Book: Гранитный линкор



Гранитный линкор

Annotation

«Гранитный линкор» —  первая книга автора. В основу ее положены действительные события, очевидцем и участником которых был автор. В книге рассказывается о том, как в тяжелых условиях Заполярья боролись с врагом, защищая Родину, советские морские пехотинцы.


Г. А. МЕЛЬНИК

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Г. А. МЕЛЬНИК


ГРАНИТНЫЙ ЛИНКОР




                                                               БИБЛИОТЕЧКА ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ







                                                                           ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

                                                                МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР

                                                                                   МОСКВА —1959


ГЛАВА ПЕРВАЯ



                                                                

Гранитный линкор

Окраина большого северного города казалась пустынной. Среди голых, обледеневших камней и развороченных бомбами жилищ кривились чахлые тундровые березки. Заполярный день был короткий и тусклый. В проломах домов тоскливо выл ветер. От его порывов скрежетали скрюченные листы железа и дерзко реяли израненные пулями и осколками красные флаги. Мохнатые хлопья снега беспорядочно кружились над истерзанной землей и, не найдя пристанища, медленно падали в море.

На пепелищах торчали почерневшие от копоти кирпичные трубы, обгоревшие столбы да исковерканные скелеты кроватей. Тут же лежала перевернутая детская коляска, за заднее колесо которой зацепилась измятая распашонка, на разорванном рукавчике застыли капли крови.

На площадях и улицах зияли громадные свежие воронки, валялись опутанные телефонные провода и изуродованные остовы машин.

Город, измученный, искалеченный, но суровый и гордый, настороженно притаился среди скал на берегу заполярного моря.

В один из подвалов под развалинами многоэтажного дома спустился рослый матрос. Его могучая сутуловатая фигура, казалось, с трудом уместилась в непривычной солдатской форме, а на гордо вскинутой голове красовалась бескозырка с ленточкой «Северный флот».

У двери с надписью «Военный комендант» матрос остановился, не торопясь снял бескозырку, достал из вещевого мешка солдатскую шапку-ушанку, аккуратно надел ее и, застегнув на все пуговицы дубленый полушубок, хотел уже постучать в дверь, но его остановил насмешливый голос.

— Пошто, моряк, грех-то свой от коменданта в карман прячешь?

Матрос торопливо сунул ленточки от бескозырки глубже в карман и обернулся, озорные искорки вспыхнули в его серых глазах: позади стоял подтянутый, с автоматом и каким-то музыкальным инструментом, за плечами, такого же роста, как и он сам, широкоплечий, с подкупающей улыбкой солдат. По золотистому якорю на рукаве ладно сидевшего на нем полушубка да по надраенной до предельного блеска бляхе флотского ремня  можно было узнать в нем матроса.

— А, морская пехота! — с уважением оглядывая с ног до головы пехотинца, широко улыбнулся матрос.— Давно, дорогой, с корабля-то?

— Не с корабля я...

— Откуда же?

— С неба свалился! — недоверчиво покосился на него солдат.

— Сразу видно,— круглое с яркими веснушками лицо матроса подернулось обидой.

Они вошли к коменданту и вручили ему два запечатанных пакета. Немолодое суровое лицо коменданта, капитана третьего ранга, вдруг стало озабоченным.

— Оба на Угрюмый? — прочитав предписания, испытующе оглядел он вошедших.

— Так точно!— отчеканил матрос, встретив обрадованный взгляд солдата.

— Дорожка-то наша, говорят, особенная, товарищ капитан третьего ранга? — поинтересовался солдат.— Опасная?

Комендант не ответил. Он достал из ящика стола толстую тетрадь и спросил:

— Ерохин Леонид Петрович?

— Я!—вытянулся матрос.

— Сибиряк Семен Николаевич?

— Я! — отозвался солдат.

Комендант записал их фамилии.

— Прошу, товарищ комендант, скорей отправить на место! — попросил Ерохин.

— Могу отправить не раньше чем через десять дней,— о чем-то думая, ответил комендант.

— Через десять дней?! — нахмурился Ерохин.

— Только так! — суровое лицо коменданта вдруг расплылось в улыбке.— Отправлю вместе с другими специальным транспортом под конвоем военных кораблей и самолетов... Спокойнее для вас будет.

— А, может, без конвоя, товарищ комендант? Катером бы каким-нибудь! — умоляюще посмотрел на коменданта Ерохин.

Комендант оживился.

— Хорошо. Пойдете катером. «Охотник» номер пятнадцать,— согласился он.— Через три часа быть на причале.

От коменданта, матросы направились к причалу. Они молча пробирались среди фантастических нагромождений полуразрушенного города, часто останавливались. Жизнерадостное лицо Ерохина, на котором только что сияла широкая улыбка, вдруг как-то неестественно вытянулось.

— Эх, что они наделали! — вырвалось у него.— Глянуть страшно!..— Ерохин помолчал.— Давно на флоте?

— Шесть лет.

— Где служил?

— На Балтике.

— А я—североморец... Так, говоришь, добровольно сюда пришел?

— Да.

— Это хорошо!— Ерохин с грустью посмотрел на развалины города.— В морской пехоте за все это,— ему будто дышать стало нечем,— можно штыком и гранатой мстить! А на корабле... Да и корабля моего больше нет. Один я уцелел.— Ерохин с силой пнул пустую консервную банку, жалобно зазвенев, она ударилась о железную балку.— Тяжело! — со стоном произнес он и остановился у небольшого разрушенного домика.— Посидим тут малость...— Ерохин устало опустился на угол кровати, торчавшей из-под обломков.

Оба долго молчали. Где-то тревожно выли сирены.

На огрубевшей от морских северных ветров щеке Ерохина задрожала слеза, потом другая, третья.

— Вижу, сердешный, неладно у тебя на душе... Поделился бы со мной,— ласково тронул за рукав матроса Сибиряк.

Ерохин не ответил. Он хмуро поднялся, подошел к уцелевшей русской печке и стал ощупывать ее кирпичи, словно разыскивая давно утерянное тепло.

— Вот все хочу узнать, Семен, зачем у тебя за плечами эта гора болтается?— вдруг спросил он Сибиряка.— Не гневайся за глупый вопрос, интересно все же...

— Гитара это...

Помолчав, Ерохин улыбнулся:

— Ладно скроен ты, Семен! Красивый! Девушки по тебе небось гурьбой сохнут?

— Одна у меня только, Зоя!— В больших голубоватых глазах Сибиряка скользнула нежная грусть.— Далеко она отсюда...

— Любишь?

Семен не ответил.

— Расскажи про свою Зою, а?

— Не смогу.

— Понимаю... Хорошая, значит?

— Хорошая мало — особенная! — Семен задумчиво смахнул снежинки.— Это было на крутом берегу Енисея — место там наше любимое... В последний вечер перед тем, как на флот уходить, ждал ее... Помню — рядышком молодая березка росла. У нее тогда только что почки распустились, листочки, зелененькие и нежные-нежные... А березка такая стройная, радостная. Ведь только одна она в тайге на мою Зою была похожа! Бывало, глянешь на кудрявую — и так радостно на душе делается. Через Енисей перемахнул бы!

— А говорил, слов не хватит! — еще больше помрачнел Ерохин.— Любовь-то и не у поэта красивые слова находит.

— Как пришла она,— мечтательно продолжал Семен,— рядышком села и ни слова. Я тоже молчу. Березка листочками не шелохнет. Будто втроем уговор взяли молчать. Так до зорьки молча и просидели. Эх, друг, хорошо нам тогда было! Ведь и не говорили, а всю душу как на ладонь выложили...— Сибиряк вздохнул.— Прощаться стали, я к березке подошел. Росинками она была покрыта, будто серебряные серьги на ней. Веточку к своей щеке прижал... Понимаешь? Очень хотелось мне Зою поцеловать, да робел... Смотрю, а у нее тоже, как у березки, в глазах серебряные росинки блестят. «Аль она лучше меня?» — злей, чем на соперницу, посмотрела на березку Зоя. И сама обняла меня, да так, что век помнить буду!

От этого рассказа лицо Ерохина, казалось, еще больше вытянулось. Он стоял, прислонившись к печной трубе.

— Счастливый, а я вот...— он не договорил, кивнул в сторону разрушенного домика,— Продолжай, продолжай...

Но Семен молча смотрел на своего нового товарища.

— Я-то тебе не таясь про самое дорогое рассказал, а ты скрытничаешь! — сказал он.

— Да чего рассказывать-то? Пойдем лучше...

— Торопиться нам с тобой некуда. Время еще есть.

Ерохин снова опустился на угол изогнутой кровати.

— Не хотел, дорогой, говорить, да скажу, пожалуй. Может, легче будет! — Он посмотрел на развалины.—Вот здесь был наш дом. А в этой печи мать моя пекла мне и отцу пироги. Тут вот, рядышком, где, видишь, одни ворота остались, жила Нина...— Леонид отвернулся, сжал кулаки.— Нет ее больше... Мать с отцом тоже здесь погибли...

Сибиряк, обняв колени, участливо смотрел на него. Густые хлопья снега падали на автомат, а потом бесшумно скатывались на камни.

— Отец мой был простым каменщиком, я тоже. Мы строили этот северный город, с пустыря начали,— после долгого молчания продолжал Ерохин.— А когда построили... Эх, мать честная! Жаль, что не пришлось тебе, Семен, увидеть его...

Сибиряк встал, дружески обнял Ерохина.

— На полуострове Угрюмом есть высота Гранитный линкор...

— Знаю.

— Говорят, твердый орешек. Много раз наши пробовали разгрызть, да не могли...

— Я буду на вершине Гранитного линкора!

— Я помогу тебе!

Они крепко пожали друг другу руки и зашагали к причалу.

В порту беспрерывно гудели, подходили и ошвартовывались пароходы. Пронзительно выли сирены, предупреждая об опасности воздушного налета. В воздух, покачиваясь, поднимались аэростаты заграждения, стремительно проносились тупорылые истребители.

От железнодорожной станции по изрытым бомбами улицам, мчались на запад колонны броневиков, самоходных пушек и танков. Враг был рядом — в нескольких десятках километров. Он хотел любой ценой взять этот город-порт, связывавший страну с внешним миром.

Фашистское командование бросило на город отборные егерские дивизии. Ценой огромных потерь егерям удалось отрезать от материка полуостров Угрюмый, защищавшийся малочисленным гарнизоном, и подойти близко к городу.

Противник хотел с ходу прорваться на полуостров. Он захватил вершину высоты Гранитный линкор — ключ к Угрюмому. Но на его пути встал полк советских морских пехотинцев под командованием подполковника Семина. Моряки укрепились на восточных скатах Гранитного линкора и на других небольших высотках. Одним из взводов полка командовал Николай Углов.

Он оборонял высоту Яйцо, расположенную впереди советской линии обороны. Высота Яйцо решала судьбу всего полуострова.

Десять дней шли бои вокруг этой высоты. Издали она казалась сплошным костром. В первый день боя высоту штурмовала рота, затем батальон, потом кадровый эсэсовский полк под командованием самого Шредера, тогда еще подполковника. Трупами егерей были завалены подступы к высоте. Шредер хотел взять ее любой ценой.

У защитников высоты кончались боезапасы, не было продуктов, воды, нечем было дышать в раскаленном от огня воздухе. Матросы истекали кровью. Но они верили в победу. И помощь пришла. Враг был остановлен. Он стал поспешно зарываться в гранит. Наступление гитлеровцев на Угрюмом захлебнулось.

Теперь тылам врага угрожали корабли и гарнизон Угрюмого. Вражеское командование понимало это и торопилось разделаться с полуостровом.

Из-за скрытых в вечернем тумане прибрежных скал вынырнул катер «Охотник». Разрезая взлохмаченные громадные волны, он быстро шел в открытое море.

На капитанском мостике, обдаваемом вихрем соленых холодных брызг, стоял одетый в кожаный реглан приземистый, угловатый в движениях командир катера лейтенант Чуприн. Он озабоченно всматривался в бугристую, подернутую туманом даль неспокойного моря.

Около пушки и спаренных зенитных пулеметов застыли боевые расчеты.

Рыжебородый сигнальщик, небрежно сдвинув на затылок черную шапку-ушанку, старательно осматривал изломанный прибрежными скалами горизонт.

Туман слегка рассеивался. «Охотник» увеличивал скорость.

В кубрике было тесно и душно. Матросам-пассажирам хотелось на палубу. Там легче дышать и лучше осматривать незнакомые берега. Но командир катера не разрешал подниматься наверх.

Ерохин с Сибиряком устроились у входа, на трапе.

На палубе, опершись о поручни командирского мостика, задумчиво стоял пехотный командир.

Катер шел быстро. Навстречу ему глухо, как бы с неохотой, шипели седые буруны Баренцева моря...

— Воздух! — заглушая шум мотора, крикнул рыжебородый сигнальщик.

— К бою! — раздалась спокойная команда командира катера.

Ерохин и Сибиряк не утерпели, выскочили на палубу. Но строгий, колющий взгляд командира заставил их снова убраться на свое место. Они хорошо видели, как из-за прибрежных скал вынырнули три вражеских самолета и устремились на судно.

— Начинается!—лихорадочно блеснул глазами Ерохин.— На нас идут!

Катер развил предельную скорость. Командир вел его не прямо, а зигзагами, что мешало самолетам взять правильный прицел. Вражеские штурмовики, резко снижаясь, приближались к «Охотнику». Засвистели, защелкали кругом пули. Дрогнули и ударили по врагу зенитные пулеметы. И вдруг смолкли. Молодой пулеметчик схватился обеими руками за живот и, сдерживая стон, опустился на палубу. Второй, опрокинувшись навзничь, остался недвижим.

Ерохин и Сибиряк подбежали к раненому и потащили его в кубрик.

Когда штурмовики снова устремились на катер, к спаренным пулеметам подскочил пехотный командир. Он плотно припал к прицелу. Крупные черты его лица исказились. Свежий шрам на правой щеке покраснел.

Головной самолет шел прямо на катер и был уже совсем близко. Сквозь прозрачный колпак кабины видна была голова летчика. Пальцы командира плавно нажали на спусковой крючок. Катер мелко задрожал. Голова вражеского пилота исчезла. Самолет неестественно качнулся и, проревев над катером, чуть не задев его шасси, врезался в море.

— Готово!— торжествующе крикнул Ерохин и вместе с Сибиряком побежал на помощь командиру.

Два вражеских самолета снова ринулись на катер. Опять завязался бой. Атаки врага были отбиты.

Командир катера крепко пожал руку пехотному командиру.

— Спасибо вам, Николай Степанович! И вам, товарищи матросы, от всего экипажа спасибо! — обратился он к Ерохину и Сибиряку.— Хорошо поработали!

Пехотный командир, как будто ничего не случилось, отошел от пулеметов и встал на прежнее место.

— Вот это орел! — восторженно посмотрел на него Ерохин.

— Кто он — этот Николай Степанович? — спросил он у командира катера.

— Приедете на Угрюмый, узнаете! — серьезно ответил лейтенант.

— А я знаю кто! — вдруг просиял Ерохин.— По хватке узнал!

— Кто, думаете? — улыбаясь, спросил Чуприн.

— Разведчик капитан Углов! — тихо сказал Ерохин.

— Прошу в кубрик!—торопливо перевел разговор Чуприн.

В самом дальнем углу кубрика в окружении незнакомых матросов, прижавшись друг к другу, сидели две девушки. Та, что с виду казалась меньше, с некрасивым веснушчатым лицом, большими робкими и будто тоже веснушчатыми глазами, украдкой поглядывала то на широкоплечего артиллериста, углубившегося в свои думы, то на неуемного, порывистого Ерохина. За лихой веселостью она уловила в смеющихся глазах парня глубоко скрытую грусть.

— Тесно здесь будет такому. Ему, пожалуй, и в открытом море не хватит простора! — прошептала она.— На нем самые большие полушубки недомерками покажутся, из двух один выкраивать надо!..— Подруга молчала.—Лена, Ленуся, ты спишь? — окликнула девушка подругу.

— Нет, Соня, вот лежу и думаю: это он? — мягко зазвучал голос Лены.

— О ком это ты, Лена?

— Да все о том... со шрамом который...

— А ты не думай о нем, Ленуська, спи.

Спать Лене не хотелось. Она поднялась, подошла к приоткрытому иллюминатору. Матросы уступили ей место. Поток солоноватого холодного воздуха ударил в лицо девушки. «Вот оно, Баренцево море!» — Лена задумчиво улыбнулась.

Стоявшие рядом матросы пробовали заговорить с ней, познакомиться, но девушка на их вопросы отвечала строго и односложно: да, нет.

— Ржаной сухарик! — разочарованно заключил голубоглазый франтоватый матрос.

— Ничего, побудет с нашим братом матросом, сразу размокнет! — обнадежил его пожилой небритый связист.

...Лена ехала на фронт. Она окончила курсы радисток, была зачислена в морскую пехоту и направлена на далекий Север — туда, где сражался Николай Углов. О его подвигах она прочитала в газете и решила: буду такой, как мой земляк!..

Чем ближе они подходили к цели, тем больше сжималось ее сердце. «Что же это такое, страх? — смущенно спрашивала она себя.— Нет, Ленка, не осрамись перед моряками!»

Всматриваясь в мрачные прибрежные скалы, Лена вспомнила, как еще не так давно она с группой своих однокурсников под руководством закаленного альпиниста преподавателя Александра Ивановича, прозванного студентами дядей Сашей, поднималась по неприступным кручам на вершину Эльбруса. Это было самое большое событие в жизни девушки, о котором она мечтала долгие годы учебы в институте. Легко мечтать, но осуществлять мечту трудно. Многие преподаватели, да и близкие ее подруги и товарищи не верили, что она, такая хрупкая на вид, сможет преодолеть неприступные кручи Эльбруса.



— Такой только в балете танцевать,— говорили знавшие девушку студенты.

— Ну и пусть не верят, они меня еще узнают! — упрямо твердила Лена.

Только один дядя Саша верил в нее и настоял на том, чтобы Елену Ильичеву включили в его альпинистскую группу.

Тяжелым был путь восхождения на Эльбрус. Многие крепкие на вид студенты не выдерживали и возвращались. Пробирались по узеньким, нависшим над пропастями выступам, карабкались по крутым, почти отвесным скалам. Часто не на что было опереться, казалось, не за что зацепиться, но пальцы впивались в трещины гранита, а твердые мышцы поднимали все выше и выше.

Вот последний выступ самого опасного пути! Лена невольно посмотрела вниз, и все закружилось перед глазами: там — бездонная пропасть. «И костей не соберешь!»—замерло сердце. Мелкая игольчатая дрожь пробежала по телу. Холодные капли пота выступили на лбу. Она на секунду прижалась к скале. «Нет, этого выступа мне не взять!» — подумала девушка.

— Взяли самое трудное, а этот легко возьмем! — вдруг услышала Лена спокойный бас дяди Саши.— Еще прыжок — и мы на вершине!

Эти уверенные слова вернули Лену в прежнее состояние. Она одолела последнее препятствие и поднялась на вершину Эльбруса.

Но в мирное время рядом был преподаватель, который своим примером вселял в нее смелость. Кто же теперь будет для нее примером? Лена задумчиво улыбнулась.

— Берег врага! — донесся с палубы взволнованный голос.

— Ну, матросы, теперь держись, начнется скоро! — сказал кто-то.

От этих реплик снова, как тогда перед штурмом вершины Эльбруса, колючая дрожь пробежала по телу девушки.

— А вдруг вражеские береговики потопят наш катер? — словно угадав мысли девушки, сказал стоявший рядом длинный, неуклюжий молодой матрос.— Ведь и врага в лицо не увидишь!

— А ты не ворона, не каркай! Накаркаешь еще! — с досадой огрызнулся из темноты Ерохин.

— Как ни говори, на земле лучше воевать, чем в море...

— Почему это?— недовольно спросил Сибиряк.

— А потому, ежели грабанут суденышко, так и зацепиться не за что, сразу на донышко морское... рыбку удить! На земле, брат, другое... — уныло продолжал молодой матрос.

— А ну, повтори, что ты сказал! — сердито подошел к нему Ерохин.

— На земле, говорю, другое дело, — не унимался матрос.— К примеру, ноги подобьют тебе — руками стреляешь, руки оторвут — зубами в глотку врага вцепишься!

— Насчёт зубов ты правильно сказал,— согласился Ерохин.— А в целом плохо! Вижу, морского дела ты еще не нюхал, салажонок! Во-первых, не давай, чтобы всякая нечисть тебя топила. Во-вторых, сам губи ее. Не жди, когда тебя враг найдет, сам его найди и уничтожь!

— Эка, соленые брызги! — засмеялся круглолицый, со шрамом на лбу автоматчик.— Да ты, милок, вроде как морской Суворов!..

— Суворов он на язык!— съехидничал длинный матрос. — Посмотрим, как в настоящем деле будет выглядеть...

— Эх ты!..— Ерохин хотел сказать длинному матросу что-то обидное, но промолчал, только глаза его недобро блеснули в полумраке.

На мгновение в кубрике стало тихо. Закрыв иллюминатор, Лена села на прежнее место, прижалась к подруге.

— Соня! — тихо позвала она.

— А?

— Ты не спишь?

— Не могу...

— Скажи, Соня, тебе страшно? — после некоторого молчания еще тише спросила Лена.— Только откровенно скажи.

— Чужого берега боюсь... А ты?

— Я тоже... Думала, что после Эльбруса стала героем, а оказывается...— она не договорила.

Катер «Охотник», расчесывая седые вспенившиеся кудри моря, стремительно мчался вдоль побережья врага.

Матросы настороженно притихли.

Свернувшись калачиком, крепко спала Соня. Спросив разрешения у командира, Лена поднялась на палубу.

— Ну зачем этаких птах на фронт посылают? — услышала она.— Таким бы розы выращивать да цыплят в инкубаторах выводить! — гудел чей-то насмешливый бас.

Вобрав голову в барашковый воротник теплого полушубка, сжав до боли кулаки, Лена сердито смотрела в мрачный простор моря.

На палубу поднялся Углов. К нему подошли два матроса. Все трое стали напряженно всматриваться в чужой берег.

Лене вдруг захотелось совершить такое, что могло бы показать этим заносчивым, самоуверенным морякам, что и такие «птахи», как она, способны на подвиг.

— Началось! — послышался тревожный крик.

Лена взглянула на берег, и ей стало не по себе.

«Нет, возьму себя в руки. Пусть не думают, что я боюсь! — решила она. — Ничего я не боюсь! Нет! Но все-таки?..»

Берег противника осветился многочисленными вспышками. За вспышками последовал орудийный грохот и пронзительный вой приближающихся к катеру снарядов. Матросы, стоявшие на палубе, нагнулись. Низко нагнулся и Углов.

«А, и вам страшно? — восторжествовала Лена и, преодолевая нарастающий страх, выпрямилась, высоко подняв голову. — А я не боюсь!»

Грозные взрывы взбудоражили море далеко за катером. Лена облегченно вздохнула.

— Э-э, фрицы спросонья цели не разглядели! — донеслось из кубрика.

— Перемахнули!

— Сердиты на нас, а у моря клочья летят!

Опять пронесся над головой снаряд. Еще ниже наклонились матросы и Углов. Еще больше выпрямилась Лена, хотя ей было очень страшно.

Стиснув зубы, она заставила себя стоять смело, а на самом деле ей хотелось спрятаться, может быть, нырнуть глубоко в море, на самое дно... Там верная смерть, но не так страшно... Она посмотрела на Углова. «Однако что же это я опять трусом стала? — и, что-то сообразив, лихо тряхнула головой. — Эх, была не была!» Она решительно подошла к одному из матросов.

— Товарищ, вы в бога верите?

— При чем тут бог? — недоуменно спросил тот.

— Тогда кому же вы так усердно и низко кланяетесь?

— Берегитесь! — крикнул Углов, подбегая к девушке, и, падая, накрыл ее своим телом.

Грохнул сильный взрыв. Когда рассеялся дым, стало видно, что у леера, где стояла Лена, были перебиты осколками железные прутья.

«Вот ты какой!» — подумала девушка. В эту минуту Лене захотелось сказать ему что-то родное, ласковое. Но она не сказала. Рядом кто-то глухо стонал. Оба быстро вскочили.


Гранитный линкор

— Ранен рулевой! — послышался голос командира катера.—Всем укрыться в кубрик!

«Охотник», умело маневрируя среди разрывов, полным ходом шел вперед. Лейтенант Чуприн стоял у руля. Он старался быть спокойным, и все же глубоко скрытая тревога волновала его. Он боялся не за себя, а за жизнь людей, которых он обязан доставить на Угрюмый невредимыми.

Вокруг бушевало растревоженное снарядами море. Огромные водяные столбы вырастали по бортам катера.

«Нет, не такой Чуприн, не возьмете! — налегал на руль командир катера.— Немного осталось... Четыре мили... Три... Полный! Самый полный!»

Навстречу катеру надвигалась сплошная стена тумана.

«Скорей туда, в туман!»

«Охотник» все увеличивал скорость. Мотор ревел. Казалось, катер не шел, а летел, кромсая носом поверхность моря. Вихрь брызг бил в лицо. Ветер валил с ног находившихся на палубе матросов, пронизывал их холодом.

— Спасены! — громко сказал лейтенант.—Вот оно, укрытие!

Вдруг что-то сверкнуло, заскрежетало, закружилось. Лейтенант как-то неестественно осел. К нему подскочили Углов и два матроса из экипажа катера.

— Товарищ лейтенант! Товарищ командир! — схватив за плечо Чуприна, кричал один из матросов.

Лейтенант не отвечал.

— Убит!

— Нет, ранен!—нащупывая пульс, сказал Углов.

«Охотник», потеряв управление, беспомощно качался на поверхности моря. Холодные клочья тумана медленно окутывали его. Огонь прекратился. Вражеский берег молчал. Ветер гнал израненный катер в сторону противника. Матросы тревожно и озабоченно суетились на палубе, перевязывая раненых и унося убитых.

В трюм через пробоину неудержимо хлестала вода. Судно постепенно оседало. Бултыхаясь по пояс в ледяной воде, у пробоины возились матросы. Один из них, коренастый и широкогрудый, с посиневшим от холода лицом, пытался своим телом закрыть пробоину.

— Пока удержу! Пластырь готовьте! — повелительно кричал он товарищам.

Моряки действовали сноровисто. Заработала помпа, но вода убывала медленно.

Матросы с надеждой смотрели на Углова: он старший по чину.

Углов, казалось матросам, был спокоен, только шрам на его щеке слегка вздрагивал.

— До Угрюмого близко, а до противника еще ближе, — сказал он. — Ветер дует в сторону врага. Сами видите... Катер наш подбит и угрожает затонуть. Радист убит, рация повреждена. Помощи ждать неоткуда. Противник наше положение знает и попытается взять нас в плен.— С легкой усмешкой капитан смотрел на промокших матросов, сгрудившихся вокруг него.— Плавучесть катера мы должны сохранить. Оружие у нас есть. Испробуем все, используем любую возможность, чтобы, победить! Ну, а если победить не удастся, то лучше...

Ветер усиливался и гнал катер к берегу врага. Люди не успевали выкачивать воду из трюмов. Она угрожающе прибывала. Продрогшие матросы лихорадочно боролись с ней. Судно медленно продолжало оседать. Раненые глухо стонали. Тяжело дышал командир катера лейтенант Чуприн.

Углов проверял готовность боевых расчетов.

— Товарищ капитан!—прозвучал мягкий девичий голос. — Разрешите доложить?

Углов обернулся. Перед ним, вытянувшись, стояла Елена Ильичева.

— Что у вас?

— Рация исправлена. Связь с Угрюмым установлена! — смело и радостно глядя на него, докладывала Лена.— Нам на помощь идут «Охотники»!

От неожиданности капитан не сразу нашел что сказать, потом схватил озябшую руку Лены.

— Спасибо! Выручила! — и, сдерживая радость, побежал на палубу.

ГЛАВА ВТОРАЯ



Комендант оборонительного района Гранитный линкор седоволосый полковник Шредер, уткнув сухое неподвижное лицо в разостланную на столе карту, готовил новую операцию по захвату полуострова Угрюмый. Ему нужны были данные о советских силах, оборонявших полуостров, и особенно о наличии там продовольствия и боеприпасов.

Долговременная блокада Угрюмого с суши, воздуха и моря пока, кажется, нужного результата не дала. Русским удавалось снабжать гарнизон полуострова всем необходимым. Надо было помешать этому. «Ни один катер не должен пробиться с материка на Угрюмый,— такую задачу поставил Шредер перед своими моряками и летчиками.— Когда мы этого добьемся, нам нетрудно будет артиллерией и авиацией уничтожить их запасы на месте. Голодный матрос — не матрос, солдат без штыка и патронов — не солдат! Семин вынужден будет сдаться».

Теперь гитлеровское командование торопило Шредера с подготовкой к наступлению. Полковнику нужны были «языки». Но все попытки взять их боем кончались провалом. Охотники за «языками» нередко сами попадали к русским.

Полковник задумался. Зазвонил телефон. Шредер, не торопясь, взял трубку. Докладывал начальник штаба: «Русский катер «Охотник» номер пятнадцать идет курсом на полуостров Угрюмый».

Красный карандаш, зажатый в кулаке Шредера, резко треснул. Сквозь прищуренные ресницы в умных глазах блеснула решительность.

— Приказываю русский катер захватить. Личный состав взять в плен. Мне нужны «языки»! Много «языков»! — сказал полковник и положил трубку.

Три торпедных катера, выскочив из укрытой скалами небольшой бухточки, стремительно пошли в море. Обер-лейтенант Гопман до боли в глазах всматривался в гущу тумана. На его круглом, гладко выбритом лице, прокаленном северными ветрами, то и дело вспыхивала задорная улыбка. Настроение у Гопмана было превосходное. Полковник Шредер лично поручил ему захватить только что подбитый артиллерией советский катер.

— Вы лучший из лучших разведчиков Севера,— сказал полковник.— В ваши руки вверяю я это дело. Как опытный следопыт, вы должны понять, мне нужны точные данные об этом гнезде «черных дьяволов» — Угрюмом.

Да, обер-лейтенант это отлично понимал. Он доставит Шредеру советский катер номер 15 вместе с его командой!

Гопман нахмурился: размечтался, как фельдфебель о генеральском чине. Ведь он знает повадки «черных дьяволов»: умрут, а живыми не сдадутся. Но сегодня он одолеет их, хитростью возьмет. И станет капитаном.

Обер-лейтенант еще раз проверил боевую готовность экипажей и снова стал всматриваться в толщу тумана.

«А что если русский «Охотник» уже затонул? — холодок пробежал по телу Гопмана.— Тогда конец лаврам лучшего следопыта Севера! — Он посмотрел на часы.— Нет, напрасно волнуюсь!»

Обер-лейтенант приказал командирам развернуть катера по фронту и увеличить скорость.

Катера прочесали огромный участок моря, но советского «Охотника» не было. Гопман сам определил силу и направление ветра, рассчитал возможную точку нахождения катера: недалеко от берега. Катера устремились туда, но и там «Охотника» не оказалось.

Обер-лейтенант потерял всякую надежду разыскать советский катер. А ведь за поисками неотступно следил сам полковник Шредер! Чем мог порадовать его неудачливый на этот раз Гопман? Артиллеристы обманули полковника и его, обер-лейтенанта. Им спьяну померещилось, что они подбили русское судно.

Хмурый, злой, Гопман хотел уже возвращаться на базу, как вдруг совсем рядом из тумана выросло чужое судно. Чтобы не врезаться в него, катер, шедший на полной скорости, резко шарахнулся в сторону.

— Русский «Охотник»! — испуганно заорал наблюдатель. — Берегись!

— Наконец-то! — ухватившись за леер, обрадованно крикнул обер-лейтенант.— Теперь он в моих руках!

Подбитый «Охотник» беспомощно болтался на поверхности моря.

На расстоянии выстрела Гопман обошел вокруг «Охотника». Советский катер казался безжизненным. Гопман подошел ближе, вторично осмотрел «Охотник» со всех сторон. Теперь он хорошо видел заваленную мешками и ящиками безлюдную палубу, уныло склонившиеся стволы пулеметов и пушек. «Мертвые!»

И вдруг ружейный и пулеметный огонь с «Охотника» обрушился на ближний катер врага. Пушки ударили по дальним катерам.

От прямого попадания снаряда тонул один из дальних катеров врага, другой стремительно уходил к своему берегу, третий — командирский,— так же как и «Охотник», беспомощно болтался на поверхности моря.

Оба поврежденных катера молчали. Обер-лейтенант вызвал помощь и не терял надежды пленить советский катер.

— С левого борта противник! — звонко предупредил Углова рыжебородый сигнальщик.

— К бою! — скомандовал капитан.

Из рассеивающегося тумана со стороны вражеского берега кильватерным строем приближалось несколько групп катеров. Уже зловеще качались на взбудораженном море десятки языков скачущего пламени. Это противник вел огонь по североморцам.

Превосходство врага было очевидным. И все же капитан Углов решил принять бой. Он знал, что огневая сила «Охотника» в несколько раз больше огневой силы торпедного катера. Однако у противника численное превосходство...

Одна из вражеских групп пошла в обход североморцев. Две другие, развернувшись, стали охватывать «Охотник» в полукольцо. Положение становилось трудным. Противник осторожно приближался.

— Справа «Охотники»! — вне себя от радости крикнул сигнальщик.— Смотрите, наши!..

А через час «Охотники» осторожно вошли в небольшой залив и причалили к скалистому берегу. Это был изрытый снарядами и бомбами порт Угрюмого.

Дрожат от частых разрывов снарядов и мин тяжелые перекрытия в траншеях. Падают жесткие, холодные комья земли. Дробно стучат о каски мелкие камешки. Гаснут от сотрясения воздуха коптилки в землянках. И, кажется, нет конца канонаде. Прижались к стенам траншеи матросы.

— Эх, окаянный, опять разбушевался! — ежась от холода, пробурчал матрос, растирая побелевший мясистый нос.— Вот уже час целый...

— И все без толку, — замечает кто-то. — Ведь все равно нас отсюда не выкурить!

Санитары проносят убитого.

— Кто это?

— Из первой роты...— мрачно отвечает санитар.— Да ты знаешь его, который все песни пел...

— Эх, мать честна! Пел, пел человек — и вдруг оборвалась хорошая песня...

— Надо вырвать у них вершину Гранитного линкора! — советует кто-то. — Тогда мы будем наверху, а они — внизу.

Опять санитары проносят убитого.

— Что же медлим? Штурмовать надо!

— Гранитный линкор одним штурмом не возьмешь! Смекалка нужна. Егеря ихние там сидят,— сказал большеголовый, с прищуренными глазами, коренастый матрос Арбузов.

— Шесть раз уже пробовали смекать, да смекальщики уже больше на довольствии не числятся.

— Не так, видно, смекали, не в ту дырку нитку вдевали! — настойчиво возразил Арбузов. — Нет на свете такой крепости, где бы не нашлась дырка для нашего матроса, в которую он не мог бы пролезть. А там и егерям ихним капут!

— Берегись!

Грохнули взрывы тяжелых мин. Перемешались в дыму и пыли балки, земля и камни. Кто-то глухо со стоном крякнул, кто-то запустил крепким русским словцом.

— Не зря нас сюда прислали, не зря! — свирепо гудел из-под груды балок и щебня Арбузов.— Мы окаянным еще покажем рыжего козла!

— Жив, Арбуз?

— Как видишь...

— А дырку нашел?

— Иди ты!..— не удержался Арбузов и огрел обидчика таким словцом, от которого уши глохнут.



Из-за гряды заснеженных холмов поднимались клубы черного дыма. Это горели продовольственные склады Угрюмого.

...Старший кок был сегодня не в настроении. Он кричал на своих помощников, пререкался со старшиной и неприветливо отослал обратно матросов, прибывших чистить картошку.

— Лишнюю порцию каши захотели! — стуча половником, ворчал он. — Или ваш старшина не знает, что картошка из камня не родится. Север ведь! Я сам полтора года ее не пробовал. А он людей прислал. Чистить...— Кок озабоченно заглянул в котел.

В печке тлели угли. От огромного котла поднимался легкий пар. В подземный тесноватый, но чистенький камбуз, гремя бачками, котелками, ведрами, собрались матросы.

 Пахло душистой гречневой кашей, приправленной поджаренным на сале луком.

Матросы с аппетитом вдыхали этот запах и нетерпеливо наперебой пробирались к котлу.

Кок медленно снял деревянную крышку, взял у широколицего матроса ведро, осторожно положил в него пять половников каши и возвратил матросу.

Матрос заглянул в ведро, лицо его сразу вытянулось.

— Шутишь? У меня двадцать орлов, а ты положил на пятерых!

— Камбуз — не Украина, в нем гречка не родится! — незлобно возразил кок.—Следующий! — и положил три половника в протянутый матросом бачок.

— У меня не три, двенадцать! — закричал тот, потрясая бачком.

— Следующий! — не обращая внимания на ругань матросов, кок с неумолимым спокойствием продолжал отсчитывать половники.

— Тут и цыпленку клюнуть нечего!

— Такого у нас еще никогда не бывало! — шумели матросы.— Начальнику политотдела жаловаться будем!

— Сегодня противник два наших продовольственных склада уничтожил...

Все притихли, обернулись к говорившему, расступились, дали дорогу. В камбуз вошел, постукивая котелками, маленький, коренастый, с пышными усами и приплюснутым смешным носом связной командующего — Петр Иванович. Он важно, словно на плечах у него были генеральские погоны, поставил перед коком котелок.

— Мне и генералу, две порции! —сказал он и, глубоко вобрав в себя вкусный запах, добавил:— Хороша!

Кок положил в котелки генеральского связного два полных половника каши.

Матросы мрачно молчали.

Петр Иванович заглянул в котелок одного матроса, другого, третьего и, сбросив с себя напускное достоинство, попросил:

— Много, отсыпь!

— Генерала со всеми не равняй!

— Правильно говорит кок! — зашумели матросы.

— Неси так!

— Не понесу! Обратно пошлет! Не слушается он меня... — Петр Иванович пощипал правый ус. — У других генералы как генералы, а мой не поймешь что: в бою маршал, на службе генерал, а в еде все равно, что наш брат матрос... — Петр Иванович снова заважничал. — Он мне намедни сказал: «Чтобы лучше знать в бою душу солдата, надо не из генеральского, а из солдатского котелка кашу поесть!» — и Петр Иванович решительно протянул свой котелок.— Не годится, отсыпь.

— Но ты же не генерал, — съязвил кок.

— Какой же я матрос, если буду думать за связного, а кашу есть за четырех генералов? — добродушно отозвался Петр Иванович, затем  свысока посмотрев на матросов, тихо добавил: — Сегодня ожидается транспорт с продовольствием. Порции каши будут нормальными!

Леониду Ерохину не нравилось новое назначение. Он мечтал попасть в отряд капитана Углова, быть разведчиком. А получилось не так. Он завидовал Сибиряку, которого взял к себе капитан.

— Ты, Семен, в сорочке родился! — со вздохом говорил он.— А мы голенькими.

Часть подполковника Крылова, куда были зачислены матросы, располагалась у подножья и на восточных скатах Гранитного линкора.

Матросы направились туда.

Было полуденное время. Небо в полумраке, словно большое озеро в штиль: прозрачное, безоблачное. Там, где должно было всходить солнце, горел красный лоскут зарева, да и он медленно опускался за гребни голых высот в море.

Ерохин первым поднялся на небольшую высоту и застыл, как загипнотизированный.

— Вот она!.. — взволнованно произнес он.

Перед ними, казалось рядом, на узеньком перешейке, соединяющем материк с полуостровом Угрюмым, стремительно поднималась вверх, заслоняя собой небо, высота. Своими черными от пороховой копоти голыми скалами, будто тремя орудийными башнями громадного линкора, угрожающе нависла она над полуостровом Угрюмым. Из темных, выеденных водой и ветрами гранитных впадин зловеще смотрели многочисленные глаза амбразур.

Кругом было безлюдно, голо, мертво.

И только матросы с Большой земли вызывающе открыто шли к Гранитному линкору.

Они шли на ощупь по невидимой под свежевыпавшим снегом тропинке, часто проваливались в снежные наметы и, спотыкаясь о камни, падали.

Вдруг где-то заговорил пулемет. Справа, из-за небольшой скалы, прямо на них бреющим полетом шел самолет.

— Мессер! Заметил! — разыскивая глазами укрытие, процедил сквозь зубы Ерохин.

Укрыться было некуда. Кругом лежал однообразный снег, из-под которого кое-где торчали камни.

— Ложись! — крикнул Ерохин.

Матросы упали, спрятав головы за камни. Просвистели пули и, звякая о гранит, взрыхлили снег.

Низко с ревом промчался фашистский истребитель.

— Ах ты! — Ерохин со злостью выпустил длинную автоматную очередь. — На, захлебнись!..

Очевидно, летчику это не понравилось. Сделав разворот, он снова устремился на незащищенных матросов.

— Встретим! — решительно вскинув автомат, крикнул Ерохин,— По пилоту бейте!

Их опередил огонь зенитной батареи. Рядом, словно из-под земли, ударили трассирующими снарядами. Самолет неестественно вздрогнул, потом резко взмыл вверх и, будто надорвавшись, с ревом пошел вниз и упал.

— Подавился! — ликующе произнес Ерохин. — Угрюмый-то сталью дышит!

Моряки бросились было к упавшему самолету, но почва под ними словно не выдержала, качнулась, вздыбилась черными столбами разрывов, зашипела, засвистела осколками. И снова матросы зарылись в снег.

Гранитный линкор свирепел.

Успешно преодолев крутой спуск, Ерохин и матросы вошли в окруженную заснеженными скалами и кручами лощину. Они еще издали при подходе к ней слышали какой-то нарастающий шум, будто где-то рядом шла колонна танков. Матросы насторожились, Ерохин приготовил противотанковую гранату.

Настороженность матросов оказалась излишней. Ерохин, как завороженный, смотрел на серебристые каскады воды, с грохотом низвергающейся с обледенелой кручи.

— Да тут не воевать, а картины рисовать надо! — восхищенно воскликнул он.— Как в сказке!..

— Снаряд! — крикнул кто-то из-за двух лежавших рядом больших камней. — Сюда, скорее!

И как бы в подтверждение этого послышался знакомый шорох тяжелых гаубичных снарядов.

Матросы прыгнули за камни.

Один за другим грянули разрывы.

— Не любят фрицы, когда наши морячки красотой любуются!—щуря на пришедших насмешливые умные глаза, вполголоса сказал Арбузов. — Вижу, впервые на Угрюмом? — спросил он у Ерохина.

— А что тут особенного на Угрюмом?

— Особенный у нас Гранитный линкор! — ответил Арбузов.— Покоя, окаянный, не дает...

— Для кого Гранитный линкор, а для кого дырявая калоша! — Ерохин пренебрежительно сбил на затылок бескозырку.

Матросы поднялись.

— Ого, храбрый ты, вижу! — засмеялся Арбузов. — Калошных дел мастер! Может, милок, еще и заветную дырку для нас отыщешь?

— Какую такую дырку? — озорно улыбнулся Ерохин.

— Ту самую, через которую матрос пробрался бы невредимым к вершине Гранитного.

— Это не проблема! Сталинградцы гитлеровскую армию уже в котел засыпали! А мы тут дырку в Гранитном отыскать не можем!

— Насчет дырки, матрос, не смейся, а что отыскать ее до сих пор не можем, согласен, это так!

Ерохин примиряюще положил руку на плечо Арбузова.

 — Нам бы в хозяйство Крылова проникнуть надо. Не знаешь ли, как? — спросил он.

— Это здесь, рядом, — оживился Арбузов, — покажем сейчас! — И он крепко пожал руку Ерохину.— Только что был в штабе, командира полка нет.

— А начальник штаба?

— Никого нет. Все на передовой в подразделениях. Один помначштаба лейтенант Юрушкин хозяйничает!.. Ох, и придира, окаянный,— хмуро добавил он и покосился на бескозырку Ерохина.— Спрячь ее подальше от греха! С валенками бескозырку-то не носят. Сам понимать должен... На губу пошлет!

— За эту?

— За нарушение формы одежды!

— Ерунда! Бескозырка для матроса все равно что штык для винтовки.

— Лейтенант Юрушкин этого не смекает,— сердито бросил Арбузов.— Недавно он к нам с Большой земли прибыл. Не мятый калач еще.

— Моряк?

— На морском пляже в Сочи загорал однажды.

— Награды имеет?

— Какие там награды! Он и пленного фашиста не видел.

— Ну, такой мне не страшен!—пренебрежительно бросил Ерохин.— Айда к нему!

— А все же, порядка ради, застегни пуговицы на полушубке, замени бескозырку шапкой,— посоветовал Арбузов.— Будь настоящим матросом!

— Не заменю! — упрямо отрубил Ерохин. — Командир полка был бы или его заместитель, а то перед каким-то помначштаба, да еще без боевого опыта. Меня, дорогой, сам Герой Советского Союза командир «Грозного» Леонидом Петровичем величал!

— Ну, коли так, пошли!

В тесноватой землянке помначштаба, расположенной у скалы недалеко от водопада, было чисто, тепло и уютно.

За небольшим столиком, застланным листом белой бумаги, сидел лейтенант Юрушкин. Перед ним аккуратной стопкой лежали боевые уставы, карта, веером торчали из граненого стакана остро очиненные карандаши.

Лейтенант старательно наносил на карту расположение частей противника на перешейке Угрюмого.

— Разрешите обратиться? — вскинув к бескозырке руку, спросил Ерохин.

— Разрешаю!—лейтенант поднялся и вытянулся перед матросом.

«Напрасно не привел себя в порядок,— подумал Ерохин, оглядывая лейтенанта, любуясь его опрятностью и образцовой выправкой.— Теперь уже поздно!»

— Старший матрос Ерохин прибыл в распоряжение подполковника Крылова! — четко доложил он.

Острый, царапающий взгляд Юрушкина скользнул по его небрежно одетой фигуре.

— Вы разве матрос-с? — насмешливо покосился он на бескозырку Ерохина.

— Много лет уже матрос! — обиделся Ерохин.— Комендор с крейсера «Грозный».

— Нет, не к-комендор вы, не м-матрос, не солдат и не гражданский... Право, не знаю, кто вы.

— Старший матрос Леонид Петрович Ерохин!— не сдерживаясь, дерзко ответил он.

— На чучело в-вы похожи!

— Это я-то на чучело? — глаза Ерохина округлились.— Да я, товарищ лейтенант, из пекла сюда пожаловал врагов своей Родины бить! — вскипел он.

— П-прекратите пререкания! — повысил голос лейтенант. — Кругом, м-марш! — скомандовал он.— П-приведите себя в порядок, а потом п-придите ко мне!

Ерохину хотелось бросить в бесстрастное лицо лейтенанта что-нибудь грубое, обидное. Но строгий образцовый вид офицера сдержал его. Ерохин вышел из землянки. А через несколько минут он снова стоял перед лейтенантом.

Теперь полушубок Ерохина был застегнут на все пуговицы, могучая фигура аккуратно подтянута, на голове чернела шапка-ушанка.

— По указанию командира полка направляю вас в распоряжение командира первого батальона! — выдерживая прежнюю строгость, сказал лейтенант Юрушкин. И снова внимательно осмотрел матроса.

— Старший м-матрос Ерохин! — начальственно сказал он,—доложите командир-ру первого батальона, что за нарушение формы одежды я наложил на вас взыскание — с-сутки гауптвахты!

— Не ласковым словом, а губой встретили вы меня, дорогой лейтенант! — зло сверкнул глазами Ерохин. — Спасибо!

— Отставить! — холодно сказал Юрушкин. — За г-грубость и нарушение формы — двое с-су-ток ареста!

— Не маловато? — язвительно спросил Ерохин.— Скупой вы! Я ведь уже знаком с трибуналом, был в штрафной, списывался за горячность нрава с нескольких кораблей! Имею дюжину благодарностей от командира корабля и одну — от командующего флотом. А от таких бездушных, как вы, взысканий не учитываю!

— Отставить! — Скулы Юрушкина побагровели.— Т-трое с-суток!

— Есть т-трое с-суток ареста! — с лихостью в точности повторил Ерохин, будто столько ареста ему и надо было. — Разрешите идти?

— Идите!

— Я не все сказал! — Ерохин расстегнул полушубок, и на его груди блеснули два боевых ордена, затем, четко повернувшись, вышел из землянки.

Оставшись один, Юрушкин долго стоял неподвижно, черные щеголеватые усики на его пухлой губе мелко дрожали.

Углов вышел из штаба, энергично вскарабкался на крутой гребень каменистой высотки, по-мальчишески запустил куда-то снежком, ловко перемахнул через широченный ров и стал спускаться к землянкам связистов. Ему хотелось двигаться и даже отплясать камаринскую. Ведь он вновь среди северных скал, среди боевых друзей!.. А главное — шредеровский следопыт обер-лейтенант Гопман только что развязал язык, сообщил о готовящемся наступлении на Угрюмый. Удача!.. Но странно... Чем ближе подходил Николай Углов к землянкам связистов, тем учащеннее билось его сердце.

Заскрипел снег. Кто-то несмело шел навстречу. Николай не поверил глазам, на секунду зажмурился: впереди показалась знакомая фигура.

— Товарищ капитан! — голос Лены чуть дрогнул. — Разрешите обратиться?

Вместо ответа Углов протянул девушке руку. Она пожала ее.

— Простите, я еще засветло видела, как вы пошли к начальнику штаба... И все время караулила вас...

— Чем могу служить, товарищ матрос? — не выпуская горячей руки Лены, тихо спросил капитан.

— Жду, куда зачислят... Меня здесь никто не знает. А вы, товарищ капитан, чуточку знаете. Прошу, помогите мне... Я... спортсменка, радистка, не смотрите, что я такая хрупкая... Хочу в настоящее дело!

— В бой?

— Да!

Углов помолчал минуту, потом взял девушку под руку, слегка прижал ее к себе, и они пошли легко и быстро. Шли молча, не создавая куда. Обоим было хорошо. Над ними склонилось северное небо, похожее на бескрайний голубоватый луг; звезды, как весенние колокольчики: дотронешься — зазвенят.

Где-то близко разорвался снаряд, за ним другой. Над Гранитным взвились ракеты.

Лена невольно задрожала и прижалась к капитану. Углов, казалось, не слышал разрывов.

Они шли и шли, изредка останавливались, будто невзначай смотрели друг на друга и опять шли.

Комендант оборонительного района «Угрюмый» генерал-майор Семин вошел в просторную светлую землянку начальника штаба, в которой сразу стало тесно от его могучей фигуры. Сидевший за широким столом перед разложенной картой рослый с обветренным подвижным лицом полковник Федоров быстро поднялся.

— Есть что-нибудь серьезное? — густым басом спросил генерал.

— Да.

Семин пододвинул табурет и сел около полковника.

— Слушаю.

Федоров заглянул в разложенные перед ним карты с показаниями обер-лейтенанта Гопмана.

— Противник готовит операцию по захвату Угрюмого.

Генерал поднялся, задумчиво прошелся по землянке. Удлиненное с крупными чертами смуглое лицо его омрачилось.

— Силы противника превосходят наши в три раза.

— Я считаю шредеровскую затею авантюрой. Особенно сейчас, когда гитлеровцы потерпели крах под Москвой и Сталинградом.

— Не согласен с вами, Федор Петрович, — генерал прищурился. — Не авантюра это, — он снова сел на табурет. — Подумайте, Угрюмый отвлек на себя значительные силы, сковал действия генерала Фугеля. — Семин провел карандашом по карте. — Смотрите, на восток немцам продвигаться опасно — Угрюмый в тылу. Ослабить блокаду — равносильно самоубийству: тогда мы ножом вонзимся им в спину. Угрюмый — кость, застрявшая в горле жадного волка. Коль скоро он не избавится от нее — сдохнет.

— Но ведь и мы вынуждены держать здесь отборные части, — возразил полковник.

— Намного меньше, чем противник.

— Это точно. А если Фугель бросит против нас все свои силы?

— Опасно. Думается, план Шредера — немедленно одним ударом разделаться с Угрюмым, уничтожить нас. Затем освободившиеся дивизии перебросить на основные направления нашего наступления.

— Пожалуй, правильно.

— Не пожалуй, а так. Нам будет тяжело... Но помощи у командующего фронтом просить не будем!

— А как же?

— Просить помощь теперь — помогать врагу! — генерал положил на стол тяжелый кулак.— Будем наступать!

— Мы наступать не сможем!—горячился полковник. — У нас мало снарядов, плохо с продовольствием и фуражом. Блокада Угрюмого усилилась...

— Все это я учитываю.

— Однако хотите начать наступление...

— А по-вашему, ждать, когда противник начнет его?

— Нет, не ждать, срочно просить у командующего подкрепление.

— В наших условиях мы не сможем его быстро получить.

— Наступать тоже не сможем! — не уступал полковник.

— Но спутать карты противнику мы должны!

Генерал поднялся и долго ходил по землянке.

— Это наш долг!.. Сегодня поступят снаряды.

Федоров молчал.

— В ночь на четвертое начнем штурм Гранитного линкора!

— А на флангах высадим несколько десантных групп! — поняв замысел генерала, продолжал Федоров. — Создадим впечатление широкого наступления...

— Правильно! Заставим врага приготовленные для наступления силы бросить туда, куда нам нужно!

— Как показал Гопман, Фугель убежден, что мы не сможем сейчас начать наступление в районе Гранитного линкора.

— А мы его начнем! — улыбнулся генерал.

— Значит, подумает он, у них эти возможности появились...— увлеченно продолжал развивать мысль генерала полковник.— Это, действительно, может спутать его карты!

— Надо только не забывать, что операцию готовит не штаб Фугеля, а полковник Шредер. Этого матерого пруссака не так легко одурачить. Он может разгадать наш замысел, особенно если штурм Гранитного будет неудачным. Шредер воспользуется этим и попытается прорвать нашу оборону.

— Пока разгадает, будет поздно. Мы заранее подготовим для него сюрприз.

— Резонно.

— Задача понятна, товарищ генерал!

Семин развернул на столе карту Угрюмого.

— Итак, в ночь на четвертое,— повторил он.

Генерал на минуту задумался, рассматривая расположение частей противника, четко нанесенное на карту.

— Федор Петрович, кто готовил вам эту карту?

Полковник довольно улыбнулся.

— Лейтенант Юрушкин, товарищ командующий!

— Сразу видно — грамотный офицер. Отлично готовит боевую документацию!

— Грамотный и требовательный... Но тяжелый для матросов: не любят они его!..

— Сыроват, очевидно, паренек, горя не испил еще!—жестковатый бас генерала зазвучал мягче.

Настойчиво зазвонил телефон. Полковник взял трубку и, сдерживая волнение, стал записывать телефонограмму:

«В районе острова Безымянный только что потоплен подводной лодкой груженый транспорт...»

— Где тонко, там и рвется! — помрачнел генерал. — Снаряды наши на дне...

— Утонула последняя надежда... — полковник бросил карандаш. — Не сладко нам будет! Артиллерист без снаряда — что море без воды.

— Однако выход один — наступать! — генерал решительно сложил карту.— Без артиллерийской подготовки, неожиданным броском!..

После совещания командиры частей, обороняющих Угрюмый, молча расходились по своим штабам.

Для подполковника Крылова это совещание было особенным: сегодня ночью его части должны начать штурм Гранитного!

Прорыв самых сильных укреплений врага и захват вершины был поручен командиру первого батальона майору Уточкину. Обычно при получении задания Уточкин был возбужден, весел, много смеялся, говорил, а сейчас на смуглом, жизнерадостном лице командира задержалась печаль.

Майор Карпов, заместитель командира полка по политчасти, после совещания зашел на минуту к начальнику политотдела и теперь догонял офицеров. Ему нужно было перед боем поговорить с Уточкиным по душам...

Андрей Уточкин и Степан Карпов были неразлучными друзьями. Познакомились они задолго до войны в небольшом южном городке, где Уточкин командовал учебной ротой, а Карпов был его замполитом.

Уточкина он догнал у водопада. Тот задумчиво смотрел на серебристые каскады падающей воды.

— Андрей! — тронул его за плечо Карпов.

— А? — обернулся Уточкин.

— Что с тобой?

— Ничего, порядок,— опустил глаза Уточкин, прислушиваясь к шуму водопада.

Замолчали. Будто и Карпов слушал, как тяжело падала вода.

— Трудно тебе будет сегодня, ведь Гранитный...

Андрей не ответил.

— От тебя зависит судьба Угрюмого, а может быть, и всего Севера.

— Знаю...

Карпов осторожно достал письмо и протянул Уточкину. При виде знакомого почерка обветренные губы Андрея согрела сдержанная улыбка:

— Наконец-то!.. Знаешь, Степан, если со мной что-нибудь случится... прошу, напиши ей...

— Ничего с тобой, Андрей, не случится! — сердито перебил Карпов. — Пошли!

Они не заметили, как дошли до расположения первого батальона. Уточкин рассказал Карпову о матросах, прибывших с Большой земли.

— Хорошие матросы! — улыбнулся Карпов.

— Да-а...— нахмурился Уточкин.— Не успел Ерохин ступить на Угрюмый, а уже гауптвахта!..

— От лейтенанта Юрушкина не трудно получить,— улыбнулся Карпов. — У него аресты сыплются, как из рога изобилия — за дело и без дела. Грамотный офицер, но с изъяном. Надо серьезно заняться Юрушкиным!

— Мне кажется, Ерохин не очень-то огорчен взысканием. Он за службу на флоте получил их больше двадцати, почти все — строгие аресты... Да три месяца штрафной имеет!

— Взыскания ты, Андрей, у матроса считал, а вот о его заслугах ничего не знаешь...

— Да разве у такого могут быть заслуги! — засмеялся Уточкин.

— Ты смотрел его документы? Лично говорил с Ерохиным?

— Нет, мне командир роты докладывал, — смутился Уточкин.

— Плохо, Андрей,— упрекнул его Карпов.— Людей по докладам и бумажкам изучаешь.

Когда Карпов вошел в землянку первой роты первого взвода, Ерохин был один. Обхватив ладонями голову и уткнув лицо в полушубок, он лежал, вытянувшись на нарах.

— Товарищ Ерохин! — Карпов осторожно тронул матроса.

Ерохин вскочил, виновато посмотрел на офицера.

— Простите, товарищ майор! — вытянулся он. — Голова болит...

— Леонид Петрович? — ласково спросил Карпов.

— Так точно, товарищ майор!

Очевидно, оттого что Карпов назвал Ерохина по имени и отчеству, лицо матроса порозовело.

— Ну, как вам на Угрюмом, Леонид Петрович?

— Скучно, дела настоящего нет!

— За этим не станет!

— А скоро?

— Очень скоро.— Карпов взял лежавшую на нарах бескозырку. — Ваша?

— Моя, — смутился Ерохин. — Она случайно здесь... У меня шапка имеется, как по форме положено...

Карпов будто не замечал смущения Ерохина.

— Не служил я на корабле, а слабость к бескозырке имею, — задушевно сказал он. — Еще в детстве мечтал носить ее, да так и не пришлось: в пехоту попал...

«Червячка первоначально на удочку, как для карася... А потом вроде лейтенанта Юрушкина — гауптвахту в зубы!» — подумал Ерохин.

— Чудесный головной убор, — продолжал Карпов. — В нем и удаль, и размах, и бесстрашие души русского матроса!

«Нет, пожалуй, не приманка: правду о бескозырке говорит...» — решил Ерохин и страстно добавил:— Она у матроса вроде дополнительного оружия. Страх на врагов нагоняет!..

— Хорошо сказали, товарищ Ерохин. — Карпов аккуратно расправил ленточку на бескозырке. Лицо его вдруг стало строгим.

— Не люблю матросов, которые не уважают бескозырку! — отчеканивая каждое слово, медленно произнес он.

— Я тоже! — радость брызнула из глаз Ерохина. — Не матрос это, товарищ майор! «Вот это офицер! Не моряк, а душа насквозь морская! — подумал он. — Вот тебе и матушка царица полей!»

Карпов ближе подошел к Ерохину, дружески заглянул в его глаза и красиво расположил на голове матроса бескозырку.

— Люблю смотреть, когда матрос в полной морской форме. Сердце радуется! Но есть и такие — нарядятся в шубу, валенки, меховые рукавицы, а на голову — бескозырку. В морской пехоте такие часто попадаются...

Ерохин нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

«В точку попал! Лучше бы пять суток ареста дал, легче бы на душе было! Правду-матушку режет!» — Ерохин смущенно спрятал глаза от всевидящих глаз майора.

— Какой красавец! — продолжал любоваться Карпов.— Где у вас родители, жена?

Ерохин не ответил.

— Все понял...

Майор прошелся по землянке и, подставив скамейку, сел возле Ерохина.

— Корабль, на котором служил, тоже погиб,— после долгого молчания заговорил Леонид. — Тяжело мне, товарищ майор!

И Ерохин рассказал Карпову о себе. Даже о взысканиях не утаил. Рассказал о своем желании водрузить флаг на вершине Гранитного линкора.

— Все, товарищ майор! — облегченно вздохнул он. — Прошу поручить мне любое задание — выполню!

«С такими можно победить любого врага!» — Карпов поднялся.

Время начала боя приближалось. Майор Уточкин возвратился в штаб батальона. После разговора с другом он повеселел, потеплели глаза, вернулась былая вера в свои силы.

Уточкин успел побывать в подразделениях, побеседовал с матросами, рассказал им о предстоящем штурме, проверил боевую готовность подразделений. Настроение у людей было приподнятое, наступательное. От этого и майору становилось хорошо. Особенно взволновал его Ерохин, с которым майор поговорил просто, как равный с равным.

Густой румянец вдруг вспыхнул на обласканных северными ветрами щеках майора. «Ведь правильно упрекнул меня Степан...»

В штабе батальона Уточкин застал Юрушкина. Увидев майора, лейтенант поднялся, вытянулся и сообщил о цели своего прихода: по приказанию начальника штаба полка он инструктирует работников штаба батальона перед началом штурма.

— За помощь спасибо, — дружески протянул ему руку майор.

— К-кроме того, — лицо Юрушкина сделалось неподвижным,— обращаю ваше в-внимание, товарищ майор, на плохую в-воинскую дисциплину личного с-состава во вверенных вам подразделениях.

Майор озабоченно посмотрел на Юрушкина.

— В чем, товарищ лейтенант, вы видите плохую дисциплину?

Лейтенант еще больше вытянулся.

— Внешнего в-воинского вида у м-матросов нет. В землянках непролазная грязь. Подчиненные не всегда п-приветствуют командиров. А к-командиры не используют своих д-дисциплинарных прав, либеральничает. В книгах в-взысканий чисто! Одни поощрения! Такое с-средство воспитания, как гауптвахта, не применяется! С таким состоянием д-дисциплины трудно будет вам, товарищ майор, штурмовать сегодня Гранитный линкор.

Уточкин помрачнел. Ему хотелось скомандовать этому молокососу: «Кругом, марш!», но сдержался. Ведь он, Уточкин, не вылезавший из боев, лучше знал состояние дисциплины батальона, чем этот накрахмаленный, наутюженный лейтенант. Однако в словах Юрушкина была и доля правды: продолжительное пребывание батальона на передовой сказывалось на дисциплине. «Надо непременно заняться этим!» Но ни недостаточно подтянутый вид воинов, ни грязь в землянках не дают права говорить о плохой дисциплине в целом, а гауптвахта — не основа воспитания!

— Молоды вы, лейтенант. В ваши годы я тоже считал гауптвахту святой святых, но когда присмотрелся к бывалым командирам и глубже заглянул в душу солдата, стал думать по-другому,— сказал майор.— А у вас гауптвахта, трибунал — основное. Оттого и не любят вас матросы. Солдатского языка к подчиненному вы еще не нашли!

— У меня, т-товарищ майор, язык для п-подчиненного — железная требовательность!.. А остальное — дело п-политработников,— стараясь придать голосу уверенность, сказал Юрушкин.— Я с-строевой к-командир.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Желание Ерохина исполнилось. Ночью, когда на горизонте посветлели от северного сияния кучевые облака, начался штурм Гранитного линкора.

В расположение вражеских укреплений ворвался батальон майора Уточкина. Бой был короткий, но горячий.

Враг не выдержал и в беспорядке отступил на вторую, более мощную линию обороны. Окрыленные успехом, матросы продолжали наседать. Они хотели на плечах врага ворваться на вершину грозной высоты и водрузить там советский флаг.

Перепрыгивая опасные щели, карабкаясь по крутым обрывам, взбираясь на отвесные обледенелые скалы, североморцы проникли во вторую линию обороны. Как вдруг задрожали под ними камни, потемнел перед глазами снег и больно стало ушам — огненный смерч обрушился на наступающих. Огонь был всюду. Казалось, стрелял каждый камень.

Скрепя сердце матросы залегли: на рожон не полезешь!

Больше часа бьет артиллерия врага. Еще свирепее строчат пулеметы. Прижались к граниту матросы, голов не поднять. Лежит и Леонид Ерохин, стиснув в руках автомат. Обида грызет сердце: «Что же это? Выходит, не мы их, а они нас прижали!» Он видел, как поднялся в полумраке во весь рост командир роты, выбросив вперед сжатую в кулак руку, хотел что-то крикнуть матросам, да не успел — пулеметная очередь сбила командира.

Решительно поднялся на его место порывистый в движениях молодой командир взвода.

— Товарищи! — крикнул он и тоже свалился.

Матросы неподвижно лежали.

— Захлебнулась наша атака! — крикнул кто-то.— Назад надо!

— Назад путь отрезан! Только вперед! — ответил Ерохин.

Обычно Уточкин быстро ориентировался в любой обстановке боя и всегда находил правильное решение. Еще не было случая, чтобы он не выиграл сражения. Но сегодня почему-то чувство уверенности в успех часто покидало его. Сжималось сердце. Росло беспокойство. Однако он не выдаст своего беспокойства подчиненным.

Атака батальона слабела. Командиры рот докладывали о больших потерях. Огонь вражеской артиллерии нарастал и был губительным. Своя артиллерия молчала. Уточкин знал — нет снарядов, небольшой их запас командующий бережет на крайний случай.

— Перепутаем Шредеру карты и без артиллерии! — Уточкин решительно взял трубку телефона и попросил командира первой роты.

— Лейтенант Колычев убит, — сообщил связист.

— Тогда младшего лейтенанта Кочуру!

— Убит.

Уточкин медленно положил трубку.

— Срочно перенести командный пункт в расположение первой роты! — приказал он начальнику штаба. — Я иду туда!

Когда майор Уточкин в сопровождении автоматчиков подходил к ориентиру Верблюжий горб, расположенному у второй линии вражеской обороны, до него донесся окрик:

— Стой! Стой!

Майор выскочил на бугорок, в полумраке рассмотрел, как с вершины Верблюжий горб, трусливо прячась за камни, бежали два матроса. За ними, поливая из автоматов, гналась небольшая группа вражеских солдат.

Навстречу матросам выбежал майор Карпов.

— Стой! — повелительно крикнул он. И упав за камень, ударил из автомата по вражеским солдатам.

Три вражеских солдата были срезаны автоматной очередью Карпова и остались неподвижно лежать на снегу. Остальные обратились в бегство. Вдогонку с криком «ура!» устремились только что струсившие матросы.

— Плохи у меня дела, Степан, — признался другу Андрей Уточкин.

Ерохин приподнял голову. Над ним нависла дышащая огнем главная скала Гранитного линкора.

— Вот она! —жарко сказал он сидевшему за ближним камнем матросу Камушко, с расстроенным, но решительным и возбужденным лицом, одному из двух, только что проявивших минутную трусость. — Будем там сегодня!.. — И, нахмурившись, строго спросил: — Как это, дорогой, такой конфуз с вами приключился?

— Ды я... сам не знаю,— пробормотал Камушко.— Их пятеро было, а нас двое...

— Струсили, значит?

— Ды нет...

— А как же?

— Страшно стало...

— Вы и убежали?

— Ды мы не бежали — отступали...

— Это, дорогой, и есть трусость!

Камушко ничего не ответил. Он хмуро посмотрел в сторону врага.

— Мне тоже иногда страшно бывает, но я стараюсь не думать об этом, и сам начинаю нагонять на врага страх! — продолжал Ерохин.— Здорово помогает!

— И не убегаешь?

— Никогда!

— Впервые я, понимаешь? Не воевал ведь...— тяжело вздохнул Камушко.

— Не унывай, друг, еще героем будешь!

— А правда, на зло майору Карпову героем стану! — набычился Камушко.

— Почему на зло майору? — спросил удивленный Ерохин.

— Ды он, чай, думает — матрос Камушко струсил...

— И я так думаю.

Камушко ничего не сказал, отвернулся, посмотрел куда-то в сторону. Потом схватил гранаты и автомат.

— Стой! Куда! — цепко схватил вскочившего было Камушко Ерохин.— Убьют...

— Двум смертям не бывать! Один на врага брошусь!..— прошептал Камушко.— Не трус я! Не трус!..

— Ложись! — Ерохин с силой прижал его к камню.

Оглушительно взорвалась упавшая рядом мина. Кто-то глухо застонал. Торопливо прополз усатый санитар. Опять грохнули взрывы. Так и не дополз до раненого санитар — остался неподвижно лежать на задымленном снегу.

— И с нами так будет... — голос Камушко дрогнул.

...Командир батальона майор Уточкин расположился в нескольких десятках метров от противника и с нетерпением ждал, когда начнут действовать фланговые десантные группы. Он был уверен, что тогда противник будет вынужден отвлечь на них основную массу артиллерийского огня и его батальон снова поднимется и проскочит вперед. Соседние батальоны помогут.

— Товарищ майор! — доложил связист,— вас вызывает командир полка.

Уточкин взял трубку. Командир полка сообщил, что на обоих флангах десантные группы успешно высаживаются. Противник обнаружил их, завязался ожесточенный бой. Командующий разрешил артиллеристам сделать пятиминутный налет на огневые точки противника.

— Хорошо,— облегченно вздохнул Уточкин.— На вершине Гранитного буду сегодня!

Уточкин приподнялся, выглянул из-за камня. На востоке над силуэтами скалистых гор светлели краешки тяжелых кучевых облаков.

Леонид Ерохин, сжав в руках автомат, следил за командиром роты и командиром батальона.

— Не подведи, Камушко! — строго посмотрел он на своего нового товарища, которого майор Карпов поручил лично ему учить смелости.

— Сомневаешься? — пробурчал тот.

— Помни, пуля всегда труса ищет, смелого минует, а от героя, как от косой брони,— рикошетом, снова на поиски труса.

— Ды... я тверже косой брони! — нахохлился было Камушко и вдруг схватил Ерохина за руку. — Смотри! Смотри!

— Начинается! — блеснули глаза у Ерохина.

Над линией фронта поднялись сигнальные ракеты, а за ними, сотрясая скалы, ударили десятки разнокалиберных батарей Угрюмого. Вздыбились столбы из огня, дыма, земли и камня вражеских укреплений.

— Приготовиться! — подал сигнал командир роты.

Эта команда будто ножом полоснула по сердцу Камушко. У него, как и прошлый раз, задрожали колени, озноб охватил тело — зуб на зуб не попадал. «Только бы кто-нибудь не заметил,— думал он.—А что если конец?» Он зажмурил глаза. После озноба его бросило в жар, потом сразу ослабли все мускулы, отяжелели веки, ему захотелось спать. «Глаза слипаются, — он ущипнул себя за нос, — не уснуть бы!»

— Крепись, дорогой! — успокаивающе сказал Ерохин. — Со всеми, кто не привык еще к рукопашной, так бывает... Нервы подводят.

— В атаку! — поднявшись во весь рост, крикнул командир роты.

Камушко видел, как поднялись матросы, как бросился вперед Ерохин, как рядом кто-то упал. От этого он будто навечно сросся с камнем и не мог совладать с отяжелевшим телом. «Другие же не боятся, а ты опять трусишь?» — упрекнул он себя, попробовал подняться, но колени не разгибались.

— За Родину! — услышал он зовущий голос Ерохина.

«Я трус! Пуля меня ищет! — решил Камушко. Сжав кулаки, он вскочил и устремился за остальными.— Впереди пойду!»

Перед ним серел бруствер вражеского окопа. Там копошились враги. «Скорее туда! — мелькнуло у него в голове. — Пусть узнают Камушко!»

Вот уже близко окоп. Чем-то обожгло правое плечо. Ничего... Не больно... Снова кто-то упал. Камушко еще крепче стиснул в руках автомат.

Впереди всех, перепрыгивая через камни, воронки, траншеи, бежал Ерохин. Камушко уже догонял его. «Эх, будь что будет!»

Захваченный азартом товарища, Камушко в горячке боя даже не заметил, как оказался впереди Ерохина и первым прыгнул в полузакрытую траншею врага.

— Ды... Разнесу!—заревел он что было силы.—Ды... Смерть!!

Перед ним выросли с перекошенными от ярости и страха лицами вражеские солдаты. Сколько их было, он не считал. Помнил только, как, помимо его воли, задрожал в руках автомат... Полыхнуло в лицо обжигающее пламя. Вспыхнули перед глазами взрывы кем-то брошенных гранат. Дьш. Земля. Камни...

Атака развивалась успешно. Первый батальон прорвал вторую линию вражеских укреплений. Первая рота вырвалась далеко вперед и глубоко врезалась в третью линию обороны.

— Давай, дружок! — бок о бок с Ерохиным бежал Арбузов.

Он раздобыл у врага крупнокалиберную мину, подбежал к обрыву, под которым дымилась вражеская землянка, и метнул ее туда.

— Ловите, милые! — крикнул Арбузов.— Это вам за батьку, а за матку — будет впереди!

— Круши их! — свирепел Ерохин.— Вот она, вершина, рядышком!

Полковник Шредер сидел у амбразуры дота. Штабные офицеры, находившиеся рядом, с нескрываемой тревогой следили за каждым его скупым жестом.

— Вторую прорвали! — На сухом, безжизненном лице полковника не дрогнул ни один мускул.— Перенести огонь на фланговые батальоны противника! — глухо приказал он стоявшему рядом высокому артиллерийскому офицеру.

— Господин полковник, по сообщению разведки, там высадилась новая группа десанта,— пытался возразить офицер.— Нам угрожает опасность справа!

— Численность десанта? — спросил Шредер.

— Пока неизвестна.

— Я за вас знать должен?

— Слева в бухте под прикрытием дымовой завесы высаживается еще десант! — не отрывая телефонной трубки от уха, сообщил худощавый штабной офицер.

— Силы десанта?

— Не сообщают.

Полковник взял трубку зазвонившего телефона. Начальник штаба сообщил, что генерал Фугель приказал срочно бросить на борьбу с русским десантом шестой егерский полк и альпийскую бригаду.

«Все мои планы летят к черту! Семин опередил меня! — полковник на минуту зажмурил глаза.— Что это, общее наступление? — В зеленоватых со стальным оттенком глазах вспыхнула колючая злоба.— Нет, не может быть! Ему не собрать таких сил! Однако... он прорвал уже третью линию укреплений! Кругом высаживает десанты!.. Как это понимать? — Полковник сжал в руках бинокль.— Плохо работает моя разведка...» — прислушался.

— Замолчала русская артиллерия,— сказал кто-то из офицеров.

— Снаряды кончились,— заключил другой.

— Я уничтожил их снаряды,— хвастливо бросил артиллерийский офицер.— Разгромил склад!

Шредер обернулся к сказавшему. Его холодный, мрачный взгляд заставил офицеров замолчать.

— Усилить огонь по флангам русских! — внешне спокойно приказал он артиллерийскому офицеру.— Надо помешать им подняться для поддержки прорвавшегося к нам батальона!

— Там, господин полковник, близко наши егеря!— несмело попытался объяснить тот.

— Вы, господин майор, хотите, чтобы дерево было срублено и щепок кругом не было? Из-за какой-то роты паршивых трусов отдать противнику Гранитный линкор? А затем и весь Север?! Это вы предлагаете?

— Никак нет, господин полковник! — не выдержал майор уничтожающего взгляда Шредера.

— Сильнее огонь! Я заставлю русских остановиться!

Полковник взял бинокль и стал следить за приближением советских морских пехотинцев.

— Господин, полковник! Еще десантная группа на правом фланге! — доложил штабной офицер.

— К черту десанты!—закричал Шредер.— Это демонстрация! Только один генерал Фугель не может понять этого!

— Господин полковник, русские близко! — вбежав на командный пункт, встревоженно доложил молодой рыжеусый капитан.

— Вижу! — сухо, не отрывая глаз от бинокля, бросил Шредер.

Штабные офицеры, стоявшие около полковника, озабоченно посмотрели в амбразуру.

— Этот «Стальной» досидится, пока нас всех тут не накроют! — перешептывались они между собой.

— Русские рядом! — еще тревожнее доложил рыжеусый капитан.

Офицеры штаба, переминаясь на месте, взялись за пистолеты и гранаты.

Полковник вынул из кобуры пистолет, проверил обойму, положил его перед собой и стал по-прежнему невозмутимо смотреть в бинокль.

Снаружи уже доносилось страшное русское «ура!». Офицеры испуганно следили за Шредером.

— Русские рядом! — растерянно доложил тот же капитан.— Скорее уходите!

— Генерал Фугель приказал немедленно перенести часть огня артиллерии на борьбу с десантом!— дрогнувшим голосом сообщил штабной офицер.

— Дурак! — Шредер глубже спрятал голову в острые плечи, слегка задрожавшей рукой взялся за пистолет.— Не понимает...

— Мы погибли, нас окружают! — закричал вскочивший в дот обер-лейтенант с окровавленной щекой.— Спасайтесь!!!

Офицеры штаба в панике засуетились, бросились было к выходу, но полковник Шредер поднялся, шагнул к обер-лейтенанту и в упор выстрелил в него.

Затаив дыхание, офицеры остановились, будто ноги их примерзли к граниту.

— Господа офицеры!—сдерживаясь, тихо, но внятно сказал Шредер.— Учитесь мужеству у «черных дьяволов»! — Он с презрением посмотрел на труп обер-лейтенанта.— Позор! Одна потрепанная рота обнаглевших русских нагнала ужас на батальон егерей! Герои! — зло добавил он и, круто обернувшись к побледневшему подполковнику с узенькими седыми бачками, сказал:

— Немедленно вызовите из резерва батальон! Прикажите ему отрезать пути отхода прорвавшимся к вершине русским! Прижмите русских к обрыву и полностью уничтожьте!

Ерохин, не оглядываясь назад, продолжал энергично взбираться по крутым отвесам к самой вершине высоты. Где-то далеко внизу карабкались остальные матросы.

 «Ну, Леня, наступает и на твоей улице праздник! — подбадривал он себя.— Последняя скала!» Ерохин вскарабкался на первый выступ, огляделся и облегченно вздохнул. С разгоряченного лица крупными каплями скатывался пот. По правой щеке сочилась теплая кровь.

Одежда Леонида растрепалась, телогрейка в нескольких местах была порвана, и из нее торчали куски задымленной ваты, правая пола совсем оторвана, не хватало левого уха у шапки-ушанки.

Ерохин достал из вещевого мешка бескозырку, надел ее и начал взбираться выше.

— Осторожно, Леня, там враги! — предупреждающе крикнул Арбузов.— Обожди меня!

— Не страшно, дорогой!

Кругом рвались шрапнель, гранаты, мины. Но Леонид видел перед собой только вершину. Он не знал, что в это время егеря обходным маневром отрезали их... Да если бы и знал, то все равно, не задумываясь, продолжал бы выполнять свою задачу.

«Еще десять минут, и буду там! — думал он.— Только бы не сорваться в пропасть!» Не чувствуя боли в пальцах, он вцепился в расщелину отвесной скалы.

— Берегись! — крикнул снизу Арбузов.

Ерохин был уже на узенькой, удобной площадке.

Из-за правого выступа скалы неожиданно выскочили егеря.


Гранитный линкор

...Когда Ерохин опомнился, то не сразу сообразил, где он и что с ним случилось. Беспокоила тупая боль в затылке, ныла спина. «Эк, откуда меня свалило!»—поднял он голову. Кругом стремительно поднимались к звездному небу острые, зубчатые скалы. Леонид вскочил. Ощупал себя. «Кости целы... Сильные ушибы только... А кто там?» Он насторожился. В нескольких шагах от него вырисовывались очертания лежавшего на снегу человека. «Старый знакомый! — он вспомнил о напавших на него егерях, тела которых неподвижно лежали между камней.— Отвоевались! А Леонид Ерохин жив!» Он прислушался: из-за скалы, сквозь оружейную стрельбу доносились обрывки чужой речи.

Радист Ильичева, не обращая внимания на рвущиеся кругом снаряды и мины, сидела у крутого обрыва между обросшими мхом камнями и торопливо исправляла поврежденную рацию. Рядом, вытянувшись во весь рост, лежал без движения ее напарник. За грудой камней, в ста метрах от девушки, продолжался бой. Противник с трех сторон пытался прижать к крутому обрыву и уничтожить остатки расчлененной первой роты.

Дважды раненный, молодой командир роты с полувзводом тоже раненых матросов несколько раз в течение часа бросался в контратаку против двух свежих рот врага. Но силы были не равны...

Остатки первого взвода, штурмовавшего вершину высоты, погибли. Обо всем этом Ильичева хотела срочно сообщить командиру полка. Но руки ее почему-то не слушались, пальцы дрожали...

— Товарищ Ильичева! — услышала она слабый голос подруги.— Ленуся!

Ильичева на секунду оторвалась от аппарата, оглянулась. Около нее, с трудом держась на ногах, стояла Соня. Большие глаза ее виновато смотрели на Лену, словно Соня совершила преступление.

— Комроты больше нет, умер от раны,— тихо прошептала она.— Перед смертью приказал отходить.

— Что ты? Что ты говоришь?

— Командир приказал... Уходи скорее, Ленуся...

— А где же рота? Остался кто-нибудь в живых?

— Кажется, мы одни...— сквозь слезы выдавила Соня.— Спасайся скорее! — Она пошатнулась. Лена, подхватив подругу, крепко прижала ее к себе.

Из-за груды камней показались вражеские солдаты. Они осторожно приближались к камням, за которыми находились подруги.

— Что же делать? — уткнув лицо в теплую шею подруги, прошептала Лена.

— Ленуся! Я в тягость тебе. Пристрели меня... Или дай мне автомат, в моем патроны кончились... Я сама!..— в отчаянии шептала Соня.— И спасайся скорее, спасайся!

Егеря были уже рядом. Положив Соню, Лена метнула в них последние гранаты и, разбив о камни рацию, твердо сказала:

— Приказываю отходить!

— Я не могу, ноги не слушаются... Прошу, пристрели меня...

— Молчи! — Лена взвалила подругу себе на плечи и стала медленно спускаться по крутому обрыву.

Атака Гранитного линкора не удалась. Матросы медленно, цепляясь за каждый камушек, отходили. На онемевших от усталости плечах уносили тела погибших товарищей. Желание было стоять «насмерть», да не вышло: строгий приказ — отходить. Вот и отходят. А ведь как лихо поначалу ударили... Были уже у вершины Гранитного... и... вот-те на!..

У каждого оставленного врагу бугорка серели трупы егерей. Однако большие потери не останавливали врага. На смену убитым приходили живые. Шредер бросил в прорыв свежий егерский полк.

Над обледенелыми скалами Гранитного проплывали отяжелевшие облака.

Снова грозная опасность нависла над Угрюмым.

Это хорошо видел и понимал капитан Углов. На его наблюдательном пункте, наскоро оборудованном в сугробе высотки Буек,— деловое оживление. Чувствовалась энергичная подготовка к чему-то важному. Разведчики то и дело докладывали командиру отряда о продвижении и силе врага; радисты зачем-то устанавливали микрофон, а около него станковый пулемет; офицеры, получив четкие указания командира, спешили в свои подразделения. Все делалось здесь быстро: потеря времени могла привести к потере Угрюмого.

Отряду капитана Углова командующий поручил любым способом задержать контрнаступление противника. Легко сказать «задержать»! Но как? Три сотни матросов против трех тысяч егерей! Десятикратное превосходство!.. Углов волновался. Да и как тут не волноваться. Полководца Суворова «десятикратное» не волновало бы. Но ведь он, бывший батрачонок Колька, не Суворов, он обыкновенный офицер, каких в Советской Армии десятки тысяч. Однако Углову поручили это трудное дело, значит, доверяет ему Родина. И он не подведет! Его матросы сладят и с десятикратным превосходством!.. А сладят ли? На мгновение закралось в душу сомнение. Глаза капитана стали озабоченно-неподвижными. Мозг лихорадочно заработал. Капитан искал решение. Сейчас он, как заядлый шахматист, проверял, изучал возможные ходы противника. Да, неумолимый мат будет! И прежний мальчишеский задор засиял на сосредоточенном лице капитана.

Высотка Буек находилась на пути продвижения противника — между первой и второй линиями обороны североморцев. Таких высоток в этом районе много, и все они похожи друг на друга. Трудно было с первого взгляда поверить, что на крошечном Буйке можно хорошо упрятать три сотни матросов, но Углов сделал это. Справа от Буйка на сотни метров тянулась гряда каменных нагромождений. Там капитан расположил одно отделение матросов с двумя станковыми пулеметами, другое — в овраге, налево от Буйка.

Задача, поставленная командиром, была ясна матросам, но они не понимали другого: зачем капитан поручил отделению радистов установить и хорошо замаскировать на пути продвижения противника громкоговорители, срочно присланные генералом? Зачем поставил он на своем наблюдательном пункте у микрофона станковый пулемет и пять самых горластых матросов?

— Чтобы трехэтажными матюками егерей по радио бить! — сострил один из радистов.

— А пулемет у микрофона станет врагу частушки выстукивать,— добавил другой.— Ух, и концерт будет!

— Зачем так говорить? — возразил Амас, устанавливая громкоговоритель.— Хитро придумал наш капитан... Как егеря близко подойдут, матросы в микрофон «Интернационал» грянут. И весь Гранитный с ними... Земля грянет... Егеря испугаются, а мы на голову им!..

— Ерунда! — бросил первый матрос.— У них, сказывают, целый полк, а у нас в окопах остались одни повара, шофера, сапожники да матросы-калеки...

— А наш отряд? — гордо сказал Амас.— Три сотни человек!

— Три сотни, а там... Это все равно что ястреб против орла, кошка против слона, стая комаров против стаи львов.

Амас презрительно улыбнулся.

— Я слышал, как говорил мой дед: один ястреб в голову орла так клюнул, что тот и не летал больше. «Сильнее кошки зверя нет»,— в басне сказано. И слону глаза выдерет. Слон слепой станет, а комары... У-у-у, сила! Львы от них удирать будут... Человек комаров боится! Я боюсь комаров!

Егеря овладели первой линией обороны североморцев и, ломая все на своем пути, устремились вперед.

Скоро высотка Буек осталась у них в тылу.

Удача, казалось, сама шла навстречу. Гитлеровцы победно наступали. Силы русских заметно слабели... Офицеры и рядовые солдаты поздравляли друг друга с победой. Полуостров Угрюмый не сегодня-завтра падет. Но почему-то не радовался удаче полковник Шредер. Умные глаза его были широко открыты. На сухом жестком лице росла тревога. Он ведь хорошо знал, что русские матросы всегда стояли на своих позициях «насмерть», а на этот раз охотно отступали... Странно... Они что-то задумали. Надо разгадать их замысел. Но как? Иногда враг хитрил: оставлял выгодные позиции, чтобы выиграть время, запутать противника, а затем неожиданно нанести удар. Может, это и задумал сейчас генерал Семин?.. Но для хорошего удара нужны большие резервы, а их у русских, пожалуй, мало... или даже совсем нет... Иначе генерал Семин определенно сбросил бы его сегодня с Гранитного линкора.

Итак, надо наступать! Ни минуты передышки «черным дьяволам»... Только вперед, скорее на просторы Угрюмого!

Свой командный пункт Шредер перенес на отвоеванные у русских позиции.

Установив станковый пулемет, Семен Сибиряк ждал. Гряда гранитных нагромождений, за которой укрылись пулеметчики, была надежной защитой. Враги были близко. Стреляя из автоматов, егеря быстро спускались вниз. Они уже давно находились в зоне пулеметного огня, но Семен не стрелял. Лежавший рядом матрос — второй номер — то и дело до боли сжимал ему локоть: стреляй, мол, стреляй!.. Семен даже не шевелился. Не стреляли и три других пулемета. Тоже чего-то ждали.

Перед позициями североморцев тянулся вглубь и вширь пологий открытый спуск. Егеря должны были обязательно пройти по нему. Очевидно, сюда-то и поджидали врага советские пулеметчики. «С этого пупка живым никто не уйдет!» — оценивая пологий спуск, говорили они.

Враг собирал свои силы, готовился к решительному броску через открытое место.

Второй номер снова до боли сжимает локоть Семена, а тот по-прежнему неподвижен, будто неживой.

Огонь с обеих сторон прекратился. Матросы насторожились, словно нет кругом живой души — мертво. Только поземка бесстрашно гуляла среди камней да хрипло стонали на проволоке консервные банки. Где-то далеко, в тылу врага, чуть обрисовывалась в темноте вершина высотки Буек. Там притаился отряд матросов. А может, нет их в живых?! Ведь через Буек прошел враг...

Над пологим спуском взвились и рассыпались три красные ракеты. Матросы припали к пулеметам. На спуске появилась группа егерей, за ней другая... Там еще... и еще... Семен по-прежнему не стрелял... Второй номер от нетерпения бил его по спине кулаком. Но и это не помогало. Стиснув зубы, Семен напряженно следил за врагом. А когда весь пологий спуск затемнел от движущейся лавины фашистских солдат, он наконец, затаив дыхание, плавно нажал на спусковой крючок. Губительный огонь, с расстояния двадцати метров, неожиданно обрушился на егерей. Такой же огонь открыли и три других пулемета. Снег на пологом спуске мгновенно покрылся телами егерей... Продвижение врага приостановилось. Солдаты зарывались в снег, прятались за выступавшие из снега камни. Это продолжалось недолго. Артиллерия Шредера ударила по четырем русским «сюрпризам». Пулеметы замолчали. Егеря снова поднялись и устремились вперед. Окопы были от них в сотне метров, а там и победа. Однако почему молчат русские... Может, в окопах никого нет?.. Осталось шестьдесят метров, пятьдесят, сорок... И по-прежнему окопы безлюдны, даже мертвых матросов не видно... Только изредка лязгают под ногами егерей пробитые пулями каски с красными звездочками, исковерканные автоматы да все чаще чернеют на свежем снегу островки еще не остывшей крови...

До советских окопов двадцать метров....Но что это? Над высоткой Буек странные ракеты... И не успели они погаснуть, как, словно из-под земли, перед егерями ощетинились штыки — матросы с криком «ура» шли навстречу врагу. «Черные дьяволы» несли на штыках смерть.

Холодное оцепенение на миг охватило егерей. Однако они не побежали... Они увидели, что матросов не так-то много, и ускорили свой бег навстречу русским... Сейчас полк егерей сомнет эту горстку «черных дьяволов», растопчет. И вдруг произошло невероятное...

Гранитный будто развалился, а из его расщелин, из-за камней, спереди, сзади, сбоку сверху и даже из-под ног ударили многочисленные пулеметные очереди и самое страшное, хуже орудийной канонады, русское «ура». Не рота, не батальон, не полк, а дивизия, армия невидимых «черных дьяволов» обрушилась на егерей. Не победа, а гибель нависла над ними...

Если бы у полковника Шредера и у его офицеров было хоть десяток минут времени, они, пожалуй, убедили бы своих солдат, что никакой новой-дивизии, а тем более армии, у русских на Угрюмом нет, что перед ними всего-навсего хитрая уловка капитана Углова: пулемет, пяток горластых матросов у микрофона, кричащих «ура», спрятанные между камней громкоговорители да плохая видимость — и все... Но капитан Углов не дал и минуты времени врагу.

Его отряд с такой стремительностью ударил по егерям с тыла, что даже многие офицеры Шредера поверили в то, что на Угрюмом действительно появилась новая армия.

Бросая оружие, под прикрытием артиллерии егеря поспешно отходили на свои позиции.

На командном пункте командира полка, глубоко врытом в скалу, было тесно и дымно от плохо топившейся «пузатки». Из углов и боковых углублений слышались приглушенные стоны раненых и скупые, нерадостные реплики.

— Это уж который раз гранитный орешек разгрызть не можем!

— Эх-ма! — тяжело вздохнул кто-то.

Санитары внесли новых раненых. Они негромко стонали, просили пить. Снаружи доносилась усиливающаяся артиллерийская канонада.

— Совсем взбесился фашист! — говорит, не отрываясь от телефонной трубки, молодой связист с усталыми глазами.

— Есть от чего взбеситься! Мы потеряли роту, а он за четыре атаки наших укреплений, пожалуй, трех не досчитается,— сказал кто-то из темноты.

— Ишь, ухает-то как!

В другом отделении командного пункта за походным столиком сидел Карпов. Густые светлые брови его были опалены. Широкий подбородок и кисть правой руки наскоро забинтованы. Из-под бинтов просачивалась кровь. Карпов писал срочное донесение, левая рука не слушалась: буквы получались корявые, неразборчивые, будто и им досталось в этом бою! Однако майор упрямо продолжал писать:

«Во время штурма высоты первый батальон, прорвавший самую мощную оборону врага, из-за губительного артиллерийского огня не был вовремя поддержан вторым и третьим батальонами и почти полностью потерял первую роту...»

Майор с болью вывел последние слова, остановился — плохо получалось, дрожала рука. Пробовал писать правой, по пальцы не  слушались, и он продолжал писать левой.

«Геройски погибли командир первой роты и...»

Карпов положил перо, поднялся, отодрал от стенки кусок льда и приложил его к разгоряченному лбу. Из глубоко посаженных серых глаз выкатились две прозрачные капли. Он смахнул их и снова сел. «Плохо мы помогли тебе, Андрей!» Преодолевая боль, Карпов решительно взялся за перо, задумался на минуту и тем же неровным почерком на чистом листе бумаги вывел крупно: «Нина...»

Лейтенант Юрушкин пробирался с командного пункта второго батальона на командный пункт командира полка. Кругом рвались снаряды и мины. Юрушкину с непривычки было страшно, хотелось убежать, спрятаться от этих снарядов и мин, зарыться в гранитную траншею. Было у него и другое желание — взять себя в руки и одолеть страх. Он ведь лейтенант, воин, начальник! С ним подчиненные — рядовые автоматчики. Они должны видеть в нем волевого, бесстрашного командира. И Юрушкин будет героем! Он не согнется больше перед летящим снарядом, не спрячется, как сегодня утром, за камни. Он будет настоящим офицером.

«Что это? — лейтенант остановился. Его трясло как в лихорадке: рядом упал снаряд и не разорвался.— Нет, не боюсь! — он даже тронул дрожащей рукой разгоряченный чугун.— Вот, смотрите!»—-торжествующе взглянул он на побледневших автоматчиков и, расправив под ремнем складки новенькой, аккуратно сшитой шинели, гордо зашагал дальше.

Артиллерийская канонада не утихала. С поля боя санитары выносили убитых и раненых. Всюду: между камней, по траншеям, в укрытиях — торопливо передвигались матросы. Многие из них были грязные, растрепанные. Встречая лейтенанта, они не приветствовали его и вообще старались не замечать, словно и не офицер он. Поэтому Юрушкин был не в духе. Щегольские усики его топорщились. Гладко выбритое лицо сделалось багровым.

— Дисциплины нет,— говорил он, останавливая матросов.— Воин обязан выглядеть воином в любых условиях. Даже умирая, я застегну свой воинский мундир на все пуговицы...

Однако правда была и в словах майора Уточкина: «Не любят вас матросы!..» «А почему?» — Юрушкин болезненно поморщился.

До командного пункта полка, если пробираться прямо, было недалеко. Но Юрушкин решил свернуть в сторону. Ему не терпелось взглянуть на артиллерийский склад вблизи огневой позиции полковой батареи, укрытой от противника гребнистой высоткой. Там вчера, перед началом боя, он наводил порядок — инструктировал артиллеристов.

Юрушкин лично показал батарейцам, как должен стоять у склада часовой, и теперь хотел еще раз проверить, выполняются ли его указания.

Около штабеля со снарядами, окруженного грудами небрежно сваленных пустых ящиков, неподвижно стоял часовой. Он был одет в аккуратный полушубок, барашковую шапку и добротные валенки. Увидев лейтенанта, часовой четко приставил винтовку к ноге, хотя это он и не должен был делать, вскинул голову, вытянулся, равняясь на проходившего мимо офицера.

— М-молодец! — с ласковой улыбкой посмотрел на часового Юрушкин.— М-моей выучки! Оказывается, есть еще дисциплина на переднем крае!

Лейтенант ответил на приветствие часового. Он хорошо знал, что часовой делает лишнее. Но ведь он приветствовал его, лейтенанта Юрушкина.

«Вот только пустую тару нельзя хранить рядом с боевыми снарядами — не по правилам! Доложу командиру полка об этом...» — нахмурился Юрушкин.

Он не прошел и ста метров, как снова побледнел, ноги подогнулись, и Юрушкин упал, зарывшись головой в снег.

Упали и автоматчики. Один за другим раздались два взрыва.

Юрушкин приподнял голову, огляделся. Сердце его учащенно забилось: от попадания зажигательного снаряда загорелись пустые ящики. Случилось то, о чем предупреждал лейтенант. Пламя быстро подбиралось к снарядам. Часовой, зажав обеими руками рану на шее, замер.

— Сейчас взлетит! — с дрожью в голосе крикнул один из автоматчиков.

Пламя разгоралось.

Часовой вдруг, вскинув винтовку на спину, превозмогая боль, стал отбрасывать от штабеля снарядов горящие ящики. Кругом продолжали рваться вражеские мины.

Юрушкин до крови закусил губу: «Погибнет!»

Огненное кольцо вокруг часового неумолимо сжималось. Казалось, помочь ему невозможно. Вот пламя лизнуло один ящик со снарядами, затем другой, третий. Рукавом полушубка часовой остервенело сбивал пламя. Грохнул еще взрыв... и часовой упал. Юрушкин закрыл глаза.

— Снова ранен! — испуганно сказал кто-то.

Лейтенанту показалось, что снег загорелся под ним, раненый часовой катался на горящих ящиках со снарядами, стараясь своим телом сбить пламя. На матросе тлела одежда. «Сейчас он взлетит на воздух вместе со снарядами!»

— Ч-ч-человек горит! — вскакивая, крикнул лейтенант.

— Остановитесь! — предупредил его кто-то.—Сейчас взорвется склад!

Но Юрушкин видел перед собой только горящего матроса. Он вмиг оказался у склада, перемахнул через пылающие ящики, схватил на руки часового и, обжигаясь, стремительно вынес из огня.

Подоспевшие автоматчики и еще несколько смельчаков-матросов, заразившись примером часового и лейтенанта, рискуя жизнью, спасали снаряды.


Гранитный линкор

Юрушкин бережно, словно самое дорогое, положил на принесенные санитарами носилки потерявшего сознание часового.

— К-как ф-фамилия этого героя? — с волнением спросил он санитара.

— Павел Гудков! — мрачно ответил тот и, помолчав, добавил.— Из наших — сибиряк!

Пожар на складе был ликвидирован.

— М-молодцы! — превозмогая острую боль ожогов, сказал лейтенант автоматчикам и матросам, спасшим снаряды.— Д-доложу о вашем смелом п-поступке командиру полка!

Вид у Юрушкина был сейчас совсем не уставной: будто его долго  коптили над костром — светло-серая шапка сделалась угольно-черной, на новенькой шинели дыры, блестящие кожаные сапоги сморщились,— но... Юрушкин еще никогда не чувствовал себя таким гордым, как сейчас: он впервые увидел обращенные к нему радостные улыбки матросов.

«Может быть, это и есть тот солдатский язык, о котором говорил майор Уточкин?» — подумал лейтенант.

В тесном полутемном помещении командного пункта перед Юрушкиным неожиданно вырос огромный, в грязной, разорванной одежде Ерохин. Он насмешливо и прямо смотрел в глаза лейтенанту. На голове его горела золотыми буквами «Северный флот» все та же бескозырка. Хорошее настроение лейтенанта испарилось. В глазах вспыхнул беспощадный холодный блеск. «Такому и штрафной мало! Немедленно арестую!»

— Товарищ лейтенант, разрешите,— начал докладывать Ерохин.

— Не р-разрешаю! — грозно оборвал его Юрушкин.— П-почему моего п-приказания не выполнили? — полоснул он взглядом по бескозырке.

— Гранитный штурмовал!

— К-крепости штурмуют в-воины!

— А я кто?

— В-вы...

— Я краснофлотец первого батальона первой роты первого взвода!—дерзко перебил Ерохин.

— М-матросы п-первой р-роты герои! Они п-погибли!

— Не все!

— Т-трусы в живых остались! — неожиданно вырвалось у Юрушкина.

— Так я, по-вашему, трус!—кровью налились глаза Ерохина. Он, сжав кулаки, надвигался на лейтенанта.— Пристрелили бы меня лучше, чем такое...

Юрушкин побледнел.

— У-успокойтесь, т-товарищ Ерохин! — поняв свою неосторожность, примиряюще положил он руку на плечо Ерохина.— П-простите, сгоряча я...

— Не вы, а снаряды врага пусть меня успокоят! — Леонид отбросил руку лейтенанта, растолкал сдерживавших его матросов и выскочил под огонь вражеской артиллерии.

— В-вернитесь, вернитесь! — бросился было за матросом Юрушкин. Но лейтенанта остановил Карпов, решительно вставший у него на пути.

Майор строго посмотрел на Юрушкина. Лицо замполита полка осунулось.

— П-простите,— не выдержал всевидящего взгляда Карпова Юрушкин.— Я, т-товарищ майор, к-кажется, с-сделал опять что-то не так.

В самонадеянном взгляде молодого лейтенанта Карпов впервые уловил оттенки горечи, искренности и даже смятения.

— Матрос Ерохин первым был у вершины Гранитного линкора,— сдерживая себя, тихо произнес майор.— Я сам верну его! — и он выбежал вслед за матросом.

— Т-там опасно! — бросился за майором Юрушкин.— С-снаряды р-рвутся!

— Майор Карпов такой же, как и Ерохин: его ничем не устрашишь! — сказал хмурый санитар.— В госпиталь обоих надо, а они, ишь как — один за другим, в самое пекло!..

Выставив грудь, Ерохин шел во весь рост вдоль линии окопов. Ему было теперь все равно. Острая обида грызла сердце, подступала к горлу. «Я трус!.. И правильно назвал он меня так! Флага на вершине Гранитного не сумел поднять! — Он подошел к какой-то траншее, остановился.—А все же за камнем я не сидел... Нет! Эх, Леня!» Он сжал кулаки, и в это время чьи-то сильные руки схватили его за ноги и втащили в траншею.

— Ты что же, сердешный, пулю захотел? — услышал Ерохин голос Сибиряка.— Да это ты, Леня? — удивился он.— Ранен?

Ерохин не отвечал на вопросы друга.

— Что с тобой?

— Так, ерунда...

— Нет, опять что-то от меня скрываешь,— Сибиряк усадил рядом с собой расстроенного друга.— Рассказывай лучше.

— О! Да это старый знакомый — матрос Ерохин! Орел! — подходя к Леониду, весело проговорил Углов.— А тут вас майор Карпов разыскивает,— он сочувственно тронул Ерохина за плечо.— Слышал, слышал о вас. Успокойтесь... Я вот только понять не могу: странный вы, Ерохин, человек—щедрый очень. Голову свою задаром врагу хотите отдать... Или Родины у вас нет?

Ерохин поднял на Углова влажные глаза.

— Есть Родина, товарищ капитан!—дрогнувшим голосом сказал он.— Опять не совладал с собой... Не получилось у меня.., Хотел хорошее, а выходит вроде я — трус...

— Кто это сказал?

— Лейтенант Юрушкин.

Углов поморщился.

— В разведчики пойдете?

— В разведчики? — Ерохин вскочил.

— В мой отряд,— пояснил Углов.

— Спасибо. Любой ваш приказ выполню, товарищ капитан.

— Вражеского полковника в качестве «языка» приведете? — улыбнулся капитан.

— Если поручите — и самого Шредера приведу! — снова стал прежним Ерохин.

— Согласен, Шредера!

Не было сегодня обычного порядка в землянке Юрушкина: постель заправлена кое-как, по столу разбросаны уставы, инструкции, карандаши.

Не лучше и на сердце лейтенанта: случай с Ерохиным не давал покоя, а в гневе сказанное матросом: «Лучше бы вы пристрелили меня, чем такое...» — преследовало его. Юрушкин хотел забыться: пошел в боевое охранение — не успокоило, тренировался в стрельбе из пистолета — не помогло, и даже небывалый по силе артиллерийский огонь противника не отвлек. «А я-то думал, что уже нашел путь к сердцу матроса,— горько усмехнулся лейтенант,— и вот тебе и раз: одного матроса из огня вытянул, а другого чуть до самоубийства не довел! — Юрушкин провел ладонью по небритому подбородку.— Поговорить бы, душу излить кому-нибудь! А кому?..»

Завел было он разговор с писарями, но те только нарочито громко пристукивали каблуками, вытягиваясь перед ним, и официально сухо рубили: «Есть, товарищ лейтенант!», «Так точно, товарищ лейтенант!», «Слушаю, товарищ лейтенант!»— и так без конца — ни одного живого слова.

С офицерами, равными по чину, душевного разговора тоже не получилось: они не любили Юрушкина и часто в глаза называли солдафоном, фельдфебелем и — самое обидное — параграфом.

«Холодно... Кругом ни души, как заблудившийся зимовщик во льдах полюса. Один!»

Юрушкин дотронулся разгоряченной щекой до лежавшего на столе пистолета: неужели нет выхода? И сразу поднял голову: есть!

...Была уже глубокая ночь. С передовой доносились редкие одиночные выстрелы. В небольшой опрятной землянке майора Карпова слабо мерцал желтоватый язычок коптилки.

Уставший, заметно похудевший за последние дни майор собирался лечь спать, когда в землянку вошел Юрушкин.

По голосу, по затуманенным глазам, по вздрагивающим усикам над пухлой губой Карпов видел душевное состояние лейтенанта. Он дружески пригласил Юрушкина сесть.

— Т-тяжело мне, товарищ м-майор!.. — с трудом выдавил из себя Юрушкин. — Все говорят, что я—п-плохой офицер!

Карпов будто не слышал дрогнувшего голоса лейтенанта. Он внимательно смотрел на него, а думал, верно, о ком-то другом — не о Юрушкине. Да и зачем ему думать об этом «параграфе»? Про случай с матросом Ерохиным знают теперь не только офицеры, но и рядовые. Какой позор!

Однако Юрушкин ведь никакого преступления не совершил. Он, как командир, действовал строго по уставу, а разве за строгость можно осуждать командира? Нет, нельзя! Воинский дисциплинарный устав на стороне лейтенанта.

Но почему строгого и требовательного капитана Углова матросы любят, а Юрушкина нет? Значит, лейтенант не вдумывался в дисциплинарный устав.

Карпов оживился, будто подслушал думы Юрушкина, понимающе сощурил добрые глаза, улыбнулся.

— Был сегодня в госпитале, — сообщил он. — Матрос Гудков выздоравливает.

Лейтенант обрадовался.

— Ж-жив будет! Д-дисциплинированный матрос!

— Гудков просил меня передать вам большое спасибо, он никогда вас не забудет!

Лейтенант вскочил. Удивление на его лице сменилось радостью. Нет, с ним такого еще никогда не было! Он хотел что-то сказать майору, да от волнения язык перестал ему повиноваться. Его впервые благодарил рядовой.

— Подвиг совершили, товарищ лейтенант! — продолжал Карпов.— Человека из огня вынесли!

— Это м-мой д-д-долг! — наконец сказал Юрушкин. — А вот с м-матроеом Ерохиным... — он не договорил.

Майор резко поднялся. Худое бледное лицо его сделалось жестким. В глазах — строгость. Юрушкин впервые видел его таким. Теперь перед ним стоял не только душевный друг, отец, учитель, но и суровый начальник.

Лейтенант вытянулся. «Начинается... Тяжелый разговор будет».

Но странно... Майор о главном и не упомянул. Он говорил о матросе Ерохине, о его большом горе, о его думах, подвиге и непоколебимом желании своими руками водрузить флаг на вершине Гранитного линкора.

Рассказывая, Карпов стал прежним, ласковым; в глазах исчезла строгость. Чем ярче становился образ Ерохина, тем тяжелее делалось на сердце лейтенанта. Густой румянец стыда горел на его щеках. «Да, он, Юрушкин, был тогда виноват!»

— Т-товарищ майор! — решительно сказал лейтенант.— П-прошу немедленно послать меня в самое опасное дело... Куда угодно, к-кем угодно, даже рядовым... В-в-видно, не получился из меня офицер!

Карпов молчал. Он внимательно смотрел на Юрушкина.

— Любуюсь вами! — неожиданно сказал он. — Настоящий будет из вас офицер! Требовательный к себе и к подчиненным. Это хорошо!

Юрушкин вначале удивленно, потом растерянно посмотрел на Карпова.

«Издевается, наверное, сколько же можно?»

Но в тоне и в лице Карпова не чувствовалось издевки. Он говорил правду. Из лейтенанта получится настоящий офицер, хотя Юрушкин всегда думал, что он уже образцовый офицер.

— Вот и начальник штаба полка хвалит своего помощника Юрушкина за образцовый порядок, который он навел в делах штаба,— продолжал Карпов.— Остается самое важное — завоевать авторитет и любовь со стороны подчиненных!

«Легко сказать — завоевать любовь подчиненных...» — подумал Юрушкин.

Как и обещал капитан Углов, Леонид Ерохин после трехдневного пребывания в медсанбате был зачислен в разведывательный отряд. А через неделю туда, тоже из медсанбата, пришли Камушко и Арбузов.

Отряд Углова находился на отдыхе.

После краткой политинформации о положении на фронтах, которую проводил сам командир, разведчики собрались в землянке второго взвода. Там было просторней и уютней. Настроение у всех было напряженное: ждали почтальона. Каждый надеялся получить весточку от родных, любимых или знакомых.

Не ожидал весточки только Федя Егоров, молчаливо лежавший на нарах. «Кто мне напишет?» — часто говорил он. Село Алексеевка, где он родился, было оккупировано немцами. Отец — колхозный бригадир — умер еще до войны, мать погибла от бомбежки. Родное село Егоров часто видел во сне. С ним были связаны лучшие годы его жизни. Там он родился, рос, учился, там впервые горячо полюбил. Наташа... «Где она и что с ней сейчас? — Мучительно сжималось сердце. Федор зажмурил глаза. — Нет, лучше не думать об этом».

Гулко скрипнули под его нескладным могучим телом нары. Рядом были друзья-разведчики. Ерохин разбирал пулемет. Семен Сибиряк лежал на нарах и задумчиво смотрел в потолок.

— Сенюша! — подсел к нему радист Амас. — На гитаре играй. Ты хорошо можешь!

— Давай, Сеня!

— Что-нибудь такое, чтобы за душу хватало!

— Ту, Сеня, которую сам сочинил... про любовь, — настойчиво просили матросы. — Спой!

Сибиряк достал из чехла гитару, бережно смахнул с нее пыль, слегка коснулся струн, и глаза его сделались грустными.

Разведчики удобно разместились вокруг Семена, забыв все, с жадностью смотрели на пальцы и лицо Сибиряка.

                                                                                Ты лети, моя песня.

                                                                                Лети к Енисею,

                                                                                Кто-то там в тишине

                                                                                Обо мне загрустил.

                                                                                Это серые очи.

                                                                                Это синий платочек.

                                                                                Та, которой я сердце

                                                                                Свое подарил...

Сдержанно зазвучал берущий за самое нутро мягкий взволнованный голос Сибиряка.

                                                                                Знаю, та не забудет,

                                                                                Помнить ласково будет,

                                                                                Пусть сожмет мой подарок

                                                                                В горячей руке...

— продолжал петь Семен. И будто не губы, а сердце шептало эти простые, близкие каждому воину слова.

                                                                                А о ней, о далекой,

                                                                                Я всегда вспоминаю

                                                                                И грущу, как она

                                                                                Обо мне, в тишине...

                                                                                Ветер лозу сгибает,

                                                                                Но ее не ломает,

                                                                                Не ломается дружба,

                                                                                Не сгорает в огне.

— Правильно, Сеня, будто мою душу на струны выкладываешь! — горячо шепчет другу Егоров. — Как это? «Не ломается дружба, не сгорает в огне»! Хорошо!

В землянке уже негде сидеть. Матросы открыли дверь, вырвавшаяся на простор песня поплыла над голыми сопками и заснеженными землянками.

                                                                                Из холодной траншеи,

                                                                                Неуютной землянки

                                                                                Пусть плывет моя песня

                                                                                К родной стороне.

                                                                                Сероглазой расскажет,

                                                                                Сердце друга покажет,

                                                                                Чтобы помнила всюду

                                                                                Она обо мне...

— Эх, войне бы скорее конец! — говорит старшина своему соседу.

                                                                                Если пуля нагрянет,

                                                                                Сердце жить перестанет,

                                                                                Смерть поставит свою

                                                                                Костяную печать.

                                                                                Засыхают березы,

                                                                                Отцветают и розы.

                                                                                Дружба — нет! — не умрет,

                                                                                Песней будет звучать!..

Совсем тихо пропел последние слова Семен и, положив на колени гитару, задумчиво посмотрел в открытую дверь.

Разведчики не шевельнулись. Они будто продолжали слушать каждый самого себя, свою сокровенную думу о далекой любимой, об отце, о матери, о детях, о друзьях. И казалось, нет такой силы, которая могла бы оторвать их от этих дум. Но такая сила нашлась.

— Идет! — радостно влетел в распахнутые настежь двери чей-то звонкий голос. И это «идет» разорвавшейся фугаской выбросило матросов из землянки. Некоторые от радости влезли на крышу землянки,на небольшую скалу рядом.

— Вижу, в районе высоты сто пять движется черная точка! — наблюдая в бинокль, докладывал Арбузов. — Братцы! Сумка на нем... больше, чем он! Каждому по десяти писем будет!

— Встретим!—и матросы бросились навстречу письмоносцу.

В-землянке остались Ерохин и Егоров.

Долгожданный почтальон со щеголеватыми бачками важно шел по узенькой тропинке. Вещевой мешок, висевший у него за плечами, был объемистый и тяжелый. На многочисленные вопросы встретивших его разведчиков он сознательно, чтобы поманежить, отвечал небрежной шуткой: выдерживал марку фронтового любимца.

— Сашенька, дорогой! Скажи, мне что-нибудь есть?

— А как же, этот вещевой мешок весь твой.

— А мне?

— Тебе завязки от мешка.

— На фамилию Гришкина... не помнишь?

— А как же, помню: голубой конверт и поцелуй вместо марки!

— Ну, не терзай душу! — начинали злиться матросы. — Говори правду.

— Правду-то я, братишки, в мешок запрятал! Вот приду в землянку, развяжу мешок — и сразу узнаете ее, матушку!

В землянке второго взвода снова стало тесно и жарко от горячего нетерпеливого дыхания разведчиков.

Письмоносец, не торопясь, почесал щегольские бачки, снял из-за спины мешок, с трудом сдерживая улыбку, поставил его около себя на стол, медленно развязал, минуту порылся в нем и уже серьезно сказал:

— Писем сегодня нет, одни газеты.

Все сразу притихли, помрачнели, а некоторые стали разочарованно выходить из землянки.

— Есть только одно! — разыскивая кого-то глазами, загадочно сообщил почтальон.

Матросы снова сгрудились около письмоносца.

— Кому же? Кому? — раздались торопливые голоса.

— Федору Егорову! — сообщил письмоносец, подняв над головой письмо.

Матросы удивленно притихли.

— Федя, тебе! — ласково позвал друга Ерохин.

— Бросьте шутить!—сердито поднялся Егоров.

Пальцы Сибиряка вдруг весело ударили плясовую.

Гитару поддержала взводная гармошка, круг расширился.

— Э! Ды... тут фотография! — радостно крикнул Камушко и протянул Егорову письмо.

Ощутив в руках конверт, Егоров преобразился. Мрачные глаза его заискрились, а ноги сами пошли в пляс.

— Эй, шире круг! — и, несмотря на свою нескладную фигуру, стремительно и легко перебирая ногами, он вихрем закружился по кругу.

— Огня больше! — вызывающе вывернул он коленце перед музыкантами. — Пальцами работай! — и пустился вприсядку.

— Вот это Федя!

— А говорили — молчун!

— Да такой всех плясунов перепляшет!

Матросы смеялись, аплодировали, притопывали ногами, все радовались счастью товарища.

— Ну, довольно! — неодобрительно сказал Ерохин. — Ты пляшешь, а тут, может... Читай скорее.

Егоров остановился, потом отошел в угол, распечатал письмо. В конверте была фотография. Федор не сразу решился вытащить ее.

«А вдруг не она!» — Он вынул фотографию и преобразился: стал красивее, стройнее, шире в плечах, а глаза — будто впервые засиявшее солнышко после долгой полярной ночи. С фотографии смотрело на Егорова нежно улыбающееся дорогое лицо.

Музыка оборвалась.

— Покажи, Федя! — первым нарушил молчание Камушко. — Дай глянуть.

— Мы же тебе показывали! — плотнее обступили Егорова разведчики.

Егоров весело посмотрел на товарищей.

— Если уж так хочется посмотреть — пляшите!— задорно бросил он.

Музыканты будто этого и ждали. Они сразу заиграли плясовую. Круг сам собой раздался. И первым, жарко, будто пулеметной очередью, взвихрил по земляному полу Ерохин, за ним — Амас, «огонь кавказский», как звали его матросы. Потом взводный философ Арбузов. И пошли, и пошли. От топота ног гулко сотрясался над головой тяжелый накат и дрожали каменные стены. Плясали все разведчики.

— Милок, готовь обещанное! — крикнул раскрасневшийся Арбузов. — Всем показывай! — промчался он вокруг Егорова.

Но Егоров что-то озабоченно искал. Он еще раз заглянул в конверт, там ничего не было. «Странно, а где же письмо?» — и, случайно глянув на пол, он увидел лежавший у ног, выпавший из конверта маленький листик бумаги. Егоров обрадованно схватил его, развернул, нетерпеливо пробежал по письму глазами — записка выпала из дрогнувших пальцев.

«Федя, твоя Наташа погибла от рук фашистских палачей. Мужайся. Встретимся — расскажу подробно. Твой друг Василий».

Прижав к лицу фотографию, Федор стоял, будто неживой. А разведчики продолжали плясать. Первым заметил горе на лице друга Сибиряк. Он отбросил в сторону гитару, схватил выпавшую из рук Федора записку.

— Что с тобой, Федя? — Прочитав записку, Семен помрачнел. — Прости нас... От чистого сердца хотели... — Он виновато смотрел на друга.— А оно вот как...

Гармоника, словно почувствовав неладное, замолкла. Разгоряченные ноги некоторых матросов еще по инерции продолжали выделывать замысловатые коленца. Но через минуту все остановились. В землянке воцарилась гнетущая тишина.

Сибиряк прочитал разведчикам коротенькое письмо, и они, окружив Егорова, виновато и сочувственно смотрели на него.

— Вы хотели ее посмотреть? — расправив плечи, спросил Егоров.— Смотрите! — Он поднял над головой фотографию.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



Капитан Углов был не в духе. Он хмуро отвечал на приветствия матросов, отругал за непорядок в штабной землянке связного и приказал ему срочно разыскать старшину отряда. Никогда еще разведчики не видели таким своего командира. Ведь только вчера командующий лично вручил ему и многим разведчикам ордена. Радоваться надо, а он...

Однако никто не знал, что сегодня капитан получил от командующего взыскание. А случилось это так. Генерал с Угловым, пробираясь на командный пункт одного из батальонов, увидели группу матросов. Обмундирование на матросах было грязное, порванное, протертое на животах. Лица лохматились бородами.

— Кто это? — удивился генерал.

— Матросы...

— Ваши?

— Мои...— признался капитан и, помолчав, добавил: — Простите, товарищ генерал... Трудно. Каждый день тяжелые рейды в тыл врага... Кровавые стычки...

— А этот тоже ваш? — подошел Семин к опрятно одетому, подтянутому матросу.

— Мой. Старший матрос Ерохин.

— Вы товарищ Ерохин, часто совершаете рейды в тыл врага?

— Так точно, товарищ генерал!

— На животе ползаете?

— Каждый раз, товарищ генерал.

— Однако воинского вида вы не потеряли, матрос Ерохин. Молодец! — Генерал строго взглянул на Углова.— Это лейтенант Юрушкин помог ему сделаться таким! Кое-чему вам, капитан, не мешает поучиться у Юрушкина!

Последние слова генерала больше всего омрачили Углова.

В землянку вошел грузноватый, с обвислыми светлыми усами старшина отряда. Внешний вид старшины был не намного лучше, чем у разведчиков: порванная шапка-ушанка съехала на затылок, из-за воротника помятой гимнастерки выглядывал давно не стиранный подворотничок. «Каков поп, таков и приход»,— нахмурился Углов.

— Товарищ капитан! — мешая русский выговор с украинским, начал старшина.— Случилось лыхо!..

Углов насторожился.

Старшина переступил с ноги на ногу, виновато потупил глаза.

— Что же вы замолчали?

Набравшись храбрости, старшина продолжал:

— У солдат обнаружены...

— Вши?! — сердито перебил его Углов.

— Так точно, воны...

Капитан устало опустился на табурет. «Этого еще не хватало... Сначала у матроса неряшливый воинский вид, потом грязь, а затем и...» — Углов решительно поднялся и придирчиво осмотрел старшину.

— Садитесь, Галушко! — указав на табурет около стола, приказал Углов. Он принес воду, наточил бритву, и скоро нечесаные кудри старшины и его знаменитые усы валялись у ног капитана.

— Теперь снимайте гимнастерку!

— Що вы з мною робытэ!..— растерянно пролепетал старшина.

— Повторять приказание не буду.

Галушко торопливо снял гимнастерку. Углов на глазах опешившего старшины стал аккуратно пришивать к ней чистый подворотничок.

— Товарищ капитан!—взмолился Галушко.— Краше покарайтэ, посадите на губу... разжалуйте мене...

Но капитан молча продолжал шить.

На свежепобритой голове старшины блестели крупные капли пота, в глазах стояли слезы: старшине отряда командир пришивал подворотничок. Какое еще наказание могло сравняться с этим!

— Одевайтесь!

Капитан передал старшине гимнастерку.

Старшина быстро надел ее, подтянулся, и грузноватоеть его будто исчезла — на много лет, казалось, помолодел старшина.

— Орел! — любовался преобразившимся старшиной Углов.— Таким начальник должен появляться перед подчиненным всегда!

Старшина вздохнул, вытер платком пот.

— Тяжко разведчикам,— глухо выдавил он.— Як у чертяки у пекли... Каждый день бои... Баньку три месяца не бачилы...

— Баньку?! — вдруг широко улыбнулся капитан.— Хорошо бы, старшина, нашу, сибирскую! С веничком!

— Будет, товарищ командир!

— Да такую, чтобы коренной сибиряк на полке от пара не усидел. Через пять дней доложите о готовности! Принимать буду сам.— Углов озорно посмотрел на старшину.— Приму тогда, когда жаром меня из бани выживете.

Матросы с увлечением взялись строить сибирскую баню. Строили ее на берегу круглого озера, в навесной скале, в двухстах метрах от передовой. Работа спорилась. Через пять дней старшина доложил командиру о готовности бани. Углов немедленно пришел принимать ее. Он со знанием дела ощупал стены, осмотрел кладку печи и простучал каблуком пол.

— Неплохо! — разделся.— Проверим еще на веник! — влез на полок.

Старшина вручил ему распаренный в кипятке веник из карельской березы. Сам опрокинул на раскаленные камни черпак с водой. Камни весело с треском зашипели, и новая баня наполнилась густым паром.

Капитан энергично парил покрасневшую спину, бока и поднятые кверху ноги.

— А ну, еще парку! — крикнул он старшине.

И старшина один за другим опрокидывал черпаки с водой на горячие камни. В бане стало жарко. Капитан волчком вертелся на полке. Он кряхтел, охал и остервенело хлестал себя до тех пор, пока веник не превратился в голячок.

Не слезая с полки, капитан помылся, окатился холодной водой, оделся и молча прошел мимо озадаченных разведчиков в свою землянку.

Матросы без слов поняли, что сибирская баня пока не получилась. Они снова взялись за работу. Скоро баня стала еще жарче. Но и на этот раз командир мылся на полке.

— Срам! Не знаю, що робыть...

— О чем это вы, товарищ старшина? — спросил Сибиряк, только что вернувшийся из многодневного рейда в тыл врага.— Письмо нехорошее из дома?

— Горше.— И старшина рассказал Семену про неудачу с баней.

— Поручите мне попарить капитана! — улыбнулся Сибиряк.

Двое суток матросы трудились над усовершенствованием бани. Они привезли с побережья особые камни. Из них по-сибиряковски смастерили печку-каменку. Переделали потолок, окно, двери и доложили старшине. Он сначала сам испробовал ее на веник. Обрадовался и пригласил капитана.

В бане Углова встретил Семен. Около него стояло ведро с холодной водой. Капитан понял: на этот раз ему на полке не усидеть. Он хорошо знал Сибиряка.

Вместе с командиром на обширном полке разместилось несколько матросов — коренных сибиряков. Среди них был и «чемпион веника» — Паша Гудков.

Испытание бани началось. Семен обрушил на раскаленные добела камни огромный черпак с горячей водой. Раздался взрыв. Напором пара раскрыло дверь. Сибиряк быстро захлопнул ее.

— Поддай, Сеня! — виртуозно орудуя веником, ликовал Гудков.— Холодновато, дружок!

— Не замерзнешь, Паша! — Сибиряк спокойно, расчетливо опрокидывал черпаки с водой на раскаленные камни. Они взрывались, трещали, шипели. Густой белый пар горячел. Семен на секунду всовывал разгоряченную голову в ведро с холодной водой, охлаждался и снова не спеша продолжал работать.

Матросы-сибиряки уже стонали, кряхтели и громко охали: нестерпимо больно палило спины, руки и ноги. Кружились головы.

— Живьем горю! — крикнул кто-то и опрометью бросился из бани. Скоро за ним последовали и другие.

На полке остались двое: капитан Углов и Павел Гудков.

Сибиряк с прежним спокойствием наращивал пар. В бане стало трудно дышать. Но свистели на полке веники, трещали под подвижными телами доски и угрожающе шипели камни.

— Давай, давай! — не унимался Углов.

«Чемпион веника» слабел, тяжелела голова, не повиновались руки. Однако перед соперником он слабость свою не выдавал.

А капитан буйствовал.

— Хороша! А ну, Семен, еще черпачок!

Гудков не вытерпел.

— Довольно! — само собой вырвалось у него. Павел кубарем скатился с полка.

— «Чемпион веника» упарился! — смеялись матросы.

— Сеня кого хошь упарит! И с капитаном то же будет! — неуверенно предположил кто-то.

Но с капитаном этого не случилось. Он просил еще парку. А когда стало невмоготу, потемнело в глазах, больно ущипнул себя. Молча спустился с полка. Под пытливым, насмешливым взглядом Сибиряка помылся на полу, неторопливо вышел из бани.

— Такого не упаришь! — любуясь капитаном, сказал Сибиряк.— Каков в бою, таков и в бане! Наш, сибиряк!

После купанья Углов собрал всех разведчиков. Поздравил их с отличной баней. А потом приказал старшине побрить, остричь наголо всех матросов, заменить рваное обмундирование и каждую неделю пропаривать матросское белье в жаркой бане.

— И если у кого-нибудь из разведчиков заведутся вши, знайте, старшина, я буду парить вас так, как парил сегодня меня матрос Сибиряк!

Связной подал генералу радиограмму. Прочитав ее, Семин озабоченно подошел к висевшей на стене карте. Слегка прищуренные глаза его устремились на северо-западную оконечность материка. Здесь, у безымянных фиордов, авиаразведка обнаружила конвоируемый соединением боевых кораблей огромный караван транспортных судов. Через несколько часов начнется морское сражение.

Командующий Северным флотом сообщал: «Вражеские корабли хотят снова прорваться через правофланговый залив Угрюмого к городу Н.— питающей базе шредеровского гарнизона. Они накапливают в районе Гранитного линкора силы. Готовят новое наступление на Угрюмый. Надо сорвать это наступление,— седоватые брови Семина сошлись над переносьем. Врагу неоднократно удавалось прорываться к городу Н. Но на этот раз он не пройдет.

Командующий флотом и генерал Семин не знали, какой груз доставляли гитлеровцы в район Гранитного линкора. Разведать это было поручено Углову.

Капитан задумался: в дневное время, на глазах у наблюдателей противника, в море добыть «языка» казалось невозможным. И все же опытный разведчик нашел выход.

Своими мыслями капитан поделился с командиром отряда катеров Чуприным.

— Ух, дерзко! — загорелось нетерпением лицо старшего лейтенанта.— Каждый моряк мечтает о таком ударе!

Катерники увлеклись замыслом Углова. Они, воспользовавшись туманом, спрятали катера в незаметной бухточке правофлангового залива. Здесь у врага каждый камень был на счету и пристрелян — самая узкая часть залива: шесть миль. Шредер не мог даже подозревать, что под стволами его береговых пушек притаились три русских катера.

Матросы Углова укрылись на наблюдательных пунктах. Капитан приказал им следить за морем — ждать появления каравана.

Ерохин с Сибиряком замаскировались на вершине прибрежной скалы. Отсюда они просматривали весь правофланговый залив.

Быстро бежит время. Уже два часа ночи. На морском просторе ни пятнышка — зеркальная гладь, необычная тишина. Только далекий трепетный взлет стаи вспугнутых куропаток изредка нарушает ее. Над зеркальным спокойствием залива стелется легкая голубоватая дымка. Воздух холодный и прозрачный. Жадно, полной грудью пьет его Ерохин и не может напиться-надышаться. Ох, как хорошо! Он ликующе глянул кругом. Ему показалось, что даже мрачная вершина Гранитного сегодня радовалась вместе с ним. Но радость скоро сменилась тревогой. Ерохин насторожился, впился глазами в горизонт. Там вырисовывались очертания вражеских кораблей. Над ними, охраняя, кружились эскадрильи самолетов. Такого огромного каравана Угрюмый еще не видывал.

— А где же наши? — нетерпеливо затосковал Ерохин.— Силища-то какая! — Ему снова захотелось на морской простор: на торпедный катер, на подлодку, на быстроходный большой корабль!..

— Леня! — вывел матроса из оцепенения Сибиряк.— Наши!

Из-за северного мыса Угрюмого показались эскадры кораблей.

— Эх! — вырвалось у Ерохина. И после минутного молчания он грустно добавил: — Ни пуха вам, ни пера!

Боевые корабли обеих сторон осторожно сближались.

В воздухе сражение уже началось. Дрались истребители. Прорвавшиеся к каравану бомбардировщики пошли в пике. Вздыбились около транспортов огромные султаны взрывов. Густо задымил эсминец врага. Вот горящий советский бомбардировщик с тяжелым бомбовым грузом врезался в транспорт. Мощный взрыв взбудоражил зеркальную гладь моря. Зрелище для наблюдателей с Угрюмого необыкновенное. Ерохин выскочил на вершину скалы.

— Так его! Так! — размахивая руками, кричал он.— Герой летчик!

Наконец вступили в бой боевые корабли. Североморцы обрушили шквал огня на флагманский крейсер. Он был поврежден, но продолжал остервенело отстреливаться. От его огня горел уже советский эсминец. Сражение разгоралось. Враг терял корабли. И все же караван продолжал упорно прорываться вперед. Матросы-разведчики, следившие за ним, мрачнели. «Неужели опять пройдет?» Нарастала дуэль и между береговой артиллерией. Противник пытался уничтожить береговые батареи Угрюмого — самые опасные для каравана. Это ему не удавалось. Враг не унимался, он бросил на помощь береговикам юнкерсы. Но и у юнкерсов неудача. На них обрушились краснокрылые истребители.

Наблюдая за воздушным боем, Ерохин забыл про морское сражение. Его внимание привлек самолет с двойкой на хвосте, который на глазах Леонида спустил на дно морское трех юнкерсов. Вместе с напарником — «тройкой» — он отправил туда же четвертого и уже устремился за пятым, да не удалось — самого сбили.

Над морем раскрылся голубоватый купол парашюта. Он опускался на середину залива. Леонида будто волной смыло со скалы.

Отовсюду к воде спускались матросы. Они хотели помочь товарищу. А как помочь? Как спасти человека? От берега он далеко, лодки или катера поблизости нет. Ерохин не раздумывал, быстро разделся и решительно прыгнул в море. Его примеру последовали другие матросы. Обжигающий холод заставил пловцов вернуться. Только Ерохин не сдавался, продолжая с отчаянным упорством плыть дальше.

Павел Гудков раздобыл надувную лодку. Оживление на берегу усилилось. Это заметили два мессера. Они устремились на суетившихся у лодки североморцев. На выручку матросам подоспел напарник «двойки». Один из мессеров скоро задымил и врезался в скалу, другой стал поспешно уходить, его преследовал советский истребитель. Оба самолета скрылись из виду.

Теперь к советскому летчику спешил вражеский катер. Заметив это, Сибиряк немедленно по радио сообщил своему командиру. Углов видел все, что происходило в заливе. Видел это и Чуприн. Волнуясь за судьбу летчика, он тоскующе смотрел то на приближающийся караван, то на виднеющегося в море летчика. Со всех сторон устремлялись к нему взгляды катерников. Но что он мог сделать? Ведь матросы и сами понимали сложность обстановки: стоит катеру выскочить из засады, и все пойдет прахом. Противник заметит их и разгадает замысел, боевая задача не будет выполнена.

Волновались и на берегу.

— Артиллеристы почему не помогут? — глухо сказал кто-то.— Разнесли бы эту посудинку!

— Им сейчас не до посудинки,— рассудительно возразил Сибиряк.— Караванище под носом! Крейсер вон, рядом!..

Морское сражение уже втягивалось в залив. Вдали виднелись тонущие суда. Караван заметно поредел, однако упорно продолжал продвигаться вперед. Над ним опускались клубообразные густые хвосты сизого дыма. Их оставляли специальные самолеты. Дымовая завеса ширилась. Она заволакивала залив.

Наблюдатели Угрюмого нервничали: артиллеристы вели огонь наугад—больше по площади. Самолеты бомбили вслепую. Гитлеровское командование, очевидно, ликовало. Дым подступал и к летчику. Тот выбивался из сил, с трудом плыл к своему берегу. Навстречу ему, забыв про опасность, плыл Ерохин. Леонида скоро догнал Павел Гудков. Он втащил друга в лодку, малость погрел его стопкой спирта. Но Ерохин больше согрелся, работая веслом. Лодка была уже недалеко от плывущего. Что это? Леонид схватил лежавший на дне лодки автомат, Гудков приготовил к броску гранату: из дыма вынырнул вражеский катер. Он был ближе к летчику, чем они. Да и морякам теперь угрожала неминуемая гибель — отступать было поздно. Матросы продолжали плыть вперед. Однако вражеский катер или не спешил, или не видел резиновой лодки. Замедлив ход, противник решил пленить русского аса. А летчик, ныряя, плыл прочь от катера. Гитлеровцы злились, бросали спасательные круги, концы тросов, угрожали. Русский не сдавался.

Руки и ноги пилота скручивали мучительные судороги. Грудь онемела. Что же это, смерть?.. Он снова нырнул, а вынырнув, совсем близко от себя увидел лодку. От такой неожиданности и силы будто прибавилось. Над головой летчика проревел истребитель напарника. Значит, о нем помнят...

Сильные матросские руки подхватили летчика и втащили в лодку.


Гранитный линкор

— Так вот ты какой! — говорил Ерохин, энергично растирая спиртом посиневшее тело пилота.

— Да таких, как ты, дорогой, не то что фашисту, Баренцеву морю не одолеть!

Летчик тревожно приподнялся, огляделся вокруг: невдалеке тонул подбитый артиллеристами катер врага.

Три катера, искусно замаскированные под прибрежные камни, слегка покачивались. Недовольные ожиданием катерники напряженно смотрели на командира. Он их удерживал. Ведь рядом, в заливе, разгорелось сражение. Они только что сами видели, как в гущу дыма ринулось соединение торпедных катеров. Из дымовой завесы донеслись частые беспорядочные залпы корабельных батарей, а вот, заглушая их, загрохотали раскидистые взрывы: рвались торпеды, взрывались корабли. Шло ожесточенное сражение.

Чуприн чувствовал, что катера торпедировали вражеские корабли с близкого расстояния, те,очевидно, в упор били по катерам из корабельных пушек.

— Долго еще? — теряли терпение матросы.— Помочь надо!

Но Чуприн приказал ждать. Он теперь, больше вслушивался, чем всматривался. Орудийные залпы и взрывы торпед слышались совсем близко: значит, караван входит в самую узкую часть залива. Вот взрывы и залпы оборвались. На морской простор выскочили торпедные катера. Их оказалось намного меньше. Но и караван врага поредел. Скоро наблюдатели Угрюмого убедились в этом — заметили всюду проступающие сквозь дым тонущие транспорты и боевые корабли.

Однако враг продолжал рваться к городу.

— Пора! — настойчиво говорили матросы.— Пропустим все!

— Терпение!—Чуприн видел, как, перегруппировавшись, катерники снова пошли в атаку.

Вот совсем рядом с маленькой бухточкой мелькнул в дыму остов огромного крейсера.

— Вперед! — бросил Чуприн.— Полный вперед!

Три катера, неожиданно даже для своих наблюдателей, выскочили из засады, нырнули в гущу дыма и через минуту оказались перед покачивавшимся на мертвой зыби вражеским флагманом. Медлить нельзя. Секунда... другая, и... дрогнули торпедные аппараты. Качнулись катера. Зашаталась стальная стена, торпеды глухо грохнули в бронированном теле крейсера. Флагман резко накренился и стал грузно, будто нехотя, погружаться в море. На борту тонущего корабля поднялась суматоха: солдаты и офицеры в панике бросались за борт. Чуприн приказал подбирать тонущих.

Неожиданный удар по крейсеру привел в замешательство гитлеровцев. Их боевые корабли и транспорты заметались и плотно скучились. Этим воспользовались североморцы и завершили разгром вражеского каравана.

ГЛАВА ПЯТАЯ



Командующий северной группой гитлеровских войск генерал фон Фугель взбирался на вершину Гранитного линкора. Хотя с его румяного, не в меру полного лица скатывались на борта генеральской шинели крупные, быстро застывающие на морозе капли пота, он упрямо карабкался вверх. Сопровождавшие генерала штабные офицеры с трудом поспевали за ним, а некоторые остались далеко позади.

 — Куда им,— бросил генерал журналистам, не отстававшим от него.— В их годы я орлом по скалам летал!

У железобетонного дота, врезанного в неприступную со стороны Угрюмого скалу, Фугель задержался.

— Вот она, крепость фюрера! — кивнул он на вершину высоты,—Это монумент нашей славы!

Журналисты жадно ловили каждое слово фон Фугеля и торопливо записывали в свои блокноты.

— Великолепный наблюдательный пункт! — оглядывая из амбразуры дота полуостров, продолжал генерал.— Отсюда я все вижу!

— Комендант укрепрайона полковник Шредер! — подбегая к Фугелю, четко доложил офицер.

— Рад видеть вас, славный герой Нарвика! — с напускной лаской приветствовал генерал полковника.

— Хайль Гитлер! — четко выбросил вперед руку Шредер.

— То, что я вижу здесь — шедевр военного искусства! Сам великий Мольтке позавидовал бы, увидев ваш неприступный Гранитный линкор! — Генерал закурил сигару и добавил: — Надеюсь, что в самом скором времени непокорный полуостров будет покорно стоять на коленях перед его грозными башнями. Не правда ли, господин полковник?

Шредер не ответил. Он молча смотрел на валявшуюся у пулемета пустую коробку из-под патронов.

— Генерал Семин будет, как эта жестянка, лежать у ваших ног! — Фугель пнул коробку носком сапога.

Горькая, еле заметная улыбка прозмеила тонкие сухие губы полковника: «Нет, не знаешь ты русских!»

— От взятия этого паршивого полуострова зависит судьба всего Севера,— продолжал генерал.— Он у нас, как кость в горле у льва — не можем и шагу вперед сделать, не вытащив этой кости! Но мы ее скоро вырвем!

Журналисты без устали продолжали исписывать свои блокноты. Шредер по-прежнему молчал.

— Что же вы молчите? — раздраженно спросил полковника Фугель.

— Мне нечего сказать, господин генерал! — Шредер покосился на журналистов.

Оставшись в доте вдвоем, генерал сухо бросил:

— Слушаю, полковник! — и, не дожидаясь, когда полковник начнет говорить, добавил:— Кстати, я послал в ставку представление на присвоение вам генеральского звания.

От этих слов в бесцветных глазах Шредера на секунду вспыхнула радость и снова погасла.

— Вас это, полковник, не обрадовало?

— Раньше бы обрадовало, а теперь...

— Странно.— Фугель от удивления даже присел на лафет пушки.

— Я прошу, господин генерал, немедленно прислать мне надежное подкрепление! — Шредер сощурил глаза.— Вы только что сказали, что от взятия полуострова зависит судьба всего Севера, а я говорю, что если мы потеряем Гранитный линкор, то солдаты потеряют веру в нашу победу!

Генерал раздраженно встал.

— Что слышу, полковник?!

— Я делаю все, что от меня зависит. Но не забывайте, господин генерал, перед нами не просто русские, нет! Это русские матросы, сибиряки, воспитанные большевиками. Наши солдаты справедливо называют их «черными дьяволами».

— Ну и что же? Боитесь?

— Боюсь не за себя, за Германию!

— А разве славные егеря не герои Дюнкерка и Нарвика? — процедил сквозь зубы генерал.— Под вашим командованием — лучшие непобедимые рыцари! У русских в три раза меньше штыков, чем у вас, они внизу, вы — наверху; они отрезаны от своих баз, а вы как у королевы за пазухой. К вашим услугам все!

— Я прошу подкрепления! — еще тверже сказал полковник.— Лучше себя недооценить, чем переоценить.—Он ближе подошел к генералу.— Мы, занимая господствующую высоту, наносим большевикам каждый день значительные потери... Но и сами несем не меньше от их артиллерии! А если представить себе, что Гранитный линкор в их руках?

— Этого не может быть!

— Я тоже так думаю, не может... Но их десанты всегда появляются там, где их не ждешь,— Полковник тяжело вздохнул.— Русские взрывают наши склады, нарушают связь, уничтожают укрепленные пункты. И как вам известно, некий капитан Углов уже много раз безнаказанно высаживался в наших тылах! Русские скоро сделают наше пребывание на Севере невозможным. Уже сейчас у многих егерей, по заключению врачей, появляются признаки сумасшествия: им за каждой скалой мерещатся «черные дьяволы», «посланцы смерти».

— Довольно, полковник! — резко оборвал его Фугель.— Вам, видно, тоже всюду мерещатся «черные дьяволы»! — Он помолчал.— Я назвал вас в донесении фюреру «стальным полковником», но теперь вижу...

Сильный взрыв вблизи дота заставил генерала замолчать. От последующих взрывов задрожали железобетонные стены.

— Немедленно подавить огонь русских батарей! — приказал полковник по телефону.

Только что казавшийся безжизненным полуостров зарделся зловещим заревом. Фугель, сжав кулаки, смотрел в амбразуру. Ему стало холодно. Он дрожал, дробно стучали зубы, а тут еще от телефонного аппарата спокойный голос полковника докладывал:

— Два прямых попадания в склад с боеприпасами. Уничтожена минометная батарея. Разбита кухня второй роты. Много убитых. На правом фланге разрушены два железобетонных дота...

После ухода генерала Шредер долго без цели бродил между обледеневших камней. Все ему казалось безразличным, ненужным, даже собственная жизнь. «Стальной полковник! Полковник Семин за то, что не пустил меня на Угрюмый, стал уже генералом! А я... Нет, воевать с Россией гибельно для Германии... Даже Наполеон навсегда похоронил свое могущество на ее бескрайних просторах. Но то была нищая отсталая страна, теперь она стала другой — страшной!..— Шредер вошел на командный пункт.— Не надо было начинать эту войну. Ну, а уж если начали, так надо было кончать, немедленно, после поражения под Москвой. Поход на Сталинград...»

Зазвонил телефон. Простуженный голос начальника штаба доносил:

— На правом фланге русские матросы во время артналета похитили командира одного из батальонов вместе с адъютантом!

«Так, пожалуй, и меня украдут»,— полковник зло погасил недокуренную сигарету.

Опять телефонный звонок, и снова неприятность: катера русских час тому назад ворвались в энский порт и на стоянке потопили эсминец и две баржи с грузом.

«Это уж слишком! — зрачки задумчивых глаз Шредера остановились.— Однако какая дерзость!.. Сознаюсь — любуюсь ими! К черту Мольтке! На свалку Шлиффена! Они плохо учили нас побеждать! Побеждают теперь Суворов, Кутузов и полководец... марксизм! — Он налил стакан коньяку и залпом выпил.— Так можно и самому стать коммунистом, красным! — Налил еще стакан и опять выпил.— Нет, Шредер не красный! Он еще скажет свое слово! Плохо ценит его фюрер! Зато хорошо знают «стального полковника» большевики! Гранитный линкор, созданный Шредером, они запомнят на всю жизнь и, пока я жив, ни один русский не посмеет влезть на его вершину! Я раздавлю их!.. Я... Я...»

Настойчиво звонит телефон.

— Опять эти «черные дьяволы»,— схватив трубку, пьяно кричит полковник.— Теперь кого они похитили? Может, генерала Фугеля?

Почтальон шел из штаба обороны на передний край. Вместительная сумка его была полна писем. Настроение у почтальона было на редкость песенное. Несмотря на рвавшиеся кое-где снаряды, он тихо, взволнованно пел. Голос у него мягкий и задушевный, не поет, а ласково шепчет о любимой родине, о заботливой матери и о большой, нечаянно нагрянувшей любви... Скрипит под ногами посеребренный легким морозом снег, позвякивает за спиной автомат, да по-прежнему ласково звучит голос почтальона.

Слушают его песни сидящие у землянок и в траншеях матросы. Согреваются их давно очерствевшие сердца, и даже Гранитный кажется им не таким грозным...

В левом кармане гимнастерки почтальона лежит толстое, в розовом конверте письмо. Почтальон сам несет его своему адресату... Елене Ильичевой.

Для Ильичевой же в сумке его лежало еще несколько писем и все местные — от матросов и командиров гарнизона Угрюмого. Эти не опасны. Лена обычно их не читала. Но одно письмо!..

Лене сегодня почему-то хотелось плакать.

В землянке было холодно, на душе еще холодней. Ведь сама во всем виновата... Столько времени терпеливо ждала его, а встретились — и на тебе!.. Лучшего придумать не могла: парадным шагом промаршировала мимо, наплевать, мол, на капитана. «Гляньте, как Лена равнодушна к нему! Не хотел столько дней дать весточку о себе, так вот за это... холодное равнодушие...» Но равнодушна ли она к Углову? Ведь обманываешь, Ильичева, сама себя! Эх, Ленка, Ленка, глупая ты, дурочка! Кто ты есть? Чего еще хочешь? Кого корчишь из себя? Недаром говорят матросы: «Лене бы не воевать, а цыплят в инкубаторе выводить». А она, ишь ты, на капитана Углова плюет... Да разве капитану Углову она пара? Ему не такая нужна... Особенный он, особенную ему и надо... Однако что с ней? Почему дрожит, словно в лихорадке? Почему места себе не найдет? Хотя бы Соня скорее пришла, что ли! Лена отыскала под кроватью небольшую чурочку, расколола ее, положила в печку, туда же бросила пачку нераспечатанных, еще вчера принесенных писем, сердито чиркнула спичкой, и непрочитанные письма вспыхнули веселым пламенем.

В землянке стало теплее и уютнее, но грусть не оставляла Лену, непрошеные горькие думы лезли в голову. Почему в жизни бывают такие странности: хороший офицер поговорил однажды ласково, по-человечески с девушкой, а та уже и нос кверху: ухаживает офицер за ней — и претензии к нему... Так вот и у Елены Ильичевой с капитаном Угловым получилось... «Нет, Ленка, хватит с тебя, не по себе дерево рубишь! Выбрось Углова из головы!»

Она прислушалась: за окном скрипел под чьими-то сапогами снег. Кто это? Может, Соня? Нет, Соня в валенках... «Наверное, почтальон!..»— и на щеках Лены вспыхнул румянец, нетерпеливо устремилась к двери.

На пороге действительно появился почтальон.

— Сашенька! — обрадовалась она.— Милый!

Эта неожиданная радость смутила почтальона.

Глаза его потеплели: Лена обрадовалась ему, видно, она ждала его... Но почему девушка так пристально смотрит на сумку? Разве там глаза и сердце человека? Почтальон съежился. Эх, дурень ты, дурень! Недогадливый... Ждет она, да не тебя!

Он медленно, нехотя раскрыл сумку. Лучше бы всю ее в печку, в огонь.. Ведь не его, а чужая радость в этой сумке! Да нет, пожалуй, не в сумке... Не в сумке!..

— Скорее же! — торопила Лена.

Саша будто и не слышал ее. Хотелось еще помедлить, отсрочить окончательный приговор. Однако теперь уже все равно!.. И он решительно достал из сумки пачку писем.

— От местных влюбленных! Весь гарнизон Угрюмова у ваших ног, матрос Ильичева!

— Смеетесь?

— Не смеюсь. — Почтальон взвесил на ладони письма.— Вот он, ваш гарнизон! — и взволнованно перебирая письма, стал называть их авторов. Среди них были рядовые матросы, сержанты, офицеры.— Только генерала еще не хватает!

Грусть на лице Лены сменилась гневом.

— Не за этим я здесь! — она вырвала письма из рук почтальона и, даже не взглянув на них, швырнула в печку.— Так со всеми будет!

— Со всеми ли? — глаза почтальона снова потеплели. Одно его желание сбылось: огонь испепелил письма многочисленных соперников. Надежда ожила. Он решительно вынул из левого гимнастерочного кармана письмо.

— А это... от меня!

Лена в упор, строго посмотрела на него,

— И вы?

— И я...

— Сашенька, милый,— горечь слышалась в голосе Лены.— Не вы, другой по сердцу мне,— и она дотронулась письмом до пламени.— Не сердитесь, так будет лучше для вас и для меня...

Что мог он сказать на это? Он только с тоской смотрел, как в печурке догорала его последняя надежда.

— Я не сержусь, Лена,— с грустью сказал он, передавая ей письмо.— Еще одно...

— От вас?

— Узнаете сами...

— Пусть огонь узнает! — Лена сердито бросила в печку и это письмо.

— Что вы сделали! Это же...

— От Углова?—догадалась Лена и побледнела. Она устремилась к печурке. Но было поздно...

Просторная врубленная в скалу землянка. На широком приземистом столе разузоренные цветными карандашами, изъеденные резинками развернутые карты. На стене над столом отрывной календарь 1944 года.

Генерал Семин, заложив руки за спину, молча шагает по землянке. Скрипит, гнется под его могучей фигурой дощатый пол. Добрые глаза его холодно поблескивают из-под седеющих бровей.

Снаружи доносится порывистый вой ветра. Неспокойно на сердце у генерала: Гранитный линкор не взят... Людей зря потеряли... И каких людей! Семин тяжело опустился на стул. И опять безжалостным укором лежит перед ним развернутая схема полуострова. На ней четко очерчен перешеек, а в середине ежистый сгусток горизонталей — зловещая высота.

Так продолжаться больше не может! Семин сердито перечеркнул им же разработанный план: новой атаки.

«Ерунда, не то!» Взгляд его задержался на вражеских газетах и листовках, лежавших на столике.

— «Русские разобьют себе голову о нашу крепость». «Наш «Линкор» непобедим». «Дух фюрера делает нас сверхчеловеками»,— прочитал генерал.

«Врут, все врут!» — генерал смял одну из листовок.

Глухо выл за окном ветер. Из соседней землянки доносились берущие за сердце звуки гармоники и любимая песня.

                                                                              Что стоишь, качаясь,

                                                                              Тонкая рябина,

                                                                              Головой склоняясь

                                                                              До самого тына?

Неслышно, на цыпочках подошел к генералу связной, осторожно дотронулся рукой до его плеча.

— А, кто? —вздрогнул Семин.— Петр Иванович, ты?

— Я, товарищ генерал. Наша песня вам не мешает? Мы ведь тихонько ее поем...

— Нет, Петя, песня никогда не мешает.

Петр Иванович подошел к окну, заботливо заделал в нем дырку, убрал с подоконника снег и участливо посмотрел на задумавшегося генерала.

— Пурга... В двух шагах ничего не видно. На море шторм. Темень кромешная.

— Пурга, говоришь? На море шторм, говоришь? — Семин решительно поднялся. Холодный блеск в глазах генерала исчез. Разгладились на высоком лбу глубокие морщины. Он взял карандаш и придвинул ближе к себе карту Угрюмого...

Стремительно пробежала красная линия из-под карандаша генерала через широкий залив на вражеский берег и, сделав крутой загиб, угрожающей стрелой впилась с тыла в высоту Гранитного линкора. «Так будет правильно!..» Семин хотел уже взять телефонную трубку, но снова вошел Петр Иванович и доложил о прибытии капитана Углова.

— Рад вам! — Генерал крепко пожал руку капитану и, подставив стул к столу, пригласил сесть.— Пурга?

— Буря, товарищ генерал! — с ресниц Углова сорвались оттаявшие льдинки.— Такой еще не было!

Семин испытующе посмотрел на Углова.

— Море видели?

— Ух и злое оно сегодня! Утесы разбить хочет! — воодушевленно продолжал Углов.— Волны с Гранитный будут!

— Восемь баллов?

— Больше!

— Видимость?

— По телефонному проводу к вам добирался!

— Хорошо! — не то Углову, не то себе сказал Семин.

«Бурей интересуется,— улыбнулся капитан, — кажется, мы с ним думаем об одном...»

— Выдержите такой шторм? — спросил генерал.

— Мои разведчики выдержат! — твердо ответил Углов.— Только выдержат ли катера?

— Командовать катерами будет старший лейтенант Чуприн.

Семин развернул перед Угловым карту.

— Вы, Николай Степанович, я вижу, догадываетесь о моей идее?

— Я, товарищ генерал, давно об этом думаю! — Углов нетерпеливо заглянул в карту Угрюмого.— В такую бурю на быстроходных катерах форсировать правофланговый залив и высадить ударный отряд на вражеский берег!

— Неожиданно для Шредера ворваться на вершину Гранитного линкора с тыла,— продолжал мысль Углова Семин,— со стороны штаба Шредера...

— Лучшее место для штурма!

— Захватить Гранитный и во что бы то ни стало, даже при полном окружении отряда, удержать вершину до окончания пурги,— генерал сел рядом с Угловым.— Точно определить местонахождение основных боевых объектов. Скорректировать огонь наших береговых, полевых и корабельных батарей по артиллерийским точкам врага, расположенным за высотой. Уничтожить их! Стремительным броском частей Угрюмого полностью освободить высоту, а затем и весь перешеек!

— Вот это дело! — вскочил Углов.— Только бы буря свирепствовала дольше!

— Метеорологи сообщают, что она продлится трое суток.

— Этого достаточно.

— А если непогода удержится?

— Будем и мы держаться?

— Надо продумать каждую деталь.— Генерал взял телефонную трубку и вызвал начальника штаба.— У нас теперь все есть для того, чтобы наконец отобрать у врага высоту. С материка нас поддержат армейские части, с воздуха — авиация, если позволит погода, с моря — корабли.

— Успех будет зависеть от силы ударного отряда!

— Командиром десанта назначаю вас!

— Спасибо...

— Помните, Николай Степанович,— Семин отечески положил обе руки на плечи Углову,— если ваш небольшой по численности отряд выполнит эту задачу, он поможет нам сохранить к предстоящему наступлению тысячи жизней. Ваша цель — захватить и удержать до начала наступления вершину. Укрепленный район врага — Гранитный линкор — должен быть разгромлен. Приказ командующего флотом мы выполним!..

Преодолевая встречный ветер, Углов шел в расположение своего отряда. Было три часа дня. Низко плыли облака. Ветер крепчал. Кружилась, взвихривалась снежная пыль. Она просачивалась в рукава полушубка, забивалась под воротник, лезла в глаза.

«Начало операции послезавтра в три часа ночи.— Углов шел быстро, но ему хотелось идти еще быстрее.— Если погода будет хуже, чем эта... Метеорологи обещают хуже, нет лучше, чем эта, злее! Чтобы зги не было видно! Чтобы конь на ногах не стоял! А главное, на море! — Капитан почти бежал.— Ух, здорово! Чтобы сам Шредер сказал: «Для любого морского черта такой штормище не по плечу!» Вот тогда-то наши «черные дьяволы» к нему... Здравствуйте! Пожалуйте, господин «Стальной», в плен!.. А Гранитный линкор, извините, нам самим нужен! С него удобнее корректировать огонь наших батарей по вашим тылам!»

Короткий полумрак заполярного дня кончился.

Наступила долгая и, кажется, бесконечная северная ночь.

У землянки, где жила Елена Ильичева, Углов остановился. Перевел дыхание. Сердце учащенно билось. В маленьком заснеженном окошечке девушек мерцал бледноватый язычок жировки. «Что это со мной? — улыбнулся он.— Ведь дал себе слово, а опять стою на этом месте...» Переборов в себе желание постоять, Углов решительно пошел дальше, но не сделал, и трех шагов, как лицом к лицу столкнулся с лейтенантом Юрушкиным.

— П-простите, т-товарищ капитан! Видимость п-плохая! — козырнул тот и промаршировал мимо капитана.

Углов видел, как Юрушкин вошел в землянку связисток. «К ней марширует!» — тревожно забилось сердце капитана. Ему захотелось заглянуть в заснеженное окошечко, да гордость не позволила. «Эх, Колька, Колька!..» Сердито вскинув голову и преодолевая встречный ветер, Углов быстро зашагал к себе. «Гранитный штурмовать надо, а тебе Юрушкин поперек горла встал! — он со злостью перемахнул через широченный глубокий ров.— Заполярный Ромео! А все же?..» — и Углов снова замедлил шаг.

Новый начальник политотдела оборонительного района «Угрюмый» майор Карпов, смахнув с меховой шапки снег, вошел к Семину. За столом напротив генерала, уткнувшись в карту, сидел полковник Федоров.

— Ваша помощь нужна! — предложив майору стул, сказал Семин.— Вот рапорт лейтенанта Юрушкина: просится в отряд капитана Углова,— Генерал передал рапорт Карпову.— Он согласен на любую должность. Я думаю удовлетворить просьбу лейтенанта.

— Рискованно, товарищ генерал,— оторвавшись от карты, сказал Федоров.— Особенно в предстоящую операцию!.. Не любят Юрушкина матросы.

— Знаю,— нахмурился генерал,— к сожалению, и офицеры тоже.

— Дисциплинарный устав у него вместо сердца. Гауптвахта вместо человеческих слов.

— Молод еще, в бою не был. А побудет — и человеческие слова найдутся...— Генерал обратился к Карпову.— Ваше мнение, товарищ майор?

Карпов на секунду задумался.

— Случай с матросом Ерохиным, помните, я вам докладывал, будто подменил Юрушкина. Правда, трудно такому поломать себя.

— Мы поможем! — взглянув на полковника, улыбнулся Семин.

— Видимо, лейтенант болезненно переживает свои ошибки, если можно так назвать излишнюю требовательность.

— «Излишняя требовательность», от которой матросы под пули бросаются? — сдерживая волнение, спросил Федоров.

— Требовательность в боевой обстановке со стороны офицера — это успех,— возразил Карпов,— и хуже, когда ее нет. Юрушкин излишне придирчив, но если отбросить «излишнее», то из него получится настоящий офицер!

— Не думаю! — Федоров поднялся.— За короткое время лейтенант наложил на подчиненных взысканий в три раза больше, чем все офицеры полка..

— Об этом я сам докладывал,— признался Карпов.— Но верно и то, что за последнее время он наложил их уже в три раза меньше!

— Это еще не довод! Командир, привыкший держать дисциплину только гауптвахтой, не будет хорошим офицером.

— Если не воспользуется другой мерой воспитания, — добавил Карпов, — методом внушения.

— Внушение не свойственно Юрушкину... Бездушный он.— Полковник болезненно поморщился.— Больше о своей внешности думает, чем о подчиненном ему человеке!

Горячо и искренне сказанные слова начальника штаба заставили на минуту задуматься и Карпова. «А может быть, полковник прав?» — подумал он. Карпов тоже, как и полковник, раньше считал лейтенанта Юрушкина бездушным и неисправимым солдафоном. Лишь после случая с Гудковым он увидел в нем то, что еще не успели увидеть другие — человеческое сердце!

— Я советую, товарищ генерал, удовлетворить просьбу лейтенанта,— взглянув на генерала, твердо сказал Карпов.

— А я не советую, товарищ генерал! — сказал Федоров.

— Один за, другой против,— засмеялся Семин и вызвал капитана Углова.— Он командует отрядом. Его надо выслушать, и тогда я решу!

— Капитан не согласится...

Командир отряда не заставил себя ждать. Генерал протянул ему рапорт Юрушкина.

— Как прикажете, товарищ генерал! — прочитав рапорт, нахмурился Углов.

— Вы знаете Юрушкина? — слегка улыбнулся командующий.

— Знаю...

— Разрешаю решить этот вопрос вам!

Капитан, задумался. Было над чем.

Опасные рейды в тылы врага закалили его разведчиков, научили их быть бесстрашными в любых условиях. Об их боевых делах советские люди рассказывали на собраниях, писали в газетах, сообщали по радио. Все это не могло не породить зазнайства у воинов. Разведчики любили его, боялись и беспрекословно слушались. Капитан Углов для них все. Но они ни во что не ставили других офицеров отряда. В последнее время наблюдались случаи невыполнения приказаний. Да и сами офицеры были чересчур добренькими: позволяли подчиненным похлопывать себя по плечу и называть «Ваней», «Гришей», «Петей». Нет, капитан больше не потерпит этого! Ему нужен в предстоящем деле настоящий помощник — требовательный командир. Вот почему Углов сейчас серьезно думал о лейтенанте: «Юрушкин излишне жестокий. Не беда! Побудет в боях с матросами — обмякнет, его боятся и не любят подчиненные,— зато командира-то отряда они любят. Своим опытом и авторитетом капитан поможет лейтенанту завоевать уважение разведчиков. Зато требовательный офицер в отряде — боеспособность лучше. Да... и подальше от землянки связисток будет...»

Майор Карпов и полковник Федоров напряженно следили за выражением лица Углова. Оба они были уверены, что капитан откажется от Юрушкина.

— Учтите, товарищ Углов, что матросы не любят лейтенанта, подумайте об этом...

— Все продумал, товарищ генерал,— решительно ответил Углов,— возьму! Я не люблю Юрушкина, но я люблю мой отряд!

Генерал строго посмотрел на начальника штаба.

— Заготовьте приказ о назначении лейтенанта Юрушкина на должность заместителя командира десантного отряда.

— Правильно решили, товарищ капитан! Скажу откровенно, не ожидал. Только в бою познается по-настоящему характер человека! — сказал Карпов.

В небольшой землянке связисток, которая по чистоте и образцовому порядку в ней не уступала землянке лейтенанта Юрушкина, было как всегда уютно и тепло. Оправившаяся от ранения, Соня дежурила у радиоаппарата. На добром лице девушки то и дело собирались морщинки, особенно когда Соня смотрела на подругу, спавшую после дежурства. Она слышала, как Лена тяжело вздыхала и часто ворочалась.

— Ленуся,— негромко позвала Соня,— почему ты не спишь?

— Не знаю,— грустно отозвалась Лена,

— Уж не влюбилась ли ты?

Лена не ответила. Она прислушалась к завыванию вьюги.

— Лейтенант Юрушкин звонил! — продолжала Соня.— Сегодня придет...

— Опять?

Лена вскочила с нар и стала пришивать белый подворотничок к гимнастерке.

— Видно, порядок в нашей землянке хочет проверить.

— Не землянка, Ленуся, ему нужна...

— А что же?

— Не притворяйся! — Соня заглянула в зеркальце, стоявшее у радиоаппарата.— Красивый!

— Кто?

— Юрушкин...

— Замолчи, Соня! — рассердилась Лена.— Не за этим на Угрюмый ехала!

— Ну, не буду, не буду!

Зазвонил телефон. Соня взяла трубку.

— Леня?! — радостно вырвалось у нее.

Ерохин сообщил, что на побережье обнаружили остатки вражеского корабля, подбитого береговиками и выброшенного на берег. «Дрова будут высшего сорта — люкс!» Он просил разрешение припасти для их печурки хотя бы одно бревнышко.

— Разрешаю, разрешаю! — мягко проворковала в телефон Соня и нехотя положила трубку.— Славный! — Она нахмурилась.— Принесет Леня бревнышко, оставит у наших дверей и скорей бежать! В землянку и не затянешь... Странный он какой-то!

— Леня хороший,— вздохнула Лена,— большая у него душа!

Заскрипел снег. Девушки переглянулись. Дверь широко распахнулась, в землянку хлынул холод, Юрушкин плотно закрыл за собой дверь.

Радистки торопливо встали, одернули гимнастерки, вытянулись.

— В-вольно! — снимая плащ-палатку, бросил лейтенант.

Девушки молча сели на свои места. Лена украдкой покосилась на Юрушкина. «Как в Большой театр собрался!» — про себя улыбнулась она.

Лейтенант, аккуратно свернув плащ-палатку, положил ее на нары.

Проверив книгу записи радиограмм и отметив образцовый порядок в землянке, Юрушкин остановился около Лены, как бы собираясь сказать ей что-то важное, да, видно, так и не решился, присел на скамеечку, стоявшую напротив девушки. Лена взяла книгу, стала листать ее. Юрушкин несмело поднял глаза на девушку, но та продолжала читать книгу.

— Лена,— чуть слышно прошептал Юрушкин.

— Слушаю! — вскочив с нар, вытянулась Лена.

— С-сидите, с-сидите,— чуть растерявшись, поднялся лейтенант.

На высоком открытом лбу его выступили капельки пота.

— Эх, Лена! — голос его дрогнул.— И в-вы...— он взял плащ-палатку, набросил ее на плечи.— Теперь другой вместо м-меня в полку будет,— не глядя да Лену, сообщил он.— Л-лучше, чем я...

— А вы?

— У-ухожу, и может быть, навсегда...— Юрушкин взялся за ручку двери.— Если я вас чем-нибудь обидел, то п-простите! — еще раз взглянув-на Лену, он решительно вышел.

Девушки долго прислушивались к его удаляющимся шагам.

— Куда это он?-—спросила Лена.

— Говорят, что назначен в отряд капитана Углова.

— Соня! — почему-то обрадовалась Лена.— И я хочу к Углову...— Она стала быстро одеваться.— Только к нему... Сейчас уговорю капитана взять меня!

— Куда иголка, туда и нитка! — засмеялась Соня.

Повесив автомат на шею, Ильичева вышла из землянки. Резкий порыв ветра снежной пылью бил в глаза, не давал дышать и пытался свалить с ног. Сзади слышался настойчивый призыв Сони:

— Ленуся, вернись, заблудишься!

Лена даже не остановилась. Упрямо преодолевая морозный ветер, она шла в сторону расположения разведотряда. «Он возьмет меня... Радисткой. А если не возьмет? — Она нахмурилась.— Начальник штаба заставит взять! Тот не поможет — генерал прикажет! Но разведчиком все равно буду!»

Чем ближе подходила Лена к землянке Углова, тем тревожнее становилось у нее на сердце.

Отряд капитана Углова был готов. До начала рейда оставались считанные часы. В матросских землянках было тепло и тихо. Плотно поужинав, матросы крепко спали. Непогода усиливалась. Черная стрелка барометра показывала бурю.

После осмотра места предстоящей посадки десанта на катера капитан возвратился в землянку. Разделся, сел за разложенную на столе карту Угрюмого... Но странно... Что-то волновало... Он свернул козью ножку, закурил. Бледноватосизые кольца махорочного дыма закружились и медленно поплыли по землянке. «Ну, Колька, держись! — озорная улыбка озарила лицо капитана.— На макушку ветряной мельницы когда-то лазил? — спросил он сам себя и сам же ответил:—Лазил. На крест колокольни забирался? Забирался! — Теперь лицо его сделалось жестким.— Значит, и на вершину Гранитного взберемся! — Из-под зажатого в пальцах карандаша лихо вырвалась красная полоса и пересекла залив.— Только бы катерники выдержали шторм!» Положив голову на ладони, Углов задумался. Вспомнились ему родная Гуреевка, детские годы, старенькая мать и грозный казак Данила. Тяжелые были у него кулаки. Он вспомнил, как пустил в Данилу топор. «Промахнулся тогда, зато теперь не промахнусь!»

В дверь несмело постучали. Углов не слышал: он на катерах форсировал широкий залив. Опять стук. «Ветер стучит... Хороший ветер...» Вот уже виден берег, Углов высаживает десант...

Стук в дверь усиливается. «Нет, это, пожалуй, не ветер, это старшина.»

— Войдите,— не поднимая головы, кричит капитан.

Вместо старшины в землянку входит Лена.

— Дорогой старшина,— вздрогнув от хлынувшего в раскрывшуюся дверь холода и не поднимая глаз, говорит Углов.— Чую, что пурга сегодня работает на нас. Как ваше мнение?

— Это я, товарищ капитан,— сдерживая волнение, говорит девушка,— матрос Ильичева.

— Лена?

— Я...

— Ко мне?

— К вам.

Углов вскочил и торопливо пошел навстречу Ильичевой.

— Слушаю.

Лена молчала, не отрывая глаз от пола. Она уже готова была убежать, вернуться обратно, но что-то удерживало ее.

— Пурга?

— На метр ничего не видно...

— Это хорошо.

— Такой здесь еще не было! — Лена робко посмотрела на Углова, ресницы ее обледенели.— Ох, и метет...

— Метет,— повторил он, и приятная теплота охватила все его тело.— Вы замерзли?

— Нет...

— Не любите пургу?

— Что вы, товарищ капитан, наоборот, люблю! — сбросив с себя мешавшую скованность, вызывающе бросила Лена.— Идешь ей навстречу, а у тебя от радости аж дух захватывает! Даже песни петь хочется! — Лицо Лены раскраснелось и стало еще красивее.

— А если бой будет в такую погоду, песни петь будете? — улыбнулся капитан.

— Буду! — задорно сказала Лена.— Вы не думайте, что я хрупкая. Я ведь на вершине Эльбруса была!—Она взяла руку капитана и с такой силой рванула ее, что тот с трудом устоял на ногах.— Крепче держитесь! Будь я на месте командира разведотряда, то все свои боевые операции совершала бы в самую страшную непогоду! — не выпуская руки Углова, продолжала Лена.

«Вот ты какая!» — хотелось сказать Углову, но он не сказал, только несмело потянул Лену за руку.

— Хочу служить в вашем отряде радисткой! — после долгого молчания первой заговорила Лена.

— Да?

— Только так! — выпрямилась Лена.— Возьмете?

— Разведка вам будет не по плечу...

— Я же радистка и справлюсь с этим делом лучше любого мужчины.

— Я хочу сберечь вашу жизнь!

— Сама о ней побеспокоюсь! — Девушка гневно посмотрела на капитана.

— Лена, ведь вы женщина! — Углов ласково положил руку на ее плечо.

— Хрупкая?

— Да...

— Не бойтесь, не разобьюсь! — она сердито сбросила его руку,

— Эх, Лена!

— Не ожидала такого от вас!

— Чего?

— Того, что вы трус,— презрительно вырвалось у нее,— женщину в отряд взять боитесь... Эх, вы!..

— Лена,— Углов хотел сказать ей самое важное, девушка резко оборвала его:

— Не Лена, а матрос Ильичева!

— Товарищ Ильичева!— сдерживая себя,сказал Углов.— Лучше не проситесь в отряд, все равно не возьму!

— Я и сама теперь к вам не пойду!

— Вот и хорошо!.. Вопросы ко мне есть?

— Нет.

— Все?

— Все. Разрешите идти, товарищ капитан?

— Идите! — с трудом вымолвил он.

Лена с минуту помедлила, потом как-то особенно горько посмотрела на него. Губы ее дрожали. Она повернулась и, не подняв упавшую перчатку, выбежала из землянки.

В плохо прикрытую дверь со свистом ворвался ветер, Углов не ощущал холода. Он поднял оброненную перчатку, долго смотрел на нее, потом приложил к разгоряченной щеке.

Майора Карпова, по его личной просьбе, назначили заместителем командира по политчасти десантного отряда. Перед началом похода он вместе с старшиной обошел матросские землянки.

— Только бы не упустить чего-нибудь! — говорил он старшине.

Они проверили каждую мелочь. У людей должно быть все необходимое, вплоть до иголки.

Карпов проверил катер номер пять с дополнительным продовольствием, боеприпасами и средствами связи. Углов просил его лично посмотреть за всем этим.

— Неизвестно, сколько продлится непогода, а лишний запас не помешает,— сказал капитан.

Все оказалось на месте и в порядке.

Леониду Ерохину не спалось. Он уже десятый раз поворачивался с боку на бок, до боли зажмуривал глаза, ничего не помогало — заснуть он не мог. Прикорнувши друг к другу, крепко спали матросы. В дальнем углу кто-то с присвистом храпел.

С тех пор как Ерохин попал на Угрюмый, прошло много времени. Короткий заполярный день стал еще короче: чуточку порозовеет горизонт на востоке, поголубеют слегка, как на утренней зорьке, заснеженные однообразные сопки, и снова наступит бесконечно нудная с ветрами и буранами северная ночь.

Случалось, выйдет в такую ночь из землянки неопытный матрос, отойдет на пять-шесть шагов и уже больше не вернется — погибнет, если случайно не наткнется на телефонный провод или не провалится в траншею, ведущую в одну из землянок...

Ерохин прислушался. Висевшие над головой стенные часы отстукали полночь. Незаметно Ерохин задремал. Его разбудила громкая команда: «Подъем!» За дверью продолжала бушевать вьюга.

Скоро разведчики, одетые в маскхалаты и в полной боевой выкладке, ждали сигнала к выходу. Некоторые, прислонившись к каменной стене, задумчиво сидели на корточках, другие молча полулежали на нарах. Остальные писали письма.

Неуемный старшина отряда уже который раз придирчиво осматривал каждого матроса. Ему все казалось, что он что-то упустил.

— А вот иголки с нитками у тебя, наверное, нема? — спрашивал он коренастого с задумчивыми глазами матроса.

— И вправду нет, товарищ старшина! — смущенно признался тот.— Вы ее мне перед прошлой операцией дали. А я куда-то...

— На еще одну. В таком деле матросу без иголки, як в атаке солдату без штыка!

— Спасибо...

Ждать еще полчаса. Старшина пошел в другие землянки. Следом за ним вышел и Ерохин. В землянке стало тихо-тихо. Слышно, как часто падают с потолка капли и монотонно, хрипло тикают ходики.

— Ох, как долго! — нетерпеливо повернулся на нарах Камушко.— Амасик, хотя бы ты рассказал что-нибудь такое, знаешь, чтобы за нутро взяло... Про Кавказ, что ли! Расскажи, а?

— Красивей мой Кавказ ничего на свете нет! — и Амас больше ничего не сказал.

— А я скажу — есть и покрасивее твоего Кавказа! — после долгого молчания возразил Семен Сибиряк.— Эх, и слов таких в мире нет, чтобы описать ее!

— Кого это? — спросили сразу несколько матросов.

— Сибирь-матушку!

— Сибирь красивей Кавказ? — вскочив с нар, спросил Амас.— Повтори, Сеня, что ты сказал?!

— Про свою Сибирь сказал!..

— А ты, Сеня, когда-нибудь Кавказские горы видел?

— Не видел, сердешный, но есть и у нас горы — сколько хочешь.

— Настоящие, говорю...

— И я говорю, настоящие. Лучше наших Алтайских нет!

— Вы слышали, что он сказал? — кипятился Амас.— Сам Александр Пушкин про Кавказ писал, сам Михаил Лермонтов про Кавказ писал, сам Лев Толстой писал... А кто про твой Алтай писал? Ну, кто?

— Найдутся и такие, что про Алтай напишут.

Амас соскочил с пар.

— Ты, Сеня, только закрой глаза!—торжествующе сказал он.

— Ну, закрыл.

— Теперь представь себе Эльбрус! Ох, какой гора! Выше, красивей, чем все горы! Снег там, как сахарные головы, круглый год... Быстрые, быстрые ручейки, горные реки кругом, водопады! А внизу... розы цветут... да какие розы! Рай прямо! Такого нигде не увидишь... А яблоки, груши, виноград, абрикосы, персики, мандарины... Есть у тебя в Сибири все это? Есть?

— Вот бы сейчас туда!

— Ух, хорошо! — слышатся из полумрака восхищенные голоса.

Семен Сибиряк молчит.

— Чего, Сенька, молчишь? — не унимается Амас.— А ты вино наше пил? Вспомнишь и уже пьяный, станешь! Кончится война, в гости к нам, Сеня, приглашаю! Женим тебя там!

Семен не ответил. Он взял гитару и слегка тронул пальцами ее холодные струны. Они глухо дрогнули и нежно запели.

— Такая невеста будет,— продолжал Амас,— каких в Сибири у вас нет!.. Глаза — агат, камень такой сказочный есть, даже красивее! Посмотрит на тебя — все скажет! Когда увидишь, как идет она, сам стройнее кипариса станешь! Работать начнет — на истребителе не догонишь! А как обнимет да поцелует!

От этих слов пальцы Сибиряка лихорадочно забегали по струнам.

Теперь все замолчали. Проникая в душу матросов, звучала гитара. Наверное, под ее грустную песнь каждый вспомнил о родном доме, о любимой. И чем больше думал об этом Семен Сибиряк, тем душевнее звучала его гитара.

— А теперь, Амасик, ты закрой глаза.

— Уже закрыл, Сеня!

— Плотнее, чтобы больно было!

— Уже больно, Сеня...

— Представь себе,— пальцы Семена чуть-чуть коснулись струн,— вспахана земля, и нет ей конца и края! А на земле той пшеница «Сибирка»: куда там сравняться Баренцеву морю — похлеще, только колосьями от ветра шумит, как оно в непогоду! Смотришь, и горизонт закрыт! Если бы, Амасик, рядом твой Эльбрус был, то его бы не было видно!..

— Это ты, Семен, лишку хватил,— прервал было кто-то рассказчика.— Своими бы глазами посмотрел на Эльбрус — его не закроешь!

— Ничего не хватил...

— Наши урожаи ни с чем в сравнение не идут! А еще не поднятой целины сколько...

— У нас в Сибири так,— загудели со всех концов землянки растревоженные голоса.— Давай, Сеня... Солнце хлебами сибирскими затмить можно!

Семен молчал, перебирая пальцами струны, играл незнакомые, берущие за сердце мелодии, которые заполняли землянку. От них скупые слова Семена становились еще красивее и убедительнее.

— Когда созреет пшеница, колосья с кулак — до самой земли клонятся, иногда толстущий стебель не выдерживает — ломается. Прислушаешься, а она колос о колос, колос о колос... звенит.

— Понятно, золото ведь! — не удержался кто-то.

— Век бы ее, сердешную, слушал... да прозеваешь — золото-то от спелости сыпаться начнет... И вот выедешь на простор — душа радуется! Словно серебряные линкоры, плывут комбайны в золотом поле! И зерно, будто многоводная Ангара — до краев заливает кузова машин! Отвозить не успевают! Ведешь такой хлебный завод по полю, а самому плясать и петь хочется! Ох, Сибирь-матушка!

— Поэт ты, Сенька! — горячо бросил Амас.— Так сказал, будто я сам вижу!

— Э-э, да это, Амасик, не все...

— Всего, братишка, не обскажешь! — перебивая друг друга, заговорили сибиряки.— Про один наш Кузбасс год надо рассказывать!

Вдруг с силой раскрылась дверь. Погасла коптилка, непрошеная вьюга загуляла по землянке.

— Ну и буран! — плотно закрыл за собой дверь Ерохин и, отряхнувшись, беспокойно добавил: — Потрясающая новость, братцы, беда!

— Какая? — вскакивая с нар, спросили сразу несколько матросов.

— Противник перешел в наступление?

— Нет, хуже, к нам в отряд назначен лейтенант Юрушкин!

На минуту все замолчали.

— Полундра...— уныло вздохнул кто-то.— Из гауптвахты не вылезем!

— Не страшно! — сказал Амас.— Бритва в карман, сапожный щетка — в другой, и порядок!

— Хороший офицер! — обрадовался Гудков.— Жизни своей за матроса не пожалеет!

ГЛАВА ШЕСТАЯ



Ровно в два часа капитан Углов повел отряд к стоянке катеров. Ноги матросов увязали в сугробах свеженаметенного снега. В двух шагах не было видно впереди идущего. Лица покрывались корочкой льда. Ресницы спаивались тонкими сосульками, было трудно смотреть, а еще труднее дышать...

Чтобы не сбиться с пути, не растеряться, все держались за телефонный провод, протянутый заранее от землянки разведчиков до стоянки катеров. В этот день пурга была особенная, такой еще люди не испытывали на Угрюмом. Поэтому каждый сознавал, что, если отстанет — конец! Закружит, запорошит, измотает его вьюга. А коль уставший человек не догадается зарыться в снег, притулиться где-нибудь к камушку, то он уже не жилец. Но матросов пурга не страшила. Они даже радовались, когда она усилилась: врага застанем врасплох!

Катера с отрядом североморцев шли к вражескому берегу.

Седое Баренцево море грозно бугрилось. Оно бурлило, вспениваясь, вскидывало маленькие суденышки на тупые гребни громадных волн и неумолимо бросало их вниз. Североморцы упрямо рвались на запад. Там, на другой стороне залива, берег врага. Там—заветная тропа к вершине Гранитного.

— Разнесет, как скорлупки! — крепко вцепившись в борт катера, кричит Углов,— Ишь, что делается!

— Катера-то выдержат, а вот люди? — всматриваясь вперед, бросает командир отряда катеров.

— Выдержим!.. Главное, на берег высадиться!

— На этом берегу мы с тобой не раз уже бывали, знакомый!

— В бухточке у Черной скалы, не доходя до берега, где небольшая глубина, с ходу, на развороте прыгать будем! Помнишь, как тогда, у мыса Смерти?

— Тогда такого шторма не было...

— А иного выхода нет!

— Высадим!—Чуприн упрямо смахнул кулаком с огрубевшего в походах лица назойливые льдинки.— Полный вперед!

— Высадите нас, немедленно поворачивайте обратно!

Шторм усиливался. Катера бросало из стороны в сторону. В кубрике матросы, стиснув зубы, жались друг к другу.

— Уже вся печенка наружу! — ругается, стараясь перекричать шторм, Амас.

— Брр, брр, продрог!..— слышится из темноты голос Камушко.

— В плащ-палатку завертывайся!

— А вдруг фашисты узнают? — встревожился кто-то.

— Не узнают, не впервой так! — успокаивал товарищей Сибиряк.— Наш капитан хитрее ихнего Шредера!

— Но и тот, говорят, умная лиса!

Карпов шел с группой катеров, за ними следовал катер номер пять.

Накинутая на плечи плащ-палатка майора покоробилась, ресницы обледенели.

— Скорей бы на место! — он смотрел то вперед, то на посиневших от холода матросов.— На земле жарко будет!

Густо седели гребни невиданных волн. Ширилась, росла морская зыбь. Мчались вперед катера. Как и люди, они покрылись льдом. Рев моторов сливался с рокотом моря.

Ведущий катер вдруг стремительно бросило вниз. Стоявший рядом с Карповым лейтенант Юрушкин подался вперед, судорожно ухватился за майора.

— Полундра! — крикнул кто-то.

На секунду на катере все замерло. Сбоку мелькнул оголенный подводный камень... Суденышко чуть дрогнуло, очевидно слегка коснулось днищем гранита, и пошло дальше.

— Пятый!—тревожно оглянулся назад Карпов.

Было уже поздно: задний катер с ходу ударился о подводный камень. Огромный, вздыбившийся веер брызг медленно осел. Мимо один за другим промчались катера.

— Там люди! — Карпов до боли сжал руку командира катера. Тот развернул катер к месту катастрофы.

Вот за бортом мелькнул человек, второй, третий... К ним полетели спасательные круги и концы тросов.

Троих удалось спасти, но последний, видимо, был тяжело ранен и не мог ухватиться за брошенный ему спасательный круг. Голова матроса то появлялась над поверхностью воды, то снова исчезала.

— Спасем и этого! — Карпов решительно сбросил с себя верхнюю одежду.— А ну, ближе к нему!

— Что вы хотите д-делать, товарищ майор?—встревожился Юрушкин.— Р-р-разрешите лучше мне! Я моложе и здоровее!

Карпов только сердито отмахнулся от Юрушкина: он напряженно смотрел за борт. Там совсем близко мелькнула голова матроса. Майор приготовился к прыжку.

— Куда вы? — тревожно крикнул один из матросов.

Но Карпов уже бросился в море. Нестерпимый холод охватил тело. «Только бы не закоченеть!» Он энергично заработал ногами и руками. Тонущий матрос был недалеко. Еще усилие, и Карпов около матроса. Он уже хотел схватить его, но обрушилась огромная волна и скрыла обоих. Когда Карпов вынырнул, матроса не было видно. Холод, будто стальным обручем, сковал мышцы.

Где-то совсем близко проревел катер. Кто-то неистово закричал. «А может, это ветер?..— В сознании росла тревога.— Человека не могу спасти!..» И опять слышны крики. Вот пролетело и упало рядом что-то круглое — спасательный круг!

Вершина высоты Гранитный линкор. На восточном ее скате прячется между железобетонных дотов, дзотов, острых голых скал извилистая полузакрытая траншея с проломами от снарядов и тяжелых мин.

Впереди, в четырех — пяти метрах от траншеи, ощетинились широкие ряды колючей проволоки. А за проволокой, под покровом снега — противопехотные мины. На проволоке висят пустые консервные банки, продырявленные пулями металлические тарелки, миски, между ними висячие мины, еще не разгаданные русскими матросами, и сигнальные ракеты. Всюду кажется безлюдно, мертво. Но нет! В траншеях пошевеливаются сугробики — под ними греются егеря.

У широких амбразур приплясывают закоченевшие наблюдатели. Они завидуют тем, которые греются под сугробами снега. Но наблюдение прерывать нельзя... «А вдруг опять «черные дьяволы»?..» От этих мыслей тощему изогнувшемуся вопросительным знаком ефрейтору делается еще холоднее, «Их даже смерть не останавливает! Вот сам видел! Кажется уже мертв, а гранату бросает! «За Родину!» — кричит. И зачем далась им эта родина: камни да пурга! — Он нахмурился.— Ну, а для чего эти камни мне, сыну продавца голландских кур, ефрейтору Эрне? Да пропади они пропадом! То ли дело на Западе... Лучшие рестораны, вино, женщины! Все было к нашим услугам! А эти за каждый свой камень готовы жизни лишиться! Глупые!» Эрне прислушался: как-то особенно тревожно, со свистом гремели на проволоке пустые банки. «Может быть, русские? Нет, пожалуй, ураган! — успокаивал он себя. Ему показалось, что впереди за камнем мелькнула чья-то тень.— Крадутся!.. Или показалось? О, господи, господи! Как тяжело!.. Хоть ты помоги мне избавиться от страха перед этой нечистой силой! За что я только страдаю здесь?.. Ну, у полковника Шредера, говорят, капиталы вложены в финский никель, у майора Таубе — какие-то денежные интересы в Северной Норвегии, генерал Фугель хочет быть хозяином русского Севера. Фюрер мечтает стать владыкой мира! Я же, простой продавец кур, хочу только жить!» Сильный порыв урагана закружил, завьюжил в траншее мелкий снег. Страшно задребезжали на проволоке банки. И вдруг мелькнула тень. Послышались глухие разрывы, за ними молочным фонтаном взвились сигнальные ракеты.

— Русские!

— «Черные дьяволы»!

— Матросы! — закричали с перепугу наблюдатели.

Зашевелились в траншее сугробики. Вылезли из-под них нагревшиеся солдаты, припали к амбразурам. Жмут дрожащие их пальцы на спусковые крючки автоматов, винтовок, пулеметов. Рвутся где-то внизу наспех брошенные гранаты. Задышали в темноте пулеметным огнем доты и дзоты. Глухо закрякали кругом разрывы тяжелых снарядов и мин. Гранитный настороженно ощетинился. Но через несколько минут все снова омертвело. Только еще больше кружила метель и тревожнее гремели на проволоке пустые жестянки. «Не одному мне, и другим показалось,— оправдывал свой страх Эрне.— Думали, матросы, а это ветер взорвал мину на проволоке и дал сигнал! — от сильного нервного напряжения Эрне стал одолевать сон.— Пятая тревога за сегодняшнюю ночь. И все напрасно... Ух тяжело!..»

Несмотря на позднее время, полковнику Шредеру не спалось. Он ворочался с боку на бок на походном жестком матраце. В печи жарко горят дрова. В добротной землянке тепло и душно. В соседней комнате затяжно с присвистом храпит ефрейтор Курт — неразлучный вестовой полковника. Шредер посмотрел на часы — четвертый час. Он поднялся, долго ходил из угла в угол. Почему-то нудно щемило сердце. Неужели перед бедой?

Снаружи бушевала вьюга. Вот он, русский Север. Это, господин Роммель, не прогулки совершать против англичан и американцев в Египте. Здесь русский ад!

Полковник выкурил сигару, другую — не помогло. Пробовал читать Мольтке, как он часто делал, когда хотел уснуть, и это не помогло.

Он разбудил Курта, приказал ему немедленно вызвать майора Таубе и, задумавшись, стал быстро одеваться.

«Подозрительная ночь...»

Кто-то осторожно постучал в дверь.

— Войдите!

Вошел высокий, собранный, подтянутый майор Таубе...

— Что с вами, господин майор? — насмешливо спросил Шредер.

— Страшно на вершине, господин полковник!

— Опять русские?

— Хуже — буря!

— Ах, буря...

— Невероятная!

— И вам холодно, господин майор?

— Мне — нет, солдаты замерзают!

— Это хорошо — выносливее будут!

Полковник нетерпеливо прошелся по землянке.

— У вас на правый фланг дополнительные патрули высланы?

— Высланы, господин полковник. Только зачем они сегодня нужны? В такой шторм через наш залив даже не всякая птица решится лететь!

Полковник закурил и строго посмотрел на майора.

— Разные птицы бывают! Есть орлы, но существуют и мокрые курицы.

— Сегодня и орлы не выдержат! — сказал Таубе.

Шредер бросил в пепельницу недокуренную сигару:

— Приказываю немедленно в четыре раза усилить охрану побережья на вашем участке. Не только русские, чтобы чайка не могла с того берега проникнуть в наш тыл!

Командир отряда катеров Чуприн упрямо вглядывался в непроглядную тьму. «По времени уже должен быть берег врага, а его не видно. Что это значит? Неужели ошиблись курсом? Не может быть!»

Чуприн только что доложил по радио о катастрофе с катером номер пять. Генерал приказал Карпова вернуть и отправить в госпиталь.

Чуприн то и дело смотрел на часы: стрелки на циферблате показывали ровно четыре. Суденышки по-прежнему швыряло, как пробки. Даже бывалые матросы на этот раз лежали плашмя — выворачивало все нутро.

— Берег! — сдержанно сказал Чуприн.

Углов решительно поднялся, чтобы дать команду приготовиться. Но матросы уже были готовы — они давно ждали сигнала.

Угрюмый, чужой берег недружелюбно бурлил. Грозные, похожие на падающие скалы гребни ревущих волн то обрушивались на каменистый крутой берег, то с глухим рычанием откатывались обратно. Высадить десант в этом месте невозможно.

Три катера вырвались вперед и, обогнув Черную скалу, быстро скрылись в темноте. Удачно миновали Черную скалу и другие катера.

Место высадки было уже близко. Чужой берег молчал. Из темноты вырастали мрачные очертания сказочных скал. Вытянув катера в кильватерный строй, Чуприн вошел в узкий проливчик. Благополучно проскочив его, отряд попал в спрятанную между скал небольшую бухточку Безымянную. Здесь было спокойнее, но не безопаснее.

— Если противник обнаружит, то мы, как в мышеловке: ни один катер не выйдет отсюда! —предупредил Чуприн.


Гранитный линкор

— Нам бы только за берег ухватиться! — нетерпеливо вглядывался в чужой берег Углов.— И людей сухими высадить...

У двух скал высадившиеся на берег матросы ухитрились соорудить из резиновых лодок и брезентов специальные мостики для приема десанта. Юрушкин волновался: первый экзамен.

Все пока шло нормально. Лейтенант мало говорил, но каждое четко сказанное им слово или выразительный жест были законом для матросов. Они стремительно превращали его приказания в действия.

— Товарищ лейтенант! — вдруг вырос перед ним Камушко.— Нами замечен вражеский патруль! — доложил он, вытянувшись.

— Где?

— Слева. В трехстах метрах отсюда,— Камушко чуть улыбнулся.— Не заметили нас... В пяти метрах прошли...

— Сколько их?

— Не сумели сосчитать, товарищ лейтенант...

— Разведчик обязан уметь считать в любую видимость! — строго бросил лейтенант.— Следите за врагом, в бой не ввязывайтесь.— Юрушкин прислушался: ветер доносил глухой шум приближавшихся моторов.

Скоро началась высадка десанта. Люди прыгали в резиновые лодки, а с них на берег. Некоторые срывались и падали в ледяную воду. Один из неосторожных матросов так и не вынырнул, утонул. Бултыхнулся в море вместе с рацией Амас, его быстро подхватил и вытащил Сибиряк. Буря не унималась. Мороз крепчал. Одежда на вылезавших из воды мгновенно замерзала. Сушиться было негде и некогда. В любую минуту мог появиться противник.

Капитан был уже на берегу. Он отдавал четкие, скупые приказания командирам взводов. «Только бы Шредер не пронюхал,— беспокоился он.— Нужен «язык»!»

К бухточке Безымянной, с трудом преодолевая глубокие сугробы и встречный ветер, медленно идут три шредеровских солдата — патруль.

— Только сумасшедший может думать, что какой-нибудь идиот осмелится высадиться в такой ураган на наш берег,— ворчит идущий сзади солдат,— Русские не такие безумцы!

— Стоит ли идти дальше? — громко, чтобы перекричать вой ветра, спрашивает средний.— Спрячемся лучше за камни, там не так холодно.

— Это не положено! Майор Таубе сказал, что сам проверит наш патруль! — кричит идущий впереди ефрейтор.

— Знаю я майора Таубе! В Африке вместе воевали... Тепло любит! — возражает задний.— В такую бурю он и носа не высунет! Соседи наши, унтер Фаберман и его рыцари, вырыли в снегу у подножья Черной скалы яму и сидят там спокойно! Молодцы!

— Нам так нельзя! Русские всегда появляются там, где их не ждешь. Если мы их не укараулим, тогда пропали... «Стальной» головы нам снимет!

— Дальше пойдем — заблудимся, и тогда капут! — с горечью кричит солдат.— Провалиться бы этому Северу! И кому только он нужен?!

— Самим хозяевам его — большевикам! — бросает ефрейтор.— Поэтому они за каждый камень готовы из нас кишки вымотать!

— Русские дерутся за свой камень, а мы мучаемся за чужой!

— Если фюрер приказал, значит, не чужой! — уже сердито оборвал его ефрейтор.

Солдаты вдруг, как по команде, вскинули автоматы.

— Что это? — тревожно вглядываясь в берег, спросил ефрейтор.— Будто там тень мелькнула...

— Мне тоже показалось,— насторожился средний.— Ясно слышал чужой говор!

— Ветер это,— успокоил задний. — Слышите, как морем ворочает!

— Может, и ветер! — согласился средний.— Только надо автомат наготове держать!

— Смотрите! — и ефрейтор торопливо вынул из чехла ракетницу.

В двух шагах ясно виднелись чьи-то следы.

— Кто же ходил здесь?

— Кроме нас, в такую пургу никто не мог ходить. Значит...

— Следы свежие...— встревоженно переговаривались солдаты.

Еще след! — прошептал кто-то из них.— А вон еще...

Сильный порыв ветра вдруг закружил солдат,— и следы сразу исчезли. Снежная холодная пыль запорошила глаза.

— Генке! — громко крикнул ефрейтор.— Быстро беги и доложи обо всем лейтенанту!

Солдаты, прижавшись друг к другу, пытались устоять на месте — рядом темнел обрыв в бушующее море. Страшно!.. Руки коченеют. Дрожь пробирает тело. Вот порыв вихря ослаб и... кровь остановилась в жилах!.. Перед окостеневшими от страха солдатами выросли три огромные, во всем белом фантастические фигуры.

— Хенде хох! — подскочив вплотную к солдатам, повелительно крикнула одна из них. То был Семен Сибиряк.

— «Черные дьяволы»! — сумасшедше заревел єфрейтор и поднял ракетницу. Леонид Ерохин сильным ударом кулака сбил его с ног. Из-под ефрейтора грохнул глухой выстрел. Упавшая рядом ракета волчком завертелась по снегу. Разгоревшись, она могла стать сигналом для врагов. Федор Егоров упал на нее и глубоко вдавил в снег.

— Так будет лучше для нас! — засыпая ракету снегом, кричал он.— Рот им еще заткнуть, чтобы орать не могли!

— Куда им теперь орать! — обыскивая пленных, засмеялся Ерохин.— И не пикнут!..

Высадка десанта закончена. Капитан боялся за матросов, побывавших в воде: они могли выйти из строя. Он приказал старшине выделить всех промокших матросов в отдельную группу, чтобы они могли обсушиться.

Семен Сибиряк привел первых пленных. Капитан был доволен.

Теперь он яснее видел, что нужно делать, «Главное, не потревожить врага. Без выстрела, скрытно ворваться на высоту, а там — попробуйте возьмите нас!» Углов содрал с лица ледяную корку. Освободил от ледышек ресницы. Несмотря на сильный холод, тело горело. Капитан дал строгое указание командирам взводов: осторожно, ничем не обнаруживая себя, обходить вражеские посты, землянки, избегать стычек с противником, отдельных солдат без шума ликвидировать, нарушать связь. В первую очередь ликвидировать действующие на пути следования патрульные группы.

— Помните, что полковник Шредер никогда не спит! Надо перехитрить его! И если мы преждевременно обнаружим себя, то весь наш план рухнет и нам живым отсюда не выбраться! — предупреждал капитан.

Мелкими группами, преодолевая снежную бурю, глубокие сугробы и крутые скалы, отряд неслышно продвигался к вершине. Трудно было ориентироваться: в пяти шагах ничего не было видно; шли, как на Угрюмом, по протянутым к вершине вражеским телефонным проводам. Временами, когда на мгновение стихал порыв ветра, впереди проступали темные контуры утесов Гранитного линкора.

— Вот она, цель-то наша, рядышком! — шептал Ерохин, первым взбираясь на крутой гранитный обрыв.

Схватив протянутую Ерохиным руку, Семен тоже быстро вскарабкался на крутой камень и помог Егорову.

Пробирались они осторожно, больше всего молча, а если и переговаривались, то шепотом.

— Как там наши? — спросил Ерохин у Сибиряка, только что отводившего к Углову унтера Фабермана.

— Порядок.

Чуть передохнув, матросы осторожно, почти на ощупь, стали пробираться дальше. Сибиряк вдруг остановился и поднял руку. Ему показалось, будто впереди кто-то есть. Теперь все трое отчетливо слышали голоса. Матросы залегли. Сибиряк приготовил гранаты. «Если обнаружат, то надо уничтожить их!» Вот уже видно сквозь взвихренный снег силуэты людей. «Один, два, три,— считает Семен,— четыре, пять... десять.» Ерохину хочется подняться и броситься на противника. Но это может испортить все дело и погубить товарищей. «Потерпи, Леня»,— убеждал он сам себя.

Одна из групп остановилась в трех — четырех метрах. Вражеские солдаты о чем-то оживленно переговаривались. «Неужели они нас заметили? — Сибиряк вскинул автомат.— Не зевай, Семен... стреляй! — назойливо лезет в голову.— Нет, обожду еще!»

Солдаты, с минуту поговорив, пошли дальше.

— Ох, пронесло-таки! — поднимаясь, облегченно вздохнул Сибиряк.

— Еще минута — и я бы метнул в них гранату! — растирая замерзшие пальцы, сознался Ерохин.

Семен Сибиряк был старшим разведывательной группы. Он поручил Егорову обойти только что виденную вражескую группу и предупредить командира отряда. «Может быть, Шредер уже знает о нашем десанте и теперь поднял всех на ноги»,— беспокоился Семен. Быстро спускаясь куда-то вниз, они заметили среди камней скачущего от холода часового, спрятались за ближайший камень и стали придумывать план захвата его. «Если уж действовать, то наверняка! — часто говорил Сибиряк.— Поэтому перво-наперво все проверь, продумай, взвесь, а там уж дерзай без ошибки!» Здесь медлить было некогда. Часовой кутался в тяжелый овчинный тулуп и притопывал ногами. «Ишь, на тело тулуп натянул, а ноги чуть ли не голые! В одних ботиночках,— придирчиво  осматривал солдата Ерохин.— Раз тулуп на часового надели, значит, что-то важное сторожит! — Леонид затаил дыхание.— А может, самого «Стального»? Вот это был бы случай».

Лежат, притаились за камнем матросы. Словно навечно к нему примерзли. Часовой идет прямо на них. «Не упусти, Сеня!» Вот уже осталось два шага. «Осторожней дерзай, Леня!» И не успел, очевидно, солдат про родную маму вспомнить, как лежал уже на снегу с заткнутым тряпкой ртом и крепко скрученными назад руками.

Часового отвели к Углову. Матросы пошли дальше.

Ерохин был как на иголках: в нескольких шагах от него находилась квартира самого Шредера.

— Сеня, дорогой, разреши, а?—умоляюще просит он Сибиряка.— Я с ним справлюсь!

— Нет, не разрешу, товарищ Ерохин! — строго шепчет Сибиряк.— Ты сам слышал, капитан запретил,— он поморщился.— У меня тоже руки чешутся! — непроизвольно вырвалось у Семена.— Нет, ни в коем случае!

— Это, если сорвется, будет плохо. А я уверен в успехе — отруби голову! Я шапку и тулуп ихний надену, этаким заядлым фрицем к нему ввалюсь.

— Все наше дело пойдет кувырком! Ведь кроме Шредера, у них других офицеров, как нерезаных собак! — убеждал друга Сибиряк.— А сил у нас, сам знаешь, с гулькин нос! Главное, вершину захватить! Шредер от нас не уйдет...

Ерохин насупился, помрачнел.

— Так не разрешишь? Не как старшего, как друга прошу.

— Нет, и не проси! — отрезал Сибиряк и ускорил шаг.

...Всем группам удалось незамеченными просочиться в седловину, находившуюся у самой вершины. Теперь отряд готовился неожиданным ударом сбросить врага. Задача была трудная.

Вершину охранял отлично вооруженный гарнизон, во много раз превосходящий численностью североморцев. Но капитан Углов верил в силу и смелость своих матросов. Он рассчитывал также на пургу и на внезапность.

Разгоряченные стремительным движением североморцы стремились вперед, особенно теперь, когда заветная высота была рядом.

— Чего медлим? — недовольно перешептывались они.

— Передохнем малость.

— Атаковать надо!

Донесения Сибиряка тревожили командира: на южных скатах высоты замечено быстрое перемещение мелких групп противника. «Кажется, Шредер очухался и приводит гарнизон укрепрайона в боевую готовность!»

Углов на минуту включил карманный фонарик и заглянул в карту: седловина, в которой сосредоточился отряд, находилась между штабом Шредера и вершиной. До вершины оставалось не более четырехсот метров — крутой подъем по гранитным нагромождениям. Справа высота, постепенно снижаясь, тянулась вплоть до залива грядой скалистых зубцов. Слева — отвесно обрывалась, и сгусток слившихся на карте горизонталей предупреждал, что человек не может одолеть этой крутизны.

На юго-восточном крутом скате, обращенном к Угрюмому, прятались между скал замурованные в железобетон шредеровские линии обороны. Головой и сердцем этой обороны была вершина Гранитного линкора — естественная крепость, которая оборонялась усиленным батальоном отборных егерей. Углов готовил удар в самое сердце врага.

— Не дать противнику опомниться! — оторвавшись от карты, сказал он.— Вам, товарищ Юрушкин,— негромко обратился Углов к лейтенанту,— с группой бойцов обойти вершину справа, отрезать ее гарнизон от правофланговых частей и неожиданно ударить врага в открытый правый фланг.

— Ясно, товарищ командир! — четко повторив слова приказа, уверенно бросил Юрушкин.— Будет выполнено!

— Вам,— капитан посмотрел на рослого старшего лейтенанта, сидевшего около Юрушкина,— обойти вершину слева около кромки пропасти и спуститься на восточный скат. Без шума уничтожить огневые точки и ударить с левого фланга.

— Есть.

— Я с основными силами буду наступать отсюда в тыл врагу.— Углов позвал к себе старшину.— Вам с группой в десять человек заняться освободившимися землянками и другим трофейным хозяйством.

Перед началом атаки командир отряда подошел к Ерохину.

— Прямо, в направлении того камня, спрятанная непогодой скала — главная башня Гранитного линкора,— сказал он.

— Знаю, товарищ командир,— ответил Ерохин.

— Флаг для Гранитного при себе?

— Так точно, товарищ командир!

— Приказываю водрузить его на вершине!

— Есть водрузить флаг на вершине Гранитного линкора! — торжественно повторил матрос приказ командира,— Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Отряд североморцев бесшумно с трех сторон пошел на штурм Гранитного линкора.

Полковник Шредер лично проверял караульную службу гарнизона. На левом фланге у Черной скалы и Подводных утесов исчезли две патрульные группы. Посланные на розыски четыре солдата во главе с лейтенантом тоже как в воду канули.

Полковник, не раздеваясь, опустился на стул. Облокотившись на стол, он положил гладко выбритый подбородок на сжатые кулаки. Позвонил. Начальник штаба доложил, что посланные в район Черной скалы связисты до сих пор не вернулись. Направленные туда же усиленные группы разведчиков пока ничего не обнаружили. «В такую бурю не только люди, сами боги заблудиться могут! — пробовал успокаивать себя Шредер.— Однако... Сразу столько людей за три — четыре часа! Необходимо немедленно объявить тревогу по гарнизону».

Зазвонил телефон. Полковник взял трубку. Еще новость: исчез часовой, стоявший у штаб-квартиры. Шредер поднялся. Губы его искривились.

— У меня под носом пропал часовой?! Так, пожалуй, и я могу исчезнуть!—он хотел приказать начальнику штаба немедленно привести в боевую готовность гарнизон, но связь прервалась. Не работала линия связи и с вершиной Гранитного линкора. Шредер послал связного за начальником штаба и, как попавший в волчью яму зверь, заметался по землянке. Через минуту по радио начальник связи доложил, что кто-то перерезал все телефонные провода.

— Объявить тревогу! — приказал полковник и вынул из кобуры пистолет. «Это Углов — узнаю его росчерк!» Широко открылась дверь. В землянку вошел Курт, и Шредеру послышалось невероятное...

— Будто русское «ура»?! — растирая виски, спросил он не то себя, не то связного.

— Нет, господин полковник, это буря! — ответил Курт.

— Страшная буря! — со стоном вырвалось у Шредера.

В помещение, не постучавшись, ворвался подвижный, с моложавым круглым лицом начальник штаба подполковник Гецке. По его сбитой на затылок меховой шапке, по быстро моргающим, обледеневшим ресницам Шредер предположил недоброе.

— Хайль Гитлер! — торопливо метнул вверх руку Гецке.

— Хайль! — раздраженно буркнул Шредер.

В помещении на секунду установилась тишина. Полковник ждал сообщения, а начальник штаба, словно приколотый намертво острым, уничтожающим взглядом коменданта, не мог выговорить ни слова.

— Слушаю! — не выдержал Шредер.

— Беда!—вырвалось у Гецке.— Ужасная!

— В чем дело? — полковник вплотную подошел к Гецке.

— «Черные дьяволы» на вершине Гранитного!

Казалось, ни один мускул не дрогнул на сухом, изъеденном морщинами лице Шредера. С минуту он стоял неподвижно, будто ничего не случилось, вынул из кармана портсигар, раскрыл, спокойно взял сигарету и долго мял ее между пальцев.

— Связь! — вдруг рявкнул он. — Немедленно восстановить связь! — Комендант сжал меховой борт шинели Гецке.— Или всех, в первую очередь вас...

Первым без особого шума ворвался в извилистый полузакрытый окоп Ерохин. За ним — Сибиряк и Егоров. Лучи их фонариков скользнули по заснеженной траншее.

Ослепленные ярким светом вражеские наблюдатели заволновались. Они, очевидно, думали, что сам полковник Шредер пожаловал к ним проверить боевую готовность. Но вот заговорили автоматы североморцев. И в страхе заметались по окопу люди. Взметнулись от неожиданного шума бесчисленные сугробики. Выскочив из-под них, полусонные солдаты, почуяв гибель, с перепугу застрочили куда попало из автоматов.

— Русские!

— «Черные дьяволы»! — закричали они.

Свирепел, вьюжил по окопу ветер, выл по-волчьи, свистел соловьем-разбойником по амбразурам.

Смерть кружилась по окопу. А еще страшнее было русское «ура!». Оно слышалось в окопе, за окопом, в соседних дотах, в землянках. Оно вместе с бурей росло, ширилось среди угрюмых завьюженных скал.

Застигнутый врасплох враг метался. Некоторые солдаты пустились наутек, многие замертво упали. А некоторые так и не вылезли из-под снега, притаились — ждали удобного момента.

Бежит по безлюдной траншее Семен Сибиряк, торопится на помощь товарищам, попавшим в беду, и вдруг, словно из-под земли, выросли перед ним два солдата. Не успел Семен вскинуть автомат, как они схватили его, дохнули спиртным перегаром в лицо. Семен, собрав всю силу, рванулся из рук врагов, стряхнул их с себя, размозжил одному автоматом голову, но солдат стало уже четверо. Они схватили Семена за горло, нечем стало дышать. Он попробовал снова рывком сбросить их с себя, но не смог. Руки были скручены назад, и еще сильнее стиснуто горло. Силы слабели. Сильные ноги Семена на этот раз дрогнули. Он упал в снег. «Теперь все!»—мелькнуло в голове, и вдруг рядом раздалась автоматная очередь. Скрученные руки и сдавленное горло Семена стали свободными. Сибиряк вскочил. Перед ним стоял капитан Углов.

— Спасибо! — радостно вырвалось у Семена.

— Товарищ командир, опасность! — крикнул ворвавшийся в траншею чубатый матрос.

— Откуда?

— Со стороны штаб-квартиры полковника Шредера. Чуть не бегом продвигаются сюда егеря.

— Поздновато опомнился господин Шредер,— закладывая в автомат новый диск, засмеялся капитан.— Ну что ж? Встретим...

Бой нарастал. Окружив вершину высоты и расположив в местах возможного появления противника надежные заслоны, все группы угловского отряда теснили остатки вражеского батальона к центральной скале — самой высокой точке Гранитного линкора.

Разрозненные группы егерей пытались любой ценой удержать скалу. Но время было потеряно. «Черные дьяволы» появлялись всюду. Кругом творилось что-то невероятное. Трудно разобрать в темень, в пургу, где свои, где чужие. Определяли друг друга по выкрикам. Беспорядочно трещали пулеметы, взметывали рыхлый снег разрывы гранат. Вихрем проносились люди. Барахтались в сугробах.

Кружилась вьюга, выла, подхватывала взрыхленный снег, колюче хлестала им в лица, забивала глаза, не давала дышать, сбивала с ног.

Лейтенант Юрушкин с группой матросов уже совсем близко подошел к центральной скале.

Однако здесь пришлось остановиться, укрыться за камни.

— Товарищ лейтенант!—сообщил Юрушкину Камушко.— На центральном... у кромки обрыва на высоте тридцать — сорок метров обнаружен одноамбразурный дот,— матрос перевел дыхание.— Ды... он по нас хлещет! А ниже, почти у подножья, за пятьдесят шагов отсюда — двухамбразурный! — Камушко замолк: рядом полыхнула о камень пулеметная очередь. Брызнули в разгоряченное лицо лейтенанта мелкие камушки.

— У-у-у, ч-черт! — пряча голову в снег, выругался Юрушкин.— Откуда это?

— Ды тот самый, товарищ лейтенант, нижний! — возбужденно сказал Камушко.— Видите? Еще вспышки! — и опять ударила рядом очередь.

— Вижу! — Юрушкин тронул за плечо сидевшего рядом низкорослого, с обожженным лицом командира взвода,— 3-засекли?

— Так точно, товарищ командир!

— Т-теперь смотрите правее, в ста м-метрах от нижнего дота, по донесению разведки, засело до п-полувзвода егерей,— голос Юрушкина зазвучал твердо.— Они будут м-мешать захвату вершины. Обойдите с-справа, уничтожьте их! И немедленно на с-соединение с-со мной — к отвесной части центральной скалы.

— У меня двадцать человек,— робко пояснил командир взвода,— не осилю...

— И этого м-много! — еще строже бросил лейтенант.— П-пять человек отправьте на у-усиление левофлангового заслона!

Поставив боевую задачу командиру другой группы — подойти к дотам слева, Юрушкин с десятью матросами, укрываясь от огня, быстро пополз дальше. Ему хотелось первым ворваться на центральную скалу.

На обрывистом краю площадки, на которой находился дот, он остановился, прислушался: справа и слева сквозь пургу просвечивались вспышки выстрелов и слышались глухие разрывы гранат.

«Мои действуют!» — лейтенант перевел дыхание, огляделся; ближний дот вел огонь по первой его группе.

— Товарищ лейтенант! — не то с радостью, не то с задором сказал Камушко.— Разрешите мне его?

Юрушкин удивленно посмотрел на матроса: «Так вот вы какие!»

— Разрешаю! — коротко сказал он.— Вот вам еще и моя противотанковая граната!

Ружейные вспышки и разрывы гранат слышались ближе. В заснеженном небе то и дело полыхали их бледноватые отблески.

Юрушкину с девятью матросами удалось подобраться вплотную к отвесной,части центральной скалы. Лейтенант точно выполнил приказ командира.

Теперь, как только Камушко успокоит нижний дот, лейтенант дождется левофланговую группу и начнет последний штурм вершины Гранитного. Он успешно сделает это!

«Однако почему их до сих пор нет?—забеспокоился он.— И Камушко пропал!»

Нижний дот по-прежнему бил в ту сторону, откуда ожидалась левофланговая группа.

А сорока метрами выше, над самой головой, не унимался одноамбразурный дот. «В логово зверя влезли!» Где-то рядом затрещал автомат, близко просвистели пули. Лейтенант насторожился. Притихли и матросы.

— А может, наши? — усомнился кто-то.

— Отсюда наши не могут...

— Справа тоже! — сообщил Гудков,— Смотрите, много их!

Юрушкин нервно взялся за автомат. Сердце тревожно колотилось. В ушах появился звон. «Кажется, тут нам конец! — подумал он и вдруг сплюнул.— Что это? Трусость? Отставить трусость!»

Справа и слева, уже совсем близко, торопливо, зигзагами двигались темные фигурки.

— Окружают! — сдавленно вырвалось у молодого, сидевшего за круглым камнем матроса.

Обстановка складывалась не в пользу североморцев. Юрушкин это хорошо понимал. Егерей было в пять— шесть раз больше. Ожидаемая левофланговая группа где-то застряла. Нижний дот продолжал вести сильный огонь. Значит, Камушко погиб! Не выполнил задачи!

Расположив матросов для обороны, Юрушкин ждал удобного момента, чтобы открыть огонь. Матросы нетерпеливо ерзали на своих местах. Их пальцы непослушно льнули к спусковым крючкам автомата. То здесь, то там сквозь снежную пыль мелькали темные силуэты врагов.

— Стрелять надо! — не терпелось матросам.— По зубам им!

Вражеское полукольцо сжималось, а лейтенант медлил открывать огонь.

И вдруг в нижнем доте грохнул взрыв. Наконец-то!

Заметались, закружились вместе с пургой солдаты противника, попадали в снег.

Дот замолк. Егеря тоже замерли.

— Ура, ура! — не удержался кто-то из матросов.

Юрушкин свирепо рванул к себе кричавшего.

— Молчать! — и, выждав, когда противник снова поднялся, скомандовал:

— Огонь!

Огонь десяти автоматов обрушился на егерей. Но егеря не останавливались: укрываясь за камнями, они упрямо сжимали полукольцо окружения. Положение матросов ухудшалось: они были прижаты к стене, патроны и гранаты были на исходе, помощь не приходила.

— Ударить по ним! Прорвемся! — горячились матросы.— Ух, мать честна! Все равно умирать!

— Головы оторвем от камней — перестреляют!— бросил Гудков.

— Держаться будем!—строго сказал лейтенант.

Он видел, что выйти из окружения некуда: с трех сторон егеря, позади — гранитная стена, выше — вражеский дот, вокруг, рикошетируя от гранитной стены, свистели пули.

Стиснув в руках автоматы и уткнувшись в снег, лежали два матроса, третий, не выпуская оружия, глухо стонал.

Теперь семеро сдерживали натиск егерей.

— Хенде хох! — вдруг выросли в пяти шагах от Юрушкина четыре чужих фигуры. Лейтенант с виртуозной быстротой вскинул автомат, ударила свинцовая очередь, и трое из четырех остались лежать на свежем снегу.

...Матрос Камушко хотел как можно быстрее пробраться к лейтенанту Юрушкину и доложить ему о выполнении приказа, но на его пути выросли вражеские автоматчики. Он повернул обратно, автоматчики были и позади, и по бокам.

«Как быть? — лихорадочно думал матрос.— Не попадать же живым в лапы врага? Нет, я должен помочь товарищам... Предупредить капитана!» Камушко вошел во внутрь дота, включил фонарик: у пулеметов лежали уничтоженные им расчеты. Лицо матроса оживилось.

Он быстро стащил с рослого унтера маскхалат и надел: так к своим легче добраться! Прихватив еще вражеский автомат, Камушко направился к выходу и... остановился: за дверью слышались незнакомые голоса.

Камушко схватил гранату, приготовив ее к броску, упал между пулеметчиками, притворился мертвым.

Дверь широко распахнулась, по доту забегали лучи карманных фонариков. Подавленные тяжелым зрелищем, егеря молчали. Один из них подошел к Камушко.

«Ну, конец! — заколотилось у матроса сердце.— Брошу ему в нош гранату, и все!» — он уже решился на это, но стоявший около солдат отошел в сторону.

Постояв еще минуту, егеря вышли.

Выбравшись из дота, Камушко смело двинулся в путь. «Ды они меня за своего признали,— он озорно выбросил вперед руку.— Хайль Гитлер! — прорепетировал для всякого случая.— Хай ему ни дна ни покрышки!» — и брезгливо сплюнул.

Пристроившись к солдатам противника, он ближе подобрался к скале. Положение товарищей было нерадостным. «Наши долго не продержатся!»

Благополучно миновав опасный участок, он очутился у невысокого обрыва. Посмотрев вниз, отдышался, постоял с минуту: «Кажется, никого»— и прыгнул в снежный сугроб. Тут случилось непонятное: из сугроба выросли заснеженные человеческие фигуры.

— Хайль Гитлер! — Камушко неуклюже выбросил руку вперед: свои, мол.

Широкоплечий детина с такой силой двинул его в грудь прикладом автомата, что из глаз Камушко, как из двухамбразурного дота, брызнули искры.

«А, не любите своего фюрера, гады!» — рассвирепел он и обрушил на голову детины приклад автомата. Противник не удержался на ногах. Тут на Камушко насел второй немец, он и его угостил кулаком в челюсть, третьего ударил ногой в живот.

— А, гады! Хенде хох! — торжествующе закричал он и уже хотел было резануть по врагам автоматной очередью, как чьи-то руки, словно стальные клещи, схватили его за шиворот да тряхнули так, что весь заряд из автомата выпорхнул неизвестно куда.

— Я тебе хохну! — вдруг услышал Камушко над самым ухом. — Один против десяти да еще «хох» орешь!

— Ух и сильнущий фриц! — скручивая назад руки Камушко, сказал кто-то.— Впервые такой попался!

— Очередью в него, гада!

— Капитану покажем!

— Леня Ерохин! Сеня! — вдруг, словно после кошмарного сна, радостно закричал Камушко.— Ды это же я, я! Не фриц, свой!

— Правда, свой! —выплюнув вместе с кровью выбитый зуб, крикнул Егоров.

Ерохин неодобрительно осматривал Камушко:

— Зачем же это ты, дорогой ученик, во фрицевскую робу обрядился?!

— Да потом, Леня, отвечу... Сейчас не до того... Лейтенанта Юрушкина выручать надо!

— Юрушкина? — помрачнел было Ерохин.— Выручим лейтенанта из беды!..— громко сказал он и подумал: «Расквитаюсь с ним после!»

Две группы морских пехотинцев: одна под командованием Сибиряка, другая — Ерохина, не задерживаясь, с двух сторон стали подкрадываться к егерям.

Все подступы к шести камням, за которыми укрылись матросы, были усеяны вражескими трупами.

Противник готовился к новой рукопашной, она могла быть последней для группы лейтенанта Юрушкина.

Глядя на подтянутого командира, оставшиеся в живых три матроса туже затянули ремни, застегнули полушубки на вое пуговицы.

— Умереть, так воинами! — сказал один из них, готовясь к последней схватке.

— Умирать не собираюсь! — закладывая в автомат последнюю обойму, сердито прогудел Гудков.— Опять идут!

Огонь врага вдруг оборвался. Лейтенант настороженно сжал в руках автомат, матросы вынули ножи, приготовили последние гранаты.

Рука Юрушкина, сжимавшая автомат, задрожала. Вот уже враг в пяти шагах.

— Огонь! — сдавленно бросил Юрушкин.

Четыре автомата выпустили по врагу последние заряды.

— За Родину! — закричал Юрушкин.

— Ура, ура!—сжимая в руках ножи, подхватили трое.

Егеря на какой-то момент растерялись, заметались из стороны в сторону. Неожиданно с двух сторон по ним ударили новые группы матросов.

— Рус!..

— «Черные дьяволы»!..— выкрикивали солдаты противника и, отстреливаясь, быстро карабкались вверх к пологой части скалы.

Первым к Юрушкину подбежал Ерохин.

— Товарищ лейтенант, живы? — вырвалось у него.— Пугнули мы их! — посмотрев на подтянутого лейтенанта, смутился.— Простите!—  стал торопливо заправляться.— Виноват!

— С-спасибо вам, т-товарищ Ерохин! — с трудом сдерживая какое-то новое чувство, сказал Юрушкин.— В-выручили нас из беды!

Успешно выполнив приказ командира, штурмовые группы североморцев сосредоточились вокруг центральной скалы. На северо-западных пологих ее скатах укрепились остатки разгромленного батальона противника. Несколько попыток Углова выбить врага из этой созданной природой крепости не привели к нужным результатам. А время шло...

Полковник Шредер, оправившись от неожиданного удара, готовил план уничтожения североморцев. Он накапливал силы на правом фланге.

 Углов предвидел это и спешил покончить с остатками противника на Центральной. Много неприятностей доставлял матросам одноамбразурный дот, расположенный на юго-восточной, отвесной части скалы. Он вел губительный огонь по тылам правофлангового заслона, выставленного Юрушкиным. Этому заслону с фронта угрожали свежие силы егерей, с тыла — одноамбразурный дот.

— Как нож в спину! — докладывал Углову лейтенант.— В п-первую очередь надо разделаться с ним!

Взяв с собой Юрушкина и десять матросов, Углов подошел к месту, где только что оборонялся лейтенант.

— А что если повернуть этот нож в спину врага, засевшего на противоположной, пологой стороне скалы?—осматривая место расположения дота, сказал капитан.— И покончить с остатками шредеровского батальона!

— Не п-понимаю как, т-товарищ капитан! — удивился Юрушкин.— Ведь дот не повернешь и вражеских п-пулеметчиков не заставишь с-стрелять по своим?!

Капитан строго посмотрел на лейтенанта.

— Отсюда группа матросов влезет наверх.

— На огонь дота?

— Нет, под его прикрытием,— улыбнулся Углов.— Здесь скала крутая, почти отвесная — для пулемета мертвое пространство... Да и противник едва ли догадается, что мы полезем на него именно отсюда, под огонь пулемета!

— Заглушим дот, п-потом ударим с-сверху в тыл егерям,— подсказал Юрушкин.

— Правильно!

— Задача ясна, но влезут ли м-матросы по т-такой крутизне?

— Враг предполагает, что не влезут! — Углов ловко ухватился за острый выступ в скале, подтянулся и быстро вскарабкался на значительную высоту.— Я-то влезу, а вот вы...

— Влезем! — нетерпеливо сказал Ерохин.— Разрешите мне.

— Вам, товарищ Ерохин, я поручаю эту задачу! — сказал капитан.

— Разрешите выполнять?

— Как только заглушите дот, дайте сигнал ракетой. Выполняйте!

Скала была крутой, обледенелой. Малейшее неосторожное движение грозило гибелью. Но Ерохин быстро лез вверх, от него не отставал Сибиряк, другие взбирались осторожнее.

Над головами матросов без умолку трещал пулемет. Ерохин прошел уже полпути. Взбираться стало еще труднее, подъем сделался круче. Мешал мелкий снег, бивший в глаза, мешал злой, колючий мороз, обжигавший лицо и руки, мешал автомат и особенно железный лом, который капитан посоветовал взять с собой.

Вот уже, кажется, не за что зацепиться — гладкий обледенелый камень, чуть в стороне — еле заметная трещинка. Ерохин просунул в нее пальцы, подтянулся... И опять то же самое: немного выше неглубокая ямка, пальцами не удержаться... Он все же дотянулся до нее: руки освободить нельзя — вдавился в гранит подбородком. Невыносимо больно... «Сейчас сорвусь!» — мелькнуло в голове. Он собрал последние силы и повис над пропастью. Выброшенные кверху руки ухватились за удобный выступ. Ерохин выбрался на узенькую площадку, находившуюся под разгоряченным стволом пулемета. Влез туда и Сибиряк. Остальные где-то застряли. Матросы вслушивались и вглядывались в заснеженную темноту, но ничего не слышали и не видели. «Может, сорвались?» — беспокоился Ерохин. Медлить, ждать остальных было опасно.

Ерохин взялся за железный лом. Сибиряк предупреждающе тронул его за рукав: кто-то разговаривал. Оба, прижавшись к железобетонной стенке, приготовили автоматы.

Хлопнула дверь дота. Голоса заглохли. Не заглох только пулемет. Значит, противник их не обнаружил.


Гранитный линкор

Надо скорее уничтожить пулемет. Это не так-то просто сделать: ствол пулемета спрятан глубоко в амбразуре, и лом оказался тут бессильным. Связка гранат тоже не могла помочь, от ее взрыва скорее погибли бы сами. Однако Ерохин и Сибиряк не унывали. Они еще раз пристально осмотрели дот: он был построен на узеньком выступе скалы. По бокам его темнели почти отвесные обрывы. Впереди, под амбразурой,— коротенькая, метровой ширины площадка. Она-то и стала сейчас для них удобным и опасным бастионом.

Ерохин предложил завалить амбразуру камнями. Сибиряк одобрил его замысел. И они, энергично орудуя ломом, взялись за дело. Вот над их головами прошуршали гранаты. Не задев матросов, они разорвались где-то внизу.

— Теперь, браток, смотреть в оба... Обнаружили нас! — Сибиряк вскинул автомат.— Работай, Леня, я прикрою!—он взял под прицел верхнюю часть дота — единственное место, откуда могли появиться егеря,— пусть только попробуют!

И враги стали пробовать: на вершину дота, размахивая гранатами, выскочили три солдата. Обратно ушел только один: двое, срезанные очередью автомата, скатились в обрыв.

— Это вам только запятая!—одобрительно глянул Ерохин на Сибиряка,— а точка будет потом! — и он, собрав всю силу, навалил на амбразуру здоровенный камень,— Закрой, дотик, глотик! — и пулемет заглох.

Хлопнула тяжелая дверь. Заглушая ветер, кричали егеря. Беспорядочно трещали их автоматы, пролетали над головами матросов гранаты, но они по-прежнему рвались где-то внизу. Североморцы были неуязвимы. Дот для них оказался надежной броней. А отвесные обрывы — непроходимой оградой. Враг понял это и прекратил бесполезный огонь. Вокруг дота воцарилось спокойствие, но ненадолго. Вот справа, у кромки обрыва, между камней мелькнули тени. Матросы забеспокоились: враги спускались по круче к видневшемуся там удобному выступу. С него можно было успешно расстрелять моряков,

— Хитро задумано! — озабоченно сказал Сибиряк.— Сюрприз нам готовят...

Обстановка для матросов стала опасной. Хуже не могло и быть. Впереди, за дотом, враг: сунешься туда — смерть. Сбоку — спешат к опасному выступу автоматчики: зазеваешься — смерть. Позади пропасть: одно неосторожное движение — и тоже смерть. Смертью угрожает и морозная вьюга.

— Четырем смертям не бывать!—сердито-растирая застывающие пальцы, бросил Ерохин.— На верхотуру дота — и ударить по ним!

— Скосят, как мы ихних! — мрачно возразил Сибиряк.— Другое придумать надо...

Сколько они ни думали, а придумать не могли. Время уходило. Вражеские автоматчики были уже около опасного выступа. Медлить нельзя.

— Начнем! — Ерохин приготовил гранату.

— Эх, сердешный, лучше уж мы нападем первыми! — не утерпел Сибиряк.

Гранаты дружно полетели за дот, за ними еще две. Вздыбились от взрывов столбы снега. Мелькнули на куполе дота фигуры матросов. Взвился за ними снег. Гулко хлестнули автоматные очереди. Но Ерохин и Сибиряк уже были внизу — лицом к лицу с врагом. Завязалась рукопашная схватка. Ерохин виртуозно орудовал ломом. Сибиряк — вырванным у одного из егерей штыком. Уже несколько вражеских солдат лежали на снегу. Силы были неравными. Вот из заснеженной мглы показалась новая группа солдат — подкрепление.

— А, ироды! — свирепел Ерохин.

— Круши их, сердешный! — ревел Сибиряк.— Умрем, так не зря!

Казалось, минуты жизни смельчаков были уже сочтены. Но что это? Егеря вдруг бросились прочь от приближавшейся группы солдат. У Ерохина от неожиданности чуть лом не выпал из рук.

— Наши! — радостно крикнул Сибиряк.

Это спешили на выручку отставшие на круче матросы.

Для объяснения не было времени. Егеря уходили. Североморцы устремились за ними.

Дав сигнал, как приказал командир, Ерохин на плечах удиравших егерей с тыла ворвался в расположение остатков разгромленного батальона. Навстречу Ерохину, ломая сопротивление противника, шел со своими воинами лейтенант Юрушкин.

Враг не выдержал удара. Вершина Гранитного оказалась в руках североморцев.

Ерохин первым влез на скалу. То, о чем он мечтал, совершилось: он на вершине! Ветер зло рвал его одежду, хлестал льдинками в лицо, срывая ушанку. Мороз обжигал нос, уши, сковывал дыхание. Но Леонид чувствовал себя, как на великом празднике. Он вонзил в трещину стальной лом ,и с затаенным дыханием прикрепил к нему трепетный кумачовый флаг.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ



Отрезанный североморцами от своих рот, оборонявших вершину, командир батальона майор Гедгель метался по мрачной землянке командного пункта.

— Безголовый осел! Дурак! Идиот!—кричал он сам на себя. — Прозевал!

На изъеденном шрамами смуглом лице майора мгновенно сменялись страх, наглая самоуверенность, безнадежное отчаяние, тоска и неудержимое бешенство. Было от чего беситься: командир без солдат! Солдаты отрезаны врагом!

Как нарочно, надоедливо звонил телефон: отовсюду спрашивали о положении на вершине Гранитного. Майор отвечал коротко:

— Надежное... Русские скоро будут отброшенны. «Черные дьяволы» попали в ловушку!

Присланные полковником три роты егерей были уже изрядно потрепаны. Майор не раз пытался идти с ними на выручку своего батальона, но все попытки проваливались. Пополнив измотанные роты поварами, шоферами, штабистами, он снова двинул их в бой и теперь ждал результата. Надежды было мало. Донесения поступали нерадостные. Изменить обстановку могли бы сильное подкрепление, обещанное Шредером, и свои роты, если бы они вырвались из окружения.

В землянку вбежал капитан Курбе, в разорванном полушубке, с забинтованной головой. Майор радостно поднялся ему навстречу.

— Наконец-то! — воскликнул Гедгель. — Победа! Сам бог помогает фюреру!

— Беда! — с трудом отдышавшись, сообщил капитан.

— Беда?

— На вершине Гранитного линкора поднят советский флаг!

Лицо майора позеленело. Он открыл рот, но говорить не мог, беспомощно опустился на табурет, через минуту вскочил, опрокинул стол, перевернул табурет и угрожающе двинулся на капитана.

— Где солдаты? — кричал он. — Где мои лучшие роты?! Где мой батальон?!

— Его больше нет! — еле выдавил капитан. — Они уничтожены!

— Расстреляю! Вернуть мне батальон! Отобрать у них вершину!

На вершине Гранитного линкора реял флаг. Однако Углов был озабочен: предстояло самое тяжелое — удержать высоту до окончания пурги, до начала общего наступления. Он понимал, что полковник Шредер любыми средствами попытается взять высоту обратно.

Наступило обеденное время. Над скалами висел полумрак. Усилился мороз.

Пока матросы карабкались на высоту, вели бой, они не ощущали холода, было даже жарко. Теперь, когда вершина была в их руках и они перешли к обороне, промокшая от пота одежда промерзла. Обсушиться и обогреться было негде. У людей зуб на зуб не попадал. Да и у капитана от озноба дрожало тело, болели икры ног, мышцы рук.

— Связь с генералом установлена? — спросил он у радистов.

— Товарищ капитан! — виновато глянул на командира Амас. — Рация...

— Не работает? — на мгновение дрогнуло лицо капитана.

— Так точно!—Амас опустил голову.— Вводе была... И пуля в нее попала...

— А может быть, исправите?.. Да, плохо! — сдержанно сказал Углов.— Запасная на пятом погибла... У нас нет связи с Угрюмым... А это значит, что нас, пожалуй, скоро будут считать погибшими...— Капитан решительно выпрямился.— Нужно во что бы то ни стало установить связь!

И он решил послать через линию фронта двух матросов для связи с генералом.

— Немцы силами до батальона перешли в контратаку,— доложил капитану посыльный, прибывший с западного ската высоты.— Командир взвода просит подкрепления!

— Передайте, атаку приказываю отбить наличными силами! Через десять минут буду у вас!

— Товарищ капитан! — докладывал посыльный командира группы, оборонявшей южные скаты высоты. — Противник нами отброшен!

— Потери? — нетерпеливо спросил Углов.

— Гитлеровцев порядком, даже не считали...

— У нас?

— Пять человек убитых и трое раненых...

Майор Гедгель, не постучавшись, вбежал в землянку полковника Шредера, который сидел за столом, накрытым белоснежной скатертью, и, казалось, спокойно пил черный кофе.

«Русские на вершине Гранитного, мой батальон погиб, а комендант, кофе распивает!» — стиснув зубы, подумал Гедгель.

— Как ваши контратаки, господин майор? — отпив несколько глотков кофе, с трудом сохраняя спокойствие, спросил полковник.

Майор подошел к столу. «О контратаках спрашивает, как у знакомой о здоровье!» — снова зло подумал он.

— Шесть наших атак провалились, господин полковник...

— Знаю.

— Мы понесли тяжелые потери!

— Знаю.

— Мой батальон погиб...

— Знаю.

— На вершине Гранитного линкора советский флаг!

— И это знаю!

«Он вездесущий!» — скрипнул зубами Гедгель.

Полковник невозмутимо пил душистый кофе.

— Чашечку кофе, господин майор! — предложил он.

— Благодарю, господин полковник!

— Жаль!

— Прошу немедленно подкрепления!

— Вам два часа назад были приданы три роты егерей? — Шредер отодвинул от себя пустую чашку.

— Их уже нет!

Глаза полковника угрожающе сузились:

— Вы обещали реванш!

— Мне нужны еще два батальона! Я сброшу этих «черных дьяволов» в пропасть! — горячился Гедгель.— Реванш будет!

Полковник поднялся из-за стола, прошелся по землянке, закурил сигарету.

— Какие силы противника на вершине? — что-то обдумывая, спросил он.

— Предполагаю, что не так много.

— Кто командует?

— Точно не знаю. Солдаты говорят, разведчик капитан Углов.

Полковник еще раз прошелся по землянке.

— Вы, господин майор, лично осматривали убитых матросов?

— Да.

— Ну и что скажете?

— Ничего. Обыкновенные трупы...

— Знаю, что трупы, — недовольно посмотрел на майора полковник. — Я хочу знать больше!

— Одеты в бушлаты или телогрейки, внизу фуфайки и шерстяное белье. На ногах валенки. Все в маскхалатах. А главное, — майор довольно улыбнулся,— у некоторых одежда застыла. Очевидно, при высадке они искупались.

— Это хорошо, очень хорошо! — просиял Шредер. — Патронов, гранат сколько при них, продовольствия?

— Энзэ —на одни сутки, боезапаса — на два хороших боя.

Полковник достал бутылку коньяку, открыл ее и налил два стакана.

— Пейте, господин майор! — улыбаясь, протянул он стакан Гедгелю. — За наши успехи!

— Но я прошу солдат!— бросил майор.

— Ни одного солдата!—жестко ответил полковник. — Атаковать высоту запрещаю! Бить по русским только артиллерией!

Майор Гедгель удивленно пялил глаза на коменданта. «Этот старый пес, однако, с ума спятил!»

— Вы шутите?!—спросил он.

— Никак нет, господин майор!

— Тогда ничего не понимаю!

— И понимать нечего.

— Ведь Гранитный линкор — ключ к русскому Северу! Это же наша основная крепость!

— Знаю.

— Не отобрав обратно высоты, мы должны будем откатиться в глубь Норвегии.

— Знаю.

— Значит, вы... — майор хотел сказать что-то страшное, Шредер перебил его.

— Немедленно оденьте потеплее посланных вам солдат, я дал уже указание интенданту, до отвала накормите их.— Полковник подвел майора к висевшей на стене карте.— Отрежьте все возможные подходы и отходы для «черных дьяволов». Закупорьте все дырки, да так, чтобы полярная мышь не могла прошмыгнуть к ним. Пусть для большевиков будет открытым одно место — пропасть! — зло засмеялся полковник.— Я знаю, пропасть им будет не по душе. «Черные дьяволы» все же люди, они любят жизнь!

— Понимаю, господин полковник!

— Вначале я уморю русских голодом, растерзаю артиллерийским огнем, — полковник прислушался к вою ветра, — а потом заморожу в сырых бушлатах, как в ледяных гробах, и сброшу в пропасть.

Настала ночь. Надоедливо, беспорядочно рвутся снаряды, кружит вьюга. Между камней, занесенных снегом, во вражеских траншеях, в затишках, сделанных наскоро из снежных сугробов, жмутся друг к другу матросы. Невероятно хочется спать. Однако стоит в такую вьюгу забыться человеку на час, и уж он больше никогда не встанет. Очень хочется тепла, а согреться негде. Есть одна возможность — двигаться, но матросы устали: они двигались беспрерывно уже более суток. Не железные же! Энергия иссякла. Ноги не подчиняются. Да и головы не поднимешь — артиллеристы Шредера взбесились... Хотя бы полчасика вздремнуть! Хочется есть... Очень хочется... Оставшуюся полусуточную норму продовольствия надо растянуть неизвестно на сколько. Может быть, на несколько суток... А может, завтра конец пурге и начнется наступление?!

— Глаза слипаются...

— Поесть бы...

— Братцы... коченеет все!

— А ты бегай, пляши, браток! — советует кто-то.

— Не могу... Ноги не двигаются!

— А мне тепло, совсем тепло...

— Только бы не заснуть, — сонно перебрасываются матросы.

Капитану и старшине отряда некогда и передохнуть. Они осматривают землянки на западных скатах вершины. Пока противник не беспокоит, нужно сделать все, чтобы дать возможность матросам просушить одежду и поочередно, хотя бы по часу уснуть.

— О! То добре будет хата! — осветив просторную теплую землянку, радовался старшина.— Да тут, товарищ капитан, сто человек обогреть можно!

Но капитан молча ощупывал массивные из сухого дерева нары и толстые деревянные балки перекрытий.

— Не то, что у нас... Лес под боком — вот и роскошничают! А дрова будут хорошие, — сухо сказал он.

— Дрова?

— Все землянки; пока не рассветлело, разобрать на дрова!

— Ничего не розумию! — чуть не плача, удивился старшина.— А як же люди? Они ж два дня очей не смыкали...

— Знаю.

— То ж за каким бисом губить таки добры хаты?

— Мы поместим в них людей, а артиллерия Шредера прямой наводкой уничтожит эта землянки.

— О то ж правда! — виновато улыбнулся старшина.— Была бы нам у сих хоромах могила...

Из всех трофейных землянок капитан облюбовал только две. Они находились между скал, были хорошо укрыты от артиллерийского огня.

— Одна будет нашим госпиталем, в другой станем обогревать людей и сушить одежду.

У землянок собрались матросы — главный резерв командира отряда. Они прятались от пронизывающей вьюги, прижимались друг к другу, прыгали, но когда подошел к ним командир отряда, все на секунду замерли, вытянулись.

— Положение тяжелое,— сказал Углов.— Мы окружены, отрезаны от наших баз. Продовольствия вместе с трофейным, если брать по норме, хватит еще на сутки... Буря не утихает. Сколько она продлится — неизвестно...

Матросы плотнее окружили командира. Углов ничего не скрывал. Он выслушивал советы, жалобы, предложения. Это помогало находить нужное решение.

— Самое главное — у нас нет связи с Угрюмым, — продолжал капитан. — Из посланных через линию фронта матросов один с трудом вернулся, другой погиб... Теперь перед нами задача — любым путем сообщить нашим, что мы держим в своих руках вершину Гранитного линкора.— Он с силой, всем корпусом, стряхнул с себя снег.

— Надо крепче подтянуть ремни! Суточную норму продовольствия разбить на пять суток. Мокрую одежду высушить в землянке-сушилке. Для смены на период сушки разрешаю использовать трофейную одежду. Как зеницу ока беречь каждую гранату, каждый кусок взрывчатки. Бить врага его же оружием. Трофеи большие! Отечественное — для крайнего случая!—Углов внимательно, строго всмотрелся в суровее лица матросов. — Точное выполнение этого распоряжения поможет нам удержать высоту! — Он до боли сжал в кулаки закоченевшие пальцы. — Гранитный линкор не отдадим!

Матросы мрачно молчали.

Не унимается, кружит вьюга, хрипло стонет в продырявленных пулями, темнеющих из-под снега касках и плачет, свистит в консервных банках.

Зорко смотрит в амбразуру из крытого окопа матрос Камушко, прислушивается к завыванию вьюги.

— Угомонились! — говорит он, разминая озябшие пальцы.

— А может, в другом месте хотят сунуться? — подал голос Гудков.

— Кругом уже совались, да охоту отбили.

— Мало нас,— сквозь сон бормочет Егоров.

— А как же наш капитан в начале войны в этих самых местах с одним взводом шредеровский полк не пустил на Угрюмый? — спросил Камушко.

Все замолчали. Кто-то облегченно вздохнул.

— Братва, а что ежели с этого пупка да рвануть нам через линию фронта? — вскочил всегда неуемный, нетерпеливый, как и Ерохин, Паша Гудков.— К ихнему Фугелю в гости!

— Сиди уж, Пашка! — потянул Гудкова за ногу сосед. — Да крепче держись за этот пупок!

— Ежели за одно место держаться — руки обморозишь! — огрызнулся Гудков.— Да черт возьми, у нас гранаты, автоматы в руках! — свирепел он.— Нападать, крушить, сметать все на своем пути надо!

— Остынь, Пашка! — сердился сосед.— Всем хвалишься, что из-под Енисея, сибиряк, а кипишь, как Амас.

— Не могу не кипеть!—не унимался Гудков. — С командиром отряда будут говорить! Только один он может понять меня!

— Тихо, — поднял руку Камушко, — гениальная идея!

Гудков сразу утихомирился: за гениальную идею он на все был готов.

— Выкладывай, Ваня, гениальную!—сказал он и настороженно притих.

Притихли и другие.

— Надо попросить разрешения у лейтенанта и прогуляться до фрицевских складов,— глотнул слюну Камушко.— Всем хлебушка хочется!

Гудков обхватил шею Камушко и чуть было не свернул ее.

— Золото у тебя, Ваня, а не голова!— Гудков еще раз тряхнул друга. — Черт возьми, да ты же герой!—сдержанно продолжал он. — Чую, зряшняя была против тебя раньше сплетня...

От этих слов Камушко даже присел. «Как ножом по сердцу полоснул!»

— Нет, не зряшняя, — опустив глаза, с трудом выдавил он.— Был я Паша, трусом... С поля боя однажды бежал! Трусом бы и остался, да спасибо майору Карпову и Ерохину,— он снова гордо поднялся.— Теперь не побегу!

— Лейтенант! — настороженно крикнул кто-то.

В окопе стало тихо.

— К нам идет, — луч включенного кем-то фонарика на секунду скользнул по стройной фигуре лейтенанта и погас.

— И здесь, как на параде!..— прошептал Камушко.

По просторному окопу четким, уверенным шагом, весь собранный, строгий, шел лейтенант.

«Вот это настоящий командир!» — восхищались матросы. Те, у кого был непорядок в одежде, чувствовали себя неловко и виновато. «А, черт возьми, почему бы и мне не быть таким!» — подумал Паша Гудков, вытягиваясь перед лейтенантом.

Юрушкин озабоченно всматривался в знакомые лица матросов. Несмотря на трудный бой, он был удовлетворен внешним видом подчиненных.

— Отдохнули? — спросил лейтенант.

— Пару часиков! Теперь закусить бы...

На лице лейтенанта собрались мелкие морщинки. Он промолчал. Ему тоже хотелось есть.

— К-как чувствует с-себя матрос Гудков? — оглядывая матроса, ласково спросил он.

— Плохо, товарищ лейтенант!—вызывающе бросил тот.

— 3-знаю, есть хотите?

— Хочу, конечно, но не это, товарищ командир, главное!

— А ч-что же?

— На одном месте киснуть не хочу! А еду я штыком добуду! Руки чешутся!

— П-понимаю вас, т-товарищ Гудков, и согласен с вами! — снова повеселел лейтенант.— С-скоро ударим по ним!

— Не могу больше, не могу!—вплотную придвинувшись к Юрушкину, хныкал молодой матрос.— Ноги не слушаются уже... Есть, есть, хочу...

Лейтенант на мгновение растерялся: он не знал, как ответить на справедливое требование подчиненного. Вместо ответа Юрушкин достал из кармана кусочек хлеба и торопливо протянул его матросу.

— Возьмите!

— Эх ты! Нытик!— Егоров гневно отвел протянутую за хлебом руку матроса.— Командира обидеть не дадим!.. Да ты такой же энзэ получил, как и он...

— Командир тоже не железный!

— Стыдно! — зашумели матросы.— Не по-товарищески это!

— Отставить! — строго поднял руку Юрушкин.

Матросы притихли.

— В-возьмите! — приказал он матросу.

— Лучше на гауптвахту пойду, товариш лейтенант, но теперь не возьму! Не подумал я...

Юрушкин положил кусочек хлеба обратно. Камушко рассказал ему о своей идее.

— М-молодец, хорошо! — загорелся и Юрушкин. — Немедленно доложу к-командиру отряда, уверен, что он р-разрешит!

— Расположение складов противника я знаю!— обрадовался Камушко.— Разрешите только!

Выслушав предложения матросов, Юрушкин ушел к командиру отряда.

— Ды хошь убейте, в голове не умещается, — проводив взглядом Юрушкина, задумчиво сказал Камушко.

— Что, Ваня? — озабоченно спросил Гудков.— Не ту идею придумал?

— Ды не про то я!

— А о чем же?

— О лейтенанте Юрушкине... Когда в полку был — пять незаслуженных взысканий дал мне...

— А мне шесть!

— Мне восемь! — подал голос еще кто-то.

— Он их сыпал направо и налево! — вмешался Гудков. — Мне тоже попадало... Но он спас мне жизнь!

— Теперь его не узнаю,— продолжал задумчиво Камушко.

...Завидев лейтенанта, Углов с досадой провел ладонью по небритому лицу. Юрушкин, по-прежнему соблюдая все правила устава, подошел к командиру. Бледное, тоже сильно осунувшееся лицо его было гладко выбрито. Если бы не воспаленные от недосыпания глаза и припухшие от недоедания губы, он выглядел бы так, как выглядит образцовый офицер на приеме.

«Молодец, майор Карпов не ошибся в нем!» — подумал капитан.

— Т-товарищ к-капитан, по вашему приказанию лейтенант Юрушкин явился.

Углов крепко пожал ему руку.

— Наши люди голодны,— негромко сказал капитан.

— Так точно, товарищ командир! Люди хотят есть!

— Поручаю вам, как офицеру, завоевавшему доверие матросов, накормить их!

В глазах лейтенанта промелькнуло удивление, смятение, испуг. Потом он вспыхнул, на щеках заиграл румянец: теперь Юрушкин, не щадя своей жизни, оправдает доверие командира!

— Р-разрешите узнать, т-товарищ капитан,— обратился лейтенант к Углову.— Откуда я должен взять п-продукты?

— Со склада полковника Шредера.

— К-каким образом?

— Точно таким, каким мы взяли у него вершину Гранитного линкора, вооружение, боеприпасы,— сказал капитан.— Мы воины, у нас есть оружие, значит, должно быть и продовольствие!

— П-понятно, товарищ капитан! — гордо поднял голову лейтенант.— П-приказ будет в-выполнен!

Углов присел на камень, предложив присесть и Юрушкину.

— В помощь вам выделяю матросов Камушко, Гудкова, Сибиряка,— уже неофициально сказал Углов.— Эти и на тигра верхом сядут! — мягко улыбнулся он.

— Спасибо! — оживился Юрушкин.

— Задача трудная! — Углов внимательно посмотрел на Юрушкина.— Мы в непролазном огневом кольце.

— Да,— согласился лейтенант.

— Как же вы преодолеете его?

— Боем!—сказал Юрушкин.— П-прорвемся через окружение левее юго-восточной лощины,— лейтенант раскрыл планшет и показал командиру место прорыва.—Т-там за скалистой высотой п-продовольственный склад.

— Не годится! — строго остановил его капитан.— Только людей напрасно потеряете.

— Д-другого выхода нет! — скрывая растерянность, оправдывался Юрушкин.

— Есть! Надо использовать пургу,— капитан показал точку на карте.— У подножья ската, где вы наметили прорыв, от наших позиций тянется до скалистой высоты глубокая лощина. Она пересекает окопы и траншеи противника.

Помрачневшее было лицо лейтенанта вспыхнуло. Ему не терпелось продолжить мысль капитана.

— Надо скрытно пройти по лощине, выбраться к высоте, незаметно подойти к продовольственным складам, без шума снять охрану... и взять продовольствие.

— Ясно, т-товарищ командир! — воспрянул духом Юрушкин.

— Поручаю это вам, как лучшему офицеру! — просто сказал Углов.

Впервые капитан назвал Юрушкина лучшим офицером.

— Р-разрешите выполнять?— благодарно спросил он.

Капитан медлил с ответом. Он подошел к Юрушкину, в упор посмотрел в его удивленные глаза. Углов давно собирался спросить лейтенанта про Лену.

Все эти тяжелые, опасные для жизни дни Углов хранил в своем сердце ее образ, ставший неразрывной частью его самого.

О многом хотелось ему спросить у Юрушкина, но он не спросил.

— Выполняйте! — сурово сказал командир отряда.

...Ползли они осторожно, не поднимая головы. За ними тянулся след: продавленная животами в рыхлом снегу траншея. Свистит в лощинке между камней ветер, колюче хлещет в разгоряченные лица мелкой снежной пылью, завихривает поземкой.

Впереди Семен Сибиряк, за ним цепочкой, на равном расстоянии, Павел Гудков, Иван Камушко. Их трудно узнать, они похожи на вражеских разведчиков: те же, под камень и снег, маскировочные халаты, каски, автоматы.

— Эка, черт возьми, зачем мучаем себя? — ворчал Гудков. — Надо встать да идти во весь рост!

Сибиряк молчал. Он будто не слышал товарища. За весь путь он не проронил ни слова. Только мотнет головой: вперед, мол, и все.

Нелегок был путь — глубокий рыхлый снег, непроглядная пурга, опасность подкарауливала на каждом шагу.

Однако почему бы не сделать так, как предлагает Гудков? Но Сибиряк твердо помнил слова, сказанные Угловым: «Не думай, что враг глупее тебя!»

Матросы остановились. Совсем рядом справа и слева ударили пулеметы. Впереди ясно слышались непонятные голоса, мелькнули трое и скрылись. Ветер донес хруст снега. Подождали минуту и поползли дальше. Говор пулеметов слышался уже позади. Миновали передний край. Теперь не так опасно: можно сойти за солдат противника. Да и кто узнает их ночью в такую темень и пургу!

Поднялись, проверили автоматы, пошли во весь рост. Вот и грибообразная скала, за ней, где-то недалеко, должны быть продовольственные склады.

Вдруг из-за скалы появилось до взвода егерей. Матросы непроизвольно взялись за гранаты, но егеря прошли мимо, не обращая на них никакого внимания.

— За своих приняли! — обрадовался Сибиряк.— Теперь скорее к складу!

Движение егерей вокруг усилилось. Трудно было определить, долго ли оно продлится. Сибиряк приказал возвращаться.

Они продвигались по знакомой лощинке. Иногда отсиживались за камнями, иногда шли во весь рост.

Завьюженное небо над Гранитным сделалось светло-багровым от частых разрывов тяжелых снарядов.

— Штурмуют Гранитный, — Сибиряк до крови прикусил губу и быстрее пополз дальше.

Над головами матросов просвистели пули, совсем близко разорвалась граната, затем другая, третья.

Вот уже видны четыре камня. В ста метрах от них свои, но здесь опаснее — передний край. Враг ведет по Гранитному ожесточенный огонь.

— А что если наши...— начал было Камушко.

— Отступили? — докончил его мысль Гудков.

— Тсс...— Сибиряк поднял автомат.— Нас окружают.

Матросы укрылись за камни. Все пути были отрезаны.

Егеря уже близко... Вот они появились в нескольких шагах. Сколько их!

Сибиряк дал в сторону Гранитного ракеты, как они условились с капитаном.

Капитан Углов видел со своего командного пункта три красные ракеты над районом четырех камней.

Он ответил «Вижу!», а помочь Сибиряку пока не мог. Полковник Шредер неожиданно начал штурм Гранитного. Со всех участков обороны командиры докладывали Углову об опасности. Против отряда действовали свежие силы. Артиллерия врага крушила Гранитный.

В нескольких местах противнику удалось вклиниться в оборону североморцев. Казалось, выхода не было. Что делать, как сорвать штурм врага? В резерве капитана осталось десять человек. С такой силой положения не изменить.

«Ты же опытный разведчик, капитан! — обветренное осунувшееся лицо командира отряда сделалось неподвижным, в глазах появился холодный блеск.— Отряд погубишь!»

Над четырьмя камнями вновь взвились красные ракеты. Сибиряк еще раз просил помощи.

Командир правофланговой группы доложил, что врагу удалось вклиниться в глубь обороны отряда. О том же доложили с левого фланга.

Еще три красные ракеты окровавили ночь над Гранитным. Это взбесило артиллерию Шредера.

— Не любят левого фланга! — и вдруг строгий капитан на мгновение снова превратился в озорного гуреевского Кольку. — Есть выход!

Капитан срочно вызвал к себе Ерохина.

— Назначаю вас командиром батальона! — неожиданно сообщил он Леониду.

От удивления тот даже онемел. И, очевидно, недоброе подумал о своем командире.

— Ставлю вам задачу: отвлечь на свой  батальон силы врага! — серьезно продолжал Углов.

— А где же мой батальон? — оправившись, робко спросил Ерохин.

Углов, загадочно улыбаясь, посмотрел на него.

— В вашем распоряжении три командира роты!— указал он на трех матросов, стоявших рядом, и приказал принести несколько ящиков трофейных ракет.

— Это ваша сила! Красные ракеты! — он показал Ерохину точку на карте. — Немедленно проберитесь в Круглую лощину!..

Семен приподнял голову, автоматные очереди ударили о гранит, острые песчинки больно хлестнули в лицо.

— Опять, язви их, лезут! — Гудков приготовил к броску гранату. — Вон сколько!

Камушко вскинул автомат. Егеря наседали со всех сторон. Это, пожалуй, последняя атака: троих матросов надолго не хватит. Отходить некуда.

Но странно: кругом стало как будто светлее.

Над районом Круглой лощины в завьюженном небе разгоралось багровое зарево, оно светлело, ширилось, росло. Сразу замолкла артиллерия...

Только ветер не умолкал. Он тревожно кружил снежинки, похожие на застывшие капли крови.

Противник замешкался. На северо-западе стаи красных ракет множились, лопались и рассыпались в тысячи мелких красных звездочек. Было похоже, что над Гранитным линкором поднялся кровавый ураган.

— Ничего не понимаю!—широко раскрыл глаза Гудков, не зная, радоваться ему или огорчаться. — Что это, Сеня?

— Ды это помощь к нам, десант! — радостно бросил Камушко. — Не меньше полка наступает...

Сибиряк только пожал плечами.

Зарево перемещалось то вправо, то влево. Артиллерия врага перенесла туда огонь. Штурм Гранитного прекратился. Скоро на его вершину осело холодное безмолвие. Разрывы снарядов, слышались только в районе Круглой лощины.

— Кто же это там? Может, и вправду наш десант?—обрадовался Сибиряк.

Радость скоро исчезла: егеря снова поднялись и пошли в атаку. Опять завязался бой. Ерохин принял удар на себя.

Теперь на выручку Сибиряка! С десятью матросами Углов уже был в районе четырех камней. Силы оказались неравными: егерей было в три раза больше. Но Углов, как всегда, рассчитывал на быстроту и внезапность: он нападал с малых дистанций. «Чтобы враг опомниться не успел, — учил он матросов, — больше шуму в период броска, будто не десять нас, а целая рота!»

Матросы точно выполнили наказ командира: бросок десяти человек получился таким стремительным, внезапным и шумным, что противник бросил оружие, а Сибиряк чуть было не разрядил автомат в своего капитана.

— Т-товарищ к-капитан, ваш п-приказ накормить отряд мною не выполнен! — стараясь сохранить спокойствие и еще больше заикаясь, доложил Юрушкин.— Не смог!

Капитан строго смотрел на лейтенанта.

— Плохо!

— Я его еще в-в-выполню!

В кабинете за массивным письменным столом, откинувшись на мягкую спинку стула, сидел генерал Фугель. Перед ним, вытянувшись, стоял полковник Шредер.

Генерал неприязненно смотрел на полковника. За внешней веселостью, как подметил полковник, он скрывал тревогу и страх. На столе лежали сводки генерального штаба о положении на Восточном фронте.

«Выпрямляя линию фронта, наши армии отходят из района Кишинева», — говорилось в одной из них.

«Разгром фашистских войск в районе города Яссы, — сообщалось в перехваченной радиосводке Совинформбюро. — У северных берегов Норвегии советские торпедные катера в течение дня потопили семнадцать боевых кораблей противника».

От всех этих сводок скверно было на душе у генерала, а у полковника — еще сквернее.

«Вот такие, как этот самонадеянный осел, разваливают великую армию великой Германии,— глядя на генерала, думал Шредер.—Такие, как он, стоят на моем пути!»

— Прошу подкрепления, господин генерал! — отчеканивая каждое слово, сказал он. — По моему предположению, Семин готовит против нас наступление. Захват Гранитного — прелюдия к нему.

— Ерунда! — вспылил Фугель. — Большевики не так глупы, чтобы напрасно терять силы в северных камнях. Они перешли в широкое наступление на главных направлениях. Наши армии, как мельницы, перемалывают их силы. В эти мельницы они в конце концов вынуждены будут бросить и «черных дьяволов».

— Согласен, господин генерал, большевики не глупы, они не ради рыцарского бахвальства часто наступают малыми силами на наши большие. Семин сковывает на севере лучшие немецкие дивизии. Он не дает нам возможности перебросить их на спасение наших армий, бегущих на Западе.

Генерал нетерпеливо поднялся.

«У этого «Стального» стальная логика, но я тоже не слепой!» — скрипнул он зубами.

Генерал развернул испещренную разноцветными стрелами карту. На ней черным карандашом была подробно обозначена дислокация частей и подразделений укрепленного района Гранитный линкор, красным — предполагаемое расположение частей и подразделений противника. Огромная черная стрела угрожающе вонзилась в полуостров Угрюмый через узкий перешеек — направление главного удара. Другие две, справа и слева, нависли над флангами русских: вспомогательные удары — десант через залив.

Генерал Фугель называл этот разработанный «стальным» полковником план разгрома русских в укрепленном районе талантливым.

Он сосредоточенно рассматривал сердце крепости—Гранитный линкор.

Лицо его сделалось мрачным: там, зажатый в кольце изогнувшихся черных стрел, будто настороженный еж, ярко горел прямыми острыми иглами красный кружок — обозначение русского отряда.

— Захват вершины — глупая авантюра генерала Семина,— самодовольно бросил Фугель,— ненужная потеря людей. Отряд «черных дьяволов» сам пришел под наш конвой. Он будет уничтожен! Семин поступил безрассудно!

— Это не авантюра, господин генерал, и не безрассудство,—еще резче чеканил Шредер.— Я вижу в этом опасные для нас последствия! Гибельные!

— Какие?

— Заняв господствующую вершину, русские, изматывая наши силы, постараются удержать первоклассный наблюдательный пункт до улучшения видимости.

— Что дальше? — нахмурился генерал.

— Дальше, — сурово повторил Шредер, — станет им все видно. Наша оборона откроется перед наблюдателями противника.

— Вы хотите сказать,— с неохотой продолжил мысль полковника генерал, — что если до сих пор мы господствовали над Угрюмым, то теперь, когда их отряд под нашим конвоем, они будут господствовать над нами?

— Да, именно так я и хотел сказать, — недружелюбно улыбнулся Шредер. — Не дай бог, если Семин перейдет в наступление. Тогда вершина Гранитного в руках его наблюдателей станет памятником гибели нашей славы...

Снова этот «Стальной» был прав! Но Фугель не хотел признавать своего поражения.

— Ответьте мне, господин полковник, что будет, если всунуть голодному волку в зубы кулак?

— Волк откусит его, разжует и проглотит, господин генерал!

— Отлично поняли мою мысль!—довольно улыбнулся Фугель. — Надо немедленно разжевать и проглотить этот обреченный, брошенный нам на съедение отряд «черных дьяволов»!

— В вашем случае вы правы, господин генерал, но у нас кулак всунут не в зубы, а глубже — в самую пасть, ближе к глотке.

— В этом случае зверь изрядно помнет кулак и неразжеванным проглотит его! Отличная закуска!

— Согласен, волк изрядно помнет кулак, но зубы сжать он не сможет — пасть не закроет: кулаком подавится!.. Наше положение похоже на положение такого волка; отряд «черных дьяволов» железным кулаком застрял у нас в глотке!

— Измором, холодом, голодом душить его! — нервничал генерал. — Долго не продержится!

— Пробовал, — мрачно бросил Шредер, — у них нечеловеческая выдержка. Уже свыше трех суток держат они высоту. Семин может начаты наступление...

— Довольно! — Фугель поднял руку. — Приказываю: в течение двадцати четырех часов уничтожить отряд противника, захвативший вершину Гранитного линкора!

— Подкрепление!

— Выделяю третий полк дивизии «Пантера».

— Приказ будет выполнен, господин генерал!— самоуверенно бросил полковник.

Шредер считал правый фланг воротами к вершине. Здесь он еще в первый год создал надежную сеть оборонительных сооружений. А теперь полюбуйтесь — в его же сооружениях прочно укрепились морские пехотинцы. Они блаженствовали в его окопах; стреляли из его пулеметов, его патронами, по его же солдатам. Такого «нахальства». Шредер не мог оставить без наказания.

Вошел начальник штаба-

— Что-нибудь новое? — беспокойно посмотрел на него Шредер.

— Да.

Шредер вскочил.

— Правее Чёрной скалы наши береговики завязали бой с новой группой русских десантников,— докладывал Гецке,— у Желтых камней наблюдается активное действие их разведки.

Полковник задумался. «Генерал Семин кого-то энергично разыскивает... Возможно, он не знает о судьбе своего отряда... В такую непогоду трудно со связью... Великолепно! Если так, я помогу ему!»

— Господин подполковник! — чуть улыбнулся он,— заготовьте радиограмму: «Угрюмый, генералу Семину. В связи с преждевременной трагической гибелью вашего отряда, пытавшегося взять вершину Гранитного линкора, выражаю вам и всему вашему гарнизону глубокое соболезнование. Полковник Шредер».

Не перестает буйствовать вьюга. Завалило сугробами землянки. Запропастились неизвестно куда проторенные тропы, не разыщешь наезженной дороги. А еще труднее кораблю в море. Но гарнизон Угрюмого живет в эти дни необычайной жизнью. В укрытые от ветра бухты, пользуясь плохой видимостью, преодолевая шторм, приходят корабли. От причалов к линии фронта, пробиваясь сквозь сугробы, движутся мощные гусеничные тракторы. Буксуя, гудят на крутых подъемах грузовики. Барахтаются в глубоком снегу разгоряченные лошади. Вспотевшие артиллеристы помогают им вытаскивать тяжелые пушки. Труднее всего приходится саперам: наперекор вьюге они расчищают дороги, вытаскивают застрявшие в снегу автомашины, обезвреживают минные поля.

С Большой земли на подмогу морякам прибыли армейские части.

Оживленно на передовой линии: в крытых траншеях, между камней и землянок мелькают группы добротно одетых матросов и пехотинцев.

В приподнятом настроении суетятся у складских территорий хозяйственники: много доставлено им в эти дни продовольствия, боеприпасов, снаряжения.

Для гарнизона Угрюмого наступил долгожданный час. Командующий забыл про еду и сон.

С представителем армии он побывал уже на главных участках подготовки к наступлению. Все шло хорошо. Радио приносило радостную весть: советские войска всюду одерживали победу. От этого настроение у североморцев было приподнятое, наступательное. «Наши везде громят врага, а мы чего-то ждем. Наступать надо! Сбросим фашистов с Гранитного в пропасть!» — только и разговоров среди них.

— Скоро и на нашем Угрюмом настанет праздник! — загадочно улыбались матросам командиры.

Только генерал Семин не улыбался: чувствовал себя совсем плохо.

Ведь успех предстоящего наступления зависел от успеха операции капитана Углова, генерал же ничего не знал о судьбе отряда. Принятые им меры по розыску Углова пока не дали результатов.

Высаженные для поисков две усиленные разведывательные группы вторые сутки вели неравный бой на территории врага. Правда, они вынудили полковника Шредера сосредоточить против себя значительные силы.

«Если отряд Углова на вершине Гранитного, то наши действия помогут ему»,—говорил генерал матросам. Эту задачу десантники выполняли успешно, но разыскать исчезнувший отряд им все не удавалось. Поэтому командующий был не в духе. Он вошел в землянку... Петр Иванович озабоченно засуетился около него.

— Как в воду канул! — снимая обледеневший, заснеженный полушубок, сказал генерал. — А я тоже хорош: не мог связью обеспечить отряд.

Петр Иванович быстро и ловко накрыл стол для завтрака.

— Не такой у нас капитан, товарищ генерал, чтобы зазря кануть! — заявил он. — Мы его с ног сбились ищем, а он небось давнешенько на самой верхотуре сидит!

Лицо генерала чуть посветлело. Слова Петра Ивановича подтверждали его предположение. Но предположение еще не доказательство, и выносить определенное решение на его основе было рискованно.

Генерал позвонил начальнику штаба, и опять то же самое: связи с отрядом капитана Углова нет.

Петр Иванович подвинул к нему горячий завтрак, генерал не дотронулся до еды.

Оставшись один, Семин позвонил командующему флотом, доложил о безрезультатных поисках отряда. Видно, неласково говорил с ним адмирал. Генерал сердито положил трубку, зачем-то сложил, потом снова развернул карту, отбросил ее, рывком поднял телефонную трубку и вызвал к себе начальника штаба.

Нерадостным пришел полковник Федоров. Он так же, как и командующий, не спал много ночей.

— Ну как? — сдерживая волнение, спросил Семин.

— Боезапаса и продовольствия у них на одни сутки.— Полковник помолчал.— Катер с продовольствием, резервной радиоаппаратурой и боеприпасами затонул...

— Да.

— Люди одеты легко, для быстрого действия... В такую стужу долго не выдержат: обогреться негде...

— Продолжайте...

— Связи с нами нет. Возможно, и последняя рация испортилась...

— Дальше!

Полковник укоряюще посмотрел на генерала, словно только он, генерал, был в этом виноват.

— Отряд отрезан от своих баз широким заливом, а с суши — неприступной обороной Гранитного линкора! — неумолимо продолжал Федоров.

— Что из этого следует? — жесткими стали черты лица генерала.

— Следует одно, товарищ командующий: возможно, отряд погиб... — открыто глянул полковник в глаза генералу.

Семин резко поднялся. Полковник вытянулся.

— Или же, — в том же тоне продолжал он, — Углов прорвался в глубокий вражеский тыл и стал партизанить.

Семин сел.

— Последнее не в характере капитана Углова: он скорее погибнет, чем оставит невыполненной поставленную перед ним задачу...

— Не согласен! — упрямо сказал генерал. — Рано заупокойную читаете отряду. Углов на вершине Гранитного линкора!

— Разрешите узнать, на чем основаны ваши предположения, товарищ генерал?

Сдерживая волнение, Семин взял папиросу, предложил закурить полковнику.

— Вы говорите, что отряд погиб. Тогда почему молчит немецкое командование? — Семин выжидательно посмотрел на полковника.—Случись этакое, да они бы шум подняли на весь мир!

— Безусловно, — согласился Федоров. — Но из тактических соображений им, возможно, это сейчас невыгодно.

— Допускаю такое соображение. Зачем тогда Шредеру понадобилось, как доносит наша разведка, брать собственный наблюдательный пункт, расположенный на вершине, в непролазное окружение!

— Непролазное окружение — предположение разведчиков. Почему нельзя думать, что Шредер в этом месте сосредоточивает против нас сильный кулак?

— И это возможно,— обдумывая каждое возражение полковника, ответил генерал.— Те же разведчики доносят, что по ту сторону Гранитного обнаружено небывалое оживление среди войск противника.

— А почему нельзя понять это оживление, товарищ генерал, как подготовку к наступлению?

— Можно понять и так,— согласился Семин.— Однако еще факт: почему с момента исчезновения угловского отряда, как рассказывают матросы из боевого охранения, самые бойкие огневые точки, расположенные на восточном скате вершины, бездействуют?

Федоров задумался: этот вопрос он задавал себе не раз.

— По рассказам тех же матросов,— продолжал-генерал,— они слышали сильную перестрелку со стороны вершины. Похоже, что там шел бой.

— Мне об этом докладывали, перестрелка была слышна в течение всей ночи, а к утру, говорят, оборвалась,— оживился Федоров.

— Чем это можно объяснить? — настойчиво продолжал генерал.— У фашистов восстание?

— Не думаю...

— Случай с телом угловского связного, найденным между нашим боевым охранением и вершиной. Как он мог туда попасть? Откуда?

— Только с той стороны, с вершины,— вынужден был признать полковник.— Очевидно, попав на вершину, командир отряда пытался наладить с нами живую связь...

— Значит, вы тоже начинаете убеждаться, что-отряд находится на вершине Гранитного?

— Возможно, был...

— А сегодняшняя стрельба?

— Она оборвалась...

— Вы думаете...

— Я стараюсь, товарищ генерал, не думать об этом...

Сомнения полковника омрачили генерала. Оба тяжело молчали. Нарушил молчание Карпов. Он ворвался в кабинет генерала.

— Товарищ командующий! — с трудом сдерживая волнение, сообщил он,— Полковник Шредер только что сообщил по радио свое соболезнование: будто вчера в районе Гранитного им был уничтожен отряд советских морских пехотинцев!

— Так я и предполагал,— помрачнел полковник.

— Врут! — гневом полыхнули глаза генерала,— Соболезнуют о вчерашнем, а сегодня ночью вели на высоте бой! Запутать нас пытаются!

— Об уничтожении отряда сообщил всему миру Геббельс,— добавил Карпов.

— На то он и Геббельс!

— Лжет,— нетерпеливо поддержал Карпов.

Генерал повеселел. Начальник штаба развернул

карту.

— Немедленно высадить четвертую разведгруппу вот в этом месте,— Семин сделал карандашом жирную отметку на карте.— Разведчики должны, не ввязываясь в бой, мелкими группами просочиться в расположение противника, окружающего вершину с запада, захватить «языка» и через него узнать о местонахождении угловского отряда!

— Отряд к высадке готов, товарищ генерал, — доложил Федоров.

Получив приказ, полковник ушел.

— Однако положение серьезное,— задумчиво, проводив глазами полковника, сказал генерал.— Нельзя не прислушиваться к сообщениям врага.— Он покосился на Карпова.— Опасения полковника не лишены основания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ



Вершина Гранитного линкора. В запорошенных снегом траншеях между обледеневших камней, где настороженно притаились североморцы, по-прежнему крутит вьюга. Низко плывут над скалами темные облака. Хлещет жесткими снежинками в уставшие лица матросов ветер. Только что утих тяжелый бой: в течение тридцати часов, одна ожесточенная атака сменялась другой.

Два матроса — Сибиряк и Амас — с трудом пробирались по глубоким сугробам на юго-западный скат высоты. Там они должны были сменить товарищей, оборонявших этот участок.

Амас вдруг упал в снег.

— Ложись! — крикнул он Сибиряку.

Рядом взорвался фугасный снаряд. Амас вскочил, прыгнул в свежую воронку.

— Сеня, иди сюда,— позвал он товарища,— Здесь снаряд землю грел. Немножко и мы греться будем.

Над головой и по верхушке дальнего камня резанула пулеметная очередь. Пули от камня рикошетом взрыхлили около Сибиряка снег.

— Иду, Амасик! — и Семен упал в теплую воронку.— Эх, да тут у тебя рай, как на печи моей бабушки!

— Через пять секунд рая уже не будет! — Амас туже затянул пояс.— Скажи, Сеня, почему в пузе шуму много?

— Потому, Амасик, что пусто...

— Эх, Сеня, чтобы не было пусто, шашлык бы нам!

— Молчи! — облизнул губы Семен и потрогал за пазухой маленький кусочек хлеба.— Пошли дальше...

Они проходили по месту, где только что закончился бой. Вот лежит неподвижно матрос: ноги его уперлись коленями в камни, подбородок вдавлен в опустевший диск, указательный палец правой руки будто примерз к предохранительной скобе пулемета.

А чуть дальше, как бы приготовившись к броску, застыл другой матрос. У него разорвана одежда, в окровавленной руке рукоятка, очевидно, последней гранаты. На изуродованном побледневшем лице застыла кровь. У ног валяются автомат с опустошенным диском, стреляные гильзы и пустой мешок из-под продовольствия... Впереди на снежном бруствере и перед ним — около десятка трупов вражеских солдат.

Семен Сибиряк склонил голову.

— Земляк мой, Паша Гудков! Лучший тракторист из МТС,— он попробовал взять зажатую в руке матроса рукоятку гранаты, но не смог.— Хотел, Паша, сыну твоему Вовке на память передать... Да ведь с тобой и с мертвым сладить нельзя!.. Эх, Пашка! Сердешный! Хороший ты мой!

Пулеметные очереди заставили матросов прижаться к земле.

— Ты, Сеня, ступай дальше, а я тут стоять буду!—устанавливая на бруствер пулемет, сказал Амас.— Пока я жив, ни один фашист тут ходить не будет! — на распухшем от голода, обмороженном лице матроса угрожающе забегали желваки.— Ты так и передай капитану, Сеня!

Там, где пробирался Сибиряк, всюду из снега торчали скрюченные закоченелые руки и ноги, иногда полы матросских бушлатов, но больше вражеские шинели мышиного цвета.

Правее сильная ружейная и пулеметная стрельба перемешивалась с криками «ура!». Там снова завязалась рукопашная, и противник, не выдержав удара матросов, бежал. Угловцы били по врагу из их пулеметов. «Может, что и покушать у них отняли?»—проглотил слюну Сибиряк.

— Ох, братцы, хотя бы  краюху черного!

— Потерпи чуток!

— Хоть что-нибудь в рот взять!

— А ты кусочек камушка пожуй! — слышалось отовсюду.

Больше всех страдал от голода Федор Егоров. Он уже не помнил, когда проглотил последнюю крошку хлеба. Федор лежал у пулемета, отбитого им у врага, и грыз кусок сыромятной кожи. Может, от этого легче будет!

Рядом, зарывшись в снег, положив голову на автоматы, лежали матросы. И трудно было разобрать с первого взгляда, кто из них жив, кто мертв. Это можно было определить, когда противник шел в очередную атаку. Тогда, казалось, оживал каждый камень.

После бесчисленных неудачных контратак противник временно утихомирился и лишь со скалистой шпилеобразной высоты, расположенной в двухстах метрах от позиции североморцев, продолжал методично обстреливать их. Матросы на его огонь не отвечали. Каждый патрон был на счету. Контратаки отбивали врукопашную. Но людей оставалось все меньше и меньше. Голод, холод, беспрерывный огонь и контратаки противника делали свое дело.

Сибиряк неслышно подполз к Егорову... Вдруг что-то горячее подкатилось к горлу. Семен на минуту даже закрыл глаза: «Нет, это не Федя! Страшный!»

Обмороженное до почернения, обросшее рыжими волосами, лицо Федора вспухло. Глубоко ввалившиеся глаза дико округлились. На широком подбородке застыли сгустки крови. Не замечая Сибиряка, Федор по-прежнему грыз кусок кожи.

— Федя! — тихо позвал друга Сибиряк.— Егоров!

— Кто это, а? — непонимающе уставился на Семена Егоров.

— Не узнаешь?

— Ты?

— Я, сердешный!

— Жив?

— Жив, Федя, жив!

— Сеня, Сенечка!—вдруг, словно опомнившись от какого-то оцепенения, бросился обнимать друга Егоров.— А мне сказали, что ты погиб... Много наших погибло!

— Тебя пришел заменить. Капитан велел. Ступай, погрейся, отдохни...

Глаза Егорова дико сверкнули.

— Не пойду! — бросил он.

— Пойдешь!

— И не говори!

— Ты посмотри на себя, на кого ты похож?

— И ты, Сеня, тоже не лучше выглядишь,— снова припал к пулемету Егоров.— Я уж здесь... у этого пулемета... живой или мертвый лежать буду, но их, гадов, сюда не пущу! Вон, глянь, сколько я их поналожил!

— Значит, не хочешь, Федя,— обиделся Семен.

— Не уйду! — Егоров оторвался от пулемета.— Сеня, выполнишь мою просьбу?—тихо спросил он.

— Смотря какую!

Федор замерзшей рукой вынул записную книжку, а из нее — аккуратный листок бумаги и передал Сибиряку.

— Если погибну, передай вот это майору Карпову... Был беспартийный, а теперь считаю себя коммунистом.— Достав фотокарточку Наташи, попросил: — Ее оставьте у меня... Вместе со мной между этих камней заройте!

Ласково, тепло, словно живая, смотрела с фотографии на угрюмых, измученных матросов белокурая с ясными глазами девушка.

— Еще за нее мало расквитался! — Федя спрятал фотографию и записную книжку за пазуху.

— Если, Федя, буду жив, просьбу твою выполню!

Над головой прошуршала мина, где-то позади раздался ее глухой разрыв. За ним второй, третий. Егоров, не отрываясь от пулемета, снова принялся грызть кожу. Сибиряк не мог видеть этого. Он торопливо достал из-за пазухи сохраненный на крайний случай кусочек хлеба и протянул другу.

— На, возьми, Федя!

— Что это, хлеб? Хлеб? — расширились глаза Егорова.

— Ну, бери же! — строго гаркнул на него Сибиряк.— Немедленно ешь!

Егоров с жадностью схватил было хлеб, но, посмотрев на друга, на его обмороженное исхудавшее лицо, отдернул руку.

— Не возьму, Сеня, сам ешь! — слезинки выкатились из его запавших глаз.—Спасибо, друг...

— Возьми, говорю!

— Убери лучше!

— Ну, тогда пополам!

— Сам все ешь!

Сибиряк хотел силой сунуть ему в рот кусочек хлеба, и в это время вдруг словно ожили камни:

— Смотрите, смотрите! — закричали матросы.— Придумали-то чего?!

То там, то здесь из окопа противника на мгновение высовывался фашист с дымящимся котелком и буханкой хлеба в руке. Егоров задрожал от гнева. Выбрав момент, он выстрелил в наглеца, но промахнулся. Фашист исчез, оставив на бруствере дымящийся котелок и соблазнительную буханку.

— Издеваетесь, гады! — грозно заревел Егоров. Он схватил гранату и трофейную винтовку со штыком, вскочил на бруствер, вытянулся во весь огромный рост. Широкоплечий, заросший рыжей бородой, с безумными глазами, он был страшен, и казалось, сметет все на своем пути.

— Стой, стой! — пытался удержать друга Сибиряк. Егоров сильным толчком отбросил его от себя.

— Видишь... буханка! Я есть хочу! — и, потрясая в воздухе гранатой, он метнулся в сторону врага.— Разнесу!

— Остановись, Егоров! Остановись! — кричал командир.

Егоров уже ничего не слышал. Саженными прыжками он приближался к траншее врага. Вот он перемахнул через камень, перепрыгнул через другой и остервенело бросил в траншею гранату. Вздыбился столб снега. Сползло на дно траншеи несколько безжизненных тел. На какой-то момент опешили солдаты.

— У-у-у, а-ах! — вскинув штык, прыгнул к ним в траншею Егоров.

На помощь матросу стремительно, опрокидывая все преграды, бежали моряки. Но было поздно...

Когда Семен ворвался в траншею врага, там, кроме валявшихся убитых фашистских солдат, никого не было. Лежали на дне траншеи винтовка с поломанным штыком и расщепленным прикладом да помятая каска Егорова.


Гранитный линкор

— Эх, опоздали! — сплюнул Сибиряк.— Погубили парня!

— Т-товарищ Сибиряк немедленно п-пробиритесь к капитану и доложите ему о случившемся. П-передайте: отвоеванную траншею обратно не отдадим! — приказал лейтенант Юрушкин.— Т-только сами не рискуйте зря! — он вынул из продовольственного мешка, захваченного у противника, буханку хлеба.— В-вручите лично ему...

Вершину Гранитного линкора командир отряда разбил на три кольцевые линии обороны: внешнюю, обороняемую территорию, занятую отрядом в первый день операции; среднюю — на случай маневренного отхода и верхнюю — удобную для обороны скалы, где были уничтожены остатки егерского батальона. Эту часть вершины матросы назвали «Сталинград».

Такая система обороны позволила командиру прочно держать в своих руках главный наблюдательный пункт обороны противника.

Наступил пятый день. Так же, как и вчера, рвались снаряды и, как подстреленный зверь, выл ветер.

Еще раз осмотрев месторасположения огневых точек, Углов стал спускаться вниз. К нему то и дело подбегали командиры подразделений, посыльные, связные  и матросы, выполнявшие его поручения.

Все они, с трудом скрывая усталость и голод, торопливо докладывали об успешно отбитых атаках, о больших потерях противника, сообщали о своих потерях: пять убитых, двое умерли от голода, один замерз.

Сибиряк доложил Углову о случае с Егоровым. Командир молча и, казалось, спокойно выслушал сообщение. На его осунувшемся обмороженном лице Семен не мог не заметить плохо скрытую горечь... «Командиру в сто раз тяжелее, чем нам»,— подумал он.

— Знаю, трудно,— капитан посмотрел в глаза матросу.

— Держимся еще, товарищ командир! — стараясь выглядеть молодцом перед командиром, чуть дрогнувшим голосом ответил Семен.

Сибиряк ушел, а это «держимся еще», сказанное им, как ножом резануло по сердцу командира. «Ну, Колька, грош тебе цена, если ты не накормишь своих людей,— скрипнув зубами, сказал он себе.— Ты командир, ты отвечаешь за каждое человеческое сердце, вверенное тебе!.. Решай!»

И он нашел это решение.

Их было четверо. Они добровольно вызвались на это дело. Командир десантной разведывательной группы поставил перед ними задачу: проникнуть с юго-западной стороны на вершину Гранитного.

— Уверен, что отряд капитана Углова там! — сказал он.— Если не проникнете, то обязательно захватите «языка», узнаем через него об отряде.

Задача была нелегкой, но матросы спокойно выслушали командира.

Ночь была морозная, вьюжная. Ориентировались разведчики с трудом, хотя уже не раз бывали в этих краях.

Чем ближе они подходили к намеченной цели, тем опаснее был их путь. Всюду торчали вражеские часовые, шныряли вездесущие патрули и куда-то спешили вражеские солдаты. Не раз приходилось разведчикам подолгу сидеть, укрывшись за камнями, лежать, зарывшись в снег, или ползти на животе сотни метров.

Проникнуть на вершину им так и не удалось: с какой бы стороны матросы ни подходили к ней, всюду обнаруживали непролазные заслоны.

— На верхотуре наш капитан! — укрывшись за скалистой высотой, тихо сказал разведчикам сержант.— Это уж как пить дать!

— «Языка» бы теперь — и в обратную!

— Тсс...

Все четверо замерли. Не дышат. Кажется, кто-то идет. Разведчики напряженно всматриваются в заснеженную темноту. Пальцы тянутся к спусковому крючку автомата. «Скорей бы, что ли!»—не терпится сержанту. Из темноты появились пятеро, все в маскхалатах и касках. За плечами объемистый груз. Они, как и разведчики, шли настороженно, молча. Последний значительно отстал. Момент подходящий.

«Взять отставшего!» — решает сержант. Он быстро обдумал план захвата «языка»: дать возможность четырем скрыться за скалой, а потом захватить последнего.

Пятеро прошли рядом.

«Теперь не зевай!» Сержант дал сигнал следовать за противником, а сам устремился в обход скалы с другой стороны.

«Подкараулить и схватить, чтобы он и не пикнул!»— он осторожно обогнул скалу — за скалой никого не было... Странно: след обрывался у островка оголенных от снега камней.

Сержант обошел вокруг островка, но следа не нашел.

Навстречу сержанту разочарованно шли разведчики. Они виновато смотрели на своего командира. Сержант готов был провалиться сквозь землю от стыда. «Растяпа, такого «языка» прозевал!» — ругал он себя. Они еще раз осмотрели место и опять ничего не обнаружили.

«А вдруг они и теперь из-за укрытия следят за нами!..— Сержант стер рукавом маскхалата выступивший на лбу холодный пот.— Ерунда какая-то в голову лезет! — выругался он.— Эх ты, матерый разведчик, трусишь?!»

— Может, обратно пойдем?

— Без «языка» не вернусь! — отрубил сержант.— Приказ генерала! — он дал было сигнал «следовать за мной», но снова насторожился. Ему показалось, что по знакомому следу с той же стороны, откуда появились пятеро, шли еще люди... Он приказал разведчикам залечь между камнями.

Настороженность была не напрасной. Теперь они ясно видели трех здоровенных егерей. У этих тоже был за плечами объемистый груз. Разведчики, затаив дыхание, приготовились к прыжку.

«Справимся ли?» — Сержант с недоверием покосился на разведчиков. Но раздумывать было некогда. Враг рядом. Вот он ступил на голые камни. Еще прошел пять метров. «На такого вдвоем нужно!» Сержант вскочил.

Разведчики бросились на егерей. Завязалась схватка.

Сержант насел на богатыря, пытаясь сбить его с ног, но не тут-то было — богатырь ловким ударом опрокинул сержанта. И был бы сержанту конец, если бы не разведчик по прозвищу Колобок, зубами вцепившийся в шею врага.

— Хенде хох! — взвыл от боли тот и так тряхнул головой, что зубы у Колобка разжались и он, высоко взлетев, шлепнулся на камни.

«Готов Колобок!» — мелькнуло в голове сержанта; он, оправившись, снова приготовился к прыжку.

У егеря в руке появилась финка. Выхватил нож и сержант. Один из них должен сейчас погибнуть.

Колобок продолжал лежать без движения. Силы были неравны. Враг намного сильнее сержанта, поэтому тот, выжидая удобный момент для нападения, отступал. Враг неумолимо наступал. Вот он изогнулся и, сверкнув ножом, бросился на сержанта. И тут произошло неожиданное: Колобок вдруг ожил, вскочил, бросился в ноги егерю. Тот не удержался, упал. Сержанту только этого и надо было. Он насел на фашиста.

— Добрый «язык» будет! — ликовали разведчики, но вдруг что-то жесткое опустилось на голову сержанта, В глазах потемнело: он потерял: сознание.

А когда сержант пришел в себя, то почувствовал боль во всем теле. Руки были скручены за спиной. Во рту торчала пропахшая потом и порохом перчатка. Он приподнял голову. Рядом скрученные, как и он, лежали разведчики. «Попались, растяпы!» — попытался высвободить свои руки сержант, но они были стянуты крепко.

Егерей было уже не трое, а пятеро. Они осматривали и обшаривали разведчиков.

— Странно,— нагнувшись над Колобком, негромко, на чистом русском языке сказал верзила:— Автоматы наши, каски тоже...

— Сдается, своих скрутили! — радостно вырвалось у богатыря.— А ну, говори, кто ты? — выдернув изо рта Колобка тряпку, спросил он.— Откуда?

— Ух, язви тебя, гитлеровская морда! — плюнул в лицо богатырю Колобок.— Русский язык поганишь! — и, запустив в него отборным русским словцом, с такой ненавистью двинул богатыря своими ножками коротышками в грудь, что тот чуть не упал.

— Ды наши это, наши! — запрыгал от радости около Колобка верзила.— Я в полку с ним вместе служил! Колобком его матросы дразнили! — бросив автомат, верзила развязал Колобку руки.— И этих троих знаю! Всех развязать!

Освободившиеся от веревок разведчики радостно окружили североморцев.

— Не серчай на мой нрав, товарищ Ерохин! — виновато вертелся около Леонида Колобок.— Знаешь, всякое бывает!

— Мал, а занозист! Мой характер имеешь! Молодец! — Леонид стиснул руки Колобку.

Ерохин коротко рассказал разведчикам о положении на вершине Гранитного.

— Рация нам нужна! — сказал он.— Доложите об этом генералу,— голос его чуть дрогнул.— Трудновато нам, наступление бы скорее.

Со стороны Гранитного ветер донес частые глухие разрывы. Там шел бой.

— Это у нас! Скорее туда! — заторопился Ерохин.— Передайте, угловцы вершину никому не-отдадут! — пожал он руки разведчикам.— А еще передайте, что дивизия «Пантера» здесь!

Разведчики проводили угловцев до тайного хода сообщения.

...То, чего больше всего боялся Ерохин, случилось: снежные окопы, около которых находился замаскированный выход из вырытого в снегу хода сообщения к вершине Гранитного, были заняты противником. Путь к своим был закрыт. Первая группа из пяти человек тоже не успела выйти.

Продовольствие матросы добыли, а вот доставить его в отряд пока не могли.

— Какое решение командир принимать будет? — послышался в темноте голос Амаса.

— Айда обратно! — горячо дохнул Ерохин.— Где-нибудь найдем лазейку, а не то с боем прорвемся к своим! Нас тут восемь человек— армия!

Матросы на четвереньках дружно устремились за Ерохиным по низкому ходу сообщения, но и обратный ход был закрыт: у каменистого островка тоже находились егеря.

Пришлось снова вернуться к снежным траншеям.

— Вперед пойдешь — пуля в лоб. Назад пойдешь — голова в гроб! — сказал кто-то из сзади идущих.— Ловушка!

У замаскированного входа занятых врагом траншей матросы стали готовиться к бою. Они сняли мешки с продовольствием, зарядили автоматы.

В прорезанные в снежном щите смотровые дырки вплывал рассвет. В десяти метрах виднелись засевшие в окопах враги. —

Углов вынужден был отдать приказ об отходе на среднее кольцо обороны. Однако он не мог смириться с потерей снежных траншей. От них теперь зависело многое: там начинался путь к продовольствию противника. Оттуда голодные матросы ждали возвращения группы Ерохина.

«Если не отберем обратно снежные окопы — голодная смерть!» — говорили они.

Попытки лейтенанта Юрушкина малыми силами контратаковать противника в снежных траншеях не имели успеха. Враг оказался во много раз сильнее: моряки были отброшены.

Совсем трудно стало североморцам. Враг  наседал со всех сторон. Все меньше и меньше оставалось в отряде матросов. Выход был один: отойти на последнее кольцо обороны, там можно будет малым количеством людей дольше удерживать вершину.

Матросам хочется есть и спать... Холодно, ох, как холодно! Ерохин с продовольствием еще не вернулся, да и как он вернется? Снежные траншеи в руках врага. Углов видел, что, кусая распухшие от ветра и голода губы, матросы с надеждой смотрели в сторону оставленных окопов.

К капитану подошел Юрушкин. Правая щека лейтенанта была забинтована.

— Т-товарищ капитан, разрешите взять с с-собой три десятка м-м-матросов?

— Против роты егерей?

— Так точно!

Командир отряда до боли стиснул руку лейтенанта.

— Разрешаю, выполняйте!

— Есть в-выполнять! — Юрушкин сделал несколько шагов вперед и вдруг повернул обратно.

«Что-то неладное!» — забеспокоился Углов.

— Я б-беспартийный,— простуженный голос лейтенанта дрожал.— К-комсомольцем не был, п-пионером тоже...

— Ну я что же? — капитан озабоченно подошел к лейтенанту.— Говорите...

— Р-родителей не п-п-помню, рассказывали — были р-рабочими, рано умерли,— сдержанно продолжал Юрушкин.— Рос и воспитывался в семье с-священника... Он не п-позволял мне общаться с т-товарищами, которые тоже избегали меня и часто называли «п-п-поповичем». Г-говорили, что из меня т-тоже будет поп. А я м-мечтал стать офицером. И м-мечта моя сбылась: меня п-приняли в пехотное училище. Учился я лучше всех: п-получал только п-пятерки. Преклонялся перед дисциплиной, любил с-строгость, воинский п-порядок, безукоризненный вид воина и бесп-п-пощадную требовательность. «Д-дисциплинарный устав армии — основа основ»,— так думал я. Как думал, т-так и делал. Начальство м-меня п-поощряло, хвалило. «Из вас, курсант Юрушкин,— часто говорили м-мне п-преподаватели,— выйдет образцовый офицер!» И я гордился этим. Но к-курсанты, как п-правило, не любили меня. Избегали моей дружбы. Я всюду чувствовал себя одиноким и тяжело п-переживал это... П-потом я хотел скорее п-попасть на фронт: думал там найти себя, не нашел. Одиночество п-преследовало меня... В начале войны я п-попал под бомбежку. Меня контузило. Хотели демобилизовать, но я не хотел. Послали на север. Здесь, на Угрюмом, матросы тоже не любили меня. А я за это не щадил их. Гауптвахта была моей мерой воспитания. П-пока не п-произошел случай с матросом Ерохиным. Т-тогда майор Карпов п-помог мне открыть глаза, а вы, т-товарищ капитан, помогли открыть душу м-матроса. Здесь, где из-за к-каждого камня выглядывает смерть, я наконец нашел себя. Мои п-подчиненные стали моими друзьями. Они теперь, не стесняясь, раскрывают передо мной свое сердце и, к-кажется, п-полюбили меня. И я п-п-полюбил их.— Юрушкин вынул из планшетки исписанный красивым почерком листок бумаги и протянул капитану: — Прошу, п-п-передайте майору К-карпову!

Углов прочитал заявление.

— Я дам вам рекомендацию, товарищ Юрушкин!

— С-спасибо!—как-то необычно, по-детски улыбнулся Юрушкин.— Не п-подведу вас!..

Бой завязался неожиданно.

Ураганом налетел Юрушкин на егерей. Разгорелась рукопашная. Закружился над окопами снег. Матросы наседали, враг не отступал. Численное превосходство было на его стороне. Егеря уже стали было одолевать североморцев, как-вдруг отлетел в сторону снежный щит и матросы во главе с Ерохиным появились за спинами егерей. Они ударили из автоматов в затылок врагу. Противник растерялся. Он не ожидал этого удара.

Понеся большие потери, егеря отступили. Снежные траншеи снова были в руках североморцев.

У окопа, где серели тела вражеских солдат, неподвижно лежал лейтенант Юрушкин. На подворотничке, выглядывавшем из-под гимнастерки, расплылись капельки крови. В правой руке граната, в левой — автомат. Глаза широко открыты. Губы плотно сжаты. На молодом лице застыл гнев. Будто сейчас вскочит и, подтянутый, собранный, снова бросится на врага.

Окружив лейтенанта, опустив головы и дула автоматов, стояли матросы.

— Прости, дорогой, не по-матросски я о тебе думал раньше! — прошептал Ерохин, тяжелый подбородок его вздрагивал.

Глядя на лейтенанта, североморцы подтянулись, расправили складки маскхалатов, распрямили плечи и, вскинув автоматы, дали залп в сторону врага.

...Сибиряк пробирался на правый фланг. До него дошел слух, будто убит капитан Углов. Семен выбрался в район скал. На месте двух землянок, где раньше находились раненые и поочередно обогревались и сушили одежду матросы, зияли огромные воронки.

Сибиряк заметил тревогу на лицах товарищей.

— Где капитан? — нерешительно, тихо спросил он.

— Капитан шибко ранен, — шмыгнув носом, сообщил Амас.

Сибиряк облегченно вздохнул.

— А мне сказали...

—Только дурак мог такое придумать! — оборвал его Амас, догадавшись, что хотел сказать Семен.

В траншее окруженный матросами лежал Углов. Сквозь толщу бинтов просачивалась и тут же стыла кровь. Глаза капитана были закрыты.

Военфельдшер снегом растирал Углову побелевшие пальцы правой руки.

Пурга по-прежнему не унималась. Мороз не слабел.

— Как, товарищ военфельдшер, будет жить наш командир? — чуть слышно спросил Сибиряк.

Тот не ответил, еще сильнее стал растирать коченевшие руки Углова.

— Капитан должен жить! — ответил за фельдшера Ерохин.

— Его бы сейчас в тепло, да где возьмешь? Землянки разрушены...— тяжело вздохнул военфельдшер.

— А если закутать потеплее? — посоветовал Сибиряк.

— Во что? Все трофейные тряпки в землянке сгорели. Не знаю, как и быть... Хоть караул кричи! А так нехорошо... Замерзнет...

— Не дадим замерзнуть командиру! — Сибиряк решительно снял с себя бушлат, оставшись в свитере и маскхалате, заботливо стал укутывать командира. — Бушлат, что тебе печка, в любые морозы отогреет душу матроса.

— Вы же сами замерзнете,— возражал военфельдшер.

— Это командир отряда. Он не раз спасал мою жизнь! — гордо выпрямился Сибиряк.— А я не погибну... Я с Енисея, сибиряк! — он осторожно лег около Углова, прижавшись к нему своим разгоряченным телом. — Давайте, сердешные, прижмемся к нему. Пока враг молчит, отогреем теплом матросским человека...

— Я тоже из Сибири. Вот мой бушлат!

— Свои теплые носки надену ему на ноги,—заглушая вой вьюги, зашумели матросы.

Они прижались к капитану, дышали на его коченеющие руки, и от этого им самим становилось как будто теплее.

Буря не унималась. Выл в скалах ветер, поднимал в окопах снежную пыль и окутывал ею, словно белой простыней, прижавшихся к своему командиру матросов.

— Трудно, братцы! — стонет кто-то.— Терпежу нет!

— Молчи!— говорит Ерохин.— Скоро наши помогут! А в случае... прорвемся!

— Кому прорываться-то?

— Молчи, говорю тебе! — еще строже говорит Ерохин.

— Командиры взводов убиты... Лейтенант Юрушкин тоже... А нашего брата сколько полегло — и не сосчитаешь... Боеприпасы последние... Командир...

— Да перестань же! — сердито обрушились матросы на говорившего.— И без тебя тошно?

— Замерзнем!

— Снегом завалит — теплее будет! — убежденно говорит Сибиряк.

— Не поможет, — уныло бормочет кто-то.

— Верное средство! — Сибиряк помолчал.— Помню, дед рассказывал... Однажды пошел он со своим приятелем на медведя. Ну, знаете, как с ихним-то ружьишком на такого зверя ходить... Медведище попался матерый. Не сразу управились с ним. Косолапый изрядно помял бока приятелю деда. Передвигаться помятому человеку стало невмоготу. А тут, как на грех, поднялась пурга... Да посильнее, чем у нас. Никакого жилья поблизости не было... Словом, помирай, друг! Но сибиряк никогда не оставит друга в беде,— Семен потер кулаком начинавшую затвердевать щеку, прислушался к тяжелому дыханию командира, к вою ветра и продолжал: — Дед, перекрестясь, вырыл в сугробе яму, положил туда друга и сам лег на него... Вот как мы сейчас!.. Занесло их снегом, стало тепло, согрелось тело... После этого друг деда прожил еще сорок лет.

— Так и мы можем спасти нашего командира!— тихо говорит Ерохин.— Только бы пурга скорее кончалась!

Полковник Шредер не спал. Им выкурено три пачки сигарет, выпито два кофейника черного кофе и бутылка коньяку, поломан коробок спичек... И все из-за этих «черных дьяволов»! Хорошо задуманный план — взять укрепившихся на вершине Гранитного русских матросов измором — рушился... Шестые сутки бушует вьюга. Шестые сутки держат они высоту в своих руках. В адский холод без теплой одежды, без хлеба, без боеприпасов, под губительным огнем артиллерии, под натиском бесчисленных егерских атак... Они способны еще переходить в контратаки и наносить большой урон лучшим подразделениям... Как это понять? Откуда такая сила? Чем они живут? Сколько же их там? Непонятно, какой смысл обреченным на гибель так упорствовать?

Полковник еще раз перечитал донесение. Страшно делается! За пять суток все русские должны были бы стать мертвыми, замороженными, а они?.. Шредер с силой пнул ногой стоявшую на его пути табуретку.

Пришел начальник штаба, доложил о последних неудачных атаках и новых потерях.

— Все это мне известно!

— Нужны свежие подкрепления, господин полковник! — вытянувшись перед Шредером сказал Гецке,

— Кого вы атакуете? — подступая к нему, угрожающе бросил Шредер.— Кто перед вами?

— Сильный враг, господин полковник! Большевики!

— Нет, перед вами пусто!

— Не понимаю...

— Пусто... Врага давно нет!

— От кого же мы несем потери? — растерялся Гецке.— Кто же на высоте?

— Трупы!

— Господин полковник, это...

— Это заморенные голодом, замороженные стужей трупы советских матросов! — грозно перебил полковник,— Вы атакуете трупы!

— Совсем ничего не понимаю!

— Я тоже ничего не понимаю... Воюете с трупами, а несете потери! Много потерь, огромные потери! Стыд! Позор! — он схватил трубку зазвонившего телефона. — Русские опять выбили нас из траншеи на юго-западном скате? — переспросил он и со злостью бросил трубку.

Промелькнул еще один день. Уже в который раз наступала нудная, беспросветная ночь. Свистит между камней сухой с приморозью ветер, нещадно треплет, будто хочет сорвать и выкорчевать из скалы вместе с железным ломом, советский флаг. Но не хватает у ветра безжалостной лютости, не хватает смелости, не хватает силы. И, словно от этого, в бессильней злобе поднимает ветер снежную пыль. Крутит, взвихривает ее над живым сугробом, где притаились прижавшиеся к своему командиру матросы.

Сквозь свист и завывание ветра слышен голос Сибиряка:

— Дом у нас из толстых сосновых бревен... Душистый... В горнице смолой пахнет... Дров — сколько хочешь! Морозы до пятидесяти градусов доходят, а в избе, как летом, тепло. Особенно на палатях или на широкой печке...

Теснее прижимаются к Углову матросы. Дуют на окоченевшие пальцы, стучат онемевшими ногами.

— На стеклах узоры мороз разрисовал, а в печке смолистые кругляки потрескивают. Ох, и хорошо! — от этих слов становится теплее и самому Семену, хотя он уже не чувствует своих застывших рук и ног. — Мать у меня спокойная, ласковая. Люблю ее. Старенькая уж... А Зоя, невеста, березонька весенняя моя...

Кто-то из матросов крякнул, кто-то глубоко вздохнул, у кого-то вырвался сдержанный стон.

— Будто вижу: стоит мать у печки, дрова жарко горят. У нее на глазах слезы: сына вспомнила... Когда уходил на фронт, сказала: «Не осрамись, сынок, сильнее, чем меня, Родину люби...» Закрою глаза, а она передо мной. С ухватом в руках. В печке ведерный чугун — пельмени варятся... сибирские... из жирного бараньего мяса... сморщенные и душистые... наверх всплывают... Значит, сварились.

— Эх, сюда бы их! — не выдержал Ерохин. — Замолчи, Семен, что ли!

— Говори, Сеня!

— Не раздражай!

— Нутро болит! — слышатся из сугроба голоса матросов.

Глухо стонет согретый матросскими телами капитан.

Рвутся кругом, заглушая шум ветра, тяжелые снаряды и мины.

— Их много,— продолжает медленно говорить Сибиряк.— Горой лежат в огромной миске... Черный перец на столе, уксус... Вилочкой возьмешь пельмень, а он сам просится тебе на язык. Аромат нос щекочет,— продолжает слабеющим голосом Семен.— Ешь их, и все хочется. Жирные, сочные. Они во рту тают. А если еще горькой приправишь, ну, тогда совсем... В избе тепло-кругом тепло... и даже жарко! Как здесь, сейчас жарко! Я не замерзну... Нет, я — сибиряк, я...

Он замолчал, и все долго молчали. Каждый вспомнил свой дом, мирную жизнь.

— Сеня, а с чем у вас больше всего пельмени едят? — вдруг нарушил молчание Ерохин.— Со сметаной или с уксусом?

Семен не ответил.

— С уксусом!—сказал кто-то.

И опять неумолчно стонет вьюга.

— Сеня, Сеня,— зашевелился Леонид,— что это ты замолчал?

На стороне противника вспыхнула ракета.

— Сибиряк, слышишь? — вскакивая, крикнул Леонид.

Он стал испуганно тормошить Семена, тот с трудом поднял отяжелевшие веки.

— Ох, спать... спать...— бормочет Сибиряк.

— Сеня, Сенечка! — сдерживая подступивший к горлу комок, тормошит друга Леонид.— Как же так? Сеня, ведь и про пельмени не все рассказал...

Он поднял коченеющего друга, крепко прижал к сердцу.

— Снегом оттирать надо, снегом! — закричал он вскочившим в тревоге матросам.— Спасем еще!

Матросы стали энергично растирать снегом и трофейным спиртом товарища. Кутали его в свои бушлаты. И скоро Сибиряк пришел в себя.

В теплой землянке Шредера, перед столом, уставленным разной закуской и вином, стоял Федор Егоров. Матросу не верилось, что он попал в плен.

— Прошу садиться, хороший солдат!—указав на стоявшую у стола табуретку, сказал Шредер на чистом русском языке.

— Не солдат я...

— Простите, матрос! Прошу! — повторил он, наливая в стаканы коньяк.

— Чем могу служить?

— Служить мне? Зачем? Вы — мой гость!

Глаза полковника прищурились.

— Как вам спалось у нас?

— Превосходно!

— А как мой повар накормил вас?

— Великолепно!

— Вы нравитесь мне!

— Рад этому, господин полковник!

Шредер вынул из кармана фотографию Наташи, посмотрел на матроса.

— Ваша принцесса сердца? — спросил он.— Красавица!

Егоров молча, смотрел на любимую девушку...

— Вы любите ее? — с деланным сочувствием тихо спросил полковник.

— Да, люблю! — сказал Егоров и хотел крикнуть: «Вы замучили ее!» — но сдержал себя.

— О, это по-моему! Вы рыцарь! Такую красивую нельзя не любить. За нее и умереть не страшно! Хороша! — Шредер с ног до головы осмотрел Егорова.— И вы хорош! Как Илья Муромец! В сказках про таких пишут! Люблю русские сказки!

Егоров молчал.

— Итак, она красивая и вы красивый. И мы, немцы, поможем вам стать счастливыми. Вы поженитесь. У вас будут детки.— Шредер придвинул стакан к Егорову.— Вы удивляетесь, что мы гуманны к пленным? Наш народ по природе своей гуманен. Это только ваши газеты про нас всякое пишут.

Егоров сжал кулаки. Он понимал, для чего полковник придумал эту комедию, и ждал, когда Шредер-артист превратится в Шредера-полковника.

— Скажите, почему вы такой худой и бледный? У вас, очевидно, там, на вершине, кушать нечего?

Егоров ответил не сразу. Он насмешливо посмотрел в прищуренные глаза полковника.

— Таким тощим меня мать родила! — в тон полковнику ответил он.— А продовольствия у нас сколько хотите!

— Где же вы его достаете?

— Вначале нам подбрасывал наш генерал, потом мы отказались от его помощи.

— Кто же теперь снабжает вас?

— Ваши рыцари, господин полковник! — бросил Егоров.

— Не понимаю! — Шредер с трудом сдерживал себя.

— И понимать нечего. Вы его для своих солдат присылаете, а они нам отдают... Не сами, конечно, отдают, мы у них забираем!

Шредер закурил.

— У вас большие силы?

— Да!

— Мне известно, сколько нашего продовольствия могло попасть к вам. Большие силы прокормить ими  нельзя даже один день.

— У нас еще есть запасы!

— Если бы они у вас были, вы бы не бросились в наш окоп из-за буханки хлеба!

—Я хотел выбить ваших солдат...

—Вы хотели есть! Наш повар насилу накормил вас!

— Это правда, я хотел есть. Ведь у меня не было времени закусить.

Шредер прошелся по землянке, снова сел.

— Говорите правду! — потребовал он.— Кто командует отрядом?

— Советский офицер!

— Капитан Углов?

— Никак нет!

— Встать! — раздраженно закричал полковник.— Вы в моих руках, я распоряжаюсь вашей жизнью. От меня зависит, жить вам или умереть. Если скажете правду, станете хорошо жить! Будете продолжать врать — умрете!

— Вы только что говорили, что немцы гуманны...— засмеялся Егоров.

— Молчать! Сколько у вас осталось в живых?

— Я военный, мне не приказано говорить об этом!

— Какое настроение у личного состава?

— Я матрос, и мне приказано не говорить!

— Кто приказал? — полковник подошел к Егорову и со всего размаха ударил его кулаком. Тот не шевельнулся.

— Мне приказала моя совесть советского человека! — гордо ответил он.

— Совесть?— зло засмеялся полковник.— Вы изменили родине... Вы перебежали к нам... Вы — предатель!


Гранитный линкор

— Предатель? Ах ты, гадина! — Егоров бросился на Шредера, но два дюжих солдата схватили его за руки.

— Уведите! — приказал солдатам Шредер.— И любыми средствами заставьте его говорить.

...Когда Егорова вновь привели в землянку Шредера, полковник сидел за столом. Он посмотрел на избитого, с изуродованным лицом матроса. Полный ненависти, гордый взгляд Егорова, не предвещал ничего хорошего.

— Простите, господин матрос, мои люди как будто вас немножечко ушибли...

— Это они умеют,— сквозь зубы процедил матрос.

— Не сомневаюсь.— Шредер встал из-за стола.— Мне сказали, что вы обещали не упрямиться больше.

— Ваши палачи не так меня поняли! Я обещал им... плюнуть вам в лицо!

Веки полковника слегка дрогнули. Он неторопливо вытер со щеки плевок. Щелочки бесцветных глаз уставились на моряка.

Шредер приказал поставить матроса к стене, достал из кобуры пистолет и принялся заряжать его. Матрос с презрением смотрел в холодные глаза полковника.

Вот Шредер встал к противоположной стене и поднял пистолет. На побледневшем лице Егорова не дрогнул ни один мускул.

Полковник нажал на спусковой крючок. Пуля со свистом ударилась с правой стороны у шеи Егорова, не задев его. Вторая пуля попала в то же место с левой стороны.

Шредер хладнокровно вычерчивал контур головы Егорова.

Егоров не двигался, только крупные капли пота, выступившие на лбу, выдавали волнение матроса.

— Шаг вперед!—скомандовал Шредер.— Кругом! Полюбуйтесь, как я могу рисовать ваш портрет!

Егоров резко повернулся к нему.

— Вас, господин палач, плохо научили стрелять! Вы «мазила», по-нашему! — Егоров бросился на полковника, но тот успел разрядить в него свой пистолет.

Десантный отряд, успешно выполнив задание, благополучно возвратился на Угрюмый. Сведения, добытые разведчиками, облетели весь гарнизон.

В этот же день наблюдатели боевого охранения, едва улучшилась видимость, увидели советский флаг на вершине Гранитного линкора, а ночью записали светограмму: «Держимся на вершине Гранитного линкора. Окружены. Срочно нужна рация. Держаться будем до последнего. Углов».

— До последнего,— прочитав светограмму, задумчиво повторил майор Карпов.— Трудно им там! — он решительно вошел к генералу.

Семин с полковником Федоровым ломали головы над тем, как доставить рацию в отряд капитана Углова. Но найти подходящее решение никак не могли.

— А если, товарищ генерал, самолетом попробовать? — предлагал полковник.

— Думал. Не выйдет. Летчика и машину зря погубим!

— Попробовать не мешает...

— Самолетом бесполезно,— поддержал генерала Карпов.— Видимость плохая — скалы кругом!

— Рацию должны доставить разведчики! — решил генерал.— И доставить немедленно!

— Разведчики могут погибнуть, они не смогут проникнуть в отряд Углова!— говорил Федоров.— Шредер в железный кулак зажал угловцев.

— Между пальцев просочимся, не просочимся — разожмем кулак! — горячо бросил Карпов.

Постучавшись, в землянку вошел, вернее влетел, чем-то радостно взволнованный Арбузов.

— Товарищ генерал, по разрешению командира...

— Разрешаю,— перебил его Семин.— Докладывайте!

— Я придумал! — круглое лицо матроса сияло.— Дырку нашел!

— Какую дырку? — улыбнулся генерал.

— Настоящую большую дырку! — Арбузов восторженно сделал рукой неопределенный жест. — Там наверняка выйдет!

— Не понимаю!

Полковник Федоров и майор Карпов, сдерживая улыбки, переглянулись. Генерал озабоченно подошел к матросу и положил ему на лоб руку.

— Будто и температура нормальная... Ну, говорите!

— Простите, товарищ генерал,— смутился Арбузов.— Привык среди товарищей о «дырке» говорить, вот и вам про нее выпалил... Я нашел, как и где пробраться с радиостанцией к капитану Углову.

Майор Карпов нетерпеливо подошел к Арбузову.

— Где же это место? — спросил он.

— Со стороны обрыва. Там никакого окружения не может быть.

— Вот это дырка! — засмеялся генерал.— Пропасть целая.— Семин стряхнул снег с воротника полушубка Арбузова.— Продолжайте, товарищ Арбузов.

— Разрешите мне, товарищ генерал, выполнить это задание! — решительно продолжал Арбузов.— Я два раза взбирался на Эльбрус. Я не один раз был у неприступной скалы, знаю там все ходы и выходы!

Генерал внимательно рассматривал матроса, словно видел его впервые, хотя знал его с довоенного времени. «Плохо я людей изучил,— укорял себя Семин, — а ведь матрос-то нашел правильное решение. Только таким способом можно быстро доставить рацию на высоту».

— Вам, товарищ Арбузов, поручаю выполнить эту трудную, но почетную задачу! — сказал генерал.— Приступайте к исполнению немедленно!

— Есть выполнить немедленно! — повторил Арбузов.

Колобок торжественно ввел в свою мрачную, давно не топленную землянку гостей — пехотинцев, которых встретил на побережье у выброшенной морем вражеской баржи.

— Пошли это мы с Журкиным по дрова,— рассказывал товарищам Колобок.— Смотрю, в десяти шагах два силуэта... Сквозь пургу не разглядишь, кто они... Думаю, фашистский десант! Немедленно кулаком Журкина в бок, а он мне: «Окружать надо!» Окружили... Оказалось, наши солдаты. С пути, говорят, сбились!

— У вас тут собьешься! Как с завязанными глазами! — весело говорил, отряхиваясь от снега, коренастый, будто высеченный из дуба, с ясными, открытыми глазами пехотинец Савченко.— Того и гляди, скалу лбом прошибешь.

— Ох, и дыра! — добавил второй, щупленький на вид, худенький, такого же роста, как и Колобок, солдат.— Ночь непроглядная, пуржища крутит,— он растер закоченевшие руки.— Куда ни выйдешь — море. Куда ни глянешь — одни голые сопки. Даже зверя не встретишь... Да тут не то что воевать, жить — героем быть надо!

— А мы уже более трех лет здесь! — гордо пояснил Колобок.— Привыкли...

— Под Сталинградом и то, пожалуй, легче было,— оглядывая землянку, невесело оказал Савченко.— Да, живется вам в этой норе не сладко!

Матросам гости приглянулись. Они усадили их на самое почетное место. «Помощь нам с Большой земли, значит, наступать скоро!» Колобок затопил «пузатку» ради такого события. Дружно вспыхнули, затрещали в печке принесенные им просмоленные доски. Посветлело, потеплело в землянке.

Около печки на нарах накрыли стол. Ротный кок поставил перед гостями огромную, вкусно зажаренную «северную курицу» — треску, которую художественно оформил маринованными грибками, сбереженными еще с осени.

Прием вышел на славу. Скоро гости и хозяева сняли с себя полушубки, остались в бушлатах и телогрейках. Колобок уже давно разгуливал в одной гимнастерке: шутка ли — на груди лихого разведчика поблескивали два ордена Славы! «Не смотрите, мол, что ростом не вышел!»

Но странно, солдаты будто не замечали его. От их невнимания Колобок даже помрачнел. «Эх, кочколазы, да можете ли вы по-настоящему разглядеть стоящего матроса-разведчика! — Он свысока посмотрел на невзрачного пехотинца.— Тоже мне «помощь»! Да такого и ветром сдуть может! Мелюзга!»

Кок принес начищенный, словно бляха у адмиральского связного, медный чайник, гости и хозяева оживились. В объемистых кружках забулькал пахнувший родным очагом крепкий горячий чай. Что могло быть желанней для русского человека, особенно после лютого холода, чем этот согревающий нутро душистый напиток!

— Горяченький! — бросил Савченко,—Спаситель наш!

Глянув на раздевшихся гостей, матросы растерялись: широкая грудь Савченко светилась множеством орденов. На узкой груди маленького пехотинца они едва умещались, а над двумя орденами Ленина ярко горела Золотая Звезда.

«Вот так «кочколазы»,— краснея прикрыл свои ордена Колобок.— Куда уж мне с моими!»

Матросы молчали. Разговор не клеился. Многие чувствовали себя виноватыми: «А мы до сих пор Гранитный взять не можем!»

По орденам и медалям этих скромных солдат матросы могли представить карту великих побед от Черного до Баренцева моря. За орденами были видны Одесса, Севастополь, Сталинград, Курск, Москва, Ленинград.

Маленький солдатик казался Колобку недосягаемо сказочным богатырем. «Росточку такого же, как и я». Матросу хотелось осторожно дотронуться до золотой звездочки.

— Вы вот в настоящих делах бывали, а мы...— Колобок поднялся, выпрямился.— Я тоже скоро буду таким!..

— Вы больше, чем в настоящем деле,— перебил его Савченко.— Давно мечтал попасть к вам — в отряд капитана Углова!

— Слышали о нем? — оживленно заговорили матросы.— Он на Гранитном.

— В нашем полку последние дни только и разговоров что об Углове. Солдаты на помощь к нему рвутся.

— А не слышали ли вы, кто разыскал отряд капитана Углова? — важно спросил Колобок.

— Читали в «Североморце» о четырех матросах. Особенно много написано там о лихом разведчике Черных,— с волнением сказал Савченко.— Настоящий разведчик. Хотел бы я хоть одним глазком посмотреть на него!

От счастья лицо Колобка сделалось похожим на переспевший помидор.

— Черных — это я! — не удержался Колобок. — Матросы Колобком величают!

— Так вот вы какой! — оба солдата стали внимательно рассматривать Колобка.— Небось до морской пехоты на настоящих кораблях плавали?

— На линкоре,— небрежно бросил Колобок.

— О! — округлились глаза солдатика.— Чувствую бывалого моряка.

Колобок гордо прошелся по землянке.

— Простите, в каких водах вы ходили и на каком линкоре? — спросил Савченко, знавший названия всех крупных кораблей.

— По матушке-Волге на «Севрюге» хаживал,— не задумываясь, ответил Колобок.— Ух, и линкорище же!

Солдаты, сдерживая  улыбки, отвернулись. Матросы повалились на нары от смеха.

— Ну да,— растерянно залепетал Колобок,— на «Севрюге», которая от Саратова до Кинешмы ходит.

— Да это же буксир,— с трудом сдерживая смех, пояснил Савченко.— А еще говоришь — моряк.

— Леший его разберет, что это — линкор или буксир! По мне — на воде держится, и ладно,— разозлился Колобок.— И никакой я не моряк вовсе... Из пехоты сюда зачислен! — горестно признался он.— Кочколаз...

— Не унывай,— ласково сказал Савченко, положив руку на плечо Колобку.— Скоро вместе вперед пойдем!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



Майор Карпов вошел в землянку радисток.

— Дежурный радист Ильичева! — четко доложила ему Лена.— Связь с отрядом капитана Углова еще не установлена!

— Плохо, очень плохо,— Карпов укоризненно посмотрел на Лену, словно она была виновата в отсутствии связи. — Надеюсь, слышали, в каком тяжелом положении капитан?

— Все слышали, — лоб девушки прорезали две глубокие морщинки.

Подставив табурет, Карпов предложил Лене сесть. Сам сел напротив. Он любил разговаривать с человеком лицом к лицу. «Глаза собеседника раскроют то, чего не в силах сказать язык».

— Вы заболели? — Карпов искоса посмотрел на Лену, как бы пытаясь разгадать ее сокровенные думы.— Сердце не спокойно?

— Нет, здорова и сердце спокойно...

— За последние дни вы изменились! — майор покосился на газетный портрет Углова, висевший на стене над радиоаппаратом.

— Я всегда была такой.

— Не спорьте, такой я вас вижу впервые.

Встретив всепонимающий взгляд Карпова, Лена опустила глаза.

— Может быть...

Стройная фигурка ее сделалась неподвижной. Цепкие пальцы теребили гимнастерку.

Карпову стало грустно. Он задумчиво посмотрел на девушку, на ее открытый лоб, на ясные умные глаза. «Вот и она такая же»,— он вдруг горько улыбнулся, вспомнив южный городок, уютный, утопающий в вишневом цветении домик и свою первую любовь... гибель Уточкина и последнее письмо Нины.

— Матроса Арбузова знаете? — поборов воспоминания, спросил Карпов.

— Знаю...

— Он скоро пойдет с рацией в отряд капитана Углова.

— На Гранитный?

— Да!

— Один?

— Нет. С ним пойдете вы!

— Я? — от неожиданности Лена даже встала, схватила лежавшую на нарах книгу, снова положила ее.— Простите,— радостно посмотрела она на майора.

— Сознайтесь, вы любите его?

Лена не ответила.

— Углова нельзя не любить!

На побледневших за последнее время щеках девушки вспыхнул нежный румянец. Ее мечта сбылась! Она пойдет в отряд Углова! Она все преодолеет. Она или умрет или увидит его.

— Предупреждаю, задание опасное,— продолжал майор.

— Да, я люблю его!

— Вижу! С вами надежный спутник. Он, как и вы, альпинист. Вас там, на вершине, ждут.

Командование отрядом после ранения капитана Углова принял на себя старший матрос Ерохин. Он понимал, что положение оставшихся на вершине было невыносимо тяжелым. Продовольствие и боеприпасы отнимать у врага стало трудно. Противник действовал осторожно. Надо было учитывать каждый патрон, каждую гранату. Атаки отбивались врукопашную, а людей осталось немного. Матросы пухли от голода, едва передвигались. Заботливо закутанный в трофейные шинели капитан Углов был в тяжелом состоянии. Сознание лишь иногда возвращалось к нему.

Амасу удалось поймать ответную светограмму. Во время короткого затишья Ерохин собрал матросов, чтобы зачитать ее. В светограмме говорилось:

«Весь наш народ гордится вами. Срочно принимаем меры помощи. Рация выслана. Мужайтесь. Семин».

Леонид восторженно смотрел на измученных матросов. Они не двигались и молчали. Только в глазах вспыхивала яркими огоньками надежда.

— Чего же молчите-то? — нетерпеливо спросил он.

 В ответ поднялся тяжело раненный матрос. Он выпрямился, касаясь головой потолка траншеи, обросшее черной бородой, обмороженное лицо его вздрагивало, руки крепко сжимали винтовку.

— Не имею права умирать,— горячо оказал он.— А ну, Леня, простите — товарищ командир! Разреши самому глянуть на светограмму.— Он взял из рук Ерохина светограмму, несколько раз перечитал ее вслух.— Все правильно... Будет помощь! Будет! Товарищи, братцы! Неужели не продержимся?! Неужели опять отдадим высоту врагу, а?

— Много держались, малость удержимся!

— Эй, туже пояса! — загорелись во мраке глаза моряков.— Ежели что, последний патрон беречь для себя.,.

— Никаких «что»! — Ерохин выждал, пока матросы утихомирятся, еще раз пристально осмотрел всех. — Мало нас... Сотни не будет... А врагов много. С часу на час надо ждать его решительного наступления. Если наши вовремя не поспеют, сами знаете, трудно нам придется. Боеприпасов мало, пищи нет. Но у нас есть Родина! И она — наша сила! Еще немного, и мы победим! — он подошел к Амасу.

— Вот карта. Видимость улучшилась. Тылы противника у нас как на ладони. Все его огневые точки на виду. Надо засечь их и нанести на карту.

Между быстро бегущими рваными тучами серебрилось северное сияние. Мороз становился злее, ветер — тише. На вершине Гранитного развевался советский флаг. Он воодушевлял готовящихся к штурму высоты матросов и приводил в бешенство Шредера.

Полковник боялся наступления Семина — ведь вершина станет тогда надежными глазами русского генерала.

«Надо опередить большевиков и начать штурм!» — полковник не сомневался в успехе, но хотел подробнее знать, что делается сейчас на высоте и что предпринимает Семин. Шредеру нужны были «языки». Ему доложили, что в районе Черной скалы ночью был замечен русский катер, который, очевидно, высадил разведчиков и ушел к своим берегам. Позже это предположение подтвердилось: на снегу были обнаружены следы. Они петляли между камней и тянулись в сторону отвесного ущелья — пропасти, отрезающей вершину Гранитного от моря. «Ясно, это русские разведчики. Но что их интересует в этом ущелье? Проникнуть на вершину к обреченному на гибель гарнизону? Преодолеть отвесную стену невозможно! Да и с какой целью?! Возможно, попытка установить связь?»

Полковник приказал командиру, оборонявшему левый фланг, отобрать лучших спортсменов-лыжников, послать их в погоню и захватить разведчиков живыми. «За жизнь разведчиков головой мне ответите! — сказал он командиру.— За живого русского — железный крест, за мертвого — деревянный».

Лейтенант Гутнер давно мечтал получить железный крест. Поэтому он просил начальника штаба, чтобы розыск русских разведчиков поручили ему. Начальник штаба охотно удовлетворил его просьбу.

— Ему и карты в руки,— одобрил выбор начальника штаба Шредер.

Гутнер отобрал пятнадцать альпинистов, разбил их на три группы. Одной приказал следовать к пропасти с левого фланга, другой — с правого, сам с пятью солдатами устремился по следу «черных дьяволов».

— В железные клещи возьму русских у гранитной стены,— хвастливо говорил Гутнер подчиненным, поглаживая рыжие «под фюрера» усики.— От меня не уйдут! Некуда будет ускользнуть! У Гутнера хватка удава,— он самодовольно улыбнулся,— за каждого живого Ивана полковник обещал железный крест. Русских, по моему предположению, двое, нас — шестнадцать. Шестнадцать помножить на два, получается тридцать два креста! Броня из крестов! Но если не приведем русских живыми,— Гутнер нахмурился,— тогда шестнадцать деревянных крестов!

— Клянусь, получим только деревянные! — угрюмо бросил егерь со шрамом на подбородке.

Приближался рассвет. По склонам гор мела поземка, заметала следы русских разведчиков, которые то прятались в русле замерзшей речонки, то, извиваясь, поднимались между скал и гранитных нагромождений.

«Хотят обмануты меня!» — улыбнулся Гутнер.

Высланные им вперед солдаты остановились, что-то внимательно рассматривая. Лейтенант поспешил к ним.

— Новые следы! — доложил один из солдат, указывая на следы трех пар ног, присоединившихся из-за продолговатой скалы к следу русских.

— Это следы патрульной группы ефрейтора Иофе,— пояснил Гутнер.

— Может, этот Иофе уже схватил русских? — неуверенно оказал другой солдат.— И крест нашим железным крестам?

Лейтенант сердито посмотрел на говорившего, жестом приказал следовать дальше.

Солдаты стали подниматься на седлообразную высоту.

В ста метрах от ее вершины они снова остановились. У одного из камней, скрючившись, лежал убитый егерь. В нескольких десятках метров от него лежали еще двое. В числе убитых Гутнер узнал ефрейтора Иофе.

— Вот вам и схватили,— мрачно сказал широкогрудый солдат,— только не «черных дьяволов», а три деревянных креста!

— Мы тоже их получим,— уныло тянул рыжий австриец с обмороженным носом.

Гутнер болезненно поморщился: «Нет рыцарского духа у моих солдат!»

— Их двое, а нас шестнадцать,— сквозь зубы процедил он,— в восемь раз больше! Арифметику не знаете.

— Было девятнадцать,— добавил широкогрудый.— И троих уже нет...

Лейтенант промолчал, говоривший был прав.

Постояв около убитых, егеря пошли дальше. Теперь они шли осторожно, приглядывались и прислушивались, каждый камень, лежавший на их пути, угрожал опасностью.

Преодолев еще несколько скалистых преград, егеря наконец достигли цели: они были на дне пропасти. Над ними грозно накренилась, словно хотела обрушиться, изъеденная глубокими трещинами, выбоинками, поросшая обледенелым мохом, гранитная стена.

Гутнер много раз бывал у этой стены. Тогда она не давила его своей холодной неприступностью, как сегодня.

У подножья высоты лейтенант остановился. Следы русских разведчиков исчезли. «Странно...» Гутнер приказал солдатам осмотреть каждый камень. Они обшарили все, но никаких признаков присутствия «черных дьяволов» не обнаружили. Скоро подошли и другие группы Гутнера, они тоже не принесли никаких результатов. Дело осложнилось. Куда исчезли русские разведчики? Этот вопрос выводил из себя даже самых спокойных солдат. Ведь они хорошо знали, что спрятаться в этом месте негде.

— Может быть, они наверху? — глазами опытного альпиниста Гутнер осматривал каждую расщелину в гранитной стене. — Ерунда! Первые сто метров подъема — гладкая, отвесная стена, одолеть которую невозможно, а крылышек у них нет...

Они скрываются где-то здесь, рядом. Однако, — он задумался, — какой смысл опытным разведчикам пробираться в это безнадежное место?— Гутнер с досадой потер ладонью лоб.— Очевидно, смысл есть. Но где он?

Солдаты с надеждой смотрели на Гутнера, который, сдерживая злобу, отвечал им презрением, будто они были виноваты в том, что он не мог отыскать злосчастный «смысл».

— Господин лейтенант! — доложил егерь, осматривавший камни, расположенные правее того места, где исчез след.— Они пошли вправо!

На груде камней у отвесной стены был заметен слегка примятый мох. «След найден!» — обрадовался Гутнер, исследуя каждый камень. Через несколько метров помятости на мху исчезли. Это не испугало Гутнера: он догадывался, где могли скрываться русские. Лейтенант посмотрел вверх: там, на высоте десяти метров, куда могли влезть только опытные спортсмены, виднелся выступ и чернела широкая расщелина.

Арбузов с грузом шоколада, коньяка и патронов с трудом протиснулся в узкий проход пещеры. За ним с рацией за плечами легко проскользнула Лена. Она на ощупь нашла в темноте подходящий камень и, присев, стерла со лба пот рукавом маскхалата.

— Успели, — облегченно вздохнула она.

— Не то был бы конец.— Арбузов снял с себя груз.— Если бы не ты, Ленушка, лежал бы я сейчас камушком на той высотке. Молодец, двоих уложила!

Они замолчали, прислушались: где-то в глубине пещеры журчал ручей.

— Что это?

— Вода.

— Не только вода...

— Да, и разговор слышен.

Противник был рядом. Опять тревога охватила разведчиков.

— А что если?.. — забеспокоилась Лена.

— Не страшно. Они не полезут сюда,— успокоил ее Арбузов.— По одному перестреляем.

— Измором захотят взять.

— Это было бы нам на руку.

— Не понимаю.

— Пока, Ленушка, они будут пытаться взять нас измором, мы уже будем на вершине.

— Разве отсюда можно?!

Арбузов не ответил. Он поднялся, включил карманный фонарик. Взглянув на пол пещеры. Лена вскочила.

— Здесь были наши? — удивилась она.

— Да.

На гранитных плитах валялись заржавевшие стреляные гильзы, поломанная винтовка русского образца, разбитая рация и пара рваных кирзовых сапог.

— Когда это было?

— В начале войны.— Арбузов подошел к небольшому гроту, образовавшемуся в стене пещеры. Там, на куче камней, лежала пробитая пулями каска.— Эх, Сережа! — вырвался из груди матроса стон.

— Знали его?

— Друг мой,— Арбузов поднял на Лену печальные влажные глаза.— Сергей Лукин... Десять дней мы дрались у этой стены. Я остался жив, а он...

— Расскажи.

— Там, наверху, расскажу.— Арбузов насторожился. Совсем близко послышался шорох. Он выключил фонарик и, потянув за собой Лену, упал на камни. У входа в пещеру один за другим раздались взрывы гранат.

— Обнаружили! — вскочил Арбузов.— Изловить хотят!

— Что будем делать?

— Пойдем дальше,— он подбежал к выходу, дал в расщелину автоматную очередь и бросил гранату.—Больше не сунутся,—сказал он, вскидывая мешок с грузом на плечи.—Теперь к нашим!

У Гутнера было прекрасное настроение. Все шло так, как он хотел. Счастье само лезло ему в руки: «черные дьяволы» попались в ловушку!

Он приказал одному из солдат принести дымовые шашки. Потом осторожно влез на выступ и, запалив шашки, бросил их в пещеру. Едкий, удушливый дым вынудил его спуститься вниз.

Спрятавшись за камни, солдаты с любопытством следили за входом в пещеру. Они были уверены, что «черные дьяволы» обязательно выйдут,

— Скорей бы уж...

— Думаешь, капитулируют?

— Через пару минут.

— Я барсуков так выкуривал.

— Ну и как? -

— Выкурил.

— Это ведь не барсуки, а русские. Их ядовитыми газами не выкуришь!

— Они скорее задохнутся, чем выйдут! — спорили между собой егеря.— А если выйдут, то с гранатами!

Наступал короткий заполярный день. Гутнер нетерпеливо посмотрел на часы. Прошло много времени, но из пещеры никто не показывался.

«Может быть, они уже задохнулись?» — холодный пот выступил на лбу лейтенанта.

— Господин лейтенант, смотрите! — доложил наблюдатель, указывая на густые клубы дыма, выходящие на большой высоте из гранитного массива.

Гутнер побледнел: он разгадал мучившую его загадку — из пещеры есть второй выход!

— Там два человека,— докладывал наблюдатель,— русские.

— Так оно и есть! — Лейтенант приказал солдатам надеть противогазы.— За мной!

Гутнер стремительно влез на выступ, первым проник в задымленную пещеру. Солдаты полезли за ним. Через несколько минут егеря были в узенькой расщелине с крутыми, но доступным для альпинистов отвесами.

— От меня не уйдут! — снова повеселел Гутнер.— Они с грузом, а мы — налегке!..

— Ну, Ленушка, собирайся с духом! — подобравшись к одному из опасных мест, сказал Арбузов. — Трудный камушек. — Он посмотрел вниз: там зияла бездонная пропасть.

— Духу и на этот камушек хватит! — поборов робость, задорно ответила Лена.— Иного пути нет!—Она осторожно прошла несколько метров по узенькой тропинке, вившейся по кромке пропасти, и, цепляясь за едва заметные выступы, стала смело взбираться вверх.

Арбузов стоял внизу и тревожно следил за каждым движением девушки: «А вдруг неосторожный поворот и...» — он зажмурил глаза.

Лена медленно, но упрямо продолжала взбираться все выше и выше. Впереди, кажется, уже не за что больше ухватиться — гладкий камень.

Пути нет, да и назад тоже!.. Далеко в стороне маленькая трещинка, чуть выше — другая. До нее трудно добраться! Гранит обледенел, скользко, окровавленные пальцы сковывает мороз, но Лена не чувствует боли. «Врагам хорошо, они без груза...» Она впилась глазами в дальнюю боковую трещинку. «Эх, была не была!» Арбузов стиснул кулаки. Даже появившиеся враги, наблюдая за разведчиками снизу, затаили дыхание. Один из солдат вскинул автомат и хотел дать очередь по Лене, но офицер вырвал у него оружие и сердито отбросил в сторону.

— Далеко не уйдут, живыми возьмем!

Под коленом Лена почувствовала выемку и вдавилась в нее. Собрав всю силу воли, она напряглась, пальцы правой руки дотянулись до верхней расщелины. Рывок — выше удобный выступ! Она вскарабкалась на него! Теперь на помощь Арбузову.

Вражеские автоматчики были уже рядом. Лена бросила матросу веревку. Арбузов ловко ухватился за нее, стал быстро взбираться на выступ.

Обозленные егеря, потеряв терпение, открыли по нему огонь. Пули дробно шлепались о гранит, разбрызгивая гранитную пыль. Разведчики укрылись за надежным камнем. Враги не унимались: трое из них стали взбираться по лениному пути.

— Храбрые,— засмеялась девушка.— Они, пожалуй, скорее меня влезут!

Лена и Арбузов стояли на узеньком ненадежном камне, торчавшем над пропастью. Высоко над ними висел последний выступ. А там вершина, там свои! Под ними виднелась узенькая площадка, на которой скоро должны были появиться егеря.

— Ну, Арбузик, еще капельку и все,— вставая матросу на плечи, сказала Лена и поползла к последнему выступу. Вдруг раздался испуганный крик. «Неужели Арбузов? — девушка затаила дыхание.— Нет, не он!» Лена услышала его покашливание. Это сорвался в пропасть один из вражеских спортсменов. «Так тебе и надо, фашистская морда! Не суйся куда тебя не просят!»

Немного левее Лена обнаружила угол торчавшего камня, с радостью ухватилась за него и без труда влезла на последний выступ.

— Держи, Арбузик, веревку! — крикнула она.— Мы у цели!

Егерей на площадке еще не было. Видно, после того как один из них сорвался в пропасть, они начали действовать не так решительно.

Арбузов, подпрыгнув, ухватился за поданный Леной конец. От сильного толчка рухнул под ним камень. Арбузов повис над узенькой площадкой. Упираясь ногами о мелкие выступы скалы, он стал довольно быстро подниматься вверх. И тут произошло то, чего больше всего опасался Арбузов: на нижней площадке появились враги. Очевидно боясь, что русские уйдут, офицер приказал солдатам открыть по матросу огонь. Зажужжали пули. Арбузов быстро перехватывал сильными руками веревку и успешно подбирался к выступу. Вдруг он почувствовал сильную боль — пуля обожгла левое плечо, потом правое бедро... Собрав остатки сил, матрос обмотал веревку вокруг пояса, хотел подняться и не смог. Голова закружилась, все тело сразу ослабло. Он беспомощно повис в воздухе.

— Арбузов! — озабоченно позвала Лена. — Что с тобой?

— Все в порядке,— с трудом выдавил матрос.— Подстрелили немного... Передохну малость.— Он еще раз попытался подтянуться на веревке, но все усилия были напрасны. «Кажется, все. Здесь «дырки» для меня больше нет!» — горестно улыбнулся он.

Видя, что русский тяжело ранен, офицер приказал прекратить огонь. У него опять появилась надежда взять его живым.


Гранитный линкор

— Лена, я тяжело ранен,— вынужден был сознаться Арбузов.— Выбраться к тебе не могу...

Брось веревку. Я уже погибший! Спеши к нашим!

Лена не хотела слушать его. Собрав последние силы, она тянула веревку к себе. Веревка не поддавалась. Груз был не под силу. «Что же делать? Не бросать же в беде человека? Сама погибну, а не уйду!»

— Товарищ Ильичева!— официально крикнул Арбузов.

— Слушаю! — настороженно ответила та.

— Приказываю вам оставить меня,— в голосе его слышалось сдержанное отчаяние,— и срочно  доставить груз к месту назначения! Повторите приказ!

После долгого колебания Лена повторила приказание. Ей было нелегко оставить товарища в беде, но ничего не поделаешь. Приказ начальника — закон. Да и там, на высоте, ее ждут. Поборов горечь, девушка решительно и быстро стала взбираться вверх.

Егеря открыли автоматный огонь. Чтобы отвлечь их от Лены, Арбузов нарочито громко ругался, выпустил по ним последние патроны.

— Слушай, господин матрос! — крикнул по-русски фашистский офицер.— Забудем сейчас о войне! Мы все люди! Тебя твой друг оставил в беде! Нам верь, мы поможем!

Арбузов молчал.

— Сейчас будет сетка из «маскировочных халатов, прыгнешь в нее. Только прежде брось свое оружие!

Матрос обрадовался, он нашел выход.

— Если не согласишься, через две минуты расстреляем! — продолжал офицер.

— Согласен! — крикнул Арбузов.— Вот оно, ловите!—Автомат полетел вниз.— Нате и это! — бросил он нож.— Ничего не жалко!

Матрос был обезоружен. Теперь егеря, не опасаясь, скучились на площадке, торопливо стали готовить сетку. Каждый из них уже видел у себя на груди железный крест. А Арбузову, как никогда, хотелось жить! Под ним шевелились враги, они ждали, надеялись, что Федор Арбузов продаст им свою Родину. Как бы не так! Он с жадностью осмотрелся крутом и крикнул:

— Берите и меня! — нащупал на груди предохранитель противотанковой гранаты, развязал веревку и ринулся вниз, в гущу врагов.— Ловите!

В ущелье раздался взрыв. Лена остановилась, потом стремительно начала спускаться обратно. Густое облако дыма висело над ущельем, и, когда оно рассеялось, Лена увидела веревку с вещевым мешком матроса, а внизу, на широком выступе, в разорванной сетке лежал он — Арбузов. Рядом валялись трупы врагов.

...А на вершине вместе с больными и ранеными осталось в живых несколько десятков человек. Плохо с патронами, в резерве лишь пара гранат да коробка взрывчатки. Ерохин приказал вести только прицельный огонь. «Впустую пущенная пуля — преступление перед Родиной»,— говорил он. И каждый матрос строго выполнял его наказ.

Гибель оборонявших высоту казалась неизбежной. Полковник Шредер настойчиво осуществлял свой коварный план. Его артиллерия ни на минуту не прекращала огня. Над высотой постоянно висело облако едкого дыма и полыхали огромные столбы огня.

Удерживаться на втором кольце обороны матросы больше не могли. Враг неумолимо стягивал вокруг отряда смертельную петлю. Угловцы не ослабили сопротивления. Для того чтобы дольше продержаться, Ерохин приказал занять верхнее, последнее кольцо обороны, где удачная система расположения камней и обрывов служила естественным укреплением. С этой точки лучше всего были видны огневые позиции врага.

Было три часа дня. Стихла пурга. Артиллерийская канонада не унималась. Матросы, заняв удобные для ведения прицельного огня места, ждали штурма.

Выставленные Ерохиным специальные наблюдатели следили за действиями своих на Угрюмом. Там ничего нового не было заметно.

— Ды будто и жизни нет! — тяжело вздохнул Камушко.— А мы все помощи ждем!

— Ничего не видно — это первый класс! Значит, замечательная маскировка! Помощь скоро придет,— горячо убеждал Камушко Амас.— Она сразу к нам нагрянет!

— А где рация, которую обещал генерал? — уныло продолжает Камушко.— Ды к нам не только рацию, мышь зернышко не пронесет. Плохи дела... Есть нечего, стрелять нечем... Скоро, браток, крышка!

— Эх, Камушко, Камушко! Ерохин сказал, что Камушко из труса героем стал, а ты опять? Зачем так не веришь? Ноги у тебя есть?

— Ну, есть.

— Руки есть?

— Ды есть...

— Зубы есть?

— И зубы есть...

— Значит, все есть? — стукнул кулаком о приклад автомата Амас.— Мои ноги на врага бегать будут. Мои руки камнем башка бить будут. Мои зубы самому Шредеру глотка грызть будут.

— Почему только твои?—обиделся Камушко.— Мои кулаки и зубы не хуже. Вот вчерась я одним штыком с тремя сладил! Не трус я!

— Вчера герой, а сегодня плачешь.

— Ды чего пристал — плачешь, плачешь! — озлился Камушко.— Это я, понимаешь, так, к слову, а в бою сам знаешь!

— У-у-у, страшный! Знаю, Ваня, я же тебя люблю,— Амас ближе подсел к нему.— У меня, друг, голова кругом уже несколько дней... Брюхо пусто... Эх, Камушко, Камушко!

Камушко потер виски, закрыл глаза.

— Потерпим немного, Амасик!

Артиллерийская канонада оборвалась. Неожиданно спустилась над Гранитным линкором небывалая тишина, словно умерло все кругом. И казалось матросам, снег перестал скрипеть под ногами. Только одно звездное небо вокруг.

— Смотри, смотри!—завороженно глядя на небо, шепчет Камушко.— Самый большой художник такого не нарисует!

— Ох, Камушко, с такой красотой умирать не страшно!

— У вас на Кавказе, Амасик, такого не бывает!

— Все есть, но такого неба нет! — с сожалением вздыхает Амас.

Помолчали, прислушались.

— Тишина-то какая..

— Нехорошая тишина.

— Думаешь?

— Сейчас начнут!

— Встречать будем...

— Тсс, тсс,— прислушивается Камушко.— Будто недалеко снег скрипит.

— Близко кашлял кто-то.

Вслушиваясь в гнетущую тишину, матросы замерли.

— Амас! — тихо шепчет Камушко.

— Давай обнимемся...

— Зачем?

— Может, в последний раз.

— Дурак ты, Камушко!—бросает Амас.— Я умирать не согласен!

— Ды я, пожалуй, тоже.

— К бою! — послышалась сдержанная команда Ерохина.— Помните: на каждый патрон — один враг!

Между разбросанных камней, освещенные северным сиянием, появились серые точки. Их становилось все больше и больше. Они быстро приближались к вершине. Матросы нетерпеливо заерзали на своих местах.

— Не стрелять! — шепчет Ерохин.— Слушать мою команду!

Вот уже видны автоматы, каски совсем близко, угрожающий крик врагов нарушил тишину. Егеря, поливая свинцом, бросились на горсточку советских моряков.

Губительным прицельным огнем встретили моряки наседающего врага. Ряды атакующих быстро редели. Снег запестрел вражескими трупами. Но противник не унимался. Со стороны пологого спуска значительной группе врага удалось ворваться на позиции обороняющихся. Матросы, несмотря на трехкратное превосходство противника, бросились врукопашную.

— Амасик! Не поминай лихом! — метнувшись в гущу врага, крикнул Камушко.— Прощай!

— Я помогу, Камушко! — Амас кинулся ему на помощь.— Победа будет наша!

— Держись, хлопцы! — на выручку бежали матросы с других участков.

Завязался упорный рукопашный бой. Моряки пустили в ход трофейные штыки. Враг не выдержал и на этот раз...

Настроение у всех было приподнятое, радостное. Только Ерохин не радовался, хотя беспокойства матросам не показывал. Они должны верить в своего командира! Ерохин не сомневался в том, что после неудачной атаки враг все равно не успокоится. Он уже видел, как противник подтягивал и перегруппировывал силы. «Скоро снова ринется, а нас по пальцам сосчитать можно... Да и на трофейных боеприпасах долго не продержишься.— Ерохин пересчитал патроны.— С трудом на одну атаку хватит. Ну, Ленька,— выпрямился он,— на тебя вся страна смотрит!»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ



Капитан Углов повернулся на бок. Над самым ухом слышались трескотня пулеметов, разрывы гранат. Открыл глаза и снова крепко зажмурил их. «Что это, сон?» Стоявшая над ним черная скала будто качалась, готовая обрушиться. «Нет, не сон!.. Что же я лежу?» Он хотел встать и не мог, хотел крикнуть, но пропал голос. Сердце остановилось: вместе со скалой он стал проваливаться куда-то вниз, в пропасть... И снова слышится «ура». «Где я?» Еще раз открыл глаза — опять та же черная скала на фоне звездного неба, только теперь она не шаталась, стояла прочно. «А что там, на вершине? Кажется, флаг, наш флаг!» Сознание постепенно возвращалось к Углову.

Он с трудом поднялся. Все тело сковывала тупая боль.

— Я, кажется, ранен...

— Да, товарищ командир! — поддерживая Углова, глухо ответил Ерохин.— Были без сознания.

— Где лейтенант Юрушкин? — оглядываясь кругом, спросил капитан.

— Убит.

— Командиры взводов?

Ерохин опустил голову.

— Старшина Галушко? — продолжал спрашивать Углов.

— Еще вчера...

— Что же это? — Углов оглядел с ног до головы изменившегося до неузнаваемости, бледного, исхудавшего, но подтянутого Ерохина.— А вы кто?

— Исполняющий обязанности командира отряда старший матрос Ерохин!

— Простите. Не узнал я.

— Тяжело нам,— дрогнул голос Ерохина.

— Вижу. Где отряд?

— Все тут, на последнем кольце обороны. Только что отбили атаку. Противник понес большие потери. И у нас осталось в живых девятнадцать человек.— Ерохин перевел дыхание.— В автоматах последние обоймы. На трофейных винтовках штыки... Если враг снова пойдет в атаку, нам будет очень тяжело... В крайнем случае...— Ерохин потупился.— Мы между собой договорились... У нас есть коробка взрывчатки и две противотанковые гранаты... Как только будет выпущен по врагу последний патрон, мы взорвемся! — Ерохин решительно блеснул на капитана воспаленными глазами.— Иного пути у нас нет!

Углов, преодолевая боль и слабость, решительно поднялся на ноги.

— Я умирать не хочу,— строго посмотрел он на Ерохина.— Мы нужны Родине! Нас девятнадцать человек, гранаты, взрывчатка, по обойме патронов, трофейные штыки — сила! Умереть не трудно. Всегда успеем.— Он ласково дотронулся до повлажневшей щеки матроса.— Не падай духом, орел! Хорошо жить еще будем, Леня!

— Спасибо! С вами мне легко.

Вдруг Ерохин насторожился. Замолчал и капитан: там, у обрыва, на фоне неба, появился силуэт.

— Кто это? — схватил за руку капитана матрос.— Видите?

— Вижу.

— Странно.

— А может быть, это кто-нибудь из наших?

— Нет! Наши все на месте.

— Значит?

— Враг! — Ерохин схватил винтовку, прицелился.— Разрешите снять?

— Стой! — удержал Углов. — Надо постараться захватить его живым... Узнаем, зачем ему понадобилось преодолевать пропасть. Может быть, Шредер готовит для нас неожиданный сюрприз с этой стороны?

— Но ведь там неприступный обрыв, пропасть!

— Может быть, там неизвестная лазейка?

Матросы с любопытством наблюдали за осторожно приближавшимся человеком.

— А вдруг это к нам с рацией? — просиял Камушко.— Как ты, Амасик, думаешь?

— У наших крыльев нет. Из пропасти на верхотуру с крылышками лететь надо, — горько улыбнулся Амас.

— У врага крылышек тоже нет...

Капитан Углов разрешил Ерохину и Сибиряку выйти вперед и устроить в районе больших камней засаду: «В крайнем случае уничтожить!»

Теперь хорошо можно было разглядеть, что приближавшийся человек гнулся под тяжелой ношей. Вот он подходит к большим камням. Видно, как настороженно притаились на пути неизвестного Ерохин и Сибиряк. Внимательно наблюдая за происходившим, затаил дыхание и капитан Углов.

Вот неизвестный исчез в какой-то выемке и вновь появился у больших камней. «Чего они медлят, хватать надо!»—не терпелось Углову.

Неожиданно Ерохин с Сибиряком радостно замахали руками и бросились к неизвестному. Все трое обнялись.

— Наш! — сквозь слезы крикнул Камушко.— Свой!

— Товарищ! — повскакали матросы. Они побежали было навстречу неизвестному, но капитан строго остановил их. Ерохин торжественно, как что-то драгоценное, на руках поднес неизвестного к командиру. Это была Елена Ильичева.

— Ты? — не веря своим глазам, тихо спросил. Углов.

— Я...

— Что-то не верю,— радостно смотрел капитан в открытые, ласковые, ставшие навеки родными глаза Лены.— Может, сон опять? — он приложил снег к разгоряченному лбу.

— Это я, товарищ капитан, Елена Ильичева.

— Да как же это ты к нам, откуда?

— С Угрюмого...

— Не понимаю. Каким образом?

— Через пропасть,— ответила Лена, не спуская с него встревоженного взгляда.

— Это невозможно! — возразил Ерохин.

— Я же не птица,— смущенно улыбнулась Лена и коротко рассказала о назревающих событиях на Угрюмом, передала капитану наказы генерала. Рассказала о том, как пробирались они с Арбузовым по неприступным крутым скалам.

— А где же...— не удержался Ерохин.

Лена матча опустила голову. Матросы сняли головные уборы.

— Эх, Федя! — вырвалось у кого-то.

Все насторожились.

— Противник! — озабоченно тронул за рукав капитана Ерохин.

— Вижу! — Углов до боли сжал руку Лены.— Прошу связь!

Оставшегося и принесенного Леной боезапаса хватит не надолго. Нужно принимать решение. Противник близко. Его пьяные солдаты с дикими криками наседали на североморцев. По отлогому скату, по крутым отвесам, пренебрегая опасностью, враги карабкались к вершине. Меткий прицельный огонь моряков охлаждал их пыл.

— Из моего колечка ни один дьявол не вылезет! — наблюдая из надежного прикрытия за атакой егерей, торжествовал Шредер. Он прислушался. — Мало стреляют... Значит, патронов нет!

Шредер вышел из-за укрытия и в сопровождении связного Курта пошел к атакующим.

На горизонте начинал белеть рассвет.

Матросы докладывали Углову о том, что кончились боезапасы, и тут же бросались врукопашную. Силы Противника были, казалось, неистощимы. С обрывистой стороны небольшим вражеским группам удалось прорвать оборону североморцев. «Что делать? Неужели все кончено? — Углов заложил в пистолет последнюю обойму.— Уж если конец, то со славой!»

— Товарищ капитан! — кто-то осторожно дернул его за рукав.— Ваше приказание выполнила, связь с Угрюмым установлена! Вас срочно просит генерал!

Углов обернулся — докладывала Лена.

— Есть выход! — он сгоряча поцеловал девушку.

Лена, взяв его за руку, подвела к аппарату.

— Товарищ генерал! — взволнованно говорил Углов.— Противник ворвался внутрь нашей обороны. Прошу немедленно дать огонь на нас! В живых осталось пятнадцать, боеприпасов нет. Корректирую огонь на себя,— с трудом сохраняя спокойствие, говорил капитан.— Место нашего пребывания: вокруг скалы с советским флагом на вершине — квадрат двести на двести,— Углов оборвал разговор. Близко от него была вражеская группа. Он метнул гранату. Несколько гитлеровцев упало замертво. Остальные зарылись в снег. Через минуту они поднялись и с криком бросились на североморцев.

Шредер тоже был рядом, около непокорной скалы. Он приказал выделить солдат, которые сорвали бы с вершины «красную тряпку». Полковнику казалось, что руководимая им операция успешно закончена.

— Захватить живым, если он еще существует, этого... Углова! — приказал полковник. Он хотел еще что-то сказать, но со стороны Угрюмого прошуршал в воздухе тяжелый снаряд и взорвался у самой скалы, где были русские и куда только что бросилась лавина немецких солдат. Раздался второй взрыв, третий. Шквал артиллерийского огня обрушился на участок обороны североморцев. Оставшиеся в живых вражеские солдаты в панике заметались между камней.

— По своим? — удивленно спросил Курт.

— Нет, больше по нашим!

— Понимаю. Они вызвали огонь на себя. Это страшно. Не люди — дьяволы!

— Узнаю их. Настоящие воины,— мрачно бросил Шредер.— Прекратить атаку! Отвести оставшихся в живых солдат от скалы. Надо помочь их артиллерии,— зло засмеялся он,— стереть этот гранитный штык с лица земли!

Егеря торопливо отступили. Из-за Гранитного линкора заговорила шредеровская артиллерия.

Тяжелые снаряды зашуршали над скалами. Артиллерия Угрюмого перенесла огонь на артиллерию Шредера. Началась грозная огневая дуэль.

Укрывшись в гранитных расщелинах, матросы по вспышкам отыскивали и засекали огневые позиции противника. Углов, напрягая силы, корректировал огонь своей артиллерии. Он хорошо видел, как губительный шквал неожиданно и точно обрушился на огневые позиции противника.

— Теперь на нашей улице праздник! — толкал Амас Камушко.— С большой горы нам видней! Еще одна батарея господу богу душу подарила!

— И на той, что в лощине, пожар! Прямое попадание!— ликовал Камушко.— Ды и которая у зеленого камня тоже замолкла! Смотрите! Смотрите!— закричал он вне себя.

— Корабельная заговорила! — сбив с обмороженного лица повязку, ликующе крикнул Сибиряк.— Ну, сердешные, кончились наши мучения!

От нахлынувшего счастья Ерохин был вне себя.

— Что же смотреть-то? — он хватался то за автомат, то за незаряженную винтовку, то за увесистый булыжник.— Громить их надо!—хотел уже схватить последнюю гранату, резерв капитана, и крикнуть: «За мной, ура!»—но его остановил строгий взгляд командира.

— За поведением противника следите,— твердо отрубил Углов.— Пользы больше будет.

— Есть следить за поведением противника! — повторил Ерохин.

Пренебрегая опасностью, он быстро вскарабкался на скалы, где трепетно реял установленный им советский флаг, посмотрел в сторону врага, и восторженные глаза его помрачнели.

— Не может этого быть,— заскрежетал он зубами,— силищи-то!

По косогорам, лощинам, ущельям двигались к Гранитному линкору вражеские роты и батальоны.

Из-за гряды гор появлялись новые и новые эскадрильи бомбардировщиков.

Справа, в открытом море, сквозь дымку утреннего тумана вырастали эскадры вражеских кораблей.

— Держись, Леня! — матрос туже затянул ремень.— Вот и наши пошли!

Навстречу кораблям врага мчались советские торпедные катера. За ними развернутым строем шли тяжелые корабли. В воздухе закружились свои и чужие самолеты. Они пикировали, загорались, разваливались и падали, оставляя в небе хвосты густого дыма.

Угрюмый стал неузнаваем, он будто дышал огнем крупнокалиберных пушек, треском зениток и мечущих раскаленный металл «катюш». А там, на востоке, за грядой зубчатых гор матрос видел яркое зарево. Оно поднималось, ширилось, светлело— это, прорвав вражескую оборону, шли на помощь североморцам армейские части.

— Победа! Наша победа!—не сдержал радости Ерохин.

Наземный огонь со стороны противника слабел. Артиллерийская канонада с Угрюмого скоро оборвалась. На перешейке установилась тишина. В небо взлетели стаи красных ракет.

За ними, разорвав тишину, покатилось по ущельям могучее «ура!».

Морские пехотинцы Угрюмого пошли на штурм укреплений врага.

Угловцы ликовали, обнимали друг друга, целовались, плясали, плакали и смеялись.

— Эх, нам бы гранат сейчас! — рвался вперед Сибиряк.— В тыл бы им ударить!

— С камушками пойдем! — размахивал руками Амас.— По головам стукнем!

— Братцы, в штыки! — гаркнул Камушко.— Ды прямо в спину врага!

— Не горячись, Камушко! Семеро пойдем в штыки, что ли?! Амас и я на радиостанции нужней,— строго остановила его Лена.— А капитан Углов... сами видите...

Обессилевший Углов, лежа за камнем, продолжал упорно следить за полем боя и сообщать обстановку командующему.

— На правом  и левом флангах успех! Наши прорвали оборону и продвигаются вперед! — докладывал генералу Углов.— В центре... атака пехотного полка захлебнулась. Мешает дот.— Капитан хорошо видел его. Дот находился на краю крутого обрыва и обстреливал узкую лощину, которую должны были пересечь советские воины. Навесной огонь мощных батарей Угрюмого, расположенных за гребнем высоты, не мог заглушить губительный огонь дота, а малокалиберные пушки только отщипывали от амбразуры мелкие куски железобетона. Нужно было бить по доту прямой наводкой тяжелыми бронебойными снарядами.

— Противотанковых гранат бы нам побольше..! Отсюда в момент утихомирили бы! — волновался капитан. Он видел, как в траншею, ведущую в дот, входили егеря.— Что делать?

— Товарищ капитан!—выскакивая из-за камня, сказал Ерохин. — Разрешите мне его успокоить!

— Как же вы это сделаете?

— У нас есть одна противотанковая граната. Есть коробка взрывчатки... Веревка...

Углов посмотрел на матроса, потом на солдат, зарывшихся в снег от огня дота.

— Действуйте, Ерохин! — и добавил: — Вам поможет Сибиряк!

— Спасибо за доверие!

Ерохин снял с себя вещевой мешок, сложил в него взрывчатку, туда же сунул противотанковую гранату. Потом взял вынутую из вещевого мешка бескозырку и просяще посмотрел на капитана.

— Разрешаю!

Ерохин нежно разгладил на ладони черные ленточки с золотой надписью «Северный флот», снял шапку-ушанку.

— Возьми, Амасик, на память!— сказал он, передавая ушанку Амасу.

Поговорив о чем-то с Сибиряком, Ерохин надел бескозырку, лихо сдвинул ее набекрень, выпрямился, постоял секунду и, простившись с товарищами, решительно начал спускаться к доту. Чуть стороной, укрываясь за камнями, пошел за ним Сибиряк.

Из-за горизонта впервые за много месяцев выглянул краешек солнца. Его лучи загорелись в золотых буквах бескозырки Леонида, скользнули по вершинам скалистых гор и рассыпались мириадами огоньков на шершавом безбрежье Баренцева моря.

Североморцы, затаив дыхание, следили за Ерохиным. Вот он спустился вниз, в долину, и, передохнув минуту, по крутому обрыву стал взбираться на шпилеобразную скалу. Будто ослабел огонь. Пробуют подняться солдаты. Но огонь из дота усиливается, и они опять зарываются в снег.

Уже недалеко от цели Ерохин. Видно, как реют на ветру черные ленточки. Сибиряк укрылся за камнем около крытой траншеи, ведущей в дот.

Ерохин уже на верхней площадке. У входа в траншею показались вражеские солдаты. И вдруг, подняв руки, Ерохин пошел им навстречу. Что это? Амас даже протер глаза. Нет, североморцы не поверят этому!

Углов напряженно молчал.

Амас бросил ушанку — подарок Ерохина — себе под ноги и стал топтать ее.

Неожиданно из-за камня ударила автоматная очередь. Несколько гитлеровцев, бежавших к Ерохину, упали замертво. Выглянули еще двое, да моментально скрылись.

Меткий огонь Сибиряка закрывал выход из дота. Однако патроны в автомате на исходе. Без патронов, с небольшим запасом взрывчатки им не заглушить дот. Надо добыть патроны! Возможность есть. Около убитых егерей автоматы с заряженными обоймами. Сибиряк облегченно вздохнул. «Теперь не терять времени!» Ерохин пополз дальше.

Железобетонный дот находился на вершине шилообразной скалы. Его амбразура с двумя спаренными пулеметами как бы нависла над глубоким обрывом: сбоку или снизу подобраться к ней невозможно — мешали отвесные кручи.

«Этот камушками не закроешь!» — насупился Леонид, но скоро в его сознании созрел дерзкий план.

Прячась за камни от огня и своих и врага, Ерохин влез на дот. Удобно расположился между обледеневшими валунами, отдышался, освоился с обстановкой — она не радовала. Глубоко внизу — под амбразурой — белели конусообразные наметы снега, из-под него всюду коварно торчали острые зубцы гранита. Прыгать на них — гибельно. Сердце матроса холодело. Отступать было не в характере Ерохина. Он достал из вещевого мешка веревку. Руки дрожали. Надежно привязал веревку к валуну. Прислушался. Огонь со-стороны своих прекратился. Очевидно, Углов сообщил им о действиях Ерохина и Сибиряка. Скоро замолчала и правофланговая огневая точка врага: на нее обрушились артиллеристы Угрюмого. Положение Ерохина улучшалось. Теперь все с затаенным дыханием следили за его действиями. Если бы они знали, что матрос почти с голыми руками вступает в поединок с железобетонным чудовищем! Ведь даже Семен Сибиряк на этот раз сомневался в успехе.

Ерохин приподнялся, нащупал лежавшие в вещевом мешке взрывчатку, гранату, проверил автомат, с грустью посмотрел на товарищей, оставшихся на вершине Гранитного: «Живите счастливо!» Прощально помахал бескозыркой Сибиряку и — может в последний раз — глубоко вдохнул холодноватый, пахнущий пороховой гарью воздух, сейчас ему, как никогда, хотелось жить.

— Эх, Ленька, Ленька! — с тоской вырвалось из груди,—А может, обожду минуту? Нет, это хуже предательства!

Ерохин вспомнил открытое, суровое лицо отца и будто услышал укоряющий глухой голос: «Сынок, медлить нельзя!» «Леня, смелее!—ласково шепчет мать.— Там ведь под огнем наши солдаты. Они ждут тебя!» «Ради меня, любимый! — словно из глубины сердца доносится призыв Нины.— Ты не погибнешь, ты будешь жить!» «Матрос Ерохин, полный вперед!» — приказывал и командир «Грозного».

Вблизи разорвался тяжелый снаряд. Это вывело матроса из оцепенения.

— Есть вперед! — гневно бросил Ерохин и, ухватившись за веревку, стал решительно спускаться, чтобы повиснуть под пулеметами. Обледеневшая стена гранита. Не за что ухватиться. Больно от тонкой веревки рукам. Только бы не сорваться! Намотал веревку на носок валенка. Так стало немного удобнее. Теперь за амбразуру! Свободной рукой он поднял над головой автомат. Короткие очереди ударили через амбразуру внутрь дота. Пулеметы замолчали — бронированный щит закрыл амбразуру. Матрос торжествовал. Позади покатилось знакомое «ура». Пехотинцы бросились вперед, но щит открылся, и пулеметы врага снова губительно ударили по наступающим.

— У-у-у!!! — только и вырвалось у матроса. Гневно, долго задрожал в его поднятой руке автомат. Опять торопливо звякнул бронированный щит. «Теперь, Ерохин, не зевай!» Он ловко сунул вещевой мешок в ямку, образовавшуюся в нише амбразуры от прямого попадания снаряда. Нащупал в мешке предохранительную чеку гранаты. В это время третий раз открылся щит, но Леонид уже выдернул чеку. Оттолкнулся ногой от гранитной стены, отпустил веревку и с молниеносной быстротой завертелись в глазах скалы, снег, небо... Потом страшный грохот... и все потемнело...

На Гранитном видели, как в доте грохнул глухой взрыв. Из амбразуры полыхнуло пламя, повалил густой черный дым... Замолкли пулеметы... Солдаты с криком «ура!» приближались к вершине Гранитного линкора.

— Вот он какой, матрос Леонид Ерохин,— поднявшись, дрогнувшим голосом сказал Углов,— Вечная слава ему!

Амас смущенно поднял затоптанную ушанку, осторожно стряхнул с нее снег, прижал к разгоряченной щеке:

— Не хорош я, Леня! Ох, как не хорош! Прости...

По ту сторону Гранитного линкора нарастало замешательство. Неодолимая шредеровская оборона была прорвана. «Черные дьяволы» были уже на вражеской стороне, отдельные подразделения появлялись недалеко от шредеровского штаба. На флангах высаживались морские десанты.

Шредер бросил в бой последние резервы. Они не помогли — североморцы опрокидывали всякое сопротивление. Встревоженный наступлением советских войск, генерал Фугель вынужден был снять лучшие силы с материка и бросить их в район Гранитного линкора. Этим воспользовалось советское командование: наши войска прорвали линию обороны врага и устремились вперед. Значительные силы, сосредоточенные Фугелем в районе Гранитного линкора, оказались отрезанными.

То, чего больше всего боялся Шредер, о чем не раз предупреждал он командующего, случилось.

Переполох во вражеском стане нарастал. Гремели взрывы. Горели землянки, склады, повозки. Ревели застрявшие в снегу грузовики. Неистовствовали шоферы. Метались из стороны в сторону испуганные лошади. Бежали куда-то перепуганные солдаты. Истерически орали, потеряв всякий воинский облик, тыловые офицеры. Неумолимо приближались советские полки. Бой шел недалеко от штаба Шредера.

Сопровождаемый Куртом, казалось, равнодушный ко всему, полковник медленно подходил к штабу. Голова его была забинтована, правый рукав шинели разорван осколком снаряда.

Навстречу Шредеру бежал краснолицый высокий генерал гестаповец.

— Господин полковник! — с ходу начал гестаповец.— Командующий приказал немедленно навести порядок и остановить панику! Каждого труса расстреливать на месте! — Он отдышался.— Тяжелое вооружение уничтожить, вверенные вам войска срочно вывести из района окружения...

— В каком направлении? — неприязненно спросил Шредер.— Все дороги перехвачены противником.

— Без дорог!

— В горы?

— Да.

— Там безлюдье, холод. Там смерть! — повышая голос, продолжал Шредер.— Это не выход!

— Это приказ фюрера!

— Глупый приказ!

Генерал взялся за кобуру пистолета.

— Что вы предлагаете?

— Надо было раньше прислушиваться к моим предположениям,— сухо сказал полковник.

— Что же теперь?

— Теперь поздно. Мы проиграли сражение!

— Предлагаете сложить оружие?! — побагровел гестаповец и вынул пистолет.

Его примеру последовали и охранники Шредера. Гестаповец побелел. Торопливо спрятал пистолет в кобуру.

— Мне с вами не по пути, господин генерал! — как будто между ними ничего не произошло, спокойно сказал полковник Шредер.— Проводите генерала к самолету! — приказал он.

Советские войска были уже близко. Шредер вошел в землянку, плотно закрыл за собой дверь и устало опустился на стул.

«Все рухнуло. Разгром, разброд, хаос!» — мрачный взгляд его остановился на висевшей над столом карте великой Германии с границей по Уралу, на портретах Мольтке, Шлиффена и Гитлера. В глазах Шредера вспыхнула ненависть. Морщинистое лицо его стало жестким. Он вскочил, сдернул со стены карту, разорвал ее в клочья, потом сорвал портреты, бросил, их под ноги и стал остервенело топтать.

— Завоеватели! Теперь кончено с вами! — прохрипел он.

В землянке глухо прозвучал выстрел...

Светлая теплая палата фронтового госпиталя. На пружинистой белоснежной кровати неспокойно ворочается с боку на бок Ерохин. Он то закроет разгоряченную голову простыней, то вдруг приподнимет ее и прислушается. Ему кажется, что где-то далеко звучит музыка. Он закрывает глаза, голова его тяжело падает на подушки... И снова бугрится перед ним седое Баренцево море, глубокое, как тоска по Родине. Вот оно вскипело, забурлило и с ревом обрушилось на угрюмые прибрежные скалы. Встревоженные бурей взмывают над обледеневшими скалами стаи заполярных чаек и со стонущим криком долго кружатся над нагромождением окаменевших чудовищ.

— Нет, это не чайки, это метель!— распластав на постели разгоряченное тело, кричит Ерохин.

И опять знакомая музыка. Она нарастает, сливается с ревом бушующего моря.

— Что это? — Леонид поднял голову. Осмотрелся. Не холодный гранит вокруг него, а бесформенные глыбы из солнечного камня. Из них вырисовываются знакомые человеческие фигуры. Они будто живые. Вот с гранатой в руке Арбузов. Он ринулся с высокой скалы в гущу вражеских солдат. Вот Павел Гудков, Федя Егоров...

А кто же тот, что на вершине неприступной скалы водружает пробитое пулями красное знамя?

— Да это же я, Леонид Ерохин! Только не из солнечного камня! Я не погиб! Матрос Леонид Ерохин жив! Жив! — громко кричит он.

Через некоторое время сознание вернулось  к больному: Ерохин открыл глаза. Торопливо ощупал себя:

— Живехонький, теплый! Хорошо, что не из камня! — облегченно вздохнул он.— А где же я? Может, это опять сон?

— Нет, это не сон! — говорит склонившаяся над Леонидом белокурая девушка.— Госпиталь это...

— Где же мои товарищи? Командир где? — приподнялся больной.— Скажите, сестричка, живы они?

— Живы! Капитан Углов в соседней палате лежит. Плох он был. Ох, как плох! — сестра даже зажмурила глаза.— Хорошо, что сердце у него железное.

— А теперь?

— Теперь,—сестра улыбнулась,— Героя ему присвоили.

Ерохин обнял девушку, крепко поцеловал.

— Спасибо вам.

— За что же? — потупив глаза, смущенно спросила сестра.

— За то, что вы первая сообщили мне об этом.

— ...Елене Ильичевой, Амасу Кандакяну, Семену Сибиряку, Камушко...— сдержанно продолжала она.

— Это такие, такие люди,— Ерохин подыскивал подходящее сравнение,— настоящие!

Девушка осторожно поправила повязку на голове матроса.

— И вам...— чуть слышно прошептала она.

— И мне? Как же это? Ведь я ничего... Они все! Федя Арбузов, Федя Егоров, Паша Гудков, лейтенант Юрушкин...

— Им посмертно,— после долгой паузы сообщила сестра.

Ерохин молчал. Молчала и девушка. Потом она поднялась, подошла к окну, отдернула штору.

— Гранитный линкор теперь на веки вечные наш, — тихо произнесла она. — Скоро конец войне.

В окно неудержимым потоком хлынули лучи поднимающегося из-за горизонта солнца.


Гранитный линкор





home | my bookshelf | | Гранитный линкор |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу