук принял прежнюю позу. Снова начал раскачиваться, но уже ритмично. На стене слева появилось такое же существо. И ещё.

Вздрогнув, я сделала шаг назад. Что-то зашевелилось справа. Из тени шкафа вышел ещё один паук, из-под стола — ещё, и следующий спустился с потолка.

Из каждой тени, щели, укрытия, ползли человеческие головы на паучьих телах. Но вместо того, чтобы нападать, существа расселись по комнате, и начали смотреть. Во все десять рыл. Двенадцать… тринадцать… двадцать… Боги, да что же это?!

Сглотнув кислый комок, я отшагнула влево от стола. Сжала рукоять второго, более длинного и острого ножа. Не меч, но всё ж оружие. О Небесный Воитель, приготовь мне место в чертоге своём…

Вдруг в голове начался страшный шум, будто кто-то одновременно скрежетал металлом о металл, и шипел, как кошка. Потом из какофонии выделился сиплый хор:

— Нельзя страх, нельзя… Не трогать яйца, не трогать… Ждать Праматерь, ждать…

Я зажмурилась. Какие милые глюки. Ну ничего, сейчас меня тяпнут, яд разойдется по организму, боль уйдёт, меня съедят, но я уже ничего не почувствую.

— Шшшшшшзззззз!

Пронзительно свистя, из дверного проёма появилось новое существо.

На сей раз, человекоподобная голова сидела не на паучьем теле, а венчала женский торс. Кожа давно сморщилась и обвисла, как старая одежда. Несколько свистящих звуков — и мелкие пауки удалились в темноту коридора. Новое существо подшкрябало ко мне.

— Приветствие, Избранная, — проговорил голос в моей голове, — простить дети Пауров, напугать.

Голос низкий, скрипучий, глухой.

— Давно не видеть люди. Хороший нюх, счастье. Яйца трогать нельзя, помнить.

Я попятилась.

— Зачем приходить Избранная? — продолжал голос, — зачем неправильный люди приходить? Зачем занять верхний зал? Ты с они?

Ну всё. Точно рехнулась. Хотя… монторп побери, а это весело!

— Нет, — прохрипела я, — кхм… кхм… Нет. Я их знаю, но я не с ними. А кто вы?

— Пуара давно жить. Пуара почитать. Пуара есть люди, кто рассердить других люди и не следовать Завет. Пуара помогать общаться с Духи. Давно, давно… Дети забывать, нет кровь люди — возвращаться к основа. Память уходить. Жить спокойно. Зачем неправильный люди приходить верхний зал? Зачем тревожить?

— Они не люди. Они… они как вы, только основа другая.

— Не как Паура. Паура есть всегда. Духи рождать Паура. Паура видеть восход люди. Время приходить, Паура видеть заход люди. Зачем неправильный люди в верхний зал? Ты с они?

— Нет, говорю же, не с ними! Я правильный человек. А они… их изгнали и они решили жить здесь.

— Изгнать? Рассердить людей? — все глаза существа хищно сверкнули, — Пуара думать.

Голос замолчал. Существо закрыло человеческие глаза. Медленно-медленно, бочком, я начала отходить к стене. Глаза открылись.

— Избранная ждать. Пуара думать, — угрожающе проскрипела Пуара.

— Всё, всё, жду.

Существо снова закрыло глаза. Я уселась на стол. Мыслей в голове никаких. Лишь болит синяк на руке, где я сама себя ущипнула.

Голос в голове заговорил вновь.

— Духи говорить: Избранная есть правильный человек. Высший человек. Нельзя трогать яйца. Избранная нет неправильный люди. Пуара передать дар. Избранная уходить. Неправильные люди оставаться. Пауры насыщаться. Духи радоваться.

После этих слов, существо сложило руки на груди, и чуть свернуло пространство, явно залезая в «карман». На желтой, измятой ладони появился медальончик в виде паучка: золотая сфера размером с ноготь, восемь крохотных тонких лапок.

— Избранная брать. Время приходить, Избранная отдавать. Духи радоваться. Властитель помнить Паура. Пуара радоваться.

Вздохнув, я приняла подарок, который переполз с протянутой ладони на мою. Удивления это не вызвало: должно быть, оно убежало раньше. Вместе с человекоголовыми паурами, например. Передав «дар», существо попятилось ко всё ещё затянутой паутиной двери. Взяв нить, протянула её мне.

— Это вести. Избранная уходить. Духи хранить Избранная.

Нить привела к ужасающе узкому вентиляционному ходу, по которому я и выбралась на поверхность.

Очутившись, наконец, на свежем воздухе, я довольно долго приходила в себя — всё-таки идти, задевая обоими плечами стены, не по мне. Отдышавшись, с удовольствием вдохнула полной грудью свежий, солёный воздух. Боги… может, всё-таки глюк?

Я полезла в карман, вынула крохотную сферу на ножках. Медальончик мирно дремал, не делая попыток двигаться. Ну и монторп с ним. Приду, сделаю оценку, и если что — продам. А вот что делать с «урожаем» для Эвелин?

Развернув платок, я посмотрела на скукоженные чёрные шляпки. На дневном свету они больше всего напоминали старую змеиную кожу. Элви-Элви, что за дрянь ты вечно кладёшь в свои снадобья?

В памяти возникла волосатая полуморда, полурожа. На ней — двенадцать паучьих глаз и два человечьих.

Размахнувшись, я забросила свёрток с грибами в море.

Проклятый мир!


Аркан IV.ХОЗЯИН. Глава 17. Бесы


Кошмары приходили с самого первого дня, как попала в Мерран. Когда на меня надели Орры, сны стали красочнее, а после купания в источниках в Озёрном — реальней, хоть и реже. Теперь, на берегах Пенного залива, ночные видения участились. В тягучих солёных кошмарах, в самом сердце облепленных кишками катакомб, летающие человечьи головы с паучьими глазами пытались откусить от меня кусочек повкуснее, а я — отрезать у нападавших уши и носы.

Боги! Будь моя воля, и дня б не просыхала. Но столько пить не в человеческих силах — раз, и алкоголь оказался плохо совместим с веществами, которыми «травили» Орры — два. К тому же Эвелин продолжала игру «подсунь вместо настойки фруктовый отвар». Пришлось чаще заглядывать к Халнеру, который неизменно будил на самом «интересном» месте, успокаивал, и «усыплял» самым долгим и приятным способом из всех возможных. Как-то раз я спросила — бывают ли пауки-перерожденцы — ну, может, когда-то делали? На это Хал тяжело вздохнул, и долго жужжал про разницу между безвредными тикайрами и галлюциногенными виккерами, а в завершение посоветовал держаться подальше от любых руин.

Тем временем караван ускорился: Дарн решил во что бы то ни стало успеть на ярмарку Касания. Дав по паре представлений в самых крупных посёлках, пустил жуков во все тяжкие. Театр успел на заключительные дни празднеств, и в первую очередь потому, что ярмарка в Жемчужном длилась дольше установленного Солнечным законом срока.

Установленное в этом городе вообще соблюдали мало. Горячие источники, сады, пониженные налоги, куча молодёжи в трёх университетах — какие законы, какие правила? Жизнь бурлила, моментально превращая людей в ящериц в период гон, такие же самодовольные и глупые. Например, не смотря на обилие недорогих гостиниц, власти города приказали театру разбить лагерь из шатров, чтобы «соответствовать духу». Какому такому духу и почему именно так, лично я не понимала, но возражать, понятно дело, было бессмысленно.

И всё же самым необычным и страшным оказалась пища. Жемчужный считался столицей Лучшей Еды в Империи. Даже самое крохотное и замшелое едально-питейное заведение здесь именовало себя рестораном, и изощрялось, как могло. Особенно повара любили порошок из морского гада кютюка, фиолетового цвета и с запахом освежёванного трёхдневного трупа. Если пороком заправляли салат, куски овощей плавали в кислом ярко-рыжем соке, если рыбу, то в ней появлялась приторная горчинка, ну а мясо… мясо становилось похожим на — ха-ха! — протухшую рыбу. Неудивительно, что уже на вторые сутки я начала мечтать о скорейшем отъезде из рассадника кулинарной изысканности.

Увы, до отъезда явно было далеко. Дела шли неплохо. Дарн приказал выдавать артистам заработанные деньги раз в десять дней, а не в сорок, как обычно — то ли духом свободы проникся, то ли настоечка на щупальцах оказалась слишком крепкой. В итоге дисциплина резко упала. Артисты начали пропадать в кабаках и борделях, забывать слова, внезапно подменять друг друга.

И, конечно, спрос на мои «услуги» резко возрос.

Ещё в Порте-Западном мне объяснили, что Орры надо теребить постоянно, потому что они умеют самовосстанавливаться, и только Духи знают, с какими последствиями. Найти сведущих «коллег» по Сопротивлению стало жизненно важно. Однако, «коллеги», с которыми связался Трен, оказались скорее теоретиками, чем практиками.

В первый раз они вообще забыли, что надо кому-то что-то снимать. Во второй раз, у врача было слишком плохое настроение. На третий оказалось, что лекарь удавился, «пресытившись несправедливостью бытия». Несправедливостью! Жаль, Отто вовремя наступил мне на ногу, а то бы досточтимое собрание на месте узнало, что такое настоящая несправедливость! И пытки, про которые они так любили говорить.

Говорить они все были мастера. Ещё бы! Самый зажиточный город Империи, самые мягкие законы — идеальное место для свободолюбцев, ненавидящих «эту власть». Самые ярые ненавистники — образованные и очень обеспеченные люди, живущие либо на проценты от собственности, либо на семейные деньги, либо на доходы от тех, кого они якобы хотели защитить.

— Оглянитесь! Кругом несвобода! Вопиющая несвобода! Несвобода в обмен на сытую жизнь! — так любил говорить толстый мастер Гукари, держащий солидную долю в продаже сбруи для Перерожденцев, — и наш незначительный достаток, кажется чем-то большим потому, что народ привык жить бедно!

— Но, позвольте, разве можно называть просто несвободой откровенное порабощение собственных граждан? — взвивалась его всегдашняя оппонентка свет Амалия, сухощавая дама в огромных очках, соучредитель и летний настоятель университетского храма, — вот мой Торзик и тот против! Древние так не жили! Где тот Мерран, что ушёл с Катастрофой?…

И золотоглазый типс, этакий львёнок со стрекозиными крылышками, отчаянно махал хвостом, и пытался скинуть ошейник с огромным восьмигранным камнем, на каждой грани которого посверкивал Великий Апри.

— А всё потому, что все боятся! Кого боятся? От кого глаза прячут? От Инквизиции? За головы свои боимся, за семьи. Вот так и даём себя поработить, поработить, понимаете? А ведь самая большая ценность — это свобода! — с достоинством вклинивалось Ильраэ, напомаженное нечто неясного пола, потягивая запрещённую всеми законами настойку на виккерах.

И, проверив Молчальник — дорогущий, самой последней модели — собрание начинало разглагольствовать про преступную власть, что кроит законы под Высоких и мерит судьбы по доле Зрячей крови, про Инквизицию, что помогает уничтожать собственный народ, про Церковь, что превращает прихожан в быдло, равняющее преступников и инвалидов… про Перерожденцев, талантливых и чутких, и которых низвели до рабов, ах!

Когда речь заходила о рабстве, я начинала зевать и глазеть в окошко. Какое рабство, о чем они? Здесь никто не имеет права купить или продать человека, а потом покалечить и убить «в процессе эксплуатации». Никто не может взять и напасть на поезд или деревню только лишь с тем, чтобы увезти людей в свой, например, округ, и заставить горбатиться на себя. Даже пресловутые Орры по закону — только инструмент исправления, вроде облегчённой тюрьмы, носить их дольше определённого срока нельзя. Более того, можно даже пожаловаться на своего «хозяина», если тот преступит какой-либо Всеимперский закон, либо причинит своему «пленнику» серьёзный физический вред. Ну, действительно серьёзный — измывательства Дарна надо мной таковым не считались. Что до Перерожденцев… они же не люди. Уже. Разумные животные — да, но так и ящерицы вполне разумны, да даже гусеницы-поезда эти Мерранские не глупее иного пьянчужки. Как по мне, так то, что почти все кадарги и осморы — бывшие преступники, уже о многом говорит. Каждый сам выбирает себе судьбу. Те же немногие, кого «переродили» по болезни… Шутки богов. Как всегда, страшные и злые шутки. Но ставить знак равенства всё равно нельзя.

Знаки знаками, а время поджимало, Орры покалывались и чесались. Поэтому, в конце оченредного заседания, я тихо зажала в уголке самого трезвого из председателей, и недвусмысленно обрисовала перспективы его дальнейшей судьбы, если не обеспечит сеанс по снятию Орр вот прям ща.

Икая и дёргая глазом, сопротивленец начал мямлить про иерархию людей и ступени Духов, но нас прервали.

— Думаю, я мог бы помочь вашей проблеме с Оррами, — проговорил сутулый молодой человек, замотанный в широкий шарф от макушки до поясницы, — не будете ли вы столь любезны, отойти со мной в кабинет?

Любезной быть не хотелось, да и от незнакомца тошнотворно пахло тухлой ряской. Однако потягивание в позвоночнике быстро напомнило, зачем вообще я ввязалась во всё это Сопротивленческое действо. Пришлось отпустить, председателя, а самой пройти в соседнюю комнату.

Человек в шарфе представился Маршем. Извинился за нерасторопность своих младших коллег, и передал адрес, по которому живёт нужный мне врач… на которого тут же сделал заказ.

— Специалист он прекрасный, и вам поможет, однако… как бы это сказать… нам необходим взгляд со стороны. Где бывает, что говорит, с кем общается. Мы, конечно, ему доверяем, но… когда люди говорят некоторые вещи публично, а потом им за это ничего нет… если вы понимаете, о чём я.

Я взвесила на ладони мешочек с деньгами. Конечно, понимаю. Яснее ясного, че.

***

Юношу-врача, на которого сделали заказ, звали Анкер Айн. Он был прямым потомком рода Айн, который когда-то открыл ворота Жемчужного для Вирема и принял религию Великого Апри. Однако, деяния достославных предков только раздражали Анкера. Он заплетал в волосы серебряные колокольчики — символ единения с кадаргами, говорил чуть нараспев, подражая, по его мнению, жрецам Духов, и носил бесформенные длинные туники, как символ траура по ушедшим временам. В гербовых залах своего особняка он и вовсе разместил приют для брошенных домашних животных.

Последив за юношей с десяток дней, я выяснила, что под туниками он таскает хлыст, несколько подсумков с нехилым набором хирургических инструментов, толстый кошель денег, и ещё более толстый кошель с листовками, которые он по большой пьяни пытался раздавать в кабаке, крича:

— Империей ныне правят люди вороватые и глуповатые! Их надо свергнуть навсегда, забыть про Императора — нет его! И не было никогда! — и строить государство принципиально нового типа! Слава Духам! Свободе слава!

На этой самой свободе Анкер остался только потому, что его вовремя заткнул двоюрдный брат: всучил юноше бутылку с настойкой, а нахмурившемуся кабатчику — деньги. Ещё через день после «представления», дядя в епископском сане взял непутёвого племянника на поруки.

Кроме кабаков и собраний Сопротивления, Анкер бывал в университете, где преподавал чисто мерранскую фиготу про лестницы крови, и у девушек. Не смотря за заплывшие синевой глаза и общую одутловатость, по меркам Мерран юноша считался симпатичным и хорошо сложенным, так что девушек имел аж троих. Все они состояли в Сопротивлении, просто находились в разных его «ячейках» и в разных слоях общества: ассистентка преподавателя, дочка купца, горничная дядюшки-епископа. В горничной я с интересом и лёгким ужасом опознала хорошо замаскированную полукадаргу. Досуг же Анкер посвящал животным, которых либо подбирал на улицах, либо выкупал у лабораторий выжившую после опытов «некондицию».

В итоге, доложила заказчику: пацан горяч, по-житейски добр, глуповат, и никак не может быть «провокатором от Инквизиции».

— Что же, благодарим за беспокойство и оказанную помощь, — сказал Марш и передал ещё один мешочек, — остаток. И, так сказать, новая нижайшая просьба…

Следующие пару Гарий вместо того, чтобы просиживать штаны на собраниях, я прикрывала встречи спокойных, скромно и элегантно одетых людей. Никакой суеты, никаких словесных выпадов про власть, никаких значков и тем более колокольчиков. В чём-то новые клиенты походили на тех, кто летом заказывал прикрывать контрабанду в Порте-Западном. Говорили мало, тихо, и по делу: торговля галлюциногенными грибами, оружием, выведение перерожденцев.

Поначалу я удивлялась, зачем им я, если можно приобрести самые дорогие и надежные Молчальники. Потом выяснила: в этой среде молчальники считаются ненадёжными штуками, ведь в них запросто можно вмонтировать какой-нибудь ловящий звук кристалл. Надежнее приобрести отборные камни Кади, Мирт, и иллюзий, и услуги специалистов, подобных мне.

Тем временем, мои «коллеги» по театру отирались неизвестно где: Отто, и ещё пара особо ретивых ребят, буквально дневали и ночевали вне лагеря и возвращались только на представления. Эвелин и её новая подружка из прибившихся к труппе разнорабочих, подпиливали рога полукадаргам, которых здесь оказалось на удивление много, массировали щупальца осморам, и занимались прочей сопротивленческой медициной. Что и говорить, разошлись наши пути: пока ребята предавались высокоидейным занятиям, я зарабатывала на Сопротивлении неплохие деньги, и получила ещё один очень качественный сеанс по снятию Орр. После него, правда, появились проблемы с желудком, но немудрено: начался сезон неких раковин по имени мидии, и специя кютюк теперь пропитывала не только пищу, но и воздух, и воду.

Потом возникла проблема, причём, очень неожиданная. Вопреки обыкновению, Халнер начал интересоваться, во-первых, почему периодически пропадает реквизит, а во-вторых, подробностями того, где я шатаюсь, с кем, и чем конкретно мы там занимаемся. Пришлось срочно придумывать про благотворительные представления в кабаках, куда мы с ребятами регулярно ходим, ну не на развалинах же бухать, в самом деле. На это Халнер скептически поднимал брови, но расспросы прекращал.

Зато потом вопросы появились у меня: однажды, возвращаясь по ночи, я увидела Лилиан, молодую жену Отто, выходящую из шатра Хала. Это озадачило, да так сильно, что я даже не смогла подобрать слов для разговора. Нормального разговора, чтоб без необоснованных претензий и истерических упрёков…. в итоге убедила себя, что всё померещилось от усталости. Но осадок остался.

Время шло, вернее, ползло, словно раненая змея на морозе, пока не доползло до очередного заказа: дорогого, объёмного, и сложного, как никогда.

— О, что-то в ухе зазвенело, простите, — сказал Марш, после нецензурной тирады о том, что я думаю об одновременном прикрытии нескольких десятков человек.

Порылся мизинцем в ухе, вздохнул.

— О чем бишь я… Собрание вполне официальное, день рождения мастера Ваккури, купца Второго луча. Тридцать богачей и немного обслуги. Скальный пляж на сутки отдан под наши нужды, у Южного входа даже охрана будет. На другом конце, там, где развалины, планируется ритуал. Специфический. Ну, вы понимаете. Прикрытие требуется локальное и стационарное, на толпу, что-то вроде зонта или купола. Желательно, с иллюзией тишины.

Тишины, монторп его!

— Пусть Молчальники свои купеческие притаскивают, если пердеть тихо не получается! — взвилась я, — и пусть учтут, что ещё материал будет стоить, как сам заказ!

— Эмм… свет Кетания, я, конечно, не специалист, но про материал, на мой взгляд, лучше решать на месте. Всё-таки, там скалы Лайс, они ловят наст…

— …насрать и перепятать мне на эти скалы. Сроки какие?

— Пять дней. Платим вперёд половину, — он написал сумму, — вторую по факту после работы.

Посмотрев на бумажку, я тяжело вздохнула и приняла заказ.

Как ни странно, времени хватило на то, чтобы съездить на место будущего действа целых два раза: посмотреть, что к чему, и прорепетировать придумку. Марш оказался прав — скальный пляж состоял из окатышей миёра, породы, в которой очень много кристаллов Мирт, пускай дрянных и крохотных, но всё же способных поймать и усилить иллюзию. Поэтому, взяв за основу схему, по которой делала представление в театре, я сократила расстановку кристаллов Кади до полукруга, а Мирты исключила вообще: всё равно для стороннего наблюдателя достоверна будет именно низкая детальность и не слишком громкий звук, искажённый и низкий.

***

Мероприятие началось на ветреном закате. Край слегка щербатого осеннего солнца коснулся волн. Получив отмашку от поджарого человека в кружевном костюме, пара десятков людей начала увлечённо бегать между столами с едой и выпивкой. И только Марш стоял неподалёку от меня и рассеянно жевал огромное ярко-оранжевое пирожное, время от времени касаясь им своей бесформенной шляпы. Судя по отвратному запаху, кулинарный изыск покрывала глазурь на основе перепревшего кютюка, а начинка подозрительно шевелилась, словно в неё понапихали ещё живых ракушек адии.

Насытившись, гости стали вальяжно расхаживать и общаться.

— Прошу вас, мы начинаем. Будьте любезны включить прикрытие. Сейчас пока на половину, — проговорил Марш., стряхивая крошки с полей шляпы.

Сглотнув дурноту, я сосредоточилась. Перевела кристаллы Кади из ступени «ловец» в ступень «певун». Теперь вместо того, чтобы запоминать происходящее вокруг, камни начали повторять то, что только что видели. Я подправляла и усиливала картинку через камень иллюзий, а держалась она за счёт миллионов кристалликов Мирт, спрессованных когда-то в породу прибрежных скал.

Как только опустился морок, на высокий камень-волнорез взгромоздился полуголый мужчина. Его торс, давно потерявший упругость молодости, масляно лоснился в свете фонарей, а обмотанная вокруг бёдер расшитая юбка то и дело порывалась взлететь и открыть гениталии.

— Имущие в сердце наследие Духов! Внемлите! Внемлите! Вот первый закон: из тьмы мы приходим, во тьму и уходим, и только любовью пробудится Он! — проорал жрец и начал поливать народ мощной струёй… морской воды, выходящей будто бы из пустоты над его головой.

Любопытно. Пытаясь понять механизм маскировки, я даже подошла поближе. Зря: некий юноша вцепился в меня и попытался повалить на камни — видимо, хотел причинить любовь. Но любовь у нас не получилась, по причине с размаху отбитого мужского органа и моего поспешного бегства на прежнее место наблюдения.

Вовремя: пляж рядом со скалой превратился в празднество плотского удовольствия. Удовлетворялись все со всеми, включая служанок-кадарг и даже одного секретаря-осмора, неведомо зачем притащенного на праздник. Теперь понятно, откуда в Жемчужном столько помесей перерожденцев!

К тому моменту, как вся эта радость дошла до готовности совокупляться не только телом, но и разумом, у меня уже конкретно слипались глаза: корректировка иллюзии тянет силы, голова дурная, желудок бесится, пить нельзя. Недосып, опять же. Так что, когда из темноты над морем выплыла белая ладья, освещённая переливающимися радужными огоньками, я захлопнула рот на половине зевка и сплюнула. Если они и сами умеют маскироваться так, что хрен заметишь, зачем им я?!

— Прошу вас, прикрытие на полную мощь, пожалуйста, — сказал Марш.

Он съел второе тошнотворное пирожное, и опять стряхивал крошки с широких полей шляпы. Мысленно пожелав молодому человеку долго и безрадостно совокупляться с каменными статуями, я залезла на «пирс» — плоский отросток скалы, к которому причалила лодка — и дёрнула за нити пространства, передвигая купол иллюзии.

Тем временем, из ладьи вышли трое мужчин и две женщины, все — в лёгких полупрозрачных балахонах, перехваченных на поясе серебряными цепочками. Бр-р-р! У меня из-за ветра зуб на зуб не попадает, а эти щеголяют тут!

— Внуки и правнуки Духов! Предки с нами! — вскричал, вскидывая руки к звёздному небу, один из мужчин.

На его груди висел сборный медальон дмик, усиливающий звук.

— Император, томящийся в клетке лучей солнца, скоро вырвется из оков! Вырвется, и вернётся в Великий океан Мерран!

Толпа взревела, послышались хлопки. Во горланят-то! На всякий случай я подкрутила купол, искажая звук.

— Но слуги солнца, врага нашего, не дремлют! Вспомните, вспомните аресты наших братьев! Вспомните недавнюю облаву, когда погибло трое сестёр, что не захотели предавать себя в черные лапы Инквизиции! Вспомните их! Поплачем же с морем…

Над толпой поплыли всхлипы, стоны, рыдания. Театрально заливаясь слезами, из гущи народа появился давешний жрец плотских утех. Взгромоздившись на пирс, он снова принялся брызгаться из своего «фонтана», на сей раз, крутясь во все стороны. Когда запас воды иссяк, к краю пирса-сцены подошли две жрицы.

— Пройдём, пройдём же дорогой плача! — хором сказали они, и указали на узкую лестницу, вырубленную в скале.

Незаметные до сего момента, ступени тут же осветились, будто светляков вмонтировали в камни. Ничего себе! Жрицы гуськом пошли наверх, неразборчиво распевая гимны. Толпа двинулась следом. Жрецы замыкали процессию. Когда все прошли, я повесила перед пирсом автономный занавес-иллюзию «далёкие светящиеся столики», поцапалась с Маршем, кому идти вторым, и потопала наверх.

Лестница привела к глубокой чаше с покатыми стенками и плоским дном. По её краям — два желоба-террасы, на которых и разместилась толпа. Люди стояли очень плотно, стараясь держаться подальше от глубоких трещин, что раскалывали борта древнего сооружения. Жрецы с комфортом разместились на большом уступе, нависавшем над чашей.

— Усильте, пожалуйста, иллюзию крыши, чтобы сверху не было видно свет, — пропыхтел за спиной Марш.

— Сам ты крыша! Тут что, патруль летает?

— Ну, вообще-то…

Его объяснения потонули в голосе, многократно усиленном дмиком и эхом.

— Внимайте! Смотрите! Знайте! Среди нас Меченый Солнцем! Он долго прикидывался верным соратником, но Духи открыли нам глаза! Смотрите и вы!

Из-за спин жрецов появилось два кадарга, которые вели нагого мужчину с мешком на голове. Та-ак. В моём мире подобное однозначно сулит жертвоприношение. Впрочем, в культе Духов они тоже, кажется, практикуются. Монторп их раздери! Знала бы, взяла б другие деньги!

Пленника толкнули вперёд. Подсечка под колени, ещё толчок. Он бухнулся у самого края жреческого уступа. Один из кадаргов сорвал мешок с головы — грубо, вместе с клоком волос. Пленник часто-часто заморгал, затравлено озираясь. В свете множества фонарей и факелов, синева под его глазами казалась чёрной, словно у трупа, а губы побледнели так, что почти полностью слились лицом. О боги! Да это же Анкер! Тот самый непомерно удачливый любитель животных, который снимал мне Орры! Это он-то предатель?! Я же следила, я же однозначно доказала, что…

— Смотрите! Откройте глаза и смотрите! Узнаёте своего бывшего товарища?

Толпа взвыла. Анкер затрясся ещё больше, и принялся что-то кричать. Его тут же заткнул кадарг ударом в челюсть.

Я сжала зубы, крепче вцепилась в пространственные нити. Идиоты! Какой из него агент Инквизиции или, тем паче, Инквизитор?! Восторженный дебил, который только и может, что восхищаться «мэтрами справедливости» и цитировать Духову летопись! А Инквизиция его не трогает, потому что смех один с таким связываться, да и дядюшка высоком церковном сане. А тут что? Своим же помешал? Ну, зашибись, а мне-то что теперь делать? У них что, так много спецов по Оррам?!

— О сопричастные Духам! Мы спрашиваем вас, как спрашивают самого себя: видите ли вы чёрную птицу вины, что витает над головой этого нечастного?

Жрецы разом вскинули руки. Толпа примолкла.

— Приглушите, пожалуйста, свет. Люди должны видеть в полутьме, — сказал Марш.

Какой всё-таки странный у него голос. Низкий, а при этом звонкий, словно шипение рассерженной гадюки!

Стоило примаскировать свет факелов, как над головой Анкера начали метаться чёрные тени, смахивающие на летучих мышей.

— Видим! Видим вину! Смерть! Смерть предателю! — завизжала толпа.

— Смерть? Вы уверены? Ну что же! Да будет так! Духи примут его плоть, растерзают его душу, упокоют в великой тьме океанских глубин!

Едва жрец договорил, как кадарг со всей силы пнул Анкера в спину. Отчаянно вереща, юноша кубарем полетел в каменную чашу. Дно покрывал слой старых водорослей, поэтому Анкер не разбился. Однако левая нога выгнулась под неестественным углом. Юноша завыл — утробно, на одной ноте.

— Это что за хня тут происходит?! — обернулась я к Маршу, — я ж вполне ясно сказала, что он просто удачливый, больше ничего!

— Мы уже поблагодарили вас за хорошо проделанную работу, — невозмутимо сказал Марш, слегка поклонившись, — а теперь мы делаем свою. И, кстати, простите великодушно, но вы уверены, что такое послабление иллюзии соответствует требованиям заказа?

— К-каким таким тре…

Я вдруг поняла, что не держу иллюзии, а мало-мальская маскировка держится на одной только инерции кристалликов Мирт.

— Да свершится правосудие! — донеслось со стороны жрецов, — да славятся Духи!

Несколько голосов затянули гимн. Плохая идея: многократное эхо превратило нестройное пение в полную какофонию. Бедные мои уши…

— Правосудие! Правосудие! У-у-у-у! — подхватила толпа.

В чудовищную мешанину звуков вплелось бульканье: начался прилив. Мутная от водорослей и песка вода проникла между скал, хлынула в чашу. Сброшенный на её дно Анкер заорал громче прежнего, начал умолять о пощаде.

— Какого вы творите?! У вас что, спецов по Оррам так много?! — заорала я на Марша, — вытаскивай его быстро! У меня сеанс!

— Мы всегда выполняем договор, — невозмутимо сказал Марш, кланяясь и прикасаясь к шляпе, — но только если другая сторона выполняет свой. Свет Кетания, простите, но иллюзия тает.

Да чтоб тебя монторпы драли! Я рывком подхватила пространственные нити, стянула купол иллюзии крепче. А вода всё лилась и лилась в чашу, на дне которой копошился напуганный, голый Анкер со сломанной ногой. Он всё пытался встать, и выкрикивал то призывы, то проклятия, то мольбы.

Но море было сильней.

Едва казнь свершилась, как жрецы затянули припев на странном языке, не похожем ни на Простой мерранский, ни на древний Высокий. От шепелявых переливистых звуков тут же заломило за ушами. Я отпустила не нужную уже иллюзию, и начала массировать виски. Боги, ну и мир. Одни под линзой людей сжигают, как муравьёв, другие топят, да ещё издеваются при этом. И все воют, словно монторпы.

— Что такое, свет Кетания? Вам плохо? — осведомился Марш, слегка прикасаясь к моему локтю.

— Плохо? Мне хорошо! Мне просто зашибенно здорово! Орры поют и пляшут от счастья, что их больше никто не будет трогать!

— О. Боюсь, их радость преждевременна. Мы с Анкереом вместе учились, а потом долго работали бок о бок. Так что, как я уже сказал, без помощи вы не станетесь. А теперь последнее усилие, будьте столь любезны, пожалуйста?

Подавив желание сбросить Марша в чашу, я снова взялась за иллюзию. Слава богам, жрецы уже шли к лестнице. Толпа двинулась за ними, кадарги исчезли среди скал. Проследив за ними, я увидела крохотную лодочку во внутреннем «заливе», видимо, Анкера привезли именно на ней.

…интересно, животных из его приюта снова вышвырнут на улицы, или усыпят?…

Когда мы с Маршем вывалились на «пирс», толпа уже начала разбредаться. Холодный ветер, дувший на закате, превратился в теплый и ласковый бриз. Факелы горели ровно, разгоняя темноту уютными отблесками теплого света. Пахло морем и почему-то свежим хлебом. Люди сбились в кучки. Кто-то делился впечатлениями, кто-то подъедал остатки празднества, кто-то пошёл купаться.

— Свет Кетания, ваш остаток, будьте добры.

Не глядя, я взяла протянутый кошель. Хм. Легковато.

— Что-то требуется ещё? Может, лучше расплатитесь, когда всё доделаю?

— Нет-нет, свет Кетания, работа сделана. А это… небольшой вычет за эмоциональность.

Эмоциональность, да. Теперь это так называется.

— Вы казнили невиновного, — устало сказала я, пряча кошель за пазуху: открывать подпространство не было сил.

— А так ли это важно, свет Кетания? Главное, мы едины.

Не найдясь с ответом, я пошла прочь.


Аркан IV.ХОЗЯИН. Глава 18. Солнечный круг, небо вокруг


То ли ветер дул слишком холодный, то ли я стала слишком впечатлительной, но всю дорогу до лагеря меня трясло. Добравшись, наконец, до знакомого лабиринта, я направилась прямиком к Халнеру. Больше всего на свете хотелось забраться к нему под одеяло, на руки, за пазуху, под мышку, куда угодно, лишь бы провалиться в удушливое забытьё и чувство беспомощной безопасности, с которым я всегда так рьяно боролась, и о котором так мечтала сейчас.

Ночи уже стояли холодные, вход завешивали двумя пологами. Скользнув под первый, я почувствовала упругое сопротивление сферы Молчальника, а раздвинув второй, застыла, как вкопанная. Посреди комнаты, на широких подушках сидели Халнер и Лилиан. Девушка увлечённо рыдала, а вот мой… кхм, а Халнер аккуратно гладил её по голове.

— Добрый вечер, — громко сказала я, — не помешаю?

Лилиан дёрнулась. Обернулась, снова вздрогнула. Секунду протупив, она вскочила и закричала:

— Ты! Ах ты! Явилась, да? А он где? Где мой Отто, где? Куда ты его дела, сучка?! Где мой Отточко?! Сволочь! Ненавижу! Ненавижу всех!!

И, с удивительной силой оттолкнув меня с дороги, выбежала из шатра.

— Аа, ээ, ээт-то ч-чё? — только и сказала я, переводя взгляд на Халнера.

— Отто почти двое суток не было в лагере. Весь выходной, считай. Как и тебя, кстати. Где шялалась?

Он уже поднялся, и теперь стоял, зацепив руки за пояс, и агрессивно наклонив голову. Я хотела отшутиться, но вдруг заметила, что рубашка у него на груди помята, а из складок посверкивает медальон Апри. Медальоны эти в Мерран носили под одеждой, носили везде и всегда, но Халнер обычно снимал, перед тем как мы…

— Где хотелось, там и шлялась! Тебе-то что? Всё равно, я вижу, не скучал!

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, а потом прошипел сквозь зубы:

— Села и рассказала.

— Чего-оо?!

— Я сказал, села, и всё рассказала!

— Ты охренел так со мной разгова-айй!

Халнер схватил меня за локоть и буквально швырнул на подушки, где только что сидела Лилиан.

— Разговариваю! В городской Инквизиции ещё не так будут разговаривать! Память топорами переколошматят, и кровянкам сбагрят на опыты, как сильно ценную! — рявкнул он так, что я даже вздрогнула.

И добавил, уже тише:

— Кети, послушай. Что этому идиоту Отто «духовитые» мозги запудрили, и так знаю, он с детства глуповатым был. Равенство и свобода, ****! Но ты! Что тебе-то посулили?! Деньги? Пытки?

— Пытки? Ха! Пыток мне и так хватает, спасибо Дарну! — я вскочила и помахала перед его носом руками, где всё ещё виднелись узоры Орр, — а про свободу лучше и не вспоминать! Всё! Пошла свободно дрыхнуть! Лили обратно позвать, или сам спра-кхх!

Я закашлялась, ударившись спиной о полированную доску. Это Халнер перехватил меня на полуслове, скрутил, и втиснул в кресло. Сам тут же опустился на пол, сжав коленями мои ступни и лодыжки. До синяков прижал мои запятья к подлокотникам.

Не то от встряски, не то от общей усталости, я почувствовала дурноту.

— Хал. Хал, послушай. Я зверски устала, ты не в настроении, давай лучше завтра всё обсудим?

— Нет.

Даже стоя на коленях, он был выше, и смотрел сверху вниз, смотрел собранно и отстранённо, будто чужой. Не в силах выдержать этот взгляд, я опустила голову. На мгновение показалось, что его медальон Апри выполз из складок рубашки и начал едва заметно покачиваться, сам, словно тот золотой паучок, который мне дали пауры в подземельях заброшенного храма.

— Хал. Хални. Пусти меня. Пусти, пожалуйста. Я никуда не уйду. Я… мне надо в туалет. Очень.

— Посмотри на меня.

Стараясь дышать глубже, я с трудом подняла голову. Боги. Где его зрачки?

— Хал. Хал, я ща блевану.

— Правильно, — ответил он, и моргнул зелёными фасетчатыми глазами, — правильно, Кети. Выплюнь всё виденное. Выплюнь всё лишнее. Рассказывай…

***

Я открыла глаза и посмотрела в потолок, на едва заметную паутинку между складок материи. Обитатель ажурного дома прятался неподалёку, ожидая, когда прилетит еда. Еда — это, кстати, хорошо. Позавтракать бы…

— Кети! Кети, вставай! — из-за полога показалось круглая мордашка Хелии, — я понимаю, дело молодое, но ты сейчас представление продрыхнешь! Давай-давай, я тебе кролика сделала, как ты любишь.

Кролик. Кролик это хорошо. Уфффф… Я с трудом поднялась на койке. Боги. Я же не сюда вчера шла? Или в кабак завернула по дороге? Не помню. В голове только вчерашний ритуал и обрывки ночных кошмаров: Халнер с фасетчатыми глазами вытягивает мне мозги через нос, словно бальзамировщик; Марш разматывает-развинчивает свою шляпу, под которой вместо черепной коробки оказывается каменная чаша с тонущим Анкером; Анкер, сидя в обнимаку с полукадаргой, и, почему-то, Эвелин, орёт про способ снять мои Орры, и призывает Трена; Трен швыряет мне медальон и начинает декламировать программу Сопротивления о беглых Перерожденцах… телеги, контрабанда, заброшенный храм, потомок мутантов Лирки, полуперерожденец Безкар, пауры…

С размаху опустив голову в ведро с холодной водой, я помотала волосами туда-сюда. Потом встряхнулась, разбрызгивая капли по всей комнате. Стало легче. Сменив вчерашнюю затхлую одежду, я кое-как позавтракала (не смотря на аппетит, желудок отказался принимать много пищи), и, вроде бы, оклемалась. Приснится же, брррр! Что я пила вчера? И где? А, главное, когда?

Вопрос этот промучил меня всё представление, во многом ещё и потому, что его же задал и Халнер — по обыкновению, он сидел вместе со мной на «насесте», с которого я делала иллюзию укрощаемого монторпа. Честно ответив, что ничего не помню про вчерашний вечер, я начала с удвоенной силой думать, но додумалась только до головной боли. Впрочем, моё состояние явно лучше, чем у явившегося, наконец, Отто. Будучи не в состоянии выступать, он завалился в стойло, где и задрых в обнимку с волами.

После того, как я сделала личный номер с большой иллюзией и пошла в гримёрку, в коридоре ко мне подскочила Эвелин.

— Кет, нужна твоя помощь, срочно! — зашептала лекарка, крепко схватив меня за рукав, — ребята пропадают! На тебя одна надежда! Они заст…

Она осеклась и скорчила вежливую мину.

— Добрый вечер, папа. Извини, но нам с Кети надо пошушукаться. О своём.

Подняв брови, руки, и выпятив губу, Халнер немедленно и молча удалился. Эвелин снова повернулась обратно и начала толкать меня в гримёрку.

— Поторопись, пожалуйста! Отто с Пертом застряли на ярмарке, там листовки новые, поедут с нами в горы. Надо их вынести и вывезти сюда, а тут уже разберёмся.

— Отто? Так он же на бодуне дрыхнет?

— Какой бодун! Иллюзия это, помнишь, ты на камни записывала на всякий случай. Да, Лилиан делает вид, что так и надо, потому что иначе вдовой станет. Шевелись, давай!

— Слушай, ты чего раскомандовалась тут? — возмутилась я, — у меня на вечер вообще другие планы!

— Мда? Твои планы как-то не торопятся снимать с тебя Орры! А у нас всё на поток поставлено! Планы у неё. Давай, давай, собирай, что нужно, и пошли!

Ну что ты будешь делать! Переодевшись, и наскоро собрав небольшой мешочек с кристаллами иллюзий, Кади и Мирт, я двинула вместе с Эвелин прочь из лагеря.

Мы довольно долго шли круголями по тёмным улицам туда, где горела огнями Ночная ярмарка. Всё-таки забавно придумано: несколько раз в год купцы Жемчужного позволяли буквально разорять свои склады, выставляя товар по очень низким ценам. Конечно, не от большой щедрости: продукты на этих ярмарках почти просрочены, вещи — бракованы, драгоценности — фальшивы. Потом теневые дельцы, и вместе с ними Сопротивление, сообразили, что большую толчею под покровом ночи можно обернуть себе на пользу, и понеслось. В разноцветных и разнокалиберных коробках, часто находились листовки, котрабандные книги, и многое другое. Так сказать, вещи, несущие «просвещение и свободу» на другие концы Империи: в Жемчужном таможенные досмотры судов давно превратились в формальность.

А вот оцепление вокруг ярмарки — точно не формальность, да и посты рядом со складами следили внимательно. Дело тут не только в штрафах, которые купцы сдирали с невнимательных стражников, пропустивших кражу, но и в том, что сегодня, в самом начале ярмарки, произошла большая драка, под которую кто-то что-то умыкнул, и теперь все были на взводе. Как тут вынести несколько ящиков без документов!

— Уф, Кети! Наконец-то! Ура! — забасил Отто, — как я рад тебя видеть!

— Угу. Так, показывай, чего надо.

Надо было немного, но муторно: прикрыть дверь, прикрыть погрузку, прикрыть телегу, пока в неё для маскировки грузили корзины с едой. Тут ребята перестарались, и завалили телегу так, что на ней совсем не осталось места, кроме как на козлах и только двум оболдуям.

— Вот же бестолочи! — воскликнула Эвелин, — ладно, я тут останусь, для лазарета кое-чего приглядела. Вы вернитесь, главное, ну или пришлите кого, сумочки поднести.

— Ща, погоди… давай-ка посмотрим…

Увы. На телеге действительно не нашлось места, разве что для маленькой меня. Впрочем, без меня ребята бы и не выехали.

Скрепя сердце, пришлось оставить Эви на ярмарке одну, и отправиться в путь.

В ледяном предрассветном воздухе, пар от дыхания оседал на железных частях телеги. В любой другой день по такой погоде, я побила бы даже Изабель по части танца, но мне снова поплохело, и я слезла вниз. Оставалось стиснуть зубы и считать шаги, чтобы хоть как-то отвлечися. Пятьсот двадцать. Пятьсот двадцать два, пятьсот двадцать три… четыреста тридцать восемь… Неважно. Лагерь скоро, уже скоро.

— Кети, ну ты что? Опять желудок? — озабоченно спросил Отто, — я ж тебе сказал, что кютюк в этих пирожках. Нет, всё равно съела! Эх… Перт, подвинься давай, Кети сядет!

— Не, так меня совсем укачает, без прикрытия останетесь. Лучше пешком…

— Ууу, похмелюга, — протянул Перт, и полез в корзину, — на, держи лируппу, поможет.

— Угу.

Я куснула зелёную мякоть и скривилась от хлынувшего в рот кислого сока.

— Брр, дрянь! Ух! Отлегло, кажись. Спасибо!

— Да не за что, — Перт потянулся, меняя позу, — слушайте, а может, срежем угол-то?

Отто согласился, я промолчала. Мы свернули в узкий переулок, чуть не задавив какого-то оборванца, пристроившегося поссать.

Переулок этот здорово сокращал дорогу, но пользовались им редко, предпочитая нормальную проезжую часть, что вилась вокруг доходных домов. И хорошо, что не пользовались: например, сейчас телега заняла почти всю ширину прохода, так что пришлось всё-таки залезть на панцирь и устроиться в корзине с зеленью. Если бы не кютюк, плавное покачивание навеяло бы сон, но увы. Громко рыгнув, я перегнулась через край телеги.

Через пару мучительных минут покачивание прекратилось. На заднем плане начался какой-то разговор.

— …предъявляем, — проговорил кто-то.

Сплюнув последний раз, я вытерла рот и обернулась. Площадка перед выходом из переулка ярко освещена факелами, которые держали двое в форме внутренних войск. Ещё трое стояло перед ними. Отто уже соскочил с телеги, Перт передвинулся на край и закатывал рукав. Патруль? Проверка крови? Доигрались…

Пробравшись вперёд, я последовала примеру Отто и слезла на мостовую — если что, легче будет бежать. Впрочем, этого не понадобилось.

— Верноподданная Адони, — кивнул офицер, поднимая глаза от проверочной пластины, — очень хорошо. А чего зелёная такая? Может, лекаря вызвать?

— Да ну что вы, какой лекарь! — тут же запротестовал Перт, — это ж наша, тоже на ярмарку ходила, подобрали вот на обратном пути. Потравилась маринованнм кютюком, у неё бывает. Ну, знаете, желудок начинает бурчать, плохо работать….

— Да знаю, — вздохнул лфицер, и кивнул мне, — ну, поправляйся. Так, а в телеге что?

— Продукты, — небрежно ответил Отто, — у жены день рождения, закупались вот. Мидии, овощи… Вино, разумеется.

— Да, урожай мидий в этом году хорош. У меня тесть сотни корзин собирает, всё сетует, что столько народу перемерло, некому сбывать… — вздохнул офицер, а потом кивнул солдатам, — обыскать.

— Э, зачем так сразу? У нас ещё и фрукты! — Перт начал жонглировать ярко-рыжими якиррами, которые так любила Лилиан, — хотите?

И бросил пупырчатый плод офицеру.

— Не хочу, — холодно ответил тот, передавая якирр Отто, — а вам рекомендую слезть.

Перт наигранно вздохнул и спрыгнул с телеги. Потом он встал рядом со мной, красноречиво отдавив ногу.

Да хоть обе. Иллюзия не работала. Не смотря на четыре камня по углам телеги, не смотря на привязку, не смотря на вложенные картинки на случай появления посторонних — иллюзия не работала.

Не работала, хоть тресни.

Не обращая внимания на перезрелые фрукты и яйца, солдаты небрежно сняли верхние корзины. Я глубоко вдохнула, унимая стучащее сердце. Дотянуться до кристаллов. Дотянуться. Дотянуться…

Опять сбой.

Средний ряд корзин. Овощи, мука, масло. По виску покатилась струйка пота. Я почти физически слышала, как колотится сердце Перта справа от меня. Кажется, полез за оружием. Отто слева спокоен: он ещё ничего не понял.

Делая вид, что разминаю плечи, я шагнула чуть вперёд. Взгляд направо, на выход из переулка. В руках офицера — шар из полупрозрачного зеленого камня, за спиной — двое солдат. Вооружены скорострелами. На взводе.

— Ух ты ж…! — послышалось из телеги.

Это солдаты на телеге взялись за огромные корзины с рыбой, мясом, выпивкой.

Собраться, собраться! Я напряглась, проводя свертку. Так, так, ещё немного! Тщетно. Едва прогнувшись, пространство отпружинило и… ударило поддых.

Рвать было уже нечем. Сплёвывая тягучие слюни на мостовую, я беспомощно следила, как последние корзины переставили в сторону. Коробка, другая. Крышка в сторону, под ними — ворох листовок.

Сжимая в руках заточенные мечи из театрального реквизита, Отто и Перт рухнули на землю. Из шеи у каждого торчал полосатый дротик.

Я прислонилась затылком к холодной стене, и закрыла глаза.

***

Одиночка, стылая и сырая, из освещения — банка размером с два кулака, в которой трепыхаются полудохлые светляки. Окон нет, кандалов нет, скамьи нет, только дырка в полу, из которой пасёт местной смолой, и соломенный матрац. Хорошо, что никаких насекомых не видно. А то монторп знает, какие в Мерран вши да клопы. Может, тоже с щупальцами.

Завернувшись покрепче в истасканное, но чистое одеяло, я сжалась в комок. Холодно. Но всё равно, условия роскошные — вон, даже укрыться дали. Интересно, это для всех, или политические на особом счету? Очень уж всё справно: не орали, не били, к врачу перво-наперво отвели (отравление? Ктюк? Да, не первый случай). Потом покормили — пусть невкусно, но сытно, и отоспаться дали. Обыскали, правда, по-настоящему тщательно — и одежду перетряхнули, и во все щели физиологические залезли, и даже пространственные «карманы» проверили. Ну, за исключением тайничка с тройным дном, который я для медальона с Огнём вырезала — его не нашли. Как и золотого паучка, которого дала мне старая пауриха в Пенном заливе, и которого я так и не стала продавать. Слишком уж странная вещица: передвигается сам, пульсирует, словно маленькое сердце, от чужих глаз прячется. И глаз, и рук. Да уж. Кто бы мог подумать, что личное пространство, оказывается, так легко выворачивать?

Мда. Пространство. Я подумала о ребятах и поёжилась. Они ведь так рассчитывали на меня. А теперь что? Где они? Как? Нас везли отдельно, не знаю ничего. Но знаю точно, что с теми, кто сопротивляется при аресте, цацкаться не будут. Тем более, с идейными. С них ведь станется лозунги выдвигать и даже хамить «кровавым псам режима». И всё — прощай, театральная ячейка. Да и сам театр…

Ха! Представив, в какую истерику впадёт Дарн, я даже села. Какое крушение планов и надежд, а? Его собственные артисты попались с политической макулатурой. А если выяснится, что и в подрыве лорда Ириана в Дельте участвовали… Директору самому головы не сносить, будь он… да кем угодно. Но, пока это всё фикция, единственная вина — не вернулись к представлению. Интересно, кем он нас заменил? Укротителей много, из огнеходцев Равора мог поставить. А меня наверняка Халнер прикрыл, как тогда, в Озёрном.

Халнер. Ох-хо-хо. При одной мысли о его реакции, под ложечкой неприятно буркнуло. Тут не знаешь, что хуже — в тюрьме посидеть или этот его взгляд заработать. «Я же говорил, я же говорил». Он же говорил. Нет, ну правда ведь, говорил. Да уж, вляпалась. «Надо меньше пить, надо меньше пить». Зануда.

В затылке на миг зазудело, потолок прошел рябью. Вот и помянула директора. Через Орры дёргает, не иначе. А вот и хренушки! Инквизиция на то и Инквизиция, может даже такие штуки блокировать. Интересно, а снять могут? Скорее всего, да, причём даже чище, чем Сопротивление. Хм… есть, над чем подумать.

Тут раздался каменный стук, в стене открылся лаз.

— Адони, на выход! — рявкнул кто-то.

Я послушно встала, и просочилась в ярко освещённый коридор. Набросив на меня тонкий поясок из матово-синей кожи, тюремщик — сухопарый тип в застиранной общевойсковой форме без знаков различия — сказал мне идти вперёд, а сам поправил дубинку, и пошёл следом

Шли долго. Из полутёмной галереи с многочисленными каменными дверями, попали на узкую винтовую лестницу. Темно — фонарь где-то за поворотом наверху. Потом опять галерея, уже светлая и красивая. Стена слева — прозрачная, с видом на ухоженный газончик, справа — деревянные двери. Все в узорах, ни одного одинакового.

Выбрав ту, на которой солнечный диск наполовину погрузился в море, тюремщик запустил меня в комнату. Посреди неё стояло два простых стула и стол, всё из крепких, едва оструганных досок. Стены — обшиты чем-то похожим не то на ткань, не то на кожу. Незнакомый материал отражал свет от длинного светильника, в котором сонно шевелились голубовато-белые гусеницы светляков.

За столом сидел человек. На нём была такая же форма, что и на тюремщике, только чёрного цвета, на плечах — черная же епитрахиль с тонким белым узором по краю и крупной эмблемой на концах. Меч на фоне солнца. Хм. Где-то я это уже видела…

— Доброго времени суток, Аделаида. Присаживайтесь. Брат Явон, инквизитор шестого круга, округ Жемчужный, — любезно сказал человек.

И мы начали общаться. Он спрашивал то про жизнь, то про работу в театре, то про моё мнение о политике государства. Иногда про листовки. Иногда просто так, ни о чём. В общем, ничего особенного, очень вежливая, спокойная, даже милая беседа.

— Листовки? Какие листовки? Ну, мало ли, я по чужим телегам не рыщу.

— Плохо, да. От кютюка несварение, я ж уже лекарю сказала. Да, редкая вещь. Сама страдаю. Но вот так.

— В смысле «как оказалась»? Говорю же, подвезли ребята меня. В театре ж месте работаем. На улице увидели после ярмарки, и предложили с ними поехать.

Хоть происходящее и казалось игрой, но я не расслаблялась, и аккуратно подбирала каждое слово. Потому что не раз слышала, как отец допрашивает высокопоставленных военнопленных за бокальчиком вина. Вопросы прямые и косвенные, вопросы наводящие и сбивающие с толку. Одно и то же по нескольку раз, или просто какая-то ерунда. Подцепить на мелочах, на несовпадениях, на искажениях. Да уж. Со стороны вопросителя всегда веселей.

Вдруг в дверь постучали. Вошел ещё один человек, тоже в чёрной форме, только без епитрахили, и что-то быстро сказал на ухо брату Явону. Тот поморщился, закатил глаза, и вышел. Да так и не вернулся.

Потом меня снова отвели в камеру. Принесли еду. Унесли. Принесли. Унесли. Светильник сдох окончательно. Теперь я сидела в темноте и тишине, ведь из-за толстых стен не доносилось ни звука. Казалось, мир замер в абсолютном спокойствии, даже Орры перестали зудеть. Только лезли беспокойные мысли, да подташнивало от местной баланды.

Наконец, дверь снова распахнулась. Опять лестница, коридор с деревянными дверями. Та же комната, тот же брат Явон. На столе — кипа бумаг.

— Здравствуйте, верноподданная Адони, — отрывисто сказал инквизитор, — вот, кое-что на подпись.

На листах — мои показания под заголовком «опрос свидетеля». Уже свидетеля? Это мне больше нравится.

— Так. И вот здесь ещё, пожалуйста.

Вторая часть бумаг — по возврату моих вещей, отобранных при обыске. Выпускают, что-ли? Ну-ну… Интересно, а ребят? Не спросила, лишние подозрения сейчас ни к чему.

Внимательно прочитав бумаги, расписалась и, по здешним правилам, припечатала кровь на каждый лист.

Брат Явон собрал всё, проверил, положил обратно в папку.

— Ну что же, пойдёмте, — вздохнул он, вставая, — за вами уже пришли. Я провожу.

Снова коридоры и лестницы — выше, дальше, с узкими решетчатыми окнами, через которые проникал тусклый вечерний свет. Хм. Ещё пара часов, и я бы пропустила второе представление. Или третье?

Мы вошли в небольшую комнату, похожую на холл гостиницы: полукруглые стены, ковёр на полу, при выходе на другом конце зала — стойка перед стеллажами с ящиками и папками, прикрытая тонкой прозрачной мембраной. За стойкой — боец в той же чёрной форме, что и у брата Явона, но опять без каких-либо лычек. Рядом со стойкой стоял человек в гражданском, и расписывался в толстой книге, другой рукой придерживая прозрачную коробку с моими вещами. Я непроизвольно замедлила шаг.

Пока я пыталась справиться с потоком эмоций, брат Явон прошёл вперёд.

— Да не затмится Великий Апри, брат Халнер. Вот, извольте получить клиента. Только умоляю, в следующий раз регистрируйте своих людей вовремя и как положено.

— Да не затмится Великий Апри, брат Явон. Я же написал, обстоятельства экстренные, бумаги не успели поступить. Ну, вы же знаете нашу бюрократию…

Халнер сказал что-то ещё, но я прослушала. Боги! Что мне делать со всем этим дальше?! Траурная ленточка, как же. Ещё в Озёрном всё было понятно, да и сам сказал потом, почти прямым текстом. И вообще, зацепок хватало. Со стороны, может, и не заметно, а при близком общении всяко больше всплывает. Но сложить одно с другим я и не подумала. Идиотка.

…Только не смотреть на него сейчас. Только не смотреть…

Брат Явон кивнул бойцу за стойкой:

— Выпускай.

Что-то щёлкнуло, над косяком засветился камень, дверь распахнулась.

Я шла, подшаркивая, по пустому гулкому коридору, и до крови кусала губы. Рядом, по одному шагу на два моих, двигался такой знакомый и совершенно чужой, брат-инквизитор, Халнер Хайдек.

***

Крепкий солёный ветер бил в лицо, раздувал куртку, трепал волосы. Казалось, он дует одновременно со всех сторон: как ни повернись, куда ни приткнись, всё холодно. Далеко впереди и слева огромный диск Апри величественно опускался к кроваво-красным облакам. Сейчас, на закате, особенно заметна большая выщерблина — наползающий на светило Атум. Что ж, зима близко. Днём-то ещё более-менее, а вот ночи окончательно похолодали. По словам местных, в Туманном море начались «шторма», то-есть водные бури, настолько страшные, что всякое судовое сообщение прекратилось. Даже здесь, в глубине Пенного залива, в берег вгрызались валы почти в человеческий рост. И это только отголоски! Что же творится там, за дрожащим от волн горизонтом? Даже подумать страшно.

Я сидела, обняв колени, на вершине одной из облагороженных дюн главного городского пляжа, и смотрела на колыхающуюся линию. Даль. Великая бушующая даль без возраста и времени… Порой взгляд соскальзывал чуть вправо, туда, где на повороте залива виднелся конец другого, скального, пляжа. Того самого пляжа, где недавно ретивые сопротивленцы справляли любовную требу Духам, а после — чистили ряды от «предателя». Да уж. Интересно, что хуже — медленно тонуть в жиже водорослей, или сгорать под солнечным стеклом?

За спиной зашуршало, скрипнул песок. Я распрямилась. Не оборачиваясь, спросила:

— Ну чего?

— Ничего. Ждём, — Халнер встал так близко, что я почувствовала тепло, — всё собрано, но Дарн опять ускакал каяться. Всё пытается выцарапать у торгашей обратно хоть корку хлеба. Это после вчерашнего-то! Наивный.

Я фыркнула. Да. Художественный руководитель еретиков — не та персона, которой можно возвращать предоплату аренды земли или возмещать ставшие ненужными заказы.

— Интересно, когда до него дойдёт… А Лили что?

— Уснула наконец-то. Элви усыпила её чем-то. Не ходи туда, ни к чему это.

— Я к ней? Сама? Мне оно надо? — я вскинула голову и посмотрела на перевернутого Хала, — или «добровольный помощник» должен и в такое лезть?

— Ой-йй, не начинай опять, — поморщился Халнер и сел рядом, — лучше скажи, с тобой из свободолюбцев театра разговаривал кто?

— Нет. Пока сторонятся. А вот ты расскажи-ка лучше, что твои братцы-инквизиторы говорят? Ради чего спектакль?

— Какой спектакль?

— С казнью, — фыркнула я и просеяла по ветру горсть песка.

Нет, всё-таки жаль, что Дарн не пошёл на последнее представление своих артистов. Лопнул бы от злости: такая толпа народу, и ни одной монеты в кассу! А уж речи… Как там? «За ересь! И пропаганду ереси! Оттарион Ойдек и Пертер Лирн! Приговариваются! К казни! Через линзу! Да очистят их! Лучи! Великого Апри!» И ликующий рёв толпы в ответ: люди отвыкли от подобных зрелищ. Вместо скучного молебна еретиков жарят! Как в церкви на витражах! Ух!

— Нет, ну правда, Хал, ну это же не суд, а пародия! Приговор на второй день после задержания!

— Увы. В делах о ереси у церкви… м… небольшой приоритет. Главный епископ Жемчужного — фанатик, каких поискать, а лорд Жемчужного ему в рот смотрит. Ну, братья и решили не препятствовать. Себе дороже.

— Ясно.

Я зло сплюнула попавшие в рот песчинки, и снова посмотрела на море. Идиоты. Теперь вся Империя услышала про Сопротивление, про его идеалы и цели. История покатится, обрастая подробностями. И если газеты ещё можно будет приструнить и проконтролировать, то шушуканье черни — нет.

— Ладно. Ты мне скажи лучше, с телами-то что?

— Ничего. Это же Ступени были… На казни очистили страданиями, теперь отпевают «головешки» в монастыре, пока не пройдёт срок искупления… Что? Летом? Понимаешь… как бы объяснить… приговор очищения под линзой в каждом округе трактуют по-своему. Селестина акккуратистка, да и я не любитель рассусоливать. Ересь с поличным, приговор, казнь. Великий Апри в любом случае примет всех, страдали они или нет.

Примет, примет, куда денется. Ступени у них, угу. Лестница. Восемь дырок в теле. Восемь! Планомерных дырок, из которых смертельная только одна, в сердце. Последняя. А до неё…

Сначала — выкрики про свободу, равенство, кровавый режим; потом, когда первые солнечные зайчики скакнули по коже и начали припекать, призывы к Апри. Не к Духам, к Апри! Потом стоны. Потом крики. И, наконец, монотонный вой. Вой, которому вторила Лилиан, невесть как сбежавшая из лагеря, и повисшая на руках прибежавшего следом Трена. А вот он, хоть и главарь ячейки Сопротивления, старательно отворачивался от действа, и вообще делал вид, что ничего не происходит. Шашлычки не понравились, видите ли. Как и остальным сопротивленцам: ни один из вопивших ранее про братство и свободу, на казнь товарищей не пришёл. Провожала ребят только я, по решению суда (как свидетель по делу, в назидание), да Халнер, который вел бумажные дела театра, и всегда представлял его на тех официальных мероприятиях, куда не желал идти Дарн.

— Знаешь, Белочка… это ведь я когда-то научил Отто Высокому языку, — вдруг тихо проговорил Халнер, отворачиваясь к морю, — старик Ог очень просил. Всё хотел, чтобы сын выучился и приличным человеком вырос. И, знаешь… у мальчика были все шансы. Способности. Память просто фантастическая — Книгу Апри за четыре дня наизусть выучил. Но потом…

— …потом этот самый Апри его и изжарил, потому что пацан заигрался в бумажки!

— Нет, Кети. Не Апри. Люди, — Халнер повернулся обратно, и буквально высверлил меня взглядом, — всё, что люди делают с собой и с другими, они делают сами. Великий Апри просто светит в небесах. Одинаково для всех. А выбор, любой выбор, делаем только мы. И каждый такой выбор всегда стоит чьей-нибудь жизни. Тебе ли не знать.

Теперь уже я отвернулась и сощурилась на заходящее солнце. Несколько облаков висело поперёк кроваво-красного диска, будто кривая усмешка. Что, Великий Апри, смешно? Конечно, смешно. Как не посмеяться над людьми! Над ребятами, которые хотели что-то менять в огромном государстве, забыв, что начинать надо с себя. Над слабовольным лордом, не имеющим своего мнения. Над епископом, ослеплённым тщеславием, ведь он осенён благодатью Апри, ему лучше знать, кто виновен! Прицепился к двум дурачкам, и не в курсе, что под носом уже настоящие жрецы Духов поливают уже настоящих еретиков морской водой, подбадривая ритуальное совокупление, а затем и жертвоприношение.

Хотя, как выяснилось, Великий Апри тоже любит жертвы.

— Что я знаю, всё моё. Но теперь-то что? Что мне теперь-то делать, а, брат-куратор?

В берег врезалась волна, настолько огромная и сильная, что солёные брызги долетели даже до нас. Халнер вздохнул, пожал плечами и тоже уставился на горизонт.


Аркан IV.ХОЗЯИН. Глава 19. Многоточие


Дорога до следующего города оказалась нелёгкой, хотя и близкой. Высоченный Императорский хребет взмывал к небу почти вертикально, горные тропы петляли узкими лентами, редкие поселения ютились в крохотных долинах. После Нижнего Перевала, дорога стала круче. В итоге, Дарн расщедрился, и посадил театр на ближайший канатный поезд. Гондолы бегали на тонких ногах с четырьмя вывернутыми суставами по крепкому канату, что паутиной раскинулся по хребту, а на крышах «транспорта» росли рожки-скамейки, всегда тёплые, и, главное, сухие. На одной из них я расположилась, дыша воздухом и наслаждаясь видами.

Сейчас, ленты густого тумана трепыхались между скалистых уступов, как клочья мяса между зубами хищника. Справа на горизонте бледнел Великий хребет. Тот самый, где осталась разорённая обитель Тмирран и Переход домой. Домой, где вместо лесов — пляска горячего ветра над степью, вместо морей — прожорливый Огненный ковыль, вместо изобилия причудливых зверей — только суслики, да несколько видов ящериц. Таких умных, таких вкусных, таких родных ящериц…

Я вздохнула, плотнее закуталась в плащ. По календарю Мерран, годовой цикл ещё не закончился, но по внутреннему ощущению прошло уже два наших года. А может, и двадцать. Боги! Столько времени чужой мир, чужая игра, чужие правила, нелепая жизнь.

Театр? Да что он мне! Никогда не смогу полюбить лицедейство. Люди здесь хорошие, но атмосфера всё равно не моя. Категорически. Сопротивление? Сборище фанатиков, глупцов, и тех, кто на них наживается. Как только снимут Орры, мы разбежимся. Сейчас сила не на их стороне, и дай боги, чтобы так всё и осталось. Власти? Весьма заманчиво. Но что-то мне подсказывает, что с ними игры опасны, да и пожизненны. А наемной армии нет. Охранником? Глупо. Раскрыть себя как Странницу? Просто идиотизм. Вернуться бы назад и воплотить то, о чём столько лет мечтала — а как?! До дверки-то через половину Империи топать, и ведёт она не в Нор, а в Тми, наводнённый монторпами. Одна надежда — найти ещё какой-нибудь Переход, до Катастрофы их наверняка было много. Правда, сначала надо избавиться от Орр, а это значит — оставаться в театре, сотрудничать с Сопротивлением, и спать с представителем власти. Зашибись.

Вздохнув, я перевела взгляд налево, на Пенный залив. Его огромное пространство безмятежно синело, местами искрилось золотыми полосами. Это солнце выбивалось из-за туч — тех самых, в которые мы вот-вот должны нырнуть. Опять. Боги, как надоело.

С каждым днём всё холоднее, ветер садит из каждой щели. Почти все артисты простудились, у меня так и вовсе началась желудочная лихорадка, постоянно выворачивает. Даже Дарн проникся, приказал сидеть у Хелии, помогать с починкой костюмов после сезона, а на репетиции с иллюзией монторпа выходить только лично к нему, директору. Потому что «ничего нам, бездарям, доверить нельзя!».

— Позвольте к вам присоединиться? — слева возник Марш, закутанный, по обыкновению, в свой шляпошарф, — ну что, как вы себя чувствуете?

— По сравнению с несчастным Анкером и Отто — замечательно.

Боги. Принесла нелегкая. Когда, перед самым отъездом из Жемчужного, этот молодой сопротивленец пришёл наниматься разнорабочим, Дарн пребывал в истерике после казни Отто и Перта, и плохо соображал. Халнера возражать не стал — видимо, преследовал некие служебные цели. Но, как потом сам же мне и пожаловался, это мало что дало. Марш ни с кем не переписывался, на редких стоянках местных жителей сторонился, только вел тихие беседы с присмиревшими театральными сопротивленцами. Хуже того, эта скотина ещё и отказалась снимать с меня Орры! После кучи отговорок, вручил снадобье, чтобы замедлить самовосстановление механизма, и пообещал посмотреть на моё поведение.

— Замечательно? Рад слышать, — не повёлся на подкол Марш, — лекарство пьёте?

— Нет. Тошнит от него.

— Ооо. А от настоек этих ваших, значит, не тошнит?

— Нет, — соврала я, хотя от алкоголя в последнее время тоже воротило.

— Ну, дело ваше. А у меня к вам небольшая просьба. Будьте готовы послезавтра прикрыть священнодействие — приветствие гор. Только проверьте кристаллы заранее, пожалуйста. Эксцессов, знаете ли, не хочется. Всё-таки Вам репутацию восстанавливать надо. После случившегося…

— Эксцессов не будет, — зло отрезала я.

На этом и беседе конец. Марш постоял еще немного, и отправился по каким-то своим делам. Эх. Испортил относительно неплохой вечер.

Нет, ребята меня ни в чем не обвиняли. Поначалу, правда, приставали с жесткими вопросами, как так получилось, что я осталась жива. Но потом оказалось, кто-то из них то ли видел происшествие, то ли слышал подробный рассказ некоего свидетеля из окрестных домов. Опять-таки, Эвелин внезапно вспомнила про моё самочувствие в тот вечер. Да и официальные бумаги вполне вязались с общепринятым мнением о реальности. Пошёл даже слух о моей стойкости на допросах в «жутких застенках» (ха! видели бы они тюрьмы в Сетере…). Но сторониться всё равно стали — должно быть, я теперь символ неудачи.

Одно хорошо: после инцидента в Жемчужном, Дарн понял, что дурь из мозгов надо выбивать. По своему обыкновению, из всех способов выбрал пожёстче. Бесконечные репетиции, перебор запасов… Отлов Кирва, моложавого деда Перта: после казни внука, старик окончательно скукожился и телом и разумом, перестал спать, начал бродить по ночам, потрясая палкой, и ища «еретичек, которые понесли от кадаргов». После долгих раздумий, Дарн сдал Перта в прицерковную общажку в городе Нижний Перевал, через который в тот момент проезжала труппа, и заявил, что когда старик поправится — заберёт. Все сделали вид, что поверили.

Труднее пришлось Лилиан. Закутанная с траурную белую хламиду, она предлагала всем мелкие, горелые пирожки, которые так и не научилась печь. Зато она научилась заниматься уборкой — мыть колёса на ходу, например — и смотреть полным отчаяния и ненависти взглядом на любого, кто называл Отто еретиком. Ну и на меня, конечно — как же так, иллюзии во время движения каравана делать могу, а тогда, на какой-то телеге — нет?! Что-то тут не чисто!

***

День ото дня выщерблина на солнечном диске становилась больше, а воздух холоднее. Из ущелий тянуло туманы, которые выпадали изморосью на ткань шатров. Промозглый холод забирался под одежду, вытрясал из-за пазух последнее тепло, как муку из дырявого сита.

Город Верхний Перевал располагался на плоской скале, что откололась от Тейрила, одного из снежных пиков Императорского хребта. Окружённый пропастью со всех сторон, Перевал был небольшим, но очень богатым. Ещё бы! Главное звено в цепи элитных товаров с востока Империи: два порта для дирижаблей, дорога-туннель — единственный наземный путь сквозь горы, кстати, несколько станций грузовых канаток, бессчётное число «птичников» для птицеящеров — и нескончаемый шум, гам, грязь торгового города. Волнения прошлых лет не коснулись этих мест, а пересидеть Эпидемию вообще проблем не составило: выставили стену свёрнутого пространства, перекрыли наземку — и всё, ни одна зараза не долетит и не приедет.

Места в Верхнем Перевале не хватало и самим, поэтому театру выделили крохотную площадь на самом краешке, где уже начинался город гнёзд. Так называли кварталы, что буквально прилепились на вертикальные склоны скалы. Попадали в эти дома либо на птицеящерах специальной городской породы, мелких и вёртких, либо, чаще, по специальным лестницам, натянутым от края обрыва до «крыльца» какого-нибудь дома, над пустотой. Пустота буквально пронизывала город: сочилась между высоких строений, ныряла под верёвочными тротуарами, скрипела в пышных булочках, гнездилась в кошельках простых людей и в сердцах богатых. Не появлялась пустота только в зрительном зале. Забитое под завязку, главное шапито трещало по швам. Глядя на это, Дарн утирал слёзы радости, и благодарил Апри за второй шанс повысить статус театра.

Прочая жизнь замерла. Кроме представлений и репетиций, никто никуда не ходил. Нет, у Сопротивления, конечно, состоялось несколько «деловых встреч», но тоже без особого энтузиазма: город торговый, сферы влияния поделены, местные бунтари через одного держат какой-нибудь склад или магазин с хорошим доходом, баловство с листовками происходит чётко по расписанию, и чуть ли не с ведома властей, передавать через театр нечего. В общем, отдыхайте, ребята, занимайтесь лицедейством, развлекайте почтенную публику. Замечательный совет, как по мне.

Однако теперь, вместо постылых политических приключений, меня ежедневно терзал вопрос «чтоб такое съесть?». Город на скале мало производил собственной пищи, поэтому в Верхнем Перевале все заведения драли втридорога. Зато — о счастье! — здесь почти не продавали рыбы. При этом по соседству с театром, в «птичьих гнёздах», готовили всё то, от чего в более пристойных частях города воротили нос. Например, птицекрыс. По вкусу они почти ничем не отличались от Тисумских ящериц — таких, коричневых, с красным хохолком.

Ещё в этом городе, как и в моём мире, драгоценную влагу держали под землёй в гротах, пополняя запас талым снегом и дождями, а выдавали строго под учёт, ставя печати в специальную книжку. Понятно, что в таких условиях на счету не только каждая капля, но и снежинка и, тем более, лёд. Так что, когда Марш решил воззвать к Духам Гор, ему пришлось изрядно побегать, прежде, чем он нашёл оставшийся с прошлой зимы кристально-чистый кусок, да ещё с вмороженным в него камешком. И всё бы ничего — пусть его еретичествует, только вот тащить этот самый кусок пришлось опять мне. Чтобы, значит, «восстановить доверие». А без доверия, как известно, не может быть и речи о новых сеансах по ослаблению Орр.

— Как думаешь, если разбить эту хрень об голову Марша, ему на том свете зачтётся? — прошипела я, перехватывая поудобнее тряпицу с пирамидой, и пытаясь вытряхнуть забившуюся за воротник морось.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — пропыхтел Маро, — погоди чуток, пуффф…

Мы остановились отдышаться. Еретическую ценность нам передали на «источнике» над одним из городских резервуаров, из которого брали воду несколько городских кварталов и театр. Удобно: даже не пришлось придумывать прикрытие — захотели чаю, пошли за водой, да и всё. Жаль только, я не догадалась взять ещё одно ведро, или хотя бы кристалл Мирт, чтобы подкроить подпространство и нести злосчастный лёд в нём.

— Знаешь, есть такая пытка, человека подвешивают, и голой задницей на пирамиду сажают. И начинают меееедленно отпускать верёвки. Мне кажется, самое оно будет. Где б только механизм достать…

— Ты чё кровожадная такая сегодня? Да ладно тебе, дойдём уже скоро. Давай потом подхватим ребят и в «Головастик» завеемся? Выходной, как-никак…

— Ну, можно…

Пыхтя и перебалтываясь, мы добрались до лагеря. Маро тут же свернул направо, к своей очередной девке, а я потопала дальше. В шатёр Трена должен скоро подгрести Марш, получить посылочку. Выскажу заодно пару ласковых…

Чтобы лишний раз не петлять по лагерю, решила срезать путь через «площадь» — пустое пространство, на котором труппа собиралась слушать объявления и просто развлекаться. И тут, откуда ни возьмись, выскочил Дарн: камзол распахнут, плаща нет, прядь прилипла к потному лбу.

— Кети! Великий Апри, ты где шляешься, монторп тебя раздери?! — он схватил меня за локоть, — куда среди бела дня учесала? Я тебя отпускал, а?! У нас репетиция! Чтобы не было, как позавчера!

— Задолбал уже со своими репетициями! — я резко высвободилась и отшагнула, — мозги себе не выворачивай, и всё нормално с номером будет!

Раньше моего иллюзорного монторпа «укрощал» ныне покойный Отто, но теперь номер пришлось несколько изменить: на арене выступал сам Дарн. Поскольку директор любил импровизировать, и придумывал трюки чуть ли не по ходу представления, у нас периодически возникали накладки.

— Это я тебе сейчас мозги выверну! — распалился директор, — а ну давай, топай в шапито!

— Покупку занесу — приду!

— Покупку? Хахаха! Что, всё-таки носишь бабскую ересь в кружавчиках?

— Нет, я только по листовкам, знаешь ли. Чтоб зады лордам вытирать почище.

Дарн задохнулся, и… отвесил мне оплеуху такой силы, что я упала. В глазах потемнело, голову наполнил звон, а рот — кровь. Ледяная пирамида выпала из руки и прозвенела прочь.

— Выёживаться мне тут ещё будешь, — прошипел директор, поднимая меня за шкирку, — а ну пошла на репетицию!

Я лягнула Дарна в колено. Когда он охнул и присел, развернулась, чтобы врезать ещё куда-нибудь. Наткнулась на блок, что неуловимо перетёк в удар — директор умел драться. Отклонив его руку вскользь, я цепанула Дарна по болевой точке у локтя. Отскочила прочь, развернулась, побежа…

Миллионы шипов вцепились в плоть, как зубья пилы. Тупой пилы. Раскалённые ржавые зубья. Пила двинулась. Расправленная проволока разрывала тело изнутри, заставляя его биться в судорогах. В ушах зазвенело от крика — собственного крика, подавить который не было сил.

Боль прекратилась.

— Что, так понятнее? Встала и пошла! — Дарн снова схватил меня за шкирку и поставил на ноги, — пошла, сказал!

— Дарн, *****! Что за *****?! — взревел прибежавший откуда-то Халнер.

— Твоя подстилка мне опять всё представление зарубит, ****! — заорал в ответ Дарн.

И получил в скулу. Но, удержавшись на ногах, полез давать сдачи.

Боги. Ну, пусть сами разбираются, мне не жалко.

Я сделала пару шагов прочь, и снова перегнулась пополам от боли. Пила в позвоночнике молчала, но её отголоски до сих пор разливались по пояснице и животу. Не в силах стоять, я осела на землю. Потом, поняв, что не могу даже ползти, свернулась в калачик, и уткнулась лицом в ледяной свёрток.

***

Когда сознание снова вернулось, вокруг царил полумрак. Пахло лазаретом, огнём, и… кровью.

— А, очнулась, русалочка? Ну, ничего, всё уже закончилось, — морщинистые руки расправили одеяло и пощупали мой лоб, — и жар спадает. Отдыхай.

— Коррхххх… пффф… рррр…

Старая лекарка начала буквально вливать в меня воду. Где-то на третьем глотке я поняла, что действительно зверски хочу пить, и остальное вылакала уже сама.

— Вот молодец, — довольно сказала Кора, и начала пыхтеть, собирая что-то с пола, — лежи, лежи спокойно, деточка. Спи.

— Чххттт… Что прозш… случилось? — выговорила я, — что со мной?

— Чего-чего? — лекарка распрямилась и, откинув прядь волос со лба, завернула плотный тюк окровавленных тряпок, — ну как что. Не в моих силах тут было помочь, девочка. Если б ты в постельке пуховой лежала, то может и дальше Орры обхитрила бы. У вас обоих кровь высокая. А так…

— Кора, я… я не понимаю… Меня ранили? Куда?

— Куда?! — лекарка вдруг закатилась смехом, — ранили её! Ох-ха-ха! Куда дала, туда и ранили! Ох-хо-хо! Высокие да умные, а оба без мозгов! Ранили!

Перехватив ношу поудобнее, Кора развернулась к выходу.

— Так что… что же всё-таки случилось?

— Понесла ты, — бросила через плечо Кора, — да не донесла.

На этом она вышла.

Чего?!

На столике рядом с кроватью стоял тусклый светильник с двумя полуживыми мотыльками. Я протянула руку, пощупала металлический бок. Горячо. Больно. Хм. Приподнявшись на локте второй руки, приподняла одеяло и посмотрела в темноту, всё ещё пропитанную запахом крови. Попыталась поднять ноги, потом сесть, но только скорчилась от боли. Ох. Похоже, действительно, я… Но, боги, как?!

Я повернулась на бок, подтягивая колени. Нет, ну это надо же. Тогда, после всего, что творилось во время переворота в Сетере, я выжгла сама себе нутро Коричневым пламенем, выжгла со всем, что туда насильно положили. Отец рвал и метал: он считал, что лучше разок родить бастарда, зато сохранить возможность продолжить род. Но мне тогда было всё равно, а потом так и тем более. А сейчас? Орры, да ещё другой мир, значит и без того нерегулярные циклы буду плясать, как хотят. Пища новая, опять же. Специи эти грёбанные. Рыба. А на самом деле всё гораздо проще.

Проще. И сложней. Ведь, если бы не Дарн… что бы я тогда делала?…

Я с ужасом поняла, что не знаю ответа на этот вопрос.

Послышались тяжёлые шаги, полог откинулся. Я тут же сделала вид, что сплю, и вскоре действительно провалилась в тяжёлое болезненное забытьё.

Когда снова пришла в себя, светильник уже не горел. Я протянула руку в густую тьму странной формы.

— Это я, — тихо сказал Халнер, — Белочка, ты… как ты себя чувствуешь?

— Пр… кхм… привет… да ничего вроде… а ты что в темноте?

— Да так… Не хотел тебя будить. Ты поспи ещё.

— Ааа… да не… я… я уже выспалась…

Боги. Зачем он пришёл? О чём нам говорить? И, главное, как?

К счастью, в этот момент кто-то вошёл, вспугнув тени новым светильником, на сей раз масляным. Это оказалась Кора. Сев на мою кровать, лекарка вынула из кармана каменный шарик Молчальника и ещё железный, назначение которого я не знала.

— Ну что, докувыркались? У ней мозги в дырку утекли, у него глаза писька застит, — забухтела старуха, пропустив мимо ушей приветствия, — только для всех это отравление, ясно? Кровавый понос, разрыв задницы, регулы во славу Апри…

— Да, конечно, — кивнул Халнер, разглядывая железный шар, — Светоед у тебя староват, лучше смени. Так это… всё-таки, почему Орры не сработали?

Лекарка хохотнула и хитро посмотрела на меня.

— Не простую девочку Ледяная река нам подкинула-то, а? Да, да… не простую. А ведь Орры не работают на Зрячих, чтоб ты знал. Ежели дитя пришло по взаимности, и кровь у него с обеих сторон высокая, то Орры брыньк! не могут удержать новый мир.

— Я знаю это поверье. Только это всё равно не наш случай.

— Как раз ваш, мальчик мой, как раз ваш. Дитя-то не квартером было бы, и даже не пятикровкой, а, считай, чистым. Да, да… Это я виновата, дура старая. Прости, если можешь… Сказала бы тебе раньше, может и по-другому бы всё обернулось-то… Эх… всегда невинные страдают, всегда… да…

Кора замолчала, кряхтя и мелко кивая своим мыслям. Халнер хотел что-то сказать, но тут я попыталась сесть. Он зафырчал, утолкал меня обратно, поправил подушки. Всё время, что мы возились, Кора сидела молча, и смотрела куда-то в пустоту.

— Невинные страдают, да… а Высокие играют, — заскрипела, наконец, старуха, — и в башках своих остаются Высокими, даже если титул пепельный, а денежки на сцене зарабатывать приходится. Тогда и остаётся только, что гордость да мозги, повёрнутые на кровь. Тогда и племянница-полукровка покажется лучше, чем актриски из простых. Ну а если девка ещё и красивая…

Снова тишина. Нахмурившись так, что брови превратились в одну линию, Халнер медленно произнёс:

— Так, подожди. Ты… хочешь сказать… что… дед Тойран… С чего ты это взяла?!

— С того, что повитухам всегда говорят, кто отец. Так что Дарну ты не только брат, но и дядя. И кровь у тебя выше. У него половина, а у тебя три четверти.

— Хм… Как-то это… Н-ну… допустим. Только, всё равно, как? И зачем скрывать?

— Ну, когда, да как, да в какой позе мастер Тойран племяшку зажимал, я светляков не ловила, чтоб знать. А скрывали… во-первых, ты же помнишь, какая твоя мать была набожная. Вот и кляла себя, думала сама виновата и позор, хоть у Высоких такое и не новость, а даже правило. Во-вторых, сохла она по фокуснику этому своему, Хрину. Но главное — мастер Тойран опасался за твою жизнь. Поэтому и устроил уже брюхатой племяннице венчание, с кем она хотела, а потом тебя как сына Хрина везде записал. И правильно сделал, в общем-то. Дарека вспомни с потомством.

Халнер хмыкнул, но ничего не ответил, только задумчиво погладил подбородок. Снова стало тихо. Масло в светильнике затрещало, лепестки пламени взметнулись вверх.

— Эгхм, — откашлялась я, — извините за непросвещённость, но кто такой Тойран?

Халнер не то вздохнул, не то застонал, и потёр лицо ладонями. Кора захохотала, все складки её тучного тела затряслись, будто куски мясного желе.

— Ох-хо-хо! Кети, деточка! Ох-ха-ха! Хо-хо-хо! Да уж, Хални, разговорчик у вас будет, о-хо-хо! Уффф… Фух… Ну, ты всё понял ведь, да? Пойду я. Моё дело сказать. Дальше сами разбирайтесь.

Кряхтя, Кора поднялась и вышла, оставив нам светильник и Светоед с Молчальником.

Повисла тишина. Халнер задумчиво гладил мои пальцы и смотрел куда-то в сторону, качая головой и шевеля губами, слово что-то подсчитывал. Я тоже молчала, пытаясь понять родовую чехарду, про которую рассказала старая лекарка.

— И всё же… Хал… Ты меня просвети, пожалуйста. Значит, мастер Тойран, это?…

Халнер поглядел в потолок и тяжело вздохнул.

— Ох, Кети… Понимаешь, наш род, ну, Хайдек, очень старый, и… Ээм… ты же наверняка заметила, что Дарн любит побравировать титулом? Он хоть и пепельный, но это он недавно стал… Так. Ммм… Нет. Я лучше с самого начала расскажу. Только слушай внимательно.

Он отпустил мою руку и начал водить пальцем по одеялу, чертя невидимые линии от лоскута к лоскуту.

— Как я уже сказал, наш род очень старый, ещё со времён Императора идёт. Кровь в чистоте, без прерываний и примесей, всё такое. А потом… у моего прадеда был, как говорится, сложный характер. В результате он встрял в Се- неважно. Дуэль на Нарнах. И проиграл. По нашим законам, проигравший такую дуэль, лишается титула и всей собственности в пользу победителя. Но, в некоторых случаях, титул делят «пополам» и называют пепельным. Тут вот тоже вмешалась… власть вмешалась. Ну, древний род слишком, чтобы вот так запросто пресекать, да ещё при живых и чистокровных потомках. У прадеда-то двое детей было. Как раз Тойран, сестра его, бабка Торала. Вот. Титул им оставили, и, разумеется, родовой замок тоже. С долиной.

— А, это тот самый Хейдар и есть? Интересно… Так, а почему Дарн-то граф? Ты же старше?

— Погоди, не торопись. Старше, не старше, не в том дело. Тут всё по-другому немного. Понимаешь, у пепельного титула есть условие: его сохраняют, только пока есть наследник с долей Зрячей крови больше половины. Теперь внимание. Когда всё произошло, ну, дуэль в смысле, дед Тойран был подростком. И характер у него был… весь в прадеда. Короче, после всего, знаваться со светом он не хотел, и Торале, сестре своей, не давал. Хотя мог бы, по идее, её выгодно выдать за кого-нибудь…. Но, почему-то, не стал. В итоге, Торала вышла за тогдашнего управляющего, и родила полукровку. Девочку. Мою мать. Которая вышла за одного из артистов театра, и родила нас с Хелией. Потом отец умер, и мать вышла за своего кузена — сына Тойрана от одной из актрис. Это был единственный его законнорожденный полукровка, так-то дед полдолины покрыл. Но в тот раз венчался… И вот, у двух полукровок родился Дарн. Понимаешь? Сейчас книгах крови нас числится трое Хайдеков: я, Хелия — ну, она условно, потому что замужем была, хоть и не брала то имя, и Дарн. Мы с Хели квартеры, у нас четверть Зрячей крови. Дарн младше нас, но он шестикровка, то-есть Зрячей крови у него больше половины. И, по закону, имущественные права у него. Понятно теперь?

— Эээ… ну… в целом, да.

О боги, как у меня всё просто. Знатный род раз, богатый род два. Правда, первенцем вдруг дочь народилась — но так пережили же, ничего. А эти тут накрутили!

— Слушай, а всё-таки, откуда театр-то возник? Какое-то странное занятие для Высоких, по-моему. Есть же связи какие-то, в конце концов… Родственники? Клан?

— Клан? А, нет. У нас нет такого. У нас и двоюрдные-то едва родственниками считаются, иначе по Солнечному закону жениться нельзя. А у Тойрана по отцу, то-есть моему прадеду, никого уже не было, он как раз всё ото всех унаследовал. По прабабке… Пф! — Халнер отряхнул одеяло, будто стирая невидимую схему, и снова взял меня за руку, — прабабка как раз и вышла за прадеда, чтобы поправить положение своей семьи. Но он всё проматывал на развлечения, жене ничего не давал. Да ещё и повеса был изрядный. Прабабка не выдержала и отравилась. Вот её-то брат ту дуэль и выиграл. Отомстил за сестру, и свои дела заодно поправил. Теперь, если наш род прервётся по крови, именно потомкам того брата всё и достанется, полноценный графский титул в том числе. Зачем ему конкуренты на наследство?

— Да незачем, понятное дело… А купцы? А… не знаю… предрассветные пляски?

— Купцы на «пепельные» титулы даже не смотрят — слишком много надо печься о правильном наследнике. Платить за Рассветные пляски Тойрану было нечем. А вот театр у него уже был. Замковый театр, как у нас это называют. Его как раз прадед сколотил. Выбил где-то лицензию и возил с собой маленькую труппу, развлекать друзей и полезных людей. Сам дед Тойран сцену не любил, но в торговле или промышленности разбирался ещё хуже. Так что, он решил, что лучше уж вымучивать больные фантазии, чем пачкаться расчётами. И ещё любил против правил света ходить, особенно после того, что произошло с титулом и состоянием. Вот и взялся бодрить общественность, он так это называл. Ну и вот…

Халнер развел руками. Хм. В голове крутилась ещё несколько вопросов, но я решила, что они подождут. И так слишком много нового за один вечер, хоть бы это переварить. О, кстати, про переваривание…

— Так, ты куда это? Даже не вздумай вставать! — строго сказал Халнер, удержав меня за плечи, — что ты хотела?

— Эээ… пить.

— Вот вода, — он протянул мне флягу, — ещё что-нибудь? Нет? Вот и лежи.

— Ну вот и лежу! А пожрать мне можно?

— Хм… да, почему нет. Я принесу. А ты лежи! И постарай… да что за…

Халнер вынул из кармана пластинку металла, на которой светился и пищал красный камень. Такие штуковины в Мерран называли Перо, и использовали для самой быстрой связи, быстрее почтовых таусов.

— Чтоб тебя ****! — Халнер витиевато выругался, — кхм, извини… Белочка, мне надо идти. Сейчас придёт Кора или Эвелин. Я скажу им про еду.

Прохладные пальцы скользнули по моим вискам, и тонкие губы коснулись лба.

— А сейчас засыпай. Увидимся завтра.

— Да… — сквозь полудрему ответила я, не отпуская его руку, — до завтра…

Однако, завтра мы не увиделись. И послезавтра. И ещё пару дней: неизменно выпадало так, что он приходил, когда я либо уже, либо ещё спала. А спала я много, очень много, прерываясь лишь на туалет и перекус. Так что общалась я, в основном, с лекарками, особенно с Эвелин.

Её будто подменили. Она ободряюще улыбалась, похлопывала меня по руке, рассказывала новости, и даже попыталась вспомнить пару анекдотов. Но что такое придуманные истории по сравнению с новостями про Дарна? Избитый до полусмерти, директор отлёживался в своём шатре и отказывался пить что-либо, кроме крепких наливок, так что в труппе даже пошёл слушок, что он вообще отстранится от руководства театром. Это, конечно вряд ли. Но хотя бы помечтать…

Ещё меня навещал Маро, и неизменно притаскивал вышитый бурдюк наливки — всегда один и тот же, потому что, стоило вынуть его из подпространства, как появлялась Эвелин, и отнимала «отраву». Впрочем, Маро не оставался в накладе, и всегда тихонько утаскивал его обратно… чтобы принести во время следующего визита. Кончилось всё тем, что вмешалась Кора, которая вылакала наливку сама, в рамках дегустации, и категорически запретила мне пить что-либо крепче забродившего молока, пока не выпадет первый снег. Как ни странно, Маро моментально послушался Кору, и мне пришлось хлебать исключительно это самое злосчастное молоко.

Потом грянули холода. Сезон тут же закончили: при такой погоде по горам не походить, а проводить ещё одну зиму вне родной долины никто не хотел. Возможно, Дарн решил бы иначе, но сейчас театром управлял Халнер, и он тоже считал, что задерживаться не стоит. Кроме того, каждый день «ваять» из-за кулис иллюзию моего личного номера (как и монторпа), ему тоже не слишком нравилось.

Лагерь свернули буквально за считанные часы, даже воды почти не набрали — зачем, если по пути будут горные ручьи и источники? Начался долгий, но радостный переход: люди возвращались домой.

На радостях взяли такой темп, что, когда через несколько дней караван добрался до крохотной лощины, решили устроить полноценный привал на пару суток. Тогда-то за мной и пришёл Халнер.

Он зашёл в повозку очень тихо. Молча кивнул лекаркам, протянул мне тёплый плащ. Как ни странно, но ни Кора, ни даже Эвелин не только не возмутились, но даже не удивились такой «краже» пациента средь белого (ну хорошо, сумеречного) дня. А ведь до этого никуда, кроме как вокруг повозки вместе с ними обойти, и не пускали!

Я пыталась заговорить, но Халнер только покачал головой. С каждым шагом он становился всё серьёзнее, даже мрачнее. Поначалу я удивлялась, но вскоре и сама поддалась настроению. Холодный воздух щекотался в носу, а усыпанная листьями земля резко пахла цветущим мхом, напоминая высохшие мумии в семейных саркофагах. И вместе с этим запахом в воздухе витала серьёзность, временами почти переходящая в скорбь.

Шли недолго. Халнер целенаправленно «догулял» меня до берега небольшого ручья, и усадил на поваленное дерево, а сам встал рядом. Потом он вынул из подпространства небольшой, в две ладони, кораблик. Целиком бумажный, но сделанный кропотливо, до мельчайших подробностей: крутые рыбьи бока, плоская палуба, тонюсенькие верёвочки от косых парусов-плавников. Едва взглянув, поняла: игрушка сделана не по игрушечному поводу.

Ханер хотел что-то сказать, но я жестом остановила его: всё и так ясно. Я запустила руку в карман, нащупывая огниво. Вместо него попался крохотный золотой паучок — тот самый, что подарили пауры в заброшенном храме. «Яйца», кричали они тогда, «яйца. Не трогать яйца». Вот так-то. Какие-то сбрендившие насекомые оказались проницательнее нас самих.

Щелчок, подсвёртка, Красный огонь на кусочке драгоценного металла. Когда кораблик осветился изнутри трепещущим светом, Халнер зашел по щиколотку в воду, и опустил «фонарик» в ручей.

Суденышко качнулось — раз, другой. Двинулось вперёд, плавно обходя стороной стремнины и мели, да так ловко, что на мгновение показалось, что им кто-то управляет. Потом он скрылся за большим камнем. Не сговариваясь, мы развернулись и пошли обратно в лагерь. Там, в тесной, набитой скарбом повозке, укутались в теплые шкуры, и долго сидели, и просто молчали рядом.


Интерлюдия V. Архив Инквизиции. Центр


Адресату по табелю «413»

Срочно/вне очереди

Лично

Регистрированный канал связи «7412»

получено 35 дня Левого Касания 257 цикла от Воссияния

Настоящим докладываю, что внеплановая проверка объекта, запрошенная охранным гарнизоном, выявила следующее:

— усилился износ общей конструкции хранилища. По ряду направлений возможно обрушение стен. Перечень работ, необходимых в первую очередь, подготовлен.

— система исходных кристаллов активна на среднем уровне. Полевая, развернутая охранным гарнизоном, имеет значительные шумы и погрешности. Возможно, сказывается внешний фон. Рекомендую развернуть дополнительную полевую систему и провести тонкую настройку имеющихся камней.

— фауна на объекте снова взята под контроль. Причина инцидента — ошибка в подготовке пяти особей из недавней кладки.

— активность местного населения находится на прежнем (минимальном) уровне.

— моральное состояние гарнизона хорошее. Комплекс мер и обрядов соблюдается в полной мере. При этом отмечается излишняя загруженность каждого сотрудника в отдельности.

В связи с изложенным, и с учетом действий, требуемых для приведения объекта в соответствующее его статусу состояние, прошу рассмотреть возможность увеличения финансирования. Кроме того, настоятельно рекомендую привлечь еще одну группу сотрудников, желательно, не менее половины циклиона.

В столицу отбываю по открытию западного перевала.


Да не омрачится лик Великого Апри.

Полевой сотрудник № 825



Адресату по табелю «12/86»

Срочно/вне очереди

Лично

Регистрированный канал связи «1274»

получено 42 дня Левого Касания 257 цикла от Воссияния

Усилить бдительность. Через пять Гарий должна прибыть группа «Т», в которой следует заинтересованное лицо и несколько страждущих. В этой связи ожидается усиление внимания к объекту. Проработайте дополнительный комплекс мер безопасности, с учетом выявленных проверкой недостатков. При этом вести работы по устранению недостатков запрещаю, как демаскирующие. Окончательный план согласовать с заинтересованным лицом. Дополнительная группа будет выделена и направлена к вам по первой возможности.


Да не омрачится лик Великого Апри.

Адресат по табелю «413»


Аркан V.ИЕРОФАНТ. Глава 20. Дело-то житейское


Когда ребята говорили о красоте и почти полной неприступности Хейдар, я считала это баснями людей, соскучившихся по дому. Для меня вот Сетер навсегда останется самым лучшим местом на свете, хотя с непривычки мало кто выдержит его солёное солнце. Однако в данном случае действительность, и правда, оказалась богаче любых слов.

Единственная дорога входила в долину сбоку, там, где скалистый и обрывистый южный борт прорезали две трещины. Они располагались под наклоном друг к другу. Несколько гигантских скал провернулись и рухнули вниз, как выпадает кирпич из старого забора. В теле застывшего каменного хаоса люди вытесали гигантские ступени. Широкие и низкие, они служили зацепками для повозок, которые иначе скатились бы к подножию. Хотя, в случае необходимости, скинуть с «лестницы» незваных гостей просто: узкий проход в долину Хейдар защищал форт.

Выточенные (выеденные? вырощенные?) из горы, стены сливались со скалами. Понять, как именно устроены укрепления, было почти невозможно, особенно сейчас, когда их основательно запустили. Растительность нагло выглядывала из амбразур и стрелковых щелей двух башен, а соединявший их мост-арка порос ползучим мхом. Кто-то явно старался обрезать фиолетово-коричневые плети, чтобы не мешали, но делал это слишком редко. Отростки свешивались из брюха и боков арки, обвивая остатки поднятых портикул. Ветер подвывал в невидимых трещинах, бросал в глаза горстки мельчайшей пыли. Вот уж действительно, остатки былой роскоши: незваным гостям долины нынче следовало опасаться скорее несчастного случая, чем военной хитрости.

Со стороны долины к форту примыкала ровная площадка, почти как в Озёрном, только без перил. Слева она отвесно обрывалась, а вот справа переходила в узкую, но ухоженную дорогу. Дорога вела к каменному мосту, и даже издалека было видно, что нижняя половина его опор гораздо темнее верхней. Ещё бы! Если на Туманном озере люди поселились в спокойствии давно потухшего кратера, то здесь, в долине Хейдар, повсюду кипела жизнь — жизнь самой планеты Мерран.

Твердь дышала. То здесь, то там, неслись к небу белёсые струи воды и пара. Особенно много справа, и чем ниже по течению реки, тем больше. Сама же речушка хитро извивалась, разделяя и без того узкую долину на две продольные части. Противоположный «берег» — менее скалистый. Там, на другой стороне, буро-красные склоны прорезали лощины и логи, сплошь поросшие кустарником. Но и без того, растительности немало: то здесь, то там виднелись пятна садов и многоугольники полей, чем выше по течению реки, тем больше. И ещё, конечно, башенки и шпили. Ага…

— Слышь, братишка, трубу дай? — ткнула я Маро, который ехал со мной на козлах лекарской повозки, — замок хочу поглядеть.

— Держи… Э, ты куда смотришь? Какой это замок, ты чего! Это Малый, там старый Огг, управляющий, живет! Замок дальше, на самой Спящей. Выше. Ещё выше. Вооон там, где большой скол…

— Да где к монтор… чтоб тебя! — я поперхнулась и чуть не выронила трубу.

То, что я сначала приняла за необычный уступ, оказалось стенами. Выточенные, а скорее всего выращенные из склона, они венчали огромную трещину, и скрывались в тени натёка лавы. Каменный навес прикрывал замок примерно на две трети сверху и частично сбоку, не давая заглянуть за укрепления. Из-за фигурных башт, замаскированных под уступы, виднелась всего пара крыш. Я едва сдержалась, чтобы не присвистнуть. Если это — жалкие остатки проигранного состояния, то каким же оно было до той злосчастной дуэли? И насколько же древний род Хайдек, чтобы их замок явно вырастили по той же технологии, что и Цитадель, и пограничный Тмирран…

— Слышь, Кет, рот закрой, птичка наделает! — хохотнул Маро.

— Абргхр! В тебя быстрее попадёт! — огрызнулась я и тут же начала разглядывать борта долины на предмет ещё каких-нибудь защитных укреплений.

Тщетно. Если не считать небольшого посёлка с прилегающим хозяйством и замка, больше люди не оставили следов. Заметных издалека, по крайней мере. Да и зачем? Оба борта явно неприступны, единственный перевал защищен. С одной стороны — сплошные горячие источники, через которые не проедешь, и по скалам не обскачешь. С другой — отроги, отроги, отроги, и высоченная вершина, стыдливо прикрытая белой лентой облаков.

Я снова перевела взгляд на крепостные стены. Да, эту башенку просто так не возьмёшь. Хотя кому надо нападать на такое отдалённое местечко? До ближайшего городка почти сутки трястись. Какие ценности могут скрывать несколько полей между горячими озерцами да пара низкорослых лесков? Бред какой-то.

Телега уже основательно съехала с перевала, и шпили донжонов скрылись за стенами. Зато открылась светлая полоса дороги — лестницы, и канатные вышки. Ну да, всё правильно. Достаточно далеко, чтобы подчеркнуть статус, и достаточно близко, чтоб провиант в мирное время шел без перебоев. Источник ещё, небось, свой есть — и держи осаду, сколько влезет. Отсюда не видно, но ворота наверняка только одни. Стрелковые щели, конечно, не заметны, но зубцов хватает. А башты-то, башты, точнёхонько повторяют природный «карниз». Да уж, приятное гнездышко, на горном ящере не подскочишь! Особенно, после того, как зачем-то допёрся в эту задницу.

Такую задницу, что даже бушевавшая Эпидемия обошла её стороной: жители и так-то никуда не ездили, а перекрыть единственный перевал от посторонних проще простого. Так что два длиннющих Мерранских цикла обитатели Хейдар только и делали, что обеспечивали сами себя едой, да молились Великому Апри о своих детях, родителях, братьях и сестрах, застрявших вместе с театром где-то на просторах Закатного края в самый разгар Красной смерти. Совпадение или нет, но вернулись почти все.

Обитатели долины встретили караван пестрой и шумной толпой, побросав все дела. Колени в жирном черноземе, пыль на руках, тесто на фартуках, бусинки пота и слез в уголках глаз. С небольшого храма заливались колокола, в воздухе тянуло подгорелой стряпней. Сразу же отслужили благодарственный молебен, в котором помянули погибших за зиму, и даже сгинувших еретиков Отто и Перта не обошли добрым словом.

Затем посёлок захватил цветной водоворот праздника. Повозки побросали как есть — разве что волов и жуков распрягли. Безобразию никто не мешал: Дарн в пожелтевших синяках пребывал в упавшем состоянии духа, а Халнер просто махнул на всё рукой. Впрочем, на праздник побежали не все. Например, лекарки сами никуда не ходили и меня не пускали. Оно и к лучшему: меньше лишнего внимания. Повезло, что погибшая девушка, чью личину мне присвоили, была не из местных, а прибилась к театральному каравану где-то на просторах равнин.

Пока народ кутил и гулял, я познавала нелёгкую науку борьбы с проросшей мебелью. В Мерран, стоило оставить жильё без присмотра хотя бы на полцикла, как влажный и живой мир тут же изменял человеческие владения по собственному вкусу. Тумбочки с зубами, посуда с ногами, вонючие красные жучки и склизкие паукомыши… Вся эта гадость наводнила лазаретный дом, и мы с Эвелин и Корой наводили порядок, не покладая штырей, ножей, ядовитых растворов и масок. Остальные приступили к «веселью» только на третий день, да и то лишь те, кто жил в «театральной» деревне.

Большинство крестьян в Хейдар жили в каменных домах, выращенных, как и замок, до Катастрофы. Потом, когда тот самый недограф Тойран унаследовал остаток титула и решил зарабатывать на жизнь театром, он вырастил около десятка «современных» деревянных домов — таких же, как на Закатных равнинах. Стены этих домов вились вокруг металлических или каменных столбов, прозрачные листья заменяли окна, а непрозрачные сливались в крышу.

Молодежь тут же клюнула, и с удовольствием отселилась подальше от предков. Поскольку жить в Большом замке было уже невозможно, и даже Малый замок начал приходить в упадок, Тойран вырастил ещё два больших особняка — Гарди для себя и Варди для своей сестры Торалы. В первом сейчас жил Дарн с Изабель, а во втором — Халнер. С мной: где-то на третий день после приезда в долину, Хал увёл меня из лазарета прогуляться, да так и не пригулял обратно… а на утро оказалось, что все мои вещи уже принесены в дом.

Особняк был огромным и высоченным и, как всё в Хейдар, подзапущенным. Проросшей мебели в нём, слава богам, не наблюдалось: об особняках хозяев неукоснительно заботились староста долины и его жена. Впрочем, на полную уборку сил стариков не хватало, так что пыль, паутина, потёртости пришлось устранять самим.

Ну как самим. Халнера заботили только те места, где он лично проводил много времени, то-есть кабинет и — теперь — спальня, а я… во мне моментально проснулась Высокая кровь: главной задачей стало правильно подобрать прислугу из крестьян, и внятно раздать им задания. На меня смотрели сначала с подозрением, потом с любопытством, потом с недоумением. Ещё бы! Мало того, что «младший» хозяин объявил своей Хозяйкой мутную девчонку, которую никто не знает, так она ещё коллекцию оружия почистила прежде серебряной посуды, почти все перламутровые вазочки отправила на чердак, а в оставшихся бадягу какую-то смешивает, обложившись книгами! Убирай теперь копоть, гарь, и пятна, вместо привычных проросших тумбочек!

После зимы, проведенной в библиотеке горного монастыря Тмирран, я почти не видела нормальных книг. Нет, у Халнера в театре имелась «походная» библиотечка, которую я перечитала от корки до корки, но всё равно не то. История Империи Мерран и бесконечных войн с еретиками, равно как размышления над законами человеческими и божественными, никогда не сравнятся с фолиантами о свойствах металлов после перерождения в цветном Пламени. А уж труды по опытам со свойствами света, проходящего через различное стекло! Как только всё это великолепие попало в мои руки, участь малой гостиной решилась: из «чайной» с кружевными салфеточками на диванах и изящными статуэтками на столиках, она превратилась в лабораторию, похожую на ту, что я устраивала летом в гостинице в Дельте, когда придумала «Лучик»… только лучше. Хотя бы потому, что теперь я устроилась не в чьём-то номере по большому одолжению, а в своём доме.

Довольно скоро, впрочем, выяснилось, что одними стенами этот дом не ограничивается. В роду Хайдек проблему младших сыновей решали просто: если старший наследовал титул, и назывался хозяином Большого замка, то младший вёл дела рода, и назывался хозяином Малого. Будучи сводными братьями, Дарн и Халнер занимали свои «ступени» не по возрасту, а по формальной доле Зрячей крови, так что статус «младшего» достался Халнеру. Со всеми вопросами по долине, деревне, законам, трагедиям, и так далее, люди шли к нему. То-есть, в Варди. То-есть, к нам. И правильно: Дарна интересовал только театр и собственное творчество.

В тот день Халнер уехал куда-то на дальние хозяйства, осматривать старые купальни под снос. Пользуясь его отсутствием, и отпустив кухарку и горничную, я решила потренироваться в гостиной с коллекционным оружием — давнее желание, которого я отчего-то стеснялась. Но, едва разогрелась, как кто-то начал ломиться во входную дверь.

— Привет! Хал где? Что? Как нет?! Где? Тарвол его… чё же делать? До этих сраных купален скакать… время же… — булькал Маро, пытаясь одновременно пить воду и говорить, — уф… Да там ваще… представляешь, она всё-таки решилась! А вроде уже бодриться начала… Мы даже тело убрать без него не можем, Огнер не позволяет. Упёрся, старый хрыч, и всё тут. Только Хозя-яя-ин, без него ника-аа-ак…Монторп его в сраку… Раз Хала нет, то нужен Дарн, а он забухал опять, а с Изабель связываться — мрак… О! Кет! Дери меня монторп, да ты ж тоже Хозяйка! Малого Замка как раз! Чего-оо? Какое нет? Что значит «как»? Каком кверху! Ты с кем живешь-то? С тумбочкой? Поехали! Да послушает, послушает. Точно тебе говорю.

Ну что с ним будешь делать?

Когда взмыленные волы затормозили перед дверями Южного флигеля, почти стемнело. Тонкий серп Апри уже касался гор за нашими спинами, света едва хватило, чтобы не споткнуться. А вот выщербленное крыльцо было освещено: свет лился из окон домовой часовни на третьем этаже.

— Ты представляешь, крысы, крысы, откуда ж, думаю, столько? Захожу — лежит. Малика в визг, Сайла вообще в обморок хлопнулась… И тут Огнер как заорёт на нас… Что, опять заело? Только что же открывалась! Да чтоб тебя….!

Пока Маро сражался с корнем румбии, что выполз из-под крыльца и заблокировал дверь, я отвернулась, и посмотрела в парк. Занесенный опавшей и скукоженной листвой, он шептал что-то врастающим в землю скамейкам. Вдалеке, за переплетением голых веток, ржавела изгородь. Сумерки уже сгустились, но я знала: она вся поросла вьюком тикши с его мелкими ярко-красными цветочками и крохотными шипами, которые перемещались под кожей со скоростью песчаных блох. Достигнув нужного размера, шипы превращались в крохотных червей, вивших гнёзда под мышками и в паху. Воистину, чем красивее растение, тем больше от него беды.

— Уф, ну наконец-то! Чего стоишь-то? Могла бы и помочь, между прочим! Или всё, теперь не барское это де-аай! Шутнуть уже нельзя? Так, в часовню теперь. Нет, не туда, сюда, там червекрысы гнездо свили. Это тоже оставь! Да вычистим мы завтра всё, не придирайся!

Я пошла за Маро, пиная обрубки корней пирака, лианы-камнееда, которая облюбовала эту часть дома. Корешки обиженно визжали и прятались в щели между каменными ступенями. Да уж. Дней пять чистят, а без ядовитой брызгалки и тесака по-прежнему не пройти. Хорошо хоть, для людей эта хрень не опасна. Ну, разве что, запнуться и шею сломать.

Поднявшись по лестнице, мы попали в небольшой коридор, забитый, в основном, молодежью — разнорабочие, прибившиеся к театру, и не имевшие в долине Хейдар ни родных, ни домов. Жить в шатрах уже стало холодно, по крестьянским хозяйствам расселять — не лучшее решение. Подумав, Халнер предоставил молодежи Малый замок и все блага его помещений, купален, залов… Которые пришлось отвоёвывать у червекрыс и лиан. Следить за «войнушкой» отрядил Маро, любимого племянника, «в целях сохранения морали и нравственности».

— О? Уехал? — проскрипел растрёпанный Огнер Ойдек, староста Хейдар и до недавнего времени единственный обитатель Малого замка, — ну… я даже не знаю… ну хорошо… вот, извольте… Все написали показания? Маро, бумаги ещё выдай. Никому не уходить! Хозяйка Кетания, прошу вас…

Подняв засов на дверях, Огнер пропустил меня вперёд. Вместо темноты, тлена и крысиного яда, в нос ударил терпкий запах благовоний, а в глаза — свет от расставленных по залу фонарей. Это был не храм, а часовня: никакого висящего на свёрнутом пространстве шара, только покрытый золотом диск. Под диском — алтарь, опять-таки не большой и круглый, а, скорее, обрубок прямоугольной колонны. За алтарём — огромное окно с мозаичной мембраной, на которой красовалась сцена вознесения Императора: по легенде, он улетел к Апри на гейзере в одной из соседних долин.

— Вот, мы ничегошеньки не трогали, и я выгнал всех, и никого не пускал, и всё, как мастер Халнер говорит… у нас как-то был случай, но со скалы, да-с… Подождать бы его, наверно… ах, кристаллы… ну, как знаете…

Чем ближе мы подходили, тем яростней и быстрей тараторил Огнер. Он вытирал потную лысину, и старательно смотрел на витраж над алтарём, пока взгляд не срывался вниз. Тогда старик останавливался, шумно сглатывал, и продолжал болтать ещё громче и пуще прежнего. Дойдя до приалтарных ступеней, мы остановились.

— Идите, идите, ну как же, вы же Хозяйка, в храм давно уже не работает, ох, найти бы кого сюда, вот хорошо было б, но только кто поедет? Курт и тот вот в этом году не приехал…

Одолев три ступеньки, я присела на корточки. Вообще, согласно культу Апри, зимой всходить к алтарю имели право только мужчины, так же как летом — только женщины. Но обстоятельства явно не те, чтобы соблюдать какие-то мутные ритуалы. Некоторые дособлюдались вот. С последствиями.

Я перевернула тело на спину и тяжело вздохнула. Да, к этому всё и шло. Но всё равно неприятно.

Широко раскрыв светло-карие с желтинкой глаза, на меня смотрела Лилиан. Тонкое, почти детское личико, обтянутое белой кожей — такой белой, что даже кружева свадебного платья казались серыми. Да что кружева! Всё платье, с его праздничным узором, болталось грязным мешком на исхудавших с горя плечах. Лилиан. Маленькая пышечка Лили, как называл её Отто, самый квадратный человек во всём театре. Квадратный, сильный, и очень, очень падкий на рьяные политические речи. Речи, про которые Лилиан с таким искренним беспокойством рассказывала рассудительному Халнеру, не имея ни малейшего представления, кто он на самом деле. Речи, отпечатанные кроваво-красными чернилами на несгорающих листовках. Листовках, телегу с которыми я не сумела прикрыть.

Поперхнувшись на полуслове, Огнер зарыдал. Я поднялась на ноги и осмотрела алтарь. Небольшая бутылка вина, полна лишь на треть. Крохотный пузырёк рядом. Пустая чаша, из которой пахнет ягодами и чем-то, резким, но приятным. Рядом с чашей — раскрытый томик книги Великого Апри. На измятом развороте желтеют несколько жирных пятен, какие остаются от слез. И ногтём подчеркнуто:

«…суть единое порождение,

Ибо, лишь соединённые вместе, Свет и Тьма образуют ткань жизни.

Так невозможно бытие мужа без жены и жены без мужа…»

Я фыркнула и с силой захлопнула томик. Бытие у её невозможно, подумать только! А то, что старик Огнер с женой после смерти сына, только в невестке утешение находили — на это насрать, конечно! И что возраст ещё позволяет десять раз замуж выскочить — тем более забудем, как же. Отточко ведь головешкой стал. Потому что Лиличка язык за зубами держать не могла. Жизнь кончена, что.

Вдруг из декольте трупа начала выползать червекрыса. Сбросив тварь носком сапога на пол, я втоптала её череп в камень. И ещё раз. И ещё раз. И ещё. И…

***

Когда Атум окончательно закрыл Апри, в долину пришла стужа и тьма. Даже днём в небе висели звёзды, подмигивая сквозь разноцветные всполохи. Снег занёс все мелкие бугры и кочки, бортики палисада, и поднял дороги на добрый локоть. Из пяти ступеней крыльца осталось три, а я, наконец, поняла, зачем дверям в сад два порога. В самом же саду теперь стояли белые деревья с причудливыми кронами. Это пар от горячих источников тек по долине, изменяя ландшафт и растворяя в полумраке окружающие предметы. И рассудок людей.

Теперь, когда разорвалась последняя ниточка ободрения в лице Лилиан, окончательно осиротевший отец Отто камнем погрузился на дно алкогольных рек. Но точила его не столько смерть сына, сколько клеймо государственной измены. Огнер, преданный сторонник централизованной власти, никак не мог поверить, что его собственный отпрыск боролся против самого святого в этом мире. Жена старосты придерживалась другого мнения.

Женщина и мать, Дейла оплакивала не погибшую душу еретика, а терзания родной плоти. Старухе было категорически всё равно, кого именно обвинять в трагедии — но обвинить надо всенепременно. Поскольку государство — вещь слишком абстрактная, а лорд Жемчужного — далёкая, мишенью стала я. Как иначе? Близкая подруга Отто и человек, сначала названный сообщником, а потом оправданный и избежавший наказания. Вот и Лилиан, несчастная девочка, тоже считала виновной именно меня.

Вместо того, чтобы предаваться скорби и молиться за упокой детей, Дейла стала кречетом кружить вокруг нас с Халнером, пытаясь докопаться до «истины». Без просьб и без надобности, старуха периодически приносила продукты, оказывалась на той же скамье в церкви, и всегда лично забирала в стельку пьяного мужа, не давая тому проспаться в тепле и комфорте Варди: староста поместья и дальний родственник Халнера, Огнер регулярно заваливался к нам, обсудить дела Хейдар… и выпить.

Надо ли говорить, что всё это, вместе с бесконечными заботами о хозяйстве, порядком надоедало? Чтобы поменьше срываться, я углубилась в оружейные исследования. Успешно: скоро мощности восстановленного Лучика хватало, чтобы срезать толстое дерево, а вторая установка отслеживала мух в воздухе.

В один из вечеров в бывшую чайную, теперь пропахшую металлом и пеплом, заглянули Огнер его бутылка. На моё несчастье, Халнер как раз пошел к Дарну доказывать, что мир вертится не вокруг сцены, и что к весне надо бы вложить деньги в поддержку хозяйств долины, а не только восстанавливать испорченные балбесами-кадаргами декорации.

Устроившись в углу на диване, порядком заляпанном углём и металлической стружкой, Огнер начал одностороннюю беседу. Что за камешки да что за книжки, почему же такая ягодка одна, вот уж он бы времени даром не терял… Я лишь качала головой да хмыкала, поглядывая, чтобы старик не приближался слишком близко к перламутровым вазочкам. Не смотря на внешнюю похабность, злосчастные сосуды прекрасно подошли для хранения различных химикатов. Главное, не жалко: одну взорвёшь или разобьёшь — другую с чердака принести можно. Не то, что колбы да пробирки, которых у Эвелин не допросишься.

Вечер тянулся мучительно — нет ничего хуже пьяного монолога ни о чём. Наконец, часы в углу прогукали полночь. Огнер встал, держась за стену, и начал раскланиваться и витиевато прощаться. Длиться бы этому ритуалу ещё кучу времени, но тут за нерадивым супругом пришла Дейла. Отказавшись от помощи, она взвалила на себя пахнущее потом и алкоголем тело, и направилась к выходу.

Вдруг Огнер застонал. Оттолкнув жену, он встал на ноги, сделал несколько шагов назад, и рухнул на диван.

— Оги, Оги, миленький! — залепетала Дейла, всплескивая руками.

Я подскочила к старику. Пульс неровный, губы синеют, левая сторона лица дёргается.

- ****! Его надо в лазарет!

— Н-не надо в л-лазарет, — икнул Огнер, открывая глаза, — я… я в-всё.

— Оги, Оги, ты меня слышишь? — снова запричитала Дейла, но муж прервал её.

— М-молчи ж-жена! Св-свет А… алд… Кххх…

Захрипев, Огнер схватил меня за одежду и с силой притянул к себе.

— Св… кт… скаж-жите… Х-хозу… Дела, от-тойди… скаж-жите мастеру Х-халнеру… я никгда… я всй душой Имп… а эти уб-блюдки… прростите… цы… р-рят Пер-рерожд… ересь… теперь ид-диоты рог-гатые… х-хот-б-бунт… уб-бить… м-маст-тера Д-д-дарна… они… инквиз… длж… знать…

Заикание стало совсем невнятным. Старик замолк и, вздрогнув несколько раз всем телом, описался и начал синеть. Рыдая, рядом с ним упала жена. Я развернулась к столу, к клетке с таусами — огненными птицами срочной почты. Черкнуть несколько слов, засунуть бумажку в кольцо на лапке, повернуться к окну…

— Инквизиторская мразь!!

Спасла быстрая реакция: вазочка разлетелась о дверь за моей спиной. Слава богам, в этом сосуде щелочь, а не огонь.

— Мрр-раази! Это вы убили Отто! — Дейла выхватила с тела мужа нож и бросилась вперед, — Лили-то знала! Ты сдала Отто! Моего мальчика! Огнер, старый идиот, доносил всё этому ублюдку в сане, а ты, его шлюха, следила! Мразь! Мразь! Не уйдёшь!…

Да, давненько таких лиц не видела. Почти как у любителей нажраться кактусов перед боем, честное слово.

Выпустив тауса и подпустив старую каргу ближе, я выбила у неё нож и смачно ударила по точке расслабления. Давно мечтала. Так, и что теперь? Добить или сама перекинется?

— Эт-то ещё что? — спросили за спиной.

— Да вот, похоже, Огнер кони двинул, — не оборачиваясь, ответила я, и начала ловить тауса по комнате, — просил передать, что… пер-рерожденцы, ах ты, дрянь! хотят то ли бунт устроить, то ли Дарна уб-бииить… вот говняшка крылатая, а! Короче, Сопротивление не дремлет…

- ****! Ты не говорила про агитацию перерожденцев! — одним движением Халнер выцепил тауса из-под потолка и засунул обратно в клетку, едва не погнув дверцу, — с Дейлой что?

— Спятила с горя, что. А ещё Огнер лишнего сболтнул, и она, похоже, догадалась, что ты в сане… Или просто заистерила, у вас любят Инквизицию во всем на свете обвинять. Ну и на меня кидаться стала. Вот я её и утихомирила. А в Сопротивлении мне не сильно-то доверяют, и Марш планами своими не делится, говорила тебе десять раз. Ладно, что будем делать с телами-то?

Халнер выругался сквозь зубы и присел рядом со стариками.

— Придумаем что-нибудь. Монторпы тебя раздери, Кети! Твоя несдержанность нас обоих угробит когда-нибудь!

Он пощупал пульс у Дейлы, потом наклонился над Огнером.

— Великий Апри! Да он живой ещё! Так… Тогда, пожалуй, так…

В клетке таус обиженно пригладил перышки, встряхнулся, и опрокинул плошку с кормовыми угольками. Я рывком набросила на витые прутья темное покрывало. Громко щелкнув, на часах сдвинулась минутная стрелка.

— Ну, что надумал-то? На куски и в камин? Расчленять здесь будем или в сарай оттащим? Давай пока секиру наточу, что-ли. Тот узорный топор как раз подходит.

Выдохнув сквозь зубы, Халнер поднялся с корточек.

— Никаких кусков. Сейчас потащишь клиента в лазарет. На лыжке. Ясно?

— Хм. Вполне. Только ты что, оставишь Дейле па…

— Разберемся. Сейчас главное — Огнер, надо точно выяснить, что он такое узнал.

— Он же почти труп! Как ты собрался что-то из него вытаскивать?!

— Не я. Ты. Я только прикрою последствия, чтобы не возникло вопросов.

И он достал из подпространства мою Нарну.


Аркан V.ИЕРОФАНТ. Глава 21. Умри, но помоги


Что меня больше всего удивляло в Эвелин, так это готовность лечить — всех, всегда, в любое время дня и ночи. Вот и сейчас, стоило дёрнуть колокольчик в дверях лазаретного дома, как лампадка на окне превратилась в ослепительное сияние операционных ламп. Загремели склянки, инструменты, разнёсся запах настоев и трав. В букет затесались даже осевые цвета Пламени: Эвелин уже давно подавила гордость, и использовала мои знания и способности для расширения лекарского арсенала. Сейчас так и вовсе допустила к «откачке» Огнера. Хотя, что ей оставалось? Счёт шел на мгновения, а Кора ночевала у внуков на другом краю посёлка. Так что я только и успевала подавать полотенца, растирки, Пламя, и прочие украшения для трупа. Ну как трупа.

— Св-веет Эввф… Дей… дейла… Плохо… помгите… лжка… Д-Дейла… сердддц… Сввфт Эввф…ффф… и передай… Апри… ох… — бормотало тело, — бстрее… Дейла м-моя… ох… беда, беда… одна беда… и к-кадарги… с-сам слышал… св-вт Эффф… хзк Кет… мстер Дарн… кдр… они… они… смрт угнетат… убить… уб-блюдки… прростите… ересь… убить… хтят убть…

Довольно скоро иллюзия жизнедеятельности рассеялась. Помрачнев, Эвелин накрыла тело управляющего простынёй и опёрлась на стол, закусив губу.

— Перепил, старинушка… — вздохнула лекарка, — ну, хоть с сыном встретится…

— Угу, — согласилась я, и незаметно активировала второй слой иллюзии, чтобы давно остывшее тело с дыркой в груди, продолжило казаться целым и остывало с правильной скоростью.

— Ладно, — Эвелин оттолкнулась от стола и начала складывать свою походную сумку, — надо к Дейле. Надеюсь, ещё не поздно…

— Дейла подождет! Если Хал её сюда не притащил, значит, помощь уже не нужна. Во всех смыслах. Ты вообще слышала, что Огнер говорил?! Про кадаргов особенно!

— Туда Дарну и дорога! Да и спят кадарги в это время! А вот Дейла… Я свою лыжку тогда запрягать не буду, на твоей доедем.

— Плевать на Дейлу! — прошипела я, хватая лекарку за локоть и разворачивая к себе, — Да послушай ты! Как вы достали уже своими бреднями… Про Орры мои забыла?! Если страхомудины порешат Дарна, мне тоже не поздоровится! Давай колись, что вы им плели!

— Не неси чушь! — взвилась Эвелин, вырывая руку из моего захвата, — твои Орры сильно ослаблены, они уже не могут убить!

— Ты сама видела, что могут!

— Это… это другое, — скривилась лекарка, но громкость убавила, — слушай… Наши… Не затевали они ничего. Поговори лучше с Маршем. Если кто и знает что, то только он. Я кадаргов после наказания выхаживала, и всё. Остальные вообще не при чём… Ну, Маро им ещё воду носил… Поехали, а? Всё равно Марш в Малом замке. А мне, всё же, к Дейле надо.

Эвелин развернулась и застучала каблучками к выходу. Едва слышно скрипнули петли, хрустнул свежий снег на крыльце. В приоткрытую дверь начал пробираться промозглый воздух, выгоняя из лазарета запах лекарств и смерти.

— Кее-еет! — донеслось с улицы.

Смачно сплюнув на стерильно чистый, отдраенный пол, я схватила свою одежду и вышла в ночь, едва накинув меховую куртку.

— Застегнись, простудишься, — сказала Эвелин, хлестнув лохматого вола по крупу, — и, кстати, вовсе ни к чему было так сильно хлопать дверью.

Всю дорогу Эви что-то бормотала и покачивала головой. Я считала сугробы, вспоминала инструкции, которые дал Халнер, и молилась всем богам, чтобы послали терпения и смекалки всё выполнить правильно.

Добрались мы быстро. Распахнутые ворота парка стояли вмороженными в снег. Малый Замок сонно щурился немногими освещёнными окнами. Так, молодежь в главном корпусе, и кухня у Огнера. Вернее, Дейлы. Вернее… ну в южном крыле, короче. К которому дорога расчищена.

— Ой, Кет, ты куда? — вскричала Эви, когда я спрыгнула на снег, — тпрррр!

— Кадаргов проверить, куда, — огрызнулась я, — по рогам у меня получат. А Дейле привет с кисточкой.

— Какие рога, ей-богу! Говорю тебе, спят они! В стойла всегда успеешь. Лучше у Марша спроси, — она спрыгнула с лыжки и подошла ко мне, — он в главном корпусе где-то. Там печатный станок должны собрать. Я не знаю, где, а Маро вроде в курсе.

— Да? Хм… Спасибо…

Кивнув друг другу, мы разошлись в разные стороны: лекарка поехала дальше к южному флигелю, а я потопала к центральному входу. Надо же. Как хорошо Хал знает Эви, даром что дочка. Ну, теперь посмотрим, как с остальными пойдёт.

Огромные створки давно заклинило, но небольшая дверь в них открывалась хорошо. Особенно, от мощного пинка. Жаль, заценить некому, кроме сырой темноты, да метнувшихся по углам птицекрыс. Протопав по останкам ковра, я поднялась по левой лестнице на второй этаж, к комнатам гостей долины. Они явно не скучали: запах жареной рыбы, гомон пьяных голосов, звон посуды, женские вскрики. Ну что же, хоть кто-то делом занят! И явно без Марша: этот мало того что выпивки чурается, так ещё и девок не мацает. На листовки свои, видать, удовлетворяется. Найти б теперь, где.

Приоткрыв дверь, я заглянула в комнату. Так и есть: пьют, едят, того и гляди групповуху устроят. Ну и монторп с ними. Мне сейчас только одно нужно. Вернее, один. Вот этот вот, самый ближний к двери.

— Оп-па! Сестр-ренка! А ч-чё этты? — удивился Маро, когда я выволокла его в коридор, — хошь повеселиться? У нас весе…

Схватив братишку за чёрные кудри, я шмякнула его лбом об стену.

— Марш где, монторп тебя *****? Где типографию собрали, клоуны ****?

— Да ты чё ваще дерёш-аааа! Хватит! ****! Хвати-ииит! Иди дальше, спустишься к кладовке и… Ай! Покажу! Хорошо, покажу, сказал! Ай! Ой! Не надо! Сам пойду! Сам!

Спотыкаясь и шарахаясь о стены, он повёл меня по темному коридору. Фонари я не додумалась запасти, поэтому пришлось идти почти на ощупь, пока не наткнулись на факел. Чиркнув железной рукоятью по стене, я поймала искру, превратила в Желтый огонь. Пламя нервно метнулось вверх. Маро подпрыгнул и выругался.

— Слышь, Кет, ты это, аккуратнее, а?

— На костре жарче будет. Шевели корнями!

Потом мы забрались в низкий. Пыль, сырость, тепло. Слишком тёпло. И воздух плотный…

Дёрнув Маро, сказала ему стоять у стенки. Прошла чуть вперёд. Прикрыла глаза, внимательно ощупала пространство. Неужели свертка? Да, так и есть! Неумело, неправильно, через какое-то по-меррански извращенное место… и всё же — стена. Да ещё с сигналкой. Человек без Зрячей крови влетел бы запросто, и не заметил: вон, Маро как раз собирался. Зато на другом конце уже были бы начеку.

Приподняв нить сигналки, словно ветку, я пропустила Маро вперёд, потом прошла сама, не отвечая на вопросы.

Теперь мы двигались медленнее, и притушив факел. Больше препятствий не встретили. И всё-таки, кто? Как? Вроде и некому. Неужели ещё какой двинутый прибился? Или Марш хитрей, чем кажется? Я почувствовала уже неподдельную злость. Умельцы, чтоб их! Ладно, потом. Что там у нас по плану?

Облюбованная Маршем комната оказалась недалеко, буквально за углом. Через открытую дверь лился яркий свет. Ощутимо тянуло палёной бумагой и краской. Так и есть: в дальнем правом углу разместился печатный станок, у которого пыхтело четверо ребят: одни — набирая буквы, другие — отпечатывая готовые тексты. Между дверью и станком, чуть слева, стоял стол, заваленный газетами: Сопротивление порою печатало условные фразы в новостях, объявлениях и даже некрологах, так, чтобы посвященные по всей Империи были в курсе общих дел. Ур-роды.

Факел снова разгорелся. Воткнув его в держалку рядом с дверью, я протопала к заваленному бумагами столу, за которым сидели Марш и Трен.

— Ого! Кет? Ты… К-какими судьбами, ласточка? — заулыбался Трен, — Чего гнёздышко своё покин… Ох ты ж! Кети, Кети! Стой!

Поздно: рубашка на груди Марша затрещала, дурацкая шляпа съехала набок.

— Слушай, ты, агитатор недоделанный! Давай выкладывай, что ты этим вологоловым нес? Они бы сами никогда до такого не додумались!

— Что… кхх… где… кххх! Н-незнаю оч-чем… кхх…

— Всё! Всё! Пусти его! Хватит! Что случилось-то?

Трен и Маро отлепили меня от Марша, оттащили на несколько шагов прочь. Тот рухнул обратно на стул, и вцепился обеими руками в поля своей шляпы. Он её снимает когда-нибудь?!

— Извольте… объясниться… п-пожалуйста, — проговорил он, поправляя воротник.

— Чего-ооо? Мне объясняться?! Это ты давай объясняйся, свободолюбец недоделанный! Что ты там кадаргам плёл? Пусти, Маро! Хотела б его убить, уже б убила! План какой у вас? В подробностях!

— Какой план, о ч-чем вы?

— Слушай, Кети, правда, что произошло-то? — спросил Трен, — ежели тебе какая помощь нужна…

— Да, нужна! Выпотрошить вас всех надо! Под линзой!

Пауза. Пока все в недоумении переглядывались, я немного отдышалась и собралась с мыслями.

— Борцы недоделанные, — зашипела я, — Дейлу сегодня хватил удар. Огнер приперся к нам за помощью, и сам скопытился. Хорошо, Халнера не было дома! А то бы в лазарет поехал, а там Огнер перед откидкой такое выдал! Оказывается, кадарги Малого замка теперь связно говорят. Учатся читать. Пытаются вспоминать себя до перерождения. А ещё — угнетателей хотят порешить. Дарна в первую очередь. Главный угнетатель потому что. Но самое интересно знаете, что? Что разговоры эти Огнер сам слышал. Лично. Когда стойла проверял. Ничего сказать не хотите, а, босота?

Ребята оторопело переглянулись. Первым опомнился Марш:

— Молодцы, сограждане, борются за свои права, — кхекнул, поправил шляпу, приосанился, — да. Борются. А вы, свет Кетания, немного не по адресу пришли. Изъявляете желание благородному порыву мешать, то это вам в стойло надобно, а не к нам.

— Стойла, говоришь? Да, была мысль. Только не в стойла, мне с трёхнутым вологоловым долго возиться. Да и вам слабо, вижу. Так что и правда, пойду-ка к тем, кто сможет. К Эйнеру, он как раз со своего околотка приехал дочуру навестить — ты с ней всё невестился, а, Парт? Как твоя задница, кстати?

— А… эм… нормально, — промямлил вспотевший Парт, почёсывая свой побитый солью окорок, — так Эйнер бы того… не очень поймёт…

— Всё он поймёт! Как и любой, кто на кадаргах такир выращивает! А вот вы, я вижу, не понимаете, что кадарги — тупые твари, и все знают, что своих идей у них и быть не может, а значит спрос с кого?

— Я… да нет… нет же, Кет… эээ… кадарги, они… того… не говорят особо… — попытался вякнуть Зар, сын мельника, обившего шкурой кадарга дверь в стойло.

— Не говорят? Как по рогам получат — сразу заговорят, как миленькие. Не слишком связно, но кого надо укажут. Или думаете, покрывать вас станут?

— Так, Кет. Ты меня прости, но я это… не того, — проговорил ещё один «печатник».

— Свет Кетания просто хочет напомнить нам, что в некоторых ситуациях должно идти до конца и биться насмерть, — произнёс Марш, разглаживая поля своей шляпы, — и уж она-то знает, о чём говорит. А вот наши вологоловые братья, возможно, ещё не достаточно окрепли духом. И, знаете… она права.

Он поднял голову и улыбнулся, как гадюка, одними губами.

— Да-да, права. Нам следует поспешить в стойла, проверить, всё ли там в порядке, все ли на месте. Только вот, не знаю, о которых именно кадаргах идёт речь. А вы знаете?

— Да Огнера же наверняка, — вмешался Маро, — тех, которых за декорации выпороли! Помнишь, вы с Эви ещё к ним ходили! Действительно, идёмте в стойла, и прикажем оставаться на месте! Послушаются, точняк говорю!

— Угу, уже послушали! До политической ереси! — огрызнулась я, — и, кстати, Инквизиция с её судами и линзами далеко, а ваши же родоки да соседи — туточки! Думаете, у них своей управы на вас не найдётся? По-родственному так, по-тёплому? Как испокон веков принято? А? Например, в Горячку окунуть, а потом на кислотный гейзер жопой в волдырях посадить?

Ребята моментально сбледнули с лица.

— Так мы что, мы ничего… Никто бунтовать-то не призывал… А где стойла-то?

— Не призывали, знамо… А ты знаешь, где?

— Дык там где-то… Кет точно знает. Да, Кет?

— Кет! Где эти грёбанные стойла?

Сделав знак следовать за мной, я молча развернулась и пошла прочь. Быстро. Ещё быстрее. Ещё. Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы…

…Всё-таки редкостный идиот этот Дарн. Нет, музыкант он талантливый, и постановки придумывает такие, что дух захватывает. Но вот в бытовых делах — бездарь. Просто убиться, какой бездарь. Недаром всё хозяйство на Халнере — иначе быстро бы всё под откос ушло. Включая театр, ага.

Нет, ну это надо додуматься доверить кадаргам чистку бронзовых декораций с дорогущим травлением? Причём таким хитрым, что и не поймёшь, что это за черные да зелёные разводы, пока листы не повешены на сцене под нужным углом и нужным светом. Кадарги и не поняли. Просто исполнили, что велено: почистили. До блеска, аж смотреться можно — ни развода, ни пятнышка. Посмотрелся в эти «зеркала» Дарн, и выписал примерным слугам по самое нимагу. Тяжёлыми ржавыми прутьями. А до того ещё химикатами на шкуру плеснул, какими листы начищали. Люди бы от такого перекинулись, а перерожденцы ничего, поревели на всю долину, и пошли отлёживаться. А там Марш тут как тут, со своими речами про угнетателей и несправедливость…

…вытесанная из толстых досок дверь повернулась на хорошо смазанных петлях. Пропахшая потом темнота, прямоугольники окон под крышей. Свет от фонаря заметался по выгороженным стойлам — для каждого кадарга свое, отдельное. Низкие ящики с соломенными подстилками, грубые сундуки. Перерожденцам много не надо — штаны, чтоб прикрыть человеческий срам, да короткие рубахи для самок. Ну и теплые попоны-балахоны поверх этого, если зима.

— Так, сколько их? Все на месте? — спросила я, поднимая фонарь выше и двигаясь по проходу.

Одно, два, три. Три пустых стойла. И шкаф с инструментом расхреначен в щепки.

— Н-нууу? — обернулась я к Маршу, и театрально указала на стойла и шкаф.

— Сограждане решили изъявить свою волю. Я мешать им не буду, и вам не советую. Если угнетатель погибнет…

— …то с ним перекинусь и я! У меня Орры, забыл? — я потрясла рукой перед носом Марша, — ты мне их когда снимал крайний раз, а? Всё ля-ля да ля-ля, осла-абили типа, а я, вон, в лазрете сколько валялась, когда с Дарном по-крупному посралась! Мелкие издёвки теперь не страшны, да, но на полной мощноти эта хрень ого-го сработала! Забыл, да? А я вот нет! Мне моя жизнь дороже вашей ереси!

— О, вот это как раз мне известно. Сожалею, что с Оррами так получилось. Когда закончите с кадаргами, приходите, поговорим о дальнейших действиях по вашему освобождению. Пока же, позвольте откланяться.

И он пошёл к выходу. Ну и **** с ним.

— Так, — я опустила фонарь и развернулась к ребятам, — их надо их искать.

— Так мы это… не пойдём мы, — подал голос Зар.

— Как это не пойдёте?!

— Ну так… не пойдём. Ведь мы-то чо… мы ничо… — забормотал один из «печатников», косясь на Зара, — Дарн он это… того… орёт вечно… ну его…

— Ну да… надоел он, — подхватил Зар, — так что кадарги… ну… если это… того…. его… То хорошо. А если нет, то мы это… в горах заныкаемся, ежели чо.

Так, с этими всё ясно. Отвернувшись от «отказников», я окинула взглядом остальных. Парт чесал задницу, Маро поёжился и нервно дернул одежду на груди — там, где минувшим летом тонкий жаркий луч выжег священные письмена в наказание за ересь. Ещё один пацан скривился и сплюнул, но с места не сошёл.

— Вас двое, нас трое, справимся, — подмигнул вдруг Трен, — вы с Маро тогда к Дарну бегите, на лыжке, вдруг они там уже, ну либо перехватите их. А мы возьмём псов, и тут искать будем, а потом вдумчиво до Гарди пойдём. Ты, главное, не нервничай. От нервов желание пропадает.

Отправив клоуна со соварищи на псарню, мы с Маро устроились на крохотной лыжке. Почти что боевая колесница, прости Небесный Воитель за такое сравнение!

***

Маро давно протрезвел, но правил лихо, с крутыми поворотами. Полозья с визгом взрезали корку льда на укатанной дороге. За черными деревьями мелькали силуэты домов, хозяйственных построек, темнота, тени. Я пристально высматривала хоть что-нибудь, похоже на кадаргов, и напряжённо думала, что ни один, даже самый гениальный, план не проходит без накладок. Или это я время не так рассчитала? Но теперь главное — успеем или нет. Потому что если нет…

— Пффрррр!

Маро резко осадил вола, что я чуть не вылетела в ближайший сугроб.

— Ты что, совсем ****?!

— Кадарги!

— Что? Какие, к монторпам…

Но правда: дорога как раз делала крутой поворот, обходя скальный выступ. Из-за глыбы вынырнули и понеслись на нас две характерные массивные тени. Внутри всё похолодело. Неужели опоздали?! Но я чувствую себя вполне сносно — значит, Дарн жив…

Пока я размышляла, Маро соскочил с лыжки, сплюнул, и издал короткий, но замысловатый свист. Кадарги остановились.

— Тихо, тихо, свои, свои, — Маро начал медленно приближаться к беглым слугам, — я Маро, мы говорить в стойлах, помнить? Мы помогать. Вас прятать. Вы слушать. Это Кет, и её слушать. Мы знать, что вы быть у угнетателя. Что там быть?

— Угнетатель мууу-сильный, угнетатель мууу-бить Восьмой, ранить Тремуутий… сильный мууугнетатель. Ловкий мууугнетатель. Мууугнетатель мууугнетать. Угнетать…

Я тоже слезла, подошла. В нос ударил характерный запах прокисшего железа.

— Ранен? Куда? Чем?

— Бок. Бок, — прохрипел один из перерожденцев, — мууупор… большой мууупор…

Издалека донеслась звонкая трель кадара — рожка, созывающего кадаргов. Перерожденцы вздрогнули и повернулись на полкорпуса.

— Нет! Нет! — вскричала я, — стоять! Стоять! Ждать! Мы спасать!

И, понизив голос, обратилась к Маро:

— Пусть бегут к реке, там их спрячем.

— К Горячке? Где там прятать-то?!

— Найдём. Всё лучше, чем тут. Видишь, один вообще покоцанный, далеко не убежит по-любому… Эй! Слушать! Надо бежать! Туда! Туда бежать! — я махнула рукой в небольшой лесок рядом с дорогой, — мастер Маро и я бежать следом, спасать!

Удивительно, но кадарги послушались, и потрусили в лес, оставляя в глубоком снегу следы копыт. Я рванула следом… но остановил Маро, впихнув плотный свёрток:

— Эй, эй, стой! Куда ломишься! Лыжи надень!

Я выругалась и села на корточки, пытаясь примотать к ногам короткие куски дерева. Кожаные ремни слушались плохо, железные застёжки обжигали пальцы. О, где вы, не знающие белого ужаса пески и степи? Где?!

— Ну Кееети! Будто первую зиму на свете живешь!

Маро со вздохом опустился на колени, и в пару движений затянул всё, что нужно. Мы пустились в «погоню». Удивительно, но перерожденцы скакали чуть ли не быстрее нас. Вот твари выносливые!

Сердце переместилось куда-то в уши, руки налились свинцом. Лучше уж по пескам в полном вооружении, чем это! И деревья проплывают медленно-медленно, будто в дурном сне. Как же долго! А на прогулках-то казалось — вот она, речка, рукой подать.

Наконец, мы выбежали на край крохотного плато. Несколько перекрученных стволов наклонились над обрывом, словно готовясь нырнуть в Горячку: приток главной реки, Кипящей, бурлил где-то внизу, под пеленой пара.

— Направо! Направо поворачивай! — крикнул Маро.

Перерожденцы свернули, понеслись в указанном направлении, уже не обращая внимания на трель кадара. Всё, времени нет! Я занесла палки, чтобы последовать вниз, но Маро дёрнул за рукав.

— Стой! Да погоди ты! Не успеем. Разделиться надо. Давай я тут останусь, подзадержу погоню, а ты уж спрячь воликов получше. Главное, чтоб не ревели.

— О! Отличная идея! — ответила я, и тут же огрела Маро лыжными палками.

— Ааааа! ****! — согнулся пополам парень, — ты что?! Больно же! Ты мне рёбра сломала, монторп тебя!

— Ничего я не сломала! Но правильно, ори и стони, как можешь, чтобы подольше на тебя отвлеклись.

Я развернулась и побежала дальше, к спуску. Точнее, горке: даже кадарги скользили, щёлкая копытами, и хватали руками воздух. Не оставалось ничего, кроме как снять лыжи и съехать на заднице.

— Мастер Маро бежать близко. Где мастер Маро? — науспился один из кадаргов, оглядываясь, — Пятый говорить мастер Маро.

— Наверху. Помогать. Иди за мной, я прятать. Так, ты — Пятый, а ты… как там… Третий?

— Третий, — едва слышно промямлил раненый перерожденец, — Третий муууе справиться. Третий мууусть плохой свобода. Муугнетатель забить…

— Угнетатель скоро сюда прибежит! Вперед идти! Вперёд, к реке!

Пятый мукнул и послушно зацокал по камням к бурлящему потоку. Но второй, вернее, Третий, только прохрипел:

— Третий никак. Третий большой. Третий болеть, мууу, мууу… Угнетатель поймать Третий. Третий мууумереть. Надо забить третий! Забить!

Я резко выдохнула. Да с удовольствием, монторп тебя дери! Только вот нужен ты пока для другого, придурок вологоловый. Совсем другого. Но как это провернуть? Вот как?! Время поджимает. Пещера на берегу есть, но они туда вдвоём не поместятся, да её и обыщут в первую же очередь. Наверх не подняться — на грёбанном снегу всё будет видно. Ну что за долбанный мир! Одна вода и камни! Даже цепи Пламени нормально вывести не могут, потому что забыли всё со своим грёбанным стабильным простра…

Так.

— Третий, а Третий? Бок болит, да? Ну ничего, ничего. Подойди-ка сюда. Вот сюда, да. Умничек…

Я повела его к самой кромке воды, туда, где остановился Пятый. Горячая водная пыль начала росой осаживаться на руки и одежду. Присесть, смочить в воде найденный в кармане платок, шагнуть к Третьему, наложить на рану. Перерожденец вздрогнул, но не отшатнулся. Отлично.

— Пятый! Закрыть глаза и стоять! Не двигаться! Ждать! Ждать!

Кадарг послушно зажмурился и закрыл лицо руками. Я взяла Третьего за локти. Теперь встать поудобнее, ногу за копыто, как для броска, и…

Граница двух, а тем более трех, сред — тоже граница миров. Где-то она четкая, где-то расплывчатая, где-то — лишь сеть из того и другого. Сеть неплотная, изменчивая, нестабильная, с «дырками» на месте узелков и вихрями на месте ячеек. Именно такая сеть раскинулась над рекой горячей воды, текущей среди заснеженных скал. В детстве, в Сетере, мы часто играли в соляную переправу. Жарким полуднем прыгали по выступам породы так, чтобы не коснуться ногой раскалённого солончака. Но никому не могло взбрести в голову тащить с собой тяжеленный мешок, тем более, с живым грузом, который ещё дрожит и изворачивается. И мычит вдобавок. О боги…

Удар о береговые камни выбил дух. Пока я ловила ртом воздух, Третий успел уползти за большую скалу, и свернуться за ней в скулящий комок.

— Ну? Как чувствовать? — я подошла к нему, двигаясь медленно.

Перерожденец задрожал ещё больше. Шелохнуться не смел, лишь забормотал что-то неразборчивое. Я наклонилась и ощупала повязку на ране. Влажная, но скорее от пота. Вот ведь тварь живучая, а!

— Сидеть и не вставать, ясно?

— Мммуууу…

— Погоня приходить на тот берег. Ты сидеть. Просто сидеть. И Пятый сидеть рядом. За вами приходить утром. Мастер Марш приходить. Или я. А пока ты сидеть. Тихо сидеть. Все понял?

— Ммууу…

Да чтоб тебя монторпы разорвали! Я повернулась к реке, прикидывая, как лучше вернуться, и… с ужасом увидела отблески фонарей почти над самым обрывом.

Лихорадочная свертка. Схватить Пятого, снова свёртка, снова удар. Слава богам, кадарг уже сам деранул прочь, заметив невдалеке поскуливающего товарища. Решив, что теперь они разберутся и без моих напутствий, я собрала последние силы, сделала обратную свертку… и тут же врезалась в Дарна.

— Кет! Кет, ну что? Где? Где они?! — орал директор, лихорадочно стряхивая лыжи, — как в реке?! Что значит утонули?! Да я тебя саму утоплю сейчас, ****!!

Тут с высокого берега неторопливо съехал Халнер, а за ним — Равор, взметнув льдистую крошку вычурной струёй.

— Там один покоцанный был! Весь след в кровище! Неужели долбануть его не могла?! А второй где? Где второй ублюдок, я тебя спрашиваю?! Вон следы копыт! Все за мной!

Однако отпечатков было мало, и все вели к кромке воды — бурлящей воды реки Горячки.

— Дарн, они точно ушли в реку. И, знаешь, они вряд ли выплыли. На стремнинах кипяток, это даже кадаргам не под силу, — подытожил Халнер.

— А ты почем знаешь?! Сам проверял, что ли? А если выплыли?! Завтра! Искать! Как рассветет искать! Вся долина у меня искать их будет! — продолжал бушевать директор, расхаживая туда-сюда и затаптывая остатки следов.

Потом он, наконец, опустился на большой камень и достал скомканный платок.

— Фуххх… вот твари неблагодарные! Заботишься о них, заботишься, от кровных денег на эти стойла отдираешь, а они! Ещё Маро зашибли, ушлёпки! Уффф…

Дарн вытер лоб и пнул мелкую гальку.

— Слушай, я думаю, надо возвращаться, — проговорил Халнер, хлопая брата по спине, — скоро утро уже. Как раз всех оповестишь, прикажешь искать. Если кадарги вдруг выплыли, то всё равно они в ожогах и без припасов, далеко не уйдут. А нам всем надо отдохнуть. И вообще, тебя самого покоцали.

— Да ну, покоцали! Скажешь тоже! Царапины. Кадарг с косой, ну это ж надо! Эх, ладно… Пожалуй, ты прав. Пойдёмте отсюда.

Он встал и, закинув снятые лыжи за спину, начал карабкаться по склону обратно на плато. За ним хвостом последовал Равор. Халнер задержался, якобы помочь мне затянуть плечевые ремни с лыжами.

— Где?

— Тот берег.

— Тот?! Как?

— Свертка.

Одобрительно хмыкнув, он подтолкнул меня вперед.

Примерно на середине рощи мы набрели на Варка, старого слугу. Он тащил Маро на самодельных носилках из перевязанных веревкой ветвей. Парень стонал и взвизгивал по любому поводу и без — видно, крепко вошёл в роль.

— Ну что, ушибленный, как самочувствие?

— Живой пока, — пробурчал Маро, и с гримасой потёр грудину, — в тепло бы…

Гарди, особняк Дарна, встретил нас светом в каждом окне, выстуженным теплом, и бледной Изабель. Одетая в тёмное, несвойственно-скромное, платье, фифа расхаживала по гостиной, поправляя вычурные статуэтки на затейливых кружевах.

— Вернулись! Слава Апри! Ну что, что? — закричала она, бросаясь к нам, — все живы? Кадарги потопли? Ну и пусть их! Главное, вы все здоровы! Что? Маро? Ах, мальчик, кто это тебя так? Ну ничего, это не страшно, не страшно, заживёт заживёт…

Я почти сразу отшагнула в сторону и теперь наблюдала, как Изабель виснет на шее у всех по очереди — Дарна, Равора, Маро… Халнера. Который ей ни разу не любовник и не сын. И не племянник тоже. И вообще никакой не родственник. Радость у неё прёт, видите ли! Ща засуну ей эту радость в…

— Айайай! — заверещал кто-то.

Это оказалась служанка, на которую посыпались искры из наддверного светильника.

— Ай, да что же это, боженьки! — женщина отскочила в сторону, — недавно же сменили! Ох-хохо… Мастер Дарн! Вернулись! Как я рада! Догнали? Нет? Ну и монторпы с ними, прости Великий Апри! Ах, да вы же замерзли все! Сделать горячего? Чай? Травы? Молоко?

— К монторпам молоко! — отмахнулся Дарн, плюхаясь в кресло, — настойку неси, самую крепкую. Ну, ту твою, на иголках. Дамам чай.

— Сей же миг! — служанка ринулась на выход.

— Да, и Лиз! Горячие бинты ещё. И примочку для синяков, — окликнул её Халнер.

— Да, Хозяин! — присела она в неуклюжем реверансе, и скрылась за дверью.

— Хозяин, — фыркнул, передразнивая, Дарн.

Затем он откинулся на спинку кресла, и начал массировать глаза. Изабель засуетилась, рассаживая всех по диванам вокруг низкого столика. Вскоре прибыл чай, настойка, и тарелка с крохотными кусками вяленой рыбы, пришпиленными зубочистками к сухарям. В смысле, подсушенным булочкам. Таким не наесться ни в жизнь! Хотя чего ещё ожидать от дома, где Хозяйкой эта фифа? Хорошо хоть, настойка какая надо, даже сквозь стекло алкоголем пахнет. Выглядит, правда, как разжиженное… кхм. Причём тут внешний вид? Главное — вкус!

— Ой, ой, мне совсем немножко! — воскликнула Изабель, помахав пальцами над своей чашкой, — Равор, сынок, так много не наливай! Только в чай, в чай, слышишь?

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Равор залился краской, но просьбу матери выполнил: налил себе явно меньше, чем хотел. Но всё-таки в рюмку.

Другая рюмка, только полная, стояла перед Дарном. Ещё одну держал в левой руке Маро, прижимая ею примочку к виску. На полированной поверхности стола, чуть правее моих колен, расположилась последняя рюмка, для Халнера. Впрочем, он пока пить не собирался, а стоял рядом с братом, помогая тому обработать небольшие рваные порезы на шее и ладонях. Идти в лазарет директор отказался наотрез, слугам больше не верил, а Изабель только побледнела и отвернулась: фифа боялась вида крови. Вот и теперь старательно смотрела в другую сторону, пытаясь поддерживать светский разговор.

Разговор не клеился, и упорно скатывался со спятивших кадаргов на раны и ранения. Я поболтала ложечкой чай и чуть не фыркнула. Видела бы она настоящих раненых! Да и вообще, как может женщина бояться вида крови?! Это всё равно, что шарахаться от собственной тени!

— Хватит уже! Отстань! Жить буду! — Дарн скомкал в руках салфетку и бросил её на подкатной столик, — давай уже посидим как люди, отдохнём. И нормально пожрать надо.

Он потянулся к колокольчику, чтобы снова позвать слугу. Халнер положил испачканное полотенце на тот же столик и обмыл руки в чаше с водой.

— Хал, давай уже садись! И отними, наконец, у Кет рюмку! Ты б, вообще, следил бы за ней получше, что ли, раз уж в дом взял. Не просыхает, как пойма по весне, а потом кадарги в реках топнут!

Чего?! Только я хотела огрызнуться, как вошла служанка с подносом теплых бутербродов. Записав, что приготовить на более основательный завтрак, она снова удалилась. Тем временем Халнер уже отобрал у меня «ёмкость», плеснув в утешение настойку в чай. Зря: в разбавленном виде она оказалась редкостной дрянью и пахла, как грязные портянки.

Вскоре в гостиной Гарди и без портянок стало не продохнуть: по приказу Дарна, сюда начали стекаться все «важные люди» из поселка. Ни Маро, ни меня, на этом собрании не предполагалось. К лучшему: еще Сопротивление поднимать и кадаргов как следует прятать. Так что, наскоро распрощавшись, мы вышли на свежий воздух.

Ночная темнота уже превратилась в дневной сумрак: Великий Апри выкатился из-за гор. Голубоватая корона истерично билась вокруг закрытого солнечного диска. Удушающе свежий морозный воздух врывался в горло, заставлял лёгкие содрогаться в кашле.

— Слушай, Кет, всё хотел спросить… Ты чего с этими кадаргами так взбеленилась-то? — проговорил Маро, открывая калитку, — ты что, правда до сих пор в Оррах? Ключ же вроде того… у Халнера теперь? Ну, после той их осенней драки…

Я только пожала плечами и сплюнула в снег.


Аркан V.ИЕРОФАНТ. Глава 22. Экскурсия


Через черноту неба раскинулись разноцветные полосы. Они то мерцали, то складывались в спирали, то развивались, подобно лентам на шлеме полководца. Но в небесах, как и на земле, не было ветра. Красно-зелёный свет то поглощал, то снова приоткрывал звёзды. Стояла абсолютная тишина, такая, что даже собственное дыхание казалось кощунством.

Не в силах больше стоять без движения, я отвела взгляд от неба и пошла дальше. Удивительно холодная для долины Хейдар, ночь выкалывала глаза, хватала за мочки ушей и кончик носа. Вот, даже природа против меня. Всегда против. Чужой мир, чужие правила. Всё чужое… Бац! Я пнула кусочек льда и пошла быстрее, даже не пытаясь маскироваться. К монторпам всё! И «патрули» эти директорские к монторпам! Прикопается кто — пошлю наводить порядок в Малом Замке. А порядок там требуется, ещё как. И молодёжь приструнить неплохо бы, и кадаргам беглым рога заломать, и известного политического преступника отыскать можно. Пламенного такого преступника, который любуется своим портретом в рубрике «разыскиваются» и заливается смехом при виде…

Боги, только не снова! Я зажмурилась и помотала головой, отгоняя поток образов — таких одинаковых и таких разных. Снова газетный заголовок, снова соткана из точек литограмма, где лежит ничком темноволосый мужчина, а рядом с ним воткнут в пол почерневший клинок. Нарна. Это у нас кинжалы проклятого народа Зрячих давно стали просто красивыми побрякушками «с опаской» и ходили по рукам кого ни попадя — только плати. А в Мерран, где все вечно озабочены сохранением крови, их использовали по прямому назначению. Ну, почти прямому. Открывать большое подпространство специально для дуэли, это ж надо!

В памяти опять всплыла ухмылка Марша, и заговорческий шепот:

— Чего перекосило-то? Знакомая картинка? И какой же титул?

Конечно, ответила в морду. Конечно, поднялся скандал. И конечно, послав всех самыми крепкими словами, я хлопнула дверью.

Но, почему-то, до сих пор погано.

Я снова остановилась, разглядывая пляску небесных огней, но быстро пошла дальше — холод усиливался. С одной стороны, погулять бы, но слишком холодно. Придётся идти… куда? домой? Можно ли назвать домом место, в котором согласилась жить от безысходности? Да ещё и с человеком, о котором не знаешь, по сути, ничего? А человек между тем полностью управляет твоей жизнью. Полностью. Вон, даже ключ от Орр теперь у него. «Ослабил как только мог, но снять без Дарна невозможно». Прелестно. Просто прелестно. Как старой Дейле мозги править, чтоб в овощ превратилась, так все инквизиторские навыки в дело. А как на братца повлиять — так ути-пути, он же младшенький, айайай, сам потом одумается.

Когда «потом»?!

Сморщив несколько раз нос, я яростно потёрла кончик рукавицей. Монторп раздери эту влажность! Даже флягу с настойкой лишний раз не достанешь: подпространство раскрывать и то холодно.

Улица мягко катилась вниз. Среди деревьев мелькнул силуэт особняка Варди. Вскоре потянуло ароматным дымом от поленьев бунии, которые дают больше всего жару. А уж запах-то какой, ммм! Горько-сладкий, тягучий, с примесью раскалённых солнцем камней и весеннего разнотравья. За этот запах я готова простить природе Мерран всё. Даже зиму.

Скрипнула калитка, зашуршала утоптанная дорожка, едва слышно вздрогнуло крыльцо. От прикосновения ладони, двери приветливо распахнулись, сначала в крохотный предбанник, затем в пропахший кожей и пеплом коридор. Раздевшись на ощупь, я заглянула в темную гостиную. Всё как всегда: красные угли в камине, едва заметные блики на коллекции оружия, и узкая полоска света под дверью в дальнем углу.

— Сопротивление — сборище придурков, — объявила я, входя в кабинет.

Здесь камин не зажигали вообще, но древесные стены дома и так перераспределяли тепло, поэтому любивший прохладу Халнер сидел в кальсонах и нижней рубашке, расстегнув ворот и закатав рукава.

— Ну и чего топить, если я ещё не пришла? А теперь сидит и мучается! Ладно. У меня новости. Маро собирается вести кучу народа в Большой замок, типа прошвырнуться, но на самом деле что-то искать. Что именно — не знаю, это всё у Марша какие-то идеи идиотские… так-то звучит как мародерка, но это не его стиль. Мне кажется, что-то конкретное искать будет. Что — не знаю, делиться мыслями особо не хочет, тем более со мной. Не доверяет, даже после того, как кадаргов этих грёбанных на себе приволокла… ты меня слушаешь вообще?

Халнер молча кивнул. Он сидел за письменным столом и, не мигая, смотрел в старый, ободранный по краям лист.

— Спать собираешься?

Он снова кивнул, и начал выстукивать пальцами свободной маршевый ритм.

— Только что из камина вылез монторп с сиреневой чешуёй.

— Угу.

Фыркнув, я обогнула стол и заглянула Халнеру через плечо. На пожелтевшем от времени листе, тонкие штрихи сливались в бастионы, башни, амбразуры.

— Большой замок?

— Да. Такой, каким он должен быть, — Хал вздохнул, и опустил гравюру на кипу чертежей и каких-то расчётов, — а сейчас это старая развалюха. Дарн совсем не заботится о нем. Даже мало-мальского ремонта не делали с тех пор, как дед Тойран умер… А теперь вот срочно надо укреплять целый кусок западной стены, пока окончательно не обвалилась. Мда… Про Маро и поиски это серьезно?

— Вполне. Он даже просил достать у тебя поэтажный план строений.

— Да-а? А тарвола в задницу он не просил?

— Чёт не припоминаю. Ну, слушай, можно же просто общую схему нарисовать. Они же всё равно полезут.

— И ты тоже, — сказал Халнер тоном, не терпящим возражений.

— Куда деваться, — вздохнула я и дернула его за мочку уха, — а ты сам-то прогуляться не хочешь? Показать там всё… мне хотя бы.

— Нет. Там давно уже не на что смотреть. И тем более нечего мародёрить. А вы обязательно возьмите светляков и крепкие веревки. И ещё плесневый хлеб и арбалеты. На южной галерее целая колония тарволов. Да, на северо-западе как раз начинается огромная трещина, аккуратнее. Из внутренних построек избегайте восточного комплекса, там все перекрытия сгнили, и теперь гнездятся птицеящеры — те, что давно одичали. Но самое главное — не лезьте в подземелья. Вот туда без меня точно соваться не стоит. Любому, кто рискнёт об этом заикнуться, отвешивай крепкий подзатыльник.

— Ладно, ладно. Потом проинструктируешь. А сейчас пошли спать, в конце концов! Я с ног валюсь. Да и тебе завтра вставать чуть свет. Что значит «зачем»? Кому тут дальние хозяйства весь мозг проели про новые сорта дорфы?

— Ну явно не тебе. И разве туда завтра? — Халнер выкопал из-под бумаг ежедневник в толстом в кожаном переплете, — а, точно… перенесли же… ну вот, Белочка, ты уже лучше меня всё помнишь… иди, я скоро.

Он поцеловал мою ладонь, а потом поднял со стола гравюру замка и снова погрузился в изучение старых чертежей.

***

Зимний рассвет в Мерран — та же ночь, только холоднее. И домашняя скотина перекрикивается, приветствуя встающий где-то над равнинами узкий серп солнца. Через какое-то время он, наконец, заберётся достаточно высоко, чтобы пролить тусклый свет на дома, гейзеры, заснеженные клочки полей… и вереницу придурков на лестнице в заброшенный замок. Воистину придурков: в своей пылкой речи Марш превзошёл самого себя. Он не прикрывался ничем, даже мародёркой, а пафосно заявил, что Сопротивление должно использовать любой шанс быть признанным, а для этого необходимо как можно больше информации, особенно о том, как устроены «логова угнетателей», и что в них можно интересного и полезного найти.

Ступени, ступени, ступени. Слава богам, на них почти не лежал снег — скальные выступы гасили ветер. Зато гораздо темнее, чем в посёлке. Свет от налобных колб со светляками едва доставал на несколько шагов вперёд. Казалось, тьма поглощает всё вокруг, хватает за ноги, давит на ладони и кончик носа. Мы шли, останавливались, снова шли. Пятна света отвоёвывали то щербатую ступень, то голые по зиме кусты. Мелкие, давно умершие в смертельных судорогах, листья, жалобно хрустели и всё пытались забиться в трещины, поближе к пучкам жухлой травы, которая пахла выжженной степью.

Мы с Маро поднимались молча. Двое ребят из театра, тех самых, что печатали листовки в ночь «бунта» кадаргов, пытались зубоскалить, но тоже вскоре притихли. Замыкал цепочку Пятнадцатый, или Пятнашка, молодой вологоловый перерожденец, как раз из тех, на кого повлияли пламенные речи главного сопротивленца Марша. Но жребий убийства Дарна выпал другим. Впрочем, агитация агитацией, а основную часть дневного запаса еды и воды для всех участников «похода» тащил именно кадарг.

Марш шел далеко впереди, вместе с Эвелин. Они о чем-то разговаривали, то и дело наклоняясь друг к другу. На особенно крутых участках лестницы, лекарка брала сопротивленца под руку, на расстоянии меньше этикетно-формального. Вот идиотка! Той истории с полуперерожденцем ей мало?! Надо, надо будет вправить мозги этой дуре.

С трудом подавив вздох, я постаралась сосредоточиться на ступеньках.

Наконец, лестница закончилась. Наша маленькая группа оказалась на площадке перед откидным мостом. Всё те же выщербленные камни, всё та же пожухлая трава. Только воздух чуть посуше, и пахнет уже камнями, и… гноем.

Тёмная «маскировочная» облицовка крепостной стены частично отпала, во многих местах виднелись прожилки белого камня. Он явно мягче, чем окружающая порода, потому что именно по светлым полосам угнездилось несколько кустов, а над воротами так и вовсе проросло деревце. Но всё это меркло по сравнению с огромной трещиной. Подобно рваной ране, разлом прорезал плоть стены, и теперь истекал колониями светящегося паразитного мха. Боги. Неудивительно, что Халнер отказывается сюда ходить. Я бы тоже не смогла бессильно наблюдать, как медленно угасает и разлагается родовая усадьба. В своё время газетных вырезок про Сетер хватило. Как там? «Музей тирании», в котором каждый зашедший простолюдин может наложить кучу на дорогущий Ниярский ковёр…

— Эй, эй, осторожнее! — кто-то схватил меня за локоть, — нельзя ближе! Сейчас волна пойдёт, завихрением сдует!

— Чего? Какая волна?

— Воздуха, какая! — вмешалась Эвелин, и схватила меня за вторую руку, — это, между прочим, не просто крепостной ров! Неужели не чувствуешь? Слушай!

Я давно заметила, что из зёва трещины-рва поднимается тёплый воздух и раздаётся гул — далеко, на пределе слышимости. Но сейчас звук становился громче, явно приближаясь. Приближась. Прибли…

Волна горячего, почти раскалённого, ветра, вырвалась вверх и разбилась о «потолок» каменного козырька. У нас подобный ветер дует из пустынь, иссушая любые посадки, хороня заживо людей, заметая песком целые селения и даже дворцы. Кромешная мгла, вой воздуха, треск молний — последнее, что слышит несчастный, попавший под огненное дыхание богов. Но здесь дышала не пустыня, а… гора? Планета? Замок?

Из-за разницы температур, ветер заметался, складываясь в вихри. Они выбивали слёзы, валили с ног, пытались унести за собой — сначала вверх, к каменной «крыше», потом вниз, в ров. Все вцепились друг в дружку, наклонили головы к груди и зажмурились: иначе не выдохнешь, да ещё получишь плёткой по глазам. И тут до меня дошло: если это действительно дыхание, то все признаки разложения замка — трупные пятна на живом теле. Живом, ведь крепость дышит, дышит физически, вместе с горой, потому что они — единое целое. Целое, от самой высокой башни до самого камушка на осыпи у подножия. Поэтому трещина в стене — действительно гнойная рана, облицовка — облезающая кожа, а мост — палец, по которому несколько муравьев могут заползти на огромную каменную ладонь.

И муравьи поползли. По широким, крепким доскам, очищенным от снега и льда. Удивительно, но острия поднятой решетки выглядели вполне ухоженными, а на огромных петлях ворот ни пятнышка ржи.

— О, глянь, Эв, жив ещё старый Верд! — словно услышав мои мысли, воскликнул Маро, — порядок до сих пор держит…

— Порядок! Скажешь тоже! — фыркнула Эвелин, — стена, того и гляди, рухнет! Хорошо ещё, монторпы не угнездились в какой-нибудь башне.

— Рискну заметить, настоящие монторпы тут жили раньше, — проговорил Марш, — монторпы в человеческом обличье… Не так ли?

Все промолчали.

Мы двинулись через двор дальше, ко второй стене. Вернее, не столько стене, сколько огромной ступени, в которой либо выточены, либо надстроены ходы и этажи.

Прохода в ней было три. Центральную арку перекрывала опущенная решетка, левую — завалили дерьмом тарволы, которые угнездились в помещениях выше. Свободным остался только самый узкий, кухонный проход в дальнем правом углу. Поскольку замок находился, по сути, в гигантской пещере, главный донжон располагался в самой глубине. Чтобы добраться до него, пришлось миновать не только бывший скотный двор и засранный одичавшими птицеящерами птичник, но ещё несколько арок. Я с восхищением отметила, что в потолке каждой из них торчат острия портикул. И, кстати, не особо ржавых. Хм. Прыткий дедок-смотритель, однако.

Наконец, оставив позади третью «ступень» с храмом и оружейным крылом, мы вышли к задней стене пещеры. Здесь тёмная порода сменялась светлой. Она искрилась в лучах налобников и, казалось, сама светится изнутри. Светится и… летит. Плавные контуры проступали постепенно. Чем дольше держался взгляд, тем больше абрис стен напоминал огромного крылатого ящера: голова и шея хищно вынырнули вперёд, уступы плеч и раскинутых крыльев только-только показались из толщи горы.

— А мы это… нам точно в Белку надо? — протянул один из «печатников», — может, со складов начнём лучше… или вон, справа… забыл, что там…

— Оружейка, — не глядя, ответил Маро, — но туда потом. Начать осмотр надо с Белочки.

— С кого?! — поперхнулась я.

— Белочки. Это Белый замок, — растолковала Эвелин, — и у некоторых куча суеверий на его счёт.

— Ни **** себе суеверия! — взвился Маро, — там реально стрёмно! Глюки сплошные, будто непросыхал Гарию с дрянным пойлом!

— Но ведь именно это — центральный донжон, не так ли? — произнёс Марш, — выглядит, конечно, так себе… Но что-то интересное наверняка найти можно. Нам не пристало бояться.

Бояться! Припёрся, понимаешь, мародёрить, хотя хозяева живы и здоровы, и ещё выкобенивается! Монторпы тут жили, понимаешь. Замок ему так себе, видите ли.

— Кет, ты чего там застряла? — обернулся Маро.

Стиснув зубы, чтоб не сболтнуть лишнего, я проследовала в каменный клюв.

Тяжёлая дверь оказалась не заперта и подалась легко, без малейшего скрипа. Зажгли факелы. Ровно отёсанные стены огромного холла плавно переходили в высокий потолок. Сзади, справа и слева мутно отсвечивали витражи. Каменный пол выложен мозаикой, которая изображала герб Хейдар — белый птицеящер летит над морскими волнами, а по воде плывёт меч.

— Ну, и зачем мы тут? — заныл младший «печатник», — даже в Малом замке приятнее. Там хоть мебель живая. А это что за мертвечина грёбанная?

Все, кроме Марша, нервно оглядывались и кусали губы. Кадарг так и вовсе вжался во входную дверь, боясь открывать спину.

— Ну и вали, один во дворе стоять будешь! — огрызнулся Маро, — а лучше язык прикуси! Мебель-то мертвая, а глюки-то будут вполне живые!

Я чуть не выдала пацанам по затрешине, но вовремя сдержалась. В самом деле, для тех, кто не умел чувствовать нити пространства, здание мертво: ни проросшей мебели, ни паразитного мха, даже пыль какая-то неживая, сбитая комочками. Но, как и во всём замке, тончайшие жилки на стенах бились, словно под землей пряталось сердце. Сейчас они притихли, словно по приказу.

Марш сказал разделиться на группы по трое, искать интересненькое, и запоминать все необычные виды, звуки, и запахи. Кадарг Пятнашка так и остался дрожать у входной двери, «охраняя» мешок продуктов.

Нам с Маро и младшим «печатником» досталось левое крыло: столовая, кухня, и несколько комнат непонятного назначения — не то чайные, не то кабинеты, не то просто гостиные. Во всех помещениях — тишина, мрак, запах пыли и горячих камней. Я простукивала и прощупывала стены в поисках потайных ниш, скорее по привычке, чем по надобности. Тайников не так уж много, и все довольно простые, вроде подвижных полок или скрытых механических дверей. Ещё в паре мест, возможно, прятались проходы, но туда я решила не лезть — мало ли какие могут быть ловушки в старом замке? Рисковать своей шкурой ради чьего-то гнусного любопытства — увольте. А вот что встречалось действительно часто, так это неоправданно пустые стены. Никаких фамильных портретов, знамён, гобеленов. Все книжные шкафы и полочки для безделушек пусты. Из картин только пейзажи, охота и прочие пустяки. Несколько каменных вазонов, пяток напольных часов, один ночной горшок, неведомо как и почему попавший под кресло. Хм, интересно. Надо будет у Халнера спросить, куда всё делось.

Через несколько часов мы собрались в холле, перекусить и решать, что дальше.

— Ну что, пошли отсюда? — с надеждой спросил Маро, чавкая ломтём сыра.

— Мы же только первый этаж осмотрели! — оскорбился Марш, аккуратно откусывая небольшой кусок хлеба, — а, кстати, в замке наверняка есть подземелья. Кто-нибудь знает, где вход? На схеме он есть?

— Неа, нету. Из нас туда никто не ходил. Ты ведь тоже не знаешь да, Эв?

— Вон, у Кет спроси лучше, — фыркнула Эвелин, и поёрзала в кресле, на котором они с Маршем сидели вдвоём, — она ж у нас вроде как Хозяйка.

Я поперхнулась.

— Монторп тебя дери! Хватит чушь пороть! На кой вам вообще подземелья? Тут и так на три жизни смотреть хватит! И второй этаж ещё, и третий! И это только здесь! А по мне так вообще лучше с других зданий начинать, ближе к воротам. Хотя, если бы премногоуважаемый мастер Марш соблаговолил, наконец, сказать, что конкретно мы ищем, было бы гораздо…

— …гораздо больше сведений, чтоб продать подороже в случае неурядиц. Если с телегой листовок застукают, например.

— Слушай ты, ****!

Я вскочила, чуть не перевернув низкий стол с едой. Маро вскочил следом, но его опередила Эвелин, встав между мной и Маршем.

— Даже думать не смей, — прошипела лекарка, сузив глаза.

Всё замерло. Только раз-два-три, сердце бешено застучало в висках. И факелы — факелы буквально вспыхнули, заливая холл светом….

Из глубины коридора раздался угрожающе-высокий клёкот и клацание когтей по полу. «Печатники» подпрыгнули и ломанулись выходу. Дверь стояла распахнутой — кадарг Пятнашка, не отходивший от нее дальше пары шагов, уже выскочил во двор. Клёкот стал громче. Марш посмотрел мне за спину и побледнел. Потом он буквально сгрёб Эвелин в охапку и драпанул, не оглядываясь.

— Чего стоишь! Валим, быстро! — заорал Маро.

Выронив бутерброд, братишка смылся.

Удостоверившись, что все сбежали, я глубоко вдохнула и выдохнула, затормаживая клацание и клёкот. Тщетно: звуки стали громче, словно взаправду приближаясь. Что за****? Не может же иллюзия начать самостоя…

С балюстрады второго этажа спикировал птицеящер: небольшой, меньше человеческого роста, и абсолютно белый. Но не альбинос — из-под чешуйчатых век смотрели золотые глаза, ноздри рядом с клювом — нежно-розового цвета. Ээээ… я вообще-то черного представляла…

Приземлившись рядом с местом «пикника», животное принюхалось и пошло четко на еду, переваливаясь с лапы на лапу. На меня птицеящер не обратил никакого внимания, лишь немного задел хвостом. Тёплым, живым хвостом.

Я сглотнула, и начала потихоньку отступать, разворачиваясь к двери. Бояться собственных иллюзий, конечно, бред. Но в том-то и дело, что это не иллюзия, а если и да, то не моя. И вообще, мелкий-то он мелкий, но мало ли, как одичал в заброшенных хоромах? Лучше тихо-тихо сва….

— Спокойно! Он ручной. Сыр только обожает, — раздался знакомый голос.

Слова нашлись не сразу, и все — отборная брань.

— Тоже рад тебя видеть, — усмехнулся Халнер, — ну что, как тебе замок?

— Замок! Прекрасный замок! Только гарнизон маловат для такой громадины! — фыркнула я и скрестила руки на груди, — ты почему не сказал, что тоже придёшь?!

— Кхм. Какой гарнизон?

— Откуда я знаю, какой! Может, это дед-смотритель по стенам прыгает, как кузнечик! Или тарволы прицельно гадят маслом на дверные петли! А ты от вопроса-то не уходи! Почему не сказал, что прид…

— Потому что.

Тон настолько окончательный, что пришлось замолчать. Птицеящер, тем временем, сожрал весь сыр, хлеб, поклевал фрукты, и принялся жевать брошенный заплечный мешок.

— Да что ты делаешь! Вот скотина прожорливая, а! — я попыталась отнять мешок, но птицеящер только сильнее сжал клюв и утробно заклекотал, — ишь ты, вцепился. Как звать-то его? Молодой совсем, да?

— Тирри. Тирри, дай сюда, — Халнер шагнул вперёд и отнял основательно покоцанный заплечник, — нет, не молодой. Он почти ровесник Эвелин. Для птицеящера это немалый возраст. Тирри просто мелкий. Понимаешь, белые вылупляются очень редко, и мало растут. Зато живут долго, как люди.

— Понятно… Ладно. Пойду, пожалуй. Ребята уже, наверное, похоронки поют. А может, вообще обратно заявятся, посмотреть на мой хладный трупик.

— Не заявятся. Их сейчас птицеящеры по всему замку гоняют. Всё разминка животным… Потом встретитесь. А ты, кажется, просила экскурсию.

И он кивнул на едва заметную дверь в углу. Углу, которого до этого не было.

***

Куклы с парадными доспехами, иногда под защитными колпаками, иногда без. Портреты обычные, портреты гобеленовые, портреты-литограммы. Флаги развёрнутые, свисающие с потолка. Флаги свёрнутые, сложенные штабелями. Щиты. Картины. Гербы.

— А, вот куда всё подевалось… — протянула я, оглядывая большой полутёмный зал, куда мы вывалились, поплутав по скрытым коридорам, — то-то, думаю, пустовато в гостиных. Это что, условие пепельного титула такое?

— Да нет. По закону только печать с родовым гербом использовать нельзя, и флаг на главном шпиле поднимать. А с этим всем как хочешь, — Халнер подкрутил что-то в нише на стене и огонь в светильниках стал ярче, — просто я… так сохранность лучше. Проветривать только надо — что-то разворачивать, что-то сворачивать. Хотя бы раз в несколько лет. Ну что, пошли?

Мы начали ходить между горками родового скарба. Халнер рассказывал много интересного, переплетая семейные легенды и исторические события, а то и вовсе анекдоты.

— А вот это прапрадед Хорвум. Воевать он не мог, в детстве неудачно упал с птицеящера и повредил ногу. Зато хорошо чувствовал, как идут жилы руд. Во время Объединения это было важно — во многих рудниках окопались еретики, а Вирему для войны нужны были ресурсы. И вот пошёл Хорвум как-то до ветру, и нашёл руду Меррил. Прямо здесь, в Императорских горах. Ну и получил благодарность.

Мы стояли перед гобеленом с типичной сценой «король в окружении семьи и придворных благословляет коленопреколонённого верноподданного». В короле моментально узнался Вирем-Объединитель — краса, гордость, и отец-основатель правящей династии, тот, кто сумел заново объединить распавшуюся после Катастрофы Империю. И заодно украсил своим чеканным профилем золотые виремы.

— Месторождение оказалось небольшим, сейчас оно полностью выработано… но тогда именно оно помогло выбить еретиков из Песчаного, а не торговаться с ними за главный рудник.

— Да, забавная история, — протянула я, — чего только не случается в жизни…

Халнер почему-то усмехнулся, а потом шагнул к гобелену и взялся за нижнее древко, которое оттягивало ткань. Щелчок, и пространство позади меня наполнилось полупрозрачными фигурами героев картины. И не только людей. Из пола выросло небольшое возвышение с троном резного дерева. В твёрдой руке появился чуть щербатый, явно побывавший не в одном бою, меч, а на узорных коврах склонились придворные.

— Ух ты! — я потянулась к иллюзии, — надо же, как живые… потрогать можно?

— Можно, но не стоит. Камни уже старые, видишь, память постепенно угасает. А подробности этой технологии утеряны, сейчас уже не делают таких картин. Тем более, еретических, как эта.

— В смысле, еретических? — удивилась я, разглядывая типичную толпу, — что не так?

— Не что, а кто. Вот она, — Халнер указал на девушку по правую руку от короля, — это Селия Чёрное Солнце. Старшая дочь и наследница Вирема… которой в официальной истории просто нет.

Я пригляделась. Ничего себе королевна. Платье очень простого кроя, без узоров и вышивок. Ни перстней, ни ожерелий, только узкий обруч на золотистых волосах и небольшой медальон с тремя разноцветными камнями. Высокого роста, с характерными для мерранцев узкими скулами, девушка положила одну руку на спинку трона, а вторую — на рукоятку Нарны у правого бедра, и задумчиво оглядывала двор абсолютно чёрными глазами.

— Хм. Надо же. Я только про сыновей читала. А почему так?

— Ну как почему. Объединение это не только война. Когда начали присоединять Север, Вирем породнился с древним родом Селар, на который опирались еретики. Всё бы хорошо, но жена умерла родами, принеся дочь. А по брачному договору пол наследника был не важен. Поэтому, когда вторая жена, уже из своих, принесла сыновей…

— Угу. Ясно. Убили?

— Пытались, но уже после смерти Вирема — он-то договор чтил. В итоге сослали в монатырь, в знакомый тебе Тмирран, кстати. Он был тогда женским. И постарались уничтожить все свидетельства существования Селии.

— Вот как… — я вгляделась в черты лица королевны, — да уж. Чего только не бывает. Слушай, а как эта штука работает? На камнях иллюзий это понятно, но что с ними делали?

— Не только иллюзий, ещё и Кади. Их распихивают по помещению и хитро сворачивают пространство несколько раз. А потом вытачивают пластины, через которые пропускают свет. Вот, — он взял меня за руку и положил пальцы на нижнее древко гобелена, — здесь и сзади, чувствуешь?

— Ага.

Выключатель щелкнул, картина истаяла в воздухе. Последней, словно нехотя, ушла в пустоту Селия.

Селия. Хм. Опять это имя.

Размышляя о совпадениях, я пошла за Халнером дальше, попутно выспрашивая технические вещи о строительстве замка. Оказалось, комплекс действительно выточили из самой горы, вернее, выели специальными червями. Именно поэтому внутри стен сворачивать и разворачивать пространство попросту невозможно. Ну, если только ты не «представлен» древней охранной системе, которая непостижимым образом завязана на саму гору. Благодаря этой связи, замок раньше самовосстанавливался по воле Хозяина, за счёт его кровных сил. Но после Катастрофы технологию утратили, поэтому теперь ремонт делается самыми примитивными средствами — камнями и мастерком. Если делается вообще.

Под разговоры мы вышли из гербового зала. Через пару лестничных пролётов очутились перед стеной, оброщенной деревянными панелями. Нет, всё-таки мне никогда не привыкнуть к такому расточительству!

— Ну что, кто-нибудь спрашивал про подземелья? — поинтересовался Халнер, проводя ладонью по отражению огня в узоре древесных волокон.

— А как же! Его сопротивленчество Марш был очень, очень озадачен, что не может найти ни одного входа.

Часть стены отъехала в сторону, открывая узкую лестницу.

— Увы, это дело времени и везения, — Халнер сделал факел ярче и шагнул вперёд, — кстати, он не сказал, что конкретно ищет?

— Неа. Но просил все необычные явления запоминать. А что?

— Просто интересно. Пошли.

Подземелье под замком Хейдар оказалось трёхуровневым, но не слишком сложным. Коридоры с высоким потолком, практически прямые, развилок мало. Ловушка попалась всего одна, да и та ржавая. Потом пол начал идти вверх, и перерос в крутую лестницу. Она вышла к металлической двери, обитой полосами упругого минерала таф. Немного повозившись, Халнер распахнул створку. Мы оказались в большом зале. Здесь, вместо запаха мокрых камней и старого дерева, витали ароматы церковных масел, и чего-то, похожего на сушёные цветы. Отблески пламени плясали на уступах стен. В центре зала поблескивала алтарная «тумба», над которой висел кусок матовой темноты.

— Ого! Тут что, смотритель и за храмом следит? — удивилась я, проходя ближе к алтарю.

— Вроде того. Хотя храм и сам за собой смотрит, ещё со времён Духов. Сначала-то он им был посвящен. Потом, когда приняли истинную веру, алтарь решили просто надстроить. А вот Стражи остались, их можно убить только вместе с замком. Вон туда смотри. Нет, левее. Видишь?

Я посмотрела и вздрогнула: на нас из-под пола вылез трёхрогий ящер, и начал разминать лапы. Огромные когти царапали камень амвона, словно алмазный резец размягчённую глину.

- ****!

— Ну, ну, Кети. Это только статуя с иллюзией движения.

Тряхнув головой, заставила себя подойти ближе. Чем ближе подходила, тем мрачнее становилась морда каменного существа. Казалось, миг — и острые зубы вцепятся в нарушителя спокойствия. То-есть, в меня.

— С-слушай, а почему именно такой… эээ…страж?

— Когда-то трёхрогий ящер был символом нашего рода, но после победы над еретиками его заменили на птицеящера. Однако родовой храм остался в прежнем виде. Как и склеп. Весьма просторный, кстати.

— Заселиться не планируешь?

— В ближайшее время — нет.

Халнер протянул руку и похлопал существо по морде. Статуя сразу же успокоилась и замерла. Однако вместо того, чтобы отнять руку, Халнер так и застыл, сжимая недовольно сморщенный каменный нос.

— Хал? — не выдержала я, — Хал!

— Ш!

Он наклонил голову, словно прислушиваясь. Потом резко повернулся ко мне.

— Так, дуй на старый птичник, эти мудики раздразнили старых самок, а там гнездо с яйцами. Совсем близко не подходи, а помаши им и выведи через правую дверь в кухонном корпусе. Правую, не перепутай! Справишься?

— Ну, постараюсь. А ты не думаешь, что меня могут…

— Не могут. Я буду рядом, только под маскировкой, — ответил Халнер.

И исчез.


Аркан V.ИЕРОФАНТ. Глава 23. Ось мира


В моём родном мире такого понятия как «чердак» не существовало в принципе. Состоятельные люди порой крыли дома солнечными пластинами, чтобы использовать естественное тепло для инициации Первой, или «домашней», цепочки цветного Пламени. Обычно же, жили буквально друг у друга на головах, закапываясь глубже в землю: каждый клочок пригодной для людей территории у нас на вес золота. А вот в Мерран селились широко и удобно, и порою для хранения старых вещей отводили целый этаж, называя его «чердак». Был чердак и в Варди: огромное, пахнущее пылью, деревом и сухими цветами помещение, куда дневной свет не пробивался вообще.

Сначала я ходила туда только затем, чтобы убрать подальше всякие салфетки-статуэтки-финтифлюшки-лишние вазочки, потом — чтобы эти самые вазочки заменять (то разбивала их, то взрывала — ходовая оказалась вещь), а в итоге попросту, чтобы убраться. Особняк Варди оказался чистюлей, ему очень нравилось, что кто-то, наконец, «расчёсывает» его порядком свалявшееся пространство на самой маковке. Ну и, конечно, копаться в хламе окаалось любопытно: семейство Хайдек то и дело приоткрывалось с новой стороны. Игрушки, одежда, мебель — немые свидетельства трёх живших в Варди «пепельных» поколений.

Особенно любила я разглядывать литограммы, скоропулёзно подписанные мелким круглым почерком. Пепельноволосый малыш-Тойран со своим неудачливым отцом-дуэлянтом, строгая сестрёнка — Торала, её дочь Илла, она же — мать Халнера (аж в двух свадебных платьях), и её дети. Особенно удалась карточка, где младшие отпрыски стояли втроём: на первом плане — чернявый карапуз с хворостиной, чуть за ним — рыжая девочка с куклой, а совсем сзади, немного отступив в сторону, иронично лыбился высокий светленький подросток.

А потом в уголке обнаружился небольшой, в два локтя на локоть, обтянутый твёрдой кожей, сундучок с «сокровищами». Очередной альбомчик литограмм, на сей раз с младенцами, несколько ободранных детских книг, непонятные рисунки, кукла в невообразимом наряде, маленькая детская лютня, и тончайшей работы цветок, составленный из множества выточенных солнышек-линз. Этот цветок так мне понравился, что я притащила его с собой в «лабораторию», где радостно воткнула в одну из пустующих и пока целых вазочек. Там он и простоял несколько дней, пока Халнер не зашёл глянуть на мои успехи:

— Луч стабильный, вижу. Хорошо, а с фокусировкой что решаешь? И с какими… это ещё что?! Откуда?! Где ты это выкопала?!

Завидев рукотворный «лютик», Халнер буквально взвился, словно его скорпион в промежность укусил. Более того, попёрся вместе со мной на чердак, смотреть на тот сундучок «сокровищ».

— Вот зар-раза… надо было сжечь… всё сжечь… — бормотал он, перебирая детский хлам, — о Апри, это ещё что за…

Потом, пнув стенку, Халнер обозвал особняк предателем, и выставил меня с чердака «наводить порядок в полезных местах, а не **** чесать». Сам же подхватил злосчастный сундочок, пробурчал что-то про Большой замок, и вышел в темноту зимнего дня.

Пришлось отправиться на кухню. Хорошо, у Лози, приходящей горничной, сегодня выходной, не будет комментировать под руку. Оглядев помещение с закопченной печью, я вздохнула и налила себе любимый отвар, чтобы собраться с силами и морально подготовиться к грязной работе. Только допить чай не удалось. В мембрану черного входа кто-то постучал. Тьфу ты!

Характерный шелестящий стук снова забился ритмичным эхом. Вечно они через заднее место! Не смотря на то, что в окне кабинета для почтовых птиц пророщена специальная форточка, и даже имелась уличная кормушка, почтовые таусы почему-то часто залетали через кухню. Вот и сейчас, вместе с волной холодного воздуха, через открытое мною окно, вкатился большой, в две ладони, комок синего цвета и истерично заорал. Немного усилий на поимку — и, сняв пространственный карман, обнаружила плоский пакет «Дариану Хайдеку!!СРОЧНО!!». Вскрыть? Или потом? Халнер ещё свалил куда-то… Хотя, он бы не помог: «кровяные» печати только с адресатом вскрыть получится. Повздыхав, я отнесла орущую птаху в кабинет, засунула в свободную клетку. И потопала к Дарну, благо идти недалеко.

Дверь открыла Лиз. Что ж, это мы с Халнером не любили, когда в доме без дела трутся посторонние, а Дарн с Изабель слуг почти не отпускали — особенно теперь, после истории с кадаргами.

— О, хозяйка Аделаида, а хозяин Дарн отдыхать изволят, просили не беспокоить, — залепетала женщина.

— Почта, — хмуро сказала я, поднимая клетку, — срочно.

— Рррррфьяяяяя!!! — подтвердил таус, и перекусил жердочку.

Лиз охнула — простолюдины в Мерран боялись всего, связанного с цветным Пламенем. Воспользовавшись замешательством горничной, я тут же протёрлась в дом и, не раздеваясь, юркнула в кабинет. Дарн, к счастью, не спал и не бухал, а сидел на захламленном бумагой столе, настраивая лютню.

— Чего припёрлась? — буркнул он, не поднимая головы, — сапоги бы хоть сняла, тарволка!

Я тряхнула клетку. Таус заорал. Дарн с рычанием отложил инструмент, и тут же получил в руки конверт. Вернее, поймал животом.

— Чего борзеешь, женщина? **** тебя! Это ещё что за хрень?

Немного повертев конверт, и зачем-то посмотрев через него на лампу, Дарн вскрыл упаковку. Я вытянула шею, силясь разглядеть содержимое. Так, пара плотных белых листов казенного вида.

— Где Хал? Скажи, чтоб сюда шёл! — быстро, на вдохе, сказал Дарн.

— Хал по делам уехал, и будет нескоро. В Большой замок. Что-то с трещиной в сте…

— Да меня не колышет, в какой жопе у него трещина! Быстро за Халом, и чтоб возвращался, срочно! На вот, передай ему! — Дарн швырнул в меня скомканым письмом, — да, лично ты, раз до Хозяйки долежалась! И заткни, наконец, эту тварь!

Заткнуть тауса не получилось до самого Варди, куда я вернулась, чтобы одеться потеплее. Там зловредное создание вырвалось из клетки, и, перелетев на моё покрытое плащом плечо, замолкло. Слезать отказалось напрочь. Пришлось плюнуть и идти так.

С конвертом всё оказалось сложнее: Дарн умудрился запечатать письмо снова, да ещё перещёлкнул печать на Хала. Ладно. Сам даст прочитать — ну, чтоб обновить список для Трена и Сопротивления и всё такое. А теперь — к Лоймару, у которого единственный в долине ручной птицеящер. Этот стареющий остаток роскоши ему передал покойный Ойнар с женой, которые были слишком стары, чтобы полноценно следить за прихотливой живностью.

Следующий час потратила на ругань. Так-то Лоймар справлялся с ящером на отлично, но имел некую слабость: в свободное от кормёжки и выгула время, катал на стареньком животном своих детей. Поэтому и сёдла у него имелись только детские — взрослые все развалились, а смысла делать новые Лоймар не видел. И всё же, главное западло оказалось в другом: зная, что я часто езжу верхом, а не только в повозках или лыжках, хранитель счел, что уж на птицеящерах-то точно умею. В любом седле. Или вовсе без оного.

Боги. Халнер много говорил, что в Мерран в глазах простолюдинов жизненно важно соответствовать всяким статусам (у нас с этим как-то проще). Пришлось лезть на попону и приматывать себя ремнями. Надо отметить, что гордую осанку я и правда продержала долго… Ровно до пределов слышимости. А потом…

Это было совсем не то, что ехать на мерранскиих волах, и уж тем более, на степных ящрицах родного мира. Чешуйчатое нечто мало того, что летало кругами, так еще и «давало волну» всем телом, словно коврик, с которого стряхивают песок. В итоге, от моих воплей «прямо, прямо лети, мразь, аааа!» окончательно смутился даже таус, который так и не пожелал слезать с плеча. Впрочем, ему и без того досталось: нехилые потоки воздуха так и норовили сдуть нервную птичку прочь, к каменным грядам. Конечно, в таких условиях и речи не шло, чтобы заставить птицеящера нырять в темноту каменного «зонтика» над замком. Пришлось сажать зверюгу на площадку перед воротами.

Едва когтистые лапы простучали по камню, я отцепила ремни и мешком свалилась на землю. Наконец-то, боги! Так точно надёжнее. Рядом со мной свалился таус, и забился в судорогах. Синие перья истерично хлопали, клюв беспомощно раскрывался, но вместо крика из тушки рвалась… гм… переваренная пища. Боги. Мало того, что птица летела на птице, так ещё и укачалась при этом! Сумасшедший мир.

— Ну что? Уже соскучилась? Или печка зубы показала? — спросил голос Халнера, и надо мной склонился чёрный силуэт.

— Я — соскучилась? Мечтай больше, — я приподнялась на локтях, — это вот он по твою душу прилетел.

Я подняла несчастную тварь и, поднявшись сама, положила её на спину птицеящеру. Потом полезла за конвертом.

— На вот. Срочное что-то. Дарн чуть в обморок не грохнулся.

— Хм… — Халнер накинул на летунов «клетку» подвёрнутого пространства, — ну, пошли на свет.

Сравнительно небольшое, помещение караулки располагалось по левую сторону от ворот, в стене. Комната пять на пять шагов, без окон. Стол, две короткие лавки, закрытый шкаф. Всего освещения — одинокая лампа с тремя мотыльками, сиреневыми от долгого употребления. Налево от двери, на полу, тот самый сундочек, который Халнер так спешно унёс из Варди.

— Ты что, только дошёл?

Халнер молча кивнул, и сел за стол. Разгладил конверт, извлек листы, принялся читать. И перечитывать. С каждым движением зрачков, лицо его становилось всё мрачнее и серьезнее, серьёзнее и мрачнее, пока не превратилось в каменную маску без малейшего выражения. После этого он аккуратно сложил листы вчетверо, и убрал в конверт, который отправил в личное подпространство.

— Ну, что там? Что в письме-то?

Я тоже сидела за столом, но напротив, и разглядеть текст так и не смогла. Только большой гербовый рисунок в верхнем углу и выпуклую печать в нижнем. Когда я задала вопрос, Халнер поморщился и потёр лицо ладонями, после чего замер, положив подбородок на сплетённые пальцы. Фонарь на столе мигнул: один из мотыльков погас и упал на дно. Я протянула руку и погладила Халнера по плечу. Он вздрогнул и посмотрел так, словно первый раз в жизни меня видел. Потом, вымученно улыбнувшись, стряхнул мою руку и резко встал.

— Пошли.

Он шагнул к двери и, подняв сундучок из Варди, вышел в привратный двор. Не оборачиваясь, повёл дальше — через кухни, лестницы, арки, до самой часовни.

Только сейчас я обратила внимание, что со двора внутрь храма вела окованная металлом дверь, из косяков которой торчали кончики шипов. Механическая ловушка, ого! Нетипично для Мерран.

В самой часовне было пусто, но тепло, и пахло благовониями, словно после солнцеслужения. Халнер, меж тем, направился прямиком к статуе каменного Стража рядом с алтарём. Обернувшись, он коротко кивнул мне, после чего провёл рукой по гладкому каменному боку. Пространство вокруг ст