Book: Азбучная история



Азбучная история

Ида Йессен

АЗБУЧНАЯ ИСТОРИЯ

Часть I

1

На шестидесятилетии одного из коллег Йоаким Халль угодил в скучную компанию. Гости — общим числом шестьдесят пять человек — разместились за восемью столиками, по четыре пары за каждым, и Йоаким, который был среди тех немногих, что пришли без спутника, очутился с краю, девятым за столиком на восемь персон. Он почти никого тут не знал. Несколько знакомых, товарищи по работе, сидели от него далеко, словно бы увлеченные интересными разговорами.

На закуску подали обжаренные в сухарях морские гребешки. Затем — мясное блюдо, которое соседка Йоакима есть не могла, поскольку была вегетарианкой. По крайней мере, хоть какая-то тема для разговора нашлась. Йоаким узнал, что вегетарианкой дама заделалась после того, как четырнадцатилетней девочкой стала свидетельницей забоя свиньи. С тех пор минуло много лет, ведь соседка — когда сели за стол, она представилась, но Йоаким сразу же забыл ее имя — была ровесницей юбиляра, как и большинство собравшихся.

Как только начались тосты, Йоаким обнаружил у своей дамы одну странность: сворачивая и разворачивая салфетку, она тихо, но вполне внятно прекословила каждому оратору. Если отмечали способность юбиляра быть в дружбе со многими, она, к примеру, говорила: «Ври больше!» Если Луи хвалили за тонкий юмор, бормотала: «Зануда, каких поискать». А при упоминании о его практических умениях буркнула, что не мешало бы прийти к ней домой и посмотреть, как он испакостил ее садовую плитку. Йоаким так и не уразумел, что ее раздражало — тосты или сам Луи, однако не испытывал ни малейшего желания расспрашивать, хотя, может статься, она как раз этого и ждала. Муж ее сидел напротив них, чуть наискосок, и Йоаким решил: вот пусть он и расспрашивает.

Уже за десертом гости мало-помалу начали покидать отведенные им места. Свет погасили, после чего внесли и поставили на столик посередине громадный торт из мороженого, многоярусный, сверкающий бенгальскими огнями. Народ с тарелками в руках обступил сыплющее искрами сооружение, и многие потом не стали возвращаться на прежние места. В том числе Йоакимова соседка. С одной стороны, можно облегченно вздохнуть. Но с другой стороны, его не оставляло ощущение, что он сам оказался слишком скучным кавалером, надо было потягаться с нею в колких выпадах, рассмешить ее, а так она лишь вконец разозлилась и видеть его не желает. Этот сорокалетний молчун ей не компания.

Только в половине десятого наконец отужинали. Половину столиков сдвинули в угол, включили музыку. Супружеские пары пошли танцевать, Йоаким остался на своем месте. В больших окнах напротив он видел собственное отражение. Высокий серьезный мужчина с острым подбородком. Волосы густые, темные. Вообще-то наружность у него, пожалуй, вполне привлекательная. Правда, во взгляде, как выяснилось, порой отчетливо сквозит простодушная неуверенность.

Йоаким знал, так бывает не всегда. Он прежде всего специалист, человек дела. И главное место в его мыслях занимала работа, там он чувствовал себя в своей стихии, действовал быстро и уверенно. Но ведь все время думать о работе невозможно. Нет-нет да и возникали паузы, и тогда голову поднимало частное лицо. До странности беспомощное. Ни в чем не уверенное. Его «да» могло означать «нет», и наоборот. Потому-то, когда он в кои-то веки думал не о работе, а об иных вещах, лицо его принимало наивное выражение, которое иной раз смущало людей, побуждало отворачиваться. Такие вот мысли вертелись у него в мозгу, пока он сидел тут пень пнем, совершенно никому не нужный.

Просветила его на сей счет одна из девушек-чертежниц, зимним вечером в конторе, где оба они задержались допоздна. Так прямо и сказала, без обиняков, что он человек наивный. Хотя конечно же умный, добавила она немного погодя, искоса глянув на него. Словом, занятный гибрид острого ума и наивности. Йоаким не перебивал ее, поскольку чуял, что будет дальше. Некоторые женщины, полагая, будто разобрали мужчину по косточкам, испытывали потребность собрать его заново. Может, чтобы утешить, а может, желая продемонстрировать, что им и это по плечу. Он их не разубеждал, ибо опыт показывал, что на первом этапе они использовали свои мозги, а на втором — тело. Поэтому в ходе долгого разговора, пока чертежница с удовольствием его препарировала, он и виду не подавал, что для него сейчас вся суть в том, как бы овладеть ею на письменном столе. Абсурд, конечно. Задним числом он даже не помнил, вправду ли они были близки. Помнил только одно: ее слова о его наивном и проницательном взгляде. И не оттого, что в итоге поумнел. Скорей уж, наоборот. Ее слова приобрели над ним странную власть и затягивали в отвлеченные спекуляции, которые приводили исключительно к самоуглубленности, а временами до такой степени выбивали его из колеи, что, случайно увидев собственное отражение, он опускал глаза. Ему казалось, внутри у него бездонная топь, которая его же и засасывает, и он все больше убеждался, что не выберется оттуда без помощника. Какого помощника? Женщины. Точнее он сказать не мог.

На юбилей к Луи Йоаким пошел с известной надеждой. Развлекался он нечасто. Слишком много работал, а после работы уставал. Минули те времена, когда плоть полна безумства. Безумства восемнадцати лет, двадцати семи, тридцати пяти и всех прочих возрастов. Они утонули в работе. Иной раз случались вспышки какой-то неведомой энергии, но хватало их ненадолго.

Жил он в хорошей четырехкомнатной квартире в Азбучном переулке, примыкающем к Эстерброгаде. По дороге с работы заезжал в магазин, покупал продукты. Готовил сам, причем умело. На кухне все сверкало сталью. В кухонных шкафах стоял дизайнерский набор стаканов для бара на двадцать четыре персоны. Йоаким баловал себя. И на привычках своих не экономил. Все только самое лучшее, будь то одежда, мебель или еда. На холодильнике он поставил маленький транзистор и, занимаясь хозяйством, слушал новости со всего света. После ужина — мытье посуды. Бумаги из конторы. Стопки книг, которые он намеревался прочесть. Красивые, глянцевитые томики на тумбочке у кровати. Открывая их, он чувствовал себя богачом, хотя редко осиливал больше десятка страниц — засыпал.

Был у Йоакима и летний домик в Тисвилле-Хайне, в глубине елового леса, куда он ездил на выходные и в отпуск. Дел там всегда хватало. Вычистить кровельный желоб. Ликвидировать засор в канализационном стоке. Сколотить скрипучие половицы. Истребить мох, которым зарастали по краям оконные стекла. Спилить лиственницы. Иной раз лес целыми днями гудел от воя его электропилы. И дровяную печь протопить не мешает. Все это дарило ему ощущение смысла, будто он трудился ради кого-то. В жаркие дни он садился на старый велосипед, стоявший под свесом крыши, и ехал на пляж. Путь лежал через благоухающий хвоей лес, где песчаная почва, проплетенная корнями деревьев, глухо гудела под колесами. Стволы сочились смолой. И тишина кругом — лучше не бывает! Потом пейзаж менялся. Впереди открывалось море. При каждом шаге ноги вязли в песке. Сложив одежду аккуратной кучкой, он решительно заходил в воду. Заплыв на пятьсот гребков — двести пятьдесят гуда, двести пятьдесят обратно, — а затем вон из воды. Фигура у него всегда была стройная. Волосы темным нихром падали на лоб. Наверху, в дюнах, стояли шлюхи, пялили глаза. Толпы полуголых девиц. Йоаким чувствовал их взгляды. В лесу, в домишках-курятниках, у них припрятаны презервативы. Он одевался и катил восвояси.

Однако, видит Бог, ему хотелось чего-то надежного, долговечного. А это куда больше, нежели он сам. Он сам мог исчезнуть. И что останется? Стальной холодильник, дизайнерские стаканы, транзистор, изящные стопки книг, зеленый домик в лесу. Тишина. Его мучило сознание, что они переживут его и ничуть не изменятся, что его тишина не превосходит их тишину, не отличается от нее. Он уйдет, и все это останется, словно его вообще никогда и не было. Ну а до тех пор необходимо производить некоторый шум. Не станет он просто смиренным помощником тишины. Мелким прислужником великого, чистого Ничто. Это не для него. Страха он не испытывал. Только некое замешательство. И вот теперь отправился на юбилей.

Музыку обеспечивал настоящий «вёрлитцер», роскошная, сверкающая махина в углу. Йоаким смотрел на веселых танцующих людей. Неожиданно у его стола появилась девушка. Выдвинула стул, села рядом.

— Забавно. Я видела, ты смотрел на меня, когда я шла через танцпол, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Йоаким.

— А меня Сюзанна.

— Привет, Сюзанна.

Он даже не думал смотреть на нее. И вообще заметил только сейчас, когда она подошла. По меньшей мере лет на десять моложе его, маленькая, черноволосая, одета в костюм, рукава жакета подвернуты, полосатой шелковой подкладкой наружу. Волосы собраны на затылке в хвостик, коротенький, всего в несколько сантиметров.

— Ты словно в душу мне заглянул, — продолжала она. — Я не мешаю?

— Нет, — сказал он.

— Откуда ты знаешь Луи?

— Работаю вместе с ним.

— А я его давняя соседка. Раньше мы жили в одном подъезде. По правде говоря, я не очень близко с ним знакома. А ты многих тут знаешь?

— Да нет, не особенно, — ответил он.

— Я тоже. Просто мне нужно было отвлечься. Уйти из дома.

— Бывает.

— Только разговаривать тут почти невозможно. — Сюзанна с недовольным видом огляделась по сторонам и откинулась на спинку стула. — На вечеринках это хуже всего. Ни черта не слышно.

— Можно бы потанцевать.

— А что? Давай.

Они встали и вышли на танцпол, как раз когда начался новый танец. Ловкостью в танцах Йоаким похвастать не мог и обнять партнершу замешкался. Но Сюзанна сама тесно прижалась к нему.

— Не нервничай, — засмеялась она. — Это же не буйные пляски.

Сюзанна едва доставала ему до плеча. Они медленно кружились. Украдкой глянув на партнершу, Йоаким обнаружил, что она закрыла глаза. Осторожно обнял ее покрепче, но, как только музыка смолкла, она высвободилась. Несколько секунд они стояли друг против друга. И внезапно Йоаким испугался, что она опять исчезнет. Ведь в нем уже затеплилась искорка надежды, которую можно и потерять.

— Что же я видел, когда заглянул тебе в душу? — спросил он.

— А ты разве не помнишь?

Не зная, что ответить, он промолчал.

— Ну вот, опять ты так смотришь. — Сюзанна засмеялась и тоже умолкла. А немного погодя сказала: — Идем.

Она увела его в коридор, к окну. Села на широкий подоконник и жестом предложила сесть рядом. Достала из кармана жакета красную пачку «Лука», протянула ему.

— Я не курю, — сказал он.

— И мне бы не стоило. — Она закурила, выпустила дым. — Ну и ладно, наплевать.

В ее повадках сквозила какая-то забавная порывистость, и он не вполне понимал, по душе ему это или нет. Поднимая свое бледное лицо в рамке черных волос и жадно, искоса глядя на него, она была похожа на чертенка, у которого в рукаве полным-полно сюрпризов. От этого ему стало чуточку не по себе, но тем не менее он не испытывал ни малейшего желания возвращаться в зал и снова, как раньше, сидеть на стуле.

— Я редко когда развлекаюсь, — сообщила Сюзанна. — Последний раз была на вечеринке в августе прошлого года. Конечно, каждый вторник приезжает мама, и у меня получается свободный вечер, но ведь это не праздник.

— Свободный вечер… от чего свободный?

— От дочери, — ответила она, с легким удивлением, как будто ему следовало это знать. — От Дитте. Мы живем вдвоем, я и она.

— У нее разве нет отца? — спросил Йоаким. — В смысле, он тоже ведь может присмотреть за ней?

Затягиваясь сигаретой, Сюзанна покачала головой.

— Дитте его на дух не принимает. Знаешь, что она мне сказала?

— Нет, — отозвался Йоаким.

— Школьный автобус проезжает мимо дома, где он живет, и Дитте мне говорит: «Знаешь, мама, когда мы там проезжаем, я всегда отворачиваюсь, чтобы он меня не увидел». А кроме того, — Сюзанна опять глубоко затянулась, потом наклонилась вбок и затушила сигарету в недопитой чашке кофе, — на него вообще нельзя рассчитывать. Он ушел, когда Дитте было три года. С тех пор она редко его встречала.

— Печально, — сказал Йоаким.

— Да уж, — кивнула Сюзанна. — Давай найдем тему повеселее. Вы с Луи, стало быть, в одной конторе служите?

— Да, — подтвердил он, а она сообщила, что работает воспитателем в детском саду, но хотела бы учиться дальше.

— На кого же? — полюбопытствовал он и услышал в ответ, что, пожалуй, на медсестру. Впрочем, одновременно Сюзанна пожала плечами, словно это не так важно.

— Мне просто надо вырваться оттуда, — добавила она, а для ясности повернула голову и показала на свое ухо. Оказывается, она пользовалась слуховым аппаратом. Йоаким удивился: как же он раньше-то не заметил эту штуковину? Наверно, все дело в том, что она ни разу его не переспросила.

— Трудновато приходится, — вздохнула она, закуривая новую сигарету.

Йоаким недоуменно взглянул на нее.

— Я стала терять слух, — пояснила Сюзанна. — Ты понятия не имеешь, какой шум там стоит. Все орут наперебой словно резаные. С ума можно сойти. — В этот миг вид у нее был прямо-таки беспомощный.

Они вернулись в зал, потанцевали еще. Сквозь жакет Йоаким чувствовал рукой ее ребра. Головой она уткнулась ему в грудь, и он невольно улыбнулся: не иначе как прислушивается, что там у него внутри. Ты словно в душу мне заглядываешь, сказала она. Может, все, что она рассказывала, на это и намекало?

Неожиданно Сюзанна крепко обняла его и, подняв голову, заглянула в лицо:

— Почему ты улыбаешься?

Он взял ее руку в свою. Маленькая рука, чуть влажная, холодная и в то же время теплая. Но ему почудилось, будто она горит огнем.


Йоаким отлучился в туалет, а выйдя оттуда, нос к носу столкнулся с одним из коллег, который немедля вцепился в него, потащил к своему столу и начал поить коньяком, рюмка за рюмкой. Коллега рассуждал о рабочем климате и говорил все громче. Йоаким рассеянно слушал, краем глаза высматривая Сюзанну, но ее нигде не было. Лишь около полуночи она внезапно выросла перед ним, уже в пальто.

— Я только хотела попрощаться, — сказала она.

Йоаким встал, чувствуя, что слегка захмелел.

— Уже уходишь?

— Да, мне пора. Мама сидит с Дитте. — Сюзанна натянула толстые варежки домашней вязки. — Нельзя же, чтобы она всю ночь глаз не смыкала.

— Ясное дело, нельзя.

Она привстала на цыпочки, положила руку в варежке ему на голову. Колючая шерсть защекотала лоб.

— Приятный был вечер, — сказала она. — Всего тебе доброго.



2

Пять месяцев спустя Йоаким припарковал машину на стоянке возле Вартоу. Дело было в марте, под вечер, и вообще-то он ехал с работы домой, но надумал сходить в кино и теперь направлялся к кинотеатру на Миккель-Брюггерс-гаде. Стрёйет[1] кишела народом, и ему казалось, будто он долго сидел взаперти и наконец вырвался на волю. Высоко над крышами, громко гомоня, тянулись по небу большие стаи грачей. Йоаким остановился у ярко освещенного сосисочного ларька: продавец ловко выуживал сосиски из дымящихся котлов и упрятывал в булки. Перед Йоакимом стояла в очереди маленькая женщина в черном котелке. Получив сосиску, она тотчас пошла дальше. В ожидании своей порции Йоаким рассеянно провожал ее взглядом. Что-то знакомое сквозило в ее облике, но он никак не мог вспомнить, где видел ее раньше.

С сосиской в руке он свернул на Миккель-Брюггерс-гаде. За столиками, выставленными из кафе на тротуар, сидел закутанный народ. Йоаким подошел к витринам у входа в кинотеатр, глянул на афиши. Фильмы были сплошь незнакомые, он не слыхал о них и не читал, но тем не менее решил посмотреть какой-нибудь. Зашел в вестибюль, где, кроме девушки за окошком билетной кассы, не оказалось ни души, и тут только сообразил, что на первый вечерний сеанс опоздал, а на следующий явился слишком рано. Он вышел из кинотеатра, но к машине возвращаться не стал. Его томило безотчетное ожидание, хотя он и сам не знал, чего именно ждет. В душе была пустота и предчувствие счастья — места хватит чему угодно.

Шагая вниз по Стрёйет, Йоаким снова увидел ту женщину в черной шляпе. Она сидела в уличном кафе, пила капуччино. Он сел у нее за спиной, заказал чашку кофе. По всей видимости, незнакомка кого-то ждала, поскольку, листая газету, то и дело поглядывала на часы. Даже со спины было заметно, что с каждой минутой ею все больше завладевает уныние. Порыв ветра сорвал газету со стола, бросил под ноги Йоакиму. Он подобрал растрепанные листы, встал, протянул хозяйке. Та поблагодарила. Чуть помедлив, он сказал:

— Ничего себе весна!

— Да, холодновато, — отозвалась она и, словно в подтверждение, зябко вздернула плечи. Но Йоаким не слушал, пристально вглядываясь в ее лицо.

— Где-то я тебя раньше видел.

— Верно. — Она тоже смотрела на него, упрямо и вместе с тем равнодушно.

— И ты знаешь, кто я такой? — спросил Йоаким.

— Знаю, — ответила она, даже не пытаясь прийти ему на помощь.

И тут его осенило, он щелкнул пальцами:

— Мы встречались на юбилее Луи. Тебя Сюзанной зовут.

— Как ты мог забыть! — насмешливо укорила она.

— Да я и не забыл, — запротестовал он. — Просто не ожидал увидеть тебя здесь.

— Или увидеть меня вообще, так?

— Можно я сяду?

— Пожалуйста! — Она выдвинула ему стул.

— Как дела? — спросил он. — С Дитте, с работой, учебой и всем прочим?

— Ага, кое-что ты все же помнишь?

— Конечно.

— У меня все в порядке, — сказала она, покрутив чашку. — А ты как?

— Тоже в порядке.

Надо бы рассказать ей что-нибудь, подумал он, но на ум ничего не приходило. Вдобавок, по сути, она знает только, что его зовут Йоаким и что он коллега Луи. Ведь в тот вечер о себе рассказывала она одна. Поэтому сообщить ему было нечего, и он просто обронил:

— Работы полно.

— Понятно.

Разговор не клеился. Сюзанна явно была расстроена, и Йоаким при всем желании не мог до нее достучаться. Тем не менее ему казалось, будто он встретил давнюю знакомую. Милую, расстроенную старинную подругу, которая не таила от него своих чувств. Перепадов в настроении, обусловленных физиологией. Он пришел в восхищение. И не мог просто так расстаться с нею.

— Сегодня вторник, — сказал он. — У тебя свободный вечер, правда?

Сюзанна согласно кивнула, но не произнесла ни слова.

— Что ж, надеюсь, тебя ждут приятные развлечения.

Она пожала плечами, помешивая ложечкой кофейную гущу на дне чашки.

Уходя, он невольно обернулся. Сюзанна провожала его взглядом, однако лишь в кинотеатре, когда фильм уже начался и в темный полупустой зал пробрался еще один человек, он сообразил: что-то назревает. Ведь этим запоздалым зрителем снова оказалась Сюзанна. Нет-нет, он был не настолько тщеславен, чтобы вообразить, будто она последовала за ним. Не заметив его, она села чуть поодаль в том же ряду, положила котелок на колени.

На протяжении всего сеанса она глаз не сводила с экрана. Временами свет озарял ее белое лицо и вздернутый носик. А Йоаким, даже не пытаясь сопротивляться, погрузился в мечтания, яркие и куда более интенсивные, чем влюбленность. Можно ли назвать происшедшее игрой случая? Или тут что-то другое? Его опять пронзило смутное предощущение счастья. Фильма он не видел. Думал только об одном: если он пожелает, состоится встреча, способная изменить его жизнь и даровать ему судьбу поярче той, что уготована сейчас. Всё, думал он, изменится к лучшему.

Когда вспыхнул свет, он встал и с пальто в руках дождался, пока Сюзанна увидит его.

— Привет, — с удивлением сказала она. — Вот так сюрприз. Ты что же, все время сидел тут?

— Да, — ответил Йоаким.

— Я тебя не видела.

— Зато я тебя видел, — сказал он, довольный собственной прямотой.

Она улыбнулась.

— Котелок нельзя не заметить, — добавил Йоаким.

— Он тебе нравится?

Шляпа не вызывала у него восторга, но об этом он, понятно, умолчал, сказал только:

— Тебе к лицу.

На улице оба остановились. Уже давно стемнело и всерьез захолодало. Дыхание белыми облачками вырывалось изо рта. Сюзанна руками обхватила себя за плечи и притопывала ногами. Пальтишко у нее было чересчур легкое.

— Можно пригласить тебя куда-нибудь? — спросил он.

— Вообще-то я спешу. — Она помедлила. — А куда ты хотел меня пригласить?

— Ну, хотя бы вон туда. — Йоаким кивнул на кафе рядом с кинотеатром. — Или найдем другое местечко.

— Не знаю… Может, просто прогуляемся немножко?

Темными боковыми улочками они направились к Стрёйет. Тихая пора, прохожих почти не видно. Лишь изредка впереди мелькали неясные, темные фигуры. Они миновали кафе «Центральный уголок», где над входной дверью красовался громадный пасхальный цыпленок из желтого плюша. Изнутри струился свет, слышалась музыка, а в окнах были устроены пасхальные ландшафты с зайчиками, цыплятами, яйцами и уймой гирлянд. Чуть дальше, передними колесами на тротуаре, стоял автомобиль с включенным стояночным светом.

Йоаким с Сюзанной были уже близко, когда грянул истошный вопль. Откуда он донесся, определить невозможно. Наверно, из какой-то подворотни. К машине вдруг устремились четыре-пять темных фигур, все в слоновьих масках с прорезями для глаз. Один вспрыгнул на капот, второй — на багажник. Остальные принялись молотить по дверцам ногами и кулаками. В машине яростно залаяла большая собака. За запотевшими стеклами кабины вспыхнул свет, дверца приоткрылась: собаку выпустили. Та выскочила вон с явным намерением вцепиться в глотку ближайшему из громил. Гибкое тело овчарки взлетело в прыжке, свет уличного фонаря блеснул во вздыбленной шерсти на загривке, в струйке слюны в ощеренной пасти. И тотчас пинок по брюху свалил животное наземь. Еще один пинок. И еще. Слышались только глухие удары да пронзительный визг собаки.

Сюзанна крепко, до боли, вцепилась Йоакиму в плечо.

— Идем отсюда! — решительно бросила она и потащила его назад.

Немного погодя Йоаким оглянулся: машина ходила ходуном, едва выдерживая натиск четырех черных фигур. Зажглись габаритные огни. Потом взревел мотор.

— Не оборачивайся! — скомандовала Сюзанна, по-прежнему цепко держа его за плечо.

— Может, зайти, сообщить о случившемся? — неуверенно предложил Йоаким.

— Куда зайти?

— Да хоть сюда. — Он кивнул на пасхального цыпленка над дверью «Центрального уголка».

— Там одно старичье. И что ты им скажешь?

— Скажу, что на человека напали. И позвоню в полицию.

Сюзанна не ответила. Тонкие каблучки стучали по брусчатке.

— Вряд ли нам стоит встревать в эту историю, — в конце концов сказала она.

— Почему?

— Мне кажется, там была разборка между своими. Вдобавок тот, в машине, наверняка уже смылся.

— А как же собака?

— Ты будешь вызывать полицию из-за собаки?

Она расслабила хватку. Некоторое время оба молчали, а вскоре вышли на Стрёйет, многолюдную, залитую огнями. Сюзанна замедлила шаги, перевела дух.

— Фу, какая же мерзость! — Она вздрогнула, кутаясь в свое легкое пальтишко, и вдруг показалась Йоакиму ужасно маленькой и хрупкой.

— У меня машина тут неподалеку, — сказал он. — Я отвезу тебя домой.

— Спасибо.

Садясь в машину, Сюзанна сообщила, что живет возле станции «Энгхаве», но ни улицу, ни номер дома не назвала.

По дороге из центра Йоаким вдруг понял, что, пока они не добрались до места, ему необходимо что-то предпринять. Пригласить ее куда-нибудь. Теперь вроде как и почва для этого есть. Оба они стали очевидцами некого происшествия. Да, он пригласит ее в кафе. Прямо сейчас и спросит, не поужинает ли она с ним. Опасаться ей нечего, они же будут на нейтральной территории. Можно пойти в «Ле соммелье». Сюзанна, судя по всему, живет небогато. Котелок, пальтишко на рыбьем меху, даже чуть слишком темные тени под глазами — все говорило об этом. Ведь Сюзанна — мать-одиночка. И в «Ле соммелье» наверняка пойдет с удовольствием. Пожалуй, изумится меню и ценам. Вдобавок это слегка поднимет его в ее глазах. Он толком не отдавал себе отчета, где все пошло наперекосяк. Однако чувствовал, что все время балансирует на грани. Еще немного — и он потеряет равновесие, не устоит, а она ускользнет от него. Как раз сейчас вид у нее был весьма неприступный. Она сидела прислонясь плечом к окну, зажав руки между колен, будто хотела их согреть, и казалась погруженной в собственные мысли. Потом вдруг сказала:

— Здесь надо свернуть.

Он проехал мимо автозаправки, через железнодорожный мост и послушно повернул направо. Серая церковная колокольня светилась крестами сквозных проемов. Йоаким сбросил скорость.

— Где остановить?

— Прямо здесь, — ответила Сюзанна.

— Стало быть, здесь ты и живешь?

— А что? Место замечательное.

Он наклонился было к ней, хотел сказать про приглашение. Но она уже отстегнула ремень и взялась за ручку дверцы. Йоаким почувствовал себя дураком: не кричать же все это ей вдогонку.

— Спасибо за вечер, — сказала она, быстро обняв его на прощание. — Может, когда-нибудь встретимся снова.

— Да, — поспешно воскликнул он, — было бы здорово!

Сюзанна уже вылезла из машины. В свете фар он видел ее ноги, когда она пошла прочь. Помахала ему рукой. И исчезла.

Однако через минуту вернулась.

— Не хочется мне идти домой, — с трудом переводя дух, сказала она, когда он открыл дверцу. — Давай поедем куда-нибудь. В кафе, как ты предлагал, или к тебе домой.


Пока Йоаким заваривал чай и готовил бутерброды, она бродила по квартире. Он сам предложил ей осмотреться, и, судя по всему, она так и поступила. Было слышно, как она ходит по длинному коридору. Открывает и закрывает двери. Щелкает крышкой бонбоньерки — поднимает ее и снова опускает. Хорошо, что повсюду чистота и порядок, подумал он. Его жилище всегда сверкает, готовое в любую минуту принять и хозяина, и гостя. Сюзанна пришла к нему на кухню.

— Может, чашки достать? — спросила она.

— Возьми вон там. — Йоаким кивнул на дверцу встроенного шкафа, где хранился фарфор.

При виде широких белых полок, уставленных блюдами, суповыми чашками, тарелками и мисками, Сюзанна невольно ахнула.

— Большая у тебя квартира, — сказала она. — Четыре комнаты. Для целой семьи места хватит.

— Знаю.

— Видел бы ты нашу, ужаснулся бы. Как на корабле живем. Все время на что-нибудь натыкаешься.

Разговаривая с ним, она перебирала коробочки и баночки на стеклянной полке, снимала крышки, заглядывала внутрь.

— Ты разве не знаешь, что собирать баночки да коробочки — глупая привычка? — дерзко воскликнула она. — Рискуешь превратиться в старую деву.

Йоаким рассмеялся и с чайным ситечком в руке прислонился к краю стола. Ему нравилось, что она обнюхивает все вокруг, как собачка. Маленькая такая собачка, шустрая, пятнистая. Вроде той, что была у него в детстве. Едва ли он вызывает у нее антипатию, и общество его едва ли очень ей не по душе, ведь иначе она бы не стала вот так прикасаться к его вещам. Он взял чайник, намереваясь отнести его в комнату, но Сюзанна заступила ему дорогу.

— Поставь его куда-нибудь на минуточку, а? — сказала она. — Я тебе кое-что покажу.

Он послушно поставил чайник на белый раздвижной столик. Она улыбнулась, блеснув белыми зубками. Потом обняла его за шею, потянула к себе. Ему поневоле пришлось нагнуться.

— Что же ты хотела мне показать? — шепнул он.

— Это здесь, рядом.

Она взяла его за руку, повела в коридор, а затем в спальню. Ошеломленный, он замер на пороге. Почти год минул с тех пор, как он последний раз был с женщиной. И вот теперь Сюзанна, прелестная, непредсказуемая. То печальная, рассеянная, то, как сейчас, совершенно земная, из плоти и крови, просто голова кругом идет.

— А тебе не надо домой? — пролепетал он. — Как же Дитте и твоя мама?

— Мама ждет меня не раньше завтрашнего утра, — решительно ответила Сюзанна, расстегивая ему рубашку. — Она останется там на всю ночь. И я тоже могу остаться. Здесь. Если хочешь, конечно.

3

На другой день он впервые навестил Дитте и Сюзанну. С охапкой красных тюльпанов в руках позвонил у двери. Секунду спустя послышался топот детских ног. После непродолжительной возни с замком дверь приоткрылась — девочка лет восьми-девяти, с угольно-черными, как у матери, волосами укоризненно смотрела на него. Глаза у нее тоже были черные, демонические, как у Сюзанны, хотя далеко не такие прелестные. Но ведь Дитте видит в нем врага, сообразил Йоаким. Незнакомого мужчину, который норовит вторгнуться в их жизнь. Как же он не подумал об этом? Целый день думал только о Сюзанне. Надо было прихватить что-нибудь для девочки, даже пакетик сластей, купленный на углу, мог бы, наверно, смягчить ситуацию.

— Здравствуй, Дитте, — бодро сказал он. — Можно войти?

Она выпустила дверную ручку и сделала шаг назад, что Йоаким воспринял как знак согласия. Он толкнул дверь, желая отворить ее пошире, но безуспешно: она уперлась во что-то упругое. Войдя в коридорчик, он понял, в чем дело. Сумки и верхняя одежда горой громоздились на крючках — того гляди, рухнут на пол. Теснота, едва-едва можно пройти. Тут еще и кошку держат: на газете стояли две плошки, красная и синяя, да корзинка с матрасиком, усыпанным черной шерстью. На красном столике — телефон, трубка лежала плохо, потому что Йоаким различил тихие, монотонные гудки. Он хотел было сказать об этом Дитте, но раздумал. Может, так надо, по какой-то неведомой ему причине.

— Меня зовут Йоаким, — представился он девочке.

Вместо ответа она медленно попятилась, потом, не сводя с него глаз, негромко бросила:

— Мама.

В некотором замешательстве Йоаким улыбнулся, недоумевая, к кому она обращается.

— Мама, — повторила девочка, не повышая голоса. Из приоткрытой двери в конце коридора доносились дребезжанье кастрюль и шум льющейся воды. — Мама, это к тебе.

Следом за Дитте Йоаким шагнул по коридору к этой двери.

— Ей наверняка ничего не слышно, — улыбнулся он.

В ответ девочка наградила его яростным взглядом и опять повторила:

— Мама.

В тот же миг из кухни выглянула Сюзанна.

— Ты? — радостно воскликнула она. — Да еще с тюльпанами! Поставим их на обеденный стол. Дитте, будь хорошей девочкой, слетай за вазой.

Дитте, однако, быть хорошей девочкой не пожелала. Сюзанна сама пошла за вазой, меж тем как Йоаким снял пальто и повесил его на крючок. Дитте скрылась в комнате, а немного погодя снова появилась Сюзанна, на мгновение обняла его и сделала это с такой теплотой и естественностью, что он почувствовал себя мужем, который после дневных трудов возвращается домой, к семье, поскольку у него и в мыслях нет, что можно пойти куда-то еще.

— Дай ей немного времени, — шепнула она.

— Конечно, — тоже шепотом откликнулся он.

От Сюзанны пахло пряностями. Она соорудила себе крысиные хвостики и надела красную блузку, верхние пуговки были расстегнуты, и, выпуская ее из объятий, он невольно заглянул в этот вырез, полюбовался невероятно белой кожей.

— Сегодня у нас курица по-индийски, — сообщила она. — Иди в комнату. Сейчас сядем за стол.

Комната была маленькая. Вдобавок заставленная мебелью. В одном конце обеденный стол, накрытый на троих, а кроме того, два дивана, большущий телевизор в нише комбинированного шкафа, книжная полка, электроорган на козлах, высокий комод и несколько столиков, один из которых целиком занимали куклы — два-три десятка Барби. На другом столике стояли лампа и блюдо со всякой мелкой всячиной: грецкие орехи, точилка для карандашей, пластмассовые фигурки, какая-то квитанция и стелька от детской туфельки.



— Ты, стало быть, любишь Барби, — сказал Йоаким Дитте.

— Мы с мамой играем в них, — коротко сообщила девочка, причем довольно дружелюбно. Но Йоаким ее дружелюбием не воспользовался. Не хотел давить на Дитте. Взрослые не должны надоедать детям. Он оставит малышку в покое, чтобы она сама пришла к нему. Конечно, потребуется время, подумал он, но ведь нам не к спеху. А немного погодя появилась Сюзанна, принесла курицу.

Дитте мигом поставила свою тарелку рядом с Сюзанниной и взгромоздилась к матери на колени.

— Сядь на свое место, — сказала Сюзанна. — Как прикажешь есть с тобой на коленях?

Но Дитте будто и не слышала. Расслабилась, прислонилась к матери, как к спинке стула, и бросила вызывающий взгляд на Йоакима, который прямо-таки остолбенел.

Уютного ужина, о каком мечтал Йоаким, не получилось. Дитте так и не слезла с колен матери и вообще вела себя ужасно. Рис она ела пальцами, и Сюзанна — по милости Дитте она была вынуждена обходиться одной рукой — в конце концов отчаялась призвать дочь к порядку. Лишь время от времени протягивала ей салфетку и говорила:

— Вытри пальцы.

Йоакиму все это было крайне неприятно, однако он не подавал виду. Понимал, что с его появлением в квартире установилось чрезвычайное положение и происходящее сейчас ничуть не похоже на их будничную жизнь. Дитте всего-навсего ребенок, думал он. Она боится. И защищается теми скудными средствами, какие ей знакомы. Она не может изменить обстоятельства, зато я могу. Моя задача — показать ей, что никакой опасности нет, можно жить спокойно.

Позднее Сюзанна так и сказала, почти слово в слово. Вернувшись в комнату, она оставила дверь приоткрытой, подошла к дивану и в мягком свете бра принялась поправлять подушки, а попутно заговорила о Дитте.

— Уснула наконец, — сказала она.

Вид у нее был усталый. Время близилось к десяти, час назад она увела Дитте: дочке пора было на боковую. Сперва чистили зубы, умывались, из ванной долетали голоса и плеск воды. Потом Дитте зашла пожелать покойной ночи. В белой ночной сорочке черноволосая девочка напоминала персонаж из комикса. Давешние дурные чары развеялись. Она подошла к Йоакиму, на миг прижалась к нему, тихонько шепнула: «Покойной ночи». Ему очень хотелось обнять ее, но он удержался от соблазна. Дитте ушла, где-то в квартире закрылась дверь. Стало тихо. Йоаким сидел на диване, пытался расслабиться. Целое море подушек отправил на другой конец, усаживался то так, то этак, но мягкий диван совершенно не пружинил, и ногам все время было неудобно.

По натуре человек тихий, спокойный, он не привык к людскому обществу. И критиковать увиденное или услышанное у других ему даже в голову не приходило. С какой стати судить-рядить? Он готов принять что угодно. Сорок лет. Полжизни, считай, уже позади. И коль скоро ему предложено вот это, он с благодарностью согласится.

Йоаким сидел, оглядывая комнату. Стены сплошь увешаны фотографиями — Дитте в самых разных ситуациях. Дитте-младенец, лежащая на светло-красном ковре. Дитте с белой от муки головой. Дитте, пекущая печенье. Дитте со школьным ранцем, на лестничной площадке. Золотоволосая Дитте на празднике Люсии. Он встал, подошел к полке, где рядком стояли книги, наугад вытащил парочку. Названия незнакомые. «Охапка роз», «Под гнетом тайн». Судя по всему, чтение для женщин, которым вечерами, после праведных трудов, просто необходимо дать роздых ногам и отвлечься от обязанностей. Однако, открыв книжки, он понял, что их никогда не читали. Переплеты открываются с таким сухим хрустом лишь по первому разу. Йоаким поставил томики на место, отошел к окну. Небо над городом озарено зеленоватым отсветом. Внизу проходила широкая улица, а за нею — железнодорожные пути. Подоконник легонько задрожал: поезд надземки отошел от перрона, освещенные окна вагонов змеей поползли прочь. Йоаким не знал Сюзаннина образа жизни и тем не менее словно бы знал. Да, во всем тут сквозило что-то знакомое. Поэтому он решил, что живет она примерно так же, как он сам.

Время шло, Сюзанна не возвращалась. Он вспомнил о немытой посуде, на цыпочках пробрался на кухню и, чтобы никого не потревожить, тихонько закрыл за собой дверь. На стене висели большой постер с изображением моркови и множество детских рисунков. На подоконнике разложены яблоки и апельсины. На полу — корзинка с хлебом и зеленью. Ему вспомнилась собственная кухня. Шахматный узор на полу, длинные рабочие столы. Здесь едва хватит места замесить хлеб. Но ему все равно понравилось. Он налил в таз воды, засучил рукава, а немного погодя вдруг заметил, что напевает. Чистую посуду расставил в порядке, который полагал правильным. В Сюзанниных системах он не вполне разобрался, однако решил, что так более-менее сойдет. Тщательно вытер стол, а мокрое полотенце развесил сушиться на спинке стула. Потом заварил чай в большом красном чайнике, отыскал две чашки и отнес в комнату.

Минут через десять вернулась Сюзанна, с припухшими глазами, словно успела вздремнуть. Один из крысиных хвостиков распустился.

— Спасибо, что помыл посуду, — сказала она, обняла Йоакима за шею и впервые за весь вечер поцеловала.

Ему очень не хотелось отпускать ее, но она высвободилась, налила в чашки чаю. Серьезная, совсем не такая, как часом раньше.

— Дитте плоховато ладит с мужчинами, — сказала Сюзанна, когда они уселись на диван. — Ты не обращай внимания. Со временем она привыкнет, успокоится, и все пойдет на лад.

— Конечно, — отозвался Йоаким, обняв ее за плечи. Они сидели висок к виску, и он чуял теплый запах ее волос. — Мы не будем ее торопить, пусть себе привыкает.

Сюзанна подняла голову, пристально посмотрела на него, словно проверяя, не кривит ли он душой. На миг Йоакиму показалось, будто его оплеснуло ярким светом, и вновь он испытал необъяснимое ощущение счастья, настолько пронзительное, что невольно застонал.

— Что с тобой? — спросила Сюзанна.

— Мне просто хорошо, — улыбнулся Йоаким, и она опять положила голову ему на плечо. Он осторожно взял ее за руку, погладил.

— Я совсем тебя не знаю, — тихо сказала она.

— Я весь перед тобой, — ответил он.

— Правда?

— Правда.

Лучше бы ничего больше не говорить. Сидеть вот так и молчать. Но Сюзанну одолевало беспокойство. Несколько раз она выходила, замирала, прислушиваясь, у двери Дитте, а возвращалась всякий раз полная решимости и сообщала все новые факты, какие, по ее мнению, ему необходимо знать. Пусть все будет начистоту, ведь ей нужно думать не только о себе.

— У Дитте никого нет, кроме меня, — сказала она. — Ну и, конечно, моей матери. Хотя она по-настоящему не в счет.

Йоаким кивнул. Отчего ее мать по-настоящему не в счет, он не понял; наверно, дело касается одного из тех жизненно важных вопросов, которые связаны с взаимоотношениями мужчин, женщин и детей и в которых он ничего не смыслит. Поэтому он промолчал. Однако был не прочь разобраться в обстоятельствах.

— Как же все-таки насчет отца Дитте? — нерешительно спросил он. — Почему она с ним не видится?

— Это ничтожество! — сердито воскликнула Сюзанна. — Знаешь, насколько он заслуживает доверия? — Она свела большой и указательный пальцы, оставив между ними миллиметровый просвет. — Вот настолько. На такого вообще нельзя рассчитывать. — Немного успокоившись, она добавила, ласковым голосом, будто обращалась к ребенку, которого надо утешить: — Йоаким, ты еще очень многого не знаешь.

— Можешь рассказать мне все, что сочтешь нужным, — тихо сказал он.

— Последний раз, — задумчиво произнесла Сюзанна, — Дитте пришла домой и говорит: его новая жена сказала, что они прозвали меня Мамаша Дуреха. — Она внимательно посмотрела на него. — Неужели непонятно? О каком доверии может ид ти речь?

— По-твоему, это правда? Да никому в голову не придет сказать такое.

— Дитте не лжет! — Сюзанна стряхнула Йоакимову руку и отодвинулась подальше, с обидой глядя на него. — Зачем ей лгать? Какой смысл?

— Я вовсе не хотел тебя обижать… — начал он.

— А я и не обижаюсь, просто спрашиваю, мне в самом деле интересно. Вдруг услышу от тебя что-нибудь новенькое.

Оба надолго замолчали. Неожиданно Сюзанна стукнула себя кулаком по лбу и прошептала:

— Извини… Я дура. Дура, дура, дура. Уже умудрилась втянуть тебя в эти дрязги. А все потому, что мне кажется, будто мы знакомы всю жизнь. Потому что с тобой я чувствую себя защищенной. Но мы же совсем друг друга не знаем. Ты наверняка невесть что обо мне думаешь!

Она подобрала ноги на диван и, покусывая кулачок, искоса взглянула на Йоакима.

— Тебе вряд ли знакомо чувство ненависти, а, Йоаким? И бороться за жизнь, наверно, не приходилось?

— Да нет, — сказал он, в полном замешательстве от такого положения вещей, поскольку чувствовал, что в определенном смысле это его принижает. — Пожалуй, не приходилось.

— Мне необходим человек, который обнимет меня крепко-крепко и скажет: все наладится, все будет хорошо. Вот кто мне позарез необходим… — Она осеклась. Глаза наполнились слезами. — Вечно я опасаюсь доверять людям. А это большой минус. Но мне столько всякой мерзости довелось пережить, Йоаким, тебе и не снилось.

— Можешь положиться на меня, — сказал он с непривычной твердостью. — Я всегда буду рядом.

Тут Сюзанна по-настоящему расплакалась.

Потом она попросила его немного посидеть в одиночестве: надо переправить Дитте в ее собственную постель, потому что засыпала она всегда у матери.

— Он ушел? — донесся из коридора сонный голос Дитте.

— Да, — ответила Сюзанна.

— А почему куртка его здесь? — спросила девочка, и Сюзанна что-то сказала ей шепотом, Йоаким не расслышал. Немного погодя дверь открылась.

— Всё, можешь свободно выходить, — улыбнулась Сюзанна, но он не двигался с места и чувствовал себя глуповато. Это ощущение оставило его, только когда они очутились под периной; Сюзанна прижалась к нему с таким отчаянием, что он разом понял: она вправду нуждается в нем. Больше всего на свете. И в ту же секунду ему стало ясно, что, пока дело обстоит таким образом, он готов примириться с чем угодно.

Среди ночи дверь с шумом распахнулась. На пороге явилась грозовая туча.

— Почему он еще здесь? Ты же сказала, он ушел.

— Тише, дружок, тише, — пробормотала Сюзанна, не открывая глаз, и с такой неохотой вытащила руку из-под Йоакимовой головы, что он воспринял этот жест как ласку.

— Мне приснился страшный сон.

Тут Сюзанна окончательно проснулась. Села в постели, прикрыв периной обнаженную грудь. Свет уличного фонаря озарял ее бледную кожу.

— Что тебе снилось?

— Я не помню. — Дитте разрыдалась, и Сюзанна, схватив майку, поспешно натянула ее на себя. Йоаким тоже попробовал ногами нащупать в изножии кровати свое белье.

— Я не помню, — всхлипывала Дитте. — Ужасы всякие. Про тебя и каких-то мужчин…

— Ну что ты, солнышко…

— И ты чуть не умерла.

— Иди к нам. Ложись здесь, с краешку.

— Я хочу в серединке. — Дитте перелезла через Сюзанну.

Йоаким почувствовал рядом худенькую детскую спинку. Засыпать Дитте вовсе не собиралась, они с Сюзанной тихонько шептались. Поначалу девочка нет-нет судорожно всхлипывала, но скоро успокоилась. Он слышал гул поездов под мостом, ровное дыхание Сюзанны и Дитте и на миг словно бы запамятовал, кто он такой. Около пяти, когда город начал помаленьку просыпаться, встал, бесшумно оделся и, оставив на кухонном столе записку, выскользнул из квартиры, неуверенный, будет ли у него случай вновь прийти сюда.

Однако же случай представился, а через полтора месяца Сюзанна забеременела.

4

Просто не верится. Йоаким изнемогал от счастья. Ведь нашелся человек, который сломя голову бежал ему навстречу и стремительно бросался в его распростертые объятия. День за днем. Иной раз едва не сбивая с ног. Он повстречал прелестную молодую женщину, и у них будет ребенок. Н-да, загад не бывает богат. Он-то воображал, что до конца жизни останется при работе, летнем домике да шикарном наборе барных стаканов. Много лет назад, когда ему было чуть за двадцать, он тоже строил воздушные замки. Представлял себе женщину, спутницу жизни. Незаурядную женщину, рослую, светловолосую, голубоглазую, высокообразованную. Представлял себе, как они будут вместе работать, делиться идеями и планами, обзаведутся уютным домом. Теперь эти юношеские мечтания вызывали у него невольную усмешку. Такие вещи планировать невозможно. Жизнь превосходит самые необузданные фантазии. А главное, она куда прекраснее.

Каждый вечер после работы, в шесть-полседьмого, он ехал к Дитте и Сюзанне, в их крохотную квартирку. Под окнами, словно похваляясь богатым репертуаром, самозабвенно заливался трелями черный дрозд. Во дворе распустилась акация. Йоаким открывал окно и шал Дитте, которая качалась с подружками на качелях, а Сюзанна стояла за его спиной, сцепив руки у него на груди. Прижималась к нему, вынуждала наклониться вперед. Дитте прибегала наверх, они ужинали, потом он делал с ней уроки. Девочка как будто бы вполне к нему привыкла. Причем быстро и почти безболезненно. Иногда, заметив меж Йоакимом и Сюзанной трещинку разлада, ловко ее использовала. Могла встретить его до ужаса холодно. Хотя на другой же день сменяла гнев на милость.

Временами Йоаким ходил с Дитте в парк, где она каталась на самокате. А не то они вместе кормили голубей хлебом, который девочка тщательно между ними распределяла. Она и в песочнице любила покопаться, несмотря на свои девять лет. Тогда он сидел рядом на лавочке, читал газету.

Сюзанна в подобных вылазках не участвовала. Предпочитала оставаться дома, перемыть посуду, приготовить бутерброды, убрать квартиру, но, когда они возвращались, зачастую успевала, судя по всему, пожалеть об этом, потому что была совсем не такая, как перед их уходом. Когда они, войдя в коридор, кричали «Привет!», отвечала она редко, а когда Йоаким входил на кухню, где она чем-то громыхала — кухонным комбайном, электрическим чайником или электроножом, — тоже не слышала его, пока он не заключал ее в объятия.

— По-моему, вы говорили, что придете в десять минут восьмого, — могла объявить она, высвобождаясь из его объятий и сию же минуту принимаясь шарить по шкафам и ящикам в яростных поисках пластмассовых мисок, оберточной бумаги и средств для чистки труб. Всего разом.

— Да ведь мы всего-то на двадцать минут опоздали.

— Дело не в минутах. А в том, могу я на тебя положиться или нет.

— Конечно, можешь. Я люблю тебя, Сюзанна, — говорил он, привлекая ее к себе.

Она затихала. Однако позднее, когда, уложив Дитте, они перед сном еще часок сидели вдвоем на диване, в желтом свете лампы, Сюзанна непременно объясняла ему эту свою тревогу, которая делала ее нервозной и уязвимой. Для него, твердила она, очень важно знать ее прошлое, чтобы все между ними было без утайки. Йоаким понимал, таким манером она просила прощения, и если он не станет слушать, то совершенно ее оттолкнет. Мысленно он говорил себе, что это расчистка. Причем очень основательная. Жилось Сюзанне ох как несладко. Отец пил. И росла она в семье, где царила жестокость. Брат ее тоже был алкоголиком. Кроме матери, она ни с кем из родни не общалась. Порвала со всеми — с отцом, с братьями и сестрами, тетками и дядьями, кузенами и кузинами — после бесконечных склок, в детали которых она посвятила Йоакима. Ее постоянно обманывали, с самого рождения, — родня, друзья, мужчины. А в первую очередь муж, это ничтожество.

Йоаким слушал ее с двойственным ощущением боли и любопытства. Даже когда приходилось совсем худо (она в это время одну за другой расписывала постельные сцены), он был не в силах остановить ее. Хотел быть рядом с нею, то низвергаясь в грохочущие бездны, где на него обрушивались обломки скал, то взмывая ввысь, в ослепительный свет, струившийся от них обоих. Ведь что бы она ни испытала в прежней жизни, теперь все хорошо. Вместе они с чем угодно справятся. Он для нее единственный, любимый навек. Все было не напрасно, говорила она, несмотря ни на что, все имело-таки смысл. И Дитте теперь стало намного лучше, все уладилось. Люблю тебя, шептала Сюзанна, очень-очень люблю. Надо же — встретить такого человека, как он! В глубине души Йоаким не мог не признать, что нисколько не сожалеет о прежних ее бедах. Ведь именно поэтому она более восприимчива к счастью, какое ей предлагает он.

Он сам себя не узнавал. Человек, который целыми днями работал, а домой приходил только спать, исчез без следа. Теперь его беспрестанно обуревали эмоции. В иные дни сердечные переживания до такой степени отвлекали его от реальности, что он был не способен ничего делать. Время шло, час за часом. В комнатах по соседству гудели голоса, а он сидел в кресле, устремив взгляд в пространство. Совершенно не могу сосредоточиться, с удивлением думал Йоаким и медленно протягивал руку к трубке звонящего телефона. Но трубку так и не брал, снова ронял руку на колени. Он ни о чем не помышлял. Был пуст и наполнен. Абсолютно пуст и абсолютно наполнен.

Всю весну его одолевало огромное изнеможение. Помнится, он никогда не испытывал такой усталости. Принято считать, что влюбленность прибавляет энергии, и порой, когда он с кучей покупок и цветов и весною в душе направлялся к Сюзанне, а то и во время их напряженных разговоров случались мгновения ясности в мыслях. Но стоило ему утром очутиться за пределами ее квартиры, как он тотчас сникал. И потом целый день собирался с силами. Один из коллег спросил, все ли у него в порядке. Спросил не напрямик, но намекнул, что, наверно, это депрессия, и Йоаким встревожился. Только вот с какой стати? Что ему за дело до замечаний коллеги, которые не заслуживают ни малейшего внимания? Наплевать на них. Он же знает, нет у него никакой депрессии. Он влюблен. И ждет рождения ребенка. Однако в нем появилась трещинка, вроде как на белой фарфоровой тарелке, и с каждым днем она становилась темнее и темнее от всего того, что липло к нему, а в итоге даже замечания насчет хандры выбивали его из колеи.

Беременность была для Сюзанны нелегким испытанием. Уже через считанные недели у нее начались отеки, пришлось носить эластичные чулки, а на четвертом месяце обнаружилось раздвижение костей таза, и ее отправили на больничный. Она восприняла сей факт с нескрываемым облегчением и высчитала, что вместе с отпуском по беременности и уходу за младенцем сможет не работать целых два с половиной года. Это время она использует, чтобы поменять профессию, так она заявила. Записалась на экзамен по английскому на подготовительных курсах, получила массу книг, которые сложила на письменном столе и больше к ним не прикасалась.

Поначалу Йоаким спрашивал, как дела с учебой, и всячески подбадривал ее, убеждая начать занятия, но, заметив, что эти разговоры ужасно ее раздражают, прекратил расспросы.

— Ты все про экзамен допытываешься, — сказала она ему однажды вечером, когда мыла посуду, а он, стоя у нее за спиной, вытирал тарелки и чашки. — Наверно, тебе, с твоим образованием, нелегко жить с такой, как я?

Этот выпад застал его врасплох. Наскочила, угрызла — и на попятный. В общем-то она часто так поступала. Иной раз, когда ему казалось, что все у них хорошо, неожиданно выяснялось, что все плохо. И самое ужасное, что в некотором смысле она всегда была права. Глубоко-глубоко, погребенная под мусорной кучей нелепостей, копошилась бледная, худосочная правда.

— Я просто хочу поддержать тебя в твоих начинаниях, — примирительно сказал он. Но Сюзанна не поверила.

— Придется тебе принимать меня такой, как есть, — дрожащим голосом сказала она, машинально продолжая водить щеткой по тарелке. — Иначе нельзя. Я должна остаться собой. Не хватало только чувствовать себя полной дурой.

— Да почему же дурой-то? — спросил Йоаким, и в голосе его сквозило искреннее удивление, хотя если б он до конца додумал мысль, которая мухой жужжала в голове, то вполне бы мог догадаться, к чему она клонит. Разница вправду существует. И оба они видели ее, не слепые как-никак. — Мне безразлично, чем ты занимаешься, лишь бы тебе было хорошо.

От этого Сюзанна рассвирепела еще больше. Резко повернулась, с упреком посмотрела на него.

— Ты, как видно, не считаешь, что женщине важно работать? Делать карьеру, а? — Она возвысила голос. — Типично мужская логика. Ты такой же, как другие. Пусть женщина сидит дома, сортирует белье для стирки, варит обеды, а главное, помалкивает — и хватит с нее, все хорошо, да? Да?

— Этого я не говорил.

— А что же ты говорил? — крикнула она ему в лицо.

— Я сказал, мне просто хочется, чтобы тебе было хорошо.

— Вот-вот, ведь тогда ты избавишься от проблем, так? А еще тебе хочется, чтоб я родила сына!

Йоаким растерялся, не в силах уследить за ходом ее мысли.

— При чем тут это? — спросил он.

Сюзанна злобно глянула на него и ледяным тоном процедила:

— Ну что? Не отопрешься!

— Конечно, я хочу сына. Или дочку. Просто хочу ребенка.

— Ха-ха! — издевательски хохотнула Сюзанна. — Ха-ха-ха! Ишь, прямо как настоящий фашист заговорил: мой сын, моя дочь… — Она бросала слова с расстановкой, словно выковыривала их из глубокого мехового кармана. — А между прочим, беременна-то я.

— Я вовсе не подвергаю сомнению… — начал он, но она сразу же перебила:

— Оставь при себе свою иронию и красивые слова. Мне по барабану, сомневаешься ты или не сомневаешься. И вообще, могу сказать тебе только одно, а именно: в некоторых странах беременность приравнена к работе на полный рабочий день. Как тебе такое?

— По-моему, это замечательно, — устало ответил он, не понимая уже, о чем они говорят, отвернулся и шагнул к двери, собираясь уйти из кухни. Но не тут-то было. Сюзанна метнулась следом, заступила ему дорогу.

— Я прекрасно понимаю, ты не уважаешь меня, а все потому, что я не обладаю такой широкой образованностью, как ты, — прошипела она сквозь зубы и больно вцепилась ему в плечо, воинственно сжимая в другой руке посудную щетку.

По сравнению с ним она была маленькая, и тем не менее ему стало страшно. Если она полезет в драку, как ее остановишь? Поднять руку на беременную женщину он не сможет.

— Знаешь, кто ты такой? — продолжала Сюзанна. — Сноб, вот кто. Паршивый сноб!

Йоаким стоял как парализованный, а она осыпала его тычками и все кричала, кричала. Он был совершенно сражен. Ну и кошмар. Щеки, покрытые дневной щетиной, обдало холодом.

— Уходи! — в конце концов бросила она и вытолкала его из кухни.

Он взял куртку, медленно спустился по лестнице, пошел домой, без единой мысли в голове, разбитый. Чувства тоже молчали, пока он не очутился у двери своей квартиры и, сунув ключ в замок, не услышал, как в гостиной надрывается телефон.

Сняв трубку, он услыхал какое-то странное хлюпанье и лишь через минуту-другую сообразил, что это плач. Потом сквозь всхлипы пробился голос Сюзанны:

— Мне ужасно жаль, Йоаким.

Он не ответил. Не было сил. И в голове полная пустота.

— Йоаким, ты слушаешь?

— Да.

— Скажи мне хоть что-нибудь.

— Не знаю я, что сказать.

— Я не хотела выгонять тебя. Ты же понимаешь, правда?

— Понимаю.

— Я не могу без тебя. — Она не на шутку разрыдалась. — Без тебя моя жизнь — сплошной хаос. Без тебя я вообще ничто.

— Но ведь я с тобой.

Сюзанна, однако, словно и не слышала, что он сказал.

— Без тебя все просто разваливается. Дитте и малыш, да и вообще все мне без разницы. Я больше не хочу жить.

— Перестань, Сюзанна.

— Лучше мне умереть.

— Сюзанна.

— Умереть, — шептала она. — Умереть, умереть, умереть.

Он стоял с трубкой в руке, слушал, длинными пальцами другой руки поглаживая подсвечник на столе.

— Ты приводишь меня в замешательство, — тихо сказал он, и рыдания мгновенно умолкли. Секунду на том конце линии царила тишина.

— В замешательство? — нерешительно повторила она, но Йоаким не ответил, поэтому возникла долгая пауза. — Почему ты ничего не говоришь? — наконец спросила она, а поскольку он по-прежнему молчал, немного погодя добавила: — Ты такой холодный. Порвать со мной решил, да? В таком случае могу сказать, что ты распрощаешься не только со мной, но и с ребенком.

— Я больше не могу, Сюзанна. Разговор окончен.

Она что-то выкрикнула ему в ухо, Йоаким не разобрал что именно, а через десять секунд телефон зазвонил опять. На сей раз он трубку не снял, звонки умолкли, но тотчас возобновились. Тогда он выдернул шнур из розетки и отключил мобильник.

— Она сумасшедшая, — прошептал он, отчетливо понимая, что ее сумасшествие, каково бы оно ни было, передалось и ему.

Ночью он глаз не сомкнул. А утром, придя на работу, обнаружил на столе записку: секретарша сообщала, что в восемь звонила Сюзанна. Сызнова вести сумасбродные разговоры ему не по силам, вдобавок он сознавал, что, позвонив ей, лишится той малой толики сосредоточенности, какую худо-бедно сумел восстановить, а потому отключил свой телефон и предупредил, чтобы его не беспокоили.

Но смятение одолевало его все сильнее. И в час дня, когда, собственно говоря, вышел пообедать, он неожиданно очутился у Сюзанниной двери и нажал кнопку звонка; сердце у него больно сжалось, когда она открыла, заплаканная, неприбранная, в халате, ведь сразу было видно, что ей пришлось намного хуже, чем ему самому.

5

В дальнейшем стало поспокойнее. Крупные ссоры прекратились, и они начали поговаривать о том, чтобы съехаться. В Сюзанниной квартире и без того теснота, так что надо перебираться к нему. Там у Дитте будет своя комната, и для малыша есть где устроить детскую. Места полно. Но Сюзанна долго упиралась, ведь это означало, что Дитте перейдет в другую школу, а как же тогда все ее товарищи? Менять школу необязательно, говорил Йоаким. Он будет провожать девочку, пока она не привыкнет ездить надземкой.

Но, как выяснилось, дело было не только в этом. Сюзанне не нравилась идея отказаться от собственной квартиры.

— Неужели ты не понимаешь? — говорила она. — В твоих руках все, а я сижу ни с чем! У меня же нет никаких гарантий. Если мы тебе наскучим, ты можешь выставить нас на улицу. И куда нам деваться? Пойми, Йоаким, я уже прошла через развод.

Йоаким все прекрасно понимал. И ему не нравились упоминания про ее развод. У него и в мыслях не было обманывать Сюзанну, выбивать у нее почву из-под ног. Наоборот.

— Послушай, — сказал он, — это легко уладить. Я сделаю тебя совладелицей квартиры. Тогда мы будем на равных.

— Ты серьезно?

— Разумеется. Дело касается нас всех. Мы же семья — ты, я, Дитте и будущий малыш.

На том и порешили. Сюзанна отказалась от своей квартиры и в сентябре вместе с Дитте переехала на Азбучную улицу. И конечно же его жилище сразу изменилось. Квартира выглядела уже не такой просторной, как раньше. Повсюду теснилась мебель, поскольку ни у него, ни у Сюзанны рука не поднималась что-нибудь выбросить. На протяжении многих лет он тщательно подбирал и покупал свои вещи, на аукционах или просто по выгодным ценам. Мог месяцами ходить вокруг стола или стула, прежде чем решался на покупку. С Сюзанной, по ее словам, обстояло точно так же. Каждый предмет имел свою историю. Белый платяной шкаф без дверок достался ей от бабушки по отцу. Голубой кухонный стул она нашла в мусорном контейнере и сама привела в порядок. Йоаким давно уже убедил себя, что прежний образ жизни сохранить не сможет. Попрощался с размеренным существованием, шагнул навстречу новой жизни, которая казалась ему куда более привлекательной, и чуть ли не блаженствовал, глядя на шаткий красный телефонный столик Сюзанны, стоящий рядом с креслом от Эгге.

Каждое утро он провожал Дитте в школу, потом ехал на работу, а после работы, по дороге домой, забирал девочку из продленки. В ее воспитание он не вмешивался. Попробовал раз-другой объяснить Дитте, как нужно вести себя за столом, внушить ей, что надо говорить «спасибо», здороваться. Словом, научить ее самым простым вещам. Однако ничего хорошего из этого, увы, не вышло. И Йоаким предпочел устраниться. Так будет лучше, думал он. Спешить некуда. Постепенно они привыкнут друг к другу, и все станет на свои места.

И на прочие огорчительные мелочи опять-таки лучше не обращать внимания. К примеру, по выходным обе они готовы были спать чуть не целый день. Сам он вставал рано, пил кофе на кухне, глядя на сушилки для белья в маленьком асфальтированном дворе или на небо. В хорошую погоду он надеялся, что можно будет прогуляться к озеру или в зоопарк. Но из спальни не долетало ни звука. Заглянув туда, он видел их обеих: лежат рядышком, закутавшись в перины, с открытым ртом и всклокоченными волосами, объятые тяжелым затхлым оцепенением, которое грозило заполонить всю квартиру.

Кроме того, Йоакима смущало, что, как правило, мать и дочь не различали, где чья одежда. Зачем путать возрасты, это же противоестественно, думал он, когда Дитте надевала сапоги на каблуках, а Сюзанна облачалась в коротенькое розовое платьице с изображением Минни-Маус. У обеих в левое ухо были продеты три пуссета с голубыми камешками. А вдобавок Сюзанна, выкрасив свои волосы в рыжий цвет, перекрасила и Дитте.

Нет, я все сваливаю в одну кучу, думал Йоаким. Ревную. Так и есть, ревную. На самом деле мне просто хочется в одиночку владеть Сюзанной. Причем без прошлого, чтобы формировать ее по своему желанию. Мне нужен материал для лепки, а не живая женщина. Ну что я за человек?! Стыд меня, видите ли, обуревает и презрение. Ненависть, злоба, сказал он себе. Стоп. Прекрати. Меня же обуревает любовь.


Сюзанна была уже на седьмом месяце, и это доставляло ей массу хлопот. Любая практическая задача превращалась в мученический подвиг. Например, утром спустить ноги с кровати. И губы у нее распухли, жаловалась она, и ни одни туфли на ноги не лезут. Поэтому она целый день ходила в домашних тапочках. Впрочем, и на улицу спускалась редко. Ей, мол, недостает травки. Сплошной асфальт кругом, из-за которого ноги еще сильней отекают.

Йоаким понятия не имел, чем она занимается днем, пока он на работе. Насколько он мог видеть, за девять часов его отсутствия в квартире ничего не происходило: немытая посуда после завтрака так и стояла на кухонном столе, волосы у Сюзанны небрежно сколоты на затылке, как утром, когда она целовала его на прощание, и одета она по-прежнему в черное шелковое кимоно, расшитое бирюзовыми драконами. Иной раз, когда он в пять-полшестого входил в квартиру и видел голые бледные ноги Сюзанны, выглядывающие из-под кимоно, его охватывало легкое отвращение, и он спешил заключить Сюзанну в объятия, прижать к себе. Тогда это неприятное ощущение сразу проходило.

Но ведь чем-то она, наверно, занималась. Про английский ему спрашивать не хотелось, хотя он надеялся, что она делает успехи. Учебники лежали на письменном столике в комнате, предназначенной для малыша, и временами то один, то другой бывал открыт. По телефону Сюзанна вряд ли разговаривала. С единственной ее подругой, коллегой по детскому саду, днем не поболтаешь. Телевизор она определенно тоже не смотрела, поскольку телепередачи ее не интересовали.

Он пробовал осторожно посоветовать ей, чем можно заняться:

— В твоем распоряжении весь день. Ты сама себе хозяйка. Можешь пойти в кафе. В Ботанический сад. Можешь сесть на автобус, съездить в Луизиану[2]. Или сходи в кино, на послеобеденный сеанс. Никаких усилий от тебя не требуется, Сюзанна. В общем, есть масса чудесных занятий, — говорил он с притворным энтузиазмом, и, к сожалению, она тотчас замечала фальшь.

— Кончай разыгрывать педагога-психолога, — обиженно отвечала она. — Я взрослый человек. И прекрасно знаю, на что употребить свое время.

— И на что же ты его употребляешь, Сюзанна?

— Беременность отнимает столько сил. Тело работает без передышки. Сердце бьется за двоих. Я отдыхаю.

Вот, значит, как. Сюзанна просто отдыхала. Куда девалась ненасытная девчонка, в которую он влюбился? Чертенок с темными раскосыми глазами, что всматривались в его собственные и дарили утешение в глубокой бессловесной печали, о масштабах которой он раньше даже не догадывался. Та, чьи пальцы расстегивали ему рубашку, та, что целовала его в кадык, ласкала его язычком. Девчонка с отчаянным взглядом, которая сражалась изо всех сил, чтобы одержать решающую победу.

Нет ее больше, исчезла. Чтобы позднее вернуться, с оптимизмом думал Йоаким. И много ли по большому счету ему известно о том, каково ей быть беременной? И вообще, что он знает о женщинах? Если верить Сюзанне, совсем мало.

— Ты воображаешь, что мужчины и женщины думают одинаково, — говорила она. — И когда оказывается, что я не похожа на ту, какой, по-твоему, должна быть, ты смотришь на меня так, будто я немыслимый пришелец из космоса. Опасный и подозрительный. И неплохо бы тебе об этом знать.

Он прочитал несколько книжек о беременности. Узнал о разного рода сопутствующих явлениях. Помимо физических недомоганий, беременные женщины страдали перепадами настроений. Как правило, их мучила ответственность за будущего ребенка. Иные впадали в угнетенное состояние. Вот таково чудо жизни. С одной стороны, радостное, прекрасное, с другой — тяжкое, жестокое, непонятное. Эти слова утешили его. Ведь речь шла не о влюбленности. Влюбленность — своего рода безответственность, то бишь полная противоположность тому, что требовалось от него сейчас. Или тому, чего он требовал от нее. Глупо было предлагать ей пойти в кафе или в кино.

— Не пора ли нам подготовить детскую, а? — сказал Йоаким, и Сюзанна восприняла эту идею с живым интересом. Несколько дней обдумывала, в какой цвет покрасить стены — в розовый или в голубой. Они же не знают, кто родится — девочка или мальчик. В конце концов он предложил покрасить комнату желтым, и она согласилась: удачная мысль.

Он купил краску, освободил комнату от мебели, выставил все на черную лестницу. Застелил пол и плинтусы и взялся за работу. Дитте тоже вооружилась кисточкой, красила стены на высоте своего роста, а вдобавок нарисовала множество сердечек, и он с трудом добился от нее разрешения закрасить их. Малярные работы заняли у них целый уик-энд. Сюзанна тем временем изучала каталоги детских магазинов, на первых порах с энтузиазмом, однако час шел за часом, она лежала одна в гостиной, из детской доносились голоса Дитте и Йоакима, и настроение у нее испортилось, так что, когда Йоаким хотел обсудить с нею, какие покупки надо сделать, она встретила его молчанием.

— Внизу, в подвале, я видела детскую кроватку с сеткой, — наконец сказала она. — А мой письменный стол сгодится как пеленальный. Можно обойтись и без изысков, Йоаким.

Но на это ни Йоаким, ни Дитте не согласились. На следующей неделе они купили белую кроватку с сеткой, которую можно было поднимать и опускать, дорогую синюю коляску, детскую ванночку, пеленальный столик и четыре полки, где Йоаким предполагал держать игрушки и пеленки. Дитте смастерила мо́биль из рыбок металлически-зеленого цвета, чтобы повесить над столиком.

— А еще, — сказала она, — нам нужен плакат, на который сестренка будет смотреть.

— Непременно, — кивнул Йоаким.

— И шторы, — добавила Дитте. — Пусть мама сошьет.

Однако Сюзанна не имела ни малейшего желания шить шторы.

— Какой материализм! — воскликнула она. — У тебя на уме одни только детские ванночки и прочая ерундистика. А ведь здесь, — она положила ладонь на свой округлившийся живот, — здесь человек. Надеюсь, тебя это не разочарует, — с театральным пафосом произнесла она. — Надеюсь, ты понимаешь, что на свет появится не дизайнерская кукла, а ребенок, который писает, какает, кричит, постоянно требует еды. И все это, стало быть, ляжет на мои плечи, в то время как ты будешь себе сидеть на работе.

Дитте выслушала эту тираду с испугом, подбежала к дивану, где лежала мать, обняла ее.

— Мама, мы ничего больше делать не будем! — дрожащим голосом воскликнула она.

Йоаким чувствовал, как внутри закипает негодование, но смолчал. Во-первых, не хотел затевать ссору при Дитте, а во-вторых, ему всегда было очень трудно спорить с Сюзанной. Ведь, в сущности, она, что называется, ловила его с поличным, снова и снова.


Однажды вечером в пятницу, в начале декабря, Йоаким повел Дитте на площадь Конгенс-Нюторв покататься на коньках. Он хорошо помнил, сколько радости сам получал в детстве от катания на коньках, и хотел научить Дитте, ведь девочка никогда раньше на катке не бывала.

Они взяли напрокат коньки, сели на деревянное ограждение, переобулись, меж тем как Дитте без умолку рассказывала про всякие происшествия на продленке. В воздухе густо мельтешили крупные хлопья снега. Держась за руки, они ступили на лед и медленно, неуверенно двинулись к середине катка. Йоакима удивляла собственная неуклюжесть. За минувшие годы он стал намного выше, и теперешний рост, похоже, не соответствовал тем движениям и точке равновесия, какие помнило тело. Вдобавок другие конькобежцы постоянно грозили сбить его с ног. Кругом кишмя кишели скользящие во всех направлениях темные фигуры. Йоаким с трудом ковылял вперед, думая лишь о том, как бы ни с кем не столкнуться и не упасть. Дитте была в восторге. После двух-трех первых кругов она уже ловко приплясывала вокруг него, высунув язычок, чтобы ловить снежинки.

— Смотри, Йоаким! — кричала она. — Смотри! У меня получается!

От радости девочка нарочно с разбегу врезалась в Йоакима, он не устоял на ногах, вместе с нею рухнул навзничь и рассмеялся:

— Вижу. У тебя правда получается!

Скоро Дитте надоело дожидаться его. Она пулей срывалась с места и вдруг снова была рядом, выныривая то с одной стороны, то с другой.

— Эй! Как дела? — весело окликала она, резко тормозила, а в следующий миг опять исчезала.

Лезвия сотен коньков с легким свистом резали лед, фонари над катком ярко сияли, от киосков тянуло запахом блинчиков и жареного миндаля.

Через полчаса Йоаким предложил девочке наведаться к этим киоскам. Снимать коньки Дитте не пожелала, так как видела, что многие выходят за пределы катка прямо на коньках. Но ей пришлось подождать, пока Йоаким обует свои черные ботинки.

Они встали в конец длинной очереди. Дитте, разгоряченная и взбудораженная, держала Йоакима за локоть, и он чувствовал, как ему передается ее мелкая лихорадочная дрожь.

— Мы непременно расскажем маме обо всем, — повторяла она. — Вот если бы мама была тут и видела нас!

— Ничего, на будущий год увидит, — пообещал Йоаким.

— А разве можно с коляской кататься на коньках?

— Думаю, да. Или сделаем малышу коляску на полозьях.

Дитте расхохоталась.

Очередь мало-помалу двигалась вперед. Из маленького красного ларька, где виднелись какие-то фигуры, разливавшие тесто на круглую железную сковородку, валил пар. Как вдруг Дитте оцепенела и, вытаращив глаза, умолкла на полуслове. Потом быстро отвернулась.

— Что случилось, Дитте? — спросил Йоаким.

— Тише! — прошептала она, ссутулилась и свободной рукой натянула на голову капюшон, почти совершенно закрыв лицо.

Йоаким огляделся. Каток кишел ребятней, сверстниками Дитте. Наверно, от кого-то из них она и спряталась. Из ее рассказов о школе он вынес впечатление, что порой ей приходилось туго. Он обнял ее за плечи.

— Что случилось? — негромко повторил он. — Тебя кто-то напугал?

— Нет, — вполне отчетливо донеслось из-под капюшона.

— А в чем же дело?

Очередь снова чуток продвинулась. Перед ними было всего несколько человек. Продавец как раз обслуживал невысокого мужчину в красной куртке. Тот забрал обернутый бумагой блинчик и протянул деньги. Потом оглянулся в их сторону. Дитте испуганно пискнула и уткнулась головой в Йоакимов рукав.

— Что с тобой?

— Я не хочу блинчиков.

— Чего ты боишься?

— Домой хочу.

— Ладно, пойдем.

— Нет!

Они стояли, не двигаясь с места. Задние нетерпеливо напирали: давайте, мол, проходите. Йоаким решительно увел Дитте туда, где они оставили ее сапожки. Пока она переобувалась, он снова увидел мужчину в красной куртке: тот пересек улицу и исчез в густых толпах, направлявшихся на Стрёйет.

— Он ушел, Дитте, — сказал Йоаким.

Девочка кивнула. Она уже надела сапожки, но выпрямиться не спешила, спросила:

— Куда он пошел?

— Вон туда.

— Думаешь, вернется?

— Нет.

Они зашагали по Бредгаде. Снежинки, уже не такие мягкие и крупные, плясали в лучах фонарей. Искорками кололи щеки. За большими стеклянными витринами антикварных магазинов поблескивали медь и латунь. Дитте притихла. Всю ее радость словно ветром сдуло. Она молча тащилась обок Йоакима, время от времени поспешно оглядываясь на площадь.

— Кто этот человек, Дитте? — спросил Йоаким. — Твой отец?

Она кивнула.

Некоторое время оба не говорили ни слова. Йоаким думал о мужчине в красной куртке. Слегка потрепанный, лет тридцати пяти. Но уже с глубокими складками на щеках. Совершенно заурядный, незначительный персонаж. И сумел нагнать на Дитте такого страху.

Йоаким остановился, нагнулся, посмотрел на девочку.

— Он что, обижал тебя? — спросил Йоаким.

Дитте отчаянно замотала головой.

— Ты только маме не говори.

— О чем не говорить?

— Ну, что мы его видели, — всхлипнула она.

— Хорошо, не скажу. — Йоаким взял ее за руку, и в порядке исключения девочка руку не отняла.

Ужин прошел как обычно. Сюзанна интересовалась, как было на катке, но Дитте словоохотливости не выказывала, сидела с горящими щеками, отвечала односложно.

— Почему ты ничего не ешь? — с подозрением спросила Сюзанна. — Что с тобой? Плохо себя чувствуешь?

Дитте покачала головой.

— В чем дело, Йоаким? — не отставала Сюзанна.

— Она просто устала, — ответил он. — На коньках набегалась. Видела бы ты, как ловко у нее получалось, куда лучше, чем у меня.

Сюзанна выслушала его без малейшего интереса. Смерила обоих долгим испытующим взглядом и ничего больше не сказала.

Но как только ужин закончился и они встали из-за стола, Дитте не выдержала.

— Мама, мама! — расплакалась она, обхватив руками Сюзаннин живот.

— Что такое? — Сюзанна погладила дочку по волосам. — Ты что-то скрываешь от меня?

Дитте плакала навзрыд, не в силах вымолвить ни слова. Она хлюпала носом, захлебывалась слезами, ловила ртом воздух, временами вскрикивала, а мать гладила ее по спине, старалась унять:

— Успокойся, дыши ровнее. Расскажи мне, что случилось. Это из-за отца? Ну же, говори.

Сюзанна вопросительно посмотрела на Йоакима, но он только плечами пожал, ушел на кухню, захлопнул за собой дверь и принялся мыть посуду. От радостного настроения не осталось и следа. Его обуревала злость, в первую очередь на себя самого.

Ничегошеньки у него не клеилось. Он трудился не покладая рук, делал все, что мог, а результат? Нулевой! Все впустую. Недотепа он, вот кто. Хотел устроить Дитте веселый вечер — и то не сумел. Для девочки дело кончилось слезами. Для него же самого — молчанием, унылым мытьем посуды и мокрыми от пены манжетами рубашки, потому что со злости он забыл их подвернуть.

И он еще смел верить, будто станет хорошим отцом! Что он о себе возомнил, собственно говоря? Какая от него польза маленькому ребенку? Ведь он не сумел дать ничего хорошего ни Дитте, ни Сюзанне. Обе они сейчас стоят в комнате, жмутся друг к дружке и видеть его не желают. Заявись он туда, наверняка ударятся в слезы. Ну а он-то сам, коли уж на то пошло, желает их видеть? Нет, прошептал внутренний голос. Нет, коли они так себя ведут.

Ему хочется только одного: пусть его оставят в покое.

Кухня постепенно целиком перешла в его распоряжение. Каждый вечер он в полном одиночестве мыл здесь посуду. На кухне царил свой особенный покой. Блестящие стальные дверцы холодильника и морозилки. Широкие рабочие столы. Черно-белая плитка на полу, откликавшаяся на каждый шаг негромким приятным звуком. Горшки с пряными гранками на подоконнике. Длинная шеренга сверкающих ножей, всегда тщательно заточенных. Здесь он собирал воедино дневную мозаику. Транзистор работал на минимальной громкости, иначе Сюзанна жаловалась на вой в слуховом аппарате. Йоаким слушал последние известия и биржевые сводки. Без этого он не мог, радиоинформация дарила ему ощущение, что он не отстал от жизни. Неизменно в курсе происходящего.

Впрочем, по целому ряду пунктов успели возникнуть упущения. Например, что касается друзей. Раньше он и несколько давних однокурсников регулярно встречались, по очереди устраивали обеды, несколько раз в месяц. Эрик, Йеппе, Мартин с женой, Лиза и он. Эрик был в разводе, имел дочь, почти совсем взрослую. Йеппе жил холостяком. Таким манером они встречались без малого пятнадцать лет, с того дня, как Эрикова дочка Алиса, которой было тогда годика три-четыре, уснула на диване, с пустышкой во рту и кучей игрушечных медвежат на коленях. Сейчас Алиса училась в университете, жила отдельно от отца и потому на их посиделках больше не появлялась. Но все они по-прежнему любили ее, ведь в свое время эта забавная кроха заставляла их собирать пазлы, играть в казино и в матадор, часы пролетали незаметно, и, когда несколько лет назад Алиса покинула их компанию, они конечно же огорчились.

Йоакиму не терпелось познакомить Сюзанну и Дитте с друзьями, но с самого начала что-то не заладилось. Сюзанна держалась до того чопорно, что остальные чувствовали себя не в своей тарелке. На первых порах разговор обычно шел о делах. Так уж повелось, ничего не поделаешь. Он заранее предупредил Сюзанну, сказал, что это ненадолго. Да только она все равно смотрела сычом, и, даже когда немногим позже заговорили о другом, лучше не стало. О чем бы ни заходила речь — о политике, об архитектуре, о кино, о путешествиях, да о чем угодно, — включиться в разговор она никак не могла. Ни единой реплики не вставила, лишь недовольно покашливала, вертела в руках салфетку или шепталась с Дитте. Потом девочка вдруг неважно себя почувствовала, так что им пришлось уехать домой. Впоследствии у него порой мелькала мысль, а способна ли Сюзанна вообще участвовать в беседе, не имеющей касательства к ней самой и к Дитте. И всякий раз он стыдился этих подозрений и мрачнел.

Сюзанна сказала, что была не в состоянии уследить за разговором, ведь все болтали наперебой, и голоса сливались в неразборчивый гул. Она не могла расслышать, о чем шла речь, а вставлять реплики просто так, наугад, не привыкла.

«Может, тебе знакомо, каково это — быть глухим? — спросила она. — Множество звуков, которые кричат и визжат в аппарате. А кроме того, твоим снобам-друзьям я не понравилась. Они весь вечер не обращали на меня внимания. Ни разу ни о чем не спросили».

«Неправда! — запротестовал Йоаким. — Они пытались с тобой разговаривать».

«Да, но не всерьез, мимоходом», — отрезала она.

Так или иначе, с тех пор он с ними толком не видался. Мало-помалу встречи прекратились. Сюзанна к его друзьям идти не хотела, а ему было трудно выбраться вечером из дома. Все время что-то мешало. То надо было съездить в «ИКЕА», купить Дитте новую кровать. То возникал засор в водостоке. То Сюзанна падала с ног от усталости, а кто-то ведь должен заниматься текущими делами по хозяйству То он сам слишком уставал.

В коридоре послышался какой-то шум, и Йоаким машинально взглянул на часы. Полдевятого. За своими раздумьями он проторчал у мойки чуть не полтора часа. Снял фартук, повесил его на крючок. Немного погодя дверь открылась, на пороге стояла Сюзанна, лицо у нее было серьезное, огорченное. С тряпкой в руке Йоаким оперся о кухонный стол.

— Как там Дитте? — спросил он.

— Спит в нашей постели, — ответила она. — Ты разве не слышал, что с ней творилось? Вон я сколько времени потратила, пока ее успокоила. В конце концов она просто погасла как свечка.

Он ничего не сказал, отвернулся, схватил губку и принялся надраивать стальную мойку. Сюзанна вошла в кухню, закрыв за собой дверь.

— Почему ты не рассказал, что произошло? — спросила она.

— Потому. — Он ожесточенно тер раковину. — Рассказывать было нечего, вот почему.

— В самом деле? — возмущенно воскликнула она.

— В самом деле.

Она стояла совсем близко, но Йоаким избегал смотреть на нее.

— Нет уж, объясни, пожалуйста. Ты же слышал, тут есть что сказать. Девочка была в жуткой истерике. Говорит, он уставился на нее так, словно убить хотел, и всю дорогу домой она боялась, что он идет следом. Только об этом и твердила.

Йоаким швырнул губку в раковину и обернулся к ней.

— Убивать он, во всяком случае, никого не собирался, — сказал он. — Это уж точно. Если кто и норовит замучить Дитте до смерти, так это, черт побери, ты!

— Что-о? — взвизгнула Сюзанна.

— Не знаю, что ты там вдалбливаешь Дитте насчет отца. Он никогда ее не обижал, но она панически его боится. Ей было так весело на катке, Сюзанна. Помолчи! Я никогда не видел ее такой веселой! А едва она увидела его, всю радость как ветром сдуло. И если хочешь знать, я не верю, что она испугалась его. По-моему, ее напугала мысль, что придется кое-что от тебя утаить, ведь ей ли не знать, что стоит тебе услышать его имя, как начнется жуткий кошмар.

— Придется утаить? Дитте? — выкрикнула Сюзанна. — Она сама все мне рассказывает, по собственной воле.

— Да, конечно, ведь ты внушила ей, что, кроме тебя, у нее никого нет.

— А разве, черт побери, не так?

— Нет!

— И кто же, — Сюзанна уперла руки в боки, — у нее еще есть, можно спросить?

— У нее есть я, и твоя мать, и родной отец.

— Ничего ты не понимаешь! — завопила Сюзанна. — Ты даже представить себе не можешь, чего мы натерпелись! Не знаешь, как нам было страшно, хотя я много рассказывала о нем, но тебе ведь наверняка все равно, для тебя главное — уйти от конфликтов!

— Брр! — Йоаким помотал головой. — Не могу я слушать твои бредни. — Он убрал в шкаф стопку мисочек, захлопнул дверцу и пошел к выходу.

— Ты куда?

— На улицу. Мне нужен свежий воздух!

— Ты не можешь уйти вот так! — выкрикнула она.

— Уверяю тебя, очень даже могу.

— Нет!

— Заткнись! Дитте разбудишь своими воплями!

Последнее, что он услышал, спускаясь по лестнице, был громкий рев, донесшийся из квартиры. Потом входная дверь закрылась. Никогда сюда не вернусь, думал он. Буду идти и идти, до тех пор, пока не стряхну с себя эту психопатку.

6

Йоаким шагал по Эстерброгаде в сторону площади Трианглен. В городе было до странности светло, потому что на крышах домов и на припаркованных у тротуара машинах лежал снег. Не на шутку подморозило. А он ушел в осенней куртке, второпях схватил с вешалки не ту, что надо. На ходу он заглядывал в окна маленьких баров, где сидели парочки, очевидно вполне довольные обществом друг друга. Но его самого терзало беспокойство, и в баре ему не усидеть.

Что у меня есть? — думал он. Бумажник во внутреннем кармане, с двумястами пятьюдесятью кронами, карточкой «ВИЗА» и медицинским страховым свидетельством. Расческа, коробочка мятных пилюль и каштан, полученный осенью в подарок от Дитте. Составляя этот перечень, Йоаким немного успокоился. Сунул руку в карман, нащупал четыре старых автобусных билета и какую-то квитанцию, выбросил эти бумажонки в урну. Вот и все. Больше у него ничегошеньки нет. Мобильник остался в другой куртке.

Впрочем, того, что есть, ему пока хватит. Он как раз проходил мимо круглосуточного магазинчика на углу, зашел туда, купил газету, плитку темного шоколада, бутылку белого вина, минеральную воду, красное яблоко и две итальянские булочки, которые девушка за прилавком по ею просьбе разогрела в микроволновке. Отыскав в корзине у входа пару черных синтетических перчаток и картуз с надписью «7-Илевен», купил и их тоже.

Он свернул направо, зашагал вдоль озер. Снова пошел снег, а поскольку было еще и ветрено, мелкая, колючая крупа била ему прямо в лицо. Хорошо, хоть купил картуз и перчатки, подумал он, кутая шею воротником. Лицо кололо словно ледяными иголками, однако мороз и снег ничуть ему не мешали. По правде говоря, ему нравилось вот так в одиночку идти под фонарями, когда все остальные отсиживаются дома. Когда он проходил мимо моста Королевы Луизы, снег повалил стеной. Косые белые полосы на фоне иссера-черной воды. С западной стороны деревья облепил снег, другая сторона оставалась черной. Хлипкая корочка льда возле берега уже была завалена пластиковыми пакетами, картонными стаканчиками и прочим мусором. Йоаким углубился в темные улочки и в конце концов остановился перед маленькой белой гостиницей на Водроффсвай. За стеклянной дверью виднелась девушка-портье за стойкой, склонившаяся над какими-то бумагами. Свет лампы падал на ее лоб, на синее платье. Недолго думая он снял картуз, отряхнул куртку от снега и толкнул дверь.

На карточке, которую портье положила перед ним, Йоаким указал вымышленное имя. Он не придумывал его заранее. Просто написал: Андерс С. Юст. Обыкновенное имя, которое первым пришло ему в голову и даже понравилось. Показалось солидным, внушающим доверие. Затем он лифтом поднялся на четвертый этаж и закрылся в номере.

Заурядный гостиничный номер. Маленькая ванная комнатка — белая плитка, ванна. Кровать, письменный стол, кресло. Шторы задернуты. Йоаким включил лампу на письменном столе, подошел к окну, раздвинул шторы. Снег валил еще гуще. Припаркованные на улице машины скоро превратятся в мягкие белые сугробы. Присев на краешек кресла, он скинул мокрые ботинки, положил их на батарею. Рядом пристроил носки. Потом открыл воду и, дожидаясь, пока наполнится ванна, сунул в холодильник минералку, достал из пакета булочки. Они остыли, но аппетитно пахли свежим хлебом. Йоаким поднял было трубку телефона, однако, услышав длинный гудок, положил ее на рычаг. Заглянул во все ящики и шкафы. В письменном столе обнаружилась почтовая бумага, в тумбочке у кровати — Библия. В платяном шкафу — плечики для одежды. Он повесил на них брюки и пиджак, нашел в мини-баре стакан и откупорил вино. Стоя в нижнем белье, выпил за свое здоровье.

Ванна тем временем наполнилась чуть не до краев, и он поспешно завернул краны. Теплая пена мягко обняла тело, когда он погрузился в воду. Стакан с вином он поставил на крышку бачка, оперся затылком о край ванны, закрыл глаза. Над головой жужжал вентилятор. Наверху спустили воду, в трубах зашумело. Йоаким не думал ни о чем. Долго сидел так, потом нырнул, вымыл волосы, встал распаренный, вытерся.

Одеваться не стал, сел в кресло, с газетой. Когда начал мерзнуть, накинул на себя одеяло. Длинные белые пальцы ног шевелились в воздухе. Он ел шоколад, пил вино, читал газету. Слушал шаги наверху. Иногда кемарил. В какой-то момент опять взялся за телефон, набрал номер своего друга Эрика. Довольно долго с ним разговаривал. Не сказал ни где находится, ни что случилось, а положив трубку, был не в состоянии вспомнить, о чем у них шла речь, помнил только, что поговорили хорошо.

Погасив свет, он улегся в постель. Лежал на спине, смотрел в снежное небо. Казалось, где-то за пеленой снега сияет зеленоватый свет. В конце концов глаза закрылись, и он погрузился в сон.

Часом позже его разбудил громкий шум в соседнем номере. Кто-то врубил телевизор на полную катушку, и по всему этажу разносились крикливые голоса, пальба, визг автомобильных покрышек. Впрочем, не прошло и нескольких минут, как по двери соседа резко забарабанили, и шум утих. Но уснуть Йоаким больше не мог.

Пока он спал, комната изменилась. Покрывало с кровати кучей валялось на полу, сквозь щелку в окне внутрь заползала холодная тьма. Его охватило то же ощущение, какое испытываешь, когда сидишь в горячей ванне и вдруг обнаруживаешь, что вода уже не горячая, а тепловатая. Надо вылезать, иначе замерзнешь. Он зажег ночник, посмотрел на часы. Четверть первого. Оделся, ощупал ботинки и убедился, что они высохли. Булочки тоже засохли, не угрызешь. Он бросил их в мусорную корзину, остатки вина вылил в раковину. Надел куртку, вышел в коридор.

За стойкой портье сидел теперь молодой парень. Йоаким попросил его вызвать такси. Потом расплатился кредитной карточкой, расписавшись на квитанции неразборчивой закорючкой. После чего отправился домой.

В тридцать пять первого он тихонько отпер дверь квартиры. Сам не зная, что́ рассчитывает там застать. Может быть, тишину. Может быть, сызнова слезы и крик. Он был готов к чему угодно. Но когда на цыпочках вошел в переднюю, очутился в полной темноте. Это его удивило, потому что обычно лампочку в коридоре не гасили. Сюзанна и Дитте не любили ночью впотьмах ходить в туалет. Он зажег свет, повесил куртку на вешалку, прошел в ванную, почистил зубы, потом сходил на кухню, налил стакан воды. Открыл дверь спальни — двуспальная кровать пуста, хотя после его ухода кто-то явно на ней лежал, поскольку покрывало было снято, перины в беспорядке. Не выпуская из рук стакан с водой, прошел в конец коридора, заглянул в комнату Дитте. Тоже пусто. Кровать не тронута, с тех пор как он утром ее убрал.

В гостиной и в новенькой детской опять-таки никого. Может, к Сюзанниной матери уехали? — подумал он. Но зачем тогда ложиться в постель? Ну да, конечно: там была Дитте. Потом он заметил на столике у дивана чайный поднос: батончик «Марс», без обертки, но даже не надкушенный, и чашка с чаем, подернутым тонкой сизой пленкой. Вот тут Йоаким встревожился. Это ненормально. Сюзанна обожала такие батончики. И если даже злилась на него, если даже решила ночью уехать к матери, ни за что бы не оставила «Марс» на подносе.

Но может, она решила навсегда уйти от него?

Йоаким вышел в коридор, проверил вешалку. Исчезли только пуховик Дитте да черная шуба Сюзанны, находка из контейнера, которая даже сейчас, на восьмом месяце беременности, была ей велика. Все остальное на месте. Он заглянул в шкаф: судя по всему, оттуда ничего не пропало.

Снова обошел комнаты, пытаясь найти разгадку, но безрезультатно. Потом вспомнил про забытый в кармане мобильник, который весь вечер был отключен. Она же не знала, что телефон он с собой не брал. Включил аппарат: два неотвеченных вызова. Первый — из квартиры, в четверть одиннадцатого. Второй — с неопознанного номера, без двадцати час. То бишь совсем недавно. Сообщений не оставлено.

Может, позвонить ее матери в Брёнсхёй? — подумал он. Никакое другое место ему в голову не пришло. Хотя звонить уже поздновато. Ничего не поделаешь, остается только лечь спать.

Йоаким надел пижаму, лег в постель и, лежа с открытыми глазами, вслушивался в темноту. То и дело ему мерещился щелчок ключа в замке. Подушка пахла Сюзанной. В постели он обычно притягивал ее к себе и утыкался носом ей в затылок. Нюхал ее прелестные волосы. Но сейчас до него мало-помалу дошло, что пахнет не только Сюзанной, но и чем-то еще. Пресным, неуловимым. И чем дольше он лежал, тем навязчивее становился этот запах. Йоаким встал, проверил, открыто ли окно. Обнаружил, что открыто. Заглянул под кровать — ничего, кроме клочьев пыли. Комнатных растений в спальне не было. Нет, совершенно непонятно, что что за запах. Тягостное предчувствие навалилось на него, он рухнул на Сюзаннину половину кровати и с изумлением обнаружил, что там мокро. Вскочил, зажег свет. Да, на постели было мокрое пятно, большое, маслянистое на ощупь. Оттуда и шел запах.

Минуту-другую Йоаким неподвижно смотрел на пятно. В голове вертелись мысли о покинутой квартире, об отсутствующей верхней одежде, о нетронутом батончике «Марс», и внезапно его осенило: это же околоплодные воды. Воды отошли, у Сюзанны начались роды.

Он торопливо оделся, бросился к телефону, вызвал такси. Десять минут спустя стоял на улице, а через двадцать минут уже вбегал в стеклянные двери родильного отделения Государственной больницы, куда они ходили на прием к врачу. Ботинки он не зашнуровал, рубашку в брюки не заправил. Одна из медсестер, заметив его смятение, подошла.

— Сюзанна Нильсен, — пролепетал Йоаким. — Она здесь?

— А вы кто? — спросила медсестра.

— Отец, — почти выкрикнул он в отчаянии и едва не пошатнулся, когда медсестра положила руку ему на плечо.

— Идемте, — сказала она с легкой улыбкой. — Вы не опоздали. Он никуда не денется. — И добавила: — У вас родился чудесный сынок.

7

Он лежал у матери на груди, маленький лягушонок, усталый от своего долгого пути. Рука Сюзанны, целиком накрывшая его спинку, казалась большой, как никогда. Глаза у Сюзанны были закрыты.

— Пусть поспит немножко, — шепнула медсестра.

Но мальчуган не спал.

Тихонько, чтобы не разбудить ее, Йоаким подвинул к кровати стул, сел. Пальцем погладил малыша по щечке, и тот посмотрел на него, спокойно, внимательно, устремив взгляд куда-то на лоб. Йоаким поднес палец к крохотному кулачку, провел по костяшкам. Да-да, смотри на меня, думал он. Я твой папа. А ты мой сынок.

Он всегда считал, что младенцы не умеют фокусировать взгляд. Но малыш пристально смотрел на него большими, умными темно-синими глазами. В самую душу заглядывал, аж голова шла кругом. Ты знаешь то, что мне уже неведомо, думал он. Все еще помнишь запредельное. Я вижу. Ему казалось, сын его наделен необычайными способностями и даром понимания. Томительное, теплое чувство пронзило его. Наклонившись, он осторожно поцеловал прелестное ушко. У малыша были густые черные волосы, слипшиеся от крови и жира. Ноготки крошечные, с булавочную головку. Одет к белую распашонку, ножки обернуты белым одеяльцем. Настоящий человечек. Все при нем. Пальцы, глаза, уши. Кругленький подбородок. Плечико, видневшееся в вырезе распашонки. Шейка, вся в складочках. Лопатки, спина, бедра. Маленькие легкие исправно работают. Йоаким бережно развернул одеяльце. Маленькие коленки. Щиколотки. Надо же, какой длинноногий! И уже шевелит пальчиками. У тебя пока нет имени, растроганно улыбаясь, думал он. Но ты уже здесь, хоть и безымянный. Он опять укрыл младенца. Все у него как полагается, трепеща от нежности, думал Йоаким. Настоящий мальчуган. И он уже растет. Для него уже началась жизнь.

Совершенно ошеломленный, он сидел и размышлял о том, как все будет. Школа, работа, женщины, новые дети. Все заложено в нем. Даже его смерть.

— Ах ты, малютка, дружочек, — прошептал Йоаким. На глаза невольно навернулись слезы. Он согнул свой огромный указательный палец, осторожно разжал красный кулачок, и малыш крепко обхватил ладошкой его палец.

Вдруг до него дошло, что Сюзанна открыла глаза и смотрит на него. Он нащупал на одеяле ее руку — влажная, вялая, горячая. Чувствуется, как под кожей пульсирует кровь. Некоторое время они смотрели друг на друга. В ее глазах светилась нежность, какой он никогда раньше не видел.

— Что скажешь? — наконец прошептала она сухими потрескавшимися губами, и тут он всерьез прослезился и с трудом выдавил:

— Он просто чудо.

Видел, какие у него красивые волосики?

— Да, густые, темные.

— Как у тебя.

— И у тебя.

— Потрогай, какой он теплый.

Сюзанна взяла его руку, положила на спинку ребенка. Тот тихонько мяукнул и закрыл глаза.

— Смотри, он спит, — сказала Сюзанна. — Хочешь его подержать?

— А можно?

— Конечно, можно. Пускай запомнит нас обоих, хоть и во сне. — Помолчав, она сказала: — Ужасно хочу пить.

Йоаким вскочил, сбегал принес стакан воды. Для Сюзанны задача оказалась нелегкой, ему пришлось просунуть руку ей под спину, чтобы помочь сесть.

— Мне так жаль, что я не был рядом, — сказал он.

— Мне тоже. — Она бросила на него долгий взгляд поверх стакана с водой, но смотрела без упрека, только с сожалением. — Все случилось так быстро.

— Очень было скверно?

— Сейчас я об этом не думаю, — храбро сказала она, отдала ему стакан и опять легла. Йоаким сел на стул.

— А где Дитте?

— Спит в соседней палате. Пожалуй, для нее стресс оказался великоват. Она потом просто погасла как свечка.

— Она что же, присутствовала при родах? — недоверчиво спросил Йоаким.

Сюзанна быстро взглянула на него и сказала:

— Я так и знала, что тебе это не понравится. А что было делать? Роды начались совершенно неожиданно.

Ты могла бы позвонить матери, подумал Йоаким, но вслух ничего не сказал. Не хотел затевать пререкания, ссориться. Может, Дитте и вправду больше привяжется к братишке благодаря тому, что присутствовала при его появлении на свет. Он знал, Сюзанна именно так и считала, ведь за последние несколько месяцев они неоднократно обсуждали эту проблему. Однако сам был категорически против. Десятилетней девочке незачем смотреть, как ее мать рожает. И ничто не заставит его переменить мнение. Он послал Сюзанне вымученный взгляд, но она только улыбнулась:

— Ах, Йоаким, старый ты сухарь! Ты же сам мог быть здесь, черт побери! — И помолчав, добавила: — А чем ты, собственно, занимался?

— По улицам бродил, — смущенно ответил он, решив сохранить в тайне историю с гостиницей.

— Правда?

— Правда.

8

Если б родилась девочка, ее бы назвали Софи. Но родился мальчик, которому дали имя Якоб, и более прелестного ребенка на всем свете не было. Такой маленький, такой спокойный, такой до невозможности сосредоточенный, серьезный, восприимчивый, думал Йоаким. Малыш нисколько не возражал против нового места, где теперь очутился. Без нужды не кричал. Даже когда хотел есть, не жаловался. Издавал короткий скрипучий звук, вполне понятный для всех, ему давали грудь, и он принимался сосать, держа один кулачок возле уха. Если в комнате царила тишина, можно было расслышать, как молоко большими глотками вливается ему в рот. Потом его поднимали столбиком, головкой на плечо. Круглое личико, словно солнышко, выглядывало из-за большого материнского плеча, озаряя светом все в комнате. Вот так думал Йоаким.

На работе коллеги расспрашивали про малыша. Но странным образом Йоаким толком не находил слов, чтобы описать Якоба. Говорил: «Он прелесть». Или: «Ну просто сладкий!» И тотчас его охватывало недовольство собой. Хорош, нечего сказать! Говорит о малыше словно о котенке или о пироге! Якоб заслуживает много большего, и о нем есть что рассказать. Например, что, когда бодрствовал, мальчуган лежал, внимательно глядя на открытку, изображавшую большой красный мяч, будто извлекал из этого большого, круглого, красного предмета все самое существенное. Глядел часами, пристально, пытливо. Не отводя глаз. Как все одаренные дети, он не упускал представившихся возможностей.

И он не просто одаренный. Одаренность — штука обыкновенная, вполне объяснимая. А особенность Якоба в том, что его объяснить невозможно. Он как электрический ток, бьющий прямиком в ранимые места. Он — сама жизнь. Впрочем, подобные детали коллег по-настоящему не интересовали. Они легонько улыбались, когда он со слезами на глазах что-то мямлил, невзначай роняли: «Да, это сущая фантастика», — хлопали его по плечу и спешили к копировальной машине или на очередное совещание. Но Йоаким не принимал это близко к сердцу. Он-то знал, что сподобился приобрести опыт, который поднимал его над обыденной манерой людей думать и вести себя. Так уж оно получается, думал он. Чудо жизни надо хранить в себе.

Когда Сюзанна с Якобом выписались из больницы, он взял двухнедельный отпуск. Пока Дитте была в школе, в квартире царила тишина. Сюзанна спала, Якоб тоже. Йоаким вынимал спящего мальчика из кроватки, сидел, держа его на руках, и терпеливо ждал, когда он проснется. Временами Якоб тихонько вскрикивал, а не то потягивался, вскинув над головой сжатые кулачки. Изнемогая от нежности, Йоаким прижимал к себе теплое тельце. Он не замечал, как бегут часы. Казалось, все прочее в жизни не имело значения. Работа, бег времени, разные мелочи, донимавшие его раньше, когда он не знал, что такое настоящая жизнь. Теперь он словно бы понимал все совершенно иначе. Вдруг уразумел, до какой степени был слеп. Лица людей в автобусе, когда тяжелая машина в час пик медленно пробиралась по забитым транспортом, мокрым от дождя улицам. Эти лица открывались ему навстречу. Он как бы заглядывал в сердца других людей. Видел их печали и радости. Ошеломительное ощущение. Или вот дети, что кричали на улице. Сколько же силы в их голосах, думал он. Это сама жизнь рвется наружу. Вереницы облаков в небе, цветы, музыка, даже яйцо могли повергнуть его в изумление. Все обретало двойной смысл. Во-первых, очевидный, а во-вторых, еще один, спрятанный в глубине, и этот второй смысл он не мог выразить словами. Чувствовал, что ходит на непослушных ногах, будто едва успел овладеть этим умением. Будто, как Якоб, должен всему учиться сначала. С нуля. Мне дан новый шанс, думал он. Сейчас. И я его не упущу.

Что бы ни ждало в будущем, думал он, мне дарованы радость и любовь. Достаточно на целую жизнь.

Йоаким осторожно попробовал поговорить об этом с Сюзанной, но она считала, что ему лучше заняться практическими делами.

— Ты получил отпуск не только затем, чтобы сидеть в кресле с Якобом на руках, — заявила она.

— Так ведь я каждый день готовлю еду и в магазин хожу, — запротестовал он.

— Но есть и другие дела.

— Я стираю белье, склады паю его.

— Я не об этом.

— Еще я делаю уборку и провожаю Дитте в школу.

— Мог бы и обо мне позаботиться.

— Тебе обеспечен покой, как ты просишь. Можешь спать, сколько заблагорассудится. Я за всем прослежу, — терпеливо сказал он. Однако Сюзанна и этим не удовольствовалась.

— Ты не понимаешь, — сердито сказала она и отвернулась.

— Честно говоря, нет.

— Ну и ладно, мне все равно.

Она навзничь упала на кровать и натянула одеяло на лицо, так что виднелись только лоб да рыжая челка. Тело ее в постели казалось большим и бесформенным. Поры на коже словно бы стали заметнее. Обычная одежда по-прежнему ей не годилась, и она целыми днями ходила в халате. Лишь изредка надевала блузку и брюки, но блузку, как правило, не застегивала и в брюки не заправляла, а волосы вообще никогда не расчесывала. Йоаким был настолько поглощен Якобом, что до сих пор не задумывался об этом. Ей нужно встать, подумал он, причесаться, вымыться. Но он дал себе слово больше с Сюзанной не ссориться и потому ничего не сказал.

В ближайшее время ему пришлось чуть не ежедневно напоминать себе об этом обещании. Оправившись после родов, Сюзанна, казалось, начисто забыла, что они находятся в средоточии чуда жизни. Постоянно злилась, капризничала. Цеплялась к пустякам, брюзжала. Что бы Йоаким ни делал, все было не по ней. И Якоба он вынимал из кроватки не так, и пеленки складывал не так, и витаминные капли отсчитывал не так. И кофе ее, видите ли, остыл. И Дитте выросла из сапожек — опять он кругом виноват. Она стояла в халате у него за спиной и брюзжала, брюзжала:

— Мельтешишь тут как здоровенная, глупая, ленивая муха. Только и знай жужжишь: жжж… жжж… жжж… Ни минуты покоя от тебя нет, — шипела она прямо ему в лицо. — Да оставь ты ребенка хоть на секунду. Посмотри на меня, черт побери.

Йоаким молчал, занимаясь своим делом. Спокойно, говорил он себе. Она сама не знает, что говорит. Просто у нее сейчас шалят нервы. Нужно время. Все дело в гормонах. Это пройдет. Так он твердил себе, но в глубине души уже радовался, что скоро вернется на работу. Надеялся, что тогда станет полегче.

Весна выдалась на редкость холодная. Апрель близился к концу, но то и дело шел снег. Подмораживало, таяло и снова подмораживало. Тротуары посыпали солью и мелким гравием, но все равно было очень скользко. Сюзанна редко выходила из дома. Мало того что надо собрать коляску, все эти одеяльца да соски, так еще и неси ребенка на руках с пятого этажа. Она все время боялась его уронить. Каждый раз один и тот же кошмар. Как наяву, она видела и слышала эту сцену. Йоаким сказал, что с удовольствием погуляет с Якобом после работы и незачем ей из-за этого нервничать, но странным образом Сюзанна и тут разозлилась:

— Да уж, тебе это пара пустяков! У тебя все легко и просто.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Йоаким. — Что у меня легко и просто?

— Что я имею в виду? — передразнила она, уперев руки в боки. — К примеру, как насчет родов? Ты гордишься своей ролью? Другие отцы держат роженицу за руку, стараются хоть чуточку облегчить ей адские мучения. Но не ты. Не милый, добрый Йоаким. Я бы на одна. — Лицо у нее скривилось, будто она вот-вот заплачет. — Ты просто бросил меня одну.

Йоаким оцепенел.

— Я не нарочно, — тихо сказал он. — Ты же зияешь, Сюзанна.

— Но ты это сделал. Ушел от рожающей женщины.

— Мы ведь не думали, что тебе уже пора родить. Якоб родился на месяц раньше срока. Иначе бы я ни и коем случае не ушел.

— Но теперь ты в самом деле вернулся, — со злостью бросила она. — Да? Действительно вернулся, что верно, то верно.

Йоаким смотрел на нее, не понимая, к чему она клонит.

— Везде суешь свои холодные руки. Порядок во всем наводишь, а? По-твоему, я тут вообще лишняя, так? Отделаться от меня хочешь? Что я, не вижу, как ты на меня смотришь? И любовью мы больше не занимаемся.

— Сюзанна… — беспомощно сказал он, протянул было руки, хотел обнять ее, но не смог. Секунду оба враждебно глядели друг на друга. Йоаким уронил руки. Он чувствовал, что способен прикончить Сюзанну, раздавить ее, если пойдет на поводу у голоса, который беспрестанно нашептывал: всё, хватит, дальше некуда. Он бы мог сделать это без труда, в два счета. Если б по ее примеру безудержно раскричался. Мог бы высказать ей массу неприятных правд, которые собьют ее с ног и раз навсегда обеспечат ему превосходство. По интеллекту он даст ей сто очков вперед, это было ясно с первой же встречи, а последнее время и человеческие ее качества начали вызывать у него сомнения. Да, он много чего может ей предъявить. Вымойся. От тебя разит потом. У тебя нет друзей. Ты глупа. Газетную статью прочесть не можешь, не то что книгу. Понятия не имеешь, кто у нас в стране премьер-министр. И экзамен свой никогда не сдашь. Потому что ленива. Ты все передергиваешь. И до отвращения непривлекательна. Ни чувства юмора, ни кругозора. Беседу вести не умеешь. Даже квартиру убрать не можешь.

Он попробовал представить себе раздавленную Сюзанну. В голове мелькали смутные образы: то какая-то особа в длинной черной юбке, собирающая свои сумки среди тучи голубей на площади Культорв; то худая женщина в спортивном костюме, которая, повесив на руку обшарпанный пластиковый пакет, целыми днями катала тарахтящую пустую тележку по торговому центру Глоструп-Сторсентер. Вдобавок он, как наяву, слышал дребезжанье колес по плиткам пола. И тут он не выдержал. Отключился от фантазий, и с губ его не слетело ни единого слова, меж тем как Сюзанна разошлась всерьез. Я сильнее ее, думал он. Я могу с этим справиться. А она нет.

Великая жизненная задача, думал он, заключается в том, чтобы держаться в промежутке меж противоположностями, рвущими тебя в разные стороны.


Настало лето. Йоаким получил трехнедельный отпуск, и в середине июля они загрузили машину и отправились в зеленый домик в Тисвилле-Хайн. По дороге царило опасливо-радостное настроение. Своего рода надежда на перемены. Время близилось к полудню, солнце припекало. Якоб сидел в детском сиденье, с голыми ножками, в голубой кепочке на голове; Дитте и Сюзанна — в пиратских брюках и сине-белых полосатых майках, все они выглядели до того очаровательными и свежими, что сердце Йоакима начало оттаивать. Беру себя в руки, думал он. Хватит играть обиженного и дуться по мелочам. Если она опять напустится на меня, я запросто обезоружу ее — улыбкой. Против доброго смеха никто не устоит. Главное сейчас — хороший летний отдых.

У Хельсинге они свернули с магистрали и, проехав несколько километров, заметили на стоянке пожилую женщину, которая продавала клубнику. Дитте радостно вскрикнула, и в последнюю минуту Йоаким успел зарулить на стоянку.

— Купим ягод, — сказал он. — Есть желающие составить мне компанию, а заодно размяться?

Дитте вызвалась пойти с ним. Сюзанна осталась в машине. Йоаким распахнул обе дверцы — пусть салон проветрится — и вместе с Дитте направился к торговке. Вокруг никого больше не было. Торговка устроилась на складном стуле возле столика, заставленного лотками с клубникой. Под ногами у нее громоздились пустые лотки и плоские деревянные ящики. Крупная, тучная, она сидела сгорбив плечи, в серовато-голубом нейлоновом платье с длинным рукавом, в плетеных туфлях без каблука. Лицо в морщинах, волосы седые. С виду точь-в-точь батрачка начала минувшего века. Она явно не понимала, о чем толкуют Дитте и Йоаким, выбирая самые лучшие ягоды, но, когда они спросили о цене, ответила:

— Двадцать пять крон.

— Ты здесь каждый день сидишь? — поинтересовался Йоаким. Ему пришлось повторить вопрос несколько раз, в итоге он даже исковеркал грамматику, в надежде, что так она скорее поймет: — Ты торговать клубника каждый день?

Дитте прыснула, а женщина кивнула, протянула руку и не глядя взяла деньги.

— Каждый день, — твердо сказала она, быстро открыла толстый кошель на поясе и спрятала купюры.

Йоаким с Дитте забрали ягоды, сели в машину, пристегнули ремни.

— Вы чего так долго? — спросила Сюзанна. — Мы чуть не расплавились от жары.

Йоаким не ответил. В зеркале заднего вида он увидал двух парней, шагавших по противоположной обочине. Один — высокий, худой; второй — пониже ростом, но крепко сбитый. Несмотря на жару, оба в длинных темных брюках и блузах. Они пересекли шоссе, направились на автостоянку. Пружинистая походка, решительные движения. Торговка тоже заметила парней, проворно вскочила и принялась складывать штабелем пустые ящики, валявшиеся под ногами. Йоаким вдруг сообразил, что у нее нет ни автомобиля, ни велосипеда. Кто-то высадил ее на стоянке, в незнакомом мес те, окруженном ельником и полями, и теперь она ждет, когда ее заберут отсюда, с пустыми ящиками и набитым кошельком.

— Чего ты ждешь, Йоаким? — раздраженно спросила Сюзанна. — Почему не едешь?

— Ну-ка, посмотри назад, — сказал он.

— Зачем? — буркнула она, но все-таки оглянулась, бросила быстрый взгляд в заднее стекло. Снова повернулась к нему, со вздохом проговорила: — Езжай, Йоаким.

Он включил мотор, однако по-прежнему медлил.

— Что-то здесь не так, — сказал он, сызнова поправляя зеркало заднего вида.

Тут у Сюзанны лопнуло терпение.

— Черт побери, с меня довольно, Йоаким! — взорвалась она. — Ну что за больная фантазия! Вечно тебе мерещатся неприятности. И они есть, причем именно тут, в машине. Ты на нас посмотри! Мы же вот-вот сваримся заживо!

Дитте съежилась на сиденье рядом с Йоакимом, Якоб расплакался.

— Ребенок обезвожен! — завопила Сюзанна. — Ты что, убить нас всех задумал? — Она с силой хлопнула себя по коленкам. — Езжай сию минуту!

Йоаким напрочь забыл, что дал себе слово улыбаться, и поспешно вырулил на шоссе. Через пятнадцать-двадцать метров они оказались на вершине холма, и в зеркале заднего вида был теперь только серый асфальт дороги. Да белые разделительные полосы.

9

За минувший год они бывали в летнем домике только наездами, по воскресеньям, чтобы посмотреть, все ли там в порядке. Лес тем временем не замедлил вторгнуться в сад. На темной, поросшей мхом лужайке поднимались елочки, буки, березки, знакомые старые деревья казались огромными и чужими, даже дом выглядел каким-то замкнутым и неприступным. Йоаким настежь распахнул двери и окна и принялся выгружать из машины багаж. Дитте сразу убежала туда, где, как ей показал Йоаким в один из прошлых приездов, росла земляника, а Сюзанна с Якобом на руках уселась на лужайке в кресло и с глубоким вздохом закрыла глаза. Скоро она уже спала. На участке воцарился мир и покой. Где-то в зарослях елок куковала кукушка, лесной голубь, хлопая крыльями, вспорхнул с дерева и тотчас сел на соседнее. Йоаким убрал провизию в шкафы, разложил белье по ящикам комода. Места в доме хватало для всех. У Дитте была наверху своя комнатка с кроватью, шкафом, небольшим столиком и даже зеркалом в узкой пластиковой рамке. Он купил дом с мебелью и, хотя никогда не дорожил этими вещами, так и не собрался заменить их новыми. На участке всегда было полно работы, и замену мебели он откладывал на потом, подсознательно растягивая предвкушение радости, ведь так замечательно ходить потирая руки, прежде чем взяться за дело. В гостиной, поблескивая сучками, красовался лакированный сосновый стол с закругленными краями, окруженный четырьмя темными мореными стульями, а кроме того, черный кожаный диван и палисандровый журнальный столик. Стены обтянуты джутовой тканью. В шкафах — расписанный лютиками кофейный сервиз фирмы «Бинг и Грёндаль», дюжина бежевых тарелок польского фарфора и целая батарея стаканчиков из-под горчицы. Жуткая безвкусица, к которой он тем не менее привязался, потому что здесь действовали совсем другие правила, не те, что в городской квартире.

Йоаким развесил летние одеяла на перилах веранды, посмотрел в сад. Сюзанна по-прежнему спала. Якоб тоже. Ни дать ни взять летняя идиллия. Спящие женщины и дети в летних шляпах под сенью его сада. Но в глубине души он чувствовал злость и тревогу. Большими шагами спустился с веранды, взял Якоба на руки. Мальчик захныкал, ему было жарко. Перекутали его. Придется все-таки съездить туда, подумал Йоаким. Придется, ничего не поделаешь. Он отнес Якоба в дом, поменял подгузник, снял кофточку с длинным рукавом, оставил малыша в одном бельишке. Потом взял его на руки, пошел к машине. По дороге им попалась Дитте, она сидела на корточках за домом, наблюдала за крупными лесными муравьями, которые вереницей ползли по крохотной стежке в траве.

— Ты куда? — спросила Дитте, не поднимая глаз.

— Съезжу в магазин, — сказал Йоаким, чтобы не напоминать девочке о давешней сцене в машине. — Если мама проснется, скажи ей, что я взял Якоба с собой.

— Ладно, скажу.

Он переставил детское сиденье вперед, усадил мальчика и задним ходом выехал со двора. Мягкая лесная почва пружинила под колесами, затем последовал толчок, и они выбрались на грейдер. Якоб не спал. Блики света и тени играли на его личике, Йоаким придвинул руку к мальчику, чтобы тот ухватил его за палец.

— Ну что, так-то лучше? — сказал он и пощекотал малыша, который весело пискнул. — Нас ждет маленькое путешествие.

До той автостоянки было почти пятнадцать километров. Якоб сидел рядом с ним, большими умными глазами смотрел в окно. В машине царил покой, и мало-помалу Йоакимова тревога отступила. Он еще раз прокрутил в голове то, что видел в зеркале заднего вида, и пришел к выводу, что реагировал неадекватно, чересчур сгустил краски. Ничего особенного, двое парней просто-напросто надумали купить клубники. Встреться они ему в городе, он бы и внимания на них не обратил. На улицах полно таких. Будь они на машине, он бы тоже ни о чем не задумался. Именно их неуместность здесь, за пределами города, и внушила ему тревогу — их место на городских улицах или в закрытых помещениях, вроде квартиры либо автомобиля. Будто они не имеют права выбраться за город! На свежий воздух. Пройтись пешком! Он досадовал на собственное упрямство. Сюзанна была права. Да, из них двоих она рассуждает наиболее здраво. И многое воспринимает куда спокойнее, нежели он сам. Я цепенею, думал он, я вообще не слушаю, что она говорит. Только позволяю себя провоцировать. Не желаю признать ее правоту, пусть даже она тысячу раз права. Я вообще-то прислушиваюсь? Нет. Как только она открывает рот, я немедля отключаю слух.

Отныне все будет по-другому, решил он, въезжая на вершину последнего холма. Было четверть третьего. Слева открылась автостоянка. Совершенно пустая. Ни машин, ни торговки, ни складного столика. Ни клубники. Тем не менее Йоаким свернул туда, вышел из машины. С Якобом на руках прошагал к тому месту, где сидела торговка, бросил взгляд под ноги — никаких признаков чрезвычайных происшествий. Ни опрокинутых лотков с клубникой, ни разбросанных в траве мелких монеток, ни обрывков серовато-голубого платья. Ни клочьев волос. Ни крови. Йоаким облегченно вздохнул, поднял Якоба повыше, прижался щекой к щечке ребенка и тихонько сказал:

— Твой отец — старый дурак.

Они поехали обратно, по пути купили в лавочке гороху и картошки. А в торговом центре — молока и курицу.

— Вообще-то должна тебе сказать, — заметила Сюзанна, когда они вернулись домой, — ты чересчур уж замешкался. И всего-навсего ради курицы да литра молока. В другой раз будь добр, предупреждай, прежде чем этак вот увозить Якоба. Я беспокоюсь, когда ты ездишь в машине с ним вдвоем. — Она выхватила у него мальчика и принялась целовать, будто он чудом избежал большой опасности.

Йоаким попробовал притвориться, будто не слышит.

— А вы с Дитте хорошо провели время? Отдохнули?

— Да уж, тут отдохнешь! — проворчала Сюзанна, отвернувшись. — Ты же все побросал, вещи не распаковал, уехал. Вдобавок жарища. Я совершенно без сил. А кстати, как насчет подгузников? Ты купил подгузники?

По дороге к торговому центру давешняя тревога вернулась. Йоакиму вдруг пришло в голову, что, когда они с Дитте покупали клубнику, ягод у торговки было еще очень много. Лотков пятьдесят, если не сто. Ближе к вечеру по шоссе бесконечными вереницами потянутся автомобилисты, направляющиеся после работы в летние домики. И торговке был прямой резон остаться на месте, чтобы распродать всю клубнику, верно? Так почему же она собралась и исчезла? Почему ее там нет?

Следующие несколько дней Йоаким внимательно просматривал местную газету, раздел происшествий. Чего только не случалось! Кража в круглосуточном магазинчике в Тисвиллелайе. Поножовщина в баре в Гиллелайе. Какого-то мужчину в весельной лодке унесло в открытое море. В лесу возле Хельсинге замечен голый человек. Но о турчанке с клубникой ни слова. Раз-другой он съездил на ту автостоянку: вдруг женщина снова появится? Увы, она пропала без следа.


Он планировал каждый день ходить с Дитте на пляж. Как выяснилось, девочка не умела плавать, мало того, вообще ни разу не купалась в море. До берега было четыре-пять километров, и он подумывал завести для Дитте подержанный велосипед. И тут его ждал новый сюрприз: Дитте и на велосипеде кататься не умела.

— А как ей было учиться? — обиженно спросила Сюзанна, когда он удивился. — В городе мы всегда ездим на автобусе или ходим пешком. И откуда у меня лишние деньги, чтобы тратиться на велосипеды, которые только стоят в подвале да ржавеют. К тому же я не одобряю, когда дети шныряют на великах среди машин.

— Да, но ведь она вполне большая девочка, — примирительно сказал Йоаким. Впрочем, он ей не поверил. И пока занимался делами, а в голове эхом гудел недавний разговор, даже пришел к выводу, что это из-за ее реплики про велосипед. Что он-де будет только ржаветь. Подобные мелочи досаждали ему чуть ли не больше всего остального, и он опять устыдился.

Однако велосипед для Дитте добыл, и девочка освоила его так же быстро, как и коньки. В десять утра он поднял ее с постели, и они отправились к морю. Сюзанна ехать на пляж отказалась. Солнце, мол, для Якоба слишком жаркое. Йоаким возразил, что, если взять с собой зонтик и хорошенько натереть малыша кремом от загара, все будет в порядке.

— Но там полно всякого зверья, — сказала она.

— Какого еще зверья? — удивился Йоаким.

— Как какого? Пчел.

— Но, Сюзанна, пчел там нету.

— Так или иначе, там есть насекомые, которые кусаются и жалят. И песок ноги обжигает. И в туалет, когда надо, не сходишь. — Короче говоря, она дала Йоакиму понять, что в общем ей много чего мешает.

В первый день она удовлетворенно и чуть насмешливо помахала им на прощание. Предвкушая, что скоро им это надоест.

Дитте надела нарукавники и пробковый пояс и, пока они с Йоакимом шли по мелководью, шепотом твердила, что ей ужасно неловко: все на нее глазеют. Но в порядке исключения Йоаким остался непреклонен:

— Другого способа научиться плавать, увы, нет. Ну, давай. Руки вперед, как копье, теперь разверни ладони наружу и в стороны, а теперь опять вперед. И ногами тоже работай.

После купания Дитте хотела еще посидеть на пляже. Она прихватила с собой целую кучу вещей: подстилку, лосьон для загара, журналы, темные очки, воду и фрукты. Даже газету для Йоакима. Он лежал, подложив руки под голову, слушал, как в песке шуршат рачки. Солнце припекало. Дитте лежала рядом, длинненькая, бледная, с журналом на глазах. В вышине над ними кричали чайки, поодаль слышался плеск волн. Мимо проходили люди с мороженым в руках, о чем-то говорили между собой. Йоаким то задремывал, то просыпался, слегка одуревший. Ужасно приятное состояние. Потом он услышал голос Дитте, которая стояла обок:

— Йоаким, давай еще искупаемся!

На сей раз ни нарукавники, ни пробковый пояс она надевать не стала. Пошла в воду, Йоаким за ней. Сделав два десятка гребков, девочка вдруг исчезла под водой. Йоаким выловил ее, стукнул по спине, чтобы она выплюнула воду.

— У меня получилось, Йоаким! — заликовала Дитте. — Получилось!

На следующий день они опять пошли на пляж, и на третий, и на четвертый. Никогда Йоаким так не наслаждался отдыхом. Дитте как бы дала ему входной билет на пляж. Вместе с ней он был вправе здесь находиться. Они часами лежали на песке, читали, дремали, купались. Никто не бросал на него неприязненных взглядов, не считал занудой и сухарем. Здесь он совершенно обыкновенное, нейтральное лицо. С совершенно обыкновенной жизнью. Очаровательный сынишка, большая дочка, жена. Хорошая работа. Хорошие друзья, с которыми ему, к сожалению, не удавалось видаться часто, даже в отпуске, хотя Эрик сейчас тоже наверняка жил в летнем домике на Рогелайе. Ничего не поделаешь, главное — семья. Прекрасная квартира в городе. Мелкие ссоры. Порой легкая усталость. Легкие сомнения. Всего понемножку, как и у других, думал он.

О чем думала в их отсутствие Сюзанна, он всенепременно узнавал, вернувшись домой. Она умирала со скуки. В доме ужасно темно, в саду тоже. Сплошные деревья. Ни лучика солнца сквозь них не проникает, твердила она. Торчишь тут, как в склепе!

— С какой стати я должна сидеть совсем одна? — кричала она. — И смотреть за ребенком?! По-твоему, мне не хочется на пляж? Гляди, какая я бледная. — Она вытянула руку, с обидой продемонстрировала ему.

— Я охотно останусь с Якобом дома, — сказал Йоаким. — А вы, девочки, можете вдвоем поехать на пляж, отдохнуть.

— «Девочки»! «Вдвоем»! — со злостью передразнила Сюзанна. — Снова-здорово!

— Что «снова-здорово»?

— Ни хрена ты не понимаешь.

— Да, так и есть.

Пожалуй, Сюзанна и сама не понимала. На другой день она массу времени потратила на сборы, постоянно привлекая Йоакима на помощь. То велела принести подстилку. То не могла найти бананы. То допытывалась, вправду ли там нет крана с водой. Как быть, если ей понадобится в туалет?

— Мама, я все тебе покажу, — сказала Дитте.

Прямо-таки трогательное зрелище — девочка радовалась, что мама собирается с ней на пляж. Засим Йоаким выслушал кучу указаний насчет Якоба. Никакого солнца. Не забудь намазать его кремом. Скоро надо поменять подгузник. Следи, чтоб его не покусали муравьи. И прочая, и прочая.

В конце концов они уехали. Йоаким облегченно вздохнул. По дому словно ураган промчался. Он перемыл посуду, застелил кровати, заодно прибрал в комнатах. Потом раздел Якоба. От восторга и удовольствия малыш размахивал ручками и ножками.

— Сейчас мы с тобой замечательно отдохнем, — сказал Йоаким.

Он вынес в сад большой таз с теплой водой, поставил в траву и усадил туда Якоба. Мальчуган с изумлением и любопытством воззрился на большие пальцы собственных ножек, выглядывавшие из воды, протянул ручку, поймал пальчик и пискнул от удивления.

— Да, это твои пальчики, — сказал Йоаким, устроившись с газетой на стуле возле таза. Якоб развлекал себя сам. Йоаким временами поглядывал на него, сердце распирала гордость, и он благодарно думал: какой же я богач!

Спустя двадцать минут в еловых зарослях хлопнула дверца автомобиля. Йоаким мгновенно проснулся. Оказывается, он успел на мгновение задремать. До его слуха долетели голоса Дитте и Сюзанны. Вернулись уже. Неизвестно почему он вдруг почувствовал угрызения совести. Вскочил со стула, усадил Якоба в траву, на полотенце, и поспешил им навстречу.

— Ну, как вода? Хорошая? — с притворным оживлением спросил он.

— Мерзость! — ледяным тоном процедила Сюзанна, проходя мимо с охапкой подстилок и полотенец; следом плелась Дитте. — Не понимаю, как ты только позволил Дитте купаться, — продолжала она, оглянувшись через плечо. — По ее словам, вода и в прошлые разы была такая же грязная.

Йоаким попытался перехватить взгляд Дитте, но девчонка прятала глаза. Что-то произошло. Поразмыслить над этим он не успел, потому что Сюзанна закричала:

— Где Якоб?

Жуткий страх мгновенно захлестнул Йоакима. Он опрометью помчался сквозь ельник в сад. Сюзанна стояла посреди лужайки, озиралась по сторонам.

— Мне очень не нравится, что ты оставляешь мальчика одного. Он в доме?

Якоба на полотенце не было. Йоаким в панике огляделся, но мальчика не обнаружил. А ведь он отлучился всего-то на считанные минуты.

— Нет-нет, — пролепетал он, — Якоб где-то здесь.

— Где?

— Вот тут сидел.

— Где? — требовательно повторила Сюзанна.

— На полотенце.

— На полотенце? Ты оставил его одного рядом с полным тазом воды? У тебя что, совсем мозги набекрень, Йоаким?! Пяти минут с ребенком побыть не можешь, сразу все идет кувырком. Уму непостижимо, черт побери!

Вне себя от злости, она металась по лужайке, высматривая мальчика; Йоаким тоже устремился на поиски. А нашла Якоба Дитте. Он сидел под кустом в нескольких метрах от таза, жевал траву. Дитте подхватила его на руки.

— Смотрите, он сам дополз! — воскликнула она. — Вот молодец!

Сюзанна ринулась к ней, забрала мальчугана. Он заревел.

— Ну-ну, не плачь, мое сокровище, — сказала она. — Мама снова с тобой. Все хорошо.


Погода стояла жаркая. Вечером, когда дети спали, Йоаким сидел на террасе, с газетой или с книгой. Нагретые за день половицы отдавали тепло, но постепенно подползала прохлада, и хочешь не хочешь он надевал старый дачный свитер. И снова брался за книгу. Изредка поднимал глаза, смотрел на высокие, остроконечные силуэты елей. На кривую лиственницу. Рядом на столе стояла бутылочка пива. Керосиновая лампа освещала страницы. Происходящего в доме он старался не замечать. В нем словно бы уживались два человека. Один читал, наслаждаясь мирным покоем, другой нес в ночи караул и без умолку нашептывал: читай, читай, я на страже. В доме сновала Сюзанна, туда-сюда, туда-сюда. Что она делала, он понятия не имел. Но ей непременно требовался яркий верхний свет. Она перетряхивала ящики и шкафы, чем-то гремела, стучала, звенела, лязгала. Йоаким напрягал все силы, чтобы пропустить этот шум мимо ушей, однако резкие звуки упорно терзали слух. Свинцовая усталость наваливалась на него. С какой стати? Неизвестно. Дни тянулись за днями. Дитте потеряла интерес и к пляжу, и к велосипеду, большей частью сидела в своей комнате. Сюзанна возилась с Якобом и после случая с тазом не очень-то соглашалась доверить малыша Йоакиму. Взяв Якоба на руки, он всякий раз чувствовал на себе ее буравящий взгляд. И чтобы хоть как-то убить время, занялся расчисткой участка. Выкопал маленькие елочки, подстриг кусты, срубил несколько рябин. Все было вполне хорошо, пока он мог заниматься своим делом. Вероятно, с Сюзанной обстояло так же. По крайней мере, только когда он вечером усаживался на террасе, она развивала в доме шумную деятельность.

Увы, этим она не ограничивалась.

Вот и сейчас опять стояла в дверях, ждала, когда он обратит на нее внимание и обернется. Сверлила его взглядом.

— Так и будешь сидеть тут весь вечер?

— Вообще-то да, а что? — отозвался он с наигранным удовлетворением. Будто никому и в голову прийти не могло оспорить это его право.

— Между прочим, я навожу порядок в кухонных шкафах. — Она приподняла руку, в которой держала давилку для чеснока. — Там же черт ногу сломит. Все валяется как попало.

— Очень мило с твоей стороны, — мягко сказал он. — Но ведь уже четверть двенадцатого.

— Ну и что?

— По-моему, тебе не мешает отдохнуть, только и всего.

— Отдохнешь тут, как же! — сказала она. — Уму непостижимо, что за бардак ты умудрился учинить.

Внезапно его захлестнуло бешенство. Резко, в один миг. Всегда ей удается обезоружить его, выставить кругом виноватым. Ну куда это годится? Да, конечно, он далек от совершенства, а она-то сама? Он хлопнул книгой по столу.

— Сюзанна! Что с нами происходит? Ты можешь мне объяснить?

— Не-а, — буркнула она. Однако не стала отрицать, что с ними происходит что-то не то.

— Мы словно бы все время воюем друг с другом.

— Вот видишь!

— Что значит «вот видишь»?

— То и значит. Ты ведь и так знаешь.

Йоаким шумно вздохнул.

— Иди сюда, сядь.

— А нельзя с этим подождать? Мне надо закончить на кухне.

Она опять скрылась в доме. Опять принялась громыхать. Йоаким взял книгу, устремил взгляд на страницу. Но читать не смог. Немного погодя положил книгу на стол, встал, пошел на кухню, к Сюзанне.

— В чем дело? — Она обернулась к нему, с отбивалкой для мяса в руке. — Чего ты на меня уставился?

— Хочу спросить тебя кое о чем.

— Ну?

— Почему ты все время такая враждебная?

Она тяжело вздохнула:

— Пойми, Йоаким. Ты просто до невозможности обидчивый. Прямо как кисейная барышня. Слова тебе не скажи — сразу обиды. Я вынуждена без конца себя одергивать: ой нет, это сказать нельзя, нет-нет, и это нельзя. Скоро вообще рта раскрыть не посмею. Короче говоря, жить с тобой не сладкий мед, так и знай.

— Ты постоянно меня пилишь. А я понятия не имею, что сделал не так.

— На днях этот паршивый отпуск кончится, и все пойдет на лад, — жёлчно бросила Сюзанна. — Ты избавишься от необходимости каждую минуту смотреть на нас.

На тебя, мысленно уточнил Йоаким. Это была правда, но слишком жестокая, чтобы произнести ее вслух. В голове царила пустота, как всегда во время их уклончивых разговоров. Эти разговоры не поддавались контролю. Незаметно для него меняли направление, и внезапно он оказывался в кромешном аду, пожалуй вполне заслуженно, потому что по сути своей натуры стоял неизмеримо выше ее. В итоге оставалось только поднять беспомощные руки и сдаться.

— Сюзанна, скажи мне хоть словечко, — попросил он.

— Вот псих! — буркнула она. И, помолчав, добавила: — Про что сказать-то?

— Не важно. Первое, что придет в голову.

Она вздохнула, собираясь с мыслями. Йоаким напряженно ждал, в молчании. Я весь внимание, думал он. Вот сейчас я раскроюсь. Наконец Сюзанна проговорила:

— Шел бы ты отсюда, а? Мне надо закончить уборку.

Наутро зарядил дождь. А через день они собрали вещи и отправились домой.

Часть II

10

Новая жизнь вместе с Сюзанной продолжалась уже несколько лет. Прежнее холостяцкое существование отошло так далеко в область воспоминаний, что он даже детство помнил лучше, чем его. Правда, покой и тишина еще не забылись. И чистота тоже. Теперь передняя была заставлена грязными сапогами и мешками с мусором, которые надо было вынести на помойку. Дизайнерские стаканы переколотили с ужасающей быстротой. Соседи жаловались на шум в квартире. Машина изрядно подызносилась. Якоб научился ходить, сказал первые слова. Этот карапуз с рыжеватыми волосами и бледными щечками тихонько бродил по комнатам, теребил провода, хватал компакт-диски, книги, стереоустановку. Кожа у него словно чуть светилась изнутри, лобик всегда был на ощупь слегка влажный, а когда его заставали за чем-нибудь недозволенным, он по-особенному поднимал взгляд. Любовь к мальчугану порой захлестывала Йоакима с такой силой, что он, сидя на работе, готов был уронить голову на стол и разрыдаться.

Просыпался Якоб всегда в половине шестого, а поскольку Сюзанна отнюдь не принадлежала к числу жаворонков, Йоаким вставал вместе с ним, варил овсянку, брился, Якоб же ходил за ним по пятам и что-то лепетал, негромко, жалобным голоском; наконец, все было готово, и начиналось лучшее время дня. Время на кухне. Оба сидели за раскладным столом — Якоб на высоком детском стульчике, в нагруднике, — и завтракали, пока остальные спали. Йоаким разговаривал с сынишкой о всяких важных вещах. Рассказывал, о чем пишут в газетах и как сварить вкусную овсяную кашу. Рассказывал о своей работе, о школе, где училась Дитте. Якоб отвечал ему тем же. «Читал» вслух книжки-картинки, лаял, мяукал, пищал как мышка, сдвинув соску в уголок рта.

Этот час был первой из четырех больших радостей в жизни Йоакима. Вторая радость — выйти утром из дома, приехать в контору, закрыть за собой дверь и заняться делами. Третья — забрать Дитте из продленки, сидеть рядом с ней в автобусе по дороге домой, меж тем как девочка болтала о том о сем и рисовала на запотевшем стекле, потом сунуть ключ в замок, крикнуть «Привет!», услышать, как Якоб бежит ему навстречу, подхватить мальчугана на руки, прижаться холодной щекой к его теплой, круглой щечке. Четвертая — уйти из дома и под именем Андерса С. Юста водвориться в белой гостинице на Водроффсвай.

Йоаким побывал там уже ровным счетом семь раз.

Свой вылазки туда он планировал заранее. Обилием постояльцев гостиница явно не отличалась, тем не менее номер он заказывал по телефону, заблаговременно. А Сюзанне говорил, что едет на курсы. Углубляться в подробности не было нужды, она подобными вещами не интересовалась. В назначенный день он прямо с утра вырывался на свободу. В папке лежали чистое белье, туалетные принадлежности и хороший роман. С папкой под мышкой он шагал в город. Шел на Стрёйет, заглядывал в магазины, покупал разные мелочи. Пачечку хорошего чая, коробку пирожных в кондитерской. Еженедельник, а не то и журнал по убранству жилища. Букет красных тюльпанов. Затем шел в гостиницу, располагался в заказанном номере. Окружал себя домашним уютом. Доставал из мини-бара стакан, ставил в него цветы, заваривал чай, убирал белье в комод, а роман клал на письменный стол. Напускал воды в ванну и лежал там этак полчасика, довольный, праздный. Пар наполнял маленькое помещение. Он поднимал руку, смотрел на красную распаренную кожу. Я могу думать о чем заблагорассудится, говорил он себе. О чем угодно. Здесь нет никого, кроме меня, Йоакима.

И он думал о своенравной пятнистой собаке, которую держал в детстве.

Йоаким появился на свет, когда родителям было уже за сорок, — поздний и единственный ребенок в семье. Тихий, спокойный. Остальные дети на их улице, застроенной виллами, играли на опушке рощи в футбол или в прятки, а он предпочитал сидеть в комнате — играл в конструктор «Меккано», читал про Вторую мировую войну, собирал телеграфный аппарат Морзе, который в конце концов действительно заработал и стал для него поистине безумным увлечением. От родителей требовалась готовность отвечать на все его многочисленные депеши, а ведь общение по телеграфу отнимало массу времени. Битых полчаса пройдет, пока спросишь, надо ли выпить какао и можно ли посмотреть по телевизору «Господа и слуги»[3]. Нередко отец с матерью не понимали, чего он от них хочет, и отвечали совершенно невпопад: «Надень зеленые» или «Нет, это в будущий вторник». Приходилось снова идти к аппарату и сперва объяснять, что они недопоняли, а потом повторять вопрос. Так проходил не один час.

Родителям, однако, хотелось, чтобы он завел друзей среди сверстников. И они пытались выпроводить сына на улицу, к другим детям, говорили: «Пойди поиграй с ними. Смотри, как там весело». Когда после долгих увещеваний дверь за ним в конце концов закрывалась, оба испускали облегченный вздох. Но, глянув в окно, обнаруживали, что их отпрыск отошел от садовой калитки всего-то на метр-другой. Стоял там и смотрел, лишний, недоверчивый, не замеченный другими детьми, которые носились по улице, гоняя блестящую консервную банку.

Когда Йоакиму сравнялось одиннадцать, родители решили подарить ему собаку. Однажды воскресным утром все втроем поехали в Сёллерёд, где, судя по объявлению в газете, некое семейство предлагало на продажу щенков. Их провели на кухню, закрыли дверь. Возле батареи стояла громадная собачья корзина, а на полу кишели маленькие пятнистые щенки. Штук восемь или девять. Йоаким был совершенно ошеломлен. Он сел прямо на пол, и щенки тотчас принялись лизать ему руки и лицо. Тыкались в него влажными мордочками, скребли лапками по штанинам, сновали по нему и лазали. А один немедля куснул за руку. Правда, совсем не больно, и Йоаким позволил ему кусаться сколько влезет. Только смеялся все время. Редко он бывал так счастлив. Словно вдруг разом оттаял. Родители переглянулись.

«Ну что ж, Йоаким. Пожалуй, это как раз то, что нужно, — немного погодя сказала мама. — Остается только выбрать».

«Верно, — кивнул отец. — Так какого берем?»

Йоаким в замешательстве посмотрел на них, на коленях у него барахтались щенки.

«Я не могу выбрать, — сказал он. — Они, конечно, разные, но все ужасно милые. — Он уткнулся в загривок первого попавшегося щенка, втянул воздух. — И пахнут так приятно».

«Выбирай любого, который тебе больше нравится, — сказал отец. — Как насчет вот этого забавного толстячка, который крепко спит, невзирая на шум? Или, может, этого, с черным ушком? Или этого, который уютно устроился у тебя на коленях?»

Йоаким задумался. Наконец мама сказала:

«Прежде всего тебе нужна здоровая, веселая собака. Энергичная, живая. На твоем месте я бы взяла того щенка, который только что кусал тебя за руку. Это добрый знак».

«Правда?» — спросил Йоаким.

«Правда», — твердо ответила мама. На том и порешили.

Каждый день он с нетерпением ждал конца уроков, со всех ног спешил домой и, едва открыв дверь, устремлялся к щенку, который летел ему навстречу. Оба затевали игры и возню прямо в передней. Йоаким хватал щенка за шкирку, где кожа лежала свободной складкой, словно рассчитанная на вырост, встряхивал его, тормошил, а Пятнаш тявкал, служил, плясал вокруг. Тыкался мягкой, влажной мордочкой мальчику в ухо, нюхал, а Йоаким, обхватив его обеими руками, падал навзничь, увлекая его за собой. Пятнаш не отходил от него ни на миг. Тосковал, когда Йоаким утром уходил в школу, и часами скулил в запертом доме. Йоаким гулял с ним несколько раз в день, старался приучить идти рядом. Но Пятнаш самовольничал. Тащил Йоакима за собой куда хотел, и тот, выписывая зигзаги, бежал следом, громко смеясь, совершенно счастливый, что на поводке у него этот мягкий зверек, будто рыбка на крючке.

Рос Пятнаш с невероятной быстротой. Хвост вытянулся, изогнулся колечком. Лапы тоже стали длиннущими. Морда заострилась треугольником. Родители пришли к выводу, что он явно помесь, дворняжка. Скоро Пятнаш, стоя на задних лапах, легко мог положить передние Йоакиму на плечи. Но от щенячьих замашек не отказался. Каждый день, когда Йоаким возвращался из школы, пес караулил у входа и радостно на него наскакивал. Правда, теперь это было не так уж весело и приятно. Честно говоря, даже больно. Когти Пятнаша оставляли на груди Йоакима длиные красные царапины, а когда он по привычке прихватывал руку мальчика зубами, то прокусывал кожу — зубы-то стали куда острее. Йоаким ходил весь в ссадинах и ушибах. Он по-прежнему каждый день выгуливал Пятнаша, но теперь на другом конце поводка был уже не мягкий невинный кутенок. Пятнаш целиком взял бразды правления в свои лапы. Мог внезапно броситься на мостовую, чуть не под колеса машин, потому что в нем проснулся охотничий инстинкт и он шел в атаку на все, что двигалось. Гудки клаксонов резали уши, парализовали Йоакима. Подобные инциденты выбивали мальчика из колеи, лишали уверенности. Но отцу с матерью он ничего не говорил. Незачем поднимать шум. В глубине души он знал, что жизнь Пятнаша в его власти. Расскажи он, что не справляется с собакой, родители — конечно, по некотором размышлении и предоставив Пятнашу возможность исправиться — непременно его усыпят. Поэтому Йоаким отмахивался от всех этих неприятных моментов, ведь он по-прежнему любил Пятнаша, а главное, Пятнаш по-прежнему любил его. И выходки свои пес устраивал не со зла. Просто не умел по-другому. Так разве можно повернуться к нему спиной? Плюнуть ему в морду? Послать к черту? Нет, Йоаким так не мог. Любовь Пятнаша налагала на него обязательства. И мало-помалу обернулась тяжким бременем. Возвращаясь из школы домой, Йоаким теперь останавливался на крыльце и собирался с духом, прежде чем открыть дверь и тихонько юркнуть в переднюю. Но Пятнаш всегда слышал его и кидался навстречу. Йоаким пробовал игнорировать его. Перестал с ним возиться, просто спихивал на пол. Не разговаривал с ним, как раньше. И что же? Все без толку. Охотничий инстинкт заставлял Пятнаша наскакивать на Йоакима, как только тот появлялся в поле его зрения. Пес хватал мальчика за щиколотки, прыгал, увивался под ногами, не давая буквально шагу ступить. Просто дойти от комнаты до кухни за стаканом молока — уже сплошной стресс. Йоаким начал увиливать от ежедневных прогулок. Из-за их опасности. Но родителям по-прежнему ничего не говорил, запирал Пятнаша в саду, и всё. В один прекрасный день он заметил в заборе дыру, достаточно большую, чтобы Пятнаш мог сквозь нее протиснуться, однако предпринимать ничего не стал. Решил подождать. Порой, глядя в сад через стеклянную дверь террасы, он нигде не видел Пятнаша и думал: ну вот, сбежал. Но стоило ему немного погодя тихонько, приличия ради, позвать собаку, как Пятнаш в ту же секунду словно из-под земли вырастал, с восторгом ощерив пасть в предвкушении подачки и развесив на острых клыках струйку слюны.

«Мне кажется, ты стал куда меньше разговаривать с Пятнашом, — как-то сказала мама. — Ты по-прежнему любишь его?» Она намекала, что собака слишком навязчива и неуправляема и, может быть, ему стоит с ней расстаться. Но, к собственному удивлению, Йоаким принялся горячо защищать Пятнаша. Чуть ли не в панике снова и снова твердил, что любит его, жить без него не может.

На самом деле ему просто было стыдно. Он всегда считал себя человеком надежным, разумным, на которого можно положиться. А как на него положиться, если он признается, что Пятнаш действует ему на нервы, хотя совсем недавно он обожал и любил эту собаку? Нет, так не годится. Это попросту сущий конфуз.

Так прошел как минимум год. Весьма докучливый год. Пятнаш наваливался на Йоакима со спины, больно хватая за шею, а Йоаким меж тем расширял дырку в заборе и даже сам пролез в нее, показывая собаке, какие тут скрыты возможности. Но Пятнаш не убегал.

Незадолго до дня весеннего равноденствия отец решил убрать куст, который дотянулся чуть не до фронтона, и обнаружил здоровенную дыру в цементном цоколе забора. Пятнаш вполне мог в нее пролезть. Засунув туда руку, отец извлек несколько обглоданных костей и дырявый футбольный мяч. На штукатурке виднелись следы когтей и длинная, в несколько метров, трещина. Отец позвал Йоакима. Вместе они обошли участок и отыскали еще две дыры, побольше. На следующий день Пятнаша отвели к ветеринару, и оттуда он уже не вернулся.

С тех пор минуло много лет, и Йоаким ни разу не вспоминал об этом, а вот сейчас вдруг вспомнил. Он выбрал щенка, который куснул его за руку, что считалось добрым знаком. Но, как выяснилось, знак был дурной. В тогдашней ситуации ему почудились известные параллели с нынешней. Разумеется, далеко Не во всем. На сей раз родителей к делу не привлечешь. И Сюзанну к ветеринару отвести невозможно.

11

В гостинице на Водроффсвай он неизменно встречал только двух портье — молодого парня и молодую женщину, ту самую, что регистрировала его в самый первый вечер. Она дежурила днем, парень — ночью. Когда Йоаким входил в холл, она неизменно читала какую-то большую, толстую книгу. Волосы у нее были светлые, почти белые. Глаза слегка косили, и он видел, ей трудно быстро сосредоточить взгляд на той или иной вещи, потому что в глазах ее читалось напряжение, когда она поднимала голову и смотрела на него. Мелкий недостаток, который она очень трогательно старалась скрыть. Собственно говоря, лицо у нее вовсе не красивое. Водянисто-голубые глаза, нос картошкой. Здоровый, яркий румянец на щеках. Зато в движениях сквозила мягкая медлительность, которая была Йоакиму по душе. Маленькая лампа освещала белые книжные страницы. Услышав, что дверь открылась, она поднимала глаза. Откладывала книгу в сторону и встречала его легким кивком и улыбкой.

— Андерс С. Юст, — говорил Йоаким. — Я заказывал номер. Тридцать четвертый, тот же, что и в прошлый раз. — Ему хотелось напомнить ей, что он бывал здесь раньше, хотя она особой фамильярности не выказывала, только вставала, снимала с доски ключ и протягивала ему:

— Надеюсь, вам будет у нас хорошо.

— Спасибо, — отвечал Йоаким. — Я тоже надеюсь.

Если по дороге к лифту он оборачивался, то видел, что она снова бралась за книгу. Склоненная голова, движения глаз по строчкам. От нее словно бы веяло покоем, который передавался и Йоакиму. Молодой парень, дежуривший ночью, был полной ее противоположностью. Неприятный какой-то. Йоаким не мог в точности сказать, чем именно неприятный, а поскольку так хорошо чувствовал себя в этой гостинице, довольно много об этом размышлял, но пока безрезультатно. Впрочем, мало-помалу ему стало ясно, что парень смотрит на него, критически оценивая, и оценка выпадает не в его пользу. К собственному неудовольствию, он видел себя глазами портье — растерянный мужчина средних лет, с обмякшим подбородком и редеющими волосами. Ничего, пока все терпимо, Йоаким, говорил он себе. Все обойдется, вот увидишь.

Однажды девушка-портье неожиданно сама обратилась к нему:

— Как я понимаю, вы из Хабро приехали. И наверно, знаете Копенгаген не слишком хорошо?

— В общем, да, — пробормотал он, — то есть нет. Я ведь бываю здесь только по делам.

— Если выкроите немножко времени, — продолжала она, — непременно погуляйте по городу, осмотритесь.

Он с удивлением взглянул на нее. Как это понимать? Как приглашение? Притворно закашлявшись, он промямлил:

— Ну да, конечно… Если получится…

Она пропустила эту реплику мимо ушей и выложила на стойку пачку буклетов.

— Вот смотрите, сколько тут всего. Коллекция Хиршспрунга, планетарий, если вас интересуют звезды, Глиптотека, музей Сторма П.[4], Рабочий музей…

Нет, она его не приглашала. Йоаким проглотил разочарование.

— Что же вы посоветуете мне посмотреть? — весьма дружелюбно спросил он.

Она улыбнулась:

— В такой дождливый день я бы пошла в Глиптотеку.

Йоаким последовал совету и пошел в Глиптотеку. Сразу после полудня. Посетителей в эту пору было совсем немного. Удивительная безмятежность. Повсюду на складных стульчиках сидели люди, рисовали. Йоаким расположился в оранжерее, слушая негромкий плеск фонтана. Он не замечал бега времени. Испытывал необоримую потребность побыть в одиночестве. И больше ничего.

Ничего.


Спать Сюзанна ложилась рано, каждый вечер около десяти она заглядывала в гостиную и объявляла, что идет спать. Йоаким нисколько не возражал, он любил час-другой до полуночи побыть здесь наедине с собой, хотя, может статься, она усматривала тут упрек в лени. Так или иначе, буквально каждый вечер она без устали подчеркивала, что Йоаким понятия не имеет, каково это — в одиночку нянчить маленького ребенка. Ни секунды покоя, все время как белка в колесе: то надо его кормить, то сажать на горшок, то успокаивать, потому что ревет, а вдобавок ходить за ним по пятам, следить, как бы не испортил драгоценную Йоакимову мебель. Она так и говорила: «Твою драгоценную мебель», с плохо скрытым пренебрежением.

— Ну что ты, Сюзанна, — отвечал он. — Иди ложись, выспись хорошенько. Тебе это необходимо.

— Ты к чему клонишь? — с подозрением спрашивала она.

Он вздыхал, шуршал газетой.

— Не поцелуешь меня на сон грядущий? — спрашивала она, и если он внимательно прислушивался, то угадывал в ее голосе легкую дрожь.

— Конечно, — говорил он, клал газету на пол, вставал, подходил к ней, быстро целовал в уголок рта. — Доброй ночи. Приятных снов.

Однажды вечером она повисла у него на шее, не желая отпускать. Нет уж, это вовсе ни к чему. Цепкие руки, внезапные приступы паники, которые ни с того ни с сего накатывали на нее и в любую минуту могли обернуться яростью. Пальцы ее ползли вверх по затылку, другая рука легла ему на гульфик. Тут и до беды недалеко. Ведь несколько раз случалось, что со злости она била его кулаком в весьма чувствительные места.

— Иди-ка ложись, — простонал он, осторожно пытаясь высвободиться.

— А ты со мной не пойдешь? — прошептала она.

— Нет… нет, я еще посижу, почитаю.

— Почитать можно и завтра.

— Нет. Я все-таки…

Сюзанна напряглась, но руку не убрала.

— Знал бы ты, как это противно, — тихо сказала она.

— Что?

— Заигрывать с тобой.

Он промолчал.

— Ты все время меня отталкиваешь. Мы вообще не бываем вместе. Я даже не помню, когда мы последний раз занимались любовью.

— Подобные разговоры желанию не способствуют, — недовольно буркнул он.

— А у тебя вообще есть желание?

Он тяжело вздохнул, пытаясь вырваться из ее цепкой хватки.

— Ты завел другую? — подозрительно спросила она.

— Другую?

— Да, может, ты предпочитаешь в постели другую? У тебя все время такой загадочный вид, — дрожащим голосом продолжала Сюзанна. — Ты же ничего мне не рассказываешь. Отталкиваешь меня. Если б ты знал, каково мне это чувствовать, Йоаким. Я чуть ли не вызываю у тебя отвращение.

— Это неправда, Сюзанна.

— Возможно. Но мне так кажется.

Он не знал, что сказать. На миг повисла тишина. Рука Сюзанны по-прежнему лежала у него на гульфике. И вдруг в ее глазах вспыхнула злость.

— Ты меня больше не любишь!

Она резко сжала пальцы. Йоаким схватил ее за запястье.

— Мне больно, Сюзанна.

А она, не убирая руки, прошипела:

— Иногда я думаю, было бы легче, если б мы расстались.

— Ты хочешь расстаться? — быстро спросил он и сам удивился, с какой легкостью и надеждой произнес эту фразу.

— Да нет, пожалуй, — строптиво отозвалась она. Йоаким отвел глаза; секунда — и Сюзанна отпустила его. Хлопнув дверью, ушла в спальню.

А вот я бы с тобой расстался, думал Йоаким на следующий день, лежа в гостиничной ванне на Водроффсвай. И с большим удовольствием. Ошеломленный собственными мыслями, он запрокинул голову на жесткий фаянсовый край ванны. Несмотря на горячую воду, его пробрал озноб. Но, увы, это невозможно, думал он. И не случится никогда.

12

Однако что-то изменилось. Вероятно, он сам. Дома все шло как обычно — постоянные стычки из-за детей, из-за домашнего хозяйства, из-за всего на свете. Сюзанна, похоже, перемены не замечала. К нему же эта перемена взывала такими требовательными, настойчивыми голосами, что все остальное он воспринимал с трудом. Насколько он понял, голосов было по меньшей мере два. Один — звонкий, пронзительный — вопил, как мальчишка на школьном дворе, у питьевых фонтанчиков: Нет! Хватит, черт побери! — а затем бросался в яростную потасовку. Второй был тихий, упорный, приглушенно-настойчивый, как у пожилой трактирщицы, которая привлекает к себе всеобщее внимание, потому что сидит, глядя в салфетку и что-то бормоча. Этот голос постоянно нашептывал ему на ухо. Непрерывно жужжал, точно мельница. Чтобы уловить хотя бы разрозненные обрывки, приходилось отключаться от всего прочего. Лицо его принимало напряженное, сторожкое выражение. Он и раньше не задавал тон на работе, а теперь стал и вовсе незаметным. Часами сидел на совещаниях не открывая рта. Молчал с отсутствующим видом. Когда коллеги останавливали его в коридоре немного поболтать, он смотрел на них с досадой, отвечал односложно, спешил к себе и закрывал дверь. Доставал бумаги и немедля погружался в мечты. А потом внезапно обнаруживал, что минуло уже несколько часов, а он даже корреспонденцию не прочел.

Время от времени он призывал себя к порядку и энергично брался за работу. Поначалу все шло отлично, но затем во времени возникал провал, этакая темная загадочная брешь, в которую он входил, сам не зная как и зачем. Попадал в какой-то сумрачный коридор, в какое-то место, куда, как ему чудилось, возвращаются все и каждый. Место было до боли знакомое, и он забывал, что пришел туда из света. Внутри царил полумрак. Неясный, тусклый свет озарял округлый свод и слегка выпуклые, словно бы костяные стены. Коридор казался живым. Но его это не смущало, ведь никакая опасность оттуда не грозила. Просто коридор словно бы дышал. Тихо-тихо, как морская анемона на дне океана. Йоаким забредал в углы и закоулки. Опознавательных знаков и ориентиров здесь не было. Все одинаковое. Он шагал бесцельно, маленький сгусток мрака в великой тьме. И никогда не думал о том, сумеет ли выбраться. Никогда не оборачивался, не искал выхода. Все вопросы, сомнения, желания исчезали. Выход всегда зависел от него же самого. Внезапный вихрь мчал его по коридору, и он вновь оказывался на конторском стуле — на столе звонил телефон или кто-то стучал в дверь. Длинными пальцами он потирал лицо, говорил «Да?», не в силах скрыть смятение от только что происшедшего.

Бороться он перестал. Пустил все на самотек. Когда приходил домой после работы, на него наваливалась усталость. В те дни, когда не забирал Дитте из продленки, поскольку она шла в гости к подружке, Йоаким, прежде чем войти в квартиру, долго стоял на коврике возле двери, собираясь с духом, но ему никогда не удавалось довести этот процесс до конца. Вечно что-нибудь заставляло открыть дверь раньше времени. Сосед, спускавшийся по лестнице и удивленно глядевший на него; телефон, надрывавшийся в квартире; плач Якоба; необходимость пойти в туалет. Все звуки набирали резкости. Кромсали его, как ножи. Он радовался, что увидит Якоба, но, войдя в прихожую, едва находил в себе силы взять мальчугана на руки. Стоял в мечтах, с Якобом на руках, а когда Сюзанна забирала у него мальчика, в глубине души признавал, что бранит она его справедливо: он и вправду стоит как дурак и только пялит глаза.

Однако мало-помалу он начал подумывать, что одно право у него есть — право слабого. Оставив все как есть и позволив Сюзанне окончательно превратиться в чудовище, он будет вправе бросить ее. Вечером, когда другие спали, он сидел в кресле, положив книгу на колени, и воображал, как это произойдет. К примеру, если она опять станет его душить или поставит ему синяк под глазом, он уйдет. Представлял себе, как, ничего не подозревая, войдет в квартиру с букетом цветов в руках, купленным, чтобы порадовать ее, а она вдруг, ни с того ни с сего, выскочит из-за двери и бросится на него с отбивалкой для мяса. Случись такое, он уйдет. Да-да, уйдет, это решено.


В декабре, когда Якобу исполнилось три года, Йоаким надумал опять устроить себе «каникулы», отправиться на Водроффсвай. Дня на два-три. А может, на недельку? Всего-навсего на недельку, чтоб побыть в тишине и покое. Некоторое время он любовно вынашивал этот план. Быть может, удастся его осуществить. Надо только заготовить правдоподобное, убедительное объяснение. В конце концов решил сказать, что поедет на семинар, в Северную Ютландию. Достаточно далеко, чтобы Сюзанна поняла: он будет отсутствовать несколько дней. Для вящей убедительности он подчеркнул важность семинара, сообщив, что на это мероприятие едут поголовно все сотрудники.

— На целую неделю? — переспросила Сюзанна.

— Да, на рабочую неделю, — уточнил он. — С понедельника по пятницу.

— Первый раз слышу такое, — сказала она. — Чтобы все разом снялись с места так надолго. Совсем с ума посходили. Контора же потеряет массу денег, пока вы там будете переливать из пустого в порожнее.

— Семинар посвящен инновационному мышлению, — сказал он, словно это все объясняло.

Однако на сей раз Сюзанна пожелала узнать подробности.

— Что это значит? — спросила она.

Йоаким попытался разъяснить. Хотя и сам имел определенные сомнения касательно значения этого слова. И, размахивая руками, пустился в туманные общие рассуждения. Немного погодя Сюзанна потеряла терпение и перебила:

— Где вы будете жить?

Об этом он не подумал.

— Наверняка в пятизвездочном отеле, — ехидно сказала она.

— Нет, конечно! — запротестовал он. — Скажешь тоже! Там под Ольборгом есть какие-то бараки.

— Бараки?

— Ну да, за городом, на холмах.

— Где же вы в таком случае будете питаться?

— Сами будем готовить.

— За городом, в бараках, — повторила она и на миг замолчала, потом хмыкнула: — Звучит весьма таинственно.

Йоаким не мог не согласиться, вдумавшись в сказанное, но идти на попятный теперь уже поздно. Мысли Сюзанны меж тем скакнули в другое русло:

— А как же мы? Я одна не справлюсь. Надо провожать Дитте в школу, ходить в магазин, убираться.

— Как насчет твоей матери? Разве она не может приехать?

— Чтоб мы тут горло друг дружке перегрызли? — со злостью бросила она. — Ну ты молодец, Йоаким. Ей-Богу, молодец!

— Что я, по-твоему, должен сделать, Сюзанна?

— Нет-нет, ты думай о себе. Это единственное, на что ты способен.

Он ссутулил плечи. При всей своей вздорности она опять высказала горькую правду, так ему казалось.

Вечером накануне «отъезда» он укладывал в чемоданчик белье, книги, портативный плеер для компакт-дисков и четыре концерта — Боккерини, Бибера, Шуберта и Бартока. Сюзанна вошла в комнату, с любопытством скользнула взглядом по разложенным вещам.

— А работу ты не берешь? — спросила она.

— Почему? Утром забегу в контору за нужными материалами.

— Как вы туда поедете?

— Самолетом полетим. Так удобнее всего.

— В котором часу рейс?

Он ушам своим не верил: сколько же у нее вопросов! Обычно-то она не выказывала ни малейшего интереса к его делам. От этих ее вопросов Йоаким вертелся как уж на сковородке. А она допытывалась, как они доберутся до тех бараков, и на сколько человек рассчитаны комнаты, и какой там телефон — вдруг в его отсутствие что-нибудь случится и надо будет позвонить.

— По-моему, телефона там нет. Я сам буду каждый вечер звонить тебе по мобильнику, и ты обо всем мне расскажешь.

— А ты будешь себе уютно сидеть на расстоянии, — брюзгливо заметила она. Однако в уголках рта все время таилась странная усмешка, которую он никак не мог разгадать. Что она замышляет? — думал Йоаким. Притворится больной, чтобы я не смог уйти? Он сжал в карманах кулаки и приготовился к худшему. Но Сюзанна, по обыкновению, рано улеглась спать, а когда около полуночи он вошел в спальню, она лежала к нему спиной. Из-под одеяла виднелись только волосы на макушке. Наутро Йоаким встал вместе с Дитте и Якобом. Пока они завтракали, из спальни не доносилось ни звука. Без четверти восемь, перед тем как выйти с Дитте из дома, он разбудил Сюзанну.

— Якоб в гостиной, играет в «Лего», — сказал он. — А мы уходим.

В ответ Сюзанна только заворочалась под одеялом. Йоаким проводил Дитте в школу, потом заглянул на вокзал, поставил чемоданчик в ячейку камеры хранения и поехал на работу. Получилось! В принципе он уже в Северной Ютландии. По крайней мере, на пути туда.

В тот же вечер, поднявшись в гостиничный номер, он первым делом позвонил Сюзанне и бодро спросил:

— Ну, как вы там?

— Тебе это интересно? — огрызнулась она.

— Разумеется.

— Хорошо.

— Что?

— У нас все хорошо, говорю.

Разговор вышел очень короткий, но совершенно вымотал Йоакима. Он обмяк в кресле у окна, безвольно свесив руки с подлокотников. Закрыл глаза, открыл рот и долго-долго сидел так. Я дряхлый-предряхлый старик, думал он. Зубы все выпали, а надевать утром вставные неохота, вечером-то снова вынимать придется. На этом мысли оборвались. Он уснул.

А когда проснулся, на часах было без малого десять. Он несколько часов просидел в кресле, озяб и весь одеревенел. Потихоньку размял затекшие мышцы, оделся и вышел из номера. Надо где-нибудь поужинать. За стойкой портье уже сидел неприятный парень. Йоакиму почудилось, будто он посмеивается над ним, и он невольно окинул себя взглядом. Все вроде бы в порядке. Шнурки завязаны, галстук не скособочен, пальто застегнуто как полагается. Он открыл входную дверь, и мощный порыв ветра немедля рванул его за собой. Йоаким ссутулил плечи, поднял воротник. Воет-то как! Странно, что, сидя в номере, он ничего не слышал. Тут из гостиницы вышел еще один человек, женщина; шквал ударил ей в спину, она едва устояла на высоких каблуках и чуть не бегом заспешила мимо Йоакима прочь, засунув руки глубоко в карманы и вздернув плечи. Ветер сдул волосы ей на уши, обнажив шею с асимметричной ложбинкой, облепил ее пальтишком, четко обрисовал все изгибы фигуры. Черная сумка, висевшая на руке, металась из стороны в сторону. Йоаким проводил ее взглядом. Лишь немного погодя до него дошло, кто это: женщина-портье. Та, которую он видел под голубой лампой. А теперь — всего в нескольких шагах от привычного окружения, совершенно оторопелая от жуткого ветра и холода — она показалась ему незнакомкой. Самой обыкновенной, каких много. Вдобавок и ноги у нее слегка кривые. Развенчанная королева.


К вечеру следующего дня, когда Йоаким вошел в гостиницу, она сидела за стойкой. Подняла на него взгляд, постаралась поймать его в фокус, кивнула и, как всегда, легонько улыбнулась. Он попросил ключи и удивился, потому что портье неожиданно встала, положила обе руки на стойку и наклонилась к нему с доверительностью, какой прежде никогда не выказывала.

— Мне очень неловко, но сегодня у нас целый день проблемы с отоплением. Конечно, мы стараемся поскорее устранить аварию, и завтра все наверняка починим. Только вот сейчас в тридцать четвертом номере идут работы. Вы уж извините, нам пришлось перевести вас в другой номер.

— Ну что вы, ничего страшного, — сказал Йоаким.

— Там не так удобно, — продолжала портье. — Но ведь речь идет об одной-единственной ночи. И разумеется, платить за номер вам не придется.

— Почему же, я охотно заплачу, — скромно сказал он, однако она решительно пресекла его возражения, повторила, что это исключено, уровень комфорта не тот.

— Я провожу вас, — сказала она.

Лифт доставил их на самый верхний этаж, и они очутились в узком коридоре, застланном толстой ковровой дорожкой с узором из мелких цветочков по красному фону. На стенах развешаны бра, абажуры на многих сидели косо, иные пестрели подпалинами, словно соприкасались с горячей лампочкой. Освещение тусклое, буроватое. Темные двери, расположенные куда ближе одна к другой, чем в нижних коридорах. Из номеров слышна иноязычная речь. Портье отперла дверь в конце коридора, пропустила его вперед. Первое, что Йоаким увидел, переступив порог, был его чемоданчик, помещенный на старомодную подставку. Стало быть, вещи перенесли заранее.

— Только на одну ночь, — повторила портье. — Как по-вашему, сгодится?

Йоаким кивнул. Огляделся по сторонам. Скошенные стены, обои крупными цветами. Возле кровати, у косой стены, — старый шкаф. Письменный столик. Кресло. Но телевизора нет.

— Туалет и ванная в коридоре, — виновато сообщила портье. — Мы очень сожалеем о неудобствах.

Она ушла. Минуту-другую Йоаким в замешательстве стоял посреди комнаты. Потом встряхнулся. Вышел в коридор, отыскал туалет. Помещение на четыре кабинки. А за отдельной дверью обнаружилась вполне приличная ванная комната, и он решил принять ванну. Открыл кран — в трубе долго булькало, потом потекла тоненькая, жалкая струйка воды, причем не слишком чистой. Он дал ей сбежать, а затем заткнул водосток пробкой. При таком напоре ванна будет наполняться долго, поэтому Йоаким вернулся в номер и позвонил Сюзанне.

— Как вы там? — спросил он.

— Хорошо, — ответила она, слегка запыхавшись. Голос звучал весело, оживленно. — Мы ходили в парк, Якоб кормил голубей.

— Вот здорово! — с удивлением воскликнул он. Ему вдруг расхотелось вешать трубку. Они немного поговорили о ветре, о погоде, и на миг ему почудилось, будто через разделяющее их зло перекинулся мостик. Так приятно слышать ее голос таким — безмятежным, беззаботным. Ведь именно такой он и любил эту женщину в бурной сумятице будней. Ему захотелось сказать: Сюзанна, курсы сократили, практически мы тут закончили, ты не возражаешь, если я сегодня вернусь домой? Пока он обдумывал, как бы завести об этом разговор, она переключилась на другое:

— Ты где сейчас? Я не слышу голосов твоих коллег.

— Я в комнате, где ночую.

— Как она выглядит? — заинтересовалась Сюзанна.

— Обыкновенно. Кровать, стол, шкаф, телевизор…

— Телевизор? В вашем бараке есть телевизор?

— Ну, вообще-то говоря, это не совсем уж барак, — смущенно сказал он. — Скорее все же гостиница.

— Работаете много?

— Фактически уже закончили. — Он изо всех сил старался найти способ вернуть разговор в прежнее русло, но тут в коридоре послышались голоса, кто-то шел в сторону ванной. Дверь была приоткрыта, он ногой захлопнул ее — увы, слишком поздно. Сюзанна услышала.

— Что это было?

— О чем ты?

— Кто-то говорил не то по-русски, не то на другом чудном языке.

— Я не слышал.

— А я слышала, какой-то чудной язык, — повторила она. — Вот опять.

Что правда, то правда. В коридоре, прямо у его двери, вспыхнула громкая перепалка.

— Я ничего не слышу, — нервно бросил он и положил палец на разъединительную кнопку мобильника. — Может, просто связь барахлит?

— Связь, значит, барахлит. — Сюзанна насмешливо фыркнула. — Ты что-то темнишь, Йоаким. Ведь прекрасно слышишь, что у тебя за спиной кричат во все горло. Где вы все-таки находитесь? Что это за место? — с подозрением спросила она.

— Мне пора, — буркнул он в трубку. — Сейчас будет общее собрание. Увидимся.

Он отключился. Секунду-другую постоял не шевелясь. Голоса в коридоре смолкли. Опять настала тишина. На душе было муторно. С какой стати он брякнул про телевизор? До чего же я подлый, думал он. Мелкий, жалкий червяк. Соврать и то как следует не сумел. Позднее она наверняка привлечет его к ответу, можно не сомневаться. И чем он это объяснит? Разве только собственным убожеством. Очередное жалкое оправдание, произнесенное писклявым голосом. Он совсем отключил мобильник — на всякий случай, вдруг Сюзанне взбредет в голову позвонить для проверки, — и пошел в ванную посмотреть, как там вода. Но дверь оказалась закрыта. Он вернулся в номер, некоторое время бродил по комнате, потом опять пошел в ванную. Дверь по-прежнему была заперта. Он слышал плеск воды, ванна вот-вот наполнится до краев, приблизил губы к замочной скважине и громко сказал:

— Would you please turn off the water, when the tub is full[5].

Подождал, рассчитывая услышать хоть какой-то ответ. Увы, ответа не было. Он прислушался. Внутри явно кто-то есть. Кажется, вытирается.

— Excuse me[6], — сказал он громко. — Would you please turn off the water, when the tub is full.

Ответа по-прежнему не было. Йоаким особо не нервничал. Каждый в конце концов имеет право зайти в туалет. И если кто-то игнорирует все призывы, удивляться тоже не приходится. Может, этот человек вообще не понимает, что он говорит, и не в состоянии сообщить ему об этом. Но он же видит, что вода в ванне того гляди хлынет через край, и должен сообразить, что кран нужно завернуть. Это и ежу ясно. Йоаким опять вернулся в номер. Лег на кровать и устремил взгляд в потолок, с которого во многих местах осыпалась побелка. Мелкие ее частицы летели прямо в глаза. Да, он уже не молод, вконец заезжен и все-таки невостребован. Рука скомкала жесткое покрывало.

— На что же я растратил свою жизнь? — прошептал он. И заснул.

Проснулся Йоаким одеревеневший, усталый, с ощущением, будто что-то случилось. Бросил взгляд на часы. Без четверти шесть. Не спеша встал, собрал туалетные принадлежности, взял с крючка над умывальником полотенце и вышел в коридор. Дверь ванной была по-прежнему закрыта. Он нажал на ручку. Заперто. Вода все еще течет. С глухим, булькающим плеском. Глянув под ноги, он заметил на пыльном ковре темное пятно. Забарабанил в дверь.

— Эй! Алло! Есть там кто-нибудь?

Ответа не было. Некоторое время он продолжал звать и стучать, а пятно на полу меж тем росло. В конце концов он навалился на дверь плечом, и она распахнулась. И тут до него дошло, что дверь попросту открывалась с трудом, заклинивало ее. А в ванной никого не было. Только вода, которая потоком хлынула ему на ноги и в коридор. Йоаким кинулся закрывать краны. Ботинки и брючины вымокли насквозь. Он лихорадочно озирался по сторонам в поисках тряпки, вспомнил про полотенце на плече и стал собирать воду им. Отжимал над раковиной и собирал, отжимал и собирал, но безуспешно, воды меньше не становилось. От губки было бы больше проку. Но губки у него нет. Зато есть кружка. Он сбегал в номер, притащил ее. Сколько же времени текла вода? Попытался прикинуть, однако потерял представление о времени. Может, полчаса, а может, и дольше. Снял уже и без того мокрый пиджак, засучил рукава рубашки, сунул руку в ванну, чтобы выдернуть затычку, — новые каскады воды хлынули через край. Бумажных полотенец тут почти не осталось, ими забит туалет, и побросал их туда он сам, сдуру. Йоаким долго вычерпывал воду кружкой, подтирал мокрым полотенцем, а когда наконец решил, что вроде как ликвидировал потоп, на часах было уже почти полседьмого. Брюки, рубашка, даже белье — все вымокло. И принимать ванну ему совершенно расхотелось. Он вернулся в номер, сел в кресло, спинка которого была непомерно низкой. До чего же мне плохо, думал он. Мокрая одежда липла к телу. Может, все-таки поехать домой? Нет, сейчас этого делать нельзя. Если Сюзанна ополчится на него (а скорее всего, так оно и будет), он не выдержит. Как же он стал таким уязвимым? Таким беспомощным, жалким, убогим? Вся его жизнь — сущая пародия. Он едва не заплакал.

Лифт с урчанием поднимался наверх. Затем в дальнем конце коридора громко застучали в дверь, послышались возбужденные голоса. Дверь захлопнулась. Немного погодя застучали снова, уже в другую дверь. И снова голоса, на повышенных тонах. Йоаким перехватил слово water, вода. В замешательстве вскочил, обвел взглядом комнату: вещи разбросаны как попало. Поспешно запихал их в чемоданчик, захлопнул крышку. Надел пальто и бесшумно отворил дверь. В дальнем конце коридора парень-портье и низенький краснолицый толстяк препирались с кем-то, кого Йоаким не видел. Толстяк пыхтел сигарой, пыжился, чуть не лопаясь от злости, молодой портье держался подчеркнуто холодно. Йоакима они не заметили, он тихонько вышел из номера и по пожарной лестнице спустился вниз.


Заночевал он на работе, на диване в общей комнате, укрывшись пальто и развесив мокрую одежду на батарее. Диван был коротковат, и среди ночи он проснулся оттого, что кто-то крепко вцепился ему в щиколотку. В темноте он молча старался высвободиться, не сразу сообразив, что во сне нога просто застряла в решетке бортика. Никто на него не покушался. Пальто упало на пол. Он подобрал его и долго лежал, слушая жужжание вентилятора среди конторских просторов и гул холодильника, который периодически включался и выключался. Далеко внизу раскинулся город — чужая земля, где ему не было места. Он думал о множестве людей, которые без сна лежали в темноте и считали минуты, об одетых в пижамы пожилых мужчинах, сидевших в своих просторных холостяцких кухнях, крутивших настройку транзисторов, ловивших неразборчивый шум ночных голосов из Германии, Франции, Люксембурга. Утром он оделся, пошел к себе, сел за письменный стол, а около восьми услышал, как начали собираться коллеги. В кухонном уголке заработала кофеварка, загудел копир, из коридора доносились голоса, разогнавшие ночные звуки, и Йоаким успокоился, снова обрел ясность мысли. Нам нужно начать сначала, думал он, навести во всем ясность и чистоту. И сделать это можно только одним способом. Скрупулезно и беспристрастно. Наводя чистоту, нельзя сваливать вещи кучей в углу, необходимо все разложить по местам. Первым делом он должен вернуться на Водроффсвай и признаться, что потоп на его совести. Сразу после работы он так и сделает, причем этот поступок даст ему силы предпринять следующий шаг: пойти домой, к Сюзанне, и, как говорится, раскрыть карты. Сказать: давай начнем сначала, Сюзанна. Мы наделали серьезных ошибок, и, конечно, куда проще оставить все как было, идти дальше губительным путем. Но мы не можем себе этого позволить. Нам необходимо строить совместную жизнь, а не разрушать. Поставим крест на прошлом, будем смотреть в грядущее. Ясное дело, он не дурак и хорошо понимает, что это далеко не просто. Чем больше он размышлял, тем яснее ему становилось, что в данных обстоятельствах нельзя притворно разыгрывать любовь, нельзя с мольбой, в слезах падать к ее ногам, нельзя быть клоуном в цирке эмоций. Ему должно руководствоваться серьезным, искренним и даже рассудочно-трезвым отчаянием. Как ни парадоксально это звучит. Сейчас, Сюзанна, мы фактически стоим на краю пропасти. А ведь нам нужно думать не только о себе. Давай выработаем правила игры, нормы общения, которые нам помогут. Правило первое: говори лишь то, в чем действительно уверен. Правило второе: всерьез прислушивайся к сказанному. Правило третье: мысли конструктивно, здраво. На всякий случай он записал эти три правила на клочке бумаги и спрятал в карман. И тут в дверь постучали.

13

В комнату заглянул Луи. Тот из коллег, с кем Йоаким прежде больше всего разговаривал, но, как и многое другое, за последние годы эта дружба тоже слегка охладела. Невысокий, внешне похожий на грушу, Луи отличался смешливостью — что бы ни происходило, он знай смеялся. Послушаешь, как он судит о жизни, — сразу на душе легче становится. Жизнь — забава, шутка, рябь на поверхности. А потому давайте смеяться и веселиться, пока можем. Этот толстяк лучился таким обаянием, что сердиться на него было совершенно невозможно. Иной раз Йоаким подумывал поговорить с ним о Сюзанне. Ведь Луи знал ее раньше и оценивал с более нейтральных позиций, чем сам Йоаким. Но обсуждать Сюзанну с чужим человеком все ж таки казалось ему недостойным мужчины. Вдобавок он безотчетно опасался, что стоит копнуть эти проблемы, как они начнут бесконтрольно расти. Возникнет своего рода утечка. В общем, разговор так и не состоялся. Сейчас Луи стоял на пороге и, увидев Йоакима за письменным столом, закивал головой:

— A-а, ты здесь.

— Да, — отозвался Йоаким.

— Я не хотел мешать.

— Ты вовсе не мешаешь.

Но Луи вел себя как-то странно. Обычно он входил широким пружинистым шагом, теперь же мялся на пороге, прислонясь к косяку. Йоаким вопросительно улыбнулся:

— Что с тобой случилось?

— Да ничего, черт побери, — пропыхтел Луи. — Я просто думал… Можно зайти на минутку? — Он затворил дверь, подошел к столу, сел напротив Йоакима. Оба неловко молчали. Луи казался смущенным, наклонился, изучая лежащую на столе авторучку.

— Прелесть какая, — серьезно сказал он. — Новая?

Они немного поговорили об авторучках, потом еще о каких-то пустяках. Луи словно забыл, зачем пришел, и стал опять похож на себя. Хлопнул ладонями по упитанным коленкам.

— Вообще-то было приятно вчера снова услышать Сюзанну, — сказал он. — Столько времени прошло. Я уж думал, она забыла меня. Впрочем, понятно, у нее дел по горло с малышом и с учебой. Только успевай поворачиваться. — Луи продолжал свои праздные комментарии, но Йоаким уже не слушал. Кровь отхлынула от лица, и он в смятении перебил:

— Она вчера тебе звонила?

— Да, а ты не знал? — засмеялся Луи. — Сказала, что передает привет. От тебя. Ты, мол, занят, от телевизора не оторвешь. Женщины есть женщины, Йоаким, они обо всем думают. Никогда не забудут про день рождения тетки Эмилии. Ну ладно, пожалуй, мне пора взяться за дело. Да и тебе тоже. — В его голосе сквозило легкое предостережение, однако Йоаким не обратил на это внимания. Машинально встал, потому что Луи направился к двери.

— Не мешало бы в ближайшее время устроить обед, посидеть вчетвером, — сказал Луи, уже на пороге. — Я непременно поговорю дома с женой. Можно приятно провести вечерок.

— Да, конечно, — тусклым голосом отозвался Йоаким.

— Как у тебя сейчас с работой? — вдруг спросил Луи.

— С работой?

— Да, ты в последнее время не такой активный, как раньше. И по-моему, это начинает бросаться в глаза. — Луи наклонился вперед, постоял немного. — А в кулуарах поговаривают насчет сокращения штатов. Ладно, — сказал он с легкой досадой. — С этим ясно. Не говори потом, что тебя не предупреждали!

Луи громко захохотал и взмахнул руками.

Дверь за ним закрылась, а Йоаким так и стоял возле письменного стола. Мысли вихрем кружились в мозгу. Значит, Сюзанна вчера звонила Луи. Зачем? Ответ напрашивался только один. Но когда она звонила? До или после их разговора? При воспоминании о ее веселом, чуть ли не оживленно-ласковом голосе сердце у него оборвалось. Он бросился к двери, выскочил в коридор — Луи как раз входил в свой кабинет.

— Луи! — окликнул Йоаким. — Погоди минутку!

Толстяк остановился на пороге, обернулся к нему.

— Да? Что случилось?

Но задать вопрос Йоаким не смог.

— Нет, ничего, — промямлил он. — Уже ничего.

Луи посмотрел на него с удивлением:

— Что с тобой? Странный ты какой-то.

— Да так, пустяки. Просто устал немного. Не выспался.

— Вид у тебя и впрямь утомленный. Постарайся выспаться как следует, а разговоры про сокращения не принимай близко к сердцу. Мало ли что люди болтают.

Йоаким, не дослушав доброго совета, повернулся, бегом побежал к себе, сорвал с вешалки пальто, схватил чемоданчик и покинул контору.


В половине двенадцатого он уже мчался вверх по лестнице, к своей квартире. По средам Дитте ходила на уроки танцев и домой возвращалась только в четыре. Якоб уже несколько месяцев посещал ясли, откуда его забирали во второй половине дня. Стало быть, у них есть четыре часа, чтобы во всем разобраться. Он намеревался выложить все начистоту, прежде чем Сюзанна успеет собраться с мыслями. Достал ключ, отпер замок и нажал на дверную ручку. Дверь приоткрылась на два-три сантиметра, и всё. Дальше не пускала накинутая цепочка.

— Сюзанна! — окликнул он. — Это я!

Позвал еще и еще — безрезультатно. Нажал на звонок. Коротко позвонил. В ответ по-прежнему ни звука. Он припал ухом к щели. Изнутри доносились тихие звуки радио. Поставив чемоданчик на пол, он опять нажал кнопку звонка и на сей раз не отпускал ее довольно долго. С тем же результатом. Шагов в коридоре не слышно, и, не считая радио, ничто не говорило о том, что в квартире кто-то есть.

— Сюзанна! — крикнул он, до упора вдавив кнопку звонка, так что в конце концов сам едва не оглох от трезвона. Потом отыскал в грудном кармане ручку, сунул ее в щель и попытался снять цепочку, подцепив одно из звеньев. Как вдруг чья-то рука выхватила у него ручку. На миг он замер как громом пораженный, с трудом выпрямился и поначалу просто онемел. Далеко на кухне все так же играло радио.

— Сюзанна? — нерешительно выдавил Йоаким. — Это ты?

Ответа нет.

— Сюзанна, открой, давай поговорим.

Опять долгая тишина.

— Сюзанна… — просительно повторил он.

— Мне с тобой говорить не о чем, — послышался наконец ее голос, прямо за дверью, ясный и отчетливый.

Йоаким облегченно вздохнул: она здесь.

— Значит, ты все время стояла за дверью?

— Не твоего ума дело, — огрызнулась она.

— Сюзанна, перестань. Ну что с тобой такое?

— Ты прекрасно знаешь что.

— Да. Ты права. Я знаю. Только все совершенно не так, как ты думаешь. Ты, наверно, решила, что я завел другую, и вообще. Но это неправда. Я знаю, ты говорила с Луи. Выйди, чтобы я хотя бы мог тебя видеть. Ведь я пришел сейчас домой, чтоб нам спокойно потолковать друг с другом.

— Мне с тобой говорить не о чем.

— Ты, конечно, возмущена и очень сердита, Сюзанна, я понимаю, но на самом деле все не так, как ты думаешь. Я все объяс…

Бумм! Она захлопнула дверь. Замок щелкнул. Однако в порядке исключения Йоаким быстро повернул ключ и снова открыл дверь. Теперь он в щелку видел Сюзанну: в халате, растрепанная, она скрестила руки на груди, холодная, решительная.

— Сюзанна, — настойчиво повторил он и умолк. Они смотрели друг на друга.

— Вот что я тебе скажу: все кончено, — проговорила она. — Это была последняя капля. С меня довольно, Йоаким.

— Что ты такое говоришь?

— Ты прекрасно слышал.

— Нет, так нельзя! Ты совершаешь ошибку, Сюзанна. Впусти меня. Мне надо с тобой поговорить.

— Ты разве не слышал, что я сказала? Прочисти уши: я не желаю с тобой говорить. — Последнюю фразу она произнесла медленно, с расстановкой. И добавила решительным тоном, словно ставя точку: — Йоаким. — Лицо ее выражало огромную снисходительность.

Йоаким вздрогнул как мокрая, побитая собака. Потом с усилием взял себя в руки.

— Впусти меня, — тихо сказал он.

— Ты никогда больше не переступишь этот порог, — взвизгнула она. Ее спокойствие дало трещину. — Если ты воображаешь, что можешь приходить и уходить, когда вздумается, то мы в эти игры не играем! Так и знай!

— Я не играю, Сюзанна.

— Что ты заладил: «Сюзанна! Сюзанна!» Ты права не имеешь произносить это имя! — Она прищурилась, глаза стали как две узенькие бойницы. Ее так и подмывало снова захлопнуть дверь, но и отпускать жертву пока не хотелось. — Оно мое, а не твое! — прошипела она.

— Я никуда не сбегал! — воскликнул он. — Мне просто было необходимо обдумать создавшееся положение.

— Хватит с меня этой шарманки!

— Я многое обдумал, и нам совершенно необходимо поговорить!

— Эк, опомнился! Раньше-то ты где был? А теперь все кончено, друг любезный. — Она тяжело вздохнула. Из глубины квартиры, из спальни, неожиданно донесся плач, потом в коридоре послышались осторожные, крадущиеся шаги.

— Дети что, дома? — в замешательстве спросил он. — Разве Дитте не в школе?

— Тебя это не касается, — ледяным тоном процедила Сюзанна.

— Ты оставила их дома, чтобы они все слышали? Собралась использовать их как оружие? — едва слышно сказал он. — Ты в своем уме, Сюзанна?

— Убирайся! — в ярости выкрикнула она. — Нет у тебя тут никаких прав! Удрал — значит, всё, обратный путь заказан. Когда последний раз шагнул за порог, ты навсегда со всем тут распрощался. Ха-ха-ха! К сожалению, Йоаким, дело обстоит именно так.

— Нет, так нельзя.

— Если не веришь, можешь позвонить адвокату.

— Что это значит?

— Он все тебе разъяснит. Ты ушел. Бросил квартиру и детей. Тебя не было трое суток. Значит, ты проиграл. Все кончено. Ты остался с пустыми руками.

— Ты что же, заранее все рассчитала? Да? Дождалась, чтобы я вконец устал от тебя и твоих вывертов? Вынуждала меня что-нибудь предпринять? И стоило мне повернуться спиной, пустила в ход кинжал!

— Ну, это мое личное дело, тебя не спросила, — отрезала она.

Йоаким отчаянно рванул дверь, цепочка мерзко заскрежетала.

— Ты хочешь со мной расстаться? Ладно! — выкрикнул он. — Отлично. Я возражать не стану. Но хотя бы тут веди себя по-человечески.

— По-человечески? — фыркнула она. — Ты разве не знаешь, Йоаким? Развод — это война.

— Я не хочу воевать.

— Ну, это твоя проблема.

— Между прочим, и твоя тоже, — возмущенно бросил он.

Но она не слушала. Отступила от щелки и с размаху захлопнула дверь. На сей раз Йоаким ни звонить, ни пытаться открыть не стал. Только приложил к двери ухо и смутно различил голоса Дитте и Сюзанны да писклявый плач Якоба, который вскоре утих. Он отвернулся от двери, опустился на корточки, прислонился к стене — и тут заметил соседку. Худая старуха, опершись на ходунок, стояла на пороге своей квартиры, смотрела на него.

— Что, проблемы? — сочувственно просила она сухим, скрипучим голосом.

Однако Йоаким был сейчас не в силах вести разговоры, только устало пробормотал:

— Нет-нет, все в порядке.

Старая дама опять взглянула на него. Потом кивнула сама себе и попятилась внутрь квартиры. Ходунок несколько раз громыхнул о дверь, прежде чем ей удалось ее закрыть. А Йоаким так и сидел в сером свете подъезда.

14

Следующие дни Йоаким жил в конторе. Перво-наперво пошел в магазин, купил себе рубашки, нижнее белье, бритвенные принадлежности и выбирал все это со странным удовлетворением. Это мое, думал он. Раз ничего другого у меня нет, то, по крайней мере, эти вот две рубашки и бритвенный станок принадлежат мне. Никто их у меня не отберет. Он регулярно звонил Сюзанне, но, когда бы ни набирал ее номер, слышал в трубке короткие гудки: занято. Поначалу решил, что она постоянно висит на телефоне. Однако в конце концов сообразил, что трубка просто снята с рычага. Мне ли ее не знать! — думал он. Вспыльчивая как порох. Чуть что — сразу на дыбы, удержу нет. Обидишь ненароком, отплатит сторицей. Сколько раз я, сам того не ведая, наносил ей обиды и узнавал об этом, только когда она чуть не с кулаками на меня набрасывалась. Ничего мне не спускала. Мстительная она, потому что не уверена в себе. Хочет, чтобы ей каждую минуту твердили о любви, оказывали внимание, признавали ее правоту. Будничная жизнь раздражает ее. Ей надо, чтоб ее носили на руках, обращались с ней как с балованным любимым чадом. Она с криком цепляется за любовь, на которую, как она считает, вправе претендовать. Обидчивая, капризная. Упадет и мигом в слезы, сочувствия требует. Сейчас она вне себя от злости, но, когда поймет, как много поставлено на карту, образумится, и мы сможем поговорить. Он ждал. Мобильник у него был включен круглые сутки, и при каждом звонке он вздрагивал, поспешно подносил телефон к уху, думая: ну вот, свершилось. Но Сюзанна не звонила. Часто он размышлял о Якобе и Дитте. Как они там? Ему очень хотелось повидать детей, но он опасался им навредить. Может, лучше держаться подальше от детей, не вынуждать их делать выбор? А может, наоборот, держась поодаль, он совершает предательство? Чем больше он об этом думал, тем больше нервничал. Как-то утром зашел в Якобовы ясли и, встретив в коридоре директрису, узнал от нее, что последние несколько дней Якоб находится дома. Пока они разговаривали, Йоаким смотрел на Якобов крючок, помеченный картинкой с яблоком. Туда Якоб вешал свой рюкзачок. Его маленькие клетчатые тапочки аккуратно стояли под вешалкой. У Йоакима вдруг больно сжалось сердце. Он схватил директрису за плечо.

— Я оставлю вам свой телефон. Может, позвоните мне, когда мальчик снова появится? — спросил он. — Дома у нас сейчас полная неразбериха. Я уже несколько дней не видел сына, а мне очень бы хотелось провести с ним часок-другой. Я бы мог повести его на прогулку.

— Да, мама Якоба меня предупредила, — сказала директриса. — Но позвонить вам я не могу. У нас это не принято. И детей мы без разрешения не отпускаем.

Он недоуменно посмотрел на нее:

— Без разрешения? Но я же его отец. Разве мне нельзя с ним погулять?

Директриса покачала головой. Вроде бы хотела что-то сказать. Но промолчала.

— Что? — спросил Йоаким.

Автобусом он доехал до площади Энгхаве. Лучи декабрьского солнца пронизывали безлистые кроны стриженых лип, поблескивали в окнах магазинов. Большая перемена была в разгаре, и уже издалека он услышал во дворе детский галдеж. Остановился, глядя на играющих ребятишек. Стоял там, пока не прозвонил звонок на урок. Потом ушел.


Сюзанна позвонила на четвертый день, предложила встретиться в кафе в Старом городе, сегодня же, в пять часов. Она была очень немногословна. Сказала, что предпочла бы договориться обо всем, не вмешивая в это дело адвокатов. Йоаким не возражал, опасаясь, что адвокат только раздует скандал. Закончив разговор, он мгновенно стряхнул с себя сонливость, в которой пребывал последнее время. Схватил с полки телефонный справочник, открыл раздел «Адвокаты». Перечень занимал несколько страниц. Имена ничего ему не говорили, и он остановился на первом попавшемся, обозначенном как адвокат по бракоразводным делам. Набрав номер и ожидая, когда его соединят с адвокатом, он вдруг ощутил жуткое сердцебиение. Все тело вмиг взмокло от пота, безумный, неописуемый страх обуял Йоакима. Никогда он не испытывал ничего подобного. Обеими руками вцепился в трубку и едва выдавил свое имя. Как выяснилось, ему повезло. Один из клиентов адвоката, некоего Хенрика Вингстеда, только что отменил встречу, и, если Йоаким через полчаса придет в контору, его примут.

Секретарша в приемной предложила ему подождать. Она сидела за компьютером, что-то писала, курила, а временами смотрелась в маленькое круглое зеркало и проводила языком по передним зубам.

— Это недолго, — несколько раз сказала она Йоакиму.

За закрытой дверью кто-то говорил по телефону. Энергичный мужской голос доносился то громче, то тише. Весьма профессиональный, убедительный, звучный. Перед тем как отправиться сюда, Йоаким успел надеть чистую рубашку и галстук. Зато проигнорировал совещание, которое в час состоится на работе, и вспомнил об этом только сейчас. Даже отпроситься времени не нашел. Достал из кармана мобильник, отключил его. Тут дверь открылась. На пороге, покачиваясь с пятки на носок и обратно, стоял невысокий корпулентный господин лет пятидесяти, коротко стриженный, лысоватый, в подтяжках. Он кивнул Йоакиму:

— Проходите.


Господин расположился за письменным столом и жестом предложил Йоакиму кресло напротив. Несмотря на открытую форточку, в кабинете висел густой сигарный дым, на столе громоздились кипы бумаг, и в целом контора производила неряшливое впечатление, вероятно главным образом из-за множества металлических шкафов разного размера и цвета, стоявших вдоль стен.

— Итак, вы решили обратиться ко мне? — начал адвокат, придвинув к себе пепельницу, полную сигарных окурков, и принялся рыться в верхнем ящике стола.

— Я развожусь, — нервозно сказал Йоаким.

— В таком случае вы обратились по адресу. — Хенрик Вингстед нашел то, что искал: гильотинку для обрезания сигар. — Разводы — моя специальность. — Он громко откашлялся, сунул сигару в рот и пояснил: — Я начал курить сигары, чтобы обуздать привычку к сигаретам.

— Даже не знаю, можно ли говорить о разводе. Ведь мы не состоим в браке. Я просто хотел бы знать, какие у меня права. Она утверждает…

— Дети есть? — Хенрик Вингстед раскурил сигару и теперь мог сосредоточиться. Оперся локтями на стол, вдохнул дым и серьезно посмотрел на Йоакима. — Общее имущество? Дом, автомобиль, лодка, летний домик? — Дым клубами валил у него изо рта.

— Именно что дети. Потому я и пришел. Хотел бы кое-что прояснить. — Йоаким осекся. Его опять бросило в пот. — У нас есть сын. У моей подруги есть еще дочка, от прежнего брака.

Хенрик Вингстед чуточку подвинулся в кресле, словно хотел получше прицелиться. Сигара этаким снарядом торчала в пальцах.

— Если брак не зарегистрирован, то ситуация с сыном складывается не в вашу пользу, — сказал он. — Где вы находились после разрыва?

— Жил в разных местах.

— Значит, в последнее время вы не бывали с мальчиком?

— Нет.

— Это минус. Но мы не отступим. Подойдем с другой стороны. Где сейчас ваша подруга?

— В квартире, вместе с детьми. Прямо-таки забаррикадировалась там, — сказал Йоаким. — Не пускает меня. Якоб не ходит в ясли, а Дитте, дочка ее…

— Для нас это без разницы. — Хенрик Вигстед жестом остановил его, глубоко затянулся. — Это ничего не даст. Надо сосредоточиться на фактах.

— Да, — пискнул Йоаким.

Неужели это я сижу здесь? — думал он. Нет, не я. Это другой, взвинченный, отчаявшийся человек, чья жизнь вконец запуталась. Он вызывает жалость, но я понятия не имею, чем ему помочь. Хенрик Вингстед возвысил голос, и он очнулся.

— Я спросил, кому принадлежит квартира, в которой вы проживаете.

— Нам обоим.

— Стало быть, и здесь ее не прижмешь. Хотя вы, конечно, можете подумать о продаже квартиры, — продолжал адвокат, и Йоакиму стало до того тошно, что он со стоном схватился за край стола. Хенрик Вингстед оставил это без внимания. — Выкупить у вас квартиру задешево недопустимо. Это ваш единственный козырь. Раз она действует беспардонно, платите ей той же монетой.

— Но как же с детьми? — вякнул Йоаким. — Вот что мне хотелось бы знать.

— Н-да, в сложившихся обстоятельствах, поскольку брак не зарегистрирован и вы ушли из дома, она в любое время может через суд оспорить родительские права.

— Но я хочу, чтобы родительские права были у нас обоих.

— Таких решений суд не выносит, друг мой.

— И что это означает? Что родительские права признают только за ней?

— Это означает, что воспитанием сына будет заниматься она одна, вы тут права голоса не имеете.

— Но я же его отец!

— Сколько раз я слышал эти слова… — Адвокат запыхтел сигарой. Красный огонек вспыхнул прямо перед глазами Йоакима. — Я очень рекомендую вам сотрудничать с противной стороной. Возможно, тогда вы чего-то добьетесь…

— Так вы полагаете, мне следует вчинить иск о разделе имущества?

— Пожалуй, без этого не обойтись. Ведь она вряд ли с легкостью пойдет на уступки?

Йоаким откинулся на спинку кресла. Из него словно вышел весь воздух. Он обмяк, руки безвольно свесились с подлокотников.

Хенрик Вингстед затушил свою сигару — на дне пепельницы зашипело-затрещало, — сплел руки под подбородком и задумчиво посмотрел на Йоакима.

— Вы когда-нибудь слышали о НЛП? — неожиданно спросил он.

Йоаким, кажется, слышал, однако полагал, что выражение его лица ясно дает понять, что именно сейчас это ему совершенно неинтересно. Тем не менее Вингстед решил, что для него это безусловно полезно.

— НЛП, то бишь нейролингвистическое программирование, — назидательно сказал он, — это совокупность приемов, позволяющих использовать бессознательный язык сердца для создания радикальных, положительных и постоянных изменений. Ведь все на свете есть коммуникация. Ошибок не существует, только обратная связь… Когда вы вошли, я сразу подумал: что за человек к нам пожаловал? Скованный, сбитый с толку. — Он благодушно откашлялся. — Если вы собираетесь биться, надо использовать и другие стороны своей натуры. Вам необходимо побольше уверенности.

— Биться? — возмущенно простонал Йоаким. — Из-за чего мне биться?

— Из-за денег. Вам придется преодолеть ее сопротивление. Тогда будет легче решить вопрос с сыном.

— Но вы же сами говорите, что я практически уже потерял право на сына и должен идти на сотрудничество, и я готов к этому. Не гожусь я для сражений.

Хенрик Вингстед хмыкнул, выпятил нижнюю губу и крепко уперся подбородком в костяшки пальцев. Затем он пустился в пространные рассуждения о ресурсах, попутно коротко затронув реальность, регионы и коммуникации. Йоаким кипел от негодования, лишь изредка выхватывая из потока адвокатской речи отдельные фразы. Но остановить Вингстеда не мог. Покосился на часы. Почти полтретьего. Он пробыл здесь без малого час сорок пять. Вингстед курил, разглагольствовал, легонько упирая сигару в нижнюю губу.

— Суть вашей коммуникабельности проявляется в том отклике, какой вы получаете, — говорил он. — Вам нужна гибкость и уверенность в своих силах.

Безостановочное пустословие. А минутная стрелка отметила начало нового часа ценой в две тысячи крон.

15

Встретились они в «Иллуме»[7]. Йоаким пришел первым, Сюзанна опоздала на десять минут. Он сидел у подножия эскалатора и сразу ее заметил: она спускалась вниз, положив ладонь на поручень и устремив взгляд куда-то над его головой. Он нашел, что выглядит она очаровательно. С тех пор как он видел ее последний раз, она успела снова перекраситься в брюнетку, и это очень шло к ее бледности и вздернутому носику. Она опять стала похожа на лесного бесенка. Неизъяснимая радость пронзила его. Он вовсе не надеялся снова завоевать ее, да и не желал этого, просто, увидев Сюзанну на эскалаторе, почему-то воспрянул духом. Поспешно вскочил, расплескав кофе на блюдце, ласково окликнул ее по имени. Она тотчас обернулась, без улыбки скользнула по нему равнодушным взглядом, и тут он увидел, что лицо у нее все же совершенно чужое. Совершенно незнакомое. Она поздоровалась, сунув ему в руку кончики пальцев, поплотнее запахнула пальто, села.

— Рад тебя видеть, — сказал Йоаким. — Как поживают Дитте и Якоб?

— Вот этого не надо, — отрезала она. — Не забывай, мы расстались.

Он в замешательстве покачал головой, словно нежданно-негаданно получил оплеуху.

— Я прекрасно помню, — примирительно сказал он, — и ничего такого в виду не имел.

— Вот и не заводи подобных разговоров. — Она взяла в руки меню, пробежала взглядом по строчкам. — Я смотрю, ты уже сделал заказ.

— Да, решил, что неплохо бы выпить чашечку кофе.

— Я ничего заказывать не стану. — Сюзанна сморщила носик, захлопнула карточку. Варежки она не сняла, но размотала шарф, накинула его на плечи. — Давай о деле, и покороче.

— Как хочешь, — миролюбиво сказал Йоаким. — Тебе начинать.

— Якоб останется со мной, — проговорила она, холодными глазами глядя на него в упор. — Все прочее мне безразлично. Можешь выкупить у меня квартиру, если угодно. Тогда я перееду в Ютландию, там жизнь дешевле.

Йоаким приуныл.

— Куда ты собираешься переехать? — испуганно прошептал он.

— Устроюсь где-нибудь за городом. — Сюзанна пожала плечами. — Поодаль от городов жилье стоит сущие гроши. Вдобавок в Рёмё живет моя кузина. — Она выжидательно смотрела на него.

— Сюзанна, я в полной растерянности… — Он прикрыл глаза ладонью. — Это просто как снег на голову…

— Прекрати, — резко бросила она. — Раньше надо было думать. И убери руку от лица. Нечего тут трагедию разыгрывать.

Он опустил руку.

— Но ты ведь не можешь уехать…

— Очень даже могу.

— А если тебе остаться в квартире?

Она пожала плечами.

— Значит, остаться ты не хочешь? — продолжал он. — Даже если квартира будет в твоем распоряжении?

— Ну, может быть… — медленно, задумчиво ответила Сюзанна.

Йоаким взял себя в руки. События развиваются до ужаса стремительно. Главное — в ближайшие несколько минут сохранить ясность мысли.

— Мне кажется, детям новый дом ни к чему, — дрожащим голосом сказал он. — Думаю, они должны жить здесь.

Она наклонилась над столом:

— Мне это не по карману. И ты не хуже меня знаешь, сколько денег требует такая квартира. Если ты заберешь половину ее стоимости, останется совсем немного. Я всего-навсего младший педагог-воспитатель, Йоаким, и мать-одиночка с двумя детьми. Черт побери, я что, по-твоему, гребу деньги лопатой из госказны, да? — Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.

— Уступи мне самую малость, и только-то, — сказал Йоаким.

— Малость? А именно?

— Отдай мне машину, тогда я смогу жить в летнем домике.

— Да бери на здоровье. — Она опять равнодушно пожала плечами.

— И выплати восемьдесят тысяч. Чтобы мне хоть как-то устроиться.

— Нет, это невозможно.

— Почему? Ты можешь прямо сейчас пойти в банк и взять под залог квартиры несколько миллионов!

Она не мигая смотрела на него, потом безучастно обронила:

— Будем продавать.

Йоаким махнул рукой, словно отгоняя мух, простонал:

— Нет, я так не могу. Бери квартиру, мне все равно. — Он совершенно пал духом, каждое слово будто деревянная бусина в горле. — Но в таком случае ты должна позволить мне видеться с Якобом, сколько я захочу. И с Дитте.

— Дитте сама решает, кого она хочет видеть, — холодно поправила Сюзанна. — Я не могу заставлять ее встречаться с тобой, если она не захочет. Вдобавок ты ей не отец. Тут тебе права качать нечего.

— Очень ты многословна, Сюзанна.

Она не ответила.

— А как насчет Якоба?

— Ой, сколько же в тебе театральности! — с издевкой бросила Сюзанна. — Сидишь тут, думаешь о сыне и проливаешь слезы, а? Однако ж на прошлой неделе взял и смылся? Тогда ты не больно-то много думал о Якобе! Бросил его на произвол судьбы. «Я так не могу! Я так не могу!» — передразнила она. — Жаль, ты не слышишь себя со стороны.

— Сюзанна! — с болью воскликнул он и тыльной стороной руки потер лоб. — Ответь на мой вопрос!

Она с усилием взяла себя в руки. Выпрямила спину, подтянулась, смерила его оценивающим взглядом. Потом сказала, медленно, обдумывая каждое слово:

— Я позабочусь, чтобы ты виделся с Якобом. Но он еще очень мал, так что о регулярных встречах, разумеется, и речи быть не может. Я уже обсудила этот вопрос в секретариате председателя магистрата. Ты никогда не отличался большой ответственностью, Йоаким, и все будет зависеть от того, как сложатся ваши взаимоотношения. — Она напомнила ему о родах и об инциденте с тазом в летнем домике. — И последняя твоя выходка, внезапное исчезновение. — Она встала. — Мне пора идти.

— Как поживают дети? — спросил Йоаким. Он весь горел как в лихорадке. И собственный вопрос донесся до него сквозь колышущееся марево жара.

— У них все хорошо, — ответила Сюзанна. — Можешь не беспокоиться.

16

Зимой в Тисвилле-Хайне стояла глубокая тишина. Печальный сумрак окутывал всю округу, елки словно бы пригибались к земле. Когда Йоаким вечером, возвращаясь с работы, сворачивал с шоссе на грейдер, ведущий к дому, он как бы въезжал в ночь. Нигде ни огонька, ведь об эту пору другие бывали здесь только наездами, по выходным. Впрочем, его это не смущало. В доме царил холод, иной раз, когда он приезжал, температура опускалась до четырех-пяти градусов. Он затапливал печь и, не раздеваясь, сидел в кресле, ждал, пока комната нагреется. Иногда готовил ужин, закупив по дороге продукты, но ел без всякого аппетита. Даже когда испытывал голод, кусок в горло не шел. Большей частью довольствовался чашкой какао и овсянкой, которая под собственной тяжестью падала в желудок, почти без глотательных усилий.

— Ты очень исхудал, — говорили коллеги, — плохо питаешься?

— Просто устал, — смеялся он, спасаясь от постороннего вмешательства. Ему нужен полный покой. Единственное, что наполняло его, была тишина. На работе он носил ее в себе. Слышал, как люди вокруг разговаривают, но понятия не имел, о чем идет речь, да и не интересовался. Дома, в летней хибарке, тишина нарушалась, только когда он звонил Сюзанне, вымаливая разрешение повидать Якоба. И день за днем получал один и тот же ответ: нет, не сейчас. Якоб и так уже задерган из-за развода, пусть успокоится.

— Нам нужен покой! — кричала она в трубку. — Ты должен, черт побери, оставить нас в покое, Йоаким!

— Ты бы предпочла, чтоб я вообще сгинул, лишь бы вам было спокойно?! — кричал он в ответ. — Нет человека, нет проблемы!

Тогда она мигом меняла тон и холодно сообщала, что он невменяем, а раз так, пусть не рассчитывает при первой же возможности увидеться с Якобом.

Такого рода стычки пугали Йоакима. Хочешь не хочешь, ему необходимо поддерживать с нею добрые отношения. Он помнил слова адвоката насчет сотрудничества. И мечтал уснуть и проснуться, когда все плохое останется позади. Но по большому счету он бодрствовал круглые сутки. Каждый вечер ложился в постель, укрывшись целой горой одеял, но холод проникал сквозь тонкие стены спальни, и он всю ночь лежал, балансируя на грани, где мог ни о чем не думать. Слушал мышиную возню в чердачных перекрытиях. А если засыпал, сон был короткий и тяжелый, потому что стоило проснуться, как все невзгоды разом наваливались снова. Во сне он видел лица Якоба и Дитте, а пробудившись, понимал, что их у него отобрали и ничего тут не поделаешь. Он корчился от жалости к себе и неописуемой боли, плакал и лишь под утро забывался дремотой. Опустошенной, сумрачной, совершенно безмолвной.

Так миновали первые недели.

В середине января Сюзанна наконец разрешила ему забрать Якоба из ясель и часок с ним погулять. Это первый шаг, сказала она, и пусть он пройдет благополучно. Случись ему допустить хоть малейшую оплошность, и она позаботится, чтобы эта оплошность стала первой и последней. С недавних пор она начала разговаривать с ним как с назойливым чужаком, который понятия не имеет о детской жизни и поведении, и подробно, снисходительным тоном инструктировала его насчет того, как надо одевать Якоба и насколько ему необходима прогулка. Йоаким терпеливо слушал, потому что в нем росла великая надежда. Ему снова дозволено думать о Якобе. Вспоминать, какой он. Йоакиму пришел на ум недавний случай: прислонясь к его плечу, Якоб стоял на подоконнике, с пустышкой во рту, во все глаза смотрел на луну и шепотом рассказывал, что видит.

Накануне назначенного дня, когда Йоаким сидел в конторе и мечтал, на столе у него зазвонил телефон. В трубке раздался голос Сюзанны.

— Я быстро, — сказала она, а затем сообщила, что с прогулкой ничего не получится, он должен просто привести Якоба домой, на Азбучную улицу.

— Почему? — спросил Йоаким.

— Какая тебе разница, — буркнула она, но, видимо, тотчас пожалела его и пояснила: — Мама приезжает. Хочет побыть с Якобом, а иначе ведь не успеет поздороваться, как уже надо уходить.

— Я тоже хочу побыть с Якобом, — прошептал он.

Но Сюзанна не слышала, положила трубку.

Назавтра Йоаким с утра был не в состоянии сосредоточиться на работе и уже в половине второго собрался уходить. Сюзанна сказала, что забрать Якоба нужно в четыре, но он больше не мог. Думал: ей не обязательно знать, что я провел с ним несколько часов. Мы пойдем в библиотеку. Там тепло, там есть игрушки. Направляясь к двери, он вспомнил, что после обеда назначено совещание, заглянул в секретариат, сказал, что не может присутствовать. Так, это улажено, удовлетворенно подумал он. Купил пакетик изюма и грушу и, вооруженный таким манером, заявился в ясли. Но едва вошел в гардеробную, как его захлестнула тревога. Он поискал глазами синий комбинезончик Якоба, с катафотами, — не видно. И рюкзачка нет. И тапочки, маленькие клетчатые тапочки, слишком уж аккуратно стоят на месте. Он опустился на детскую скамейку, скрестил длинные ноги и сидел там, пока немного погодя в гардеробную не выглянула одна из воспитательниц:

— То-то мне послышался какой-то шум.

— Где Якоб? — спросил Йоаким.

— Он сегодня дома.

— Но я должен был забрать его.

Она посмотрела на него, наверняка кое о чем догадываясь. Чуть застенчиво улыбнулась и исчезла, а Йоаким сообразил, что не может сидеть тут дольше. На улице он минуту-другую постоял на тротуаре, меж тем как мимо бесконечным потоком катили машины. До Азбучной улицы было всего два шага, но туда он идти не вправе. И звонить в ближайшие часы нельзя, ведь Сюзанна не должна знать, как рано он заходил в ясли. На работу идти не стоит, он же сказал, что у него срочное дело. Может, зайти куда-нибудь поесть? Но при одной мысли о еде его замутило. Так же как при мысли пойти на Азбучную улицу и послушать под дверью. Хотя такая мысль все-таки мелькнула.

Позвонил он в половине четвертого, и, к его радости, трубку сняла Дитте.

— Привет, Дитте! — воскликнул Йоаким. — Ужасно приятно слышать твой голосок. Как дела? Все хорошо?

— Да, — отозвалась она, довольно неприветливо.

— Поверь, я много думаю о тебе. Если хочешь, можешь в ближайшее время приехать ко мне в гости в летний домик. Я заеду за тобой после уроков, если хочешь, а вечером отвезу домой.

— У нас сейчас гости, — сообщила она. Голос звучал так холодно, что он просто онемел, едва смог выдавить:

— Бабушка?

— Мама! — послышалось в трубке. — Мама!

Быстрые шаги — к телефону подошла Сюзанна:

— Да?

— Я думал, мы договорились, — промямлил Йоаким.

— Якоба на сегодня отпустили из ясель.

— Но почему?

— Он хотел быть дома, когда приедет бабушка.

— Якоб пока не очень-то понимает такие вещи.

— Вот как? Он, между прочим, тоже человек, Йоаким, пусть даже ему всего три года.

Уже сам звук ее голоса утомлял его.

— А как насчет завтра? — спросил он.

— Об этом придется поговорить попозже.

Повисла пауза. Йоаким попробовал собраться с мыслями, однако Сюзанна опередила его:

— Сейчас мы обсудим условия.

— Да?

— Скажу сразу: если ты хочешь общаться с Якобом, я должна твердо знать, что могу на тебя положиться.

— Конечно, можешь.

— Разве?

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил он.

— Как что? Насколько мне известно, мы договаривались, что ты заберешь Якоба в четыре.

— Да.

— Вместо этого ты заявился в ясли в два часа! Сам посуди, можно ли тебе доверять!

Он не ответил.

— Вот скажи мне, о чем ты думал, а? — продолжала она. — Пойми наконец, так дела не делаются. Как, по-твоему, я должна к этому относиться? Что мне думать?

— Сюзанна… — начал было он, но она возбужденно перебила:

— О чем ты думал? Куда собирался его повести?

— В библиотеку, — робко сказал он.

— В библиотеку! — выкрикнула она. — Ты совсем свихнулся, Йоаким. Короче говоря, пока что тебе рассчитывать не на что.

Потом он долго стоял на углу улицы, тер ухо. И мало-помалу сообразил, что во всем этом есть кое-что странное. Откуда она знала, что он был в яслях уже в два часа, если только не звонила проверить, когда он приходил?

И Дитте не хотела с ним разговаривать. На глаза вдруг набежали слезы. Все вокруг расплылось, он долго моргал, глядя на озеро Сортедамс-сё, где на тонком льду крякали утки и лысухи, и печально думал: эх, ну почему я не утка! Вот была бы жизнь!


Отныне он старался все делать правильно. Звонил Сюзанне, только мобилизовав все силы, и разговоры не затягивал, чтобы она не заподозрила его в невменяемости. Но как только откладывал трубку, эмоции вскипали в нем с такой силой, что обуздать их было невозможно.

— Я тоскую по Якобу! Зачем ты меня терзаешь?! — кричал он дома, у себя в гостиной. И тотчас слышал голос Сюзанны: раньше надо было думать!

Через некоторое время он добился нового разрешения забрать Якоба из ясель, однако именно в тот день мальчик простыл и остался дома. Так повторялось раз за разом, то под одним предлогом, то под другим, и в конце концов он позвонил в секретариат председателя магистрата, где охотно взялись помочь: мол, судебный пристав может проследить, чтобы он действительно забрал Якоба. Такая перспектива совсем обескуражила Йоакима. Мысленно ему представились двое взрослых, тянущие Якоба каждый в свою сторону, и несчастное личико ребенка. Он осознал, что помощи ждать неоткуда, что он совершенно одинок перед лицом происходящего кошмара. Так-то вот, сказал он себе. И начал каждый день писать Якобу письма. Читали их вслух, нет ли, неизвестно, но ему казалось, ничего лучше не придумаешь. Он вдруг понял, что собственный его мир и мир Якоба теперь бесконечно далеки друг от друга. Ну что интересного он может рассказать трехлетнему малышу? Изрядно поломав себе голову, он решил писать ему про всякие приключения. Переписывал их прямо из книжек, которые в перерыве на ланч брал в библиотеке, и занимался этим ежедневно после обеда, в конторе, потому что дома сидел закутанный в пальто и одеяла. Может, Якоб и правда еще слишком мал? Если честно, он все же, наверно, пока на уровне книжек-картинок? Йоаким сомневался во всем и чувствовал себя усталым, выжатым как лимон. Он не замечал, что коллеги испуганно сторонятся его, не замечал, что его ни о чем не спрашивают, ничего не требуют. Только Луи иной раз заходил к нему, интересовался, не замерзает ли он там, в лесу, и хорошо ли питается, и каждый раз, когда дверь за ним закрывалась, Йоаким облегченно вздыхал и опять погружался в свое великое одиночество.


В эти дни в конторе проходила аттестация сотрудников. Коллеги готовились к собеседованиям, обдумывали, что станут говорить. Йоаким решил, что все пойдет само собой, стоит ему предстать перед кадровой комиссией. За пятнадцать минут до начала собеседования он еще писал письмо и очень рассердился, когда зазвонил телефон. Однако, услышав голос Сюзанны, разом спустился с небес на землю.

— Ты хочешь повидать Якоба, — сказала она. — И я придумала, как это сделать, не подвергая его опасности.

— Опасности? — переспросил Йоаким.

— Лучше всего тебе видеться с ним здесь, у нас. Тогда ему не придется оставаться с тобой наедине.

— Но я же его отец, — возразил Йоаким. — Он знает меня.

— Да, но для такого малыша это порой несколько чересчур. — В голосе Сюзанны сквозила резкость. — Ему совершенно незачем мотаться по всяким незнакомым местам, да мало ли что тебе взбредет в голову… — Она выдержала небольшую паузу и что-то шепнула Дитте, которая, очевидно, стояла рядом. Потом снова заговорила в трубку: — Если тебе по-прежнему хочется видеть Якоба, можешь просто прийти сюда.

— Когда?

— Мы сейчас дома, — сказала Сюзанна и положила трубку.

Йоаким встал, ноги были как ватные. На миг он замер возле стула, собираясь с мыслями. Потом надел пальто и поспешно вышел из конторы.

Было 4 февраля, солнце сияло высоко в безоблачном небе. Минувшие несколько дней шел снег, выбеливший все вокруг, но сейчас таяло. Снег пластами сползал с крыш, падал на тротуары. Йоаким бегом бежал от метро по Эстерброгаде, только пальто развевалось за спиной. Лишь на Азбучной улице, перед домом 58А, он остановился. В кармане лежали ключи, однако он не рискнул ими воспользоваться и позвонил. Секунду спустя запищал домофон, а когда он поднялся по лестнице, дверь квартиры была приоткрыта. Йоаким постучал, негромко позвал «Алло!», зашагал по длинному коридору и заглянул на кухню — никого. Выпрямился и внезапно обнаружил Сюзанну прямо у себя за спиной. На руках у нее сидел Якоб, Дитте стояла рядом.

— Я только что вошел, — смущенно пробормотал он.

— Так мы же тебе открыли, — отозвалась Сюзанна, неожиданно улыбнувшись. Эта улыбка — первый лучик ласки за много месяцев, и Йоаким тотчас размяк. После всех злобных выходок — вдруг улыбка. Совершенно растерянный, он почувствовал прилив страстного желания заключить их всех в объятия и отдаться на волю одних только инстинктов, ни о чем более не думая. Ах, Сюзанна, мы не будем ссориться, подумал он. Но вслух сказать этого не посмел. Предпочел просто поднять руку и погладить Якоба по щечке, румяной, горячей, будто мальчуган только что проснулся. Якоб спокойно сидел на руках у матери и смотрел на него умным, испытующим взглядом; Йоаким робко протянул руки, хотел взять его у Сюзанны. Однако она в тот же миг повернулась и пошла по коридору в гостиную, Дитте за ней.

Немного погодя оттуда донесся ее голос:

— Ты идешь или как?.. Смешной ты, право слово, — добавила она, когда Йоаким появился на пороге. Он отвечать не стал, только обвел взглядом комнату.

За время его отсутствия тут многое изменилось. Не потому, что добавилась какая-то новая мебель, нет, гостиная была забита старьем, а главное, казалось, будто сюда перетаскивали всякие ненужные вещи со всей квартиры. У стен громоздились картонные коробки, кругом валялись журналы, бигуди, ореховая скорлупа и пластмассовые безделушки, Йоаким и не предполагал, что у них есть такие. А вот кресло от Эгге исчезло. Его это слегка задело, но он решил не спрашивать о судьбе этого предмета.

Они сидели на диване, а он все стоял в дверях, пока Сюзанна не сказала, что и ему не мешало бы сесть. А он не знал, как себя вести. Любой шаг мог оказаться роковым, инстинктивно он чувствовал, что ему на все требуется разрешение. Все просто: Сюзанна будет давать ему позволение стоять, сидеть, что-нибудь говорить. Позволение говорить с Якобом. Пусть даже его пассивность вызовет у нее досаду — все равно лучше досада, чем скандал. Любое мое движение может напугать детей, думал он. Я пришел сюда как посторонний, как чужак, и они все настороже. Он сел на краешек плетеного стула, спросил у Дитте, как дела в школе. Ничего более нейтрального и безобидного ему в голову не пришло, однако и тут он вроде как попал впросак: Дитте повернулась к матери, вопросительно посмотрела на нее, та чуть заметно кивнула.

— Все хорошо, — ответила девочка и еще крепче прижалась к Сюзанне.

Надо было принести какую-нибудь игрушку, чтобы поиграть вместе на полу, мелькнуло в мозгу у Йоакима. На него навалилась огромная усталость. Разве я об этом так тосковал? — с удивлением думал он, потому что всякая охота быть здесь вдруг пропала. И Якоб, и Дитте казались совершенно чужими, и им овладела апатия. Хотя в глубине души еще теплилась надежда.

— Якоб! — громко сказал он, и все трое воззрились на него. — Я позвал Якоба, — пояснил он и понурился, только кадык ходил вверх-вниз, вверх-вниз. Якоб повернулся к Сюзанне, подсунул ручку ей под подбородок. Йоаким хорошо помнил, как приятно сидеть, держа малыша на коленях. Ему так хотелось вновь испытать это ощущение. Но здесь была Сюзанна. При ней это невозможно. Ненавижу ее, думал он, и всегда ненавидел.

— Хочешь что-нибудь выпить? — с подозрением спросила она, словно его возможная жажда лишняя обуза, которую он может повесить на нее.

— Нет, спасибо.

Некоторое время Йоаким так и сидел молча на плетеном стуле. Потом Якоб слез с материных колен, подошел к нему, и он взял малыша на руки, осторожно, стараясь не прижимать его слишком крепко, сдерживая свои чувства. Боялся потерять над собою контроль, как тогда, когда все решилось и он потерял всякую возможность действовать, поскольку ему казалось, что реальность выскользнула из рук и все вокруг обман, иллюзия. Сюзанна забеспокоилась, заговорила о том, что Якобу давным-давно пора спать после обеда.

— А можно, я отнесу его в кроватку? — попросил Йоаким, и она разрешила.

Укладывая Якоба, он слышал, как Сюзанна и Дитте шепчутся в коридоре, прямо за дверью, а когда обернулся, то встретился глазами с Сюзанной, которая подглядывала в щелку. Он сделал вид, что ничего не заметил, и отвернулся.

— Спи крепко, Якоб, — ласково сказал он и принес любимого медвежонка. — Я посижу рядышком, пока ты засыпаешь.

Он придвинул к кроватке стул, сел, но для Сюзанны это было уже чересчур, она немедля вошла в комнату.

— Совершенно недопустимо прививать мальчику дурные привычки. Ведь не ты занимаешься с ним каждый день, и не тебе придется отучать его от этого. — Она стояла в дверях, опершись рукой о косяк. Йоаким встал, наклонился к Якобу, поцеловал теплую, румяную щечку. В коридоре поблагодарил Сюзанну, сказал, что надеется на доброе сотрудничество.

— Посмотрим, — скептически ответила она, давая ему понять, что все будет зависеть от его поведения.

Йоаким так устал, что едва не падал с ног. Все силы были израсходованы, и, пожалуй, Сюзанна это заметила.

— У тебя все в порядке? — вдруг спросила она, тем же тоном.

— Я тоскую по детям, — пробормотал он.

Она не ответила, только обняла Дитте за плечи и притянула к себе.

— Нам надо поговорить об алиментах, — сказала она. — Ты платишь только на одного ребенка, но меня это не устраивает. Ты же прекрасно зарабатываешь.

— Ладно, посмотрим, — устало обронил он, чувствуя, что с каждой уходящей секундой как бы развоплощается. Все мысли были теперь об одном: поскорее уйти. Напряженное молчание высасывало из него последние силы. Снимая с крючка шарф, он вдруг заметил на столике у входа листок бумаги, прежде сложенный, но теперь развернутый. Это был проспект маклерской конторы по недвижимости. Из Рёмё. Цветная фотография белого домика с этернитовой крышей и мансардой. Подпись гласила: «Жемчужина постройки 1924 года, срочно продается. Школа, детский сад». Йоаким побледнел, обернулся, держа в руке шарф. Но когда увидел Сюзанну и Дитте, которые стояли рядом, со своими угольно-черными волосами, в одинаковых спортивных костюмах из голубого никки-плюша, не рискнул открыть рот. Ситуация слишком взрывоопасна, а он не хотел скандала при Дитте. Она просто хочет меня подразнить, думал он, если б дело было на мази, наверняка бы сказала. Он нащупал пальто, кое-как надел его, попрощался и, едва держась на ногах, вышел на лестницу.

На часах всего-навсего полтретьего. Он пошел обратно к Эстерпорт, но, вместо того чтобы сесть в надземку, зашагал дальше, в сторону Лангелиние. День выдался погожий, и народ высыпал на воздух — бегуны, молодые мамаши с колясками, пенсионеры, владельцы собак. Он никого не замечал. Зашел в кафе-бар на Эспланаде, выпил чашку крепкого черного кофе, в голове на миг прояснилось. Надо же вернуться на работу! — молнией мелькнуло в мозгу. Поспешил на улицу, поймал такси и через несколько минут был в конторе. Никого из коллег он в коридоре не встретил. Кое-кто сидел за работой, открыв двери кабинета, но Йоаким ни с кем заговаривать не стал. Прошел к себе и увидел на столе записку от начальника: тот срочно требовал его на ковер, для беседы. Йоаким снял пальто и через минуту-другую уже стучал в дверь руководства.

— Войдите! — послышалось из кабинета, где сидел его шеф. Они хорошо знали друг друга, атмосфера в коллективе всегда была прекрасная. Правда, теперь Йоаким чувствовал себя весьма неуютно. Начальник предложил ему сесть, а когда он устроился на стуле, то услышал, что уволен. И не в трехмесячный срок, как обычно, и даже не в месячный. А прямо сейчас. Сию минуту. Он может собрать свои вещи — и до свидания.

17

Йоаким прекрасно знал об этом. Новость не выбила его из колеи. Он был подготовлен, по крайней мере отчасти, так он сказал себе в то утро, когда, листая газету, случайно развернул ее на странице с объявлениями о продаже недвижимости. «Классическая квартира для обеспеченных людей на Азбучной улице, рядом озера, Лангелиние, магазины и кафе на Эстерброгаде. Очень светлая». Светлой она не была, улица для этого чересчур узкая, но все остальное соответствовало действительности. Речь шла о его квартире, ее выставили на продажу. Он узнал и окраску стен, и кухонный пол на маленьких зернистых фотографиях, потом скомкал газету и швырнул в печку. После чего позвонил Сюзанне.

— А что, по-твоему, я должна делать? — спросила она. — Я мать-одиночка с двумя детьми, Йоаким. А это очень нелегко, если хочешь знать.

— Куда вы переедете? — простонал он. — В Рёмё?

Она не ответила. В трубке слышались шорохи помех, или, может, это Сюзанна, разговаривая с ним, поправляла какие-то вещицы.

— Ты увезешь детей в Рёмё?

— Там дома дешевые, — бросила она слегка натужным голосом.

— Но у тебя же достаточно средств, чтобы остаться в этой квартире. Ведь кредит почти выплачен, а проценты низкие.

— Такое впечатление, будто ты живешь в каком-то другом мире, — огрызнулась Сюзанна. — Детей, между прочим, нужно кормить и одевать. Знаешь, почем нынче джинсы?

— Но ведь ты увезешь их от меня.

— Раньше надо было думать!

— Больше тебе нечего сказать.

— А что?

— Добрый теряет все? Такова война, да, Сюзанна?

— Добрый… — насмешливо протянула она. — Стало быть, ты считаешь себя добрым, Йоаким?

Он не ответил. Стоял, пытаясь перевести дух. Потом, наконец, выдавил:

— Ты же не выносишь эту свою кузину.

— Будто тебе что-то об этом известно.

— Да ведь ты только и знай жаловалась на свою родню.

— Могу сказать тебе одно, — резко перебила она. — Карина всегда была на моей стороне. Она тоже пережила предательство. И знает, о чем тут речь.

— К тому же ты неплохо нагреешь на этом руки, — горько сказал он. — Несколько миллионов уж точно в кармане прибавится.

— Оставь свои кислые замечания при себе. Раньше надо было думать.

— Ты обещала, что я смогу видеться с Якобом, если квартира станет твоей.

— Насчет этого ты сам с собой договаривался, — отрезала она. — Я ничего такого не говорила. Это твои собственные домыслы, Йоаким. — Она осеклась и продолжала уже помягче: — Ты же понимаешь, я не могу привязать себя к тому месту, где живешь ты. Мы в разводе, Йоаким. А значит, не будем всю жизнь идти рядом. — Она говорила с расстановкой, медленно, до невозможности назидательным тоном. — При твоем уме и образованности тебе бы Следовало это понять. Да и уезжаем мы не в Техас и не на Луну. Напрасно ты делаешь из мухи слона. И кстати, — добавила она, — пятьдесят тысяч я переведу на твой счет. Стало быть, мы, так сказать, будем квиты.


Погода испортилась, начался жуткий снегопад. Несколько дней кряду валил снег и бушевал ветер. Вокруг дома намело высоченные сугробы, а на второй день вырубилось электричество. Поскольку же здешние домики были летними, подачу тока наладили далеко не сразу, и Йоакиму пришлось не одни сутки сидеть без света, да и без машины тоже, потому что выбраться из дома было невозможно. Мобильник не работал, без электричества его не подзарядишь; продукты из холодильника пришлось выставить на террасу, и их растащили лисы и косули, но Йоакима это не трогало. Он просто сидел в снежной берлоге и ждал, ел овсянку с водой, следил, чтобы печка не погасла. Иногда поневоле ходил в сарай за дровами, но, если метель не давала высунуться из дома, топил печку книгами. Горели они хорошо, только чересчур быстро и оставляли массу золы. А он лежал на спине на черном кожаном диване, под кучей одеял и отпускал мысли на свободу. Думал о девушке-портье из гостиницы на Водроффсвай, пробовал оживить в себе ту атмосферу покоя, которая, как ему казалось, всегда окружала ее. Он помнил ее на редкость отчетливо: высокий белый лоб, освещенный лампой, движение глаз, скользящих по книжной странице.

— Приложи ладонь к моей щеке, — шептал он и тотчас же себя одергивал: — Слишком ты быстрый. Сбавь темп.

И вот он вышел сейчас из гостиницы, в лицо ударил ветер и снег. Куда он направился? Да не все ли равно, просто вышел, и только. В ту же минуту из двери вышел еще один человек и, подгоняемый ветром, заспешил прочь на высоких каблуках. Порыв ветра сдул волосы ей на уши, припечатал пальто к спине, четко обрисовав все изгибы фигуры. Йоаким проводил ее взглядом. Это оказалась та самая девушка, которую он видел в свете голубой лампы. А он едва узнал ее, всего в нескольких шагах от ее привычного окружения, совершенно оторопелую от снега, ветра и холода. Она показалась ему самой обыкновенной, каких много. Словно развенчанная королева. Большими шагами он устремился следом, догнал ее.

Ну и ветер, засмеялся он. Она удивленно покосилась на него. Косые глаза старались сфокусироваться, наконец успокоились, и она, по обыкновению, слегка улыбнулась. А он продолжал: далеко направляетесь?

Домой, ответила она, с некоторой опаской, однако опять улыбнулась, и Йоаким сразу понял, что она не усмотрела в его вопросе ничего дурного.

Он шагал с нею рядом. Разговаривать невозможно, из-за ветра. И друг на друга они не смотрели, просто, сражаясь с ветром, продвигались по широким улицам к центру. И с каждым шагом, казалось, между ними росло взаимопонимание, по крайней мере, так думал Йоаким. Они улыбались друг другу. Ну и холодина. Она то и дело поправляла платок, кутая шею, но на мосту очередной шквал сорвал его и теперь гнал по озеру. Они остановились, наблюдая за ним.

Дорогой платок-то? — спросил Йоаким через некоторое время, когда платок темной трепещущей птицей окончательно исчез из виду.

Нет, сказала она. В смысле, я не знаю. Мне его подарили.

Я подарю вам другой, сказал он.

Она рассмеялась: ну, это лишнее! Потом украдкой взглянула на него.

Вы смотрите на меня как на сумасшедшего, вырвалось у Йоакима; она смутилась.

О чем вы? — спросила она, чуть ли не оробев.

Ну, я для вас совершенно чужой. И мои слова, наверно, показались вам странными. Насчет платка. Но я ничего дурного в виду не имел.

Знаю, сказала она. Просто дарить мне новый платок незачем.

Ладно, не буду, беззаботно отозвался он.

Они пошли дальше. Она опять покосилась на него.

Почему вы идете вместе со мной?

Мне с вами по пути, ответил он.

Я сейчас поверну, предупредила она. Дальше вы со мной не пойдете.

Вот как, протянул он. Однако расстраиваться не стал, ведь говорила она весело, со смехом, как бы противореча собственным словам. Хотя он, конечно, не пойдет за нею. На углу Фредериксборггаде она остановилась.

Спасибо за компанию.

И вам спасибо.

Завтра наверняка увидимся.

Отойдя шагов на пятнадцать-двадцать, она обернулась и помахала рукой. Йоаким тоже поднял руку и медленно уронил ее на кожаную обивку. Вряд ли, думал он, вряд ли на деле могло бы получиться лучше.


После снежной бури минуло четыре дня, а электричества так и не было. Снегопад кончился. Йоаким выбрался наружу, откопал машину, но аккумулятор сел, пришлось целый день дожидаться помощи Фалька, чтобы ее завести. Только на следующее утро он смог сесть за руль и поехать в город, грубый, ершистый, наглый в сером свете, совершенно не затронутый снежными массами, завалившими северное побережье. Машину он оставил в центре на многоярусной парковке и долго бродил по улицам. Прошелся мимо школы Дитте, по Азбучной улице, где в окне и на дверном звонке висела табличка «ПРОДАЕТСЯ». Записал себе имя и телефон маклера, а после, случайно очутившись возле его конторы, зашел туда и сказал, что хотел бы посмотреть квартиру. Молодой парень за стойкой вскочил на ноги.

— Увы, она уже продана, — сказал он. — Документы подписаны несколько дней назад, в том числе и продавцом.

Йоаким побледнел. Ему словно нанесли сокрушительный удар, попросту сбили с ног.

— Продана? — повторил он.

— У нас есть другая, неподалеку, на Сорёгаде. — Парень принялся копаться в бумагах. — Прекрасная квартира, опять-таки четырехкомнатная. — Подняв голову, он смекнул, что с посетителем не все в порядке, и озабоченно спросил: — Чем я могу помочь? Может, стакан воды принести?

— Да, — простонал Йоаким.

Подошли еще две женщины, усадили его в кресло, поднесли ко рту стакан с водой и позволили еще посидеть. В полузабытьи он слышал, как звонят телефоны, открываются и закрываются двери. Слышал голоса. Минут через десять он вернулся в норму. Встал. Поблагодарил, поставил стакан на стойку.

— Возможно, мы еще увидимся. Я подумаю насчет квартиры на Сорёгаде. Извините за беспокойство.

— Ну что вы, какие пустяки, — учтиво отозвался парень. — Приходите.

Йоаким зашел в корейский ресторанчик, заказал несколько блюд. До вечера было еще далеко, и в ресторане он был единственным посетителем. Обслуживала его пожилая пара. Женщина подала чашку имбирного чая. Он осушил ее и почувствовал себя значительно лучше. Невысокий уличный фонарь отражался от стекол зеленной лавки напротив, свет его метался скачками по стенам ресторана, когда мимо проходили люди. Где-то в задних помещениях тихонько играло радио, он слышал негромкие голоса пожилой четы, звон кухонной посуды. Немного погодя ему принесли соевый суп и мисочки с разными разностями. Женщина, примерно ровесница его матери, показала ему, как из листиков салата делать кулечки с рисом и прочим содержимым мисочек, и все время улыбалась этому долговязому, худому серьезному мужчине, который так старался научиться делать все как полагается. Когда она ушла, он вдруг осознал, что не помнит, когда последний раз по-настоящему ел.

Съесть все ему оказалось не под силу. Давным-давно насытившись, он сидел, смотрел на уйму оставшейся еды и не мог заставить себя уйти из ресторана. Корейская чета ему не докучала. Он выпил несколько чашек чаю, но ни одна не взбодрила его так, как первая, и, пока он сидел, в мозгу мало-помалу складывалась некая мысль. Сперва она показалась ему фантастической. Однако спустя долю секунды он сообразил, что приведет ее в исполнение. Взглянул на часы: без малого четыре.

В половине пятого он стоял на углу Водроффсвай, ждал уже больше двадцати минут. Ноги мерзли, он ходил туда-сюда, думая о том, не стоит ли, доказывая свою порядочность, сразу же завести речь про потоп. Но, сказать по правде, ему не слишком этого хотелось. Н-да, кичиться ему нечем. Она даже подлинного его имени не знает. В отчаянии он отмел все возражения. А дальше по улице увидел на тротуаре какую-то фигуру. Женщина в синем пальто, со светлыми волосами, собранными в аккуратный пучок, шла по тротуару. Наконец-то, она. И направляется прямиком к нему.

18

Когда она поравнялась с ним, Йоаким шагнул к ней.

— Ну и холодина! — улыбнулся он и передернул плечами, показывая, что замерз.

Она бросила на него удивленный взгляд, но шаг не замедлила.

— Мы с вами знакомы, — настойчиво продолжал он. — Андерс С. Юст, из гостиницы.

— А-а, — протянула она и пошла чуть медленнее, позволяя ему идти рядом. — Сколько времени прошло. Я вас не узнала.

— Ну, вообще-то времени прошло не так уж много, — засмеялся он.

— Вы снова в городе. Почему же не остановились у нас?

— У вас там случился потоп… — начал он, но она перебила:

— Да, мы ужасно сожалеем. Авария была вправду большая. И масштабная. Вы не единственный, кому пришлось эвакуироваться. Из-за этого мы имели кучу жалоб и издержек. А виновника так и не нашли. Невероятно, да?

Он пробормотал что-то невразумительное. Они шли в сторону центра, точь-в-точь как он мечтал. Она спешила, придерживая рукой в перчатке платок на шее.

— Дело не в том, что я недоволен гостиницей, — опять начал Йоаким. — Мне у вас нравится.

— Отрадно слышать, — вежливо улыбнулась она.

— Вам, наверно, там совсем неплохо. В смысле, вы ведь еще и учитесь?

— А откуда ты знаешь, что я учусь? — спросила она, от неожиданности перейдя на «ты».

— Я просто предположил. Ты все время читаешь.

Она кивнула, но ничего не сказала.

Все идет как надо? Неизвестно.

— Что ты читаешь? — спросил он.

— Ты имеешь в виду, на кого я учусь?

— Да.

— А почему ты об этом спрашиваешь? — вдруг поинтересовалась она.

— Почему?.. — промямлил он. — Ну, я просто…

— Ладно, я учусь на преподавателя вечерних курсов. И скоро закончу, так что в гостинице останусь только до лета.

Некоторое время они шли молча. Она вытянула голову вперед, лоб у нее был белый, совсем открытый, а нос покраснел от холода, глаза смотрели в пространство, но Йоакиму это не мешало.

— Ты как-то посоветовала мне при случае погулять по городу, осмотреться, — сказал он. — Я так и сделал. Сходил в Глиптотеку и в музей Сторма П. Кстати… Может, порекомендуешь еще что-нибудь?

— А чего бы тебе хотелось?

— Ну а тебе самой чего бы хотелось? — выпалил он и тотчас прикусил язык. Эта фраза вырвалась у него нечаянно. Она остановилась, посмотрела на него:

— Я хочу домой. К мужу и двум дочкам, побуду с ними, а после опять займусь учебой. Но на твоем месте я бы немножко отдохнула. Пошла бы пообедала. Судя по твоему виду, тебе это не повредит.

Часть III

19

Прошло несколько месяцев.

Йоаким стоял в комнатке наверху, перед зеркалом. Круглым, в узкой пластиковой рамке. Смотрел на свое отражение. Некогда такой благоразумный, уступчивый Йоаким. Под глазами мешки, кожа сморщилась, и весь он осунулся, исхудал. Честно говоря, вид больной, не человек, а руина. Он безучастно смотрел в зеркало, оттянул кожу под глазами, пригляделся к глазным яблокам, не белым, а красновато-желтым. Как же быстро произошли эти перемены! Или, может, он просто не замечал их предвестий, пока они не явились во всей красе? Он нехотя отвернулся, потому что в дверь черного хода постучали. Вечер, почти полдесятого, темно да вдобавок густой туман, как он заметил, когда некоторое время назад выходил из дома. Направляясь к лестнице, разглядел за ребристым стеклом темную фигуру и крикнул:

— Входите! Открыто!

Дверь отворилась, вошел мужчина.

Это был его друг Эрик. Войдя, он шумно перевел дух, а когда Йоаким спустился вниз, быстро обнял его и хлопнул ладонью по спине. Ростом Эрик едва доставал долговязому Йоакиму до плеча.

— Ты? Вот здорово! — буркнул Йоаким. — Как ты узнал, что я здесь?

— Земля слухом полнится, знаешь ли, вот я и решил съездить посмотреть, что и как. А то ведь тебя никак не поймаешь.

— Правда?

— Чистая правда. Рюмки у тебя найдутся? — Эрик вытащил из кармана пальто бутылку водки, вручил ему.

Он расположился на диване, а Йоаким сходил за рюмками и сел в кресло. В гостиной было жарко, кафельная печка топилась вовсю, хотя уже начался май.

— Как живешь? — спросил Эрик.

Йоаким пожал плечами:

— Да неплохо.

Несколько времени они болтали о том о сем, пили водку, Эрик рассказывал о своих поездках, о женщинах, с которыми встречался, об Алисе, своей взрослой дочери, которая изучала историю искусств. Эрик был категорически против. Идиотский выбор, объявил он, глотнул водки, откинулся на спинку дивана, кожаная обивка аж скрипнула под тяжестью его небольшого плотного тела. Йоаким не ужинал и сразу почувствовал действие алкоголя. Не все, что говорил Эрик, доходило до его сознания. Полулежа в кресле, он словно бы покачивался на гребне волны, то его бросало в сторону Эрика, то куда-нибудь еще, а он терпеливо сносил колыхание воды. Как вдруг, посреди разговора, Эрик оборвал себя на полуслове.

— Что, собственно, случилось? — спросил он. — Я ничегошеньки не знаю.

Йоакима пробрала дрожь, на миг он поднял голову, устало посмотрел на Эрика.

— Мы с Сюзанной разошлись, — глухо проговорил он. — Я, как видишь, живу здесь, детей забрала она. Это ты тоже видишь. — Он шевельнул рукой, в которой держал рюмку, потом быстро поднес ее к губам, осушил. — Ты ведь и сам развелся.

— Да, но это было давно и неправда. — Эрик обеими руками пригладил волосы и опять откинулся на спинку дивана. — Что с тобой, дружище?

— Мне так обидно за себя, — тихо сказал Йоаким. — Я все ей отдал, но она удержу не знает. Требует все больше и больше. Ненасытная прорва. Ничем ее не заткнешь. Все рушится, как лавина, и я не в силах положить этому конец. Скоро у меня вообще ничего не останется.

Эрик хмыкнул.

— Я уж и не знаю, что правильно, что нет, — продолжал Йоаким. Он сидел, уронив голову на грудь, свесив руки с колен. — Не знаю, где правда, где ложь, — добавил он.

Эрик, похоже, не очень понял, к чему он клонит, но на всякий случай кивнул.

— Именно это и мучает меня больше всего, — прошептал Йоаким, снова хлебнув водки.

— Что? — спросил Эрик, но Йоаким его не слышал. — И давно ты торчишь здесь? Сколько месяцев? Ты чему смеешься?

— Я не смеюсь. Я не видел Якоба целых три месяца. — Йоаким стремительно встал и стоял, покачиваясь вперед-назад. — Его мать переехала в Рёмё и увезла мальчика с собой, — почти выкрикнул он. — Гнусная тварь!

Несколько минут оба молчали, потягивая водку.

— Она в здравом уме? — вдруг сказал Эрик. — Надо же — переехать в Рёмё!

Йоаким с деланной небрежностью пожал плечами и обронил:

— Она вправду не в здравом уме.

Эрик, раздосадованный Йоакимовой манерой, где все как бы подразумевалось само собой и не подлежало обсуждению, подался вперед.

— Но ведь и ты мог сказать свое слово.

— В каком смысле?

— Ты же отец мальчика. Такие вещи она не может делать без твоего согласия. Вам просто надо хорошенько все обсудить.

Йоаким метнул на Эрика злобный взгляд — казалось, сию минуту полезет в драку. Но тут же опять обмяк, медленно поднес руки к лицу, снял очки, положил на колени. Острые, тощие колени. Словно капитулировал.

— Ты даже не представляешь себе, что она способна сделать, — всхлипнул он и вдруг выкрикнул: — За ней признали родительские права! Понимаешь? Официально я вообще более не существую.

— А может, тебе скорее есть что выигрывать и нечего терять? — заметил Эрик.

— Как это?

— Почему ты не подашь в суд? Не попробуешь добиться родительских прав? Хуже-то тебе уже не будет.

— Я их не получу. Скоро стану мальчику совсем чужим. К тому же… — Он умолк, вконец подавленный, попросту уничтоженный.

— Что «к тому же»?

— Сюзанна обещала, что разрешит мне приехать и покатать Якоба на машине… Целый день. Через две недели.

— Значит, сейчас ты затевать шум не будешь, так?

Молчание.

— Хлебни еще водочки, — немного погодя сказал Эрик.

— Больше нету.

— А у тебя ничего не найдется?

Оба встали и принялись шарить по шкафам. В конце концов Эрик отыскал в ящике комода завалявшуюся бутылку белого портвейна и, торжествующе подняв ее над головой, вернулся в гостиную. Было уже около часу ночи, и на них низошел покой. Йоаким сидел в кресле, то дремал, то разом опять просыпался, резко вздрагивая всем телом. Эрик не спал, смотрел куда-то в пространство мутным, неподвижным взглядом. Огонь в печке погас, комната начала остывать. И временами Эрик зябко ежился. Через полчаса он повернул голову и обнаружил, что Йоаким глядит на него. Лицо спокойное, без напряжения. Эрик шевельнул рукой, хотел что-то сказать. Но заснул.

20

Утра по-прежнему дышали холодом. Йоаким утихомирил будильник, сел в постели. Он совершенно проснулся, хотя было только пять часов. Среди елок серел рассвет. Ночью шел дождь, но сейчас уже прекратился. Сегодня он едет в Рёмё, проведет день с Якобом. Ровно в двенадцать подъедет к дому Сюзанны, заберет Якоба, и они отправятся кататься. Захватят с собой еду, изюм, одеяла. Долгими часами он изучал карты и описания местности, набил полный рюкзак всякими вещицами, какие мечтал подарить сынишке. Вся та любовь, что оставалась нерастраченной так много дней и отзывалась такой болью каждый раз, когда что-нибудь напоминало ему о ней, в последнее время наконец нашла выход. Увидев в витрине фредерик-веркского магазинчика плюшевого мишку в голубых сапожках, он против обыкновения не повернулся к нему спиной, а зашел в магазин и купил игрушку. Захватил для Якоба и «Лего», и книжки, и мягкую подушечку, что лежала сейчас на детском сиденье (его он тоже купил); на сей раз он предусмотрел все, Сюзанна не даст ему от ворот поворот по причине отсутствия детского сиденья. Он смеялся, когда брился перед зеркалом, легонько похлопал себя по щеке, насвистывал, ставя воду для кофе.

Полчаса спустя он вышел из дома. Стайка мелких пичуг вспорхнула с кустов, промчалась у него над головой с шумом, похожим на шум дождя. Машина завелась с трудом. Накануне вечером он укрыл ее от дождя брезентом, но, как видно, сырость все же проникла в зажигание. Минут десять он тщетно пытался запустить мотор и, когда в конце концов усилия увенчались успехом, даже застонал от облегчения. А секунду спустя уже выехал на ухабистую дорогу.

До Роскилле ехал на юг, там вырулил на автостраду. В этот ранний час все движение было сосредоточено на встречной полосе, в сторону Копенгагена. На его половине магистрали было свободно, он прибавил скорость, мотор ровно урчал. Дорога километр за километром убегала под колеса, а он толком не замечал. Уже в половине десятого добрался до Кольдинга и дальше поехал по шоссе на Рибе. Решив сделать остановку, стал высматривать подходящее местечко. Миновал несколько мелких городков, а в Реддинге заехал на автозаправку, залил полный бак и купил булочку с маслом. Поел, позвонил Сюзанне и сказал, что уже в пути.

— Да-да, я так и рассчитывала, — нетерпеливо отозвалась она, и, хотя голос ее звучал отнюдь не дружелюбно, он повеселел. Она на него рассчитывала. То бишь ждала его. Ему вовсе не улыбалось приехать и найти дом пустым.

Он снова сел за руль, собираясь задним ходом выехать с заправки, и сперва было подумал, что забыл снять машину с ручного тормоза, поскольку она с места не сдвинулась. Но ручник он не включал. Снова попробовал запустить мотор. Какое-то движение волной прошло от левого заднего колеса по всему корпусу. Медленно, чуть ли не вперевалку, машина проехала задним ходом пять-шесть метров. Йоаким включил первую скорость, и тут оказалось, что заднее колесо заклинило. Оно попросту не вращалось. Остальные три вели себя как положено, а это только везлось по асфальту. Холодея от страха, Йоаким переключил на холостой ход. Посидел немного, стараясь собраться с мыслями. Затем попробовал еще раз. Задним ходом колесо крутилось, так что вся машина ходила ходуном, но в любой другой позиции двигаться не желало. Йоаким выскочил наружу, забежал в магазин, где за прилавком стояла молоденькая девушка.

— Тут есть автомеханик? — дрожа как лихорадке, спросил он.

— Да, есть, — ответила девушка. — А разве он не в мастерской?

Только тогда до Йоакима дошло, что за домом находится мастерская. Он кинулся туда, распахнул дверь, но, кроме машины с открытыми дверцами, стоявшей над ямой, никаких признаков человеческой деятельности не заметил и побежал обратно в магазин. Девушка сообщила, что механик, наверно, уехал по делам в Скодберг, а может, домой ушел пить кофе.

— Он живет тут рядом, — пояснила она и тотчас взялась за телефон.

Йоаким, изнывая от беспокойства, глаз не сводил с ее хорошенького личика. Она стояла, накручивая на палец телефонный шнур. Колечко за колечком.

— Не понимаю, там его нет, — наконец сказала она и положила трубку.

— Но мне НЕОБХОДИМО ехать дальше! — воскликнул Йоаким. — В двенадцать я должен быть в Рёмё. Это очень важно.

— Попробуй сходить туда. Вон его дом, на повороте, желтый с голубыми ставнями.

Йоаким устремился к выходу, еще прежде чем она успела договорить. Желтый домик купался в лучах утреннего солнца и дышал безмятежным покоем. Йоаким и стучал в дверь, и звонил, а поскольку никто не открывал, выбежал в сад, обошел вокруг дома. Однако безрезультатно. Нигде ни души. А между тем уже без четверти одиннадцать. Он достал мобильник, набрал номер Сюзанны. Она не ответила, и сердце у него оборвалось.

Хорошо зная Сюзанну, он понимал, что не может явиться когда заблагорассудится, и на миг у него мелькнула мысль, что, по сути, можно отказаться от поездки, хоть сейчас, хоть немного погодя. Что ни говори, отказаться куда удобнее, чем бороться, думал он. Стоял в Рёддинге на залитом солнцем тротуаре, чувствуя, как утекают силы. Может, пойти в гриль-бар или отыскать киоск и выпить пива. Но в следующую секунду он опять ощутил прилив адреналина, повернулся и бегом побежал на заправку. Девушка по-прежнему была одна в магазине.

— А другого механика здесь нет? — запыхавшись, спросил он, а когда она с сожалением покачала головой, продолжил: — Как насчет проката автомобилей?

— У нас проката нет, это в Граме, — ответила девушка.

— Что же мне делать? — напрямик спросил он.

Девушка смотрела на него. Раздумывая.

— Это важно? — осторожно спросила она.

— Еще как! — воскликнул Йоаким. — Дело идет о жизни и смерти.

— Подожди немного. — Она повернулась к телефону, смерила Йоакима испытующим взглядом, чуть помедлила и набрала номер.

Минуту спустя в дверях появился высокий угловатый мужчина в зеленых рабочих штанах и клетчатой рубашке. На голове у него красовалась бейсболка с надписью «Карлсковская транспортная контора».

— Это у тебя машина не фурычит? — спросил он, протягивая руку, которую Йоаким пожал как руку спасителя. Однако вновь прибывший просто хотел получить ключи от машины, и Йоаким поспешил следом за ним на стоянку. Тот сел за руль, попробовал тронуться с места. Потом, ни слова не говоря, куда-то ушел и вернулся с большущим молотком, которым принялся снизу стучать по колесу. Йоаким слушал, как он стонал и чертыхался, и каждый раз у него сжималось сердце, поскольку он думал, что это смертный приговор его автомобилю. Наконец мастер вылез из-под машины.

— Думаю, теперь поедет, — сказал он. — По крайней мере, до сервиса в Скодборге дотянете.

На секунду-другую у Йоакима вспыхнула безумная надежда, но тотчас же и сникла, как лопнувший воздушный шарик.

— У меня совершенно нет времени, — в отчаянии простонал он. — В двенадцать я должен быть в Рёмё.

— Торопишься, значит, — констатировал мастер.

Оба помолчали.

— Можешь взять мою, — неожиданно предложил мастер, причем довольно брюзгливым тоном. — Она мне сегодня так и так не понадобится.

Человек этот оказался отцом девушки и жил совсем рядом. Пока они шли к машине, Йоаким снова и снова благодарил его, но не знал, слышит ли тот вообще его благодарности. Он просто отдал Йоакиму ключи от старого красного «форда-фиесты», набитого всяким хламом, и сказал, что до конца дня машина в его распоряжении. Йоаким вручил ему свою визитную карточку, оставшуюся еще с конторских времен, разместил сзади детское сиденье, сел за руль и, выезжая на шоссе, успел увидеть, как отец девушки бросил взгляд на карточку и сунул ее в карман.

Машина полнилась звуками, которые нервировали Йоакима — особенно шум под капотом, — и поначалу он испуганно к ним прислушивался. Ехал по равнине, то и дело поглядывая на часы. И обливался потом. В двадцать пять двенадцатого добрался до Скербека. Надо срочно найти туалет. Доехав до вокзала, он остановился. В зале ожидания ни души, только длинные белые скамейки да желтые стены, изрезанные ножами вандалов, изрисованные спреями и тушью. Резко воняет застарелой мочой. Окошко билетной кассы заколочено, как и несколько дверей, но туалет все-таки нашелся, в дальнем углу. Стоя там, он невольно читал каракули на стенах. «Fuck you». «Скербекские рокеры вконец оборзели». «Шлюха из Орса — 25476904 — сосет прибор». «На суку повыше вздернем чернорылых — сдохнут, чтоб в другой раз неповадно было».

Ну хоть бы один сердечко нарисовал! — подумал Йоаким.

Полчаса спустя, ровно в двенадцать, он позвонил в дверь Сюзанны.


Сюзанна и дети жили в белом домике с двумя низкими окошками, выходящими на дорогу, и с мансардой. Перед домом был палисадничек с качелями, пластиковой песочницей и всякими-разными игрушками. Траву недавно подстригли, и Йоаким невольно обратил на это внимание, зная по летним месяцам в Тисвилле-Хайне, что работать в саду Сюзанна не станет. Он топтался на крыльце, ожидая, когда откроют. Наконец за дверью послышались шаги. В одну секунду он взмок от пота, выпрямился и раскашлялся от изумления, потому что сердце вдруг застучало как безумное. В замке скрипнул ключ, загремели цепочки, дверь открылась. На пороге стояла Дитте. Она изменилась. Вытянулась и сильно похудела. Все в ней стало другим — руки, пальцы, ноги, даже нос. Волосы ее были обесцвечены, крыло носа украшено голубым камешком.

— Дитте, ты ли это! — ласково воскликнул Йоаким. — Право слово, выросла-то как!

— Ну и что? Выросла и выросла, — отозвалась она.

— Тебе нравится жить здесь? — Девочка не отвечала, и он продолжил: — Во всяком случае, домик у вас просто очаровательный. А разве плохо иметь собственный садик? Летом ты сможешь ходить на пляж купаться, чтобы не разучиться плавать.

— Я буду заниматься верховой ездой, — неожиданно сообщила Дитте. — Мама сказала, что купит мне сапожки.

— Ну конечно. Без сапожек на лошади не поскачешь.

Она пожала плечами и попятилась в темный коридор.

— Мама! — крикнула она. — Он приехал!

Но Сюзанна уже шла к ним. Вдруг выросла в дверях, тоже с обесцвеченными волосами и голубым камешком в носу, в мини-юбке и в облегающем топике, который прикрывал ее тело чисто символически.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он.

Повисло молчание.

— Хорошо доехал? — спросила она.

— Да.

Снова молчание.

— Как вам тут, в Рёмё? — спросил он. — Нравится?

Она с легким недовольством пожала плечами, и они еще немного постояли.

— Не хочешь зайти и поговорить? — вдруг сказала Сюзанна. — Ты, наверно, проголодался.

— Нет-нет, я перекусил по пути. К тому же у меня с собой бутерброды.

— Бутерброды?

— Да, для нас с Якобом.

— Вот как. — Она кивнула. — Я думала, мы вместе позавтракаем. Креветок купила… — Она шумно вздохнула и зябко поежилась.

— Сюзанна, — сказал Йоаким, — ты простудишься. Слишком уж легко ты одета. Коленки-то совсем посинели.

Она взглянула на него.

— Между прочим, совсем не холодно. — Она отвернулась, бросила через плечо: — Жди здесь! — позвала: — Якоб! — и исчезла в доме. — Якоб, иди сюда!

С мальчиком на руках она пошла к машине. Снова наглухо замкнувшись, крепко прижимая ребенка к себе.

— Вообще-то он ест далеко не все, — сообщила она и тотчас же обратилась к Якобу: — Ты скоро вернешься домой, к маме. К маме и к Дитте, да? Через часок-другой. Тогда мы поедим пиццу.

— Пиццу, — повторил Якоб, озабоченным голоском, так хорошо знакомым Йоакиму. Это было первое, что сказал мальчик, поразив его в самое сердце, но он едва смел взглянуть на сына, потому что, как никогда, чувствовал на себе буравящий взгляд Сюзанны.

— По-твоему, он нормально одет? — спросил Йоаким, поскольку на мальчике были джинсики и маечка с коротким рукавом, а руки уже покрылись гусиной кожей. Сюзанна только головой помотала.

— Хватит талдычить про холод, — сказала она. — Вовсе НЕ холодно. Тут все так ходят, если хочешь знать.

— Ладно, будем считать так, — примирительно отозвался Йоаким.

Возле машины она резко остановилась:

— Что это за автомобиль?

— Я взял его напрокат.

— Напрокат? — подозрительно повторила она.

Пришлось рассказать всю историю. Сюзанна слушала со скептическим выражением на лице, а Йоаким чувствовал, что теряет уверенность и что его появление на чужой машине в самом деле выглядит подозрительно. И впервые испытал огромное облегчение оттого, что более не живет вместе с Сюзанной. Проверив сиденье, она усадила Якоба, обняла и долго целовала. Потом, наконец, выбралась на тротуар, и в ту же секунду Якоб заревел:

— Не хочу уезжать! Не хочу!

Сюзанна пробуравила Йоакима взглядом, опять нырнула в машину и долго утешала мальчугана.

— Я на тебя полагаюсь, — сказала она напоследок.

Всё, наконец-то можно ехать.


Якоб тоже изменился. Волосы его потеряли рыжеватый оттенок, стали совсем светлыми. Правда, Йоаким не думал, что их выкрасили. Стрижка тоже новая: на затылке волосы длинные, а на лбу совсем коротенькие. Дитте похудела, Якоб, наоборот, поправился. Пожалуй, стал даже чересчур пухлым. Он сидел в детском сиденье и, открыв рот, сердито смотрел на Йоакима, а когда тот нагнулся к нему, хотел приласкать, мальчуган отстранился и взмахнул кулачками:

— Не хочу!

Они взяли курс на юг и выехали к бухточке, заполненной суденышками ловцов креветок. Остановились, купили мороженого. Дул холодный ветер, но Якоб как будто повеселел, хотя наотрез отказывался взять Йоакима за руку и даже говорить с ним. А когда он упрямо выбежал на мол и принялся сновать взад-вперед по самому краю, сердце у Йоакима аж захолонуло. Он не мог остановить мальчугана и облегченно вздохнул, только когда Якоб сам потерял интерес к этой забаве и объявил, что хочет еще мороженого. Ладно, будет ему мороженое. Йоаким чувствовал себя чужим — чужим и родному сыну, и себе самому. В конце концов он снова усадил мальчика в машину, и они продолжили путь. Выехали к берегу моря, и Йоаким вынес на широкий песчаный пляж корзину и одеяла. Небо сияло голубизной, поодаль расположились на песке другие семьи с детьми. Вот здесь, думал Йоаким, они смогут как следует пообщаться. Но Якоб замерз. Йоаким закутал его в одеяло, и он сидел, как маленький индеец в шалаше-типи, ел бутерброды, запивая лимонадом. Йоакиму очень хотелось поговорить с ним обо всем, что произошло, объяснить, почему он теперь живет отдельно от них. Но он не мог заговорить ни об этом, ни о том, как тоскует по Якобу. Ведь мальчику такое лишь в тягость. Зато он попробовал рассказать, как любит Якоба, однако тот не выказал ни малейшего интереса к его излияниям. Йоаким встал, вытащил из корзины лопатки и ведерко. И как раз когда он, стоя на коленях, рылся в корзине, зазвонил мобильник: Сюзанна желала услышать, как там с Якобом. И была не прочь потолковать с мальчиком. Йоаким отдал ему телефон, и Якоб долго слушал голос матери. «Ты не замерз?» — донеслось до Йоакима, а немного погодя, закончив разговор, она позвонила опять и заявила, ей, мол, совершенно ни к чему, чтобы Якоб заработал простуду. За те полдня, что Йоаким провел с сыном, Сюзанна успела позвонить целых семь раз, но после этого Йоаким просто отключил мобильник, поскольку беседовал с комиссаром и еще двумя сотрудниками уголовной полиции в подсобке придорожной забегаловки.

21

К четырем часам дня они успели изрядно поколесить по округе в поисках магазина детской одежды и отъехали довольно далеко от побережья. Сейчас Якоб, тепло одетый, спал в детском сиденье рядом с Йоакимом. Поглядывая на мальчугана, Йоаким вел машину по длинному, ровному, пустому шоссе. Мальчик разрумянился, на лбу выступили бисеринки пота, рот приоткрылся. Впереди возник указатель: магазин и автозаправка. Йоаким включил поворотник и затормозил возле туалета. Заглушил мотор, отстегнул привязной ремень и поднес ухо к губам Якоба, слушая легкое дыхание ребенка. Огромная тоска, печаль, до того глубокая, что он ее даже не осознавал, пронзила его. Казалось, лишь сейчас ему во всей ужасной полноте открылось, что, даже если они с Сюзанной помирятся, даже если он сможет раз в месяц выезжать с Якобом на прогулки и Якоб снова привыкнет к нему, он никогда не увидит, как мальчик подрастает. Не испытает он радости тихонько подойти к кроватке и пожелать доброй ночи, добиться утром чистки зубов. Ощущение родного детского тельца, легонько прижавшегося к тебе, тысячи мелочей — их никогда не будет. Йоаким уткнулся лбом в руль. Нас оторвала друг от друга сила, которая для меня непостижима, думал он. И вдруг ему стало ясно: он — человек слабый. Раньше он никогда так не думал. Считал себя терпеливым и терпимым, усматривая в этом часть своей силы. Теперь же отчетливо осознал, что нет у него ни мужества, ни дерзости, необходимых, чтобы изменить обстоятельства. Вышел из машины, подтянул брюки. Стая птиц тянулась в небесном просторе над автозаправкой. Нахмурило, солнце спряталось. И занесло их в до крайности унылое место, где лишь одно шоссе черной лентой змеилось среди полей. Да еще стояли бензоколонки, белая пристройка с туалетами и магазинчик. У входа вывеска: «Купчишка». На верхнем этаже кто-то жил. На окнах виднелись комнатные цветы в горшках и плотные красные шторы. Ему захотелось выпить кофейку. Открыв пассажирскую дверцу, он освободил Якоба от привязного ремня. Мальчуган со вздохом проснулся. От него веяло сонным теплом, и, помогая ему выбраться из детского сиденья, Йоаким заметил, что спина у ребенка влажная от пота.

— Мы только зайдем вот сюда, — успокоительно сказал он, когда мальчуган захныкал. Поставил его на землю, взял за руку, и они вместе зашагали по асфальту. Колокольчик над дверью бойко задребезжал, когда оба вошли в крошечное помещение, забитое всевозможными товарами.

На прилавке с одной стороны громоздились коробки и коробочки со сластями, с другой стоял котел с горячими сосисками и блюда с бутербродами. Под потолком развешаны массы цветочных гирлянд, на полках рядами выстроились пластмассовые собаки, кивающие тяжелыми головами.

— Добро пожаловать! — произнес резкий деловитый голос за прилавком, и, подойдя ближе, Йоаким обнаружил его обладательницу, средних лет женщину-азиатку. — Чем могу служить?

— Чашечку кофе, стакан молока и вон такую булочку. Они выглядят вполне аппетитно.

— Сама пеку, — быстро сказала женщина, вышла из-за прилавка и подала Йоакиму булочку. — Мальчуган-то устал, да? Ишь как разрумянился.

— Он только что проснулся, — ответил Йоаким. — Мы катаемся на машине. Вот и заехали к вам.

— Куда же вы направляетесь? — спросила она у Якоба, но мальчик не знал и только с удивлением посмотрел на нее. — У меня есть для тебя одна забавная штучка! — Она исчезла за прилавком и тотчас вынырнула с желтой пластмассовой птицей в руке. — Она умеет петь. Но сперва надо налить в нее воды. У тебя найдется вода?

Якоб помотал головой.

— Ладно, у меня есть! — воскликнула хозяйка, всплеснув руками. — Здорово, да?

Она повела Якоба с собой в подсобку, а когда они вышли оттуда, Якоб, подгоняемый хозяйкой, бережно нес птицу.

— Ну, давай! — сказала она. — Дуй вот сюда. Нет, сюда. Дуй изо всех сил.

Якоб сунул в рот хвост птицы, как она ему показала, но, увы, ничего не произошло.

— Тьфу ты! Наверно, воды многовато. Ее должно быть в меру. — Она посмотрела на Йоакима, засмеялась. — Аккурат в меру. Я сейчас, ладно? — В мгновение ока она выбежала на улицу, вылила часть воды и сразу вернулась. — Ну, попробуй еще разок.

Якоб подул, раз, другой, третий — и вдруг желтая птичка мелодично засвистела. Якоб вынул хвост изо рта и от восторга засмеялся.

— Молодец, мальчик! — улыбнулась хозяйка. — Давай еще разок!

Йоаким и хозяйка слушали, а Якоб снова и снова свистел птичкой.

Пока они так стояли, дверь открылась, впустив каких-то юнцов, которые принялись оглядывать полки. Светловолосые, бледные, с прямо-таки землистой кожей, один долговязый, второй пониже и покрепче. На датчан не похожи. Якоб вынул свистульку изо рта и объявил:

— Мне надо в туалет.

Йоаким поблагодарил хозяйку:

— Спасибо. Мы еще зайдем, купим ваших вкусных булочек.

— Да, они вправду вкусные, — засмеялась женщина. — Приходите. У меня их много.

На стоянке, рядом с Йоакимовым прокатным «фордом», прямо напротив двери туалета, была припаркована побитая серебристая «аскона». В туалете было чисто и очень холодно, стены толстенные, а единственное окошко, закрашенное краской, располагалось почти под потолком. Якоб сразу же захныкал:

— Живот болит!

Йоаким расстегнул ему штанишки, застелил сиденье туалетной бумагой и хотел было посадить мальчика на унитаз. Но Якоб заупрямился:

— Сиденье холодное!

Пришлось Йоакиму сперва сесть самому, согреть сиденье, а уж потом он кое-как уговорил Якоба заняться делом. На все про все ушло много времени, минут двадцать. Живот у Якоба был как барабан, он сидел на унитазе, вцепившись в сиденье, и усиленно тужился.

— Хочу шапку! — скулил он, и Йоаким, присев на корточки, прижал его головку к своей груди. Снаружи донесся шум подъехавшего автомобиля, который тотчас заглушил мотор. Открылась и закрылась дверца, донеслись шаги по асфальту, а немного погодя взревел, отъезжая, другой автомобиль. Потом настала тишина. Вскоре Якоб с Йоакимом разговорились, глядя на красного паучка на полу. Тот шнырял то в одну сторону, то в другую. Наконец Якоб вздохнул и сказал:

— Всё.

Когда они вышли из туалета, «асконы» уже не было, на ее месте стоял зеленый автомобиль. Держась за руки, Йоаким с Якобом пересекли стоянку, поднялись по ступенькам. Дверь магазинчика была распахнута настежь. Они подошли к прилавку, однако хозяйки не увидели. Йоаким рассматривал бутерброды в витрине, решив, что, пожалуй, они получше булочки. Бутербродов было много — с омлетом, с креветками и майонезом, с бужениной, с фрикадельками. Все до того аппетитные, что у него аж слюнки потекли.

— Якоб, что скажешь насчет фрика… — начал он и разом осекся. На прилавке валялся опрокинутый пластиковый контейнер, кругом рассыпалась жевательная резинка. Он огляделся. Нет, вроде бы все в порядке. Ложная тревога.

— Может, возьмем фрикадельки? — спросил он.

Хозяйка наверняка вышла в туалет. Он скользнул взглядом по проходам между стеллажами. Заглянул за прилавок. Денежный ящик открыт и пуст. Якоб что-то сказал, но он не услышал. Окликнул: «Алло!» Прислушался. Ответа нет. Потом ему почудился какой-то звук в подсобке.

— Побудь здесь, — велел он Якобу. — Я сейчас вернусь.

На пороге подсобки он замер. Филиппинка сидела в углу — руки связаны за спиной, рот заклеен скотчем. А посередине комнаты лежала незнакомая женщина. Глаза закрыты, густые волосы, еще недавно собранные в тяжелый пучок, рассыпались по полу.

22

Белый домик у поворота словно бы встречал их, когда Йоаким с Якобом около семи вернулись со своей прогулки. Было еще совсем светло, но за стеклом горели свечи, и Йоаким видел, как внутри кто-то ходит. И ему вдруг захотелось очутиться в объятиях Сюзанны. Он помнил прикосновение ее руки к своей щеке, помнил, как лежал, уткнувшись головой в ее грудь, и слушал совсем рядом ее дыхание. Наклонился к Якобу, отстегнул привязной ремень. Мальчик спал, на бледных щечках ярко алели пятна румянца. Проснулся он только на руках Йоакима, когда тот стоял на крыльце и звонил в дверь.

Сюзанна открыла. На сей раз она была в джинсах и блузке с расстегнутым воротом. Не говоря ни слова, протянула руки к Якобу.

— Папа, мы еще поиграем в водяные пистолеты, — сонно пробормотал мальчик. Но Сюзанна понесла его в кровать. Йоаким остался в прихожей. Бросил взгляд в гостиную, рассчитывая увидеть Дитте, но ее там не было. В комнате стояла его мебель: стол от Пита Хейна с мягкими стульями, кресло от Бруно Маттсона и секретер орехового дерева с ручками слоновой кости, некогда принадлежавший его прапрадедам. Но он больше не узнавал эти вещи. Сюзанна устроила все на собственный лад, а у нее на первом месте были мелочи вроде бельевых прищепок, рекламных брошюр и игровой приставки. Ему ужасно хотелось рухнуть в кресло, но он остался стоять, сраженный давней слабостью, которая окончательно им завладела. Сюзанна появилась очень нескоро. Они посмотрели друг на друга.

— Что случилось? — спросила она.

— Кое-что ужасное, — тихо ответил он.

Она провела его на кухню, усадила. Пахло запеченной свининой. Духовка была открыта. Маленький столик застлан скатертью, на нем тарелки и бокалы. Накрыто на четверых. Сюзанна раздраженными движениями принялась собирать тарелки.

— Ты останешься здесь не дольше, чем потребуется на объяснения, — бросила она.

— Ладно.

— Вообще-то я приготовила тебе ужин. Но тебе на это начхать.

Он промолчал.

— Думаю, ты даже не представляешь, каково мне было сегодня, — продолжала она. — И между прочим, я имею в виду не только себя. Но и Якоба.

— О чем ты?

— Я не могла с вами связаться. Ты приезжаешь в семь. Хотя мы договорились на пять. Два часа, Йоаким, два часа я понятия не имела, где вы. Потом ты наконец заявляешься как ни в чем не бывало. У мальчика температура. Он весь горит. И что это за одежда на нем? Очень хотелось бы знать. Чем ты занимался, Йоаким? — Она гремела приборами и посудой, грохотала дверцами шкафа. Потом обернулась. — Вот что я хочу знать. Будь любезен, объясни, больше мне ничего не нужно.

— Сюзанна! — сказал он. Вся его беспомощность словно бы открыто лежала прямо перед нею на столе. — Мы нашли женщину, которую ударили ножом. Она истекала кровью, Сюзанна!

Она посмотрела на него. Глаза медленно сузились.

— Как это понимать?

Пришлось рассказывать все подробно. Сюзанна потребовала начать с самого начала, с той минуты, когда они сели в машину и покатили прочь. Он всего не помнил, казалось, с тех пор минула вечность. Он попробовал объяснить ей это, но такие вещи ее не интересовали. Йоаким рассказал про автозаправку, про туалет и про то, что они обнаружили, когда вернулись. Рассказал, что поднял тревогу, отослал Якоба в машину, перевязал незнакомку и освободил филиппинку.

— А Якоб? — спросила Сюзанна. — Он что, так и сидел один в машине?

Она встала, подошла к окну. Устремила взгляд в садик. Маленькая какая, поглядеть со спины — так прямо девочка, со светлыми крысиными хвостиками, которые слегка подрагивали, пока она размышляла.

— Ты должен понять, — наконец медленно проговорила она, — я не могу на тебя положиться. Ну сам подумай и пойми, — она обернулась, пробуравила его взглядом, — пройдет ОЧЕНЬ много времени, прежде чем я снова смогу доверить тебе Якоба.

— Но… — заикнулся было Йоаким, — я же не виноват, что так случилось.

— Ты ведь не станешь отрицать, что Якоб сегодня видел то, чего маленький ребенок видеть не должен.

Да, этого он отрицать не станет.

— Сам понимаешь, — сказала Сюзанна и, помолчав, добавила: — Нечего сидеть тут и жалеть себя. Любой признает, что я права. Я уверена. Всё, говорить больше не о чем.

— Отрадно слышать столь четкий ответ, — сказал Йоаким. — Я так и предполагал. — Он встал. Сюзанна снова отвернулась к окну. Йоаким вышел из кухни, направился к выходу. Он был уже на крыльце, когда она догнала его.

— Ты уходишь?

— Не могу больше. Я устал, Сюзанна.

— А я, по-твоему, нет?

— На это мне наплевать.

Она застыла как громом пораженная. Столь резко он никогда с ней не говорил. Она так и стояла, а он открыл дверцу машины, сел за руль, запустил мотор и еще успел увидеть, как она выбежала на тротуар. Секунду спустя Сюзанна скрылась из виду за поворотом. На середине моста Лиллебельтсбро он вдруг вспомнил, что машина взята напрокат. Свернул в Стрибе, заехал на большую стоянку в буковой роще. Там был кафетерий и киоск, где продавали блинчики. Заглушив мотор, он довольно долго сидел в машине. Потом наконец взял себя в руки и вышел. Две девушки-киоскерши уже собирались закрывать, но все же отпустили ему последнюю чашку кофе и несколько горячих блинчиков с сахаром, который прилип к кульку. Автомобилей на стоянке было много, в кафетерии полно народу, но Йоакиму не хотелось идти туда. Он остался на улице. Несмотря на голод, бросил блинчики в урну, только выпил кофе. Смеркалось, в листве буков над головой гремел птичий хор, ничего подобного он, кажется, раньше не слыхал. Снова сел в машину. Короткий отдых пошел ему на пользу. В голове чуток прояснилось, по крайней мере он вполне мог следить за дорогой. К Реддингу Йоаким подъехал, когда уже совсем стемнело. Отыскал автозаправку, где на парковке по-прежнему стояла его машина, а оттуда добрался до желтого кирпичного дома. Зарулил на посыпанную гравием площадку во дворе, поднялся на крыльцо, позвонил в дверь. Открыла ему невысокая женщина средних лет. Подняла голову, взглянула Йоакиму в лицо.

— Кто ж такой к нам пожаловал? — спросила она, и Йоаким рассказал, кто он и зачем пришел.

— Верно, Нильс про тебя говорил, — кивнула она. — Ну и как? Все получилось?

— И да, и нет, — ответил он.

— А ты устал, как я погляжу. Что с твоей машиной?

— На парковке стоит.

— Так она ведь сломана, не поедет.

Об этом Йоаким не подумал.

— Можешь заночевать у нас, — сказала женщина. — Мы сдаем комнату с завтраком, хотя вывеску не держим. Обычная цена — две сотни, но с тебя возьму полторы.

Он помедлил.

— Заходи, — сказала женщина.

На кухне сидели тот самый Нильс, одолживший ему «форд», девушка с заправки и еще одна пара средних лет. Все встали, за руку поздоровались с Йоакимом, пригласили сесть. Все смотрели на него, всем хотелось узнать, что он делал, и разговор сам собой зашел о налете.

— Мы по радио слышали, — сказал Нильс. — Налетчиков уже повязали, неподалеку от Крусо. Тревогу-то подняли очень быстро. В новостях сказали, они из Литвы.

Йоаким сидел в полудреме. Едва заметил, как пожилая пара попрощалась и ушла. А сам оглянуться не успел, как очутился в чистой постели. Комната явно девичья, судя по зеркалу и полке со шкатулкой для побрякушек. И по большому плакату с портретом Брэда Питта над кроватью.


В этом доме он провел следующие полтора суток, пока машина находилась в ремонте. Ветер гулял над равниной, где все деревья сплошь были невысокие и клонились на восток. Сияло солнце, над полями распевали жаворонки. Он взял напрокат велосипед, съездил к озеру Йельс-сё, а на обратном пути сражался с встречным ветром, который вышибал слезы у него из глаз. Хозяйка, казалось оживившаяся с его появлением, спросила, не знает ли он в Копенгагене хорошую спокойную гостиницу. Она хотела бы летом устроить себе и мужу мини-каникулы.

— Знаю, — ответил он, — есть такая, на Водроффсвай.

— Запиши мне на бумажке.

Укладываясь этим вечером спать в девичьей светелке, он чувствовал себя почти защищенным. Слышал, как другие тихонько ходят по дому, тоже собираясь спать, и эти звуки наполняли его покоем.

— Но завтра я поеду домой, — прошептал он. — И что мне там делать?

Долго он лежал без сна, устремив взгляд в комнату, озаренную светом уличного фонаря, и вдруг его осенило.

23

Настала осень. На улице темно, только ветер свистит. Мало кто в такой вечер пускался в дорогу, и в гостинице было тихо. Йоаким сидел за стойкой, белый свет лампы падал на книгу. Глаза спокойно скользили по строчкам. Тишину нарушал только шорох бумаги, когда он переворачивал страницы, да дребезжание стекла, когда на входную дверь налетал особенно сильный шквал. В четверть восьмого он позвонил Якобу, как бывало каждый вечер. Несколько минут они поговорили, потом Йоаким снова взялся за книгу. Прошло полчаса. Вдруг дверь открылась, потянуло холодом. Ветер с воем ворвался в холл. Втолкнул внутрь какую-то женщину, которая с трудом устояла на ногах.

Дверь захлопнулась, шум утих. Женщина стояла посреди ковра, встряхивала зонтик, вывернувшийся наизнанку, пыталась сложить его как полагается. Затем шагнула к стойке.

— Добрый вечер, — сказал Йоаким.

— Добрый вечер. Я заказывала одноместный номер на два дня. Дорис Эйе.

Имя показалось ему красивым. Он нашел его в компьютере, увидел, что она из Тистеда. Наверно, на курсы приехала. Он снял с доски ключ.

— Завтрак с семи до девяти.

— Спасибо, — поблагодарила она, поставив на карточке неразборчивую подпись. Собственной шариковой ручкой. На которой было написано: «Йоханна Смедегор». Йоаким еще раз посмотрел на нее, спросил:

— Багажа нет?

Она покачала головой. Кроме сумки на плече, никаких вещей. Из сумки выглядывал букет цветов, завернутый в зеленую шелковую бумагу. А когда Йоаким встал, он углядел еще уголок книжного переплета и наушники. Она спрятала ручку в сумку.

— Поблизости есть хороший ресторан? — спросила она.

— Китайский на Гаммель-Конгевай, если вам по душе китайская кухня.

— По душе, — ответила она.

— Вот вам кой-какие проспекты, на случай если найдется время и желание. Непременно сходите в музей Сторма П., он того стоит. И конечно, в Глиптотеку.

— Спасибо. — Она повесила сумку на плечо. — Обязательно.

Он проводил ее к лифту и открыл дверь, поскольку хотел сделать ей что-нибудь приятное. Она с улыбкой поблагодарила, и он тоже улыбнулся:

— Надеюсь, вам у нас понравится.

~~~

Хочу поблагодарить

Эрлинга Фундаля, Марианну Костер

и библиотеку Сорёской академии за рабочее место.

Коротко об авторе

Ида Йессен родилась в Дании в 1964 году. В 1990-м закончила университет в Орхусе по специальности «история литературы и массовая коммуникация». В 1990–1995 годах жила в Норвегии. Как писатель дебютировала в 1989 году сборником рассказов «Под камнем». С тех пор выпустила еще четыре сборника и пять романов, а также несколько детских книг. Много занимается литературным переводом, в частности с норвежского языка.

В 2006 году ее книга «Первое, о чем я думаю» была удостоена литературной премии. В том же году роман «Азбучная история» был номинирован на читательскую премию, учрежденную газетой «Берлингске тиденде» и Датским библиотечным союзом.

Примечания

1

Стрёйет — большая пешеходная торговая улица в Копенгагене. — (Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Луизиана — музей современного искусства, основанный в 1954 г. и размещенный на вилле XIX в. на берегу Эресунна.

3

Популярный английский телесериал 70-х годов XX века.

4

Речь идет о мемориальном музее датского журналиста, актера, художника и писателя Роберта Сторма Петерсена (1882–1949).

5

Пожалуйста, заверните кран, когда ванна наполнится (англ.).

6

Извините (англ).

7

«Иллум» — крупнейший в Копенгагене торговый центр.


home | my bookshelf | | Азбучная история |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу