Book: Единственная дочь



Единственная дочь

Анна Снокстра

Единственная дочь

Copyright © 2016 by Anna Elizabeth Snoekstra «Единственная дочь»

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

* * *

Посвящается моей маме

Я всегда была хорошей актрисой: подонок видел во мне таинственную соблазнительницу, покровитель – простушку с невинными глазами. И то и другое я испробовала на охраннике – бесполезно.

А я была так близко к спасению. Двери супермаркета уже открылись, когда его широкая рука схватила меня за плечо. Главная дорога находилась всего в пятнадцати шагах. Тихая улица, обсаженная с обеих сторон уже пожелтевшими деревьями.

Его рука сжалась сильнее.

Он привел меня в свой офис. Тесная цементная коробка без окон, куда едва поместились старый шкаф-регистратор для хранения документов, стол с компьютером и принтер. Он достал из моей сумки булочку, сыр и яблоко и выложил на стол между нами. При виде этой добычи мне стало стыдно, но я старалась не отводить глаз. Он сказал, что никуда меня не отпустит, пока я не покажу ему удостоверение личности. К счастью, у меня не было с собой кошелька. Кому нужен кошелек, когда у тебя нет денег?

Я испробовала абсолютно все и расплакалась, когда репертуар иссяк. Это было не лучшее мое представление; я не могла оторвать взгляда от хлеба. Желудок сводило. Еще никогда я не испытывала такого голода.

Я слышу, как он разговаривает с полицией за запертой дверью. Смотрю на пробковую доску над столом. На ней прикреплен график дежурств охранников вместе с памяткой по операциям с кредитками, на которой внизу нарисован смайлик, и несколько фотографий с корпоратива.

Я никогда не хотела работать в супермаркете. Я вообще никогда не хотела работать в каком-то конкретном месте, но неожиданно мне стало завидно до боли.

– Простите, что беспокою вас по такому пустяку. Эта маленькая дрянь отказывается предъявлять удостоверение личности.

Интересно, знает ли он, что я все слышу.

– Хорошо, сейчас разберемся, – отвечает другой голос.

Дверь открывается, и в комнату входят двое полицейских. Женщина и мужчина, оба примерно моего возраста. Женщина собрала темные волосы в симпатичный хвостик. Парень бледный и худой. Сразу видно, что говнюк. Они садятся с другой стороны стола.

– Меня зовут констебль Томпсон, а это констебль Сирс. Насколько мы понимаем, тебя поймали на воровстве в этом магазине, – говорит мужчина-полицейский, даже не пытаясь скрыть скуку в голосе.

– Нет, вообще-то не так, – возражаю я, стараясь подражать своей благовоспитанной мачехе. – Я направлялась к кассе, когда он схватил меня. У этого мужчины проблемы с женщинами.

Они с сомнением смотрят на меня, окидывая взглядом грязную одежду и сальные волосы. Интересно, пахнет ли от меня. Мое опухшее лицо в синяках тоже свидетельствует не в мою пользу. Наверное, из-за него-то меня и схватили в первую очередь.

– Он оскорблял меня, когда привел сюда, – я понижаю голос, – называл дрянью и шлюхой. Омерзительно. Мой отец – адвокат, и он подаст иск о неправомерных действиях, когда я расскажу ему, что здесь произошло сегодня.

Они переглядываются, и я тут же понимаю, что они не купились на это. Нужно было плакать.

– Послушай, милая, все будет хорошо. Просто назови нам свое имя и адрес. Вечером ты уже будешь дома, – говорит женщина-полицейский.

Она моего возраста, но обращается ко мне, как к ребенку.

– Другой вариант – мы сейчас тебя оформим и отвезем в участок. Тебе придется ждать в камере, пока мы не выясним, кто ты такая. Будет намного проще, если ты назовешь нам свое имя.

Они пытаются запугать меня, и это работает, но совсем по другой причине. Как только у них окажутся мои отпечатки, им потребуется не много времени, чтобы установить мою личность. И они выяснят, что я сделала.

– Мне так хотелось есть, – бормочу я, и мой голос дрожит по-настоящему.

Все решает этот взгляд – нечто среднее между жалостью и отвращением. Словно я ничто, просто еще одна бездомная, с которой им приходится возиться. Воспоминания медленно проявляются в моем сознании, и я понимаю, что точно знаю, как выпутаться из этой ситуации.

Сила того, что я собираюсь сказать, огромна. Она обжигает мое тело, как глоток водки, снимает напряжение в горле и посылает покалывание в кончики пальцев. Я больше не чувствую себя беспомощной; я знаю, что могу справиться с этим. Перевожу взгляд сначала на нее, потом на него, наслаждаясь моментом. Смотрю внимательно, чтобы запечатлеть мгновение, когда их лица изменятся.

– Меня зовут Ребекка Винтер. Одиннадцать лет назад меня похитили.

1

2014 год

Я сижу в кабинете для допроса, плотно укутавшись в свою куртку. Здесь холодно. Я жду почти час, но не волнуюсь. Представляю, какой переполох стоит по другую сторону зеркала. Они, наверное, звонят в отдел по розыску пропавших без вести, рассматривают фотографии Ребекки и скрупулезно сравнивают ее со мной. Этого должно быть достаточно, чтобы убедить их; сходство поразительное.

Я увидела это несколько месяцев назад, лежа в теплых объятиях Питера. С похмелья я обычно становилась плаксивой и до вечера пряталась у себя в комнате, слушая грустную музыку. С ним было по-другому. Мы просыпались в полдень и весь день сидели на диване, ели пиццу и курили, пока нам не становилось лучше. Это было в то время, когда я думала, что деньги родителей не имеют значения и все, что мне нужно, – только любовь.

Мы смотрели какое-то тупое шоу под названием «В розыске». Там рассказывали о череде страшных преступлений в доме для престарелых «Голден-Вэлли» в Мельбурне, и я принялась искать пульт управления. Расчлененные старушки наверняка испортят настроение. Я как раз собиралась переключить канал, когда началась следующая история и на экране появилась женская фотография. С моим носом, моими глазами, моими медными волосами. Даже с моими веснушками.

– Ребекка Винтер закончила вечернюю смену в «Макдоналдсе» в Мануке, южном районе Канберры, 17 января 2003 года, – говорил мужской драматичный голос за кадром, – но пропала где-то между автобусной остановкой и домом, с тех пор ее больше не видели.

– Черт побери, это ты? – спросил Питер.

Появились родители девушки, они сказали, что их дочь числится без вести пропавшей уже более десяти лет, но у них все еще есть надежда. Казалось, мать вот-вот расплачется. Еще одна фотография: Ребекка Винтер в ярко-зеленом платье обнимает одной рукой белокурую девушку-подростка. Одно нелепое мгновение я пыталась вспомнить, было ли у меня когда-то такое платье.

Семейный портрет: родители на тридцать лет моложе, два улыбающихся брата и Ребекка в центре. Идиллия. Не хватает только белого штакетника на заднем плане.

– Твою мать, думаешь, это твоя сестра-близнец, с которой тебя разлучили давным-давно, или как?

– Ага, конечно!

Мы начали шутить о грязных фантазиях Питера с участием близнецов, и вскоре он забыл о фотографии. В голове у Питера ничего долго не задерживается.

Я пытаюсь вспомнить все детали того шоу. Она из Канберры, подросток, пропала в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет. В каком-то смысле мне повезло, что одна сторона моего лица припухла и в синяках. Это скрывает едва заметные различия между нами. К тому моменту, когда синяки сойдут, я уже буду здорова и далеко отсюда. Мне только нужно выиграть время, чтобы выбраться из участка и доехать до аэропорта. Размышляю, что буду делать потом. Позвоню отцу? Я не разговаривала с ним с тех пор, как сбежала. Пару раз снимала трубку телефона-автомата, даже набирала номер его мобильного. Но затем в голове отдавался металлический стук провалившейся в прорезь монеты, и я клала трубку. Он все равно не захочет говорить со мной.

Дверь открывается, в комнату заглядывает женщина-полицейский и улыбается мне:

– Осталось совсем недолго. Принести тебе что-нибудь поесть?

– Да, пожалуйста.

Легкое смущение в ее голосе, она смотрит на меня и потом быстро отводит глаза.

Они попались.


Она приносит мне картонную коробку с горячей лапшой из соседней забегаловки. Лапша вся в масле и немного разваренная, но еще никогда я так не наслаждалась едой. Наконец в комнату заходит следователь. Кладет папку на стол и выдвигает стул. Он выглядит грубо, с толстой шеей и маленькими глазками. По тому, как он садится, я могу определить, что мой единственный шанс – это сыграть на его самолюбии. Он словно пытается занять как можно больше места, рука лежит на спинке соседнего стула, ноги широко расставлены. Он улыбается через стол.

– Я сожалею, что все так долго.

– Ничего, – тихо отвечаю я, широко раскрыв глаза. Я немного поворачиваю лицо, чтобы он видел профиль с синяками.

– Скоро мы отвезем тебя в больницу, хорошо?

– Я не ранена. Я просто хочу домой.

– Так положено. Мы звонили твоим родителям, но пока никто не отвечает.

Представляю, как телефон трезвонит в пустой квартире Ребекки Винтер. Вероятно, это к лучшему; родители только все усложнят. Следователь принимает мое молчание за разочарование.

– Не беспокойся, я уверен, мы скоро свяжемся с ними. Они должны приехать сюда и подтвердить твою личность. Потом вы сможете вместе отправиться домой.

Только этого не хватало – чтобы меня уличили в обмане перед толпой копов. Уверенность начинает меня покидать. Нужно срочно что-то предпринять.

Я бормочу себе в колени:

– Больше всего хочу вернуться домой.

– Я знаю. Осталось недолго, – говорит он утешающим голосом, словно гладит по голове. – Понравилось? – кивает на пустую коробку из-под лапши.

– Очень вкусно. Вообще, все очень милы со мной, – отвечаю я, продолжая разыгрывать робкую жертву.

Он открывает желтую папку. Это дело Ребекки Винтер. Пришло время допроса. Мои глаза сканируют первую страницу.

– Назови свое имя.

– Ребекка. – Я опускаю глаза.

– И где же ты была все это время, Ребекка? – спрашивает он, наклоняясь, чтобы расслышать ответ.

– Я не знаю, – шепчу я. – Мне было очень страшно.

– Там был кто-то еще? С тобой?

– Нет. Только я.

Он наклоняется ближе, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего.

– Вы спасли меня, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Спасибо.

Я вижу, как его плечи расправляются. Канберра в каких-то трех часах езды. Мне просто нужно чуть поднажать. Сейчас, когда почувствовал себя важной птицей, он не сможет сказать нет. Это мой единственный шанс выбраться отсюда.

– Пожалуйста, отпустите меня домой?

– Нам действительно нужно допросить тебя и отвезти в больницу для осмотра. Это важно.

– Мы можем сделать это в Канберре?

Я начинаю плакать. Мужчины ненавидят, когда женщины плачут. Они почему-то чувствуют себя неловко.

– Скоро тебя отвезут в Канберру, но сначала нам нужно соблюсти процедуру, хорошо?

– Но вы ведь босс здесь, верно? Если вы скажете, что я могу идти, они должны послушаться вас. Я просто хочу увидеть свою маму.

– Ладно, – отвечает он, поднимаясь со стула. – Не плачь. Посмотрим, что я могу сделать.


Он возвращается и сообщает, что все уладил. Меня отвезут в Канберру те двое полицейских, а потом мною займется следователь, который вел дело Ребекки Винтер. Я киваю и улыбаюсь, глядя на него, как на своего нового героя.

Я никогда не доберусь до Канберры. С аэропортом было бы проще, но я уверена, что все равно смогу как-нибудь от них улизнуть. Теперь, когда они считают меня жертвой, это будет не сложно.

Когда мы выходим из кабинета для допроса, все поворачиваются, чтобы взглянуть на меня. Одна женщина прижимает телефонную трубку к уху.

– Она здесь. Я сейчас спрошу. – Она прикладывает трубку к груди и смотрит на следователя. – Это миссис Винтер – мы наконец-то связались с ней. Она хочет поговорить с Ребеккой. Можно?

– Конечно, – отвечает следователь, улыбаясь мне.

Женщина протягивает мне трубку. Я оглядываюсь по сторонам. Все склонили голову, но я знаю, что они слушают. Я беру телефон и прикладываю к уху.

– Алло?

– Бекки, это ты?

Я открываю рот – нужно что-то сказать, но я не знаю что. Она продолжает:

– О, милая, слава богу. Поверить не могу. С тобой все хорошо? Они говорят, что ты цела и невредима, но я не верю. Я так тебя люблю. Ты в порядке?

– Со мной все хорошо.

– Оставайся на месте. Мы с отцом заберем тебя.

Черт.

– Мы как раз выезжаем, – почти шепчу я. Не хочу, чтобы она заметила, что у меня чужой голос.

– Нет, пожалуйста, никуда не уходи. Оставайся там, где ты в безопасности.

– Так я быстрее доберусь. Все уже улажено.

Я слышу, как она сглатывает, тяжело и громко.

– Мы доберемся очень быстро. – Ее голос звучит сдавленно.

– Мне нужно идти, – говорю я. Потом, глядя на все эти навостренные уши, добавляю: – Пока, мам.

Я возвращаю телефон и слышу, как она всхлипывает.

Последний отблеск солнечных лучей погас, и небо стало тускло-серого цвета. Мы едем около часа, и разговор иссяк. Я чувствую, что у копов язык чешется спросить, где я находилась все это время, но они сдерживаются.

И это настоящее везенье, потому что они наверняка лучше меня представляют, где Ребекка Винтер могла провести последнее десятилетие.

По радио тихо мурлычет Пол Келли. Капли дождя стучат по крыше автомобиля и скатываются по оконным стеклам. Меня клонит в сон.

– Может, включить печку? – спрашивает Томсон, оглядывая мою куртку.

– Я в порядке, – отвечаю я.

Дело в том, что я не могу снять куртку, хотя мне становится жарко. У меня родимое пятно чуть ниже локтя. Кофейного цвета, размером с монету в двадцать центов. В детстве я его ненавидела. Моя мама всегда говорила, что так выглядит след от поцелуя ангела. Это одно из моих немногих воспоминаний о ней. Взрослея, я даже начала любить его, может, потому, что оно напоминало мне о ней, а может, потому, что было частью меня. Но пятно не было частью Бек. Сомневаюсь, что кто-то из этих идиотов настолько внимательно просмотрел документы по делу пропавшей девушки, чтобы заметить нет в пункте родимые пятна, но рисковать не стоило.

Я пытаюсь заставить себя спланировать побег. Но вместо этого думаю о матери Ребекки. Как она сказала мне «Я люблю тебя». Не так, как мой отец говорил это на людях или когда старался заставить меня слушаться. Ее слова были такими настоящими, глубокими, словно шли из глубины души. Эта женщина, навстречу которой мы мчимся, действительно любит меня. Или ту, за которую меня принимает. Интересно, что она сейчас делает. Звонит друзьям, чтобы рассказать новость, готовит для меня постельное белье, спешит в супермаркет за едой, беспокоится, что не сможет заснуть, потому что так взволнованна? Представляю, что случится, когда они позвонят ей и сообщат, что потеряли меня по дороге. Этих двоих полицейских, вероятно, ждут проблемы. Тут я не возражаю, но что будет с ней? Как же свежезастланная постель, которая ждет меня? Еда в холодильнике. Вся эта любовь. Все пропадет даром.

– Мне нужно в туалет, – говорю я, заметив указатель площадки для отдыха.

– Хорошо, милая. Уверена, что не хочешь подождать до автозаправки?

– Нет. – Мне надоело быть вежливой с ними.

Машина сворачивает на грязную дорогу и останавливается перед кирпичным туалетом. Рядом стоят старый гриль и два столика для пикника, а за ними – сплошной бушленд[1]. Если я хорошо стартую, то им меня здесь не найти.

Женщина-полицейский отстегивает ремень безопасности.

– Я не ребенок. Сама могу отлить, спасибо.

Я выхожу из машины, громко захлопнув за собой дверь и не дожидаясь возражений. Капли дождя падают мне на лицо, охлаждая разгоряченную кожу. Приятно находиться не в этой душной машине. Прежде чем войти в кирпичную постройку, я оглядываюсь. Фары светятся в дожде, за работающими дворниками я вижу, как копы разговаривают и ерзают на сиденьях.

Туалеты омерзительны. На бетонном полу лужи, в них маленькими айсбергами плавают комки смятой туалетной бумаги. Здесь пахнет пивом и блевотиной. Рядом с унитазом стоит бутылка из-под «Карлтон Дрот»[2], дождь барабанит по жестяной крыше. Представляю, как проведу ночь под дождем, скрываясь от полиции. Мне придется идти, пока я не доберусь до города, но что потом? Скоро я опять проголодаюсь, но у меня по-прежнему нет денег. Последняя неделя была самой ужасной в моей жизни. Мне приходилось знакомиться с мужчинами в барах, просто чтобы было где переночевать, а в одну ночь, самую ужасную, я пряталась в общественном туалете в парке. Казалось, что ночь никогда не закончится, что солнце уже никогда не взойдет. Тот туалет немного напоминал эту постройку.

Я поддаюсь секундной слабости и представляю альтернативный вариант: теплая постель, полный желудок и поцелуй в лоб. Этого достаточно.

Бутылка легко разбивается об унитаз. Я подбираю большой осколок. Сидя на корточках в кабине, зажимаю руку между коленей. Понимаю, что начинаю дрожать, но сейчас не время проявлять малодушие. Еще минута – и коп придет проверить меня. Я надавливаю на коричневое пятно, пытаясь соскоблить его. Боль ужасная. Крови больше, чем я ожидала, но я не останавливаюсь. Кожа слезает, как кожура с картофеля.



Подкладка куртки прилипает к открытой ране, когда я снова натягиваю рукав. Я выбрасываю окровавленную улику в мусорное ведро и смываю кровь с рук. Перед глазами все расплывается, масляная лапша бурлит в желудке. Я хватаюсь за раковину и глубоко дышу. Я могу это сделать.

Хлопает дверца машины, потом раздаются шаги.

– Ты в порядке? – спрашивает женщина-полицейский.

– Меня немного укачивает в машине, – отвечаю я, проверяя, нет ли на раковине пятен крови.

– О, милая, мы почти доехали. Просто попроси остановиться, когда тебе станет плохо.


Дождь усилился, и небо стало густого черного цвета. Но ледяной воздух помогает побороть тошноту. Я залезаю на заднее сиденье и здоровой рукой захлопываю за собой дверь. Мы выезжаем на автостраду. Я держу пульсирующую руку повыше, на уровне подголовников, потому что боюсь, что кровь начнет стекать по запястью; голову прислоняю к окну. Я больше не чувствую тошноты, одну лишь эйфорию. Ровный, монотонный шум дождя, мягкие звуки радио и тепло салона практически усыпляют меня.

Не знаю, сколько мы так едем в тишине, когда они начинают говорить.

– Думаю, она спит. – Мужской голос.

Я слышу скрип кожаного сиденья, когда женщина поворачивается, чтобы взглянуть на меня.

– Похоже на то. Наверное, нелегко быть такой сучкой.

– Где, ты думаешь, она была все это время?

– Мое мнение? Сбежала с каким-нибудь мужиком, возможно, даже вышла за него замуж. Потом она ему надоела, и он ее бортанул. Предполагаю, он был богат. Кстати, она на всех смотрит свысока.

– Она говорит, что ее похитили.

– Знаю. Однако ведет себя иначе, разве нет?

– Да уж.

– К тому же она в достаточно хорошей форме. Если ее похитили, то похититель неплохо к ней относился. Это все, что я хочу сказать. А ты что думаешь?

– Честно говоря, мне плевать, – отвечает Томпсон. – Но думаю, нам выразят благодарность.

– Я не знаю. Разве она не должна быть в больнице? Мог ли придурок просто отпустить ее, когда она щелкнула пальцами?

– А что там по протоколу? Что нужно делать, когда дети пропадают, а когда возвращаются?

– Хрен его знает. Наверное, у меня в тот день было похмелье.

Они смеются, затем в машине снова наступает молчание.

– Знаешь, я весь день голову ломала, кого она мне напоминает, – неожиданно говорит женщина. – Меня только что осенило. У нас в старших классах была одна девчонка, она сказала всем, что у нее рак мозга, и неделю не ходила в школу якобы из-за операции. Несколько учеников начали собирать для нее деньги. Мне кажется, мы все думали, что она умрет. В понедельник она вернулась целая и невредимая и на несколько часов стала самой популярной девочкой в школе. Потом кто-то заметил, что у нее совсем не сбриты волосы, ни на дюйм. Вся история оказалась полной чушью от начала и до конца.

Та девчонка смотрела на нас, прямо как наша маленькая принцесса, когда мы только встретились с ней. То, как она разглядывает тебя, изучает с холодным блеском в глазах, словно ее мозг работает на миллион оборотов в минуту, выбирая лучший способ трахнуться с тобой.

Через какое-то время я перестаю прислушиваться к их разговору. Я вспоминаю, что мне придется говорить со следователем, когда я доберусь до Канберры, но сейчас у меня слишком кружится голова, чтобы планировать свои ответы. Машина съежает с главной дороги.

Я просыпаюсь от резкого торможения, в салоне зажигается свет, когда женщина-полицейский открывает свою дверь.

– Просыпайся, юная леди, – говорит она.

Я пытаюсь сесть, но мои мышцы словно сделаны из желе.

Раздается незнакомый голос.

– Вы, должно быть, констебли Сирс и Томпсон. Я старший инспектор Андополис. Спасибо, что согласились поработать сверхурочно и привезли ее сюда.

– Не беспокойтесь, сэр.

– Нам лучше начать. Я знаю, что ее мать вне себя от счастья, но у меня к девушке много вопросов.

Я слышу, как он открывает дверь с моей стороны.

– Ребекка, ты не представляешь, как мы рады видеть тебя, – говорит он. Затем садится на корточки передо мной. – Ты в порядке?

Я пытаюсь взглянуть на него, но его лицо расплывается.

– Да, я в порядке, – бормочу я.

– Почему она такая бледная? – резко спрашивает он. – Что случилось?

– С ней все хорошо. Ее просто укачивает в машине, – отвечает женщина-полицейский.

– Звоните в скорую! – рявкает на нее Андополис, протягивая руку и расстегивая мой ремень безопасности. – Ребекка? Ты меня слышишь? Что произошло?

– Я поранила руку во время побега, – слышу я свой собственный голос. – Все в порядке, только немного болит.

Он отводит в сторону полу куртки. Повсюду, до самой ключицы, засохшая кровь. При виде этого мне становится еще хуже.

– Да вы недоумки! Хреновы идиоты! – Сейчас его голос звучит уже издалека. Я не вижу реакции копов, их побледневшие лица. Но могу себе представить.

Я улыбаюсь и постепенно теряю сознание.

2

Бек, 10 января 2003 года

Несколько месяцев назад Бек решила жить так, как будто за ней наблюдают. На случай, если за углом прячется киносъемочная группа или ее зеркало двустороннее. Это означало всегда прикрывать рот рукой, когда зеваешь, и не давить прыщи на носу в туалете. Она хотела всегда выглядеть так, как должна выглядеть счастливая симпатичная шестнадцатилетняя девушка.

Но это покалывание в затылке было другим. Ей казалось, что кто-то на самом деле следит за ней. Ощущение преследовало ее уже несколько дней, но каждый раз, когда она оборачивалась, за спиной никого не оказывалось. Возможно, она просто сходит с ума.

Ужасно, если твои самые жуткие опасения оправдаются и все вокруг будут считать тебя сумасшедшей. Их сосед, Макс, раньше кричал по ночам. Ее мама говорила, что он просто ругается с кем-то по телефону, но она подсмотрела через занавески, когда однажды он разбудил ее в четыре утра, как Макс кричал просто в темноту, где никого не было. Несколько недель спустя он швырнул камень в их кухонное окно. В ту ночь отец куда-то позвонил, и Макса забрали. Когда он вернулся, больше уже не кричал. Он просто сидел на крыльце, уставившись перед собой, и постепенно толстел.

А что лучше: все время бояться или вообще ничего не чувствовать? Она еще не решила.

Солнце палило на нее сверху через молочную пелену облаков. Наверное, она обгорит, если пробудет здесь дольше. Но ей нравился этот свой образ – лежащей на спине в бассейне у Лиззи. Зеленое бикини, раскинутые в стороны веснушчатые руки, пупок, наполняющийся водой при каждом вздохе. Интересно, на нее сейчас кто-нибудь смотрит? Спальни отца и брата Лиззи выходили окнами на бассейн. За последний год она несколько раз замечала, что они пялятся на нее. Наверное, это должно возмутить ее, но не возмущало.

Звук шлепающих по бетонным плитам ног, затянувший момент тишины, а потом поверхность воды взорвалась, когда Лиззи «бомбочкой» плюхнулась в бассейн. Она вынырнула, глупо хихикая, мокрые волосы прилипли к лицу.

– Почти попала!

– Ты такая идиотка! – Бек засмеялась, пытаясь снова погрузиться под воду. Лиззи схватила ее за талию, и они начали бороться, визжа и фыркая, переплетаясь скользкими руками и ногами. Бек резко окунула Лиззи, и та вынырнула, захлебываясь и плюясь.

– Перемирие?

Лиззи подняла вверх мизинец, все еще кашляя. Они сцепились мизинцами и потрясли руками, и Бек быстро отплыла в сторону, пока Лиззи не передумала. Бек оперлась о кафельный бортик бассейна, чтобы отдышаться. Ей хотелось, чтобы это был ее дом, а Лиззи – сестрой, хотя они выглядели совсем по-разному. Бек тощая с относительно плоской грудью, а тело Лиззи все такое мягкое и округлое в правильных местах. Иногда Лиззи красила губы красной помадой, и Бекки думала, что ее лучшая подруга очень похожа на Мэрилин Монро, но никогда ей этого не говорила.

– Ой, у меня опять голова закружилась. – Капли воды застыли на ресницах Лиззи, и она уставилась на Бек.

– Сама виновата. – Бек опустила голову на руку. Ее похмелье отступало. Головокружение прошло, и желудок начал успокаиваться.

– Здорово было вчера вечером, да? – Нехорошая улыбка появилась на губах Бек, когда она произнесла это. Лиззи даже не знает самого интересного.

– Нам так повезло. – Лиззи вздохнула и оттолкнулась от края бассейна. – Тебе лучше пойти. Тебе же от Элен попадет.

– Черт! Который час? – Бек подтянулась на руках и вылезла из бассейна, раскаленный бетон обжигал подошвы, пока она вприпрыжку бежала в гостиную. Она схватила свой мобильник с кухонной скамьи. Сейчас полтретьего; она успеет, только если поторопится. На экране значок эсэмэс. От него. «Только что проснулся. Вечера с тобой самые чудесные».

Бек была рада, что Лиззи не видела глупой улыбки, с какой она бежала вверх по лестнице, чтобы забрать свою рабочую одежду. Сообщение прокручивалось в ее голове снова и снова. Это просто означает, что она ему нравится. Сейчас она была в этом уверена. На лестничной площадке она налетела на брата Лиззи, Джека. Дверь в его комнату была открыта, и оттуда доносились долбящие звуки металлической музыки. Он инстинктивно выставил вперед руку; его теплая ладонь коснулась ее поясницы. На долю секунды они были так близко, что практически обнимались; Бек чувствовала его дыхание, его запах. Джек отдернул РУку.

– Извини!

Он смущенно уставился в пол, лицо залилось краской. Бек вдруг поняла, что практически голая, и, взвизгнув, со смехом побежала в комнату Лиззи. Стянула бикини, бросила мокрый зеленый комок на ковер и надела свою рабочую униформу. Одежда воняла фритюрным жиром и липла к ее влажной коже. Если бы у нее было время принять душ и вымыть голову. Обычно Бек никуда не выходила, не выпрямив волосы. Она схватила косметичку, нанесла консилер, затем плотную основу, румяна, подкрасила тушью ресницы. Ей нравилась жидкая подводка для глаз, но в спешке легко промахнуться. Однажды она уже пришла в школу, как панда, и больше не хотела повторять тот опыт. Надевая на ходу балетки, она подхватила сумку и спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступени.

– Увидимся, сучка! – крикнула она Лиззи, которая из бассейна показала ей средний палец.

Ворота захлопнулись за ней, а она уже торопилась вниз по улице. Сейчас 2:43. Должна успеть. Она замедлила шаг. Слишком жарко, чтобы бежать. Воздух казался тяжелым, он словно прижимал ее к дороге. Проклятое лето. Изо дня в день температура за сорок. Она провела пальцами по волосам; почти высохли. Только бы не начали завиваться.

В воскресенье у него выходной. Если бы он все равно пришел, они могли бы сравнить похмелье, обсудить события вчерашнего вечера и посмеяться. Большие пальцы забегали по клавиатуре телефона: «На пути на работу. Если бы ты был рядом:)». Она перечитывала ответ снова и снова, не была уверена.

Она не хотела слишком открываться, хотя прочитала в одном журнале, что открытость – это хорошо. Им нужно дать чувство уверенности, чтобы они начали действовать. Смайлик она все-таки стерла; решила, это слишком по-детски. Ее палец в нерешительности застыл над иконкой «отправить», сердце колотилось. Она закрыла глаза и заставила себя нажать на нее. На ее лице снова появилась интимная улыбочка, и Бек стало интересно, догадывается ли о чем-нибудь Лиззи. Ей нравилось хранить это в секрете. Это казалось опасным, словно она играла с огнем.

Неожиданно на ум пришел другой секрет. Воспоминание о нем было как раскаленный докрасна металл, такое же обжигающее и беспощадное. Она попыталась задвинуть его обратно; лучше об этом не думать.

Эвкалиптовые листья захрустели у нее под ногами, когда она свернула за угол на главную улицу. От едкого запаха паленого эвкалипта начали слезиться глаза. Листья были сухими и черными по краям, словно они сгорели от жары. На секунду Бек показалось, что ее сейчас стошнит, если последнее вчерашнее пиво все-таки решит выйти наружу. Она остановилась и ухватилась за ветку, чтобы сохранить равновесие, зажмурилась.

Вчера вечером было весело; это стоило того, чтобы немного помучиться сегодня. Лучшие вечеринки всегда спонтанные. Она закрывала кафе. Подметала полы и мыла фритюрницу, зажав нос двумя пальцами. Мэтти занимался грилем. Его толстые пальцы были черными от жира. Она не понимала, почему он никогда не надевает перчаток. Раньше она немного побаивалась Мэтти из-за его массивного телосложения и татуировок на руках, но потом поняла, что это один из самых добродушных и милых парней, какие ей только встречались. Скорее плюшевый мишка, чем байкер.

– После смены я встречаюсь с Эллен и Люком в пабе. Хочешь со мной?

– А Лиззи мы тоже сможем провести?

Он сказал да, но она пошла бы в любом случае.

Впятером они играли в бильярд, Мэтти и Люк по очереди покупали ей пиво. Она ненавидела пиво, но не хотела просить сидр; ей очень нравилось быть наравне с парнями. В пабе было темно и пахло мускусом. Когда она открыла дверь в туалет, увидела в зеркале собственные расширенные зрачки, до того как они успели отреагировать на яркий флуоресцентный свет. Бек поправила макияж, сожалея, что не взяла с собой что-нибудь переодеться. Но она не позволит этому обстоятельству испортить вечер.

Бек старалась не пялиться на Люка. Но ей хотелось, чтобы он подошел к ней, чтобы был ближе. В конце концов она вылетела из игры, и он сделал то же самое.

– Как дела, дружище? – Она обожала, когда он обращался с ней вот так, на равных. Больше всего она ненавидела, когда к ней относились, как к маленькой девочке.

Он сидел рядом, и Бек чувствовала тепло, исходящее от его тела. Они отпускали грязные шуточки, наблюдая, как другие играют; Бек оживлялась, когда ей удавалось рассмешить его. Он делился с ней своими секретами. Она слушала. Мечтала о поцелуе. Но он не поцеловал. Правда однажды взял ее ладонь и сжал, пристально глядя ей в глаза. Ему не нужно было ничего говорить; она догадывалась, о чем он думает. Она слишком юная. Как-то раз, когда они работали в вечернюю смену, он сказал, что у его друга есть правило. Можно встречаться с теми, кто моложе тебя в два раза плюс семь лет. Младше – уже неправильно.

– Так когда тебе исполнится семнадцать? – спросил он как будто в шутку. Тогда оставалось три месяца. Сейчас только один. Ей просто нужно потерпеть.

Тональная основа начала растекаться. Бек заставила себя немного ускориться. В «Макдоналдсе» есть кондиционер. Правда, в «Макдрайве» это не особо поможет. Она скрестила пальцы, чтобы сегодня ее направили на основную кассу. И тут оно снова появилось, это ощущение покалывания. Бек обернулась. Позади никого не было. Улица выглядела необычно пустой. Все прятались в кондиционируемых помещениях. Бек ускорила шаг, затылок по-прежнему покалывало.

Когда после работы она вышла из автобуса, небо было черным, воздух по-прежнему тяжелым и душным. В ее районе всегда тихо, когда она поздно возвращается с работы домой. А вот если прогуляться ночью в окрестностях дома Лиззи, то можно почувствовать, как улицы дышат – повсюду светящиеся фонари, окна нараспашку, люди смеются, музыка играет. Из открытых дверей с москитными сетками гостеприимно пахнет горячим ужином.

В районе у Бек все плотно задергивают шторы, так что по краям виднеется только голубое свечение от телевизоров.

Она не могла дождаться, когда окажется дома, откроет входную дверь в прохладный холл. Ее семья наверняка сидит перед телевизором, смеется над каким-нибудь тупым ситкомом. Скорее бы испытать чувство комфорта, принадлежности к семье и безопасности. Чувство дома.

По крайней мере, она об этом мечтала. Но тогда это должна быть чья-то другая семья. Не ее.

Поднимаясь по холму на свою улицу, она почувствовала боль в мышцах. Это была длинная смена. Эллен на нее рассердилась; она все-таки опоздала на десять минут. Взглянув на свое отражение в нержавеющей стали, увидела потекший макияж и вьющиеся волосы. Сделать ничего было нельзя. Сидя в окне «Макдрайва», она чувствовала, как горят предплечья; она даже не нанесла солнцезащитный крем.

Медленно подкрадывалось ощущение, что день Страшного суда уже наступил. Это когда от усталости кажется, что все идет не так. Она старалась не думать о Люке. Иначе начнет разбирать их разговоры; переживать. Осознает, что она ему вовсе не нравится, что она была такой дурой и все смеялись над ней.

Она медленно приближалась к своему дому. Стояла кромешная тьма. Ни в одном окне не горел свет.

3

2014 год

Светодиодная трубка вспыхивает белым светом на густо-черном фоне. Я снова закрываю глаза. Слишком ярко. Мое горло пересохло, в голове пульсирует боль. Со стоном я тру глаза. Что-то задевает мою щеку. Моргая, чтобы сфокусировать взгляд, я смотрю на запястье. На нем висит пластиковый больничный браслет с надписью жирным шрифтом: Винтер, Ребекка. Неуверенно оглядываясь по сторонам, я замечаю вчерашнего полицейского, который спит на стуле перед кроватью.

О господи. Это будет намного труднее, чем я думала.

Когда я стояла в том темном туалете, холод, страх и усталость казались большим из двух зол. Но сейчас, очнувшись в больничной кровати, с сонным полицейским, блокирующим дверь, я понимаю, что, наверное, совершила ошибку. По глупости я решила, что просто смогу начать новую жизнь, что это будет так легко.



В комнате тихо. Слышны только сопение полицейского и приглушенный разговор где-то в соседней палате. Справа от меня окно. Возможно, у меня получится.

Я приподнимаюсь и сажусь в кровати, как можно тише. Моя рука перевязана и пахнет антисептиком, но почти не болит. Видимо, благодаря содержимому капельницы, присоединенной к моей кисти. Взглянув вниз, я замечаю, что на мне одна лишь тонкая больничная рубашка и нижнее белье. Кто-то раздел меня. Я чуть было не рассмеялась – сколько раз я просыпалась в чужой постели без одежды?

Полицейский громко всхрапывает и будит сам себя.

– Бек, – говорит он, протирая глаза и улыбаясь.

Я смотрю на него. Прошмыгнуть в ту дверь уже не получится.

– Ты меня помнишь? Я Винсент Андополис. – Он внимательно смотрит на меня. Все происходит слишком быстро. Я понятия не имею, что ему ответить.

– Смутно. – Мой голос все еще хриплый: спросонья и из-за обезболивающих. Лучше ничего не усложнять, пока я не выясню, что же, черт побери, мне делать.

Разумеется, я помню его. Это следователь, занимающийся пропавшими без вести, который назвал обоих моих полицейских-шоферов «недоумками». Мне не удалось как следует рассмотреть его вчера; в холодном, стерильном больничном свете он выглядит по-другому. Серые глаза и широкие плечи намекают на привлекательного мужчину, каким он когда-то был, но под рубашкой торчит внушительный живот, а волосы основательно поседели.

– Вы провели здесь всю ночь? – спрашиваю я.

– Не мог же я допустить, чтобы ты снова исчезла. Твоя мама готова судиться с нами, – говорит он, криво улыбаясь. – Как ты себя чувствуешь? – Он кивает на мою руку.

– В порядке, – отвечаю я, хотя она болезненно пульсирует, потом замечаю небольшую стопку вещей на стуле рядом. Он следит за моим взглядом.

– Твои родители беседуют с моим коллегой. – Он прочищает горло. – Нам еще нужно закончить пару процедур, прежде чем вы сможете воссоединиться.

На стуле лежат аккуратно сложенные пижамные штаны, футболка и нижнее белье, сверху расческа.

– Они уже были здесь? – Наверняка нет.

– Они не могли до конца поверить, пока не увидели тебя.

У меня кружится голова. Они были в палате. Смотрели, как я сплю. И все равно верят, что я их дочь. Наверное, синяк на моем лице подействовал и на них тоже. Самое серьезное препятствие преодолено, а я даже не приходила в сознание. Я не могу сдержать улыбку. Андополис улыбается в ответ.

– Должен сказать тебе правду, Бек. Я невероятно счастлив видеть тебя. Это настоящее чудо.

Чудо. Какой идиот. Как этот парень может быть следователем и заниматься розыском без вести пропавших? Паника, охватившая меня несколько секунд назад, отступает. Возможно, все получится.

– Это чудо, – повторяю я, расплываясь в притворной улыбке.

Он ничего не говорит, только пялится на меня. Наверное, думает, что это какой-то особый для меня момент.

– Когда я смогу выйти отсюда? – спрашиваю я.

– Возможно, к вечеру. Мы только должны уладить кое-какие формальности, и ты можешь ехать домой.

– Какие, например?

– Ну, у нас есть к тебе несколько вопросов. Потом тебя еще обследуют, чтобы убедиться, что ты здорова.

Я стараюсь не подавать виду. Я в полной жопе.

Он достает из кармана записную книжку.

– Согласно информации, которую я получил от полиции Нового Южного Уэльса, ты утверждаешь, что тебя похитили.

Я киваю. Чем меньше я скажу, тем лучше, по крайней мере, пока не выясню, что мне, черт возьми, делать.

– Ты знала человека или людей, которые тебя похитили? Я имею в виду, до похищения. – Я вижу нетерпение в его глазах.

Мотаю головой.

– Ты помнишь, где тебя держали? Любые детали, которые могли бы помочь.

– Все как в тумане. Я плохо помню, – медленно произношу я.

Он спокойно смотрит на меня, как будто ожидает, что я скажу больше. Молчание затягивается.

В конце концов он отводит глаза, захлопывает блокнот и кладет его обратно в карман.

– Я дам тебе немного времени прийти в себя, и мы продолжим после того, как тебя обследуют.

– И потом я смогу пойти домой?

Он фиксирует мой взгляд, словно ждет чего-то.

– Больше всего ты хочешь вернуться домой? – спрашивает он наконец.

– Да, конечно.

Я пытаюсь убедительно улыбаться, и спустя несколько мгновений на его губы возвращается кривая ухмылка.

– Медсестра скоро подойдет.

Дверь закрывается за ним со щелчком, и я вскакиваю с постели. Голова кружится, но я не обращаю на это внимания. Таща за собой капельницу, я сначала подхожу к окну. Это просто стеклянная панель, плотно запечатанная со всех сторон, открыть никак не получится. Наверное, здесь боятся, чтобы пациенты не спрыгнули вниз; три этажа все-таки опасная высота. На входе наблюдается активное движение. Доктора и медперсонал заходят в здание; больные ковыляют наружу. Множество машин и такси и карет скорой помощи. Даже если я надену одежду, которую оставили родители Ребекки, выйти отсюда будет непросто.

Я возвращаюсь к стулу и поднимаю розовую футболку и пижамные штаны с кошечками. Похоже, я примерно одного роста и веса с Ребеккой. Одежда вроде подходит. Повезло. Я беру расческу. Между зубчиков зацепились блестящие медные волосы.


Когда в палату заходит медсестра, я уже лежу в постели, невинная, как овечка. Если мне удастся пройти через это, то я получу новую идентичность. Награда в этой игре слишком велика, чтобы сейчас сдаться.

Я сжимаю кулаки, пока доктор ощупывает меня. Он прошелся по всему моему телу сверху вниз, обследуя его на предмет повреждений. Он уже на уроне лобка и громко говорит оттуда.

– Сейчас будет немного холодно.

– Может чуть-чуть потянуть.

– Почти закончили.

Я лежу с оскорбленным выражением, но на самом деле давно привыкла, что мужчины вслепую шарят там внизу.

– Спасибо, Ребекка. Ты молодчина, – говорит он. – Можешь подниматься.

Выходя, он задергивает за собой занавеску, как будто у меня осталась какая-то стыдливость. Я натягиваю нижнее белье, прислушиваясь к его разговору с медсестрой.

– Приготовьте все для мазка на анализ митохондриальной ДНК. Нам также понадобится три пробирки и шприц.

Это вряд ли. Я ни за что не позволю им взять у себя ДНК-материал или кровь, и не только потому, что они выяснят, что я не Ребекка Винтер. А потому, что они могут узнать, кто я на самом деле. Занавеску отдергивают в сторону.

– Готова, Ребекка? – спрашивает доктор.

Медсестра встречается со мной взглядом, потом быстро отводит глаза.

– Я хочу домой.

Опускаю голову так, чтобы волосы закрывали лицо. Я готовлюсь.

– Знаю, все это немного навязчиво, но мы почти закончили. Нам нужно только взять у тебя мазок с внутренней стороны щеки и кровь.

– Пожалуйста, больше не нужно боли. Я не могу. – Мой голос идеален, на грани истерики.

Между пальцами я держу комок спутанных медных волосков с ее расчески. Я дергаю себя за волосы, правда только для вида.

– Это подойдет? Большего я не вынесу. – Протягиваю руку с ее волосами, свисающими с ладони. Не поднимаю глаз, но слышу, как медсестра чуть слышно ахает.

Затем я начинаю плакать. По-настоящему реветь, как маленький ребенок. Всхлипывая и захлебываясь. Вздрагивая всем телом. Главное начать, потом уже несложно; в последние недели мне приходилось много плакать. Медсестра делает шаг вперед, латексными перчатками осторожно берет волосы у меня из ладони.

Проще простого.


Машина поднимается по крутому склону улицы, на которой жила Ребекка Винтер, и наконец я их вижу: пара среднего возраста и абсолютно ординарного вида. Мои новые мама и папа. Их спины напряжены, головы опущены. Они стоят в строгой тишине перед своим большим белым домом. Старое эвкалиптовое дерево рядом с гаражом бросает узорчатую тень на фасад. Идеальный пригород среднего класса ждет меня.

Мама вскидывает голову, когда слышит шум подъезжающей машины. Мое сердце колотится сильнее. Что, если в больнице мне просто крупно повезло? Без сознания, с синяками на лице – возможно, они увидели то, что хотели увидеть. Теперь, когда мои глаза открыты, когда я двигаюсь, хожу и говорю, мне уже не удастся провести ее. Я чувствую, как Андополис метнул на меня взгляд в зеркало заднего вида. Она поймет обман в тот самый момент, как посмотрит на меня. Не важно, сколько времени прошло. Мать обязательно узнает свою единственную дочь.

– Обычно мы привлекаем психолога для подобных встреч, – говорит он. – Но твои родители не захотели.

Киваю. Я слишком нервничаю, чтобы оценить это, хотя все определенно упрощается. Убедить родителей и так будет настоящим подвигом. Не хватало только какого-нибудь слезливого либерала с улыбкой на самодовольном лице, пытающегося «помочь». Они наверняка знают, как жертвы обычно ведут себя в подобных ситуациях.

– Скоро тебе придется побеседовать со следователем, хорошо, Бек? Но мы не будем спешить.

Я слабо улыбаюсь ему. Ни за что не стану беседовать ни с каким следователем.

Мы заворачиваем на подъездную дорожку. На мгновение мне хочется остаться здесь подольше; спрятаться на заднем сиденье машины и никуда не выходить. Андополис вылезает из автомобиля и идет к моей двери, открывает ее для меня. Сейчас, когда вижу их, я уже не уверена, что смогу это сделать. Ребекка – Бек – была человеком, а не просто персонажем, и я никогда с ней не встречалась. Я даже не слышала ее голоса.

Я не могу заставить себя взглянуть на мать, когда выхожу из машины. Мое лицо опущено, взгляд прикован к белой герани, цветущей вдоль дорожки.

– Бекки? – обращается она ко мне, подходя ближе. Нерешительно касается моей руки, словно боится, что я окажусь миражом.

Я поднимаю глаза. Я должна. Она смотрит на меня в упор. В ее взгляде столько неистовой любви, весь мир вокруг нас словно исчезает. Есть только она и я; все остальное не важно. Она прижимает меня к себе, и я слышу, как ее сердце стучит на уровне моих ребер, ее тепло смешивается с моим. От нее пахнет ванилью.

– Спасибо, Винс, – говорит мой отец через ее плечо.

– Был счастлив помочь, – отвечает Андополис. – Привезите ее часам к трем.

– Увидимся, дружище.

Я слышу, как открывается дверь и Андополис садится в машину. Потом заводит мотор и уезжает прочь. Мама выпускает меня из объятий, и отец оглядывает меня с головы до ног. Это настоящий «белый воротничок», в костюме и рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, с темными глазами и чисто выбритым лицом. Он оделся как на работу, хотя знал, что никуда сегодня не пойдет; он все еще в шоке, что взял выходной из-за возвращения своей давно пропавшей дочери.

– Я не знаю, что сказать, Бекки.

Он прижимает меня к груди. Объятие немного неловкое, не похожее на мамино. Я чувствую запах его одеколона после бритья, а под ним – странный трупный запах.

Мама поворачивается и открывает входную дверь. Мне кажется, я вижу, как она вытирает слезы.

– Заходи в дом, Бек.

Ее голос срывается, и я понимаю, что тест пройден. Меня приняли. Это мой дом, моя жизнь.

С этого момента я – Ребекка Винтер.


Я уже забыла, какое это наслаждение – принять горячий душ. Как приятно вымыть волосы и побрить ноги, – хотя мне и приходится делать это, держа раненую руку так, чтобы на нее не попадала вода. Я заворачиваюсь в полотенце и радостно дышу паром. Прими я другое решение, мерзла бы сейчас неизвестно где, одна, в грязной, влажной от дождя одежде. От этой мысли меня передергивает.

Выйдя из ванной комнаты, я понимаю, что не знаю, где спальня Ребекки. Я открываю соседнюю с ванной дверь. Это стенной шкаф, в котором лежит аккуратно сложенное белье. Медленно открываю дверь напротив, надеясь, что на кухне меня не слышно. Это спальня: голые стены и никакой мебели за исключением двух односпальных кроватей. Неужели моя комната? Есть еще одна дверь, и я решаю проверить ее, мягко ступаю по ковру, чтобы мои шаги не услышали внизу.

Постеры Destiny’s Child и Гвен Стефани смотрят на меня со стен. Кровать заправлена розовыми простынями. Рядом на тумбочке сидит капустная кукла[3]. На столе стопка учебников за десятый класс, на полке чуть выше аккуратно расставлены первые четыре книги из серии «Гарри Поттер», и повсюду фотографии. Вот и она сама – улыбается, позирует в обнимку с разными друзьями, но чаще всего с какой-то девушкой с длинными светлыми волосами. В этой комнате время словно замерло, ожидая возвращения своей шестнадцатилетней хозяйки.

Я всматриваюсь в ее снимки, придерживая полотенце, обернутое вокруг обнаженного тела, вода капает с волос на ковер. Даже на фотографиях видны жизнелюбие и энергичность этой девушки. Она выглядит уверенно и непринужденно. Разглядывая ее лицо со всех ракурсов, я понимаю, что она похожа на меня чуть меньше, чем я думала сначала. Нос у нее аккуратнее, глаза больше – даже форма лица немного другая. Правда, за десять лет лицо может сильно измениться. Я могу свалить все различия на время.

Время еще одна проблема. Складывая цифры в голове, я осознаю, что Бек сейчас должно быть около двадцати семи. А мне только двадцать четыре. Впервые я надеюсь, что выгляжу старше своего возраста.

Я толкаю реечную дверь стенного шкафа. Внутри аккуратно развешана ее одежда, но воздух затхлый. Эту дверь давно не открывали. При виде школьной формы Бек, висящей передо мной, мне становится не по себе, начинает немного подташнивать, и я быстро хватаю первые попавшиеся джинсы и футболку и закрываю шкаф. Все лучше, чем эти пижамные штаны с котятами, от такой мимимишности меня вот-вот вырвет. Вещи вполне подходят, но они все равно подростковые. Странно, когда в двадцать пять лет на тебе надеты тинейджеровские джинсы с низкой посадкой и топ марки Guess. Ткань соприкасается с моей кожей, и я ощущаю незнакомый мускусный запах. По всей видимости, это запах ее тела, который въелся в хлопчатобумажную футболку. Холодок пробегает у меня вниз по позвоночнику.


Мать и отец сидят на двухместном диване в гостиной, перед каждым лежит нетронутый сэндвич, и третий – перед одним из пустых стульев напротив. Я сажусь и замечаю, что в другом кресле свернулась клубком кошка. Я всегда мечтала о домашнем питомце.

– Мы решили, что пообедаем сегодня дома, чтобы ты чувствовала себя максимально комфортно, – говорит мама.

– Отлично, спасибо! – отвечаю я, не совсем понимая, что она имеет в виду. Знай я о Ребекке чуть больше, у меня было бы более ясное представление, каким человеком она была. Но я ничего не знаю и выбираю роль, которая понравится любому родителю: роль образцовой дочери. Я буду исполнительной, благодарной и наивной. Откусываю от сэндвича и вновь понимаю, насколько я голодна.

– Так вкусно. Спасибо, мама.

– Ну конечно, милая. – Она широко улыбается. Работает.

– Я разговаривал вчера с Полом и Эндрю, – говорит отец.

– Правда? – С помощью таких вопросов достаточно легко поддерживать беседу, когда понятия не имеешь, о чем говорит собеседник.

– Да. Они прилетят сегодня вечером.

Я оглядываю комнату. На стенах висят фотографии в рамках: два идентичных веснушчатых малыша улыбаются, между ними гордо стоит Бек. Мальчики растут, достают ей уже до плеча, а потом внезапно остаются на снимках вдвоем – улыбки уже не такие широкие – сначала в подростковой одежде, потом со щетиной на резких подбородках и в костюмах. По всей видимости, это ее братья.

– Жду не дождусь встречи с ними, – отвечаю я.

– Хорошо. – Он улыбается и откусывает от своего сэндвича.

– Наверняка ты хочешь позвонить Лиззи, – говорит мама.

Я киваю, засовывая остатки сэндвича в рот. Я не знаю, кто такая Лиззи.

– Только не звони никому, кто может связаться со СМИ. Нам это сейчас ни к чему, – предостерегает отец.

– Ты правда считаешь, что кто-нибудь так поступит? – наивно спрашиваю я.

– Никогда не знаешь, милая.

Да любой бы так поступил, но это не важно. Я буду по возможности избегать старых друзей Ребекки. Хоть бы не запутаться в том, что я уже наврала. Я пальцем собираю крошки с тарелки. Я бы съела еще один сэндвич, но не хочется просить. Поднимаю глаза и вижу, что они оба уставились на меня. Я вспоминаю слова полицейских в машине: что я веду себя не как жертва похищения.

– Я так счастлива, что снова дома, в безопасности, – говорю я.

На этих словах мама начинает плакать, ее грудь содрогается от мучительных гортанных рыданий, руки, как щит, закрывают лицо. Проходит немало времени, прежде чем она успокаивается.


Когда мы заходим в полицейский участок, я спрашиваю родителей, пойдут ли они со мной в кабинет. Я крепко сжимаю мамину ладонь; мама нужна мне там, чтобы отвечать на вопросы. Эти люди обучены выявлять ложь; как бы хорошо я ни прикидывалась, это их работа – видеть меня насквозь.

– Если хочешь, мы можем спросить, – говорит мама, делая шаг вперед.

Отец удерживает ее за руку:

– Думаю, Винс захочет поговорить с тобой наедине, Бек. Но мы будем ждать тебя прямо здесь.

Мама делает шаг назад и смотрит вниз, ее глаза все еще красные и припухшие.

Полицейский в униформе провожает меня в кабинет. Футболка Ребекки начинает казаться тесноватой и слишком облегающей.

Мужчина в новехоньком костюме поднимается мне навстречу с протянутой рукой.

– Ребекка Винтер? – спрашивает он.

Я киваю, и он энергично пожимает мне руку.

– Я следователь Вэли Малик, напарник Винса.

– Бек! – восклицает Андополис, приближаясь к нам с папкой под мышкой. – Ты выглядишь гораздо лучше.

Он никогда не упоминал напарника.

– Спасибо, – отвечаю я.

– Пройдем со мной, – говорит Малик, поворачиваясь на каблуках своих идеально отполированных ботинок.

Я плетусь за ними обоими и украдкой заглядываю в комнату слева. Внутри висит большая доска, сплошь покрытая записками и заметками, которые я не могу разобрать отсюда. К ней прикреплена карта, большая фотография улыбающейся в камеру Ребекки и увеличенный снимок разбитого сотового телефона в траве. За большим столом сидят несколько мужчин, и один из них поднимает на меня глаза, когда я прохожу мимо. Андополис кладет широкую ладонь мне на поясницу и мягко подталкивает вперед. Он ободряюще улыбается.

– Вот сюда, – говорит он, придерживая для меня дверь справа.

Я ожидаю увидеть еще одну бетонную коробку, как в Сиднее. Но вместо этого меня заводят в солнечную комнату с диванчиками, миниатюрным столиком и пластиковым ящиком с игрушками в углу. Как в Сиднее, одну из стен занимает большое зеркало. Интересно, будут ли полицейские, мимо которых я только что прошла, наблюдать за мной. Малик жестом показывает на один из диванчиков. Когда я сажусь, тот скрипит.

– Что тебе предложить, Ребекка? Чай, кофе?

– Ничего не нужно, – отказываюсь я. – Спасибо.

– Ну и как это – вернуться домой? – спрашивает Андополис, присаживаясь на диван напротив меня.

– Чудесно.

Малик садится на стул слева от меня, открывает папку.

– Очень рад это слышать, – говорит он и улыбается.

– Пришли результаты твоих анализов, все в порядке, – говорит Малик, листая какие-то документы в папке.

Победа. Даже самой не верится, что я это провернула. Но борзеть сейчас нельзя. Я должна сконцентрироваться на этом новом уровне игры.

Несколько мгновений я изучаю их. Малик как минимум на пятнадцать лет моложе Андополиса. Подтянутая фигура и безупречный внешний вид. Рядом с ним Андополис выглядит старым и помятым.

– Когда я проснулась сегодня утром, вас не было в палате, – говорю я Малику.

– Не было. Я разговаривал с твоими родителями. – Он снова улыбается своей быстрой деловитой улыбкой и продолжает: – Я счастлив, что ты вернулась в семью, Ребекка, но нам необходимо сфокусироваться на расследовании. Чем дольше мы его затягиваем, тем менее вероятно, что получим ответы.

Он прав. Я не хочу, чтобы они получили ответы; мне нужно как-то задержать их. Снова появляются записные книжки. Дин-дон. Второй раунд. В больнице я превзошла саму себя, так что надеюсь, и сейчас получится. Потом все будет только проще.

– Ты можешь описать место, где тебя держали? – спрашивает Малик сразу в лоб.

– Я не очень… – Делаю паузу для большего эффекта. – Я не очень видела, что находилось снаружи. Это могло быть где угодно. Простите.

– Ничего страшного, Бек. Не напрягайся. А как ты думаешь, сколько времени прошло после твоего побега, прежде чем ты попала в полицию? Полиция задержала тебя в Сиднее, поэтому предположительно тебя держали где-то поблизости, – спрашивает Андополис.

Я думаю о той последней ночи в дешевом хостеле в Кингс-Кросс[4]. Это было всего неделю назад, а кажется, что гораздо раньше. Я пересчитывала деньги на матрасе, зная, что их не хватит и что утром придется выехать. Помню, что пыталась заснуть. За окном кричали женщины, бились бутылки, матерились мужчины. Я знала, что завтра тоже буду с ними на улице.

– Нет. Не очень. Простите.

Здесь странно пахнет, как в больнице. Наверное, игрушки нужно дезинфицировать после каждого ребенка. Я смотрю на маленький стульчик и столик и представляю, как Андополис подсаживается туда к какому-нибудь малышу и просит на кукле показать, какому насилию он подвергался.

– Я знаю, это тяжело, но ты должна рассказать нам все, что помнишь, – продолжает Малик.

Я набираю воздуха, готовясь рассказать им то, что они жаждут услышать. Я все продумала: пыточные камеры, мужчины в масках, все до мелочей. Они клюнут, и я пошлю их искать вчерашний день по всей Австралии. Но только я собираюсь начать, как перед глазами всплывает фотография из следственного кабинета. Ребекка Винтер, молодая и счастливая. Неужели я желаю ей такой страшной судьбы? Я смотрю куда-то между обращенных ко мне в ожидании лиц. Какая же я дура. Что бы я ни сказала, это никак не повлияет на то, что на самом деле с ней случилось. Глупо даже думать об этом. Сейчас это уже моя жизнь, не ее. И нужно распорядиться ею с умом. Конечно, как только я расскажу им свою историю, они начнут копаться в ней и найдут слабые места. Чем меньше, тем лучше. Умнее всего вообще ничего не рассказывать.

– В этом-то и проблема, – спокойно отвечаю я. – Я ничего не помню.

– Ничего? – Малик пытается скрыть разочарование, но я слышу по его голосу.

– Как насчет недавних событий? Ты помнишь, кто тебя ударил? Отчего этот синяк? – спрашивает Андополис, разглядывая поврежденную сторону лица.

Я опускаю глаза, как будто мне стыдно. История и правда конфузная. Я убегала от торговца фруктами. Стащила два яблока, бросилась наутек, потом споткнулась и упала на бордюр. Никто меня не трогал.

– Нет.

– А что с рукой? – мягко продолжает Андополис. – Ты сказала, что повредила ее при побеге. Помнишь, как это случилось?

– Да. Нет. Я забыла.

– Значит, ты помнишь, как сбежала? – спрашивает Малик.

Я делаю вдох. Собираюсь выдать им кое-что.

– Я помню, что разбила оконное стекло, – говорю я, вспоминая, как вдребезги разлетелась бутылка в туалете. Меня передергивает от воспоминания, они это замечают.

– Моя рука зацепилась, но я не останавливалась. Я только помню, что у меня было мало времени.

– Почему у тебя было мало времени? – тут же подхватывает Малик.

«Потому что я знала, что женщина-полицейский снаружи собирается войти и проверить, как я там». Интересно, можно спросить, не потеряла ли она работу, но так, чтобы не показаться злорадной. Наверное, лучше не надо.

Сейчас хочется нажать на кнопку «Пауза». Выйти покурить и обдумать, как лучше поступить в этой ситуации. Я рассчитывала только на одного следователя, а когда их двое, с обеих сторон, это пугает. В следующий момент у меня вырывается вопрос, прежде чем я успеваю подумать.

– Сколько вы меня искали? – спрашиваю я. Чувствую себя увереннее, когда сама задаю вопросы.

Малик смотрит на Андополиса. Наверное, тогда он еще не был следователем, так, желторотый юнец в форме.

– Расследование продолжалось долго. Мы искали повсюду, – медленно отвечает Андополис.

Теперь я начинаю понимать его напряженность во взгляде. Наверное, у него много животрепещущих вопросов ко мне.

– Вы кого-то подозревали? – спрашиваю я.

– Нас заинтересовало несколько человек.

– Кто?

– Почему бы нам не начать с начала? – перебивает Малик. – Что последнее ты помнишь? До похищения.

Он снова переводит внимание на меня. Я мысленно возвращаюсь к тому телевизионному шоу.

– Я была на работе, в «Макдоналдсе». Потом все расплывается.

Андополис самодовольно ухмыляется. Правильный ответ. Он кладет папку на стол между нами и открывает ее. Внутри разложены снимки, похоже, фотографии персонала – пять разных людей по пояс, все улыбаются и одеты в униформу «Макдоналдса».

– Ты помнишь этих людей? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – Конечно. Но… вы знаете. Прошло много времени. – Мое сердце колотится, футболка врезается под мышками, я потею. Это похоже на тест.

– Ты помнишь ее? – Он указывает на молодую девушку. Она очень симпатичная, даже в этой уродливой униформе. Светлые волосы собраны в хвост, глаза сияют. Я понимаю, что знаю ее; она была почти на всех фотографиях в комнате Ребекки.

– Она была моей лучшей подругой, – говорю я и вспоминаю слова отца. – Лиззи.

– А другие? – спрашивает Малик. Значит, тут я тоже попала.

– Я помню Лиззи. Остальные… Я помню их всех… – Стараюсь выглядеть расстроенной. – Ненавижу, когда в голове туман.

– Ничего страшного, Бек. Мы не будем торопиться. – Голос Андополиса звучит утешающе. – Эти люди последними видели тебя перед исчезновением. Вот Эллен Парк. Она была твоим менеджером.

На вид ей двадцать пять или около того, во взгляде преждевременная тревога.

– Это Лукас Маскони. – Он тычет в красавчика лет двадцати.

– И Мэтью Ланг. Он был поваром. – Здоровенный мускулистый парень с кучей серебряных сережек в ухе. – Ты помнишь его?

– Немного, – говорю я.

– Что-нибудь конкретное? – напирает Малик. Должно быть, этот Мэтью был под подозрением. Полиция наверняка выбрала его из-за сомнительной внешности.

– Нет, – отвечаю я слишком резко.

Я смотрю вниз на свои ладони и заставляю себя дышать глубоко и ровно. Нужно что-то сделать; я и так уже вышла из образа. Я могу быть только жертвой и никем другим, даже на мгновение.

– Так когда вы сдались и прекратили поиски? – снова спрашиваю я.

Андополис поднимает на меня глаза, по его лицу скользит мрачная тень.

– Мы не сдались. Просто расследование заглохло, – продолжает он, отводя взгляд, и я догадываюсь, что он чувствует: вину. – Мы проработали все версии. Ты понимаешь?

– Да.

Снова чувство вины, хотя он и пытается это скрыть.

– Давайте постараемся сконцентрироваться на том дне, – предлагает Малик. – Мы говорили о твоей последней смене в «Макдоналдсе».

Нужно избавиться от Малика. Я вижу, что он хороший следователь, но, похоже, без особого личного отношения. Он просто воспринимает это дело как свою работу, а я ее важная составляющая. Но это все.

– Вообще-то я не откажусь от чашки чая. Если можно, – спокойно говорю я, глядя на Малика.

– О’кей, – отвечает он. – Одну минуту.

Как только за ним захлопывается дверь, я наклоняюсь вперед.

– Он мне не нравится! – в панике шепчу я.

– Почему? – удивляется Андополис.

– Он пугает меня. Я чувствую себя неуютно, когда он здесь. Можно, чтобы остались только вы?

Грудь Андополиса раздувается. Идиот. Он тоже недолюбливает Малика; возможно даже, не хотел делиться своим делом с каким-то молодым карьеристом.

– Вам я доверяю, – добавляю я. – Пожалуйста.

– Посмотрим, что я могу сделать.

Он поднимается с дивана и выходит из комнаты. Мне очень любопытно, какой разговор они сейчас ведут по ту сторону зеркала. Я запрещаю себе смотреть туда.

Через несколько минут Андополис возвращается с чашкой чая и едва уловимой торжествующей улыбкой в уголках губ.

– О’кей, Бек, с этого момента буду только я.

– Спасибо! – восклицаю я.

– Все в порядке. – Он ставит чай на маленький столик рядом со мной. – Если ты вдруг расстроишься или почувствуешь себя неуютно, скажи мне. Я постараюсь сделать все, чтобы это исправить. Договорились?

– Договорились, – отвечаю я и невинно смотрю на него. Он думает, мы на одной стороне.

– Отлично. Теперь, когда ты готова, нам действительно очень нужно поговорить о той ночи. Ночи, когда тебя похитили. Любая деталь, которую ты вспомнишь, поможет найти того, кто это сделал.

Он обращается со мной, как с хрупким ребенком, того-то мне и нужно.

– Я кое-что помню, – говорю я.

– Что? – спрашивает он.

Я смотрю перед собой и считаю в уме до десяти, пока комната не погружается в вязкую тягостную тишину.

– Мне было холодно и страшно, – произношу я, досчитав до десяти. – Все вокруг было черным.

Я говорю медленно, усиливая напряжение.

– Помню звук сирен. Они все ближе и ближе. Я думала, что спасена. Но они проезжают мимо. Становятся тише. Я поняла, что это не ко мне.

Я поднимаю глаза – его лицо искажено виной и стыдом. Он попался.

– Я устала. И хочу к родителям.


Когда отец везет нас домой, меня ужасно клонит в сон на заднем сиденье. Я действительно очень устала.

– Вы не против, если я вздремну, пока они не приехали? – спрашиваю я. Имена братьев уже вылетели из головы.

– Конечно. Ты наверняка без сил.

Лежа на простынях Ребекки, я задумываюсь, меняли ли их вообще. Или это то же самое постельное белье, на котором она лежала одиннадцать лет назад, тем утром, когда вышла из дома и больше не вернулась. Наверняка поменяли.

Вскоре я слышу стук входной двери и два мужских голоса. Должно быть, это ее братья. Они ожидают, что я спущусь и поздороваюсь с ними, но даже мысль о том, чтобы снова подняться, кажется мне невозможной. Моя рука пульсирует. Повязка затянута слишком туго. Я решаю, что встану через минуту. Пусть мама посвятит их во все детали, о потере памяти и руке.

Переворачиваясь на другой бок, я вдруг понимаю, что мне плевать, меняли постельное белье Ребекки или нет. Простыни теплые и шелковисто-мягкие на ощупь. Иметь собственную кровать в больнице было хорошо, но сейчас просто фантастика. Новое ощущение безопасности и комфорта делает прошедшую неделю какой-то нереальной, словно это был ночной кошмар.


Когда я просыпаюсь, уже смеркается. Я даже не помню, как заснула. С трудом вылезаю из постели, во рту отвратительный привкус, расчесываю волосы пальцами и открываю дверь спальни. Рано или поздно мне придется встретиться с ними, и чем дольше я это оттягиваю, тем сложнее будет. Спускаясь по лестнице, я замечаю, что в доме необычно тихо, но повсюду включен свет. Сначала я даже думаю, что они куда-то вышли, но вряд ли меня оставили одну вот так сразу.

Я различаю какое-то движение справа от меня. Поворачиваюсь в ту сторону, и передо мной открывается кухня. Вот они где. Мама, отец и два брата сидят за круглым кухонным столом. Перед каждым стоит грязная тарелка. Видимо, они только что поужинали. Они не разговаривают и даже не смотрят друг на друга.

На секунду я застываю в нерешительности на пороге, жду, что они пошевелятся, заметят мое присутствие, но этого не происходит. Они сидят в тишине, с прямой спиной, но пустым взглядом и опущенной головой. Наверное, для них это тоже был непростой день. Однако в этом идеальном образе семьи есть что-то странное, нездоровое. Но у меня сейчас проблемы посерьезнее, поэтому я не обращаю внимания и вхожу к ним.

4

Бек, 11 января 2003 года

Был уже почти час ночи, когда Бек наконец-то закрыла дверь своей спальни, нырнула в постель и выключила свет. Она слишком устала, чтобы двигаться быстро. Стоя в душе почти двадцать минут, она отмывала жир с рук и пыталась избавиться от запаха горелого мяса, который застрял в ноздрях. Приняв наконец горизонтальное положение, застонала от удовольствия и облегчения. Хлопчатобумажные простыни казались такими чистыми и мягкими. Она собиралась объявить Эллен, что больше не хочет работать до закрытия. Дополнительная часовая оплата не стоит того, чтобы умирать от этой боли и усталости.

Сейчас она была не в состоянии думать: ее голова слишком медленно работала. Завтра все равно выходной; тогда и решит. Целый день можно делать все что угодно. Просто мечта. Забраться в кровать в своей тихой комнате было восхитительно, Бек не хотела разрушать это блаженство переживаниями. Кот Гектор прижался к ее ноге своим жарким телом, потягиваясь и нежно звеня колокольчиком.


Что-то сдвинулось. Это ее и разбудило. Скрип под переместившимся весом. В комнате кто-то был.

Бек была слишком напугана, чтобы открыть глаза. Она не хотела смотреть, что там. Было достаточно ощущать чье-то присутствие, чувствовать тяжесть в воздухе, которая означала, что другой человек дышит где-то рядом. Несмотря на теплое одеяло, по коже побежала холодная дрожь. Неужели опять?

Она прислушивалась. Проходили секунды. Ни звука. Может, это ночной кошмар.

Бек знала, что нужно открыть глаза. Просто чтобы проверить. Чтобы убедиться. Звук сгущался из самой тишины, настолько тихий, что был едва различим. Вибрирующее гудение кошачьего урчания. Очень медленно Бек открыла глаза.

Первое, что она заметила: Гектора больше не было на кровати. Она разглядела его грушевидную пушистую спину. Он сидел в углу, смотрел на что-то и урчал. Бек понимала, что может посмеяться над собой; это всего лишь кот. Но ее руки и ноги словно окоченели. Что-то было не так.

Когда ее глаза привыкли к темноте, она чуть не ахнула. В углу вырисовывалась тень, которой там быть не должно. Бек едва различала это черное пятно на темно-сером фоне. Сердце забилось в грудной клетке, когда пятно начало двигаться.

Оно очень медленно изгибалось. Растягивая конечности. Увеличиваясь до нечеловеческих размеров. Бек зажмурилась, в горле застыл крик. Она не хотела смотреть, как будет выглядеть это нечто, когда выйдет из угла. Не хотела видеть его лицо.

Ледяной ужас сковал ее, пока она ждала, что тень дотронется до нее. Снова коснется ее щеки своей холодной рукой. В ожидании Бек затаила дыхание.

Скрипнула дверь.

Оно ушло? Бек хотела выдохнуть, но страх парализовал ее. Потом что-то тяжелое упало ей на колени. Она вывернулась и отползла прочь, но простыня обмоталась вокруг лодыжки, и Бек грохнулась на ковер. Боль пронзила руку от плеча, но Бек не обращала на это внимания и пыталась нащупать выключатель ночника.

На мгновение свет ослепил ее. А потом она увидела его. Кота, Гектора. Он сидел посредине матраса и смотрел на нее из-под полуприкрытых век. Она подхватила его, ругаясь, и он издал дикий вопль. В тишине кошачий крик прозвучал особенно пронзительно. Она прижала к себе кота, биение его крошечного сердечка успокоило ее настолько, что она смогла подняться и снова закрыть дверь спальни. Ручку она подперла стулом.

Здесь кто-то был; не только кот. Она была уверена в этом. Ее ладони все еще были мокрыми, руки дрожали, адреналин гнал кровь по венам.

Бек схватила телефон; ей нужно с кем-нибудь поговорить. Рассказать кому-то, что с ней только что случилось, чтобы не сойти с ума. Возможно, в прошлый раз это был ночной кошмар, но сегодня все абсолютно реально. Сейчас только полчетвертого утра. Лиззи взбесится, если ее разбудить.

На секунду она взглянула на себя со стороны. Лиззи, наверное, посмеется над ней – боится привидений, как маленькая. Позорище. Вместо этого она написала эсэмэс: «У меня в комнате кто-то был. Мне кажется, в дом забрались». Затем положила сотовый обратно на тумбочку.

Потянулась, чтобы выключить свет, и заметила, что серебряный колокольчик исчез с ошейника Гектора. Привидение не могло этого сделать.

Может, колокольчика и раньше не было, подумала она и свернулась клубком под одеялом.


Она долго не могла заснуть. Когда же наконец отключилась, сны ее были лихорадочными и беспокойными. Она проснулась от испуга, вся в поту. Взглянула на телефон – оказалось, уже четверть двенадцатого. Три пропущенных звонка от Лиззи и два сообщения. Первое: «ха-ха как страшно». Потом, после пропущенных звонков: «Ты в порядке?» Бек написала в ответ: «Да. Все еще собираешься в город? Я тебе все расскажу».

В утреннем свете ее комната выглядела иначе. Мирной и такой родной. Лица Джонни Деппа и Гвен Стефани, фотографии ее и друзей, позирующие Destiny’s Child. Створки стенного шкафа, книжная полка над кроватью; все было таким знакомым. Вчерашний страх казался именно этим: ночным кошмаром. А не чем-то, что могло реально случиться в ее спальне. Но, закрыв глаза, Бек снова видела ту темную тень, неестественно изгибающуюся в углу. Это было реальным воспоминанием, таким же ясным, как подметание полов на работе или путь домой от автобусной остановки.

Ее сотовый зажужжал, это Лиззи: «В час, у Серебряной Подушки». Бек поднялась с постели и оглядела в зеркале свое плечо. После ночного падения с кровати на нем проявился светло-серый синяк. Проклятый кот.

Она подумала, что дом тоже может выглядеть по-другому. Словно вчерашнее вторжение должно было оставить какой-то след. Но нет, когда она открыла дверь своей спальни, все было как всегда. Кремовый ковер так же мягко щекотал ее ступни, когда она неслышным шагом прошлась по коридору.

Заглянув в комнату Пола и Энди, она чуть было не рассмеялась. Здесь точно все по-прежнему: одежда и детали «Лето» разбросаны по полу, простыни на кроватях смяты и свалены в кучу. Она помнила, какой скандал они устроили, когда мама предложила одному из них перебраться в свободную комнату. Бек закрыла дверь в их спальню. Грязные потные носки начинали вонять. По запаху уже угадывалось скорое наступление половой зрелости.

Белые деревянные перила были такими же гладкими и теплыми под ее ладонью, как всегда. Натертые до блеска половицы поскрипывали под босыми ногами, когда она шла по первому этажу. Из кухни доносилось хихиканье; значит, мальчики дома. Она проверила родительскую спальню: педантично заправленная одинокая двуспальная кровать в центре безупречно пустого пространства. В соседней комнате хранятся пластиковые коробки с зимней одеждой. Мамин письменный стол сдвинут в угол за ненадобностью. Бек заглянула в постирочную. За корзинами с бельем – дверь, ведущая в гараж. Она приоткрыта. Гараж был самым мерзким местом в доме Бек, и туда старались не входить, если этого можно было избежать. Темное сырое помещение с бетонным полом, заваленное картонными коробками. Туда даже машину больше не ставили. Бек была уверена, что гараж кишит пауками. Мрак и уныние словно просачивались через приоткрытую дверь, мгла пыталась снова завладеть Бек и вернуть ее в ночной кошмар. Она захлопнула дверь.

В гостиной тоже ничего не изменилось. Кресла стояли на неуклюжем расстоянии друг от друга, а специальные деревянные ставни прикрывали телевизионный экран, чтобы родители могли притвориться, что у них нет телевизора. Успокоенная, она вошла в кухню. Что бы это ни было, оно определенно исчезло.

Пол и Эндрю сидели рядом за круглым кухонным столом, между ними стояла коробка с сухим завтраком, а в мисках было налито молоко, уже коричневое от шоколадных хлопьев. Оба смеялись как сумасшедшие – все еще в пижамных шортах, темно-рыжие волосы торчали в разные стороны под самыми необычными углами. Бек почувствовала неожиданный прилив нежности к братьям. Ей хотелось потрепать их по голове, но она знала, что парни сочтут это покровительственным жестом.

– Готов? – спросил Пол.

– Ага, – ответил Эндрю.

Они схватили миски с шоколадным молоком.

– Раз… два… три!

Оба начали жадно глотать молоко из мисок; кадыки заходили ходуном, коричневые капли западали на стол.

– Первый! – закричал Пол, опуская свою миску на стол и вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Вот дерьмо! – вскрикнул Эндрю, из его рта слово прозвучало неестественно. Они быстро взглянули на Бек, чтобы проверить, не влетит ли ему за это, но потом не смогли удержаться от смеха.

– Парни, это отвратительно! – сказала Бек, но тоже заулыбалась. Ужас прошлой ночи постепенно стирался. – Ты похож на Гитлера! – обратилась она к Полу, у которого над верхней губой темнели шоколадные усики.

– Гуутэ моргэн! – выкрикнул он, и Эндрю снова залился смехом.

Бек покачала головой и насыпала себе мюсли без сахара.

– Что ты сегодня будешь делать, Бекки? – спросил Эндрю.

– Я собираюсь встретиться с Лиззи в городе.

– А нам с тобой можно? – тут же спросил Пол.

Две пары одинаковых светло-голубых глаз уставились на нее. Она понимала, что им очень скучно. Они уже два месяца на летних каникулах, но им запрещено уходить дальше местных магазинчиков. Их гиперопекающая мать думала, что их район единственное безопасное место в мире. Ради бога, это же Канберра. Она не понимала, почему им просто не сходить куда-нибудь погулять. Бек, конечно, не выдала бы их, но предлагать сама не хотела. Почему-то это казалось неправильным.

– Пожалуйста? – попросил Пол.

Бек чувствовала себя виноватой, но ей и правда нужно было поговорить с Лиззи о том, что случилось прошлой ночью, а это не получится, если младшие братья будут бегать рядом. Кроме того, они с Лиззи должны сделать еще кое-что, невозможное в их присутствии.

– Извините, ребята, – сказала она. – В следующий раз.

– Завтра?

– Ну, завтра я работаю, как насчет воскресенья?

– О’кей, – согласился Эндрю.

Но она видела, что оба расстроены; их улыбки исчезли. Бек ненавидела расстраивать братьев. В такие моменты у нее внутри все переворачивалось, и чувствовала она себя прескверно.

– Если хотите, можем пойти в бассейн?

– И ты не выдашь нас, если мы будем брызгаться?

– Нет. Вот тебе крест, – заверила она и перекрестила грудь.

Братья переглянулись, а потом повернулись к ней, широко улыбаясь.

– Класс, – сказал Пол. Не удержавшись, Бек потрепала обоих по голове – на что братья недовольно застонали, – и пошла наверх одеваться.


Лиззи ждала ее на скамейке у Гарема-Плейс, в нескольких шагах от Серебряной Подушки. В Канберре много странных скульптур, но эта почему-то особенно нравилась Бек. Она напоминала огромную, наполовину заполненную сумку для вина, прислоненную к черным ступеням. Летом солнце отражалось от металлической серебряной поверхности, так что на нее было больно смотреть и наверняка прикасаться. Бек плюхнулась на скамейку рядом с Лиззи.

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Эмо, – ответила Лиззи, и Бек посмотрела в сторону. Четыре подростка в черно-красных полосатых носках, с плохо подведенными глазами и небрежными прическами сидели вокруг Серебряной Подушки. – Опасаюсь, что это заразно, – сказала Лиззи и содрогнулась.

Бек знала, что она не шутит; больше всего на свете Лиззи ненавидела плохую одежду. Вот почему они отлично поладили и стали лучшими подругами; каждая была идеальным аксессуаром другой. Сегодня обе надели летние платья и коричневые сандалии; им не нужно было созваниваться и договариваться. Они находились на одной волне, не прилагая никаких усилий. Не только в одежде, а во всем. Словно сделаны из одного теста или у них общее сердце.

Если бы она не отправила Лиззи сообщение, то уже не стала бы рассказывать ей о том, что случилось ночью. Они так чудесно сидели: две беззаботные симпатичные девушки-подростки, готовые ко всему, что бы им ни предложило бесконечное лето. Тень в ее комнате просто не вписывалась сюда.

– Так что произошло? – спросила Лиззи, и идиллическая картинка дрогнула и погасла.

– Прогуляемся и поболтаем?


– А твои братья могли тебя разыграть? – спросила Лиззи, после того как Бек кратко объяснила, что произошло.

– Нет, исключено. Они описались бы от смеха, сумей так напугать меня. Плюс это было что-то нечеловеческое.

– То есть вроде полтергейста?

– Это как тень. Не призрак или привидение, а что-то дьявольское и мощное, потустороннее.

– Вау, – отреагировала Лиззи, не глядя на нее, – как ужасно.

Она беспокоилась, что Лиззи посмеется над ней и обзовет сумасшедшей, но та, похоже, была искренне шокирована не меньше самой Бек.

– Это действительно было ужасно.

– Думаешь, это повторится? Может, тебе лучше остаться сегодня у меня?

– Может быть. А, я даже думать об этом больше не хочу.

– Я знаю, что поможет тебе развеяться. – Бек заметила блеск в глазах Лиззи.

– Я уже боялась, что ты не предложишь!


Они дурачились, поднимаясь по последним ступеням эскалатора. Перед ними сиял белый фасад универмага. Войдя в магазин, они резко оборвали смех.

Самое важное во время воровства – это сохранять спокойную уверенность. Бек давно этому научилась. Как только ты начинаешь хитро смотреть или слишком громко смеяться, охранник принимается следить за тобой, и твой шанс на сегодня упущен.

Второе важное правило – выбрать что-то с подкладкой. Бек просматривала вешалки в отделе для подростков. Стараясь найти дорогую марку, которую знает ее мать. Scanlan & Theodore — идеально. Она так наловчилась, что делала это почти бессознательно. Она накинула лямки от платья на соседние плечики. Теперь казалось, что на плечиках одно платье, а на самом деле их там висело два. В примерочную кабину можно брать не больше шести вещей. Она быстро взяла еще пять объемных платьев. Тонкая шелковая материя была практически незаметна среди толстых вязаных узоров и оборок других платьев. Измотанная девушка у примерочных не глядя пересчитала ее плечики, всучила кусок красного пластика с цифрой шесть и проводила в кабинку.

Бек натянула шелковую вещицу через голову и посмотрела в зеркало. Она и так взяла бы это платье, но приятно, что оно подошло по размеру. Цвет морской волны хорошо смотрелся на ее светлой коже, ткань красивыми складками ложилась вокруг ног. Нужно будет найти особый повод, чтобы надеть его для Люка. Она сняла платье и, вытащив из сумочки маникюрные ножницы, принялась аккуратно обрезать подкладку вокруг пластиковой противокражной бирки. Когда та отошла, Бек сунула ее в карман одной из юбок, свернула шелковое платье и положила его в свою сумочку. Она зашла с шестью вещами и вышла тоже с шестью.

– Извините, не подошло, – сказала Бек продавщице, которой, по всей видимости, было все равно.

– Нашла что-нибудь? – спросила она Лиззи, которая ждала ее.

– Не. Пойдем.


Воздух снаружи казался еще горячее после кондиционера в универмаге. К тому же было ветрено, пыль и сухие листья бились о голые лодыжки Бек и Лиззи, пока они шли. Уровень адреналина в крови Бек резко упал, и на его место пришла усталость.

– Что ты стащила? – спросила она Лиззи.

– Два платья Marc. Потом покажу тебе. Я собиралась взять только одно, но поняла, что девушка ничего не заметит, даже если я выйду с пустыми плечиками. А ты?

– Scanlan & Theodore. Только одно, но стоит около трехсот.

– Неплохо!

Бек начинала потеть. Она чувствовала, как соль собирается на верхней губе. Провела ладонью по затылку; шея была влажная и липкая от пота, отвратительно.

– Может, пойдем в Gus’s? предложила Лиззи.

В этом кафе всегда прохладно и немного сумеречно и завтраки подают весь день.

– Хорошая идея.

Даже если придется потратить немного денег на еду, это стоило того, чтобы не идти домой.

Тут она встала как вкопанная. Деньги. Как она не подумала об этом раньше? Бек была уверена: что бы то ни было в ее комнате, это не человек. А если все-таки человек? Вдруг объяснение самое банальное: вор?

– Наверное, я пойду домой. Совсем выбилась из сил.

Лиззи остановилась и с неподдельным беспокойством взглянула на нее.

– С тобой точно все в порядке? – спросила она.

– Ага, – протянула Бек, хотя не была уверена.

Лиззи быстро и крепко обняла ее. Для более долгого объятия было слишком жарко.

– Позвони мне, если передумаешь и захочешь переночевать у меня, о’кей?

– Хорошо, спасибо, – ответила Бек.


Бек сидела в своем автобусе, паника нарастала. Поездка длилась целую вечность, автобус останавливался каждые несколько кварталов, чтобы впустить новых пассажиров. Кондиционеры можно было и не включать; каждый раз, когда двери раскрывались, в салон задувало горячий воздух. А вместе с ним проникал и легкий, но едкий запах чего-то горелого; лесные пожары. Бек поморщила нос. Она забеспокоилась уже, когда в первый раз увидела статью об этом в «Канберра тайме». Черно-белая фотография бушующего огня на четвертой странице. Обычно она не читала газет, но эту статью изучила. Казалось, никто не воспринимал опасность всерьез, или просто все были заняты другими проблемами. Рядом со статьей красовалось объявление на всю страницу: «Увидели подозрительный предмет – сообщите» – большим жирным шрифтом. Бек знала об этом все. Если она позвонит по указанному ниже номеру, то с вероятностью 1 к 10 попадет на свою маму. Это новая вездесущая антитеррористическая кампания. Она присутствует не только в газетах, но и на билбордах, и на телевидении. А что еще хуже, ее мама возвращается с работы домой и во всех подробностях рассказывает бесконечные истории о людях, которые следят за соседями. Бек понятия не имела о политике или подобных вещах. Но все равно ей казалось странным, что людей больше волнует новая машина соседа, чем пожар, который подобрался так близко, что ты чувствуешь запах горелого.

Бек даже не поблагодарила водителя, когда вышла из автобуса. Сразу поспешила вверх по улице к своему дому. Одолев половину пути, она припустила бегом, не заботясь о том, что волосы растреплются или макияж потечет. Обжигающий горячий ветер дул ей в лицо, щипал глаза, но она не обращала внимания. Сейчас важнее всего – узнать, на месте ли деньги. Она бежала, не останавливаясь, до самого крыльца, достала ключи, захлопнула за собой дверь.

– Это была просто шутка! – хныкал Эндрю на кухне.

– Не смешно. – Бек в нерешительности замерла перед лестницей. Отец был очень рассержен.

– Не будь слишком строг с ними, – спокойным голосом сказала мама. – Это же просто дети. Они не понимают.

– Ты слишком мягкая, – тихо ответил он.

Она не хотела это слушать; побежала вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени.

– Бек? – окликнула ее снизу мама.

Она не ответила, распахнула дверь в свою комнату и схватила говорящую капустную куклу с крышки комода. Задрав ей платье, расстегнула липучку на спине – там, где должна находиться батарейка. Вместо аккумулятора в ячейку были засунуты желтые и оранжевые купюры по двадцать и пятьдесят долларов. Слава богу. Весь ее заработок за прошлый год. Почти шесть тысяч долларов, плотно скрученные и вложенные внутрь куклы. Бек услышала мамины неторопливые уверенные шаги по лестнице. Аккуратно посадила куклу на место и вытащила платье из сумки, приложила его к себе и сделала вид, что смотрится в зеркало.

– У тебя все в порядке? Почему ты носишься туда-сюда? – спросила мама, оглядывая платье.

– Хотела еще раз примерить его, – ответила она, улыбаясь. – А что там происходит?

Мама посмотрела на свои ладони.

– По-видимому, Пол и Эндрю проникли в соседский дом. Макс сказал, что поймал их, они сидели у него под кроватью и шептали.

– Шептали?

– Притворялись голосами в его голове. – Ее мама вздохнула. – Они слишком малы, чтобы понять. Они думают, что это шутка. Говорят, что ничего страшного, потому что он сумасшедший.

– Ну, Макс ведь сумасшедший, разве нет? – спросила Бек, по-прежнему глядя на платье в зеркале. Она хотела заметить, что, если бы мама позволяла мальчикам выходить в город, они вряд ли стали бы заниматься подобными вещами.

– Нет, он болен. У него шизофрения.

Бек была уверена, что шизофрения и есть сумасшествие, но больше не хотела это обсуждать. Мама перевела взгляд на платье:

– О, Бек, оно выглядит очень дорого.

– Это Scanlan & Theodore, и тебе лучше не знать, сколько оно стоит, – ответила Бек, закатывая глаза.

Мама сложила руки на груди.

– Ты так много работаешь, а потом швыряешься чеками, как только получаешь деньги. Могла бы подкопить на что-то особенное.

– Это и есть что-то особенное! – Бек притворилась обиженной, но в душе испытывала самодовольство. Игра становилась слишком легкой.

– В конце концов, это твои деньги. Но не носись по дому. У тебя будет тепловой удар, – сказала мама, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь со слабым щелчком.

На секунду Бек почувствовала угрызения совести, когда еще раз посмотрела на себя в зеркало: ворованное платье, растрепанные волосы, блестящее лицо. Но потом заметила отражение капустной куклы и почувствовала ликование.

5

2014 год

На одно мгновение мне кажется, что я снова дома. Я скрещиваю под одеялом пальцы рук и надеюсь, что мачеха на занятиях по пилатесу для беременных и нам с папой за завтраком не придется слушать ее нытье и жалобы. Я открываю глаза, и комната словно опрокидывается на меня. Устаревшие тинейджерские постеры, фотографии на стене, капустная кукла, сидящая на прикроватной тумбочке. На меня наваливаются воспоминания о прошедшей неделе, побег из Перта, Сидней, вчерашняя больница. Я пытаюсь сглотнуть подступивший комок волнения. Будет сложно стать абсолютно другим человеком.

Я веду в уме подсчет. Мне удалось надуть родителей, но с Андополисом следует быть очень осторожной. Кажется, он не такой дурак, как мне сначала показалось, но я все равно смогу обвести его вокруг пальца, раз он чувствует такую вину за провальное расследование дела Ребекки. Меня больше беспокоят близнецы. Они заключили меня в свои теплые объятия, когда я накануне прервала их ужин, но в обоих чувствовалась какая-то нерешительность. Я никогда раньше не играла роль старшей сестры, поэтому не очень знаю, как это делать. Они оба симпатичные и успешные: один юрист, а другой еще учится на врача. Кроме того, у меня плохо получается их различать. Будь у меня близнец, я делала бы все возможное, чтобы выглядеть иначе. Но, похоже, это не случай Пола и Эндрю. Оба гладко выбриты, с коротко стриженными рыжими волосами и в идеально сидящих футболках. Будет лучше, если они скоро уедут.

Я поднимаюсь с кровати и открываю шкаф Ребекки. Мускусный запах уже не такой сильный, или я просто к нему привыкаю. Медленно изучаю содержимое, на глаз определяя размер каждой вещи. С удивлением натыкаюсь на несколько хороших марок. Раздвигая одежду, я замечаю розовое лоскутное одеяло и пару мягких игрушек, запихнутых в самую глубь шкафа. Я усмехаюсь. Она больше не желала выглядеть ребенком, но и выбросить их не захотела. На мгновение я представляю ее реальным человеком, а не фотографией на стенде с пропавшими людьми.

Я делаю выбор не в пользу дизайнерских вещей и достаю светлое хлопковое платье. Есть что-то очень невинное в его заниженной талии и неяркой ткани. Сегодня я встречаюсь с Андополисом и хочу максимально усилить образ, который сложился в его голове. Синяк на лице начинает желтеть. На него полагаться уже нельзя; нужно костюмированное представление.

Натягивая платье через голову, я нащупываю что-то твердое в кармане. Это сложенный листок бумаги, сверху написано крупным шрифтом «Заклинание экзорцизма». Ниже заголовок готическими буквами «Магия для современной ведьмы». Не могу представить, чтобы Бек увлекалась этой языческой чепухой. Ее комната выглядит такой стильной. Правда, подростки любят всякие секреты. Я сложила бумажку и сунула ее в шкаф к остальным спрятанным там вещам. Если ей удавалось скрывать это так долго, я не собираюсь ее выдавать.

Когда мне было шестнадцать, я прятала косяки в швах своих занавесок. Я тогда увлекалась хиппи. Познакомилась с группой ребят постарше, с дредами и в ярких футболках, которые давали уличные представления рядом с железнодорожной станцией. На целый месяц мне удалось убедить их, что я живу в коммуне рядом с Фримантлом, где никому не разрешается носить одежду. Это было еще до того, как я просекла их искусную ложь. Каким-то образом один из них выяснил, кто мой отец. Они называли его «нефтяным магнатом» и не любили, когда я смеялась над этим. Хиппи якобы всегда говорят о любви и доброте, но не знаю, встречала ли я более язвительных людей в своей жизни. Я сжимаю края штор Бек. Ничего.

Когда выхожу из комнаты, я слышу, как за дверью бормочут мои братья. Я замираю в надежде что-нибудь уловить, но они резко обрывают разговор. Наверное, услышали мои шаги. Я решаю постучать, но не знаю, что им сказать.

Внизу в гостиной отец смотрит телевизор. Хотя не уверена, следит ли он за происходящим на экране или просто уставился перед собой. Во всяком случае, взгляд у него стеклянный. Как-то жутко. Он не поднимает на меня глаза, когда я вхожу, поэтому направляюсь дальше в кухню. Мама стоит у раковины и моет посуду.

– Доброе утро, – говорю я.

От неожиданности она вздрагивает.

– Прости, Бек. Я витала в своих мыслях. Будешь завтракать?

– Да, если можно.

– Конечно, – отвечает она, вытаскивая из раковины затычку и снимая резиновые перчатки. Вода с громким клокотанием уходит в трубу.

– Спасибо! Тебе помочь? – спрашиваю я, вспоминая, что собиралась играть исполнительную дочь.

– О нет, просто садись и расслабься. Когда заедет Винс?

– Точно не знаю. Она просто сказала, что утром.

Я наблюдаю, как она взбивает яйца с молоком и потом выливает смесь на сковороду. От запаха у меня текут слюнки. Теперь, когда знаю, что такое настоящий голод, я не уверена, что смогу относиться к еде как прежде.

– Я купила тебе телефон, – говорит она, кивая на новенький айфон на столе.

– Вау! – Я не могу сдержать удивление. – Спасибо большое!

Я включаю аппарат, и в груди растекается тепло – со мной так всегда бывает от вида новых вещей. Я пытаюсь сглотнуть это чувство – в погоне за ним я вляпалась во много неприятностей.

– На нем твой старый номер, – говорит она.

– Здорово. Как тебе это удалось?

– Было проще просто вносить абонентскую плату.

Я кладу телефон на стол. Ребекка была, скорее всего, мертва, но родители более десяти лет продолжали ежемесячно оплачивать ее телефон. Сейчас неловко радоваться этой игрушке. Все как-то грустно.

– Держи, милая, – говорит мама, ставя передо мной тарелку с дымящейся яичницей. – Не беспокойся, я не забыла про твой кофе.

Я улыбаюсь ей. Наверное, это и есть материнская любовь. Интересно, а моя мама тоже вот так заботилась и ухаживала за мной, как за сокровищем? Сомневаюсь. Думаю, тогда я лучше бы ее запомнила. Когда я думаю о ней, единственное, что приходит на ум, – фотография в рамке, которую отец держит на каминной полке. Если бы не снимок, я бы даже не помнила ее лицо. Я начинаю поедать яичницу. Идеально нежная, чуть подсоленная.

– Спасибо, мам, – говорю я, глотая.

Я не замечаю, как кружка выскальзывает у нее из руки, слышу только грохот, когда она разбивается о пол.

– Бля… ты в порядке? – вырывается у меня. Я тут же пожалела, что матернулась, но мама, похоже, ничего не заметила. Она опустилась на кафельный пол и неистово вытирает дымящийся черный кофе. Вокруг нее разбросаны осколки кружки. Я поднимаюсь, чтобы помочь ей.

– Прости! – шепчет она, поднимая на меня глаза.

– Ничего страшного. Я помогу тебе.

– Не надо. Это моя вина. Я такая дура.

Я беру мусорный пластиковый пакет и опускаюсь на колени рядом, чтобы помочь ей собрать фарфоровые осколки.

– Прости, пожалуйста, Бек, – говорит она все еще приглушенным голосом.

– Все в порядке. Подумаешь!

– Ты ведь им не скажешь? – спрашивает она.

Она смотрит на меня, как испуганный ребенок. На тряпке, которой она вытирает пол, кроме коричневых кофейных пятен проступили красные.

– Ты порезалась? – спрашиваю я, хватая ее руку. Кожа между большим и указательным пальцами рассечена.

– Ничего. Это наказание за мою неуклюжесть.

– Я уберу здесь. Ты промой руку и наклей пластырь или что-нибудь на рану.

– О, Бекки. Ты была такой милой девочкой. Если бы я только уделяла тебе больше внимания. Мне так жаль.

Впервые я испытываю к ней глубокую жалость. Она винит себя за то, что случилось с Бек.

– Все в порядке, мам. Только перевяжи руку. – От вида крови, которая течет из раны, мне становится нехорошо.

Мама встает и моет руку. Я вытираю кофе с пола и выбрасываю осколки чашки в мусорное ведро.

– Ну вот, как новенькая! – Я пытаюсь подбодрить ее, хотя и не привыкла играть роль воспитателя.

– Я должна была чаще показывать тебе, какое ты сокровище, – говорит она с отрешенным видом.

Я думаю о своем отце – сказал бы он такое обо мне? Он не думал, что я сокровище. Я просто мешалась под ногами.

– Все в порядке, – пытаюсь утешить ее. – Сейчас я вернулась и буду хорошей дочерью.

– Просто будь самой собой, ничего другого мне не нужно. – отвечает она.

Мама крепко сжимает мою руку. Она говорит серьезно. Мне не нужно играть какую-то роль, чтобы она полюбила меня. Она и так любит.

– Ты нужна мне. Ты ведь не покинешь меня снова? – тихо говорит она, уставясь в мойку. Она выглядит такой уставшей и сломленной.

– Нет, – отвечаю я.

Она поднимает глаза и как будто видит меня по-настоящему. В ее взгляде надежда, и любовь, и страх. Это ошарашивает.

– Обещаешь? – спрашивает она.

– Обещаю, – отвечаю я и не шучу. Не знаю, когда приняла это решение, но я уверена, что не вернусь назад. Я так тяжело работала ради этой новой жизни. Я заработала ее собственной плотью. Вне всякого сомнения, на этот я раз я пойду на все.


Подходя к голубому «холден-коммодору» Андополиса, замечаю, как он затыкает что-то за воротничок своей рубашки. Он улыбается мне, когда я открываю дверь, сажусь рядом и пристегиваю ремень безопасности.

– Доброе утро! – здороваюсь я веселым теплым голосом.

– Доброе утро! Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Очень хорошо. Было так чудесно снова оказаться в своей кровати.

– Я очень рад.

В машине сильно пахнет разогретой едой. Видимо, он завтракал по дороге сюда.

– И куда мы поедем? – спрашиваю я.

– Я подумал, что мы прокатимся до станции и сделаем небольшой крюк. – Он включает зажигание и дает задний ход. – Посмотрим, может, ты что-нибудь вспомнишь.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в заднее окно, и рубашка натягивается на его груди. Я вижу очертания нательного крестика на цепочке на шее. Отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть улыбку. Католик. Это объясняет комплекс вины. Все будет проще простого.

– Знаю, это причиняет боль, но я хочу, чтобы ты попыталась вспомнить ночь похищения. – Он нажимает на кнопку на своей двери и опускает стекла с обеих сторон. – Возможно, какие-то запахи или звуки помогут тебе.

Какое-то время мы едем молча. За окнами мимо нас мелькает Канберра. Этот город совсем не похож на Перт. Мы кружим по предместьям; повсюду разбросаны островки кустарников, контрастирующие со строгой архитектурой без излишеств.

Дома все ухоженные и новые, со свежеокрашенными заборчиками и тщательно постриженными лужайками. Здесь нет старых домов с террасами или коттеджей, к которым я привыкла; все выглядит так, будто построено в пятидесятых годах. Когда мы начинаем подъезжать к городу, дорога становится шире и величественнее. По краям появляются бесконечные фонтаны и большие помпезные здания. Повсюду идеальная чистота и симметрия. Никакой грязи, присущей большим городам; наоборот, все выглядит продезинфицированным.

Мы заворачиваем на парковку полицейского участка.

– А сегодня мы будем одни? – спрашиваю я. Меньше всего мне хочется, чтобы рядом ошивался отвергнутый Малик. Малейший промах будет означать катастрофу.

– Наша психолог очень хочет побеседовать с тобой.

Не думаю.

– Я хочу говорить только с вами, – настаиваю я.

– Не волнуйся, сегодня мы не будем торопиться. Думаю, она сможет по-настоящему помочь, когда ты будешь готова.

Может, этот парень действительно идиот.

Снова положив мне руку на спину, он ведет меня в ту же комнату, где мы были вчера. Диванчики и игрушки по-прежнему там, но сегодня появился еще телевизор со старым видеоплеером. Андополис ничего не говорит по этому поводу, когда садится на диван напротив меня.

– Как все прошло вчера вечером? – интересуется он.

– Как в сказке, – сентиментально вздыхаю я, мой голос звучит приторно сладко.

– Даже представить себе не могу.

Он смотрит на меня немного странно. После улыбки на лице остается какое-то напряжение. Я знаю, он испытывает вину, но это нечто большее. Такой обеспокоенный взгляд. На секунду мне становится любопытно, прячет ли он дома фотографии Ребекки. Я бы не удивилась.

– А это для чего? – спрашиваю, кивая на телевизор. На самом деле я просто хочу, чтобы он перестал на меня пялиться. Уже мурашки по коже бегают.

– Это чтобы подтолкнуть твою память, – говорит он, потом поднимает ладонь в защитном жесте. – Помочь вспомнить, но не похищение, а время до него.

До похищения? Зачем ему знать, что происходило до того, как Ребекка пропала? Не понимаю, какое отношение это имеет к расследованию, но если это поможет убить время, то я только за.

Андополис берет пульт управления с подлокотника дивана. Несколько секунд держит его в руке.

– Наверное, это немного расстроит тебя, но я думаю, что это важно.

– О’кей. – Надеюсь, это какое-нибудь домашнее видео. Может, я смогу узнать побольше о ней. В смысле, обо мне.

Он нажимает на «плей». На экране дрожат черные полосы, потом в фокусе появляется серая комната. За столом перед камерой сидит девушка-подросток, закрыв лицо руками.

«Элизабет Грант, встреча пятая, тридцатое января 2003 года, время 21:47», – проговаривает голос за кадром. Перед девушкой на другом конце стола садится мужчина. Я вижу только его затылок, но сразу понимаю, что это Андополис.

«Я уже все вам рассказала, – сдавленным голосом говорит девушка. – Я не понимаю, зачем постоянно об этом говорить».

Это комната для допросов, но не такая, в какой меня держали в Сиднее.

«Нам нужны все детали, даже те, которые кажутся неважными или незначительными».

Девушка поднимает голову. Ее лицо представляет собой непонятно что. Под глазами черные разводы от потекшей туши, она вся в красных пятнах, нос течет. Несмотря на такой вид, я узнаю ее. Это лучшая подруга Ребекки, Лиззи.

«О’кей», – говорит она.

Мне ее жаль. Она еще слишком юная, чтобы выглядеть такой измученной, такой убитой.

«Ты рассказала мне о последних неделях, но мне интересно, не помнишь ли ты чего-то необычного. Может, она говорила что-нибудь странное о школе или о своей домашней жизни».

«Нет, – отвечает она. – Ничего».

Я вижу, Лиззи что-то скрывает, но интересно, видит ли это Андополис. Несколько секунд он внимательно смотрит на нее в тишине, заставляя нервничать.

«Твоя подруга пропала, – наконец говорит он, сейчас его голос звучит по-другому, холодно. – Никто не знает, какому насилию она подвергается в данный момент, пока мы играем в эти игры».

«Я не играю ни в какие игры!» – всхлипывает Лиззи.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Андополиса. Это было действительно жестко. Он совсем не кажется таким суровым. Андополис продолжает невозмутимо смотреть на экран.

«Тогда подумай лучше, – продолжает он на экране, – подумай, может, Ребекка вела себя как-то странно. Или появилось что-нибудь необычное».

Лиззи делает несколько глубоких вдохов. Я наклоняюсь вперед, смотрю на нее.

«Есть кое-что. Не думаю, что это поможет, но если вы хотите знать… – Она в испуге смотрит на следователя, потом продолжает, не дождавшись ответа: – Это было сто лет назад. Прошлым летом. Я уезжала в гости к тете. Когда вернулась, Бек как-то изменилась».

«Как именно изменилась?»

«Я не знаю. Сложно объяснить. – Лиззи начинает тараторить взахлеб. – Просто она… Это было едва уловимо. Наверное, ничего и не было. Не думаю, что кто-нибудь еще заметил. Во всяком случае, никто ничего не говорил. Но мы лучшие подруги. Мы как сестры».

Лиззи глотает слезы, ее подбородок дрожит.

«Пожалуйста, без слез», – говорил Андополис.

Вот козел. Я на сантиметр отодвигаюсь от него на диване. На экране Лиззи кладет дрожащие руки на стол и пытается успокоиться.

«Извините», – шепчет она, снова сглатывает.

«Что в ней изменилось? Мне нужна конкретика», – продолжает Андополис.

«Сложно объяснить. Она стала какой-то дерганой. Пуганой. Паниковала по пустякам. И еще стала держаться по-другому. Раньше она всегда следила за осанкой, старалась казаться как можно выше. Когда я вернулась домой, она была другой. Одежда сидела на ней как-то странно, и я не сразу поняла, в чем дело. Потом заметила, что она сутулится, что ли. Как будто прячется или типа того».

«Боли в суставах?» – спрашивает Андополис.

«Вот еще! – Уверенность Лиззи удивляет меня. Возможно, она не просто испуганная маленькая девочка. – Там было что-то другое. Она мне больше не доверяла, как раньше. И еще Джек сказал, что она приходила к нам домой, когда я была в отъезде. Зачем приходить, зная, что меня нет? Это было странно».

«Ты спрашивала ее об этом?»

«Нет».

Я подаюсь вперед, рассматриваю Лиззи. Пытаюсь понять, есть ли что-то еще, чего она недоговаривает. Но чем ближе я наклоняюсь, тем сильнее ее лицо распадается на крошечные разноцветные квадратики.

Андополис выключает телевизор.

– Итак, что случилось? – спрашивает он, глядя на меня в упор. – Что произошло летом накануне твоего исчезновения, летом 2002 года?

К этому я не была готова.

– Я не знаю. Ничего, – отвечаю я. – Думаю, она это вообразила. Я просто повзрослела.

– Так она вообразила или ты повзрослела?

Я чувствую, что меня допрашивают с пристрастием. Он как будто забыл, что я взрослая женщина, а не испуганный подросток, как Лиззи.

– Думаю, и то и другое. Это было давно. – Нужно сменить тему как можно быстрее. Возможно, он знает больше, чем показывает.

– Лиззи выглядела такой грустной, – говорю я. – Бедняжка. Если бы я могла протянуть руки и обнять ее.

– Ты не можешь вернуться в прошлое, Бек, – отвечает он с болью в голосе и все с тем же затравленным взглядом.

Не получается. Я не могу разгадать его. Милый мужчина с ухмылкой словно превратился в другого человека. Возможно, стоило выбрать Малика.

– Мы живем сейчас. Мне нужно знать, немедленно. – Он по-прежнему смотрит на меня.

– Хм? Что знать?

– Защищаешь ли ты кого-то, – говорит он.

Я в замешательстве и надеюсь, он это видит.

– Нет. Конечно нет! Зачем мне защищать человека, который сделал это со мной? – Мой голос дрожит и срывается. Я смотрю на Андополиса, словно он предал меня.

Он покупается на это.

– Прости, Бек. Я не хотел тебя расстраивать. – Он протягивает руку, чтобы успокоить меня, но передумывает. Он извинился, но этого недостаточно. Я чувствую, что силы перераспределились. Но он снова берет ситуацию под контроль, слишком быстро. Я не успеваю перехватить инициативу.


Позже, когда он везет меня домой, я нарочно молчу. Люди ненавидят неопределенность. Если я мила с кем-то, а потом вдруг становлюсь холодна без причины, это сводит их с ума.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает он.

Я не отвечаю. Он съезжает на обочину.

– Что не так, Бек? – говорит он. – Ты все еще расстроена из-за того, что я говорил в участке?

Я мотаю головой.

– Что тогда?

Я смотрю на колени и считаю в уме до десяти.

– Сколько это еще будет продолжаться?

– Тебе нехорошо? – Он думает, что я говорю о поездке в машине.

– Нет. Меня тошнит оттого, что я пытаюсь вспомнить вещи, которые не хочу вспоминать.

– Ты не хочешь, чтобы мы поймали того, кто это сделал? – Он искренне шокирован.

– Я просто хочу поехать домой и быть счастливой со своей семьей. – Наверное, это было немного агрессивно. Я со всей силы закусываю щеку, так что на глаза наворачиваются слезы. – Почему вы не даете мне просто быть счастливой? – Я смотрю на него, как на какого-то монстра.

– Да я для тебя это делаю, Бек! Я хочу найти человека, который похитил тебя, и наказать за это.

– А то, чего я хочу, не важно?

– Конечно, важно, – тихо отвечает он, хотя мы оба знаем, что это не так.

Я ничего не говорю, и через несколько секунд он снова включает зажигание. Проклятье. Меня достало играть с ним в эту игру. Я просто хочу расслабиться и почувствовать себя комфортно в своей новой жизни. Должен быть какой-то способ заставить его угомониться. Очень сложно думать, когда приходится постоянно играть. Мне нужно побыть одной.

Я смотрю на айфон, беспорядочно нажимаю на иконки, как будто не умею им пользоваться.

– Да! – тихо говорю я спустя несколько минут молчания.

– Что такое?

– Я наконец поняла, как открыть текстовое сообщение на этой штуке! Не знаю, зачем они сегодня все усложняют.

Он ничего не говорит, словно молодая девушка, которая не знает, как пользоваться айфоном, – самое печальное зрелище в его жизни.

– Можете высадить меня у торгового центра в районе Ярраламла?[5] – спрашиваю я, когда он снова расслабился. – Мой отец хотел, чтобы я помогла ему с покупками.

Андополис бросает на меня взгляд, явно собираясь возразить, но останавливает себя. Отлично. У меня прямо пальцы чешутся, так мне хочется курить, и я хочу показать, кто тут снова босс. Он заворачивает на парковку перед торговым центром, встает рядом с фургоном, потом поворачивается ко мне.

– Я понимаю, ты хочешь, чтобы все это закончилось, – говорит он, не выключая мотора, – но это не закончится, пока мы не поймаем виновного.

Его никогда не поймают. Кто бы это ни сделал, он уже далеко.

– Завтра я хотел бы восстановить твой путь в день похищения. Дорога домой от автобусной остановки, поездка на автобусе после работы. Ты должна что-нибудь вспомнить. Я хочу, чтобы ты попробовала, о’кей? Для меня.

– О’кей, – отвечаю я, глядя на него большими глазами, слегка приоткрыв губы. – Для вас.

Я замечаю, как его взгляд задерживается на моей белой хлопковой юбке и голых ногах. Но он быстро отводит глаза. Интересно, сколько раз ему придется прочитать «Аве Мария» за непристойные мысли, которые только что промелькнули у него в голове.

– Увидимся завтра, – говорю я, выскакивая из машины, и захлопываю за собой дверцу.


По дороге домой я курю без остановки, не зная, когда у меня появится следующий шанс. Медленно вдыхаю дым, чувствую, как расслабляется каждый мускул. Солнце взошло, но воздух свежий. По ногам у меня бегают мурашки, но это не страшно. Приятно провести несколько минут наедине с собой, когда за тобой никто не наблюдает. Я смотрю на свой новый телефон и следую за маленькой голубой стрелкой, которая ведет меня к дому Бек.

Я оглядываюсь через плечо на звук колес, неторопливо двигающихся за мной. Какой-то черный фургон. Похоже, он едет намного медленнее разрешенной скорости. Когда мы припарковались у торгового центра, рядом с машиной Андополиса тоже стоял черный фургон. Он что, следовал за мной все это время? Я отмахиваюсь от этой мысли. С Андополисом я совсем психованная стала. Заворачиваю на улицу Ребекки, фургон проезжает мимо. Я смеюсь над собственной паранойей и делаю глубокую затяжку. Наверное, следовало купить мятных леденцов. Милая маленькая Ребекка вряд ли была курильщицей.

Мой телефон дзинькает. Сообщение. Открываю эсэмэс: наверняка от мамы, которая хочет знать, когда я вернусь домой. Но это не от нее.

«Беги прочь». Больше ничего.

Скрежет колес – неожиданно фургон разворачивается и снова едет за мной вверх по улице. Мое сердце колотится. Он определенно преследует меня. Машина прибавляет ходу. Я тоже припускаю и бегу что есть сил к дому, по подъездной дорожке, через входную дверь. Захлопываю ее за собой и прислоняюсь спиной, тяжело дыша.

– Это ты, милая? – кричит с кухни мама.

– Да! – кричу я в ответ.

На мгновение я решаю, что расскажу ей о сообщении и фургоне. Но она, конечно, тут же позвонит Андополису, а я этого не хочу. Не хочу, чтобы у него появилась дополнительная причина заниматься этим делом. Я смотрю через мозаичное стекло во входной двери; улица пуста.

Я поворачиваюсь спиной к кухне, так чтобы мама не видела меня, и звоню на номер, с которого пришла эсэмэс.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже», – сообщает мне женский голос. Я опускаю телефон в карман и вхожу в гостиную.

Эндрю и Пол сидят рядом с отцом, который по-прежнему смотрит куда-то перед собой. По телевизору идут новости, но опять кажется, что никто не следит за происходящим на экране.

– Как все прошло? – спрашивает мама, входя в гостиную в неизменных резиновых перчатках.

– Винс еще не выстрелил себе в висок? – осведомился Эндрю.

– Все было хорошо, – отвечаю я, опускаясь на свободный стул. Кот Гектор прыгает мне на колени. Сворачивается клубком, и я почесываю его за ухом. Сердцебиение успокаивается, но я все еще паникую. Хорошо, что можно чем-то занять руки.

– Ты что-нибудь вспомнила? – интересуется Пол.

– Не совсем, – говорю я.

Мы смотрим новости. Новый премьер-министр проводит пресс-конференцию. Его невыгодно освещают сзади, большие уши выглядят преувеличенно розовыми. Смена кадра – женщины и дети сходят с небольшой лодки в сопровождении вооруженных мужчин в военной форме.

– Кто это? – спрашиваю я, осознавая, что мой вопрос может удивить их.

– Кто?

– Вот он, – уточняю я, когда на экране снова появляется премьер-министр.

– Ты не знаешь, кто такой Тони Эббот? – удивляется один из братьев, по-моему Эндрю.

Я опускаю глаза, разыгрывая смущение.

– Это наш премьер-министр, – поясняет отец.

Он по-прежнему пялится в телевизор. Пол и Эндрю смотрят на меня, но не с тем выражением, какого я ожидала. Они выглядят удивленными и смущенными, тогда как я рассчитывала на жалость. Я понимаю, что нужно разговорить братьев. Как правило, люди больше расположены к тебе, если удается завоевать их доверие.

– Вы помните, когда в последний раз видели меня? Это может помочь собрать все в единую картинку.

– Ты не помнишь?

– Не очень. Все как в тумане. – Я уже жалею, что не спросила их о чем-то другом. Прошлое – опасная тема.

– Ну, – начинает, если я не ошибаюсь, Эндрю, – должен сказать… ты была стервой!

Мы втроем смеемся, напряженность ослабевает. Я мысленно похлопываю себя по плечу.

– Неправда! – возражаю я, просто потому что такой ответ кажется правильным.

– Немного стервозной, Бекки. Ты сказала, что отведешь нас в бассейн, помнишь? А потом психанула, потому что нашла похабный журнал в моем рюкзаке, – говорит Пол.

– После этого мы тебя больше не видели, – добавляет Эндрю. – Как тут не развиться сексуальным комплексам!

Мы снова смеемся, хотя я замечаю, что один – почти уверена, что это Пол, – внимательно за мной наблюдает. Он как будто ждет от меня чего-то. Тут раздается стук в дверь, и я практически подпрыгиваю на месте. Слышно, как мама идет и открывает.

– Это к тебе, Бек, – зовет она.

Я выхожу, представляя себе мужчину, а за ним черный фургон, который ждет, чтобы увезти меня.

Он не сможет забрать меня отсюда, ему просто не позволят. Но женщина, стоящая на ступенях, выглядит деловой и успешной, в темно-зеленом жакете, такой же юбке и глянцевых тонких чулках. Ее светлые волосы собраны в пучок. Она смотрит на меня, как на привидение, открыв рот и вытаращив глаза.

– Бек? – Она устремляется вперед и крепко прижимает меня к себе. Я узнаю ее из видео.

Потом она отступает назад, по лицу текут слезы.

– Лиззи.

6

Бек, 12 января 2003 года

В тот день у Бек была утренняя смена. Но это не важно; она все равно не смогла толком поспать. Стул крепко подпирал дверную ручку, но подсознательно она понимала, что если это действительно нечто паранормальное, то стул вряд ли поможет. К тому же в комнате было жарко и душно. Несмотря на кондиционер, она чувствовала, как жара пробивается внутрь дома через кирпичную кладку и стекла. Сегодня обещали сорок три градуса.

Бек тихо лежала и прислушивалась к звукам внизу: родители уже встали. Вот мама сполоснула чашки, вот запищала посудомоечная машина, когда мама открыла дверцу. Низкое бормотание отца, маминого голоса совсем не слышно. Бек дождалась, пока хлопнет входная дверь и заработает мотор машины во дворе, потом откинула в сторону влажные простыни, поднялась и направилась прямиком вниз за водой.

У ее мамы был талант уничтожать любые следы своего пребывания в комнате. Кухня, как всегда, напоминала декорацию. А не помещение, где все они жили, и дышали, и ели. Даже раковина была абсолютно сухой, ни одной капельки воды. Бек улыбнулась про себя, потому что знала: когда проснутся близнецы, кухня будет выглядеть совсем по-другому. Проходя мимо стола, она провела пальцами по теплому дереву. Вчера вечером за ужином был момент, когда она хотела рассказать маме о тени. Но та, как обычно, была настолько сфокусирована на ее братьях, что едва смотрела на нее. Иногда мама словно забывала, что у нее есть еще и дочь. Правда, если быть честной, Бек знала: мама все равно ей не поверит. Она решит, что Бек или лжет, или сошла с ума.

Бек услышала хлопок. Не раздумывая, она тут же бросилась на пол, прижалась щекой к кафелю. Еще хлопок. Это не выстрел; во всяком случае, не похоже. Она поднялась и осторожно посмотрела через прозрачные кухонные шторы. Макс, сосед, прибивал расшатавшуюся доску в ограде. Бек выдохнула. Конечно, это был не выстрел. Как глупо. Но глянцевый блеск ружья никак не шел у нее из головы. Несколько месяцев назад она забралась в гардеробную родителей, собираясь примерить мамины новые кожаные туфли на каблуке. Просто чтобы посмотреть, сможет ли она в них ходить. Оно выглядело новым. На темном деревянном прикладе ни пятнышка; длинный ствол блестит. Она еще никогда не видела ружье вблизи. В прошлый раз его точно здесь не было. Она протянула руку, чтобы потрогать, – сталь оказалась холодной и гладкой на ощупь.

Набрав воды в стакан, Бек сделала большой глоток и чуть было не выплюнула обратно. Из крана с холодной водой шел такой кипяток, что обжег ей горло. Держа руку под струей, она ждала, пока вода снова станет холодной. Но холодной воды не было. Наверное, трубы снаружи нагрелись на утреннем солнце. Она поставила стакан – нарочно посередине пустого стола – и пошла наверх собираться на работу.


Когда Бек шагала вниз по улице к автобусной остановке, она снова испытала уже знакомое покалывание в затылке. Она повела плечами, стараясь избавиться от этого ощущения. Ей просто мерещится; наверняка. Но потом краем глаза она заметила какое-то движение. И тут же обернулась – это оказался просто ребенок, который уставился на нее. На вид ему было лет десять, и он расклеивал объявления на деревьях. На нем были коротенькие шорты с изображениями футбольных мячей. Белый пушок на ногах блестел на солнце.

– Ты его видела? – спросил мальчик.

Бек взглянула на бумагу в его руке. Объявление о пропаже мальтийского терьера. Мальчик клеил такое на каждое дерево. Он с надеждой смотрел на нее красными, заплаканными глазами.

– Нет, прости.

Он отвернулся, прежде чем Бек успела увидеть его изменившееся лицо. Бедный ребенок.

– Я буду смотреть в оба! – крикнула она.

Мальчик грустно улыбнулся ей через плечо и начал отрывать кусок скотча, чтобы приклеить объявление к следующему дереву.

Бек помнила, как родители расклеивали такие же объявления, когда пропала их кошка Молли. Но бросили затею через неделю и принесли домой сюрприз: крохотного черно-белого котенка. Гектора. Она расстроилась из-за того, что они решили так легко заменить Молли. Думали, что она даже не заметит разницы. Это было глупо, подумала она, садясь на скамейку на автобусной остановке. Никто не может просто так исчезнуть. Ты все равно где-то существуешь.


Через стекло Бек наблюдала, как Люк наполнял фритюрницу. С пустым взглядом, погруженный в себя. Ей нравилось, что она никогда точно не знала, о чем он думает. Правда, выражение его глаз менялось, когда он смотрел на нее; это нравилось ей особенно. Его взгляд всегда смягчался, в уголках глаз появлялись мелкие морщинки. Любопытно, какой он ее видит. Наверное, думает, что она вот так и проснулась – с идеальной кожей и прической. Что она юная и хорошенькая и легко относится к жизни. Ей было интересно, думает ли он о ней иногда плохо, считает ли ее глупой или наивной.

Когда она постучала в дверь и он поднял глаза, теплая дрожь пробежала по телу Бек.

– Впусти меня! – крикнула она. – Я здесь работаю!

– А волшебное слово? – спросил он, направляясь к ней.

– Болван? – крикнула она в ответ.

Он засмеялся и наклонился, чтобы отпереть замок. Бек смотрела на него, сидящего на корточках, и по телу разливалось странное приятное возбуждение. Если бы не стекло, разделяющее их, она могла бы протянуть руки и привлечь его голову к себе. Он поднялся, распахнул дверь, и Бек со стыдом почувствовала, как к ее лицу прилила краска.

– На этот раз вовремя, – заметил он.

– Только для тебя, – ответила она, проходя мимо и надеясь, что он не заметит ее пылающих щек. Она отнесла свою сумку в дальний угол, решив, что вернется к стойке, когда краска сойдет с лица.

– Думаешь, сегодня будет много народа? – спросила его Бек, прикрепляя насадки к автомату с колой.

– Ну, лично я не могу представить ничего более отвратительного, чем есть что-то во фритюре в сорокаградусную жару.

Когда они открыли все двери, снаружи уже ждала небольшая группа людей. Мэтти вбежал в кухню, завязывая на ходу фартук.

– Извини, дружище, – сказал он Люку.

– Ты же знаешь, мне все равно, – ответил Люк.

– Оладьи, – гаркнул какой-то мужчина средних лет, – кленовый сироп отдельно.

– Конечно, с вас три доллара и семьдесят пять центов. – Бек попыталась улыбнуться.

Когда они обслужили первую волну клиентов, в кафе снова стало тихо. Все сидели по одному и поедали свои завтраки.

– Почему он всегда просит кленовый сироп отдельно? – тихо спросила Бек у Люка. – Приходит сюда каждое утро. Знает, что у нас все заранее расфасовано и заправлено.

– Потому что он сноб, – ответил Люк, не понижая голоса. – Потому что это пригород, людям нравится важничать и кичиться, даже если они едят в хреновом «Маке».

Бек никогда об этом не задумывалась. Она наблюдала, как мать негромко журила ребенка, который кидался в нее жареной картошкой, и оглядывалась, не смотрит ли кто на них. Но не оборачивалась к стойке с кассой. Бек догадалась, что женщине, вероятно, все равно, видит ли ее персонал. Так как Бек работает в «Макдоналдсе», она не в счет, ее нечего стыдиться. Люк был прав; эти люди думают, что лучше ее и того места, где она работает, хотя сами постоянно сюда приходят. Эта мысль пробудила в Бек мощное желание преуспеть, сделать что-то невероятное и поставить их всех на место. Она только не знала, что именно должна сделать. Бек относительно хорошо училась в школе почти по всем предметам, но ни в чем особо не выделялась. Иногда они с Лиззи болтали о том, что откроют собственную имидж-студию. Вообще, все началось с шутки. Как-то раз они сидели в кафе Gus’s и рассматривали прохожих, а потом обсуждали, как бы переодели их при случае. Они решали, какой стиль подойдет тому или иному типу фигуры, какие цвета выгодно подчеркнут цвет лица и волос. В общем, сначала затея имела немного сволочной характер, но теперь они обе относились к этой идее вполне серьезно.

Люк и Мэтти стебались, стоя у плиты, отпускали грязные шутки, которые она не совсем понимала. Ей невыносимо хотелось участвовать в их разговоре, но она не собиралась вести себя, как младшая надоедливая сестра. Бек удивлялась, как они могут быть счастливы, работая здесь. Люку двадцать, а Мэтти как минимум двадцать семь. Однажды Мэтти рассказал ей, что учился писательскому мастерству в университете. Он написал несколько рассказов, которые были опубликованы в журналах, и даже закончил роман, правда, тот никуда не взяли, и Мэтти просто бросил писать. Это ее огорчило. Вот так отказаться от мечты. Но с Люком еще хуже. Он был действительно умный, хотя никогда не ходил в колледж. Иногда Бек казалось, что он просто не вписывается в эту жизнь. Бек была уверена, что, когда они наконец сойдутся, она поможет ему, заставит увидеть, что жизнь может быть потрясающей, если он чуть-чуть постарается.

– Мне всегда любопытно, о чем ты так напряженно думаешь, – сказал Люк.

Он смотрел на нее в упор. «Только не красней, только не красней», – думала она.

– О твоей заднице, – медленно произнесла она. – Не могу перестать думать о твоей заднице.

– Ты такая вульгарная! – Он поморщился. Мэтти на кухне взвыл от смеха, но прежде, чем Люк повернулся, чтобы достать картошку из фритюрного масла, Бек почувствовала, как ее щеки заливает краска.


День медленно тянулся и становился все жарче. Мэтти потел над гамбургерами, время от времени вставляя какую-нибудь реплику в ее с Люком разговор. Ей нравился Мэтти, но сейчас она хотела, чтобы его не было рядом. В его присутствии Бек должна была следить за тем, что говорит, стараться не флиртовать и не слишком показывать свои чувства. И все равно возможность работать с Люком окрыляла ее. Оба разговаривали с ней, как со взрослой, а не обращались как с глупым ребенком, который понятия не имеет, о чем они говорят, хотя иногда она именно так себя и чувствовала. Но это ей не мешало; было достаточно знать, что они держатся с ней на равных. Для себя она отмечала некоторые вещи, которые они упоминали. Дома нужно будет посмотреть в Интернете.

Под одним из столиков Бек заметила рюкзак. Черный, невзрачный, плотно чем-то набитый. Она пыталась игнорировать его; вероятно, сумку просто забыли. Вместо этого она играла с Люком в игру «Найди худшую татуировку». Так как день выдался жаркий, у людей, которые обычно не оголяют тело, вдруг не осталось выбора. И неожиданно стали видны все сморщенные проволоки на предплечьях и выцветшие дельфины на лодыжках. Однако спустя полчаса рюкзак все еще был на месте. Бек представила силу взрыва, если сумка взлетит на воздух; представила части их тел, лежащие в обугленном искореженном месиве.

Она указала Люку на рюкзак, но, когда тот направился к столику, остановила его.

– Что не так? – спросил он.

– Да сама не знаю. Не хочу показаться глупой. Мне просто жутковато, что он лежит там без присмотра.

– Увидели подозрительный предмет – сообщите! – крикнул Мэтти из кухни, пародируя телевизионную рекламу.

– Не в этом дело. Просто… – Бек осеклась. Она почувствовала себя глупо. Возможно, она просто пересмотрела новостей. Во время терактов они целыми днями смотрели их в школе.

Мэтти вышел из кухни, потирая бровь. Он как-то странно смотрел на Бек. Его крупная фигура вдруг стала величественной.

– Да ну, не будь идиоткой. Эти рекламные ролики просто расизм, – заявил он.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Такое может случиться. Уже случалось.

Мэтти сделал глубокий вдох и оперся руками о стойку. Он выглядел сердитым.

– Мы пытаемся искоренить аборигенов, отправляем беженцев в специализированный лагерь в Виллавуд, а тех, кто наконец выходит оттуда, демонизируем этой расистской пропагандой. Это как лозунги в поддержку Белой Австралии.

Сейчас Бек и правда почувствовала себя полной дурой. Она совсем не понимала, что он говорит.

– Если ты веришь в Судный день, – продолжил он, – всем нам крышка. Нас смоет волной, унесет в океан. То, что мы делаем, отвратительно, и все становится только хуже.

– А может, нас проглотит гигантский кит? – пошутил Люк.

– Моби Дик! – воскликнула Бек, и они вдвоем рассмеялись.

Мэтти ничего не сказал и вернулся на кухню. Бек снова захотелось, чтобы он исчез. Он немного напугал ее, назвав всех расистами и пообещав, что их смоет волной. Казалось, что он и ее включает в число этих всех. Однажды она уже слышала, как он возмущался. Называл Джона Говарда ксенофобом, и гомофобом, и как-то еще. Ее родители тоже были не в восторге от премьер-министра. Казалось, он вообще никому особо не нравится. Но Мэтти доходил до крайности.

Тут в кафе вошел мужчина, весь в поту, красный от солнца. Было видно, как он выдохнул с облегчением и надел рюкзак на плечи. Люк состроил гримасу, и Бек почувствовала себя глупо. Она ненавидела, когда на работе возникали неловкие ситуации. Подойдя к Мэтти, прислонилась головой к его плечу.

– Извини, – сказала она. – Просто эти рекламные ролики запугали меня. Я была дурой.

Он обнял Бек огромной рукой и прижал ее щеку к своей груди.

– Не извиняйся, Бекки. Теперь у меня угрызения совести! Иногда я забываю, что ты еще ребенок, потому что такая умная.

Непонятно, комплимент это или нет, но прижиматься к Мэтти было очень приятно, поэтому она не стала допытываться. Бек чувствовала себя такой защищенной, когда вдыхала его теплый запах пота. Казалось, с ней просто не может случиться ничего плохого.

– Эй, а как же я? – услышала она голос Люка и почувствовала еще больше рук вокруг себя.

– Идите работать, вы оба, – первым опомнился Мэтти, слегка отталкивая их от себя. – Слишком жарко для обнимашек!

Бек вернулась за кассу, по-прежнему улыбаясь. На работе она могла быть другой, теплой и искренней. Совсем не такой, как дома.

– Знаешь, в следующем месяце у меня день рождения, – сказала она Люку. – Что ты мне подаришь?

Семнадцать, ей будет семнадцать – значит, он может пригласить ее на свидание. Это был бы самый чудесный подарок.

– Вообще-то, у меня для тебя кое-что есть, – ответил он. – Секунду.

У нее уже начала кружиться голова от предвкушения, когда Люк вернулся со шваброй.

– С будущим днем рождения! Похоже, женский туалет затопило.

Бек хотела ответить что-нибудь остроумное, но в голову ничего не шло, поэтому она просто схватила швабру и бросилась в женский туалет.

Открыв дверь, она увидела, что вода на полу поднялась уже на один сантиметр. Кто-то не закрыл кран, и вода хлестала через край раковины. Бек прошлепала к крану и быстро повернула его. Она поняла: кран не просто оставили открытым, а кто-то это видел и пошел жаловаться Люку, даже не попытавшись помочь. Уборка займет у нее уйму времени. К тому же в туалете мерзко пахло, свежий кондиционируемый воздух сюда не доходил.

Слушая, как вода медленно капает с раковины, Бек потратила целый час, вытирая пол. То и дело приходилось прерываться, когда заглядывали покупатели, желающие воспользоваться туалетом. Когда она сообщала, что туалет затоплен, они с отвращением окидывали ее взглядом с головы до ног и выходили, как будто это была ее вина. Она ненавидела то, как выглядит в этот момент. Жалкой и грязной. К тому же она начала потеть. Не такой ей хотелось себя видеть. Если с обратной стороны зеркала и правда есть камера, хоть бы они не снимали, хоть бы сейчас была рекламная пауза или что-то еще. Это был один из редких моментов, когда она по-настоящему ненавидела свою работу.

Кажется, пол уже достаточно сухой. Прежде чем выйти из туалета, Бек взглянула на себя в зеркало, вытерла размазавшуюся подводку для глаз и поулыбалась для тренировки. Она выглядела очень даже ничего, возможно, не так свежо, но определенно не как человек, целый час вытиравший грязный мокрый пол в туалете. Открыв дверь, она услышала голос Лиззи; видимо, уже началась ее смена. Значит, время на кассе наедине с Люком подошло к концу. Бек убрала швабру и вернулась за стойку. Все трое замолчали и уставились на нее.

– Что? – спросила она. – От меня пахнет мочой?

Люк смущенно посмотрел на Лиззи.

– Извини, малыш, – сказала Лиззи. – Я думала, ты рассказала им о тени.

– Лиз! – воскликнула Бек, понимая, почему все смотрят на нее. Она так много думала о Люке, что та ночная тень напрочь вылетела у нее из головы.

– Ты в порядке? – спросил Люк. – Без шуток, это ужасно.

– Все хорошо, – ответила она.

– Ты уверена, что это была не игра света и тени, или сон, или что-нибудь еще? – спросил Мэтти.

– Уверена. – Она кивнула. – Вы не обязаны мне верить, но я знаю, что я видела.

Наверняка они думают, что она сошла с ума. Вот и доверяй Лиззи, она же растреплет все ее секреты; Бек нужно быть осторожной и следить за языком.

– Я тебе верю, – сказал Люк. – Если ты уверена, то я тоже уверен.

Бек распирали чувства.

– Правда?

– Конечно, – ответил он.

Лиззи отвернулась от них, и Бек надеялась, что это из-за чувства вины.

Тут в двери вошла ругающаяся семья, все с красными лицами. Очень несвоевременно. Люк начал вводить на мониторе их заказ, а Мэтти вернулся к грилю. Было обеденное время, и в «Макдоналдсе» постепенно стало собираться все больше людей. Лиззи поймала взгляд Бек за спиной у Люка.

– Прости, – проговорила она одними губами, и Бек знала, что это искренне.

Позже, когда поток посетителей спал и смена Бек почти закончилась, у них снова выдался шанс поговорить.

– Вчера мне кое-что пришло в голову. Возможно, это глупо, но стоит попробовать, – сказала Лиззи.

– И что же это? – спросила Бек.

– Ну, я вот подумала, а что делают люди в фильмах, когда происходят подобные вещи?

Бек абсолютно точно знала, что сейчас последует.

– Нужно провести сеанс экзорцизма!

Бек услышала недовольный вздох Мэтти из кухни. Он не сказал, что верит ей.

– Я не уверена, – ответила Бек.

– Почему? Если не сработает, ну и ладно.

– Думаю, мы должны попробовать, – сказал Люк.

Это удивило Бек, она всегда считала его скептиком.

– На самом деле я просто хочу попасть в твою спальню, – продолжил он.

– О, заткнись! – Она в шутку ударила его, но заулыбалась.

– Ну, ты все-таки подумай, – предложила Лиззи.

– О’кей, если произойдет что-нибудь еще, тогда мы это сделаем, – медленно произнесла Бек, – но, надеюсь, больше ничего не случится.

Лиззи подняла руку со скрещенными пальцами. Бек и думать не хотела, что такое может повториться. Даже представить не могла, что еще раз испытает подобный страх. Она взглянула на часы: ее смена закончилась.

– Я закончила. Ты все еще хочешь посмотреть вечером фильм? – спросила она Лиззи.

– «Поймай меня, если сможешь?» Да!

– Зуб даю, что вы идете только из-за Лео, – заявил Люк, прислоняясь к прилавку.

– Нет! – воскликнула Бек в тот же самый момент, когда Лиззи завизжала «Да!».

– Бек! – сказала Лиззи. – Не притворяйся, что у тебя не было алтаря Лео в комнате. Я видела!

– Заткнись! Просто говорят, это хороший фильм, ясно?

Люк поднял бровь и посмотрел на нее. На секунду она задумалась – может, и его пригласить. Нет, это будет странно. Бек подождет, пока он сам позовет ее на настоящее свидание. Она прошла в подсобку, переоделась в летнее платье и подхватила свой рюкзак.

– Ребята, пока! – крикнула она, с сожалением думая о том, что сейчас придется открыть стеклянную дверь и шагнуть в обжигающий послеобеденный зной.

7

2014 год

Несмотря на солнце, в воздухе ощущается морозность. На улице тихо, за исключением легкого шуршания ветерка в сухих осенних листьях и хруста гравия под моими ботинками. Если напрячься, можно услышать урчание автомобиля Андополиса, который катится за мной, пока я возвращаюсь домой тем же путем, что и Бек в последний раз. Но я стараюсь игнорировать этот посторонний звук и наслаждаюсь моментом. Сегодня холоднее, чем вчера. Я держу руки сжатыми в карманах куртки.

Мама хотела выбросить мою куртку: бурое пятно от крови на подкладке так и не отстиралось. В шкафу висело старое пальто Ребекки, нежно-голубого цвета с искусственным мехом на капюшоне. У девочки действительно пошлый вкус в одежде, хотя, возможно, такие вещи были в моде. Я не помню. Вообще, я без проблем могу носить ее пальто – какая разница, на мне и так ее одежда вплоть до нижнего белья, – просто приятно по-прежнему иметь что-то свое. Хотя по правде, эта куртка не моя. А Питера.

Какое-то время он был отличным бойфрендом, с выгоревшей на солнце копной волос и своим постоянным энтузиазмом. Мы оба не работали, поэтому все солнечные дни проводили на пляже. Это было в прошлом году, во время моего увлечения серфингом. Мой гардероб состоял из шорт марки Roxy и вьетнамок. Хотя мы, девочки, не особо серфили; должны были просто сидеть на берегу и смотреть на своих парней. Другим девушкам это, похоже, нравилось. Они носили бикини и работали над своим загаром. Мне это быстро надоело. Я купила доску для серфинга и пыталась заставить Питера научить меня, но он раздражался и терял терпение. Он одолжил мне эту куртку, когда я замерзла на пляжной вечеринке. Потом я застукала его целующимся с одной из тех девчонок в бикини. Я оставила себе куртку не на память, а потому что понимала: денег купить другую у него нет. В прохладные зимние дни мне будет тепло в ней от одной мысли, что он мерзнет.

Я запахиваю куртку плотнее, вдыхаю сладкий запах розовых садов и постриженных газонов. Быть кем-то другим – будоражащее, но и изматывающее чувство. Я наслаждаюсь редким моментом, когда мне не нужно притворяться.

– Остановись здесь! – кричит Андополис из машины.

Он съезжает на обочину и направляется ко мне.

– Ты что-нибудь вспомнила? – кричит он.

Я уже прошла пол-улицы, на которой жила Ребекка, стою в пяти домах от ее двери. Жду, пока Андополис подойдет ближе, и говорю:

– Я помню страх.

– Что еще? – тихо спрашивает он.

– Я думала, что одна.

– Но это не так?

Я думаю о вчерашнем черном фургоне.

– Помню звук ускоряющейся машины.

– Продолжай, – говорит почти шепотом. Он взволнован.

– Визг колес.

– А потом?

– Темнота.

– А затем?

– Это все.

– Ты запомнила машину? Марку, модель? Хотя бы цвет?

Я задумываюсь, стоит ли сказать, что это был черный фургон, но решаю – лучше не надо. Стараюсь не думать о той эсэмэске. Скорее всего, ее отправил человек, управлявший фургоном. Возможно ли, что именно он похитил Бек?

Я разрываюсь с выбором. Если я дам Андополису номер, с которого пришла эсэмэска, он найдет водителя и, возможно, выяснит правду – о Бек, но и обо мне.

– Нет, – наконец говорю я. – Ничего.

– Ты уверена?

– Да.

Он снова пристально смотрит на меня, словно пытаясь разгадать что-то в моем взгляде или изгибе губ. Как будто думает, что я лгу.

– Откуда вы знаете, что все случилось именно на этом месте? – спрашиваю я.

– Мы отследили твой телефон и нашли его здесь. – Андополис ткнул в розовый куст справа от меня. – Он валялся под тем кустом.

Значит, вот где это случилось, на этом самом месте. Я представляю, как эта улица выглядела в темноте, как заколотилось сердце Бек, когда рядом с ней затормозила машина, как они боролись. Она была почти дома.

Прошлое словно повторяется. Я заставляю себя поверить, что фургон вовсе не следовал за мной. Наверное, он просто ехал в том же направлении, вот водитель повеселился, когда я вдруг бросилась наутек. А отправитель СМС просто ошибся номером. Иначе и быть не может. Никто даже не знает, что Бек дома. Они не могут быть связаны. Это просто паранойя.

– Залезай, я отвезу тебя домой, – предлагает он.

– Но мой дом в нескольких шагах, – отвечаю я.

– Садись, Бек.

Я послушно иду к машине и забираюсь на пассажирское сиденье. Андополис садится на место водителя и закрывает дверь, но мотор не заводит.

– Я знаю, ты не хочешь встречаться с психологом.

Я ничего не отвечаю. Опять это дерьмо.

– Поэтому я договорился о сеансе гипноза. Это реально поможет тебе восстановить память.

Сеанс гипноза – худший из возможных вариантов. Мне нужно быстро что-то придумать. Если они и правда загипнотизируют меня, я могу махом во всем признаться. Я делаю глубокий вдох.

– Так хорошо быть дома, – говорю я дрожащим голосом. – Когда я думаю о случившемся, то… то это как большая черная дыра, полная страха и боли, но это все. Думать от этом – словно возвращаться туда.

Он смотрит на меня, его глаза ищут чего-то, но не находят.

– То есть ты не хочешь знать, что произошло?

– Нет! Просто… – Я бы соображала лучше, если он перестанет пялиться. – Думаю, сейчас это будет слишком больно. Я просто живу настоящим.

Он ничего не говорит. Молча пялится. Наверное, вот так он смотрел на Лиззи много лет назад в кабинете для допроса.

– Я думал, что знаю твое лицо лучше, чем собственное. Я провел столько времени, разглядывая твои фотографии. Всматриваясь в твои глаза и пытаясь раскрыть секреты, которые ты хранила. Но сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что я совсем не знаю твоего лица.

Черт. От его тихого голоса у меня волосы на руках встают дыбом. Я слышу в нем едва сдерживаемую ярость. Мне было бы не так страшно, если бы он кричал.

– Но вы не нашли меня, разве не так? – говорю я. – Я ждала, но никто так и не пришел мне на помощь. Мне самой пришлось спасать себя. А сейчас просто оставьте меня в покое.

– Прости, Ребекка, но я не могу этого сделать, – отвечает он, – пока не узнаю, кого ты покрываешь.

– Никого! – кричу я. Сейчас это действительно ложь, интересно, чувствует ли он это. Возможно, я покрываю убийцу Ребекки.

Я выскакиваю из машины и бегу к дому. Внутри меня закипает злость. Не только потому, что он раскусил меня, но потому, что никак не отстанет. Его больше волнуют ответы на вопросы, чем сама Бек. Он не просто хороший парень, которого мучит чувство вины. Я его ужасно недооценила. Было что-то мерзкое в том, как он говорил. Не могу сказать, на кого он так сердился – на самого себя или на меня. Возможно, на обоих. Не важно. Это дело почему-то сводит его с ума, и похоже, он думает, что единственный способ вернуть себе покой – это раскрыть преступление. Я никогда не верила в искупление грехов, а он верит. И хочет моего прощения, но я никогда не смогу дать его ему.

Единственное, что говорило в мою пользу, – это ДНК-тест, абсолютное доказательство того, что я Ребекка. Не будь этого, думаю, он давно бы уже раскусил меня.

Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он такой эгоист. Я ненавижу его, но не могу этого показать. Мне нужно как-то склонить его обратно на свою сторону. Если он думает, что я кого-то защищаю, то может начать копать. Задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

Я распахиваю дверь своей спальни. Мама стоит в комнате, спиной ко мне, от неожиданности она вздрагивает.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, сердясь уже на нее. Почему она в моей комнате? Она нашла сигареты под кроватью? Сейчас она тоже во мне сомневается?

– Я просто убиралась, милая, – говорит она, поворачиваясь ко мне. За ней я вижу застеленную кровать. – Прости.

– Ой, извини. Просто… – Я не знаю, что сказать.

– Нет, ты права. Я должна была спросить. – Она опускает глаза, почти съеживается, как будто ждет удара. Я наклоняюсь, чтобы обнять ее, и чувствую, как ее тело напрягается.

– Спасибо, что ты прибралась в моей комнате. Ты лучшая в мире мама. – Ее тело чуть расслабляется. – Я так рявкнула, потому что у меня снова разболелась рука.

– О, Бекки, нужно было сказать. – Она отстраняется и берет мою руку, внимательно смотрит на повязку. – Ты записана к врачу завтра утром. Может, позвонить и перенести на сегодня?

– Нет, ничего. Я могу подождать до завтра. – Я забыла о завтрашнем приеме. Мне должны сделать перевязку, но на рану смотреть абсолютно не хочется.

– Хорошо. Ладно, я принесу тебе ибупрофен и заварю чай, прежде чем ты пойдешь к Лиззи.

– О’кей, спасибо, мама.

Она выходит из комнаты и осторожно прикрывает за собой дверь. Я чувствую себя скверно, что разговаривала с ней так, хотя, по-моему, она чересчур расстроилась, прямо как на кухне, когда уронила чашку.

Теперь, когда у меня появилась новая жизнь, я во что бы то ни стало хочу ее сохранить. Я так долго ощущала себя потерянной и одинокой, что это стало казаться нормальным. Я думала, что свобода и защита – вот все, чего я хочу от этой игры, но, похоже, игра перерастает в нечто большее. Оказалось, иметь семью – это так здорово; а заполучить маму – даже лучше, чем я себе представляла. Невольно я даже начинаю переживать о ней. Правда, теперь я знаю, что могу контролировать ее своим гневом, хотя надеюсь, мне не придется прибегать к такому методу.

Я опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать. Моя пачка сигарет все еще там. Нужно найти место понадежнее. Подростком я прятала презервативы в носках – может, снова попробовать этот тайник? Я открываю ящик с нижним бельем Бек и вытаскиваю пару школьных гольфов. Когда я разделяю их, на пол выпадает что-то тяжелое. Подняв предмет, я не сразу понимаю, что это такое, но потом догадываюсь. Это чернильная бирка. Такие прикрепляют в магазинах к одежде; если попытаться оторвать ее самостоятельно, то из нее вытекут неотстирывающиеся чернила. Вокруг выпавшей бирки небольшой круг ткани, обрезанной так идеально, что я не могу сдержать улыбку. Я кладу ее обратно в носок и начинаю рыться в нижнем белье в поисках чего-нибудь более подходящего. В дальнем углу лежит фотокарточка, свернутая в крохотный квадрат. Лицо Бек крупным планом, улыбающееся и совсем юное. Она держит коричневого кота, прижимаясь щекой к его голове.

Я сажусь на кровать, разглядывая фотографию. Это не Гектор, тот черно-белый. Видимо, предыдущий любимец. На ошейнике выгравировано имя Молли. Как странно, что Бек это прятала. Я кладу фотографию, и меня одолевает печаль. Я только что инсценировала последние шаги этой девушки. Если Бек действительно схватили на улице, то, скорее всего, она уже мертва. Семья думает, что дочь снова с ними, но она никогда не вернется. На мгновение я задаюсь вопросом, не лежит ли поблизости ее тело – скелет, зарытый где-то в этом городе. Меня передергивает; лучше об этом не думать.

Снова набрав номер, с которого пришло СМС, я слышу все то же «выключен или вне зоны действия сети». Я кручу телефон на ладони, размышляя, стоит ли отправить в ответ сообщение. Но в конце концов решаю, что лучше не играть с огнем. Кто бы это ни был, я не хочу его злить.

Вот о ком нужно думать, так это Андополис. Он теряет терпение. И что еще хуже – начинает сомневаться во мне. Пока я под защитой полиции и семьи, мужчине из фургона до меня не добраться, но одно неверное движение, и Андополис сможет надолго упрятать меня в тюрьму. Необходимо дать ему какие-то детали, чтобы переключить его внимание.

Я ввожу имя Ребекки в поисковик телефона. Выходит множество страниц с результатами. Я нажимаю наобум: полиция опасается, что тело Ребекки Винтер сгорело и вряд ли будет обнаружено. Ссылка загружается, статью предваряет фотография Андополиса. Черные волосы, никакой дряблости в лице, хотя вид очень усталый. Он стоит за кафедрой, рот приоткрыт на полуслове. Я пробегаю глазами по статье.

«По заявлению главного следователя Винсента Андополиса, полиция опасается, что тело Ребекки Винтер могло сгореть в канберрских лесных пожарах 18 января.

«Ушла ли Ребекка по собственной воле или стала жертвой преступления, еще расследуется, – сказал он. – Однако близость пожаров к дому семьи Винтер и время исчезновения девушки заставляют Федеральную полицию Австралии полагать, что останки Ребекки Винтер вряд ли будут обнаружены».

Перед глазами у меня появляется ее лицо, так похожее на мое, все объятое пламенем. Обожженное. Я не хочу представлять это.

«Я дал обещание семье Винтер – если их дочь жива, я найду ее».

Главный следователь Андополис не ответил на вопросы, если ли у полиции какие-то подозреваемые на данный момент».


Единственное, чего я хочу, – это остаться дома. Побыть с мамой, может быть, приготовить что-нибудь вместе. Я чувствую себя измотанной, просто без сил, и рука снова разболелась. Но пора идти к Лиззи. Позавчера она заскочила ненадолго. Лиззи стояла в дверях, плакала, всхлипывала и говорила, что должна вернуться на работу, но не уходила. В итоге она взяла с меня обещание навестить ее сегодня и прислала свой адрес со смайликом. Меньше всего мне хочется идти туда, но все считают, что я жду не дождусь, чтобы повидаться с Лиз. В конце концов, она лучшая подруга Ребекки. Было бы странно избегать ее.

Я отыскиваю в шкафу Бек платье, которое смотрится более или менее «по-взрослому», и быстро одеваюсь. Вчера Лиззи выглядела такой ухоженной, несмотря на сопли; будет странно явиться в детской одежде. Я решаю взять сигареты с собой; это проще, чем прятать их. Возможно, у меня даже появится шанс покурить, если я останусь на минутку одна. Когда я спускаюсь вниз, на кухонном столе меня уже ждет чай, а рядом упаковка ибупрофена.

– Мы вместо мамы отвезем тебя к Лиззи, о’кей? – говорит один из близнецов, входя в кухню.

– Мы почти не провели с тобой времени! – кричит другой из гостиной.

– Уверены, что это не затруднительно для вас? – Вообще-то я рассчитывала на молчаливую поездку с мамой, чтобы продумать план игры для встречи с Лиззи.

– Нет, нам по пути, – отвечает первый близнец, прислоняясь к дверному косяку. – Я собираюсь навестить друзей из мединститута, которые работают здесь в больнице.

Должно быть, это Эндрю.

– О’кей, спасибо. – Я быстро запиваю обезболивающее водой, чай оставляю нетронутым. Выходя из дверей, замечаю маму, которая протирает безупречно чистые полки в гостиной.

– Пока, мама, – говорю я.

– Пока, – говорит она, не поворачиваясь ко мне. Я медлю, но она продолжает убираться, словно меня нет.

– Пойдем, – зовет Пол за спиной. Я отворачиваюсь и иду по дорожке к машине. Эндрю разрешает мне сесть на переднее сиденье рядом с Полом, а сам забирается назад. Очень хочется курить.

Пол наклоняется ко мне и осторожно касается следов от желтого синяка сбоку на моем лице.

– Больно?

– Нет, – отвечаю я. Все практически прошло.

Пол улыбается мне.

– Хорошо.

– Каково это – вернуться домой, странное чувство? – спрашивает Эндрю, в то время как Пол выруливает с подъездной дорожки.

– Просто супер, – отвечаю я, поворачиваясь к нему. У него волосы зачесаны на лоб, а у Пола назад.

Нужно запомнить это – иначе они кажутся идентичными вплоть до веснушек.

– Мы очень скучали по тебе, – говорит он.

Я снова поражена, насколько он привлекателен. Они оба. Я краснею от смущения и поворачиваюсь обратно. А я ведь считаюсь их сестрой.

– Я тоже по вас скучала, – отвечаю я.

– Хорошо, – подает голос Пол. – Мы не хотим, чтобы ты снова ушла.

Я смотрю на его профиль. Как странно, что он говорит такое. Как будто это Бек приняла решение уйти. Потом до меня наконец доходит; я понимаю, почему они так сдержанны со мной. В душе они считают, что Бек сбежала. Вероятно, думают, что она бросила их.

– Я не хотела оставлять вас, – мягко говорю я. – У меня не было выбора.

Они ничего не отвечают.

– Я люблю вас обоих больше всех. – Я стараюсь, чтобы в моем голосе звучало как можно больше боли и любви.

– Мы знаем, – отвечает Пол. – Мы тебя тоже любим.

– Иди сюда! – Эндрю наклоняется вперед и обнимает меня.

– Как сентиментально! – говорит он мне в ухо. Я чувствую легкое покалывание на коже там, где он касается меня, но стараюсь не обращать внимания.

– Ага, я уже думал, Эндрю распустит нюни.

– А сам-то? Я помню, как ты проплакал всю ночь из-за Бек, когда мы были маленькими, – отвечает Эндрю, и оба смеются. Мне это кажется грубоватым, но я смеюсь вместе с ними, не желая потерять новообретенную солидарность.

Пол притормаживает перед маленьким кирпичным зданием белого цвета.

– Увидимся позже, аллигатор! – говорит он. Наверное, это и есть дом Лиззи.

– Пока, ребята! – прощаюсь я и выхожу из машины, испытывая сильное облегчение, что неловкая ситуация завершилась, и неменьший ужас от того, что ждет впереди.

Волнуясь, иду к входной двери и на ходу пытаюсь представить, в какой роли Лиззи хотела бы меня видеть. Я вспоминаю девчонок в школе, у которых были близкие подружки. Не разлей вода, они ходили под руку и обменивались шутками, понятными только посвященным. Да разве такое можно сыграть?

На видео, которое показал мне Андополис, Лиз сказала, что они с Бек были настолько близки, что она заметила даже изменившуюся осанку подруги. Конечно, десять лет разлуки играют мне на руку, но все равно. Это будет по-настоящему тяжело. Я прикидываю, получится ли быстренько курнуть за домом, но Лиз уже распахивает входную дверь – я даже не успеваю постучать.

– Привет, крошка! Я услышала твои шаги. Входи.

Говоря это, она не смотрит на меня, потом резко поворачивается на каблуках. Я следую за ней в дом. Он чудесно обставлен – простая мебель и много картин на стенах.

– Я думала, мы посидим снаружи, но уже прохладно, поэтому я накрыла стол в гостиной.

– Отлично, – отвечаю я, садясь на диван. В центре кофейного столика стоит бутылка красного вина, рядом два бокала. Лиз собирается сесть в кресло напротив меня, но вдруг останавливается.

– Может, ты предпочитаешь белое? У меня в холодильнике есть белое вино, если хочешь.

– Красное подойдет.

– О’кей, хорошо, – успокаивается она и садится. Секундное молчание, потом она снова вскакивает. – Схожу принесу сыр.

Она нервничает и очень старается. Сейчас я рада, что переоделась в более взрослую одежду, прежде чем прийти сюда. Она суетливо возвращается с тщательно подготовленной сырной тарелкой и ставит ее на стол между нами, затем садится, но тут же наклоняется вперед и снова начинает что-то поправлять и перекладывать. Я хватаю ее за руку.

– Лиззи, – говорю я, глядя на нее, – хватит. Это я.

Одно мгновение мы смотрим друг на друга в тишине. Потом она начинается смеяться, немного истерично.

– Твою мать, извини, – говорит она. – Это просто безумие, что я даже не знаю, как себя вести.

– Тогда открой вино, – говорю я.

– Хорошая идея.

Лиззи берет бутылку, отрывает фольгу и начинает закручивать штопор. Я замечаю, что ее руки дрожат, когда она пытается вытащить пробку. Не справившись, она снова начинает смеяться.

– Давай попробую? – предлагаю я.

Она поднимает на меня глаза. Они наполняются слезами, и она подносит руку к губам.

– Где ты была, Бек? – шепчет она. – Что случилось?

– Я не помню, – тихо отвечаю я. Впервые мне становится не по себе от этих слов, да что там – я чувствую себя ужасно. Лиззи так отчаянно хочет получить ответы, а у меня их нет. Она плачет, а я смотрю себе на колени и жду, пока она перестанет. Все время, что я сижу там, какая-то неоформившаяся мысль не дает мне покоя. На подсознательном уровне я знаю, что это нечто важное, но не могу уловить, что именно.

– Прости, – вдруг говорит Лиззи, прерывая мои размышления. – Прости, ради бога. Я не хотела этого.

– Все в порядке. – Когда люди наконец престанут извиняться передо мной. У меня уже появляются угрызения совести.

Она опускает бутылку на стол и встает, чтобы принести носовые платочки. Я беру бутылку и вытаскиваю пробку. Она выскакивает с глухим хлопком. Наполняю оба бокала и, пока Лиззи стоит спиной, залпом выпиваю свой и наливаю заново. Она опять садится напротив – лицо заплаканное, тушь слегка размазалась, – а у меня по телу разливается тепло от алкоголя.

– Будем здоровы. – Я поднимаю бокал.

– Будем, – отвечает она и чокается со мной.

– Кстати, у тебя чудесный дом. – Я пытаюсь перевести разговор на безопасную тему.

– Спасибо.

– Ты живешь здесь одна?

– Да. Купила этот домик в прошлом году. Я стала немного домоседкой.

– Ну, я тоже не против побыть дома. Стараюсь пока не очень высовываться. – Я наклоняюсь вперед и подцепляю крекером сыр.

– Разумно, – соглашается она. – Хотя жаль. Мы могли бы сходить в Gus’s, съесть яичницу.

– Немного поздновато для завтрака? – смеюсь я и пробую сыр – идеальный насыщенный вкус и текстура. Когда я поднимаю глаза, то осознаю, что Лиззи как-то странно на меня смотрит. Должно быть, я ляпнула что-то не то. Я снимаю куртку, надеясь, что перевязанная рука отвлечет ее.

– Я помню, откуда оно у тебя! – заявляет она, глядя на мое бирюзовое платье Scanlan & Theodore.

– Я тоже, – говорю я. – Чтобы заработать на него, я пятьдесят часов заворачивала бигмаки.

Она опять странно на меня смотрит. Тут раздается стук в дверь.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Не знаю, я никого не жду. – Она поднимается и снова бросает на меня подозрительный взгляд.

Я вспоминаю чернильную бирку в ящике Бек. Идиотка. Конечно, она его украла. Пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы исправить свою ошибку, но Лиззи уже подошла к входной двери.

– Сейчас неподходящее время, – слышу я Лиззи.

– Не злись на меня, – говорит мужской голос. – Я ненавижу, когда ты на меня злишься.

– Тогда не делай этого.

– Ну же, впусти меня. Обсудим все спокойно.

– Сейчас правда не время.

– Ты просто упрямишься.

– Ничего подобного!

– Тогда что это за секрет?

Я слышу шаги.

– Джек! Стой!

Я оборачиваюсь – в дверях стоит высокий лохматый парень. При виде меня у него округляются глаза и отвисает челюсть. Я постепенно начинаю привыкать к этому взгляду: шок и недоверие, словно я ходячий мертвец.

– Привет, – говорю я.

– Иди сюда! – приказывает Лиззи, затаскивая его в кухню. Он позволяет увести себя, но продолжает таращиться на меня, пока не скрывается в коридоре.

– Какого черта? – слышу я его шепот.

– Она вернулась, – шепчет в ответ Лиззи.

– Где она была?

– Я не знаю. У нее амнезия или типа того.

Секундное молчание. Я улыбаюсь. Амнезия звучит так нелепо.

– Почему ты не сказала мне, что она вернулась? – Он повышает голос. – Я твой брат!

– Я сама только что узнала!

– Все равно! Ты должна была позвонить мне.

– Я должна была соблюдать осторожность. Мы не хотим, чтобы это попало в СМИ.

– О, да ладно тебе, дело не в этом. Ты знаешь, что я могила.

– Это действительно важно! К тому же я все еще злилась на тебя.

– Ну а теперь я злюсь!

Он выходит из кухни и возвращается в гостиную.

– Привет, Бек, – обращается он ко мне. – Извини, что вытаращился на тебя. Я не знал.

– Ничего, – отвечаю я и чувствую себя неловко оттого, что сижу, в то время как они стоят в другом конце комнаты и смотрят на меня.

– Наверное, я пойду, – наконец заявляет Джек, глядя на свои ботинки, коричневая челка закрывает его лицо.

– Не подбросишь меня домой? Я очень устала, – объясняю я Лиз. На самом деле я боюсь оступиться. Разговаривать с Лиз – это как гулять по минному полю; она слишком хорошо знала Бек.

– Уже? Ладно. Конечно.

– Да. Нет, то есть хорошо. В порядке, – запинается он.

Я поднимаюсь и надеваю куртку.

– Спасибо за все, Лиз. Была очень рада повидать тебя.

– Я тоже, – говорит она, но вид у нее обиженный и сконфуженный.

Джек и я идем к его машине, которая припаркована на противоположной стороне дороги. Он косится на меня краем глаза, но каждый раз, когда я поворачиваюсь к нему, он смотрит в сторону.

– Осторожно, – предостерегаю я. – Ты во что-нибудь влетишь.

Он смеется.

– Наверное, я просто в шоке, – говорит он, снимая блокировку с машины. Он забирается внутрь и тянется, чтобы открыть дверцу с моей стороны. Это старый раздолбанный автомобиль с замызганной обивкой. Джек кажется слишком большим для него. Ему приходится немного пригибать голову, чтобы не касаться крыши. Снова ловлю его на том, что он пялится на меня, пока я пристегиваюсь. Любопытно, насколько хорошо они с Бек знали друг друга.

– Так и будешь таращиться или наконец обнимешь? – спрашиваю я.

– Извини. Вот я чудик, – говорит он, наклоняясь вперед и нежно притягивая меня к себе. Неожиданно от его прикосновений по коже у меня побежали мурашки.

Он включает зажигание и отъезжает от края тротуара. Если я склоню его на свою сторону, то могу использовать в своих интересах и заставить убедить Лиз, что я Бек. Знаю, сегодня я наделала ошибок. Нужно заняться устранением последствий.

– Не могу поверить, что она не сказала мне! – неожиданно восклицает он.

– Она сказала, что злилась на тебя, – напоминаю я.

– Ты это слышала?

– Конспираторы из вас так себе. Вы же шепчетесь в полный голос.

– Извини. Но все равно она должна была сказать мне.

– Согласна, должна была. – Людям нравится, когда ты принимаешь их сторону.

– Спасибо, – говорит он, останавливаясь на светофоре. Поворачивается, чтобы снова взглянуть на меня, но на этот раз у него другой взгляд. Шок прошел; теперь Джек тепло улыбается. Он смотрит на меня с каким-то благоговением, словно я прекрасное мистическое существо. Ему нравилась Бек. Ему нравлюсь я.

– Возьми у Лиз мой номер, – предлагаю я. – Было бы круто потусить вместе.

– О. Да. Было бы, эмм, того, круто. – Он краснеет. Тут машина сзади начинает гудеть, Джек подпрыгивает на сиденье и поворачивается лицом к дороге. Светофор горит зеленым, и машины, которые были впереди, уже отъехали на приличное расстояние.

– Твою мать. Вот дерьмо. Ой, извини, – говорит он, переключая передачу. Я смеюсь. Возможно, он мне тоже немного нравится.

Я оборачиваюсь и смотрю на разъяренных водителей. Тут я вижу его, и мое сердце уходит в пятки. Через несколько машин за нами черный фургон. Когда мы разгоняемся, я снова оборачиваюсь, но солнце отражается в тонированных стеклах. Лица водителя не видно.

8

Бек, 13 января 2003 года

У нее во рту что-то было, и это что-то мешало ей дышать. Она вздрогнула и проснулась, хватая губами воздух. Что-то мягкое и теплое размазалось по пальцам, когда она почесала лицо. Лиззи умирала со смеху.

Бек взглянула на свою руку. Та была вся в растаявшем шоколаде.

– Вот ты сучка! – вскрикнула она.

Однажды Лиззи уже так делала, когда Бек ночевала у нее: накладывала дольки шоколада на губы Бек, чтобы посмотреть, какой величины получится башня, прежде чем подруга проснется. Бек напрыгнула на Лиззи, размазывая шоколад ей по лицу. Лиззи пыталась оттолкнуть ее, размахивала подушкой и визжала.

Дверь спальни открылась, и отец Лиззи просунул в комнату свою блестящую лысеющую голову.

– Девочки, у вас тут все в порядке? – спросил он и медленно оглядел обеих. – Я ведь не помешал?

Бек представила, как это выглядит – она, полураздетая, сидит верхом на Лиззи в постели. Она слезла и натянула одеяло на свою короткую футболку.

– Заткнись, пап! – недовольно протянула Лиззи.

Он приподнял бровь, посмотрел на них и снова закрыл дверь.

– Господи, иногда он так достает! – сказала она.

– Он не такой ужасный. У него хотя бы есть чувство юмора, – возразила Бек.

– Да, наверное. – Лиз пыталась оттереть шоколад со щек.

– Чур, я первая в душ! – выкрикнула Бек, спрыгивая с кровати, прежде чем Лиззи успела ее остановить.

Она приняла быстрый холодный душ. Как раз то, что надо, чтобы избавиться от растаявшего шоколада и сонливости.

Бек была рада, что переночевала у подруги. Они отлично провели вечер в Мануке и посмотрели «Поймай меня, если сможешь», и сама мысль о том, чтобы пойти домой и беспокоиться о тени, которая появлялась в ее комнате накануне, казалась глупой. Бек действительно была готова забыть обо всем этом.

Пробегая в спальню Лиззи в одном лишь полотенце, обмотанном вокруг тела, она узнала хеви-метал, доносившийся из комнаты Джека. Какая странность слушать такую музыку с утра пораньше. Она закрыла дверь в комнату Лиззи и несколько секунд наблюдала, как подруга перебирает одежду. Она негромко подпевала радио и покачивала задом.

Бек не удержалась:

– Говорю тебе, здесь все кипит, так что снимай давай свой прикид. – Бек притворилась, что читает рэп.

Лиззи со смехом обернулась.

– Совсем не так!

Бек запрыгнула на кровать, ерничая и танцуя в своем полотенце.

– Я вся вспотела, понюхай мое тело, – пела она тонким голосом, стараясь попадать в мелодию.

– Фу! – засмеялась Лиззи и в шутку ударила Бек полотенцем, которое было перекинуто у нее через плечо.

Бек с восхищением представила, как это выглядит со стороны. Прямо сцена из кинофильма.

– О мой бог, ты такая горячая! – пропела она, изображая гипертрофированный австралийский акцент.

– Боже мой, ты сли-и-и-шком секси! – дико захихикала Лиззи и направилась в ванную, оставив дверь приоткрытой. Бек присела на кровать, отдуваясь. Вот тебе и душ – она уже снова начинала потеть. Надевая трусики и лифчик, Бек вдруг захотела, чтобы Джек прошел мимо двери и увидел ее сейчас. Но он не появился, поэтому она надела вчерашнее летнее платье, сама подошла к его комнате и встала в дверном проеме.

Джек лежал на кровати, полностью одетый. Бек чуть согнула одну ногу и подалась вперед, пытаясь изобразить расслабленную и непринужденно сексуальную позу.

– Привет, – сказала она.

Джек поднял глаза и побледнел, потом быстро сел.

– Привет. – Откинул челку со лба и пристально посмотрел на Бек. Она помнила, каким был Джек раньше: розовощекий старший брат, который всегда с радостью играл с ними. Сейчас, в своих футболках для металлистов и грязных джинсах, он выглядел немного нечистоплотно.

– Зачем ты слушаешь это прямо с утра? – спросила она.

– Не знаю. Нравится, – ответил он.

Бек оглядела его комнату. Настоящая свалка. По всему полу разбросана одежда, и пахнет потом и дезодорантом. Стены покрыты постерами музыкальных метал-групп; почетное место занимает огромный серебристо-фиолетовый плакат Black Sabbath[6].

– Получше, чем Нелли[7], – добавил он. Значит, слышал, как Бек пела. Какой позор. Он ухмыльнулся и на секунду стал похож на себя прежнего. Если не обращать внимания на плохую кожу и ужасную одежду, вообще-то он очень даже симпатичный.

– Лучше Нелли ничего нет, – возразила она и тоже расплылась в улыбке.

– Слушай, э-э, извини за недавнее, – вдруг сказал Джек.

Бек не сразу поняла, о чем он. Потом сообразила: Джек имеет в виду их столкновение в холле, когда она была в одном бикини.

– Ой, не нужно за это извиняться. – Лучше бы он вообще ничего не говорил.

– Не. Я знаю. Просто… ну, сама знаешь. Не хочу, чтобы ты думала, будто я извращенец или типа того.

– Я и не думаю, – успокоила Бек. Он так не похож на Люка. Зачем все усложнять? Люк на его месте отпустил бы какую-нибудь сальную шуточку, они бы посмеялись, и все снова стало хорошо.

– Увидимся, извращенец! – с улыбкой сказала она и удалилась в комнату Лиззи, прежде чем Джек успел отреагировать.


Внизу отец Лиззи пек оладьи.

– Проголодались? – спросил он у них.

– О’кей, у тебя официально лучший отец в мире! – объявила она Лиззи.

– Он делает это, только когда ты здесь, – буркнула Лиззи.

– Вообще-то, я надеялся подкупить вас и перетянуть на свою сторону в небольшом споре с твоим братом, Лиз.

Бек села за стол рядом с Джеком. Он смотрел на пустую тарелку, крашеные черные волосы закрывали ему пол-лица. Он изо всех сил старался выглядеть угрюмо, но Бек была почти уверена, что он просто пытается скрыть от нее свое акне. Бек поверить не могла, что когда-то была влюблена в него. Хотя если быть честной с самой собой, то она все еще к нему неравнодушна. Чуть-чуть. Она надеялась, что Джек понял шутку, когда она назвала его извращенцем.

– Опять из-за его музыки? – спросила Лиззи.

– Это хотя бы не тинейджеровская попсовая хрень, которую слушаете вы, – ответил Джек, не поднимая глаз.

– Але! Я собиралась поддержать тебя, бестолочь! – огрызнулась Лиззи.

– Следи за языком, – одернул ее отец.

– О, да ладно тебе, папа. У тебя выражения похуже будут, – тут же ответила она.

– Лиз права, – согласился Джек.

– Все, отвалите оба, – не выдержал отец, и все рассмеялись.

– В чем же разногласие? – поинтересовалась Бек, наслаждаясь возможностью побыть почетным членом их семьи. Было так уютно и легко.

– Лиз права. Это музыка. – Он перевернул оладью и быстро добавил: – Правда, не вся. А только этот ужасный Оззи Осборн.

– Это же Black Sabbath, папа. Они классики, – сказал Джек в свою тарелку.

– Да, я помню. Но он просто омерзителен. А это реалити-шоу о его семье вообще треш.

– А мне нравится это шоу. Оно забавное! – вставила Лиззи.

– Меня это тоже беспокоит. Я думал, ты повзрослела и стала умнее, – сказал он.

Лиззи недовольно вздохнула, но было видно, что эти слова ее задели.

– Если собираешься крутить его диск, можешь хотя бы делать это, когда я на работе? – Отец Лиззи положил последнюю оладью на стопку и выключил плиту.

– Я знаю, почему он тебе не нравится, – заявил Джек.

– Почему?

– Потому что он откусывает головы летучим мышам и голубям на сцене.

– Да это же просто трюк! – сказала Лиззи.

– Нет, не правда!

– Ешьте оладьи, пока не остыли, – напомнил отец.

Бек смотрела, как Джек принялся разрезать оладьи. У нее закружилась голова и начало мутить, на лбу выступили капельки пота. Бек все представляла, как тот старый мужик, которого она видела в шоу, отрывает зубами голову маленькой летучей мыши – бедняжка сначала дергается, пытаясь освободиться, но из безжизненного тельца уже брызжет кровь. Как они могут смеяться над этим, словно все в порядке? Бек попыталась выбросить этот образ из головы, но он продолжал вспыхивать перед глазами, как бесконечно повторяющееся видео.

– Только не говори, что следишь за фигурой.

– Оставь ее в покое.

Звон ножей о тарелки смешался с писком маленькой летучей мыши. Она представила Оззи – с черными волосами и глазами, сплевывающего кровь, улыбающегося. Кровь была повсюду. Бек отчетливо чувствовала ее запах, как будто вдыхала его по-настоящему. Металлический и кислый, настолько интенсивный, что казалось, она вот-вот ощутит знакомый привкус во рту.

Там было столько кровищи.

– С ней все в порядке?

Видео остановилось, и Бек поняла, что все они смотрят на нее.

– Вы отбили у меня всякий аппетит, – пояснила она, но ее слова прозвучали как-то странно.

– Ты что-то бледная. Вы же говорили, что просто ходили в кино вчера вечером?

– Это правда!

– Мне нужно идти. – Голос Бек прозвучал уже нормально. – Только что вспомнила, что мы с мамой договаривались позавтракать вместе. Она убьет меня!

Выйдя из дома Лиззи, она тут же почувствовала себя лучше. Вдох через нос, выдох через рот. Мама научила так делать, если чувствуешь себя нехорошо. Работало. Воздух все еще казался густым и плотным от жары, что действовало на удивление успокаивающе. Тепло помогло справиться с холодной дрожью. Она знала, что опозорилась. Лиззи и ее семья наверняка обсуждают ее сейчас. Но Бек плевать; что-то было не так, и она чувствовала, что нужно выбраться наружу. Тонкий голосок где-то в подсознании твердил, что она ведет себя странно. Как сумасшедшая. Бек снова сделала глубокий вдох и улыбнулась, прежде чем на нее успели нахлынуть воспоминания прошлого лета.

Она не сумасшедшая. Любой, кто увидел бы ее сейчас, подумал, что это обыкновенная девушка, которая идет домой. Именно. И в этом не было ничего странного.

Асфальт на дороге начал плавиться. К подошвам ее сандалий прилипло несколько камешков. Она пыталась сбить их на ходу, не останавливаясь, понимая, что снова не нанесла солнцезащитный крем. Бек не имела ничего против своих веснушек, просто не хотела новых. В начальной школе с ней училась девочка, у которой было столько маленьких оранжевых веснушек, что они сливались на щеках, отчего казалось, что у нее на коже какое-то странное высыпание. Нет, Бек определенно этого не хотела.

Может, заглянуть на работу, прежде чем идти домой? Это всего в десяти минутах ходьбы отсюда. Она могла бы сказать Люку, что ее родители делают покупки в супермаркете рядом, а она дожидается их. Или даже что она сама идет за продуктами; это звучит по-взрослому. А потом снова появилось то чувство. Как будто за ней наблюдают.

Бек опустила голову и пошла дальше мимо автобусной остановки, через небольшой парк в сторону Мануки. Ей нравился этот зеленый пятачок – настоящее спасение от жестокой летней жары. В тени деревьев было прохладно, солнце не отсвечивало от полотна дороги, и Бек могла на несколько мгновений перестать щуриться. Она не будет оглядываться по сторонам. Нет. Она не позволит этому идиотскому чувству взять над ней верх. Она не сумасшедшая. Вдруг она услышала шаги. Реальные, уверенные шаги. Приближающиеся к ней. Она уже собиралась обернуться, как все вокруг стало белым.


Ей казалось, что она парит. Тело вдруг стало невесомым. Мозг отчаянно работал, пытаясь вернуть ее в сознание и установить связь с действительностью, но был не в силах это сделать.

Она открыла глаза. Все, что она видела перед собой, – это кровяные шарики. Крохотные кровяные тельца, слегка покачивающиеся на ветру.

– Ты меня слышишь?

Она хотела ответить, но не смогла разомкнуть губы.

– Ее глаза открыты.

– Я в порядке, – сумела произнести она и попыталась сесть.

Сильные женские руки уложили ее обратно.

Она заморгала и сглотнула. Руки и ноги отяжелели; полет прекратился. Сейчас конечности казались глыбами мертвой плоти, не принадлежащей ей.

Пальцы нащупали шуршащие сухие листья, она взглянула наверх и поняла, что это не кровяные шарики, а пятнистый солнечный свет, проступающий сквозь кроны деревьев. Повернув голову в сторону, она увидела склонившееся над ней лицо мужчины среднего возраста.

– Что случилось? – спросила она.

– Я думаю, ты потеряла сознание из-за жары. Мы услышали шум, когда ты упала.

– Ты себя лучше чувствуешь, милая? – Женский голос с другой стороны.

– Э-э-э… да, я в порядке. – Бек снова попыталась сесть, и на этот раз женщина не остановила ее. Голова еще порядочно кружилась, но Бек не позволила себе лечь обратно. На всякий случай она осторожно дотронулась до головы – резкая боль пронзила затылок и спустилась вниз по позвоночнику. Пальцы были в крови.

– Думаю, меня кто-то ударил, – сказала она.

Мужчина и женщина переглянулись.

– Вряд ли, – ответил мужчина. – Мы тут же подошли к тебе. Никого подозрительного рядом не было.

– Наверное, ты поранила затылок, когда упала, милая. Хочешь позвонить своей маме с моего телефона?

– У меня есть телефон, – сказала Бек.

Бек пыталась открыть сумочку, но ее руки тряслись, и она не могла справиться с замком-защелкой. Женщина наклонилась и расстегнула для нее сумку.

– Спасибо, – поблагодарила Бек, и неожиданно ей захотелось плакать.

Сглатывая, она набрала номер отца. Он ответил спустя целую вечность.

– Привет, Бекки. – Его голос был едва слышен из-за шума на заднем фоне.

– Папа, – сказала она, пытаясь говорить ровно, – я упала в обморок.

– О нет, Бекки, бедняжка. Наверное, это от жары. Сегодня что-то ужасное. – Он казался необычно возбужденным, и его слова немного сливались.

– Хмм… ты можешь забрать меня? Мне нехорошо.

Долгое молчание. Бек слышала звон бокалов. Он был в баре.

– Сейчас неподходящее время, милая. Можешь позвонить маме?

– О’кей.

Когда она положила трубку, ее лицо горело.


Когда они ехали домой, Бек прислонилась головой к боковому стеклу. Мама продолжала говорить, но Бек уже не слушала. Она мельком спросила, в порядке ли Бек, и тут же начала болтать про близнецов. Она переживала, не скучают ли они дома, не взять ли ей несколько выходных, чтобы свозить их куда-нибудь. Дело в том, что Бек не была уверена, в порядке ли она. Ее почему-то знобило, а руки дрожали. Одна ее половина хотела завопить во все горло. Завизжать и крикнуть маме, что та нужна ей. Сказать, что ей страшно. Но это ничего не изменит. Родители всегда были больше сосредоточены на мальчиках. Просто так сложилось.

Бек пришлось ждать полчаса, пока приехала мама, и супружеская пара, Тони и Фиона, отказывались уходить и оставлять ее одну. Тони принес ей колу, которая освежила ее, хотя обычно Бек не пила подобную дрянь. Но спустя какое-то время ей уже хотелось, чтобы они ушли. Бек не могла понять, что же именно случилось. Она была уверена, что слышала шаги, прежде чем отключилась, но супруги заверяли, что никого подозрительного рядом не было. Бек уже утром чувствовала себя странно; может, это действительно тепловой удар. Вчера она два часа слонялась по Мануке, дожидаясь, пока Лиззи закончит работу, и было невыносимо жарко. Ее сотовый телефон загудел.

«Думаю о тебе сегодня весь день. Надеюсь, все в порядке».

Как будто он знал. Как будто Люк на расстоянии чувствовал, что она в беде. Бек стало немного лучше.

Машина завернула на подъездную дорожку, и Бек на ватных ногах выбралась наружу; входная дверь казалась такой далекой. Сильная энергичная рука обняла Бек.

– Ты уверена, что в порядке? – спросила мама, наконец-то сосредоточив внимание на Бек.

– Мне кажется, рана на затылке кровоточит, – ответила Бек.

– О, Бекки, недотепа. Иногда ты такая беспомощная. – Она улыбнулась, глядя сверху вниз на дочь, и Бек тоже не смогла сдержать улыбку, все ее раздражение тут же испарилось.

Подходя к входной двери, Бек чувствовала себя значительно лучше, хотя чуть не споткнулась о велосипеды братьев. Войдя в дом, она увидела Пола и Эндрю, сидящих на ступенях в купальных плавках.

– Эй, лузеры, вы зачем вырядились в купальные плавки дома? – спросила она.

– Бек! – одернула ее мама.

– Да они знают, что я шучу, верно ведь?

Но мальчики ничего не ответили; просто уставились на Бек. Два одинаковых непроницаемых лица. Тогда она вспомнила. Она собиралась сходить с ними в бассейн.

– Ты сказала, мы проведем целый день вместе, а сама даже не ночевала дома! – выкрикнул Пол.

Больше они ничего не сказали, просто смотрели на нее с ненавистью. От этого Бек чуть не расплакалась. Она не могла поверить, что забыла. Братья прождали все утро, наготове, постепенно осознавая, что ничего не получится.

– О нет, мне очень жаль.

– Сходишь с ними в другой день. Ведь так? – Теплота исчезла из маминого голоса.

– Да. Я обещаю.

– Хорошо. А теперь давай-ка взглянем на твою голову.

Бек позволила отвести себя в ванную комнату. Ее мама включила инфракрасную лампу и внимательно осмотрела ее затылок. Потом намочила ватную палочку и начала осторожно прикладывать к коже – Бек морщилась и вздрагивала от каждого прикосновения.

– Ты права – рана кровит. Но ничего страшного, это просто порез. Видимо, ты на что-то упала.

– Я не знаю, упала ли я. А что, если меня кто-то ударил?

– Не глупи.

Бек мечтала, чтобы мама выключила инфракрасную лампу, от которой у Бек начало пульсировать в голове. Мама внимательно посмотрела на нее в зеркало.

– У тебя ведь не кружится голова?

– Нет, – солгала Бек.

– А туман в глазах есть?

– Я в порядке, – ответила Бек, на самом деле сейчас ей больше всего хотелось лечь на холодные кафельные плиты. Ее отражение в зеркале напротив начало раскачиваться.

– Хорошо, – сказала мама. – Ты неважно выглядишь. Я подумала, вдруг это сотрясение мозга. Скажи мне, если тебя затошнит или что-нибудь еще, хорошо? Сотрясение может быть очень опасно.

– Это просто жара.

– Может, приляжешь ненадолго?

– Спасибо, мам. – И, не успев осознать свои действия, она уже крепко обнимала маму.

Бек очень хотела рассказать маме все, что ее беспокоило, но она знала, что не может. Мама быстро стиснула ее в объятиях и вышла из ванной. Она не очень любила обниматься. Всегда казалось, что ей неловко. Бек поближе рассмотрела свое лицо в зеркале. Под инфракрасной лампой ее зрачки казались разного размера. Странно.

Бек ужасно устала, головокружение и слабость только усилились. Ей нужно было срочно лечь в постель, но сначала она постучала в соседнюю с ее спальней комнату.

– Можно войти?

– Уходи! Девчонкам сюда нельзя!

– Особенно таким дурам, как ты!

Бек открыла дверь.

– Если мама услышит, что вы говорите это слово, у вас будут большие неприятности.

– Ты все равно дура, – настаивал Пол. Они распластались по полу, всем своим видом показывая, что никто в этом мире их не понимает, и Бек с трудом сдержала улыбку.

– Знаю. Я самая большая дура на земле.

– Самая большая дура во всей галактике, – пробормотал Эндрю, но уголки его губ подергивались.

Бек села на пол между мальчиками.

– Я знаю, вам реально скучно. Это должно быть дерьмово.

Они ничего не ответили.

– Если простите меня, я скажу, куда собираюсь вас взять, чтобы загладить свою вину.

Они переглянулись, пытаясь решить, насколько стоящее ее предложение, и Бек вспомнила, какой одинокой чувствовала себя раньше. У них на двоих был свой маленький мир, в котором ей не было места, только если на задворках. Мама рассказывала, что близнецы заговорили на год позже, чем обычные дети. Как будто у них был собственный способ общения друг с другом, и ни в каком другом они не нуждались.

– О’кей, – наконец сказал Пол.

– Как насчет… Биг-Сплеш?! – воскликнула она.

Биг-Сплеш – огромный аквапарк в Маккуори. Даже Бек там нравилось. Запах хлорки и солнцезащитного крема, беспрерывный детский визг – от радости и ужаса, – поедание соленых горячих чипсов с томатным соусом целый день. Это было чудесно.

– Ну, сами решайте, прощать меня или нет, – сказала она, направляясь к двери.

– Мы прощаем тебя! – завопил Пол.

– Так и думала. Поедем туда во вторник. Не забудьте! – ответила она, быстро закрывая за собой дверь, прежде чем они успели чем-нибудь в нее запустить.


Улыбаясь, Бек легла в постель. Солнце еще светило вовсю, но ей было все равно. Она чувствовала головокружение и невыносимую усталость. Опустив жалюзи и скользнув под простыню, Бек вспомнила, что, прежде чем засыпать, нужно еще кое с кем поговорить. Она набрала номер Лиззи и сунула телефон между щекой и подушкой. Потом закрыла глаза, чтобы как-то сдержать подкатывающую тошноту.

– Привет, психопатка, – ответила Лиззи.

– Привет, сучка, – сказала Бек.

И обе рассмеялись.

– Извини, – продолжила она после паузы. – Я не знаю, что со мной было. Наверное, тепловой удар или типа того.

– Не извиняйся, я просто рада, что ты в порядке, – оборвала ее Лиззи. – Я беспокоилась о тебе. Мы все беспокоились. Мой отец даже пошел искать тебя, когда ты вдруг выскочила от нас.

– Мне так стыдно! – ужаснулась Бек. От мысли, что отец Лиззи ездил по округе в поисках ее, Бек стало не по себе. И она решила не рассказывать подруге, что с ней произошло.

– Не переживай из-за этого. Главное, с тобой все в порядке.

– Да, в порядке.

9

2014 год

Кто-то стучит в дверь моей спальни.

– Что? – кричу я.

– Нам пора идти. У нас прием в десять. Больница. Я снова забыла. Смотрю на телефон.

Уже половина десятого.

– Вот дерьмо! Почему ты мне раньше не сказала? – раздраженно кричу я. За дверью тишина.

– Прости, – отвечает мама надтреснутым голосом. Со вздохом я тру глаза. Когда открываю дверь спальни, мама отступает на шаг.

– Извини, мама. Я быстро. Спасибо, что напомнила.

Я улыбаюсь ей, и она отвечает мне неуверенной улыбкой. Я бодрствую всего тридцать секунд, но у меня уже такое чувство, что я наломала дров. Делаю глубокий вдох, обещая себе, что впредь буду лучше думать и выбирать выражения, когда говорю с мамой.

Меня выбивает из колеи не только то, что я расстраиваю маму. Мне снятся ночные кошмары. Ну, вообще-то один кошмар. Снова и снова. Во сне вижу, как Бек идет вниз по улице, одинокая и испуганная. Затем рядом с ней останавливается черный фургон.

Бек поворачивается, улыбаясь и не зная, что ее ждет. Боковое стекло опускается. Кожа водителя пузырится и скручивается; вместо лица у него тень. Бек вскрикивает, когда он тянется к ней.


Моя куртка все еще лежит на стуле, куда я положила ее вчера вечером, а сверху свернулся и дрыхнет Гектор. Я вытаскиваю ее из-под него, Гектор бросает на меня недобрый взгляд и выходит из комнаты. После него на куртке остается тонкий ковер из кошачьих волос, я пытаюсь стряхнуть их, но большинство не отлипают.

– Я готова! – кричу я.

– Ты не особо спешила, – говорит Эндрю, выходя из кухни вместе с мамой. Он улыбается. Вчера вечером после ужина мы втроем с близнецами смотрели телевизор. После совместной поездки в машине натянутость и неловкость между нами почти исчезли. Плюс я наконец-то научилась их различать. Мы вместе смеялись и шутили над героями шоу, которое смотрели. Но легкое сомнение все равно осталось. Если бы я только могла упомянуть что-нибудь уникальное, во что были посвящены только они и Бек. Чтобы они поняли: я действительно их сестра и больше никуда не денусь.

Мы все садимся в машину, мама за рулем, отец рядом на пассажирском сиденье. Я сижу сзади, между близнецами. Мы выглядим как идеальная счастливая семья.

– Вы тоже поедете в больницу? – спрашиваю я.

– He-а, мама только подбросит нас до города, – отвечает Пол.

Я смотрю на часы. Нам ни за что не успеть к десяти, если мы будем подвозить их.

– Расслабься, сестренка, – говорит Эндрю, слегка подталкивая меня локтем. – Врачи всегда опаздывают, поверь мне.

– Именно, расслабься, – поддакивает Пол, пихая меня с другой стороны.

Машина поворачивает, выезжая с нашей улицы.

– Вираж! – вопит Эндрю, наваливаясь на меня всем своим весом, вдавливая в Пола, который уже вжался в боковое стекло.

– Эй! – предупреждаю я, поднимая раненую руку, чтобы не повредить.

– Левый поворот! – кричит Пол и наваливается на меня с другой стороны, когда мы поворачиваем.

Оба начинают дико смеяться, и я тоже не могу удержаться. Я не играла в «Виражи» с начальной школы.

– Кольцо! – одновременно кричат они.

– Ой, нет! – визжу я, пока они толкают меня из стороны в сторону. Глядя на то, как они хихикают и веселятся, я представляю, какими они были в детстве. И неожиданно они нравятся мне еще больше.

– Бедную Бекки расплющило, – смеется Эндрю.

– У меня своя месть, – отвечаю я. – Кошачьи волосы.

– Вот дерьмо, – ахает он. Рукав его черного шерстяного пальто покрыт белыми кошачьими волосками, которые прилипли, когда он наваливался на меня. Эндрю пытается отряхнуть их.

– Проклятый Гектор, – бурчит он себе под нос.

Мне вспоминается фотография в ящике Бек – та, на которой изображена другая кошка.

– Иногда я все еще скучаю по Молли, – говорю я.

Джекпот! Эндрю взволнованно поднимает на меня глаза. Я поворачиваюсь к Полу – те же эмоции во взгляде. Я беру Пола за руку и прислоняюсь к его плечу. Эндрю берет меня за другую руку. И так мы сидим всю дорогу до самого города.

Наконец-то я убедила их. Теперь дома можно будет расслабиться. Я хотела, чтобы они уехали, но сейчас рада, что у нас впереди еще несколько дней вместе.


Эндрю был прав. Хотя мы на десять минут опоздали на прием, нам все равно пришлось ждать. Больницы – худшее место в мире. Напротив нас сидит женщина с жутким влажным кашлем, кажется, что она вот-вот отхаркнет свои легкие. Мерзкий тинейджер чешет кожу под рубашкой, при каждом движении его ногти издают отвратительный скребущий звук. Частички кожи, зараженной какой-нибудь отвратительной болезнью, наверняка переносятся по воздуху и оседают повсюду. Меня невольно передергивает. Мама берет меня за руку и сжимает ее. Наверное, она думает, что я беспокоюсь из-за доктора. Может, она и права. Я слегка потираю жесткую марлевую повязку на руке. Она меня раздражает, но я все равно не хочу ее снимать. Слишком боюсь увидеть, как ужасно выглядит рука. Я еще помню то стекло, разрезающее кожу.

Краем глаза я вижу черную тень. Он здесь. Тот фургон. Я сильнее сжимаю мамину ладонь. Откуда он знал, куда мы едем?

Я уже собираюсь рассказать про него родителям. Я знаю, этого лучше не делать, но мне просто необходимо поделиться своими страхами. Тут я слышу приближающееся цоканье каблуков: к нам идет медсестра.

– Ребекка Винтер? Доктор готов принять тебя.


Отец улыбается мне, а я сижу на стуле и болтаю ногами, дожидаясь, пока врач достанет все свои инструменты. Я буквально чувствую себя годовалым ребенком. Кабинет слегка маловат для всех нас, доктор нагнулся ко мне, рядом с ним медсестра, родители нерешительно топчутся у двери. Интересно, это нормально, что родители заходят в кабинет вместе с ребенком, если ребенку уже за двадцать?

Все инстинктивно задерживают дыхание, когда доктор снимает повязку. Нижний слой прилип к ране. Она отвратительная. Блестящая и какая-то выпуклая, бугорчатая, размером с монету в пятьдесят центов. Вместе с повязкой отрывается короста, и рана снова начинает кровоточить. Я отворачиваюсь, меня подташнивает.

– Все плохо? – спрашивает отец, которому, похоже, тоже нехорошо.

– Нет-нет. Это просто поверхностная рана, – успокаивает доктор. Я чувствую его горячее дыхание на руке, когда он говорит.

– Ты в порядке? – спрашивает мама, пристально вглядываясь мне в лицо.

– Все хорошо, – отвечаю я.

Я вздрагиваю, когда доктор опрыскивает рану антисептиком. Затем накладывает свежий пластырь и снова перевязывает мне руку.

– О’кей, сейчас мы только возьмем у тебя кровь, и вы можете идти.

– Зачем вам брать у меня кровь?

– Мы получили распоряжение из полиции сделать анализ крови. Ты должна была сдать кровь еще в прошлый раз, когда была здесь, – говорит он, не глядя на меня. Наверное, он думает, что мне стыдно за то, что я плакала и рвала волосы на голове.

– От Андополиса? – спрашиваю я.

Врач смотрит на бумагу.

– Да, Винсент Андополис, – читает он.

– Но зачем? Что вы хотите проверить?

– Вообще-то все. Мы сделаем тест на наличие инфекции или заболевания. Также анализ на токсины. – Потом добавляет сердито: – Хотя это было бы гораздо информативнее, сделай мы это в самом начале, как только тебя привезли.

Я пропала. Теперь, когда Андополис не может добиться от меня желаемого, он действительно сомневается. Он так быстро изменился, это уже не тот осовелый похрапывающий мужчина, дремлющий на больничном стуле. Я понимаю, что медсестра готовит шприц. Опускаю глаза и вижу на столе открытую карту Бек. Группа крови: А+. Уже к вечеру они выяснят, что это не я. Вся операция вот-вот провалится. Я отправлюсь в тюрьму. И навсегда потеряю маму.

Медсестра приближается ко мне со шприцем в руке.

– Я не хочу, чтобы вы это делали! – говорю я.

– Все в порядке, милая. Мы рядом, – успокаивает мама.

Меня охватывает ужасная паника. Сестра придерживает мою здоровую руку и пальцами в белых перчатках растирает вены в изгибе локтя. Я не могу допустить, чтобы она ввела мне туда иглу. Я могла бы притвориться, что падаю в обморок. Наверное, так и нужно сделать. Но тогда они могут взять у меня кровь, пока будут думать, что я без сознания. Игла на секунду зависает над мой кожей. У меня нет выбора. Я выбиваю шприц у медсестры из руки. Он брякается о пол – единственный звук в потрясенной тишине. Все взгляды устремляются на меня.

– Ребекка, – произносит шокированный доктор, – если ты будешь хулиганить, мне придется связать тебя. – Доктор говорит ровно и спокойно, но я отчетливо слышу ярость в его голове.

– Я не хочу, чтобы вы брали у меня кровь.

Мама делает шаг вперед и кладет руки мне на плечи.

– Не бойся, – говорит она. – Будет больно только одну секунду.

– Меня никто не слышит. Я сказала нет!

Лицо доктора напрягается.

– Это распоряжение полиции, Ребекка. Мы можем вызвать сюда охрану, чтобы связать тебя, мы можем арестовать тебя, или же ты просто позволишь мне взять у тебя кровь. Тебе решать.

На этот раз доктор берет меня за запястье, гораздо крепче, чем медсестра до этого. Я смотрю поверх него на отца, который опустил голову и уставился вниз на линолеум. Он мой последний шанс.

– Папочка! – говорю я со слезами. – Пожалуйста.

Он ловит мой взгляд и немедленно приступает к действиям.

– Уберите руки от моей дочери! – требует он и делает шаг вперед. Отец даже кажется выше ростом. Видимо, доктор тоже это замечает, потому что тут же выпускает мою руку.

– Мне очень жаль, сэр, но Ребекка должна сотрудничать. Я думаю только о ее благополучии.

– У моей дочери психологическая травма, а вы угрожаете, что свяжете ее? Я забираю ее домой. Немедленно.

Я сползаю с больничной скамьи на ноги и благодарно улыбаюсь отцу. Не думала, что он на такое способен.

Я была на волоске. Я знаю. Андополис самоутверждается. Он возвращает себе контроль, который, как я наивно полагала, был у меня. Это больше чем просто фрустрация – он сомневается во мне. Он сомневается в моей истории, в моих мотивах. Мне остается лишь надеяться, что он не сомневается в результатах ДНК-теста, но и такое возможно.

По дороге из больницы мы молчим. На каждом повороте я то и дело оборачиваюсь, пытаясь отыскать глазами фургон. Все-таки какое облегчение оказаться дома, запереть за собой дверь во внешний мир. С Андополисом и этим фургоном я вообще предпочла бы никогда не выходить на улицу. За мной охотятся. Повсюду преследуют. Дом – единственное безопасное место.

Я сижу на диване и пытаюсь ровно дышать. Беспомощность – это тупик. Страх – путь в никуда. Поэтому я пытаюсь подавить его, сглотнуть.

Родители не хотят, чтобы я сегодня встречалась с Андополисом. Отец звонит ему, чтобы отменить встречу, но я знаю, это будет не так просто.

Точно в срок его машина заворачивает на подъездную дорожку к дому. Я могла бы попросить отца выйти и сказать ему, что я не пойду. Но отчего-то уверена, что давить на Андополиса не выход. Он наверняка привык к такому. Андополис просто даст отпор и нанесет более сильный ответный удар.

Вчера он велел мне взять что-нибудь, чтобы спрятать лицо: мы поедем на автобусе по тому же маршруту, каким Бек добиралась из дома до «Макдоналдса».


Мы с Андополисом молча едем в автобусе. Я настолько зла на него, что не могу даже говорить. Вот так перепрыгнуть через мою голову, попытаться лишить меня прав на собственное же тело. Он играет грязно, показывает свое истинное лицо. Андополис понятия не имеет, во что ввязался. Кипя от негодования, я смотрю, как за окном мелькают городские окрестности. Вокруг меня люди болтают друг с другом или по телефону.

– Ну что, сегодня тоже ничего? – спрашивает он.

Я сжимаю руки в кулаки; так и хочется его ударить. Смотрю в окно, стараясь сохранять спокойствие, хотя ничего уже не вижу. Поддаться гневу – значит потерять еще больше власти.

– Я подумала, может, нам провести пресс-конференцию, – шепчу я.

Это удивляет его. Отлично.

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечает он и оглядывается, желая убедиться, что никто не слушает.

– А я думаю. Люди должны знать, что я спаслась. Я стану вдохновляющим примером для других жертв.

А его это выставит в ужасном свете. Что он там говорил десять лет назад? Что, если Бек жива, он найдет ее. Не нашел.

– Я хочу рассказать мою историю, – продолжаю я. – Думаю, люди захотят услышать о той ужасной долгой поездке в полицейской машине, когда я чуть не истекла кровью. И как вы искренне старались помочь мне все вспомнить, за исключением сегодняшнего дня, когда мне предложили выбирать между смирительной рубашкой или тюрьмой.

У него отвисает челюсть.

– Знаешь, кто хочет услышать твою историю? Я. Больше мне ничего не надо.

Я молчу. Он наверняка в курсе, что не единственный, кого интересует жертва. Представляю газетные заголовки: неправомерные действия полиции, ошибка длиной в десять лет, главный следователь опозорен. Старые фотографии несчастной маленькой меня и большого грубого Андополиса.

Конечно, я блефую. Появиться в прессе намного губительнее для меня, чем для него.

– Значит, ничего не припоминаешь? – резко спрашивает он.

Вот сволочь! Меня просто распирает от ярости.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое! – вскрикиваю я истеричным голосом.

Автобус замолкает; люди пялятся на него.

– Успокойся, Ребекка, – бормочет он, оглядываясь по сторонам.

– Эй, мужик, – парень в бейсболке перед нами оборачивается к нему, – оставь девушку в покое.

Андополис достает бумажник и взмахивает жетоном.

– Лучше не лезь в это, – говорит он.

Парень бросает на меня взгляд и быстро отворачивается. Я замечаю кое-что, когда Андополис показывает свой жетон: края его ногтей неровные. Раньше они так не выглядели. Он начал грызть ногти.

– Прекрати немедленно, – обращается ко мне Андополис, его низкий голос похож на рычание. Если бы я просто могла сойти с автобуса и побежать домой, но сейчас я слишком боюсь быть одна. Наверное, фургон как раз следует за этим автобусом, выжидая удобного момента.

Наконец мы доезжаем до остановки Бек. Андополис встает, нажимает на кнопку, потом хватает меня за руку и выводит из автобуса.

– Черт возьми, что это было? – спрашивает он, когда мы оказываемся на улице.

– Отпустите меня!

– Хватит, Бек!

– Вы делаете мне больно! – кричу я, хотя это неправда.

Он отдергивает руку, словно от меня бьет током. Я разворачиваюсь и шагаю вверх по улице, ненавидя его, но в душе надеюсь, что он будет следовать за мной, пока я не доберусь до дома. Так и есть.

– Полагаю, память к тебе так и не вернулась? – Ему практически приходится трусить рядом, чтобы угнаться за мной. Его живот колышется вверх и вниз.

– Знаете, что я помню? Я помню мудака доктора, которому вы приказали взять у меня кровь, угрожая привязать к больничной койке. – Мне все равно, что я матерюсь.

– Если ты обратишься в прессу, мы умываем руки.

– Хорошо!

Он тяжело вздыхает.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, хотя ты и не даешь мне этого сделать.

– Значит, угрожать жертве похищения это помощь, так? – огрызаюсь я. Я зла, ужасно зла, но знаю, что сейчас самое время пустить слезу. Я высказала свое мнение; показала ему, на что способна. Поэтому я останавливаюсь посредине улицы, опускаю голову и до крови прикусываю щеку изнутри. Слезы тоже тут как тут.

– Думала, что могу доверять вам, – хнычу я.

Он смущенно смотрит на меня, видно, что его раздирают противоречивые чувства.

– Прости, – наконец произносит он, получается как-то сухо.

Я оглядываюсь по сторонам: улица пуста. И тогда я срываюсь с места, припускаю вверх по улице к дому Бек.


На следующее утро я лежу на животе на диване и жду, когда послышится тарахтение машины Андополиса. Он уже сильно опаздывает. Наверное, я все-таки добилась своего – оттолкнула его настолько, что он не хочет возвращаться. Видимо, он всерьез воспринял мою угрозу, что я обращусь в СМИ. Если это правда, тогда жизнь Бек официально принадлежит мне. Мне больше не нужно переживать; все позади.

Я играю с Гектором, который сидит на ковре и лапами старается поймать старый шнурок, который я раскачиваю туда-сюда. Я еще не знаю, чем буду заниматься весь день. Мама повезла близнецов по магазинам и сказала, что сама купит мне одежду, раз я буду с Андополисом. Я жалею, что не спросила у Джека номер его телефона, а велела взять мой – сейчас я могла бы попросить его приехать и забрать меня. Но, наверное, странно, если жертва похищения начнет бегать за парнем. Гектор переворачивается на спину, задирает все четыре лапы кверху и старается захватить шнурок. Я чешу ему живот, и он шокированно смотрит на меня, вскакивает и начинает пятиться, словно его атакуют.

И тут я слышу звук. Кто-то плачет. Тихо, едва слышно. На долю секунды я представляю, что это Бек вернулась и поняла, что ее заменили. Я подхожу к лестнице – плач становится громче. Значит, мне не кажется. В доме кто-то плачет. Звук низкий – это мужчина. Я спускаюсь по лестнице. Плач доносится слева, из родительской спальни. Дверь закрыта, поэтому я осторожно стучусь. Никакого ответа, но плач прекращается. Я собираюсь подняться обратно в свою комнату; часть меня не хочет видеть плачущего отца. Но теперь он моя семья, говорю я себе. Вчера он спас меня в больнице. Я толкаю дверь. Отец грузно сидит на краю безупречно заправленной кровати. Кроме нее и двух прикроватных тумбочек в комнате нет никакой мебели. Опущенные жалюзи не пропускают солнце. Отец закрывает лицо руками, его плечи вздрагивают – черный силуэт в серой комнате.

– Папа?

Он поднимает на меня глаза. Его лицо кажется серым и морщинистым.

– О господи, – тихо произносит он. И снова принимается плакать. Так мучительно, словно при каждом рыдании у него внутри все разрывается.

– Что случилось, папа?

– Я в порядке, – шепчет он.

– Почему ты шепчешь? – громко спрашиваю я.

Когда он поднимает на меня заплаканные глаза, в его взгляде читается паника. Он прикладывает палец к губам.

– Здесь больше никого нет, – говорю я.

– Уходи! – взволнованно шепчет он.

Потом отворачивается от меня и смотрит на пол, словно ждет, когда я уйду. Волоски на руках у меня встают дыбом. Куда делся тот мужчина, который разговаривал приказным тоном вчера в больнице? Что произошло за это время?

– Пожалуйста, не расстраивайся. – Мой голос звучит наигранно, но я не могу оставить его в таком состоянии. – Я люблю тебя, папа. Ты спас меня вчера.

Он шепчет так тихо, что мне приходится наклониться вперед, чтобы разобрать его слова:

– Нет. Слишком поздно. Уже слишком поздно.

Я не знаю, что он имеет в виду, но это начинает меня пугать. Мое сердце колотится со страшной силой, когда я закрываю дверь и иду к себе в комнату.

Рыдания слышны даже там.

10

Бек, 14 января 2003 года

Сначала Бек решила, что крик ей приснился. Это вообще был мерзкий сон, просто отвратительный. Склизкие гниющие образы жили еще секунду после пробуждения, а затем отступили обратно в подсознание. Но крик остался. Несколько мгновений она бесстрастно слушала его. Кричали по-настоящему. Это могла быть ее мама, или отец, или один из братьев.

С трудом поднявшись с постели, она попыталась было подойти к двери, но та раскачивалась и танцевала перед ней. Дверная ручка подмигивала. Бек протянула руку, пока пальцы не коснулись холодного пластика, и рванула дверь на себя. Держась за стену, добралась до лестницы и опустилась на верхнюю ступеньку, вглядываясь в бездну перед собой. Снова послышался сдавленный крик, придушенный и паникующий. Опустившись на четвереньки, она стала неуверенно сползать по ступеням спиной вперед. Внизу подняться на ноги тоже не получилось, поэтому она поползла на звук.

Приближаясь к постирочной комнате, Бек все сильнее ощущала какую-то странную энергию, исходившую оттуда. Но звук шел с другой стороны.

Из-за двери. Из гаража. Держась за кафель, она наконец сумела подняться на ноги. Дотянулась до дверной ручки – шум вдруг усилился. Стал слишком громким. До треска в ушах. Ее рука соскользнула с ручки. Та была мокрой. На пальцах заблестело что-то красное.


Она проснулась рано утром, в комнату проникал тусклый утренний свет. Ветер снаружи напоминал звук накатывающих на берег волн. На мгновение она представила, что находится на пляже. Что живет одна в маленьком дощатом домике и каждый день сидит на крыльце с мольбертом и рисует горизонт. Но она ужасный художник. Бек приподнялась на локтях в постели, руки дрожали под весом ее собственного тела. Ей снились жуткие ночные кошмары. Каких давно не было. Она моргнула несколько раз, чтобы прогнать картинки с кровью и пытками.

Странно, но она не могла вспомнить, как очутилась в постели накануне. Сначала дом Лиззи, потом позорное бегство, падение в парке – тут все ясно. А вот затем все как в тумане. Какие-то обрывки: братья сердятся на нее, мама в ванной разглядывает ее затылок, но все воспоминания какие-то мутные и сумбурные. Словно она пыталась вспомнить события многолетней давности, а не вчерашний вечер. Она посмотрела на себя и осознала, что спала в одежде. Все платье было измазано чем-то темно-красным, похожим на кровь. Она приложила руку ко рту, чтобы не завизжать. Потом откинула одеяло и увидела, что в постели еще больше крови. И руки – все руки в крови. Красные ладони. Дрожащими руками она задрала платье, на мгновение представив себе под тканью огромную зияющую рану. Но на коже ничего не оказалось. Значит, это не ее кровь.

Бек стянула платье через голову и побежала в ванную комнату, прямо в нижнем белье прыгнула в душевую кабину и вывернула кран на полную мощь. Ее тошнило, она чувствовала себя отвратительно. Желчь подступила к горлу, Бек опустилась на колени в душе, и ее вырвало прямо на кафельный пол.

Когда, дочиста отмытая и завернутая в полотенце, она вернулась в спальню, заметила на ковре маленькие красные пятнышки, ведущие к ее кровати. Она быстро сорвала с кровати простыни и бросила их в кучу на пол. Это была ее вина. Она заснула, забыв подпереть стулом дверную ручку. Это был призрак. Видимо, он зашел к Бек, пока она спала, и облил всю ее кровью. Бек закрыла глаза и отогнала от себя эту мысль, от которой ее снова начинало мутить.

Одевшись, она спустилась на кухню, чтобы сварить себе кофе. Сейчас ей не хотелось оставаться у себя в комнате. Она не могла выносить вида тех красных точек на ковре.

– Ты сегодня рано проснулась, – сказал ее отец. Он сидел за столом и завтракал.

– Как и ты, – ответила она, включая чайник.

– Я всегда встаю в это время. Просто ты никогда этого не видишь, потому что обычно спишь.

Она продолжила заниматься кофе, не горя желанием разговаривать с отцом.

– Прости меня за вчерашнее, Бекки. Я действительно был занят в офисе. Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Я в порядке. Думаю, это был просто тепловой удар.

– Ну, тогда не усердствуй сегодня, хорошо?

– О’кей, – ответила она, садясь за стол.

– Мама сказала, что ты забыла отвести мальчиков в бассейн.

– Я же говорила, что сожалею! – Не успел извиниться, как уже заладил о ее братьях.

– Я знаю. Но постарайся загладить свою вину перед ними, о’кей?

Бек просто проигнорировала его. Интересно, в каком она должна быть состоянии, чтобы родители наконец обратили внимание на нее, а не на близнецов? Газета на столе была раскрыта на большой фотографии – дым и языки пламени. Сложно представить, что прямо сейчас где-то рядом полыхает пожар. Отец закончил завтрак и отнес тарелку в мойку; он никогда особо не разговаривал с Бек. Когда он шел по кафельным плитам, она случайно взглянула на его ноги. Бледные, безволосые, с давно не стриженными ногтями пальцев ног. Она быстро отвела взгляд, а то кофе грозил выйти наружу.

Было слышно, как наверху мама выключила воду в душе. Бек взяла кружку и быстро пошла в свою комнату, раздумывая, в какой момент их отношения с отцом стали такими странными. Бек помнила, что, когда она была младше, каждую пятницу, приходя с работы, он приносил какой-нибудь пазл. Отец входил в дверь и победоносно тряс коробкой, и Бек разрешалось не ложиться спать, пока пазл не будет собран. Это было их особое время, только она и отец. Но как-то вечером он принес домой пазл с лошадьми. Неужели он думал, что она лошадница? Одна из тех девчонок, которые приходили в школу в бриджах для верховой езды и которым почему-то никогда за это не влетало, хотя такая одежда не являлась школьной формой. Они обменивались карточками с изображениями лошадей и представляли, что школьные стулья – это пони, и с диким хихиканьем изображали, будто скачут на них. Бек не понимала, как отец мог подумать, что она одна из таких девочек. И из принципа отказалась собирать тот пазл.

В основном из принципа, но отчасти и из-за того, что всем ее друзьям уже разрешали ходить в кино по пятницам. Она все еще помнила выражение его лица. С тех пор отец больше не принес домой ни одного пазла.

Позже, когда родители уехали на работу, она перетащила кучу окровавленных простыней и платье на первый этаж. Она чувствовала себя ребенком, который позорно написал в постель и пытается скрыть следы преступления. Бек запихнула все в стиральную машину и обильно залила отбеливающего вещества. Крышка защелкнулась, и машина начала свой цикл. На мгновение Бек хотелось забраться внутрь, чтобы ее тоже отбелили и хорошенько простирали.

Выходя из постирочной комнаты, она заметила, что дверь в гараж открыта. Бек захлопнула ее и внезапно испытала необъяснимую панику. Ночной кошмар грозил вернуться. Она быстро схватила отбеливающее средство и губку и пошла наверх чистить ковер.


Придя на работу, Бек уже ощущала себя самой собой. Колючий полиэстр униформы и запах шкварчащего мяса удивительным образом успокаивали ее. Клиентов было много, поэтому она сразу принялась за заказы. Эллен была на кассе слева от нее, а Люк справа. Она слышала, как Мэтти гремит посудой на кухне за спиной, и голос Лиззи через динамик «Макдрайва». Они не говорили друг с другом, но настолько привыкли двигаться синхронно, что все это напоминало танец. Она чувствовала себя защищенно, словно с ней не может случиться ничего плохого, пока вокруг эти люди. Они были как семья.

Когда толпа рассосалась, Люк приобнял ее одной рукой за плечи. От его неповторимого запаха у Бек снова закружилась голова.

– Как дела? – спросил он.

– Это повторилось, – сказала она ему.

Она почувствовала себя лучше, когда рассказала о происшедшем. Бек боялась, что ей будет стыдно, но стыдно не было. Сейчас у нее появилось ощущение, что она больше не одинока.

– А сколько крови? – спросила Эллен.

– Достаточно. Повсюду были засохшие подтеки. – Она выпустила такие детали, как собственные окровавленные ладони.

– А кровь могла быть от тебя? – спросил Люк.

– Он имеет в виду, нет ли у тебя месячных! – вставила Лиззи.

– Нет! Я не это имел в виду! – Люк слегка толкнул ее.

– У меня нет месячных, дурак, – ответила ему Бек и заметила, как он покраснел.

– Я имел в виду от пореза или типа того, – возразил он.

– Конечно, это, – сказала она, – извращенец.

– Все, заткнись! – оборвал он, схватил ее и взъерошил ей волосы.

Бек завизжала и оттолкнула его. Потом огляделась, и смех застрял у нее в горле. Эллен внимательно смотрела на нее, Мэтти почему-то затих на кухне. Они не верили ей. Конечно, кто поверит, когда она мается дурью и смеется. Просто рядом с Люком она не испытывала ничего, кроме счастья. Она не знала ни страха, ни переживаний, когда Люк находился рядом, особенно когда прикасался к ней.

Но это была правда. Она не добивалась внимания или чего-то подобного. То, что она рассказала, было правдой, и она докажет им.

– Я хочу пройти обряд экзорцизма, – заявила она.

– Да! – воскликнула Лиззи. – Я принесу спиритическую доску Уиджи.

– Может, завтра. Вы придете?

– Я буду, – пообещал Люк.

Игнорируя обжигающее тепло в груди, она повернулась к Эллен и посмотрела ей в глаза:

– Ты придешь?

Эллен не встретилась с ней взглядом. Бек точно не знала, почему ей было так важно, чтобы начальница тоже пришла.

– Мы не можем все уйти. Кто-то должен работать.

– Мы проведем сеанс после закрытия.

– Жуть! – воскликнула Лиззи.

– А твои родители не будут возражать?

– Мы не станем шуметь.

– Почему бы не сделать это в твоем гараже? – предложила Лиззи. – Он отделен от всего остального дома. Там они нас точно не услышат.

Ее снова захлестнула необъяснимая паника, но Бек проигнорировала ее.

– Я подумаю, ладно? – сказала Эллен.


Позже, когда Эллен уехала, а небо начало темнеть, Люк подошел и снова положил ей руку на плечо. Бек перестала зачерпывать совком жареную картошку и просто стояла, вдыхая его запах.

– Ты уверена, что в порядке? – спросил он.

– Да. Я чувствую себя лучше, после того как мы решили что-нибудь предпринять.

Это было не совсем так, но казалось правильным ответом. Ей не нравилась идея, что они будут проводить обряд экзорцизма в гараже, но Лиззи была права. Это единственное место, где они не разбудят родителей.

– Мне кажется, тебе нужно отвлечься. Один мой друг устраивает сегодня вечеринку у себя дома. Ты должна прийти.

Бек чувствовала, как краска прилила к лицу.

– С огромным удовольствием, – ответила она.

– Клево. Я пришлю тебе его адрес.

Он сжал ее плечо и вернулся к прилавку. То платье Scanlan & Theodore отлично подойдет. Она уже видела, как появляется в нем на вечеринке, непринужденно болтает с Люком, сидя на диване. Как знакомится со всеми его друзьями, чувствуя себя с ними на равных. Как Люк снова держит ее за руку.

– Эй, сучка, проснись! – Лиз шлепнула ее по заду.

– Эмм, прости. Между прочим, это называется сексуальное домогательство на рабочем месте, – заявила Бек.

– А как насчет этого? – Лиззи ткнула ее в грудь.

– Ау! – засмеялась Бек.

– Хочешь, будем готовиться к вечеринке вместе?

У Бек упало сердце.

– К какой вечеринке?

– Э-э-э… разве Люк не пригласил тебя? Странно! – удивилась Лиз.

– Пригласил. Просто я думала, что это будет крутая вечеринка для крутых людей, а не таких лузеров, как ты.

– Эй, грубиянка. Ну здорово!

– Давай будем собираться у меня дома. Все необходимое у меня под кроватью.

– Отлично – я смогу увидеть дом с привидениями собственными глазами.

И, изображая потусторонние звуки, Лиззи направилась к окошку «Макдрайва». Над фритюрницей загорелся индикатор температуры. Бек смотрела на него, пока зеленые огоньки не замигали перед глазами, как мармеладное желе.


Может, не так и плохо, что Лиззи пойдет с ней, подумала она. Бек не представляла, как явиться на вечеринку одной. По дороге домой Лиззи без умолку болтала, потом резко замолчала, когда Бек полезла в сумку за ключами.

– Ты что, боишься моего дома? – спросила ее Бек.

– Просто я не была здесь сто лет. Уже стала представлять себе гаргулий или ров с водой, или что-то в таком роде.

Бек закатила глаза и отперла дверь. Та отворилась со скрипом, в холле стояла пугающая тишина.

– После тебя, – сказала Бек.

Лиззи шагнула внутрь, и тут откуда ни возьмись перед ней выскочили близнецы.

– Бууу! – закричали они.

Раздался душераздирающий вопль Лиззи.

– Вы маленькие мерзавцы! – закричала она на них, бросившись за Полом.

Тот увернулся, и оба с диким хихиканьем побежали вверх по лестнице.

– Это ты подстроила? – спросила она у Бек.

– Нет! Они у нас такие, – ответила Бек смеясь.

– Клянусь, я так рада, что у меня нет младших братьев, – пробормотала Лиззи, прикладывая руку к лицу.

– Успокойся. Они просто дети. – Бек смеялась, пока они поднимались по лестнице.

– Да, но они странные. Помнишь ту коллекцию мертвых жуков, которую ты нашла у них в шкафу?

– Да это было сто лет назад!

Бек подавила гнев, который всегда вспыхивал в ней, если кто-то другой, а не она говорил плохо о ее братьях. Лиззи просто не догоняет, поэтому Бек не стала связываться. Подруга все еще стояла на пороге спальни Бек, вглядываясь в темноту. Бек зажгла свет и почувствовала, как тело Лиззи напряглось.

– Все в порядке, – сказала она, заглядывая под кровать. – Никаких монстров, только водка.

Бек вытащила полупустую бутылку ванильной водки из тайника, устроенного в каркасе кровати. Лиззи вяло улыбнулась на это и уставилась на ковер. Бек поняла, что она смотрит на крошечные пятна. Она уже дважды чистила их утром, но пятна лишь побледнели и приобрели нежно-розовый оттенок.

– Бек, это реально пугает меня. Я не понимаю, что происходит.

– Ничего. Завтра мы все узнаем.

Лиз по-прежнему медлила, как будто боялась, что изменится, если переступит через порог.

– Кто знает? Может, это просто мои месячные.

– Серьезно? – Уголки губ Лиззи начали подрагивать в улыбке.

– Возможно.

– Ты мерзкая сучка! Ни за что не наступлю на них! – Лиззи перепрыгнула через пятна и села рядом с Бек, выхватила у нее из руки бутылку и сделала глоток.

– О господи, вот гадость! – воскликнула она хриплым голосом. – В следующий раз возьмем обычную, о’кей?

– Давай лучше джин. Говорят, это то, что надо. – Бек почувствовала такое облегчение, что снова может смеяться у себя в спальне, что это просто ее комната, а не какая-то декорация для фильма ужасов.

– Мой отец говорит, что от джина тянет плакать.

– Да, но твой отец слюнтяй.

Лиззи швырнула в нее подушкой, и Бек вскочила, чтобы увернуться.

– Мой отец не слюнтяй! – закричала Лиззи.

– Тогда почему он плачет, когда пьет джин? – спросила Бек. – В любом случае давай наряжаться. Сегодня я хочу выглядеть сногсшибательно! Это была дерьмовая неделя.

Бек вытащила бирюзовое платье, а Лиззи спрыгнула с кровати и начала одной рукой перебирать вещи в шкафу, в другой по-прежнему держа бутылку водки.

– Надеюсь, у тебя есть что-нибудь приличное, что налезет на мою задницу.

– Ага, я стащила тонны одежды, которая мне даже не подходит.

– Например, вот это? – Лиззи вытянула уродливое бесформенное платье, которое выглядело так, словно его сшили из полинявшего пестротканого кухонного полотенца.

– О, убери это! Оно мне глаза режет.

– Зачем оно тебе?

– Мама купила его. Она очень обижается, что я его не ношу.

– Не носи его. – Лиз серьезно посмотрела на нее. – Даже если это ее обижает. Никогда не надевай его.

– Да я лучше умру. – Бек села перед зеркалом и начала наносить новый слой макияжа прямо поверх старого.

– Наверное, я надену это, – сказала Лиззи, держа перед собой черную кожаную юбку. – Буду выглядеть, как домина!

– А я так ни разу и не решилась надеть.

– Почему? Она такая вызывающая, я просто влюбилась в нее! – рассмеялась Лиззи, откладывая ее обратно в ящик.

Бек снова повернулась к зеркалу, чтобы сосредоточиться на макияже. Сегодня вечером она должна выглядеть потрясающе. Тут зажужжал ее сотовый. Это Люк прислал адрес друга, приписав в конце сообщения маленький х. Обозначающий поцелуй. Бек видела в зеркале, как ее лицо расплылось в глупой улыбке.

– Это в районе кампуса Дикин[8].

– Пешком пойдем?

– He-а, я хочу надеть каблуки. Попрошу маму подвезти нас.

Подводка идеально повторяла изгиб века, тушь удлиняла ресницы, не оставляя никаких комков. Ее левый глаз выглядел безупречно. Она закрыла ладонью правую сторону лица, потом левую, убеждаясь, насколько лучше выглядит с макияжем. В комнате было непривычно тихо. Это Лиззи. Бек настолько привыкла к ее постоянной болтовне, что от тишины ей стало не по себе. Лиззи со странным выражением уставилась на шкаф.

– Что случилось?

– Можешь попросить твоего отца отвезти нас?

– Почему?

– Не знаю. С твоей мамой я иногда чувствую себя странно.

– Это как?

– Не знаю.

Она посмотрела Лиззи в лицо, пытаясь найти ответ. Ответа не было.

– Хорошо, я спрошу у отца. Он мне должен.

Она подскочила и побежала вниз по ступеням. Ее родители сидели на диване и смотрели новости.

– Папа, ты сможешь отвезти нас с Лиззи в Дикин? Родители переглянулись, в свете телевизионного экрана они напоминали пришельцев. С красными и уставшими глазами. В комнате царили холодность и отчужденность, словно Бек прервала какой-то безмолвный спор.

– Хорошо, милая, – ответил он, и они снова повернулись к новостям.


Позже, когда в гробовом молчании они медленно вырулили на соседнюю улочку, Бек пожалела, что не попросила маму подвезти. Ей хотелось наклониться и надеть туфли на каблуках, но она чувствовала, что ее начинает укачивать. Отец был словно в полудреме. Со стеклянным взглядом, он странно горбился над рулем. Звук поворотника, который он включил перед выездом на главную дорогу, отдавался в салоне как сердцебиение.

Как только он съехал с Аделаида-авеню, Лиззи воскликнула:

– Отсюда мы сами дойдем.

– Понял – родителям нельзя? – спросил он, останавливаясь у обочины.

– Спасибо, что подвез нас! – Бек отодвинулась в сторону, чтобы Лиззи могла выйти с ее стороны.

– Да, спасибо, мистер Винтер! – Лиззи захлопнула дверцу машины, и он неуверенно выехал на дорогу, как ребенок, который учится ходить.

– Вау, твой отец вообще водить не умеет! – заявила Лиззи. – Думаю, даже у меня получится лучше.

– Я знаю. Меня тошнит. – Бек схватилась за лоб, чувствуя приступ тошноты.

– Ванильная водка, похоже, не помогла, – усмехнулась Лиззи. – Давай, пойдем. Отсюда всего десять минут.

– О черт, – воскликнула Бек, глядя себе на ноги. – Я оставила туфли в машине!

– О, нет. Позвонить ему?

– Не. В жопу их. Я все равно не могу в них ходить.

Они засмеялись и зашагали на вечеринку. Улицы были пустынны, хотя часы показывали только половину десятого. Вскоре до них донеслось буханье музыки, разрывающее тишину вокруг. Подойдя ближе, они увидели скопище людей, стоящих перед одним из домов.

Протиснувшись сквозь толпу, они прошли вниз через боковую дверь, к долбящим басам. В саду было полным-полно людей. Кто-то танцевал, кто-то сидел на крыльце и болтал; парочки обнимались в тени у забора. Деревья были украшены электрическими гирляндами, напоминавшими крошечные голубые звезды. Бек разглядела в толпе Люка; он заметил их в тот же самый момент. Люк направился к ним, в его глазах отражались все эти крохотные голубые огоньки. Бек охватило блаженство.

11

2014 год

Мне на сотовый звонят с какого-то неизвестного номера.

– Алло?

– Привет, как ты? – Мужской голос.

– Кто это? – спрашиваю я, с облегчением улыбаясь. Я сижу в доме уже несколько часов, и мне становится страшно.

– О, извини. Это я. Черт, то есть Джек.

– Я знаю, что это ты, тупица, – говорю я, и он смеется. Я слышу звук подъехавшей машины и выглядываю в окно. К счастью, это мама, а не Андополис.

– Так, э-э, как у тебя дела?

– У меня все хорошо. Не хочешь сходить куда-нибудь вместе? А то я здесь прямо как взаперти.

– О, конечно. Когда?

– Может, прямо сейчас? – спрашиваю я, когда мама входит в комнату, кладет пакет на край моей кровати и тут же быстро выходит.

– Сейчас? О’кей, конечно.

– Заедешь за мной?

– Не переживай. Я уже в пути.

– Отлично, – говорю я и вешаю трубку.

Я улыбаюсь: а день-то налаживается. Пакет с новой одеждой лежит в изножье кровати, прямо как подарки от Санта-Клауса. Я не могу удержаться и заглядываю в него. Запах новых тканей – каждая вещь аккуратно завернута в папиросную бумагу – опьяняет. Мне всегда в нем что-то нравилось, даже слишком. Я помню, как моя мачеха нашла пакеты у меня под кроватью. Упаковку и обувные коробки из самых дорогих бутиков в Перте. Она решила, что у меня есть тайный богатый бойфренд, и я видела, что она счастлива. Она улыбалась мне, положив руку на свой беременный живот, радуясь тому, что я могу съехать к тому времени, как родится ее малыш.

На самом деле никакого бойфренда у меня не было, только ящик, полный кредиток ее друзей. Она очень удивилась, когда на любой, самой убогой вечеринке в нашем доме я начала предлагать гостям помощь в гардеробной – подать пальто, подержать сумку. Я не знала, что за это можно оказаться в тюрьме.


– Ты куда-то идешь? – спрашивает мама, выключая пылесос.

– Всего на пару часов, с Джеком, – отвечаю я. – Ничего?

– Да, конечно, милая. Джек – это брат Лиззи? – спрашивает она.

– Ага, – говорю я.

И прежде чем она успевает включить пылесос, я быстро и крепко ее обнимаю, вдыхаю ее ванильный запах. Если Анрополис и в самом деле отказался от дела, это значит, что она и правда моя, навсегда.

Я выхожу на улицу, чтобы подождать Джека, пачка сигарет лежит в сумке. Но Пол уже там – курит, прислонясь к дереву.

– Ты меня застукала, – говорит он.

– Я никому не скажу, если поделишься.

– Бекки? Никогда не думал, что доживу до этого дня. – Он щелкает по дну сигаретной пачки, одна сигарета выдвигается, и он протягивает ее мне.

– Ловко, – комментирую я, и это правда.

Он приподнимает одну бровь и прикуривает мне сигарету. Мы оба затягиваемся. Я чувствую, что с Полом я чуть более близка, чем с Эндрю. Приятно побыть только с ним одним. Иногда они кажутся настолько близкими, что почти невозможно разглядеть в каждом индивидуальность. К соседнему дому подъезжает универсал, из него выскакивает куча кричащих детей, а следом за ними изможденная мать.

– Макс исчез через несколько лет после тебя, – объясняет Пол, словно я об этом думала.

– А то я уже удивилась, – лгу я.

Наверное, он имел в виду соседа, который жил в том доме еще при Бек.

– Был еще один эпизод, он кричал и ругался всю ночь. А потом однажды ушел куда-то и больше не вернулся. Видимо, он бросил принимать свои лекарства.

– О нет, – говорю я, не зная, насколько сильную обеспокоенность нужно изображать.

Пол пожимает плечами. Я стряхиваю пепел на траву.

– Как все прошло с Винсом сегодня утром? – спрашивает он.

– Он не приехал.

– Правда? Почему?

– Не знаю.

– Думаешь, пошел на попятную?

– Уверена, что нет, – не сразу отвечаю я. Не хочется его расстраивать. – Думаю, ему просто что-нибудь помешало.

Я замечаю старенькую машину Джека, взбирающуюся вверх по холму, и тушу сигарету о ствол дерева. Пол смотрит на машину, потом переводит удивленный взгляд на меня.

– Заткнись! – предупреждаю я и направляюсь вниз к машине.


Джек везет меня в парк Глиб. Знаю, мне не следует появляться в общественных местах, но не могу отказать. Я почти забыла, какой он высокий. Я едва достаю ему до плеча. Мы покупаем кофе и какие-то пирожные в кафе неподалеку и устраиваемся на траве. Джек сидит, поджав ноги по-турецки, и выглядит почти комично, словно его ноги слишком длинные и он не знает, что с ними делать. Мне хочется прильнуть к нему, но я держусь. Нужно, чтобы он почувствовал, что должен заслужить это.

Сегодня чудесный солнечный осенний день. Дети смеются и визжат на игровой площадке, подбрасывают охапки оранжевых листьев. На скамейках по краям площадки сидят матери, некоторые беседуют друг с другом, другие невозмутимо наблюдают за своими детьми. Несколько служащих выбрались на поздний ланч – склонившись над документами, поедают сэндвичи, завернутые в пищевую пленку. Я закрываю глаза и пытаюсь насладиться моментом; сливочностью моего латте и кисло-сладким вкусом малины и заварным кремом пирожного. Теплом в воздухе и запахом древесины и скошенной травы. Открываю глаза и вижу, что Джек пристально смотрит на меня. Я не заметила, что глаза у него замечательного зеленого оттенка, с маленькими золотыми точками по краям. Они правда очень красивые. Честно говоря, все в нем очень привлекательное. Худые, но сильные руки.

Его растрепанные волосы. Эта глуповатая улыбка. Если бы я была собой, то, наверное, уже поцеловала бы его. Но сейчас я Бек и не могу забывать настоящую причину, почему я здесь с ним.

– Так ты уже простил Лиззи? – спрашиваю я.

– Думаю, да. Сама знаешь, на нее сложно сердиться.

– Ага.

Я молчу несколько секунд.

– Вообще-то, – говорю я взволнованным голосом, – я хотела спросить кое-что о ней, но не хочу ставить тебя в неловкое положение.

– Можешь спрашивать. В чем дело? – Он внимательно смотрит на меня, склонив голову набок.

– Просто… Когда мы встречались на днях, у меня возникло странное ощущение. Словно… я не знаю, словно она злилась на меня или типа того. Просто это было… – Я умолкаю и смотрю на землю. Тяжело лгать этим прекрасным глазам.

– Что просто?

– Извини. Мне не следует говорить с тобой о ней. Это не честно.

– Бек, – он слегка толкает меня в плечо, – просто скажи, о чем ты думаешь. Возможно, я смогу помочь.

– Я была так счастлива ее увидеть, но мне показалось, что она не испытывала того же. У меня было ощущение, что она тестирует меня, проверяет, что ли. Как будто не верит, что это действительно я. Меня это расстроило.

Никогда не помешает вызвать немного жалости к себе. Джек грустно смотрит на меня и сжимает мое колено, ладонь у него широкая и теплая. Потом убирает руку, а мне так хотелось бы, чтобы оставил. Он отвечает не сразу.

– Когда ты исчезла, Лиззи было очень тяжело, – наконец произносит он. – Все воспринимали ее как лучшую подругу пропавшей девушки. Людям было или неловко говорить с ней, или они просто выуживали у нее информацию о тебе.

– Это ужасно.

– Я знаю. Наверное, это просто изменило ее. Не знаю, рассказала ли она тебе, но сейчас она очень успешна.

– Нет, не говорила, – тихо отвечаю я.

– Да. Я очень горжусь ею. Она поднялась по карьерной лестнице на госслужбе. Кажется, некоторые родители ваших одноклассников сейчас у нее в подчинении. Все это взимосвязано. Тогда она была очень одинока. На несколько лет ушла в себя и полностью сконцентрировалась на учебе.

Я не знаю, что сказать. Он смотрит куда-то перед собой, взгляд туманный, задумчивый. Мой план дает обратный эффект; мне нужно заполучить Джека на свою сторону. Я жду, что он продолжит. Если я сейчас переведу разговор на себя, то буду выглядеть эгоисткой. Легкий ветерок колышет молодые зеленые насаждения, нагибая их тонкие стебли.

– От отца тоже никакой помощи, – продолжает он. – Он так пристыдил Лиззи, что ее не было дома, когда ты пришла в тот день… ну, ты знаешь. Все твердил, что наверняка ты просто сбежала. Это заставило ее чувствовать себя виноватой, словно она могла предотвратить случившееся.

– То, что произошло со мной, невозможно было предотвратить, – вставляю я, чувствуя удобный момент.

Его взгляд проясняется.

– Черт. Прости, Бек.

– Ничего, я сама начала. Рада, что теперь я знаю. Бедная Лиззи. Наверняка это было ужасно.

– Ты такая бескорыстная, – говорит он с мягкой улыбкой. – Да, ей было нелегко. Но это не твоя вина.

– Все равно я чувствую себя ужасно, – подыгрываю я.

– Нет, не надо. Лиззи не должна винить тебя. Это смешно.

– Может, поговоришь с ней?

– Без проблем.

– Спасибо, – говорю я, накрывая его руку на траве своей. Он смотрит на руку, потом на меня и улыбается. Обычно, если людей легко надуть, я считаю их слабаками. Даже идиотами. Но по какой-то причине Джек стал нравиться мне еще больше.

– А на тебя она почему злится?

Он вздыхает.

– Она считает, что я лезу туда, куда не следует.

Сейчас я по-настоящему заинтригована.

– И что же это? – наседаю я, пытаясь разговорить его.

– Я покажу тебе, – говорит Джек, поднимаясь и отряхивая джинсы.


Мы подъезжаем к дому Джека, входим внутрь, и я поднимаюсь вслед за ним по лестнице, сокрушаясь, что на мне детское нижнее белье Бек. Это современный и большой дом, намного больше, чем у Бек, и почти такой же просторный, какой был у меня в Перте. Спальня Джека немного неряшливая, но теплая и солнечная. В центре стоит кровать, есть стол и компьютер, весь обклеенный стикерами-закладками. К стене прислонена стопка картонных досок. Глядя в окно, я замечаю блестяще-голубой овал воды. Бассейн.

– Не осуждай меня за то, что я все еще живу дома! – просит он. – Я съезжал ненадолго, но потом у меня…

– Я и не осуждаю, – обрываю его.

– По крайней мере, я перерос увлечение металлом, верно?

– Да, это настоящее облегчение. – Я помню, как сама слушала такую музыку.

Джек замечает, что я рассматриваю картинки на картонных досках. Это детские рисунки, увеличенные до размера постеров.

– Их нарисовали дети, которые живут в австралийских лагерях для беженцев. Сотрудник организации «Спасем детей» тайно вынес рисунки, прежде чем доступ туда запретили, – объясняет он. – Мы сделали из них плакаты для демонстрации, в которой я тоже участвовал несколько месяцев назад.

Я листаю картинки. Простые детские рисунки, большие грустные лица и слезы на щеках. Они поместили себя в клетки. На одном рисунке – гигантское солнце с дьявольским лицом. На другом – мужчина под деревом. Я не сразу понимаю, что он повесился. «Мелика, 6» написано в углу.

Я возвращаю плакаты на место. На них слишком тяжело смотреть.

– Это ужасно, – говорю я.

– Я знаю. – Он садится на компьютерный стул. – Смотри, я тебе кое-что покажу…

Джек открывает блог и прокручивает содержимое. Похоже на страничку активиста, занимающегося вопросами беженцев. Размытые фотографии белых политиков, курящих сигары в фешенебельных ресторанах, а рядом – фотография арабского подростка с зашитыми губами, маленькой африканской девочки, прижатой к забору.

– Это было до запрета на публикацию.

– Эмм, – говорю я, – я не настолько разбираюсь в политике. – Быть жертвой похищения – отличное оправдание неосведомленности о событиях в мире.

– Извини! – говорит он. – Я не забыл. Просто…

– Да нет, все в порядке. Я хочу понять. Объясни мне.

– Ну, – он задумывается на мгновение, – останови меня, если уже знаешь это, о’кей? Не хочу умничать.

– Вряд ли у тебя получится. Продолжай. – Я действительно мало знаю о подобных вещах. Политика никогда меня особо не интересовала.

– Ну, в отличие от других стран Австралия направляет нелегальных мигрантов, желающих получить статус беженцев, в спецлагеря, так называемые буферные зоны. Когда мы были маленькими, существовали Вумера и Виллавуд, помнишь? Они находились далеко в пустыне.

Я киваю. Его глаза горят. Он по-настоящему увлечен этим делом.

– Так вот, сейчас закон изменили, и все стало еще хуже. Теперь мы отсылаем их на острова Науру и Манус в Тихом океане. Условия там ужасающие – люди буквально живут в палатках в нестерпимой жаре.

– Новое правительство запретило распространять информацию об этих спецлагерях. Сейчас очень опасно пытаться выяснить, что там происходит. Правительство не хочет, чтобы мы знали. Но у нас есть эта фотография. Ее сделали с вертолета.

Он показывает мне снимок лагеря из палаток и грязи, окруженного высоким проволочным забором. Люди поднимают над головой какие-то таблички, но они слишком далеко, чтобы разобрать, что на них написано.

– Их держат здесь уже три года, и детей тоже. Содержание этих лагерей обходится нам в миллиарды, а мы даже понятия не имеем, что там происходит. Однако произошла утечка кое-какой информации. Один мужчина умер от излечимой инфекции. У него был просто порез на ноге. Беженцы в массовом порядке подвергаются сексуальному насилию со стороны охранников. Даже дети, Бек, но никто ничего не предпринимает. Там есть дети, которые пытались покончить с собой.

Он сглатывает и смотрит на фотографию.

– Все боятся, что эти люди окажутся монстрами, и не понимают: это мы превратились в монстров.

Я не знаю, что ему сказать. Я чувствую себя ужасно, потому что всегда переключаю канал, если начинаются новости, считая, что все это просто политика, а не реальная жизнь людей. Но чувство вины не поможет мне в этой ситуации, поэтому я пытаюсь сменить тему.

– Но как это связано с тем, что Лиззи злится на тебя?

Он внимательно смотрит на меня.

– Парень, который ведет этот блог, представляется Кингсли, но никто не знает его настоящего имени. Наверное, таких называют подпольными журналистами. Он один из тех, кто организовал протест, хотя это мало что изменило.

– Зачем ему сохранять анонимность? – Я думала, человеку хочется славы, если он вкладывает столько сил в подобное дело.

– Раньше с ним работал еще один парень. Тот использовал свое настоящее имя. Он был гордым, дерзким. Около года о нем ничего не было слышно. В один прекрасный день, – Джек щелкает пальцами, – он просто исчез. Кингсли должен сохранять анонимность, чтобы довести задуманное до конца. Он хочет пойти дальше, и ему нужна моя помощь.

– Твоя помощь? Это опасно?

Его взгляд вдруг смягчается.

– Нет, конечно нет! – отвечает он. – В любом случае я должен отвезти тебя домой. Мне нужно на работу.

– О’кей. – Я разочарованно соглашаюсь. Я еще не совсем готова вернуться домой. Пытаюсь придумать какую-нибудь причину, чтобы заставить его остаться, но Джек уже схватил ключи и вышел из комнаты. Я следую за ним вниз по лестнице.

– Пока! – кричит он кому-то. Поворачиваясь, я осознаю, что в гостиной сидит мужчина. Он отрывает взгляд от айпада на коленях и смотрит на меня с легкой ухмылкой. Хотя он выглядит на пятьдесят, его тонкие волосы зачесаны назад, а одежда новая и модная. Я узнаю нос Джека, глаза Лиззи. По всей видимости, это их отец.

– Привет, – говорю я, ожидая увидеть неизбежный шок узнавания. Я начинаю к нему привыкать.

– Привет, Бек, – отвечает он все с той же ухмылкой. И снова утыкается в свой айпад, словно мое появление ничего для него не значит.


Джек выруливает с подъездной дороги и направляется к моему дому. Что-то в поведении его отца смутило меня, но я пытаюсь не думать об этом и сконцентрироваться на Джеке. Его манера изменилась, наверху в комнате он был немного уклончив и осторожен. Но не думаю, что это связано со мной. Он что-то скрывает, но расспрашивать еще слишком рано.

– Твой отец не удивился, когда увидел меня, – брякнула я.

– Нет. Должен признаться, последние несколько дней я говорил только о тебе.

– Правда? – удивляюсь я.

– Конечно. И вот что, – он делает паузу, – думаю, он еще не забыл, что ты сказала о нем Лиззи.

– А что я сказала?

Он пристально смотрит на меня. Видимо, это я должна помнить.

– Не важно.

– Ну ладно, – продолжаю я, надеясь снова разговорить его о себе, – а где ты работаешь?

– Красный Крест, – отвечает он, вытягивая угол красной жилетки из-под свитера. – Сегодня у меня ночная смена.

– Серьезно? Господи, Джек! – восклицаю я.

– Что?

– Да ты же чертов святой или типа того!

– Нет, это не так. – Но он слегка краснеет; ему нравится, что я о нем так думаю.

– Ты такой славный, я даже не знаю, что с тобой делать.

– Я вовсе не славный, – возражает он, стараясь говорить грубовато.

– Даже не пытайся! – Я больно пихаю его в плечо. Он смеется, явно смущенный. Меня удивляет, что он был фанатом хеви-метал в старших классах. Он такой нелепый. Я скорее представляю его робким ботаником, который не решается пригласить тебя на уроке танцев.

Джек берет мою руку и держит ее, а рулит одной рукой. Поглаживает пальцем мои костяшки – и я чувствую, как внутри меня начинает бурлить волнение. Может, он был не таким уж и занудным подростком. Всю дорогу в лобовое стекло светит солнце. Я не думаю ни об Андополисе, ни о том СМС, я не думаю об отце, который в одиночестве рыдает в спальне. Единственное, о чем я думаю, – это пальцы Джека, переплетенные с моими. И тут я вижу его.

– Притормози, – говорю я.

Он выпускает мою руку.

– Прости!

– Нет, не это. Просто притормози.

Он включает поворотник и останавливается у обочины. Фургон делает то же самое, прячась за припаркованными машинами.

– Вон тот фургон. Он преследует меня.

– Что? – ужасается Джек. – Как давно?

– С тех пор, как я вернулась.

– Не думаешь, что это… – Он осекается и смотрит в зеркало заднего вида.

– Я не знаю, – отвечаю я и задаюсь новой целью. – Давай выясним.

Я отстегиваю ремень безопасности и вылезаю из машины. Когда Джек рядом, я не чувствую себя беззащитной, и меня уже достало бояться. Я слышу, как он тоже выходит из машины.

– Бек! – зовет он. Но я игнорирую, хотя мое сердце колотится изо всех сил.

Приближаясь к фургону, я стараюсь разглядеть что-нибудь за стеклами, но они тонированные. Джек догоняет меня и пытается остановить.

– Нам следует позвонить в полицию.

– Нет. – Я пытаюсь обойти его, но он снова встает на пути.

– Мы должны! Это может быть опасно! Я… мы уже потеряли тебя однажды.

Он достает из кармана сотовый, чтобы связаться с полицией. Я кладу руку ему на плечо – Джек замирает и поднимает на меня глаза. Я не могу позволить ему сделать этот звонок.

– Ты пойдешь со мной? С тобой я тоже буду в безопасности.

Джек медлит, смотрит на меня, его палец застыл над кнопкой телефона.

– Я устала бояться, Джек. Я должна это сделать.

Он берет мою ладонь и крепко сжимает ее.

– О’кей.

Когда мы подходим к фургону, мои ноги хотят развернуться и бежать прочь. Перед глазами вспыхивает образ безликого мужчины из моего сна, и меня начинает трясти. Я останавливаюсь, когда мы оказываемся близко к двери водителя, но все равно достаточно далеко, чтобы суметь убежать.

– Эй, говнюк! – кричу я. – Почему ты преследуешь меня?

Ничего. Все, что я вижу, – мое собственное бледное отражение в стекле.

– У меня есть твои номера, и я позвоню в полицию через десять секунд.

Я слышу какое-то шарканье внутри фургона.

– Десять, девять, восемь. – А потом стекло начинается опускаться. Я чувствую, как каждая клетка моего организма напрягается в ожидании монстра.

Но это не монстр. А жирный парень в очках, который смотрит на меня через открытое окно.

– Да ладно, не звони копам, – говорит он ноющим голосом.

– Почему ты преследуешь меня? – спрашиваю я.

– Ребекка? – Он внимательно всматривается в мое лицо.

– А кто спрашивает? – вмешивается Джек, прежде чем я успеваю открыть рот.

Мужчина прочищает горло.

– Джейсон Борка, восьмой канал. Ты Ребекка Винтер?

– Почему бы тебе сначала не ответить на ее вопрос? – говорит Джек.

– Разве это не очевидно? Я должен быть уверен, – произносит парень своим неприятным голосом, оглядывая меня с головы до ног, – и теперь убедился. Если дашь мне эксклюзивное интервью, то я сделаю тебе очень щедрое предложение.

Несколько месяцев назад я бы еще могла соблазниться на подобное. Но теперь даже не раздумываю.

– Я не Ребекка, – заявляю я. Как же приятно произнести правду вслух.

Он с сомнением смотрит на меня.

– Я ее кузина, – добавляю я.

– Я тебе не верю, – говорит он, щуря свои свинячьи глазки.

– Верь чему хочешь, козел. Если ты еще раз приблизишься ко мне, если снова пришлешь СМС, я в два счета натравлю на тебя копов. – Я щелкаю пальцами и поворачиваюсь на каблуках. Джек идет за мной следом.

– Последний шанс! – кричит парень. – Я могу устроить, чтобы тебя пригласили на телешоу!

Садясь в машину Джека, я чувствую выброс эндорфина и нарастающее блаженство. Не могу поверить, что этот подонок так напугал меня. Прятался за тонированными стеклами и посылал анонимные сообщения – какой трус.

– Вау, Бек, – говорит Джек, подсаживаясь ко мне с другой стороны, – не знал, что ты можешь так задать жару!

Я наклоняюсь и смотрю на него вблизи. Он удивленно глядит на меня. Потом, очень осторожно, поднимает руку и касается моей щеки. Я медленно его целую. Его рот мягкий и теплый, и щетина царапает мне кожу. Мои мышцы расслабляются, растворяются и превращаются в трепещущих бабочек. Он притягивает меня ближе, и мир вокруг нас исчезает.

12

Бек, 15 января 2003 года

Это была одна из тех великолепных вечеринок, где время пролетает, как в ускоренной перемотке. В свете голубых огней лица напоминали полные луны, а бухающая музыка билась, как пульс, когда Бек скакала на танцполе. Сначала Люк ловко опрокинул ее в танце, потом Лиззи, потом снова Люк, пока весь мир не начал кружиться и вращаться.

Некоторое время спустя они лениво беседовали на балконе. Лиззи лежала у нее на коленях. Бек опустила голову Люку на плечо. Казалось, этот идеальный момент единения будет длиться вечно. Они до пяти утра смотрели, как светлеет небо, вслушивались в предрассветную тишину; шли домой с Лиззи, и ступни Бек были черными от пыли.

Когда Бек проснулась, она понятия не имела, который час, какой сегодня день или что произошло накануне. Знала только, что у нее пересохло во рту и раскалывается голова. Она неподвижно лежала, уставившись на серую лампочку на потолке. Звук самолета над головой становился все громче и громче – наверняка он сейчас врежется в их дом, – Бек вцепилась в край одеяла, зажмурилась и замерла в ожидании собственной смерти: перед глазами замелькали искореженные окровавленные тела. Но звук самолета становился все тише, пока совсем не исчез, и она почувствовала себя глупо, хотя сердце по-прежнему бешено колотилось.

– Ты проснулась? – Одеяло сдвинулось, и Лиззи повернулась к ней лицом.

– Вроде да.

– Помнишь, как Лиза будила нас и готовила плотный завтрак, когда мы оставались у нее?

– Да.

– Лучшее лекарство от похмелья, верно?

– Ага.

– Нужно позвонить Лизе.

– Думаю, она в отъезде. Разве нет?

– Не знаю.

– Я тоже.

– Позвони ей.

– Ты позвони.

– О’кей.

Матрас снова колыхнулся, когда Лиззи перевернулась на другой бок, и ее дыхание почти тут же замедлилось: она заснула. Медленно, постепенно воспоминания и картинки прошлой ночи стали тонкой струйкой просачиваться в ее сознание. Вновь проживая каждый момент и прислушиваясь к ровному, ритмичному дыханию Лиззи, Бек ощущала себя по-настоящему и глубоко счастливой.

Позже, когда Лиззи ушла, а головная боль осталась, Бек сидела на своей неубранной постели, раздумывая, как провести день. На коленях лежал раскрытый модный журнал, на тумбочке дымился крепкий кофе, и из динамиков голосил Джастин Тимберлейк. Просто идеально, вообще-то она могла провести вот так целый день. Но было два события, два одинаково важных события, которые полностью занимали ее мысли. Сегодня состоится обряд экзорцизма и Люк придет к ней домой. Она уже решила, что попросит его прийти в одиннадцать, а всем остальным скажет, что в полночь. Он зайдет к ней в спальню. Она обвела комнату взглядом и постаралась увидеть собственные вещи его глазами – и почувствовала одновременно радостное возбуждение и желание съежиться от стыда. Он будет сидеть на ее кровати, на этом самом месте. Что произойдет за этот час до приезда остальных?

Она представила, как он сидит рядом с ней, поглаживает ее ногу, касается ее волос. Это было слишком волнующе. Бек накрыла лицо журналом и взвизгнула от предвкушения. Сейчас она должна решить, как далеко позволит ему зайти. Она знала, что хочет сделать это с ним. Заняться сексом. Но с другой стороны, если она сразу же согласится, зачем ему тогда приглашать ее на свидание.

Она помнила, как это было в прошлый раз. Год назад ее бывший бойфренд мечтал сделать это. Она тоже думала, что хочет, но, когда он оказался сверху, дыша ей в ухо только что съеденным хот-догом и теребя ее нижнее белье, Бек поняла, что это последнее, чего ей хочется. Он очень рассердился, что Бек прокатила его, – и все желание, которое она испытывала, сменилось отвращением. Но с Люком все будет по-другому. Ее телефон зажужжал, и она вспыхнула, зная, что это он. Вчера был потрясающий вечер.

«Да. Я отлично повеселилась», – написала она. И как только отправила сообщение, тут же пожалела, что не задала ему вопрос. Если он не ответит, то придется еще раз написать, и тогда она будет выглядеть чокнутой. Но не успела Бек накрутить себя, как сотовый снова загудел.

«Сегодня все еще в силе?»

«Да. Хочешь прийти в 11 и помочь с подготовкой?»

Она затаила дыхание и скрестила пальцы.

«Конечно. Я все еще хочу взглянуть на твою спальню».

Бек снова взвизгнула, и журнал снова оказался на лице. Она послала адрес и сунула телефон под подушку, не желая смотреть на экран, если Люк вдруг передумает.

Она улыбалась самой себе, раздумывая, чем заполнить время до одиннадцати вечера. Первым делом нужно выйти из комнаты. Если она просидит здесь весь день, то свихнется, и все закончится тем, что она снова напишет ему эсэмэску, а потом будет чувствовать себя дурой. Отложив журнал, она спрыгнула с кровати и вышла из комнаты. Дверь в комнату близнецов стояла нараспашку, но их не было. Редко представлялась возможность зайти к ним в комнату одной, поэтому она решила воспользоваться случаем. Ей вдруг захотелось заглянуть им под подушки. Она помнила, как ей поручали укладывать их в постель, когда они были маленькие. Как-то раз Эндрю показал ей свою новую игрушку, крохотного пластмассового робота, наверное из киндер-сюрприза.

– Это я положу под подушку. Как зуб.

– Только зубная фея все равно не придет, – добавил Пол.

– Потому что это не зуб? – поинтересовалась она.

– Нет, потому что ее нет. Это мама.

– Правда? – спросила она.

– Да! Разве ты не знаешь? – удивился Эндрю.

Оба уставились на нее, как на круглую идиотку.

– Откуда вы знаете, что это мама?

– Мы видели ее.

Бек не знала, что на это сказать. Ей самой тогда было лет двенадцать, она молча встала, чтобы потушить свет. Она боялась, что они заведут разговор о Сайте.

– Мы ненавидим маму, – сказал один из них в спину Бек; она не поняла, кто именно.

– Что? Почему вы ненавидите маму? – возмутилась Бек тонким, еще детским голосом.

– Потому что она ненастоящая. Только мы с Полом настоящие.

Она явственно видела их нежные маленькие лица, чувствовала чистый детский запах их волос, как будто все случилось на этой неделе. Но теперь она стояла уже не в детской комнате, и если бы заглянула под подушку Эндрю, то вряд ли обнаружила там игрушку или зуб.

Выйдя в палисадник, она осторожно подперла дверь, чтобы та не захлопнулась. Руки у Бек немного тряслись: алкоголь все еще гулял по телу. Велосипедов, которые обычно валялись, опрокинутые, на подъездной дорожке перед домом, не было на месте. У парней будут большие проблемы, если они скоро не вернутся.

Солнце светило вовсю, и Бек, щурясь, пошла вниз по пустой улице. Казалось, что воздух мерцает и переливается перед глазами. Взглянув на горы, она заметила поднимающийся дым, а присмотревшись – и тоненькую красную полоску. Бек ахнула и приложила ладонь ко рту; лесные пожары подобрались уже так близко.

– Все под контролем.

Ее сосед стоял в своем палисаднике, опершись на калитку, и смотрел на Бек. Взгляд более настороженный и тревожный, чем обычно. Интересно, это означает, что он пошел на поправку? Или наоборот?

– Кажется, что пожары совсем рядом, – сказала она.

– Я бы не стал слишком волноваться. Ты не видишь, сколько там наверху пожарных. Вертолеты, встречный огонь. Они делали это уже сотни раз.

– Это хорошо, – ответила она.

Неожиданно ей захотелось спросить его, каково это – сойти с ума. Знает ли часть тебя, что происходит, или ты ничего не замечаешь, пока не окажешься в смирительной рубашке в какой-нибудь клинике. Конечно, если ты беспокоишься, – это уже значит, что все в порядке. Светло-коричневые глаза Макса по-прежнему смотрели на нее. На мгновение ей показалось, что она увидела в них безумие, вспыхнувшее где-то в глубине.

– Ты знаешь, я давно живу по соседству с вашей семьей. – Макс ни на секунду не сводил с нее глаз. Даже не моргал.

– Да, я знаю.

– Ты не единственная. Я тоже это вижу.

Бек еще сильнее бросило в пот, который выходил даже через поры на спине. Все ее тело становилось грязным и мерзким. Он видел, что она сумасшедшая.

– Я не хочу переходить границы, – продолжил Макс, – но, если захочешь поговорить с кем-нибудь, я рядом.

Он не переставал пялиться на нее, не отводил своих как будто намагниченных глаз. Бек чувствовала, как внутри ее закипает злость. Она уже собиралась сказать что-нибудь и остановить его, но тут услышала шелест велосипедных шин по дорожке.

Затем раздался громкий лязг – это братья по привычке бросили велосипеды на бетонное покрытие.

– Парни, где вы были?

– В магазинах.

– Нам можно в магазины!

– Да, но вам нельзя кататься без шлемов, верно?

Она повернулась и посмотрела за забор, но Макса уже не было, защитная дверь-сетка только что захлопнулась за ним.

– Ты собираешься нажаловаться на нас? – спросил Пол.

– Может быть! – ответила Бек, ее голос прозвучал странно. Слова соседа все еще гудели у нее в голове.

– Ну хорошо! – заявил Эндрю. – Тогда мы расскажем маме, что ты пригласила вечером друзей.

– Что? Откуда вы узнали?

– Экстрасенсорные способности! – выкрикнул Эндрю, и мальчики побежали в дом.


Позже в тот вечер, когда остальные домочадцы пошли спать, Бек прибиралась в своей комнате, добавляя последние штрихи. Она расклеивала фотографии, на которых выглядела сексуально и весело, и прятала плюшевых медведей и розовые вещи поглубже в шкаф. Она шантажом заставила близнецов держать рот на замке. Они заключили сделку – Бек не расскажет маме про шлемы и завтра в аквапарке купит мальчишкам столько чипсов и леденцов, сколько они захотят. В конце их, наверное, стошнит, но они сами будут виноваты.

Она долго не могла решить, что надеть. Сложность была в том, чтобы выглядеть так, словно она не прилагала особых усилий. В конце концов, она у себя дома. Бек выбрала простое приталенное платье со свободной юбкой до колен. И никакой обуви. Она надеялась произвести впечатление, будто всегда ходит вот так дома, хотя на самом деле обычно влезала в старые-престарые пижамные штаны с котятами.

Она пообещала себе, что больше никогда не станет их носить.

Экран телефона засветился. Он пришел. Ни с того ни с сего у Бек закружилась голова. Она села на ковер и опустила голову на колени. Она не была уверена, сможет ли это выдержать. Раскачиваясь вперед и назад, сделала несколько глубоких вдохов, поднялась и на цыпочках пошла вниз к входной двери. Через неровное стекло был виден его силуэт. Широкие плечи, резкая линия подбородка. Он пришел, чтобы просто увидеть ее. Она распахнула дверь, пальцы сами собой оказались у губ, сердце учащенно билось. Было странно видеть его там. Его образ был таким знакомым; она так часто думала о нем. Но вот он стоит на пороге ее собственного дома, улыбается ей, делает шаг с придверного коврика в холл – почему-то казалось, что здесь что-то не так. Он существовал в ином мире, отличном от этого.

Жестом пригласив следовать за ней, она стала медленно подниматься по лестнице. Одни и те же ступени скрипели сначала под ее ногами, потом под его. Руками он держался за перила.

Она закрыла за ним дверь. Вот он, стоит посередине ее спальни. Сердце Бек колотилось так быстро, что она боялась, Люк может услышать его стук. Она оставила включенной только настольную лампу, поэтому свет в комнате был приглушенным и золотым.

– Вот, моя комната, – прошептала она. – Ты этого ожидал?

– Наверное. А где Лиз?

Бек увидела, что ему очень неловко. Плечи подняты, руки глубоко засунуты в карманы бомбера.

– Похоже, ее еще нет.

Бек присела на кровать, но Люк остался стоять. Она похлопала рукой по матрасу рядом с собой. Он сел, но по-прежнему не глядел на нее. Его профиль выделялся на свету. Небольшая горбинка на носу, изгиб подбородка; выступающий кадык. Она могла бы смотреть на него весь день.

– Ну, как ты себя чувствуешь? Похмелье прошло?

Она бы с удовольствием включила музыку, но не хотела рисковать: боялась разбудить родителей.

– Нет, чувствую себя паршиво. Такие старики, как я, медленно восстанавливаются.

Почему он не снимет куртку? Казалось странным, что он вообще ее надел, когда на улице все еще душно и жарко.

– Можешь повесить куртку на стул, если хочешь.

– Я в порядке.

– О’кей.

Когда Бек села, подол ее платья немного задрался. Но она не стала его поправлять. Хотела, чтобы Люк наклонился к ней, положил теплую ладонь на обнаженную часть ее бедра. Чтобы посмотрел на нее. Поцеловал. Чтобы его руки скользили по ее ногам, обхватили и стиснули ягодицы, чтобы он крепко сжал ее и притянул к себе. Раздвинул ее ноги, прижался к ней телом, электризуя ее кожу.

Но он ничего этого не делал, просто сидел, уставившись на ее колени. Сгорбленные плечи подались вперед, руки по-прежнему в карманах. Он молчал. Вдруг Бек невыносимо захотелось в туалет. Она вскочила.

– Я вернусь через секунду.

Она бросилась в ванную, спустила трусики и немедленно начала писать. Потом заметила в зеркале свое печальное выражение лица. И натянула улыбку. Не так она себе все представляла. Это был просто фальстарт. Закончив, Бек закрыла глаза, отогнала весь негатив, улыбнулась и вернулась в спальню. Она была уверена, что нравится Люку. Когда она открыла дверь, он сидел, уткнувшись в свой телефон.

– Лиззи пришла, – сказал он.

– Она перед входной дверью?

– Ага.

Изо всех сил удерживая улыбку на лице, она развернулась на пятках и пошла обратно на первый этаж. Она была уверена, что говорила Лиззи – в полночь. Открывая дверь, она еще надеялась, что там никого не окажется. Но нет, Лиззи стояла перед домом, держа в руках обувную коробку, и искренне улыбалась.

– Все о’кей? – Ее улыбка слегка угасла, когда она взглянула в лицо Бек.

– Конечно. Входи.

Она не могла поверить, что ее время с Люком уже закончилось. Разочарование свинцовым грузом медленно ложилось ей на сердце.

– Ты рано, – шепнула она Лиззи, когда они поднимались по лестнице.

– Да? Люк прислал мне сообщение, когда выехал с работы.

– Значит, вы оба пришли слишком рано, – попыталась вывернуться Бек, но Лиззи уже ворвалась в ее комнату.

– Эй, извращенец, извини, что помешала, – бросила она Люку, который по-прежнему сидел на кровати в неловкой позе. – Я думала, ты уже роешься в ее ящике с нижним бельем.

– Я положил несколько пар к себе в сумку, на потом, – ответил он, и Бек заметила, как его лицо смягчилось и плечи расслабились.

– Мне не терпится показать вам, что у меня есть! – Лиззи подняла коробку перед собой. – А вообще, почему мы здесь наверху? Разве мы не должны быть в гараже?

– Я просто ждала вас, не хотела в одиночку отбиваться от пауков, – ответила Бек, улыбаясь уже искренне.

Лиззи ненавидела пауков. Бек увидела, как подруга бессознательно начала чесать шею и голову, словно миллионы паучков уже ползали по ней.

– Тогда пойдемте! – сказала Бек, не глядя на Люка.

Если они встретятся взглядами, она может расплакаться.

Бек была рада, что Лиззи шла впереди, когда они добрались до постирочной комнаты. Отводя глаза, она слышала, что Лиззи повернула ручку и вошла в гараж как ни в чем не бывало. Просто еще одно помещение в доме. Ее сердце сильно билось, посылая дрожь в самые кончики пальцев. Все это было так тупо; она просто хотела пойти спать.

– Давай, не тормози, – поторапливал сзади Люк, легонько подталкивая ее. Она обернулась – он снова ей улыбался, вся недавняя неловкость исчезла. Бек не понимала его.

Вглядываясь в темноту, обрамленную дверным проемом, она сжала руки в кулаки и заставила себя сделать шаг вперед.

13

2014 год

Как только я вхожу в дверь, меня охватывает неожиданное беспокойство. В целом это был чудесный день, несмотря на странный эпизод с отцом сегодня утром. Сейчас, когда мне больше не нужно волноваться из-за черного фургона, я должна быть в состоянии расслабиться. Все вроде встает на свои места. Возможно, поэтому мне и тревожно. Как только все налаживается, я обычно что-нибудь запарываю. Но не в этот раз.

– Как прошел твой день с Джеком? – спрашивает мама, в руках у нее корзина с бельем.

– Хорошо, – отвечаю я, и это действительно было хорошо. Даже отлично. Он невероятно целуется. Возможно, мне так показалось от переизбытка эндорфинов после стычки с журналистом, но это не важно. – Какой я была в детстве? – Мысль приходит мне в голову и слетает с языка практически одновременно. – Я была капризной? Робкой? Я не очень хорошо помню.

– Ты была… Ну, хочу сказать, что ты была идеальной, – рассмеялась она. Я понимаю, что в первый раз слышу ее смех. – Но ты любила покомандовать. Наряжала братьев, как кукол, и заставляла их устраивать показы мод.

– Правда? – Я пытаюсь представить Пола и Эндрю в такой роли. Не получается.

– Ты этого не помнишь? Наверняка у меня где-то есть фотографии.

– С удовольствием взглянула бы на них, – говорю я.

– Конечно, милая. Тебе нужно что-нибудь постирать?

– Нет, ничего не нужно, – отвечаю я. – Но все равно спасибо.

Она торопливо уходит в постирочную, а я сажусь на диван. Мне не очень хочется сейчас находиться в комнате Бек, в окружении того, что осталось от ее жизни. Журналист по-настоящему зацепил меня; не могу поверить, что такой жалкий парень сумел так напугать. Ему было наплевать на Бек; он просто увидел возможность карьерного роста и захотел извлечь собственную выгоду из ее трагедии. Она была для него источником дохода, а не живым человеком. Он считал, что с ней случилось нечто ужасное, но это не остановило его, не помешало писать ей СМС, преследовать ее. Преследовать меня.

Я не могу удержаться и снова ввожу в поисковике на телефоне ее имя, и на этот раз ищу видео. Сама точно не знаю почему, но хочу увидеть, как она двигается, как говорит. Хочу увидеть ее более живой, чем на тех статических фотографиях.

Я нахожу только одно видео, и Бек на нем нет. Видео называется «Город скорбит о пропавшей девушке на траурной акции со свечами». Сотни людей стоят на городской площади перед небольшой сценой. Камера движется между людьми, все они держат в руках светящиеся оранжевые фонари. Некоторые плачут. Видно несколько больших плакатов, на них – улыбающееся лицо Бек и надпись во все полотно «Вернись домой». В толпе я замечаю юную Лиззи, она смотрит по сторонам и ловит ртом воздух, как будто не может поверить в происходящее. Долговязый парень, чуть постарше, обнимает ее одной рукой, но я не вижу его лицо. Отец Бек стоит с микрофоном впереди.

«Пожалуйста», – это все, что ему удается сказать, потом он закрывает лицо рукой и начинает плакать.

На ступенях люди разложили игрушки, разные предметы и фотографии. Все эти фотографии могли быть моими. Я чувствую, как мне сдавило грудь. Камера фокусируется на девочке-подростке, она кладет на ступени пачку сладостей. За ней в тени я вижу отца Лиззи, который бросает туда же фирменную кепку «Макдоналдса». Мама Бек медленно подходит к микрофону. Она выглядит совсем иначе. Словно прошло тридцать лет, а не одиннадцать – так сильно она постарела с тех пор. Когда поднимается на подиум, она не плачет, и руки у нее не трясутся.

– Что смотришь? – спрашивает Пол, подсаживаясь ко мне.

– Да так, ничего, – отвечаю я, быстро выключив телефон. – Просто сижу в YouTube.

Он обнимает меня одной рукой.

– Хочешь сходить куда-нибудь вечером? – спрашивает он. – Может, поужинаем?

Он убирает мне за ухо выбившуюся прядь волос. На мгновение я задаюсь вопросом, не приглашает ли он меня на свидание, но это абсолютно нелепая идея.

– Было бы здорово.

– Не хочу, чтобы ты сошла с ума в четырех стенах.

Его тело так близко, что я ощущаю тепло, которое исходит от него. Я на секунду закрываю глаза, чувствую, как его пальцы поглаживают мои волосы. Потом сжимаю кулаки и отталкиваю его. Я не могу испытывать такие чувства.

– Эй, прекрати! Ты испортишь мне прическу! – заставляю себя говорить сердито.

– Да куда еще хуже! – со смехом отвечает он. – Даже не знаю, как сказать, сестренка, но тебе нужно подстричься.

– Еще чего! – восклицаю я с наигранным возмущением. Так лучше. Для меня будет безопаснее продолжать ребячиться и отшучиваться, пока не разберусь в своих чувствах.

В этот момент перед домом с визгом тормозит машина, раздается звук хлопающих дверей.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Не знаю. Винс?

– Не, – отвечаю я.

Он поднимается, и странные вспышки света озаряют его лицо, когда он распахивает входную дверь.

– Эндрю? Пол? – спрашивает голос.

Пол захлопывает дверь с такой силой, что я практически подпрыгиваю на месте.

– Чертовы пиявки! – кричит он.

– Что? – ничего не понимая, спрашиваю я.

Он выглядит таким сердитым, лицо покраснело.

– Похоже, ресторан отменяется, – рявкает он и шагает вверх по лестнице.

Я встаю и осторожно выглядываю из-за штор. Перед домом стоят трое мужчин, один держит микрофон, у двух других на плечах видеокамеры, а на шее – фотоаппараты с огромными зум-объективами.

Похоже, я была не настолько убедительной, как думала.


К заходу солнца перед домом стоят уже восемь фургонов. Я с семьей сижу в гостиной. Все молчат, но комната заполнена звуками возбужденной болтовни снаружи. Время от времени раздается стук в дверь или окно. Иногда кто-то выкрикивает имя Ребекки. Я ужасно сожалею о стычке с тем журналистом. Если бы я могла повернуть время вспять. Хотя, наверное, это все равно бы произошло. Мой сотовый гудит. Это Джек. «Ты в порядке? О тебе был сюжет на ТВ».

Такой скорости я не ожидала. Включаю телевизор, перебираю каналы, пока не нахожу ту самую программу. Ведущий возникает на середине предложения:

«…одиннадцать лет назад, когда шла домой от автобусной остановки».

«Главному следователю Винсенту Андополису было нечего сообщить по делу».

На экране появляется Андополис. Лицо у него осунувшееся и уставшее, но вид все равно злой.

«В настоящий момент я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это, – говорит он во многочисленные микрофоны, которые журналисты суют ему в лицо. – От имени полиции и семьи Винтер я прошу немного времени и уважения, это сейчас крайне необходимо».

На экране снова возникает самодовольное лицо ведущего.

«В любом случае, если Ребекка Винтер действительно была жива все это время, то возникают сомнения относительно безупречности расследования Андополиса, а также профессионализма полиции в целом».

Новая картинка в кадре. Фотография. Это когда я возвращалась домой пешком и курила на ходу. Видимо, репортер сделал ее, пока я ковырялась с ключами. Снимок нечеткий, весь в пикселях, наверное, через лобовое стекло. Я прижата к входной двери, туловище чуть развернуто, словно я собираюсь взглянуть через плечо. Виден небольшой фрагмент моего лица. Только немного щеки и угол глаза. Но этого может быть достаточно. Для того, кто знал меня в жизни, кто может узнать меня по форме плеча, по осанке. Этого может быть достаточно для моего отца.

– Выключи это, – говорит Эндрю.


Когда на следующее утро приезжает полиция, мне на секунду мерещится, что они явились за мной. Красно-синие огни заполняют тихий дом. Но полицейские даже не заходят внутрь. Я слышу, как они разговаривают с журналистами, которые оккупировали лужайку перед крыльцом.

– Что они делают? – спрашиваю отца, который завтракает рядом со мной на кухне. Я боюсь сама выглянуть в окно: не хочу, чтобы они сфотографировали меня еще раз.

– Я позвонил им сегодня рано утром. Мне нужно на работу, а эти фургоны перегородили всю улицу.

– Они правда уедут просто потому, что полицейские им скажут? – Я ковыряюсь ложкой в каше. Есть сейчас что-то не хочется.

– Вероятно, нет. Им придется установить шлагбаум в начале дороги, – отвечает он. – До этого было то же самое. Они уехали неожиданно, когда им надоело.

В комнате снова наступает тишина. Потом отец встает, затягивает галстук и, взяв портфель, выходит из дома. Слышен нарастающий шум снаружи, вопросы, задаваемые наперебой, щелканье фотокамер.

Я сижу на диване рядом с Полом, который смотрит мультфильмы. Он одет в одни только хлопчатобумажные боксеры и облегающую белую майку. Я стараюсь смотреть на экран, а не на его великолепное тело. Мультяшный тигр в красном свитере с капюшоном катается на трамвае вместе со своей тигриной семьей. Я пытаюсь следить за сюжетом, но в действительности начинаю паниковать. Теперь, когда СМИ, сами того не желая, взяли меня на понт, осуществили мою угрозу, которую я даже не собиралась претворять в жизнь, единственный рычаг давления на Андополиса, который был у меня, исчез. Он по-настоящему зол на меня, и я понятия не имею, как это повлияет на его последующие действия. К тому же дом сейчас окружен камерами. Я в буквальном смысле в ловушке. Увязла в собственной лжи так, что не пошевелиться. Я пытаюсь сделать глубокий вдох; паника мне сейчас не поможет.

– Не думай так напряженно, – говорит, улыбаясь, Пол. – У тебя появятся морщины.

Я не осознавала, что он смотрел на меня все это время.

– Заткнись! – отвечаю я, радуясь возможности отвлечься.

– Извини, сестренка. Просто стараюсь присмотреть за тобой.

– Лучше за собой присматривай, – огрызаюсь в ответ. – Я уже вижу приближение неприятности.

Я щелкаю его по переносице. Он спокойно смотрит на меня, потом взапрыгивает на меня сверху, прижимая к дивану.

– И я тоже, – заявляет он, лизнув меня по лбу.

– Фу! – вскрикиваю я. – Не могу поверить, что ты это сделал!

– Поверь, – отвечает он и начинает щекотать меня под мышками.

– Хватит! – визжу я, корчась и извиваясь под ним. Но он сильный, и у меня не очень получается увернуться. Я чувствую его горячее тело, навалившееся на меня. Вдыхая его терпкий запах, я упираюсь ладонями ему в грудь и – ничего не могу с собой поделать – ощущаю упругие твердые мышцы. По коже у меня начинают бегать мурашки, я чувствую покалывание. Такого не должно быть. Я пытаюсь вырваться, но он лишь сильнее щекочет меня, прижимаясь животом к моему тазу.

Он выпускает нить слюны изо рта и удерживает ее над моим лицом.

– Твою мать, даже не вздумай! – кричу я, но продолжаю верещать и хихикать, как маленький ребенок. Меня влечет к нему. Пол всасывает слюну обратно и улыбается, и мне вдруг ужасно хочется поцеловать его. Обнять рукой за шею и притянуть к себе. Я хочу ощущать его горячие губы на своих губах, его руки, касающиеся моего тела.

– Поторапливайся, Эндрю, – говорит голос.

– Иду! – Он отталкивает меня.

Я оглядываюсь. По лестнице спускается Пол, уже одетый. Значит, это был Эндрю, с кем я дурачилась, а не Пол. Волосы у него были не уложены, поэтому я не поняла. Как такое возможно? Я быстро сажусь на диване, чувствую себя так, словно меня поймали на чем-то отвратительном и постыдном. Эндрю вприпрыжку бежит вверх по лестнице, чтобы одеться. Я чувствую себя обманутой, хотя он, конечно, и подумать не мог, что я их практически не различаю. В груди у меня раздувается комок вины.

Бек возненавидела бы меня, если бы знала, что я испытываю влечение к ее маленьким братьям. Хотя, наверное, она и так уже ненавидела бы меня сейчас. Ко всему прочему я не могу перестать думать о Джеке.


Спустя несколько часов я начинаю чувствовать себя в западне. Андополис не появился, и я не могу выйти на улицу. Эндрю и Пол куда-то ушли и еще не вернулись. Я лежу на диване, смотрю телевизор, а мама приносит мне тарелки с едой. Пишу Джеку сообщение с просьбой заехать. Если уж приходится торчать дома, то пусть хотя бы Джек развлечет меня. Поможет избавиться от чувства, что стены сжимаются вокруг меня. Он пишет в ответ: «Я на работе. К сожалению». Я в отчаянии. Уже готова отшвырнуть мобильник в сторону, как он тренькает, это снова Джек. «Все время думаю о нашем поцелуе».

Я переключаю каналы, пока не натыкаюсь на «Молодых и дерзких»[9]. Быстро разбираюсь в сюжете. Когда я вылетела из университета, просмотр этого сериала был главным событием дня. Я не пропускала ни одной серии. Я начала первый семестр с уверенностью, что преуспею в учебе. Но это состояние продлилось недолго. Я продолжала вставать рано утром, одеваться и уходить из дома чуть раньше отца, с сумкой полной учебников. Затем я просто шла в пекарню на углу и сидела там в дальнем конце, поедая пирожные с вишней и заварным кремом и листая липкими пальцами разные журнальчики. Убедившись, что отец уехал на работу, возвращалась домой и лежала на диване до самого его прихода.

Будучи студенткой университета, я могла не работать и по-прежнему жить дома, это вдруг стало нормально. Я знала, что отец гордится мной. Он смотрел на меня с любовью. Скажи я ему, что бросила учебу, все бы изменилось. Он бы спросил меня, что я собираюсь делать со своей жизнью, а у меня не нашлось бы ответа.

Начинаются трехчасовые новости. Основная тема: Ребека Винтер вернулась? Показывают все ту же размытую фотографию, немного моего профиля крупным планом. Я выключаю телевизор. Не могу смотреть на это.

– Я надеюсь, тебя это не расстраивает, милая, – говорит мама, появляясь в дверном проеме.

– Я в порядке, – пытаюсь улыбнуться ей.

В комнате Бек стены оклеены фотографиями Бек и ее друзей, и кажется, что в ее жизни просто не могло быть никаких забот. Я вспоминаю слова Андополиса. Что он там сказал? Что-то насчет рассматривания фотографий.

«Я всматривался в твои глаза и пытался раскрыть секреты, которые ты хранила».

Я подхожу ближе и разглядываю ее фотографии. Вот она сидит на траве с группой девочек, все в одинаковой некрасивой школьной форме. А вот они с Лиззи, обе сильно накрашенные, позируют перед камерой. На одном снимке Бек очаровательно улыбается, освещенная со спины ярким солнцем. Я смотрю в ее глаза, которые так похожи на мои собственные. Он прав. В них есть печаль, что-то, что не соответствует улыбке. Возможно, у нее действительно были какие-то секреты.

Я открываю шкаф и радуюсь, что наконец нашла себе занятие. Наверняка полицейские все это уже проделали. Но мне почему-то кажется, я могу обнаружить что-то, чего они не нашли. Не заметили же они то странное спиритическое заклинание, которое лежало в кармане платья Бек. Может, найдется еще что-нибудь, что они проглядели. Хотя дело не только в этом. Я чувствую, что она могла оставить что-нибудь, только для меня.

Я просматриваю все карманы ее одежды. Ничего, кроме нескольких грязных платков. С внутренней стороны шкафа висит сумочка. В ней школьное удостоверение, косметика и скомканный билет на «Поймай меня, если сможешь». Я стягиваю наволочки с подушек: помню, как прятала там неотправленные любовные записки, когда была в ее возрасте. Ничего. Поднимаю матрас, чтобы проверить, не завалилось ли что-нибудь между ним и реечным дном. Ничего. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Будь это моя комната, где бы я что-нибудь спрятала?

Ну конечно. Кровать. Рама сделана из белых металлических трубок, закрытых с каждой стороны черными пластиковыми пробками. Я снимаю одну и заглядываю внутрь. Здесь ничего. Но в другой что-то есть, на самом дне. Что-то цилиндрическое и блестящее. Я сажусь на ковер и просовываю в трубку руку, пока не нащупываю предмет. Я понимаю, что это, еще до того, как вытаскиваю находку. Бутылка водки. Наполовину пустая. Я открываю крышку и делаю глоток обжигающей жидкости.

Что имел в виду Андополис, когда говорил о секретах? Когда он сказал это, я была слишком рассеянна, полагая, что он раскусил меня. Но сейчас я размышляю об этом: получается, он думал, что она скрывает что-то, до того, как встретился со мной. Я не понимаю – какая разница, были у нее тайны или нет, если ее похитили на улице? Это же нельзя предсказать. Она просто стала жертвой случая. И почему он расспрашивал меня о лете до ее исчезновения? Почему думал, что я кого-то прикрываю? Это нелепо. Я снова смотрю на фотографию, где она улыбается, а глаза грустные. Она это предчувствовала? Знала, что ее ждет трагичный финал? Я поднимаю за нее бутылку, прежде чем сделать еще один глоток.

Когда я просыпаюсь, во рту у меня горит от жажды, язык как высохшая губка. В спальне темно, но вокруг опущенных жалюзи виден светлый контур: уже утро. Комната начинает кружиться, когда я пытаюсь открыть глаза, и неожиданно я понимаю, что меня сейчас вырвет. Я сдвигаюсь к краю кровати, чтобы суметь перегнуться, если меня начнет тошнить. Когда я двигаюсь, одеяло остается на месте; что-то тяжелое удерживает его. Переворачиваюсь на спину и открываю глаза. На кровати сидит мама и смотрит на меня.

– Они говорили, чтобы я разобрала вещи в твоей комнате. Устроила здесь чулан или использовала для других целей. Но я не могла. Я знала, что ты вернешься.

Она хлопает меня по лодыжке через одеяло. Я не знаю, что ей сказать. Прошло столько времени с тех пор, как у меня была мама, и я не знаю, нормально ли это, что она смотрит на меня спящую.

Но ощущение странное.

– Мальчики отправляются в воскресенье в Мельбурн, – говорит она с улыбкой. – Потом будем только мы.

– Отлично, – хриплю я. Воскресенье послезавтра. Кажется странным, что она радуется отъезду сыновей. Она внимательно смотрит на меня. Мне очень хочется, чтобы она ушла.

– Винс звонил, – говорит она наконец. – Хотел извиниться за то, что не приехал вчера. Возникли какие-то срочные дела. Он сказал, что скоро будет здесь.

Тошнота отступила, но в голове осталась пульсирующая боль.

– Ладно, не буду мешать тебе собираться. – Она поднимается, подходит к окну и приоткрывает жалюзи, впуская в комнату немного света. – Я поищу для тебя ту фотографию с показом мод.

– Ты не откроешь окно? – Свежий воздух помог бы мне. Но похоже, она не слышит меня: ничего не отвечая, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Солнце слепит мне глаза, но помогает проснуться.

Я заставляю себя встать и пойти прямиком в душ. Стоя под теплыми струями воды, я чувствую головокружение. Так глупо было выпить всю ту водку одной. Если бы родители или братья зашли ко мне, я могла бы легко проговориться. А сейчас еще и Андополис возвращается. Расследование вовсе не закончено. Я так устала от него и его навязчивого чувства вины. И мне надоело играть беззащитную жертву; он слишком упивается этим образом.

Пока горячая вода стекает по моему телу, смывая отвратительное чувство дурноты, я стараюсь придумать новый план. Новый способ, как вынудить Андополиса навсегда оставить меня в покое. Такие мачо, как он, никогда не видят в молодых женщинах людей, а только объекты своих брутальных фантазий. Что же, если роль жертвы не работает, придется пойти на риск и впасть в другую крайность.

Выйдя из душа, я еще раз просматриваю вещи в шкафу Бек. В гардеробе каждой шестнадцатилетней есть что-нибудь распутное, дерзкое, и я уверена, Бек не исключение.


Я выглядываю в окно рядом с входной дверью. Улица пуста. В самом конце дороги желтеет несколько пластмассовых дорожных заграждений. На кухонном столе мама оставила для меня тарелку с двумя тостами с арахисовым маслом. Она разрезала их на треугольники, как обычно делают для маленьких детей. Интересно, твердую корочку она тоже начнет обрезать? Но я рада завтраку. Проглатываю все быстро, едва различая вкус и надеясь, что хлеб впитает в себя хотя бы немного алкоголя. Я слышу звук заворачивающих на подъездную дорожку колес. Видимо, Андополис уже здесь. Хватаю последний треугольный тост и иду на поиски мамы, чтобы попрощаться. Из-за двери спальни ответа не последовало, но я слышу какое-то движение в постирочной комнате. Входя туда, я вижу, что дверь в гараж наполовину открыта. Я понимаю, что еще никогда туда не заходила.

Толкаю дверь и ёжусь: здесь намного холоднее, чем в доме. Спускаюсь по трем узким ступенькам на цементный пол гаража. Немного пахнет плесенью и гнилью. Гараж заставлен коробками и книжными стеллажами, старыми детскими велосипедами, а в углу валяется скомканная грязная белая простыня. Странно, что мама это допустила. Кажется, она беспрестанно чистит весь дом, даже когда он безупречен. Свет тусклый, но из-за одного из стеллажей доносится шуршание.

– Мама?

Хлопок – и она появляется из-за книг, держа в руках фотоальбом.

– Иди в дом! – резко говорит она. – Здесь полно пауков.

Она как-то странно смотрит на меня, словно боится. Ее глаза бегают между мной и стеной сзади. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть, на что она смотрит, но там ничего нет, только коробки.

– О’кей, просто хотела попрощаться, – оправдываюсь я.

– Пока, – отвечает она и снова исчезает за полками.


Я сажусь в машину к Андополису, наслаждаясь выражением его лица: кажется, что его глаза вот-вот вылезут из орбит, когда он видит мой наряд. Это лучшее, что я нашла в шкафу Бек, – крохотная черная кожаная юбка и обтягивающая черная майка. Мне холодно и хочется покрепче запахнуть пальто. Но я оставляю его расстегнутым, чтобы Андополис не мог оторвать глаз от бледных ног своей маленькой жертвы.

– Почему вы на меня так смотрите? – спрашиваю я.

– Как так? – Он быстро отворачивается, включает зажигание и выезжает с подъездной дорожки. – Тебе лучше прикрыть лицо, когда мы будем проезжать мимо репортеров, – говорит он, прочистив горло.

Я наклоняюсь вперед, кладу руки на колени и накрываюсь пальто с головой. Я не хочу, чтобы они видели хоть какую-то часть меня. Когда их крики и возгласы стихают, я снова выпрямляюсь на сиденье.

– Когда они уедут? – спрашиваю я его.

– Они не будут здесь долго околачиваться. Если ты не станешь им ничего показывать. – Его взгляд снова метнулся к моим ногам.

Остаток пути он едет молча. Я обращаю внимание на его руки. Ногти обкусаны до самого мяса. Кое-где даже осталась запекшаяся кровь. Я по-настоящему доканала его. Мы паркуемся перед «Макдоналдсом» и наблюдаем, как несчастный персонал переворачивает бургеры и моет полы. Бек, должно быть, ненавидела эту работу. Спустя какое-то время я понимаю, что один из сотрудников мне немного знаком. Я прищуриваюсь, пытаясь вспомнить, где его видела. Он старше всех остальных; он облокачивается о прилавок, смеется с одной из девушек. Потом до меня доходит. Он был на одной из фотографий персонала «Макдоналдса» 2003 года, Лукас.

– А внутрь мы не пойдем? – спрашиваю я.

– Слишком большая вероятность, что тебя узнают, – отвечает он, снова оглядывая меня с ног до головы. Возможно, он просто не хочет заходить туда со мной из боязни, что люди примут меня за проститутку или типа того. Я замечаю, как его рука инстинктивно тянется ко рту; он тоже это замечает и заставляет себя остановиться, прежде чем его ноготь оказывается между зубами. Но я теперь знаю, что близка к цели. Он практически на пределе. Я почти сделала это; почти выиграла.

– Но вы возили меня в автобусе, – говорю я.

– Да, но это было до того, как ты обратилась к прессе.

– Я не обращалась к прессе.

– Ну да, конечно.

Какое-то время мы сидим в тишине.

– Ты начинаешь изматывать меня. – В его голосе звучит мольба. – Все, чего я хочу, – это помочь тебе.

– Ну, может быть, я не хочу вашей помощи. Может, мне и так хорошо.

Андополис ударяет рукой по рулю, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Черт возьми, Бек! Кто это? Кого ты покрываешь?

– Никого!

Он рычит от злости, включает зажигание и задним ходом очень быстро выезжает с парковочного места.

– Да как вы вообще можете предполагать, что я кого-то покрываю? – возмущаюсь я. – Не думаете, что я ненавижу человека, который украл мою жизнь?

Вообще-то это я украла жизнь Бек.

– Нет, я не думаю, что ты его ненавидишь.

– Конечно! Я ненавижу его больше всего в жизни! Вы ведете себя так, словно все это моя вина, словно я знала, что меня похитят. Откуда, черт возьми, мне было знать, что такое случится?

Я осознаю, что спрашиваю его по-настоящему.

– Если это вообще было, – бурчит он себе под нос, газуя.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

Андополис ничего не отвечает.

Он как будто говорит загадками. С чего он решил, что Бек не испытывает ненависти к своему похитителю? Почему?

– Вы не верите, что я его ненавижу, – размышляю я вслух. – Думаете, я хорошо к нему отношусь?

Он ничего не говорит.

– Думаете, я люблю его? – вырывается у меня. Это звучит как обвинение, но он и бровью не ведет. Именно это он и думает.

А потом наконец до меня доходит; все встает на свои места. Как он смотрел на меня, словно на лгунью, когда мы стоял на том месте, где Бек похитили. Именно тогда он и начал сомневаться во мне.

– Вы считаете, что этот кто-то, кто знал… меня. – Я чуть было не сказала ее. Он молчит и едет дальше. Это равносильно согласию. – А что насчет телефона? Если ваша теория верна, как он там оказался?

– Подбросили, – отвечает он. Так уверенно, словно это доказанный факт.

– Это же бред!

– Бред – это думать, что в таком спокойном районе никто, даже какой-нибудь сосед-полуночник, не услышал бы, как пристают к девушке, – рявкнул он.

После его слов в машине повисает тишина. Он прав. Как я не додумалась до этого раньше? Спустя какое-то время я замечаю, что мы едем обратно тем же путем.

– Вы везете меня домой?

– Только если ты не помнишь, куда еще ходила в тот день, а так на сегодня все.

Но есть кое-что еще. Джек сказал, что Бек приходила к Лиззи, но той не было дома. Андополис почему-то не знает об этом.

– Завтра в то же время? – спрашиваю я, когда он подъезжает к моему дому.

– Я должен заняться настоящими жертвами, которые нуждаются в моей помощи и хотят ее.

– Значит, на этом все?

– На этом все, Ребекка.

Я знаю, что должна быть счастлива. Наконец-то я добилась того, чего хотела; Андополис отстанет от меня. Но я не испытываю радости. И не потому, что преступник может и сейчас тайно следить за мной, хотя эта мысль меня ужасает. Нет, дело в том, что Андополис сказал о жертвах. Бек была настоящей жертвой, а из-за меня правду никогда не раскроют. И никогда не будет наказания за то, что с ней случилось.

Я больше не хочу думать о Бек. Мне вдруг кажется, что она берет надо мной верх, начинает доминировать. Словно граница между нами размывается.

Как будто я на самом деле Бек Винтер – только ее бледная версия, не такая яркая и любимая, как оригинал.

Дома в гостиной надрывается телевизор.

«…Пропала в 2003 году по дороге с работы домой. Полиция пока не делает официального заявления, действительно ли Ребекка Винтер найдена после десятилетнего отсутствия».

– Привет, Бек, – говорит Эндрю, когда я вхожу в гостиную, – как все прошло с Винсом?

Он и Пол сидят на диване и напряженно смотрят на экран.

– Хорошо, – отвечаю я. Я не хочу это обсуждать. Я не хочу говорить им, что, кто бы ни был виноват в исчезновении их сестры, его никогда не поймают. Я не хочу говорить им, что все это из-за меня. Что я завалила расследование и человек, который похитил их сестру, никогда не пойдет под суд. Я отчаянно хочу сбежать от всего. Мне кажется, что я сто лет не вдыхала свежего воздуха. Но я не могу никуда выбраться без машины. Поэтому я поднимаюсь к себе наверх, надеваю гораздо более скромное платье и звоню Джеку. Сейчас только он может помочь мне почувствовать себя лучше.

Мы лежим в его постели, последние лучи солнца освещают комнату. Мы целуемся страстно и нежно. Кажется, что это может длиться вечно.

– Не могу поверить, что это происходит, – говорит он, осторожно касаясь моих волос.

– Знаю, – отвечаю я. Я от него без ума.

– Если бы кто-то сказал неделю назад, что я буду целоваться с Бек Винтер, я бы решил, что он сумасшедший. Просто псих.

Я улыбаюсь ему, но мне немного больно. Я ненавижу, когда он называет меня ее именем. Если бы я могла сказать ему правду.

– Ты выглядишь грустной, – говорит он. – О чем ты думаешь?

– Если бы мы могли быть абсолютно честны друг с другом, – отвечаю я и на секунду чувствую, что могу рассказать ему все. Но он отодвигается от меня и переворачивается на спину.

– Ты права, – говорит он. – Прости. Это было так очевидно, что я лгал?

Я догадываюсь, что он о той новой затее с Кингсли, когда я спросила, опасно ли это.

– Просто вижу людей насквозь, – объясняю я.

– А я нет. У меня это вообще не получается, – говорит он. Я знаю, едва не вырывается у меня.

– Ты не обязан рассказывать мне, – успокаиваю я его. Я больше не хочу говорить об этом. Я просто хочу, чтобы он снова поцеловал меня. Хочу наслаждаться им и ни о чем не думать.

– Нет, ты права. Мне кажется, ты сможешь понять. – Он снова поворачивается и пристально смотрит на меня. – Ты самый бескорыстный человек, которого я знаю.

Я не могу подобрать слов, поэтому молчу.

– Сотрудникам Красного Креста разрешено проходить в лагеря для беженцев. Я долго добивался этого распределения – даже на работу к ним устроился. Наконец меня направили туда. Через две недели я еду на остров Манус и собираюсь взять с собой скрытую камеру.

Я потрясенно смотрю на него. Я вовсе не это ожидала услышать.

– Собираюсь вести прямую трансляцию в блоге, – продолжает он. – Думаю, люди имеют право знать, что происходит.

– Но если ты попадешься, у тебя будут большие проблемы! Разве не он должен это делать?

– Кто?

– Кингсли! – почти кричу я. Не хочу, чтобы это делал Джек.

Он пристально смотрит на меня, словно немного в замешательстве. Затем медленно и ровно произносит:

– Знаешь, возможно, ты не настолько хорошо разбираешься в людях, как думала. Кингсли это я.

– Твою мать, – все, что я могу сказать. Он слишком этим увлечен; мне ни за что не удастся убедить отказаться от затеи. Он смеется в ответ.

– Неплохая реакция. – Он смотрит на меня, мягко водя большим пальцем по моему локтю. – Знаешь, это ведь ты изменила меня. Раньше меня интересовали смерть и боль, я обожал хеви-метал и кровожадные фильмы со сценами насилия и все такое. А после того как ты исчезла, я взглянул на вещи по-другому. Я не мог справиться со всем насилием и ужасом. Казалось, они завоевывают мир. Я хотел быть частью чего-то позитивного.

Я просовываю руку ему под шею и притягиваю его к себе – целую, чтобы он перестал говорить о Бек и о том, что с ней случилось. Я углубляю поцелуй и опускаю руку ниже, чтобы расстегнуть его брюки. Джек дергается в сторону от меня.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Я не знаю. Ты этого хочешь?

– Да. А ты?

– Наверное. Я просто очень много об этом думал, – говорит он.

– Хватит думать, – отвечаю я, слегка откидывая его на спину.

Прижимаясь к нему, я снова пытаюсь поцеловать его, и на этот раз он отвечает мне жадным поцелуем.

Я сажусь на него верхом и снимаю платье через голову.

– Ты это себе представлял? – спрашиваю я.

– Да, – тихо отвечает он.

Затем я снимаю лифчик и трусики.

– И это? – Теперь я сижу на нем абсолютно голая, а он полностью одет. Он притягивает меня к себе. Его руки блуждают повсюду – по моей спине, грудям и наконец оказываются там, где надо. У меня из груди вырывается стон, контроль потерян. Джек переворачивает меня и сам оказывается сверху, быстро стягивает одежду и надевает презерватив, который лежал в ящике тумбочки.

Несколько секунд он смотрит на меня, обнаженную, на кровати.

– Ты такая красивая, – говорит он и опускается на меня всем телом.

Какое восхитительное чувство. Он наклоняется и целует меня, двигаясь все быстрее и быстрее. Наши влажные от пота животы трутся друг о друга. Он запускает пальцы мне в волосы; я обхватываю его за спину и направляю глубже.

– Я люблю тебя, Бек, – шепчет он. – Я всегда любил.

Затем он стонет и в изнеможении падает на меня.


Спустя какое-то время Джек засыпает, крепко прижав меня к себе, словно я нечто особенное и ценное. Мне плохо, я чувствую отвращение, хотя не уверена – к нему или к самой себе. Какой же я была дурой, если решила, что все началось, когда мы встретились у Лиззи. Конечно, все дело было в Бек. Только в ней. Я невыносимо завидую ей и из-за этого ненавижу саму себя. Впервые я жалею, что не убежала той ночью в темноту. Если бы я вообще никогда не приезжала сюда, то осталась собой.

Я больше не могу здесь находиться. Убираю руки Джека, вытаскиваю свой телефон из сумки рядом с кроватью и звоню в службу такси. Называю оператору адрес и слышу, как Джек ворочается за моей спиной; видимо, я разбудила его. Оператор сообщает мне, что машина в пути.

– Кто это был? – спрашивает Джек.

– Моя мама, – лгу я. – Она беспокоится. Мне нужно домой.

Я встаю и оглядываюсь в поисках своей одежды.

– Прямо сейчас? – Я слышу обиду в его голосе.

– Да. Она ждет меня к ужину. – Не могу заставить себя взглянуть на него. Я нахожу свои трусики и быстро натягиваю их. Но лифчика нигде нет. Я ищу по всему полу.

– Что-то не так?

– Нет, – говорю я, опускаясь на четвереньки. Под кроватью его тоже нет.

– Ты уверена?

Я нахожу бюстгальтер под рубашкой Джека. Быстро надеваю его, потом платье. Наконец заставляю себя посмотреть на Джека. Он сидит голый в постели и выглядит таким беззащитным, уязвимым: простыня сбилась вокруг живота, худая грудь обнажена. Я чувствую себя сволочью, которая выпрыгивает из постели, как только дело сделано. Как все те подонки, которые называли меня ласковыми именами и обещали позвонить, но больше никогда не объявлялись.

– Все хорошо. – А потом добавляю, ненавидя себя за это, но не зная, что еще сказать: – Я позвоню тебе.

Я знаю, что должна поцеловать его, прежде чем уйти, но не могу заставить себя подойти к нему.

Поэтому я вяло улыбаюсь Джеку и почти бегом спускаюсь по лестнице, чтобы дождаться такси перед домом.

И вот когда я стою на улице и уже чувствую себя виноватой – ветер треплет мои волосы, закатное небо становится по-вечернему серебряным, – приходит сообщение. Мой мобильник гудит, и я думаю, что это Джек с вопросом, что же было не так. Но это не он. Сообщение с того незнакомого номера.

«Немедленно уезжай, или все повторится».

14

Бек, 16 января 2003 года

Лиззи достала свернутую белую простыню из своей сумки и расстелила ее, чтобы сесть. В гараже было жарко, кондиционер здесь не работал, поэтому воздух внутри оставался спертым и тяжелым. В углу гудел водонагреватель. Им больше не нужно было разговаривать шепотом. Здесь их никто и ни за что не услышит.

– Эллен ведь придет? – спросила Лиз.

– Она сказала, что заедет после того, как закроет кафе. А Мэтти так и не ответил.

– Ничего, – сказала Лиз. – Для заклинания нам нужно только четыре человека.

– Заклинание? Вау, ты нас сейчас всех заколдуешь, – отозвалась Бек.

– Отвали! – ответила Лиззи, но глаза ее блестели. Она была возбуждена.

Они сели на простыню, подогнув ноги. Бек отметила, как близко ее колено оказалось к колену Люка. Волосы на его ноге почти касались ее кожи. По телу у нее побежали мурашки. Интересно, заметил ли он. Возможно, что она все это себе напридумывала; выставила себя дурой со своей идиотской любовью. Бек почувствовала себя очень глупо.

Они наблюдали, как Лиззи медленно распаковывает коробку, достает оттуда по одному предмету. Две толстых церковных свечи. Небольшое металлическое блюдо с выгравированной на дне розой, зажигалка, немного полыни еще в магазинной упаковке и пара серебряных ножниц. Она аккуратно разложила все на простыне, в центре их живого треугольника, блюдо посередине, свечи по краям. Затем достала четыре копии заклинания, которое распечатала из Интернета, и передала Бек ножницы.

– Зачем?

– Нам нужна прядь твоих волос.

– Что?

– Ну же, Бек, не дрейфь, – подзадорил Люк.

В другое время она бы улыбнулась его словам, но сейчас они ее укололи. Раньше она бы отхватила прядь волос и посмеялась как ни в чем не бывало. Но сейчас ей просто не хотелось. У нее было ощущение, что она должна сохранить все свое. Как будто то, что делает ее самой собой, ускользает слишком быстро. Но ее бесило, как они на нее смотрят, поэтому она схватила ножницы, оттянула прядь волос за ухом и отрезала ее. Небольшая рыжая полоска лежала у нее на ладони, безжизненная, как мертвая золотая рыбка. Она протянула ее Лиззи, та взяла волосы большим и указательным пальцами и аккуратно положила их в металлическую миску.

Бек пробежалась глазами по заклинанию. Какое нелепое. Половина слов была на латыни, а некоторые даже рифмовались. Просто идиотизм.

– Эллен это не понравится, – сказала она.

– Почему? – Лиззи выглядела обиженной, что почему-то обрадовало Бек.

– Потому что это тупо. Ты просто распечатала какое-то старье из Интернета.

– Нет, неправда! Я долго искала!

– Дамы, успокойтесь, – вмешался Люк.

– Мы и не ссоримся, – сказала она ему.

– А очень похоже на то.

Наступило секундное неловкое молчание, и Бек снова почувствовала себя глупо и разозлилась.

Лиззи не глядела на нее.

– Ну, посмотрим, что скажет Эллен, когда придет.

Как по команде, сотовый Бек засветился. Эллен ждала на крыльце. Бек вскочила, радуясь возможности выбраться отсюда, хотя бы ненадолго. Идя к двери, она наступила на что-то – раздалось нежное позвякивание. Она посмотрела вниз. Из-под ноги выкатился маленький серебряный колокольчик. Бек отшвырнула его ногой в сторону и пошла дальше, тут же выкинув это из головы.

Эллен с сомнением посмотрела на нее, когда она открыла дверь, но Бек уже было все равно. Когда они вернулись в гараж, Люк и Лиззи тихо переговаривались, склонившись друг к другу, Люк широко и искренне улыбался.

– Так Мэтти придет? – спросила Лиззи у Эллен, увидев ее.

– Он сказал, что приглашен на день рождения одного друга. – Ложь настолько очевидная, что никто даже не прокомментировал.

– Ладно, – сказала Лиззи, – вот твоя копия заклинания.

Эллен пробежала по листу глазами, и Бек представляла, что она думает. Однако Эллен ничего не сказала, и Лиззи взглянула на нее, приподняв бровь, как бы подтверждая свою правоту. Бек не понимала, почему Лиззи вовсю распоряжается; вообще-то это был ее дом и ее спиритический сеанс.

– Откуда ты знаешь, что это его не разозлит? – спросила Бек.

Лиззи странно посмотрела на нее:

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не знаем, почему оно здесь или чего хочет. Но оно свирепое. Это понятно по крови.

– Я согласна с тобой, Бек. Я не очень верю в такие вещи, но, если оно действительно существует, не знаю, стоит ли с ним связываться, – сказала Эллен.

Теперь Бек приподняла бровь и взглянула на Лиззи.

– Но его не существует, – заявила та.

– Существует! – Бек почувствовала, как обида отразилась на ее лице.

– Ты же сама сказала, Бек. Ты говорила, что это твоя кровь. Я думала, мы просто дурью маемся, чтобы ты почувствовала себя лучше.

– Я такого не говорила! – Но Бек вспомнила, что сказала это перед вечеринкой накануне, просто чтобы заставить Лиззи войти в ее комнату, – и ложь была слышна в ее голосе.

Все уставились на Бек в наступившей тишине. Потом Эллен поднялась.

– Не уходи! – взмолилась Бек, чувствуя, как перехватывает горло.

– Какого хрена. В чем твоя проблема? Я беспокоилась о тебе, Бек. Думала, здесь что-то происходит, что-то ужасное. А ты просто хочешь внимания. Твою мать, сейчас уже полночь, а я вам не какой-то сраный подросток!

Шея и щеки Эллен покрылись красными пятнами. Она не повышала голоса, но ее острые слова били как пощечина. Эллен повернулась и вышла из гаража. Люк поднялся и направился за ней.

– Я должен убедиться, что с ней все в порядке. – Не взглянув на Бек, он вышел.

Дверь открылась и захлопнулась – и волосы Бек сдуло из чашки. Наверное, Лиззи собиралась их сжечь. Она наклонилась вперед и подобрала их – волосы были такие мягкие и нежные на ощупь, и Бек обрадовалась, что не пришлось смотреть, как они чернеют. На нее вдруг навалилась усталость.

– Прости, Бек. Я не хотела, чтобы так вышло.

– Если пойдешь сейчас, то еще успеешь догнать их.

– Я думала, что переночую у тебя.

Бек уставилась на прядь волос в своей руке.

– Нет, – тихо ответила она.

– Что с тобой? Ты ведешь себя как сумасшедшая!

Пальцы Бек сжали волосы. Когда она подняла голову, глаза ее блестели, но голос она не повысила:

– Я не сумасшедшая. Просто меня достало, что моя лучшая подруга идиотка.

– Бек! – Лиззи выглядела так, словно ее ударили.

Бек почти улыбалась.

– Прости, но это правда. Ты полная дура. Твой брат лузер, а отец извращенец.

– Неправда!

Лиззи больше не выглядела обиженной; сейчас она с ненавистью смотрела на Бек.

– Возьми свои слова назад, – выдавила Лиззи холодным тоном.

Бек не могла взглянуть на Лиззи. Иначе пришлось бы извиниться: она и так уже сожалела о сказанном. Если она извинится, то Лиззи не уйдет, а Бек хотела остаться одна. Возможно, даже навсегда. Поэтому она просто слушала. Слушала, как Лиззи складывает все обратно в коробку, шуршание юбки, когда Лиззи поднялась, ее глухие шаги по постирочной комнате и негромкий стук входной двери, когда она закрыла ее за собой.

Бек сидела одна на белой простыне, которая в падающем из постирочной комнаты свете напоминала привидение, и всех ненавидела.


Утром подушка Бек была мокрой. Влажные разводы на отбеленном хлопке. Она не могла вспомнить, что ей снилось, но, видимо, она плакала. А может, это были вовсе и не сны, а события вчерашнего вечера, по кругу проигрываемые в сознании. Она еще никогда не ссорилась с Лиззи, ни разу за почти пять лет дружбы. Она взглянула на экран, ожидая увидеть сообщения с извинениями от нее, может, одно от Люка с вопросом, как она. Но экран был пуст. Они все думали, что она лгунья.

Пока эта мучительная мысль ею полностью не овладела, Бек откинула простыни, выбралась из постели и вышла из спальни. Сегодня день аквапарка, и отвертеться уже не получится. Проходя мимо спальни близнецов, она заглянула к ним. Оба стояли у кровати Пола и смотрели в его рюкзак.

– Не забудьте крем от солнца, – напомнила она.

Они вздрогнули от неожиданности и обернулись на ее голос, загораживая что-то своими телами.

– Ты такая зануда, – сказал Эндрю.

– Ну, вы же не хотите еще больше веснушек?

Братья закатили глаза. Она подозрительно их оглядела и направилась в ванную. Может, это и не такая плохая затея на сегодня. Просто валяться с детьми на солнце и кататься с водных горок.

Она приняла душ, надела купальник, намазалась кремом от солнца, затем натянула платье и свернула полотенце, чтобы положить в сумку. Близнецы ждали на кухне.

– Я только выпью кофе и пойдем, о’кей?

Они заулыбались от радости. Включая чайник, Бек поняла, насколько счастлива, что везет их сегодня в аквапарк. Скоро они станут подростками и уже не будут нуждаться в ней. Возможно, она даже будет их раздражать. Они будут плохо пахнуть и говорить низкими голосами и заведут подружек. Эта мысль казалась абсурдной. Садясь с кофе за стол, она попыталась представить их без пухлых щечек и детского жирка. Не получалось.

– Постойте, – дошло до нее. – Вы оба забыли полотенца!

Они переглянулись, и Пол ударил себя по лбу с гипертрофированным раздражением.

– Вот старый дурак! – произнес он, и оба прыснули от смеха.

– Быстро сбегайте за ними! – велела она.

Близнецы вскочили с мест, но прежде, чем Пол выбежал из кухни, она заметила, как его взгляд скользнул к рюкзаку. Словно он сомневался, не прихватить ли рюкзак с собой. Там что-то было, и он не хотел, чтобы она это видела.

Бек не очень хотела смотреть. Просто мечтала о счастливом дне. Но она должна была это сделать.

В первом отделении: CD-плеер, потрепанный бумажник на липучке и ключи от дома. Бек застегнула молнию, чувствуя себя немного виноватой, потом открыла второе отделение. Все для ловушки-капкана. Ее бросило в холод. Бек уже представила, как вода в бассейне окрашивается в розовый цвет. Внутри все сжалось от ужаса.

Даже не потрудившись застегнуть сумку, она поднялась и вышла из дома, со всей силы хлопнув дверью. В глубине души она знала, что ее обязанность – как старшей сестры – остаться и поговорить с ними о содержимом рюкзака. Заставить их понять, что у любых действий есть последствия. Объяснить, что значит поранить кого-то, что это не игра, что это не смешно. Но у нее просто не было сил. Все дело в этом доме. Это он делал все внутри себя уродливым и извращенным. Бек нужно было вырваться из этого дома, убежать как можно дальше. Она ведь решила, что сегодня у нее будет беззаботный день.

Бек шла и шла, сама точно не зная куда. Полотенце неряшливо свешивалось из ее сумки и при каждом шаге хлопало по спине. Щеки горели и были мокрыми – от слез или пота, она не знала.

Уже почти оказавшись на месте, она поняла, что ноги привели ее к дому Люка. На подсознательном уровне Бек знала, что должна объяснить ему, что она не лгунья. В душе она хотела все ему рассказать. Вскрыть ту часть мозга, до которой больно дотрагиваться, и выпустить весь яд наружу.

С дороги здания не было видно, от проезжей части его отделял широкий подъездной путь и несколько эвкалиптов. Пара шагов вверх по изгибающейся дорожке – и ты оказывался перед невысоким многоквартирным домом из коричневого кирпича. Ничего примечательного, но тот факт, что здесь жил Люк, придавал зданию таинственности в ее глазах. С таким же успехом это мог быть собор Парижской Богоматери или Тадж-Махал. Четыре этажа, с цементными балконами, выступающими на каждом уровне. Но Бек знала, что он живет на нижнем этаже. Люк однажды рассказал ей, что его друг будит его стуком в окно. А потом Мэтти как-то раз подвозил всех, и они высадили Люка у его дома; и Бек немедленно запомнила адрес.

Все здесь казалось безмятежным – тенистые деревья, стрекочущие цикады и эвкалиптовый запах. Было бы здорово жить тут. Она подошла к двери и, замирая от страха, постучала. Подождала несколько секунд, прислонившись, как тряпичная кукла, к почтовым ящикам. Оглядевшись, заметила звонки и засмущалась, хотя поблизости никого не было. Какой нужно быть дурой, чтобы стучать в дверь многоквартирного дома. Но на звонках стояли только номера, без фамилий. У нее был выбор: сидеть и ждать снаружи, как сталкер, или нажимать все кнопки по очереди, пока не повезет. Но второй вариант мог стоить Люку проблем с соседями.

Идти больше было некуда. Она не могла пойти домой; не могла пойти к Лиззи. Впиваясь ногтями в ладони, она изо всех сил старалась не заплакать. Хуже того, что Люк найдет ее сидящей на пороге своего дома, может быть только если он найдет ее сидящей на пороге своего дома и рыдающей как ненормальная.

Поднырнув под низко нависшие ветви, она стала пробираться вдоль здания. Вот бы выяснить, в какой квартире он живет… Она заглянула в первое окно. В комнате было темно. Глаза не сразу привыкли. Приглядевшись, она открыла от изумления рот и отпрянула. На кровати спал мужчина средних лет, с огромным животом, абсолютно голый. У Бек чуть было не вырвался истерический смех, но она сделала несколько глубоких вдохов и зашаркала по сухим листьям к следующему окну.

На нижнем уровне максимум три квартиры, так что она скрестила пальцы, чтобы больше не видеть никаких мерзких голых мужиков, и вытянулась, заглядывая внутрь. В комнате никого не было. Только незаправленная постель наискосок от старого компьютерного стола, стена, отделяющая кухню, и открытая дверь, за которой ковер сменялся потрескавшимся белым кафелем. Наверное, ванная. А на полу валялась скомканная футболка с логотипом «Макдоналдса». Окно, в которое заглядывала Бек, было широко раскрыто. Значит, он наверняка дома. Недолго думая, она залезла на оконный карниз и спрыгнула вниз на его кровать.

Стоя посередине его комнаты, Бек не могла поверить, что сейчас сделала. Но она не ушла. Нет, вместо этого она легла на кровать и глубоко вдохнула его запах. Вытянувшись, почувствовала тепло его подушки, мягкий хлопок простыней, представляя, как он приходит домой и ныряет в них. Поднявшись, она прошла в ванную, взглянула на его зубную щетку, рассмотрела бритву и ополаскиватель для рта, которыми он пользуется каждый день. Открыла шкафчики на кухне, изучила макароны, специи, полупустую банку «Нутеллы». Заметив грязную посуду в мойке, чуть было не бросилась мыть ее, но секундное помешательство тут же прошло.

Все это было сумасшествием. В голове у нее начало проясняться, и до Бек дошло, что она делает. Нужно выбираться отсюда. Немедленно. Но когда она вернулась в спальню, чтобы вылезти обратно в окно, услышала звук, от которого замерло сердце: проворачивающийся в замке ключ.

В эту секунду ее разум был кристально чист. Оценив расстояние, она поняла, что не успеет вовремя выбраться из окна. Распластавшись на ковре, пролезла под кровать и только успела притянуть к себе сумку и пляжное полотенце, как дверь распахнулась.

Он стоял на пороге в шортах и футболке, в одной руке чашка кофе, в другой – остатки круассана. Когда он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, Бек заметила влажный след между лопатками. Она старалась не дышать, хотя воздуху уже не хватало. В тишине комнаты звук закрывающейся двери показался особенно громким. Она слышала, как он прожевал последний кусочек круассана, скомкал бумажный пакет и выбросил его в мусорное ведро. Пересек комнату и плюхнулся на кровать – матрас тяжело заскрипел под ним. Бек слышала, как он глотал кофе, и тихое пиканье, когда набирал сообщение в телефоне. В последний момент ей пришло в голову, что, возможно, он пишет ей. О господи. Она просунула дрожащую руку в сумку и вытащила телефон. Экран загорелся. Она быстро нажала на кнопку, чтобы открыть сообщение, чуть было не выронив сотовый в процессе, но успела до сигнала. «Извини, что вчера все прошло так плохо, – стояло в СМС. – Надеюсь, ты в порядке».

Она сглотнула. Еле пронесло. Ее руки дрожали. Ковер колол шею и вонял старыми сигаретами и сыростью. Матрасная пружина была всего в нескольких дюймах от ее носа, а если вытянуть пальцы, то можно коснуться лодыжек Люка. Она видела каждый его волосок, каждую фолликулу.

Спустя еще несколько напряженных минут, пока он набирал новые сообщения, ни одно из которых до нее не дошло, матрас снова скрипнул. Люк сделал шаг вперед, сбросил шорты, потом плавки, затем Бек увидела, как на ковер полетела его футболка. Прежде чем он прошел в ванную, она успела окинуть его взглядом снизу: бледные ягодицы, прыщи на спине и черные кудрявые волосы, почти полностью скрывавшие его вялый пенис. Дверь в ванную закрылась, трубы загудели, и в душе полилась вода.

У Бек было несколько минут максимум.

Выбравшись из-под кровати, она вскочила на ноги, готовая выпрыгнуть из комнаты, пока еще можно. Но тут на его сотовый пришло СМС. Телефон лежал на кровати, и она увидела, от кого сообщение: Лиззи.

Сердце бешено колотилось, но Бек все равно взяла сотовый. «У меня все хорошо, спасибо, что думаешь обо мне».

Она открыла папку с оправленными сообщениями. Он послал Лиззи точно такой же текст, как и ей. В списке получателей были только девушки, в основном она, Лиззи и Эллен. Она открыла одно наобум. «Это был чудесный вечер. Думаю о тебе сегодня весь день». Все, что он писал ей, но одновременно отправлял стольким людям.

Вода в душе перестала шуметь. Бросив телефон на кровать, Бек перелезла через окно. Одно быстрое движение – и она снова оказалась в ярком свете летнего утра. Она нагнулась и пробралась обратно под окном спящего толстого мужчины, под низко нависшей веткой, выскочив на сияющую подъездную дорожку. И тут уже пустилась наутек не оглядываясь.

15

2014 год

Прошлой ночью мне опять снился тот сон. Но на этот раз немного по-другому. Я смотрю, как Бек идет вниз по своей улице, рядом с ней останавливается машина, но Бек не боится. Она здоровается с водителем. Улыбается и садится в машину. Сначала водитель – это Лиззи, потом отец Лиззи. Затем водитель превращается в мать Бек, ее глаза неестественно горят, зубы чуть обнажены в широченной клоунской улыбке. Машина уезжает прочь, и я слышу плач Бек и знаю, что она умрет.

Я медленно потягиваю кофе. Но кофеин не помогает. Журналист не мог послать то сообщение. Первое тоже не от него. Я была дурой, если так решила.

Кто-то меня преследует. Кто-то хочет сделать со мной то же, что и с Бек. Я должна исчезнуть. Нужно было уйти еще вчера. Но улица по-прежнему оцеплена, репортеры ждут моего появления. Если я пройду мимо них, мое лицо появится на первых страницах всех федеральных газет. Но дело не только в этом – в душе я знаю, что не могу просто уйти. И позволить тому, кто похитил Бек, жить под маской нормального человека. Без каких-либо последствий того, что просто стер ее из жизни. Я знаю, что должна бежать, спасти себя. Но я ничего этого не делаю. Просто сижу, пью кофе. И чувствую, что попала в ловушку.

Вдруг раздается телефонный звонок – и у меня душа уходит в пятки. Это Лиззи.

– Привет, это я, – говорит она. – Слушай. Джек передал мне твои слова. Я хочу все уладить. Не хочешь куда-нибудь прокатиться? Может, выпить кофе?

– О’кей, – отвечаю я. Хотя знаю, что нужно сказать нет. Я знаю, что должна просто уйти не оглядываясь. – Но у нас дорога перекрыта. Тебе придется попросить полицейского, который охраняет блокпост, позвонить нам.

– Хорошо. До скорого.

Я смотрю в окно и вдруг начинаю паниковать. Я отчаянно хочу кому-то все рассказать. Мне просто нужно кому-нибудь открыться. Вообще-то, человек, которому следует позвонить, – это Андополис. Но если я расскажу ему о сообщениях, то придется выложить и всю правду о себе. А я не хочу в тюрьму. Выдача себя за другое лицо плюс мошенничество с кредитными картами наверняка будут означать тюремный срок. Но что еще хуже – мне придется вернуться. Встретиться с мачехой. Может, тюрьма даже лучше.

Лиззи подъезжает на лиловом «фольксвагене». Я выбегаю из дома и заскакиваю в машину, снова с головой накрываясь курткой. Когда Лиззи медленно едет сквозь толпу журналистов, их крики становятся громче.

– Ребекка? Бек? Это ты?

– Где ты была, Бек?

Я слышу стук ладонями по окнам, щелканье фотоаппаратов, шарканье ног по асфальту. Сердце начинает колотиться быстрее, мне кажется, что они повсюду. Я прижимаю голову к коленям.

– Отойдите! – кричит Лиззи, нажимая на гудок.

Газует и, когда толпа на секунду умолкает, быстро уезжает прочь.

– Ха, жаль, что ты это пропустила. Их лица… Как будто они реально думали, что я на них наеду! – Она смеется.

Медленно освобождаясь от куртки, я выглядываю в окно. Мы едем по главной дороге. Наступает неловкая тишина.

– Значит, ты и Джек, а? – говорит она, нарушая ее.

– Не знаю. – Я не хочу говорить о нем. Он уже прислал мне кучу сообщений сегодня утром, но я не ответила. Это жестоко, но я просто не знала, что написать.

– Да не тушуйся ты, – говорит она. – Он всегда был влюблен в тебя, сама знаешь.

– Знаю, – отвечаю я.

– Шлюха, – улыбается она мне.

Я не отвечаю на ее улыбку.

– Давай заедем в то кафе в Ярраламла-Вудс. Я могу взять что-нибудь навынос, мы посидим в парке, и никто не будет нам мешать, – говорит она, пытаясь разрядить обстановку. – Ты была там после того, как вернулась?

Садясь в машину, я была готова рассказать ей все. Сейчас это кажется невозможным.

– Нет.

– Отлично. Знаешь, им реально повезло. Пожары почти не задели их.

– Это хорошо, – отвечаю я, слушая вполуха. – Большой был ущерб?

– Выгорело несколько районов, Бек, – говорит она, глядя на меня. – Это было ужасно. Погибли люди. Джек и я сидели на крыше и смотрели, как огонь подбирается все ближе и ближе, пока нас не эвакуировали.

– Звучит жутко.

– Так и было.

Снова молчание.

– Как дела у твоей мамы?

– Вроде ничего.

– Она показалась мне немного странной, когда я приходила на днях.

Я пытаюсь вспомнить, что мама делала в тот день, когда Лиззи стояла в дверях и плакала. Кажется, она была как всегда.

– В смысле, странной?

– Я давно с ней не общалась, но помню, что она была всегда очень строгой. А в тот день напоминала лунатика. Я ее даже не узнала.

Строгая — наверное, я бы в последнюю очередь использовала это слово, чтобы описать ее. Даже близко представить ее такой не могу. За исключением того момента в гараже вчера, когда она в принципе велела мне убраться.

– Раньше я побаивалась ее. Я была уверена, что она считала меня глупой блондинкой, недостойной быть твоей лучшей подругой.

Я снимаю куртку и откидываюсь назад. Возможно, эта поездка за кофе не такая уж плохая идея. По крайней мере, это отвлечет меня от мыслей о вчерашнем сообщении и том ужасно оскорбленном выражении на лице Джека, когда я уходила.

– Наверное, все потому, что она потеряла ребенка. Это наверняка меняет людей, – говорит Лиззи.

Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на мое платье, на ее лице появляется странное выражение. Это одно из более или менее взрослых платьев в гардеробе Бек, сшитое из коричневого пестротканого материала.

– Помнишь, откуда это платье? Мы нашли его на воскресной ярмарке.

– Да, – отвечаю я, а она смотрит на меня, как будто ожидает чего-то большего. – Мы отлично повеселились.

Лиззи молчит, и я понимаю, что она съезжает на обочину и останавливается. Рядом огромное озеро, но не видно ни одного кафе.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Она глушит мотор, но так ничего и не говорит. Просто смотрит перед собой, на широкое голубое озеро и черных лебедей, плавающих по его поверхности. Небо затянуто серыми облаками, кажется, скоро пойдет дождь.

– Знаешь, твой голос совсем не похож на голос Бек, – неожиданно произносит она.

У меня замирает сердце.

– Возможно, спустя столько времени многие забыли, как он звучал, но я не забыла.

– Не понимаю, – отвечаю я, жалея, что не приложила больше усилий.

– Ты очень похожа на нее – тут я отдаю тебе должное. Но ты ведешь себя абсолютно по-другому.

– Лиззи, – я стараюсь все исправить, – это я. Я Бек.

Она поворачивается ко мне, ее глаза горят.

– Твою мать, не лги мне больше. Я не знаю, кто ты, но ты не Бек.

Я ничего не говорю. Я молчу. Мне очень стыдно.

– Ты знаешь, что с ней случилось?

Это бессмысленно. Она знает.

– Нет. Я никогда с ней не встречалась, – отвечаю я.

По щекам Лиззи текут слезы.

– Зачем тебе это нужно? Ты вернулась, и я думала, что с ней все хорошо. А сейчас она как будто снова исчезла.

– Прости, – шепчу я.

Мы сидим молча. Уставившись на озеро. Мне становится холодно.

– Пожалуйста, никому не говори, Лиз. Пожалуйста. Я не могу так поступить с семьей.

– Как будто тебе не насрать!

– Нет. – И это правда.

– Пожалуйста, Лиз. Я уеду. Скажу им, что хочу начать жизнь с нового листа, и буду звонить им каждую неделю. Тебе даже больше не придется со мной встречаться.

– Убирайся из моей машины! – Она ненавидит меня.

– Мне кто-то угрожает. Я боюсь.

– Ага, конечно.

– Мне нужна твоя помощь. – Она ничего не отвечает, поэтому я продолжаю взахлеб: – Я думаю, похититель Бек где-то рядом. Мне кажется, это кто-то, кого она знала.

– Хватит этой собачьей чуши! – кричит она.

– Это не собачья чушь, поверь.

Она не верит мне, да и как ее за это осуждать? Она ни за что не согласится мне помочь.

– Пожалуйста, – прошу я, – дай мне время до завтра. Я должна выяснить, кто это.

– Я не знаю. Я подумаю. А сейчас убирайся. Я боюсь, что могу ударить тебя.

Я отстегиваю ремень безопасности и выпрыгиваю из машины. Оборачиваюсь и смотрю на Лиззи. Ее глаза безучастны, но губы крепко сжаты, как от нестерпимой боли.

Моя голова горит и кажется тяжелой, я чувствую давление в груди. Прислоняюсь к дереву, заставляю себя глубоко дышать. Слышу, как Лиззи уезжает.

До меня доходит весь ужас того, что я делаю. Такое не прощают; это худшее, что один человек может причинить другому. Мне действительно придется уйти. Но я не хочу. Если я уйду, а все будут думать, что я Бек, что она жива и здорова и живет где-то новой жизнью, тогда все закончится. Это будет финалом, и того, кто несет ответственность за случившееся с Бек, никогда не накажут.

Я смотрю на озеро; в его идеально гладкой поверхности отражается небо. Там, на дне, может быть тело Бек, в мусорном мешке с камнями. Она может быть где угодно. Единственный человек, который знает, где она сейчас, – убийца. Человек, который написал мне сообщения. Но в этом и мое преимущество, потому что он также единственный человек, кто сразу знал, что я не та, за кого себя выдаю.

Я прокручиваю в памяти время с момента моего прибытия сюда. Должно быть что-то, какой-нибудь знак, что этот человек лгал.

Ориентируясь по карте в моем телефоне, я отправляюсь домой. Становится холодно. Я чувствую себя уязвимой, шагая по этому пустынному ландшафту, – одинокая фигура среди редких светлых стволов эвкалиптов, выделяющаяся на фоне меркнущего света.

Я всегда умела хорошо притворяться. Играть разные роли. Я понимаю, что именно это сейчас и делаю. Примеряю на себя Бек. Я как турист в чужой жизни. Паразит. Подобно тому, кто похитил Бек, я всегда ношу маску, играю какую-то роль. Может, потому, что боюсь, что под маской окажется нечто уродливое или, еще хуже, вообще ничего.

Теперь желание покинуть жизнь Бек усилилось. Кто-то за мной охотится. Меня могут убить. Но я не могу просто сбежать. Я должна остаться. Это мой долг перед Бек. Еще только один день. Даже если это означает, что меня могут схватить.


Я успеваю добраться домой до того, как начинается дождь. Мой сотовый разрядился, и я брела по улицам в темноте, пока вдали не появилось что-то знакомое. Подойдя к своей улице, я увидела освещенную отгороженную зону. Это журналисты установили себе фонари.

Они не собирались никуда съезжать в ближайшее время. Держась в тени, я в оцепенении наблюдала за ними несколько секунд. Они курили, потирали руки, чтобы согреться. Смеялись, собравшись в небольшие группы.

Мне и в голову не пришло развернуться и не ходить домой. Я уже приняла решение. Я просто обошла вокруг квартала и вышла на улицу с другой стороны переулка-тупика. Отсюда был виден второй этаж нашего дома, который лишь подчеркивал миниатюрность коттеджа впереди. Я проскользнула сбоку, вдоль стены, нагибаясь под освещенными окнами, и, перепрыгнув через ограду, оказалась в саду за нашим домом. Поспешила к входной двери, и теперь, когда закапали первые капли дождя, я собираюсь с духом. Лиззи ведь могла уже позвонить им. Замерзшими пальцами я отворяю дверь.

– Привет, Бекки! – говорит Пол. Он сидит в гостиной со своим айпадом на коленях, подняв ноги. – Эндрю и я уже начали беспокоиться, что ты забыла о нашем завтрашнем отъезде.

– Или что ты предпочтешь провести вечер со своим новым дружком! – кричит из кухни Эндрю.

Лиззи не позвонила. Она нашла в себе силы дать мне еще один, последний день.

– Конечно, я не забыла, – говорю с облегчением. Я сажусь на диван рядом с Полом. Его тепло успокаивает. Я снова чувствую себя в безопасности, хотя бы на мгновение.

– Хорошо, – отвечает он, обнимая меня одной рукой. Я смотрю, как он пролистывает почту на экране.

Это наводит меня на мысли об отце Джека, о том, как странно он посмотрел на меня, оторвавшись от своего айпада. Увидев меня, он не удивился, как все остальные. Меня бросает в дрожь. Пол потирает мне предплечье, думая, что я замерзла.

В его взгляде было что-то не то. Потому что он знал? Знал, что я не Бек, которую он сам же и убил? Он солгал полиции; я это уже знаю. Значит, у него была на то причина. Я вспоминаю сюжет о траурной акции, как он кладет кепку с логотипом «Макдоналдса» на ступени. Как я могла это упустить? Откуда у него кепка Бек; наверняка Бек возвращалась в ней домой в тот вечер.

Что бы там родители ни готовили, пахнет обалденно. Я поднимаюсь и иду на кухню взглянуть. Мама мешает что-то в кастрюле, а отец нарезает овощи. Эндрю сидит за столом и играет с телефоном.

– Хочешь натереть сыр? – спрашивает отец, пододвигая терку в мою сторону.

– Конечно, – отвечаю я.

Сегодня последний вечер. Никто из них не знает, что завтра я уеду вместе с близнецами. Я стараюсь отогнать от себя чувство потери и просто наслаждаться этими драгоценными последними моментами с ними.

– Чем займешься завтра? – спрашивает Эндрю. – Снова встречаешься с Винсом?

– Возможно, – лгу я. – Или пойду к Лиззи.

Но я собираюсь навестить совсем не Лиззи. А ее отца.

16

Бек, 17 января 2003 года

Когда ты абсолютно измотана, потрясена и ненавидишь весь мир, нет ничего лучше дома, который полностью в твоем распоряжении.

Близнецы не разговаривали с ней и укатили на своих велосипедах неизвестно куда, а родители были на работе.

Бек по-прежнему сидела в пижаме и не собиралась переодеваться, разве что у нее не будет другого выхода. В кои-то веки ее дом стал надежным местом, где можно спрятаться от торнадо, в которое превратилась ее жизнь. Здесь она была защищена от ссоры с Лиззи, от необходимости смотреть Люку в глаза, от разочарованности Эллен. Лежа на черном кожаном диване в гостиной, она смотрела в потолок и старалась ни о чем не думать. Вместо этого она фокусировалась на ощущении диванной кожи под ее босыми ногами, на скрипящем звуке, который раздавался, когда она терлась о нее пятками. Она пыталась представить, что этот прохладный тихий дом и есть ее мир. Что снаружи ничего не существует – никакой жары, никакого яркого света.

До работы оставалось три часа. Слава богу, сегодня не придется работать ни с Лиззи, ни с Люком.

Она медленно сползла с дивана. Взяла чашку из-под кофе, отнесла ее на кухню и вымыла, наблюдая за тем, как мыльная пена сползает вниз и с бульканьем исчезает в стоке. Она аккуратно вытерла чашку и поставила обратно в шкаф, словно никогда ею и не пользовалась. Бек боялась, что если включит телевизор, то разрушит все очарование момента. Так как делать было нечего, она вернулась в свою спальню.

Вчера она не хотела идти домой, потому что боялась разборок с братьями. Поэтому провела весь день, бродя по городу и потея в своем купальнике. В какой-то момент ей надоело таскать пляжное полотенце, и она выбросила его в мусорный бак.

Она приходила в такую ярость, когда перед глазами всплывало лицо Люка, что кулаки сжимались сами собой и хотелось что-нибудь разбить. Еще никогда в жизни она такого не испытывала. Весь день в ней бурлили злость и стыд, так что Бек вконец измоталась.

Сегодня она чувствовала себя лучше, конечно, если считать бесчувственность улучшением. Сидя на кровати, она просто ждала, как проходят минуты. Наслаждаясь последними часами одиночества, прежде чем ей придется пойти на работу и как-то улыбаться. Быть одной казалось так хорошо, так легко. Но Бек знала, что выглядит некрасиво, неправильно. На секунду она увидела себя со стороны: сгорбленная спина, отрешенный взгляд, сальные волосы, безжизненно свисающие по сторонам лица. Внутри все перевернулось от этого знакомого образа: когда Макс в первый раз вернулся из клиники, он выглядел точно так же.

Она вспомнила оскорбленный взгляд Лиззи, когда велела ей уйти, но потом еще вспомнила, как Лиззи кружила ее и смеялась, и как они дурачились на вечеринке на днях. Как они каждый год ходили на цветочный фестиваль, завтракали в Gus’s в три часа дня и чувствовали себя взрослыми, как катались на катамаранах и как визжала Лиззи, проезжая под большим фонтаном. Без Лиззи ее жизнь станет мрачнее. Если уж на то пошло, то Люк ничего не значил. Она даже толком не знала его. Он превратился в зеркало, в котором отражались ее же собственные желания. Лиззи была другой. Эмоциональной и упрямой, самоуверенной и надоедливой, да просто второй половинкой Бек. Вместе с ней Бек смогла бы справиться с самыми ужасными вещами в мире – посмеяться над ними, съязвить. Это не с Люком она должна объясниться; а с Лиззи. Рука сама собой потянулась к телефону. Бек набрала номер и подождала. Включилась мобильная почта. Но у Бек было время. Если она выйдет сейчас, то до работы еще успеет заскочить домой к Лиззи. У нее будет только полчаса, чтобы объясниться, попросить прощения, но этого должно хватить.

Только она вышла за дверь, как ее снова охватило то чувство – ужасное чувство, что за ней наблюдают. Она продолжала идти вперед, полная решимости не оглядываться через плечо.


Когда она добралась до дома Лиззи, чувствовала себя уже легче. Монотонная прогулка вверх по улице от автобусной остановки успокаивала. Собака, которая всегда лаяла на проходивших мимо ее ворот, вонючие удобрения в угловом саду. Все возвращалось на свои места. Бек негромко постучала в дверь и подождала. На мгновение даже решила, что постучала слишком тихо, и уже собиралась попробовать еще раз, как услышала шаги, медленно спускающиеся по лестнице. Дверь распахнулась. Но на Бек смотрело лицо не Лиззи, а ее отца.

– Привет, Бек.

– Привет. Лиззи дома?

– А меня недостаточно? – улыбнулся он в ответ.

Она искусственно засмеялась, не очень зная, что сказать.

– Она ушла куда-то с Джеком. Хочешь зайти и подождать?

– О’кей.

Он сделал шаг назад, пропуская Бек в дом. Проходя мимо, она почувствовала запах его лосьона после бритья. Перед лестницей она засомневалась, не зная, ждать ли в гостиной или подняться в комнату Лиззи. Странно находиться одной с отцом Лиззи. Но если она пойдет наверх сидеть в комнате Лиззи, когда той нет дома, то будет чувствовать себя сталкером. Бек села на диван в гостиной. Отец Лиззи расположился напротив. Раздвижные двери были открыты, и солнце отражалось от колеблющейся поверхности бассейна. В комнату доносился химический запах хлора. Закрыв на секунду глаза, она вспомнила ощущение невесомости и парения.

– Вы поссорились?

– Что?

– Ты и Лиззи. Она какая-то тихая в последние дни.

– Тихая? Не могу представить, чтобы она заткнулась хоть на секунду.

Он засмеялся, но его глаза оставались серьезными. Он не отводил взгляда от ее лица. Неужели Лиззи передала ему ее слова?

Он вздохнул:

– Молодость. Ссоры, которые кажутся концом света, а неделю спустя ты даже не помнишь, из-за чего они произошли.

Бек снова заставила себя засмеяться, хотя все это ее раздражало. Она ненавидела, когда взрослые вот так упрощали ее жизнь, но сегодня у нее не было сил спорить.

– Как вы думаете, она скоро придет?

– Не знаю. А что за спешка?

– Мне нужно на работу, – сказала она, доставая кепку «Макдоналдса» из сумки и демонстрируя ему.

– Ах да, работаешь на дядю. Знаешь, когда-то я работал в «Голодном Джеке».

– Серьезно? – Честно говоря, ей было глубоко наплевать.

– Да. Это был 1970 год, и я провел лето, жаря бургеры. У меня были длинные волосы, ниже плеч.

– Фу. Вы, наверное, выглядели отталкивающе.

– Девушки так не думали. У меня была подружка, еще до матери Лиззи. Настоящее дитя цветов. Красавица.

Она еще ни разу не слышала, чтобы в этом доме кто-то упоминал мать Лиззи. Никогда.

– У нее были длинные ногти. В то лето у меня вся спина была в ссадинах. Это она царапала меня каждый раз, когда мы занимались сексом.

Бек не знала, что на это сказать. Зачем он рассказывает ей все это? Она представила его занимающимся сексом, и ее затошнило.

– Помнишь, как ты зашла прошлым летом, когда Лиззи не было дома?

Нет. Она не поведется на это. На мгновение ей показалось, что ее сейчас вырвет прямо на кремовый ковер. Взглянув на свои часы, она притворилась, что потрясена.

– Ой, нет, я опаздываю!

Обычно она чувствовала себя так комфортно в доме Лиззи, но сейчас подскочила и бросилась к двери.

– Сказать Лиззи, что ты заходила? Или пусть это останется нашим маленьким секретом? – Он подмигнул ей.

– Как хотите, – ответила она, не совсем понимая, о чем он.

Он сделал шаг в сторону, и на мгновение Бек показалось, что он собирается преградить ей путь к двери. Но он просто наклонился вперед и открыл ее для Бек. Она протиснулась мимо него, случайно задев рукой его теплый живот. И только когда услышала, что входная дверь закрылась за ней, осознала, как бешено колотится ее сердце.

17

2014 год

Звук хлопнувшей входной двери доносится до моей комнаты. Должно быть, близнецы укладывают свои вещи в машину. Они скоро уедут. И я тоже. Уверена, что все получится. Я схожу в дом отца Лиззи и Джека. Просто чтобы поговорить, убедиться. Потом я могу уехать. Когда буду далеко, я позвоню Андополису и расскажу, что выяснила. Я чувствую себя ужасно; я уже причинила столько вреда семье Джека. Но это не ради меня. Это ради Бек.

Снаружи все еще идет дождь. Я слышу, как капли барабанят по железной крыше. Это мой последний день в этой спальне. Мне повезло, что Лиззи еще не позвонила родителям, но я словно живу взаймы. Не сомневаюсь, что рано или поздно она позвонит и все расскажет.

Я спускаюсь вниз. Родители суетятся, собираясь везти братьев в аэропорт. После того как встречусь с отцом Джека, я уеду. И никогда не смогу вернуться. Возможно, на этот раз я отправлюсь в Мельбурн.

– Я думала, ваш рейс не раньше полудня, – говорю я. Сейчас только девять утра. Я думала, у меня есть еще несколько часов.

– Да, – отвечает Пол, – а по новой автостраде ехать вообще только пятнадцать минут.

– Мама делает вид, что любит приезжать пораньше, но, думаю, она просто хочет избавиться от нас, – добавляет Эндрю.

– Вы хотите заполучить Бек в единоличное пользование, верно? – шутливо спрашивает Пол маму, когда она направляется к машине.

Мама ничего не отвечает; вообще-то она выглядит немного странно. Наверное, ей грустно расставаться с сыновьями.

– Ты выглядишь бледной, – говорит Эндрю, пристально глядя на меня. – Тебе не обязательно ехать провожать нас, если не хочешь.

Я почти надеялась, что они будут настаивать на обратном, чтобы провести со мной еще немного времени.

– У меня голова очень болит, – говорю я.

– Ничего, – отвечает Эндрю, притягивая меня в свои медвежьи объятия.

– Мы позвоним вечером, о’кей? – Пол взъерошивает мои волосы.

– О’кей, – отвечаю я. Вечером меня здесь уже не будет.

– Дать тебе ибупрофен? – спрашивает мама, входя в комнату.

Я обнимаю ее, в последний раз вдыхая ее сладкий запах. На очень короткое время она действительно была моей мамой. Прощаться так тяжело.

– Я в порядке, – говорю, не глядя на нее.


Когда их автомобиль отъезжает от дома, я стою на крыльце, кутаясь в халат. Я машу им и улыбаюсь, пока они не заворачивают за угол, а потом вхожу в дом и запираю дверь. На сборы у меня есть полчаса, не больше.

Поднявшись наверх, я ставлю телефон на зарядку. Я специально оставила его вчера выключенным, когда он разрядился, потому что знала, что Джек наверняка будет звонить, а я понятия не имела, как ему все объяснить. Я быстро принимаю душ, пытаясь решить, оставлять записку или нет. Я должна, я не могу просто исчезнуть, но ума не приложу, что написать. Напоминаю себе, что они никогда не были моей семьей, если уж на то пошло. Но меня все равно переполняет грусть.

Подхожу к телефону, ожидая увидеть по крайней мере один пропущенный звонок от Джека. Но никаких пропущенных звонков нет. Только сообщение от Лиззи. Я быстро открываю его.

«Извини. Я должна была сказать им».

Сообщение отправлено вчера, в пять тридцать.

18

Бек, 18 января 2003 года

Бек пришла на работу на пятнадцать минут раньше. Она шла медленно и пыталась снова дозвониться до Лиззи. Без ответа. Это начинало выводить Бек из себя. У них не было громкой ссоры, скандала или чего-то подобного. Лиззи перегибала палку.

В «Макдоналдсе» была огромная очередь, но Бек села в дальнем конце стоянки, решив дождаться здесь начала смены и появиться на работе в самый последний момент. Стояла ужасная жара, роясь в сумке, Бек поняла, что забыла кепку в доме Лиззи. Отлично – ко всему прочему еще и солнечный ожог. Но она все равно не хотела входить внутрь. Смена Люка заканчивается как раз перед ее сменой, а Бек не хотела его сегодня видеть. Она вообще больше никогда не хотела его видеть.

Когда через пятнадцать минут Бек открыла двери кафе, она была уже вся в поту, и от морозного воздуха кондиционера по телу пробежала дрожь. Эллен выглядела, как всегда, загнанной, волосы взлохмачены, а складка между бровями глубже, чем обычно. Вообще-то она не испытывала к Эллен ничего, кроме уважения, но сейчас та выглядела жалкой. Бек почти закатила глаза, когда Эллен удостоила ее быстрым кивком. Похоже, она все еще злится на Бек и считает ее ребенком, склонным все драматизировать. Но Бек неожиданно поняла: ей наплевать, что Эллен о ней думает. Этой женщине за двадцать, а она работает в «Макдоналдсе» и тусуется с подростками. То, что всегда казалось ей второй семьей – даже более реальной, чем настоящая, – превратилось в какую-то зияющую дыру, полную разочарования и лжи. С жалкими людьми, которые махнули рукой на свою жизнь.

Она тут же принялась обслуживать своих первых клиентов. Бек увидела, как Люк выходит из туалета с рюкзаком, и ей нужно было оправдание, чтобы не говорить с ним. Она ни за что не смогла бы вести себя нормально. Наполняя большой стакан лимонадом для покупателя, она видела, как Люк прощался с Эллен на кухне – улыбаясь своей непринужденной улыбкой, которая, как думала Бек, предназначалась только для нее, и запросто обнимая Эллен одной рукой. Злость снова закипела в ней, но Бек не могла точно сказать, на кого сейчас злилась – на него или на себя за собственную глупость и за то, что так легко повелась на его знаки внимания. Стакан переполнился, и холодная струя лимонада потекла по рукаву. Бек быстро отдернула руку и стряхнула капли, но ткань теперь останется липкой до конца смены.

Солнце медленно клонилось к закату. Нежная луна уже проступила на небе идеальным серебряным кругом. К счастью, поток клиентов не иссякал, так что ей не нужно было разговаривать с Эллен и Мэттом, только называть заказы.

Она знала, что смена Эллен скоро закончится и они с Мэттом будут убираться вдвоем. Это не так страшно. Она справится. Потные, обгоревшие на солнце семьи сменились пьяными крикливыми группами молодых людей. К счастью, никого знакомого. Вряд ли она смогла бы сейчас улыбнуться, даже через силу. Но было что-то умиротворяющее в этих повторяющихся действиях. Они помогали ей не думать. Просто слова и движения, которые не оставляли места для переживаний, всепоглощающей грусти и злости, которая начинала уже пугать Бек. Только «Что желаете заказать?» снова, и снова, и снова.

– Что желаете заказать?

Несколько парней в рубашках поло отошли в сторону, и за ними обнаружился здоровенный потный мужчина.

Глядя на лицо толстяка, она ждала неизбежного огромного заказа картошки и бургеров. Она всегда старалась не показывать своего отношения, когда в кафе входили клиенты с лишним весом, но на этот раз ей было все равно. Она медленно обвела мужчину взглядом.

– Что будете заказывать? – повторила она громче, словно перед ней был глухой, но мужчина продолжал пялиться на нее, стоя в трех шагах от прилавка. Его глаза были мутные, взгляд расфокусированный, и Бек заподозрила проблему лишь за секунду до того, как он рухнул на пол.

– Эллен! – закричала она.

Посмотрела в ее сторону – Эллен уже держала в руке телефон.

Бек слушала, как Эллен продиктовала адрес оператору, потом наблюдала, как она подошла к мужчине и опустилась рядом с ним на колени.

– Что с вами? Вы слышите меня, сэр? – обращалась она к мужчине.

Лицо толстяка синело. Эллен резко подняла глаза.

– Бек! – сказала она сердито.

– Что? Что я могу сделать?

– Продолжай обслуживать посетителей, – велела она.


Медики приехали быстро. Бек думала, что карета скорой помощи перед «Макдоналдсом» отпугнет посетителей, но нет. Люди просто переступали через распухшее тело мужчины, подходили и делали у нее заказ, а потом садились со своим бургером за стол и наблюдали за событиями, как будто все происходило на экране телевизора.

Позднее ей пришлось вытирать мочу этого мужчины. В какой-то момент он обмочился, и лужа блестела в центре кафе. «Это самое ужасное занятие», – думала она. Ужаснее, чем чистить заднюю панель фритюрницы, где масло затвердело и превратилось в мерзкие жирные наросты, усеянные дохлыми мухами. Ужаснее всего на свете.

Когда все ушли, она и Мэтти убирали молча. Он даже не пытался заговорить с ней. Раньше она бы забеспокоилась, не сердится ли он на нее, но сейчас ей было все равно. Она возненавидела это место. Оно напоминало ее дом. Такое же неприветливое и холодное.

19

2014 год

«С кем ты говорила? Мне никто ничего не сказал!»

Лиззи не отвечает. Пока я жду, в моей голове вдруг что-то кликает, и наступает полная ясность. То смутное, неоформленное воспоминание, которое мучило меня в доме Лиззи и которое мой мозг считал важным. То, что не совсем вписывалось в общую картину.

Родители ни разу не спросили. Так или иначе все остальные намекали или спрашивали напрямую. Но только не родители. С того момента, когда я в первый раз разговарила с мамой по телефону в полицейском участке до сегодняшнего дня: они никогда не спрашивали, где я была. Меня начинает бить дрожь. Я кутаюсь в халат поверх полотенца и кладу телефон в карман.

Гаражная дверь открывается с легким скрипом. Я стою на том же самом месте, что и вчера вечером, потом оглядываюсь через плечо. Мама смотрела на две большие картонные коробки, аккуратно перемотанные малярным скотчем.

Я отдираю скотч с первой коробки – он отходит с глухим треском рвущейся бумаги. Я медлю, мои руки трясутся, потом резко снимаю крышку. Коробка полна книг. Я вытаскиваю книги, ожидая найти человеческие волосы или кости. Но там ничего нет. Пыль попадает мне в нос, я чихаю и сама пугаюсь громкого звука.

Сдираю малярную ленту со второй коробки. Но не могу заставить себя заглянуть внутрь. Я знаю, что могу найти. Я не хочу видеть ее лицо. Но я должна открыть ее. Медленно снимаю крышку. Еще книги. Судорожно достаю их, но очевидно, что кроме них в коробке ничего нет. Я кладу их обратно, мое сердце начинает биться спокойнее.

Я ошиблась.

Слава богу, я ошиблась.

Я готова рассмеяться. У меня кружится голова. Это просто сумасшествие. Все кажется бессмысленным. Мне нужно выбраться отсюда. Ступенька скрипит под моей босой ногой, когда я делаю шаг к постирочной комнате. Я замираю, глядя на свои грязные пальцы. До постирочной две ступени.

Отодвинув картонные коробки в сторону, я смотрю на маленькую дверь в полу, которая ведет в подвал. На этот раз я не позволю себе колебаться. Я наклоняюсь и открываю дверцу. И тут же зажимаю рот рукой. Запах чудовищный. Я начинаю задыхаться. Но не могу остановиться. Я заставляю себя заглянуть в зловонную темноту. Вот она где. Ребекка Винтер. Свернувшаяся калачиком, как спящий ребенок. Коричневые кости с остатками плоти, затылочная часть черепа обвалилась внутрь.

20

Бек, 17 января 2003 года

Бек вышла из автобуса и начала медленно подниматься вверх по улице. Она не торопилась; она знала, что ей нечего рассчитывать на поддержку и утешение. Капли пота стекали по шее. Бек смахивала их со своей липкой кожи. Фритюрный жир и масло навсегда застряли в морщинках ее лица, в носогубных складках, за ухом, в ямочке на подбородке. Она перестала вытираться. Вместо этого позволила порам делать свою работу и выпускать вместе с потом толстый слой жира от мертвых коров. От жары можно было задохнуться. В воздухе стоял запах гари, который обжигал ей горло.

Когда Бек закончила работу, она взглянула на телефон в надежде увидеть пропущенные звонки от Лиззи. Но экран был пуст. Она не хотела заглядывать вперед и представлять себе лето без Лиззи; вернуться в школу и больше не быть подругами. Больше всего на свете ей хотелось вернуть последнюю неделю своей жизни. Если бы она не наговорила Лиззи всех этих мерзких вещей; если бы они вообще не выдумали этот тупой обряд экзорцизма. Если бы она делала только то, что обычно, и забыла бы о непонятном присутствии в ее комнате, о странных вещах, которые происходили в ее доме, тогда сейчас все было бы нормально. Она бы сейчас никого не бесила и сама бы не злилась на всех и вся.

Повернув за угол, она увидела свой дом на вершине холма. На мгновение у нее перехватило дыхание, стянуло горло. Она остановилась, отвернулась от дома и сделала несколько медленных глубоких вдохов. Вдох через нос, выдох через рот, пока мышцы шеи не расслабились. Мобильник зажужжал, и ее охватило чувство радости и облегчения. Она поспешно вытащила телефон из кармана дрожащими руками. Но это был Люк.

«Надеюсь, ты в порядке, по-прежнему думаю о тебе».

Не успев до конца осознать свои действия, но уже не в состоянии сдерживать обжигающий гнев, она отшвырнула телефон в сторону. Ей хотелось что-нибудь пнуть, сломать. Она побежала вверх по дороге. Она не хотела жить с этой жестокостью и ненавистью внутри. Если бы она могла как-нибудь очиститься. Бесшумно открыв дверь, она взлетела по ступеням, в темноте скинула с себя одежду и забралась в постель. Крепко закрыла глаза в надежде, что то чувство пустоты, которое она испытывала сегодня утром, вернется и сменит ненависть, которая овладевала ее телом.

21

2014 год

Я стою над костями, зная, что должна отвернуться, понимая, что должна бежать отсюда. Но я не могу заставить себя закрыть эту маленькую дверь, снова запереть Бек в смердящей темноте. У меня кружится голова, перед глазами все прыгает. Я чувствую ее запах – запах ее разлагающегося тела и волос. Я наклоняюсь вперед в уверенности, что меня сейчас вырвет. Но ничего не выходит.

Гаражные ворота слегка вибрируют, шум подъезжающей машины звучит утрированно в тишине гаража. Скрип резины – автомобиль заворачивает к дому. На долю секунды мне кажется, что ворота сейчас откроются, и родители увидят, как я, полуодетая, стою над скелетом их дочери. Но машина останавливается, мотор глохнет, и я слышу, как открываются двери. У меня всего несколько секунд.

Дверца страшного тайника закрывается со щелчком, и я придвигаю картонные коробки обратно. Сейчас они поднимаются по дорожке. Скрежет металла – это ключ проворачивается в замочной скважине. Я бегу обратно в постирочную и захлопываю гаражную дверь за мгновение до того, как открывается входная. О господи. Они увидят, как я выхожу отсюда. Они поймут, что я видела. Я неподвижно стою в постирочной, стараясь не издавать ни звука.

– Бек?

Босыми ногами я чувствую холодный кафель. Рядом негромко вращается сушильная машина. Пока они думают, что я ничего не видела, у меня все еще есть время, главное, выбраться из дома.

– Бекки?

Я слышу, как мама шаркает по ковру. Она почти у постирочной комнаты, собирается подниматься по лестнице в мою спальню, но она увидит меня, когда будет проходить мимо.

– Как все прошло? – кричу я в ответ, без разбора нажимая кнопки на стиральной машине.

– Что ты здесь делаешь, милая? – спрашивает мама, появляясь в дверном проеме. Ее лицо выглядит иначе – глаза светятся и кожа какая-то странная, восковая, – но она улыбается. Выглядит счастливой.

– Не могу разобраться, как это работает. Я хочу кое-что постирать.

– Я все сделаю, милая. Тебе лучше прилечь, если у тебя голова болит, – говорит она.

– Знаю. Просто хочу помочь, – отвечаю я, стараясь говорить нормально, хотя ноги у меня дрожат и хотят бежать прочь. Даже страха в моем голосе может оказаться достаточно. Они не должны догадаться.

– Как мило с твоей стороны, Бек. А где твои вещи?

– Я оставила их наверху.

– Ну, тогда сходи принеси их.

Я заставляю себя медленно повернуться, идти, а не бежать. Она включает машину, вода начинает заливаться в пустой барабан.

– Бек?

Мои плечи напрягаются.

– Да.

– Твой халат грязный.

Я осматриваю его. Впереди на подоле темные следы – я опускалась на колени в гараже.

– Видимо, это когда я выходила на улицу, чтобы попрощаться, – говорю я слабым голосом. Она знает, что я не выходила наружу.

– Тогда дай мне его.

– Я принесу его вместе с другими вещами. – Мой голос звучит странно, как-то высоко и наигранно, но я ничего не могу с этим сделать.

– Чтобы пятен не осталось. – Она протягивает руку.

Она не просит. Я скидываю его, чувствую себя ужасно незащищенной в одном полотенце. Она берет у меня халат. И в этот момент раздается звонок мобильного. Карман халата начинает светиться. Но она не останавливается; не возвращает его мне.

– Что ты делаешь? Мой мобильник! – кричу я, но она кидает его в машину.

Я подскакиваю, сую руки по локоть в горячую воду. По мере того как телефон погружается в воду, звонок становится мягче, тише – когда я вытаскиваю мобильник из намокшего кармана, раздается последняя трель. Затем он перестает звонить; экран темнеет.

Игнорируя меня, мама достает из шкафа стиральный порошок и кондиционер для белья. Она сделала это специально. Она не могла не слышать телефонный звонок. Возможно, она даже увидела телефон у меня в кармане и поэтому настояла на том, чтобы я сняла халат. Я бегу от нее, вверх по ступеням, придерживая руками маленькое полотенце.

Я закрываю дверь в свою комнату и подпираю ручку стулом, потом натягиваю новую одежду; вещи колются и пахнут пластиком, но так намного лучше, чем быть голой. Я сажусь на кровать. Это происходит на самом деле. Меня начинает трясти.

Они убили ее. Один из них убил Бек и запихнул ее в эту темную дыру. От волнения я начинаю задыхаться. Они знали. Все это время один из них знал. По крайней мере один. Они просто тянули время, ждали, пока Андополис потеряет интерес, пока Пол и Эндрю уедут. Я сжимаюсь в комок, пытаюсь успокоиться и дышать ровнее. Мне нельзя паниковать. Я должна выбраться отсюда. Но все, о чем я могу думать, – это ее скелет под домом, свернутый клубком, как маленький испуганный ребенок. Он лежал здесь все это время, спрятанный в темноте.

Окно. Я отталкиваюсь и поднимаюсь на ноги. Репортеры слишком далеко, чтобы услышать что-нибудь, но я их вижу. Миниатюрные мужчины с миниатюрными камерами. Если я могу видеть их, значит, и они могут видеть меня. Я прижимаюсь к стеклу и бешено машу им. Один парень достает сигарету. Остальные даже не шевелятся. Я могу попытаться докричаться до них, но родители услышат меня раньше. Я могу выпрыгнуть. Это два этажа, есть риск сломать себе что-нибудь, но они наверняка заметят, если я пролечу в воздухе. Другого выхода нет. Я пытаюсь открыть окно, но оно не поддается. Я дергаю что есть силы, кажется, мышцы вот-вот порвутся, но рама даже не шевелится. Она наглухо закрашена. Я подсовываю под нее пальцы и тяну, тихо поскуливая, обламывая ногти. Ничего не получается; кончики пальцев в крови и дрожат. Я начинаю плакать, задыхаясь. Я не могу его открыть. Единственный выход – через входную дверь, а я не хочу спускаться туда. Я ощущаю себя Рапунцель, запертой наверху в башне. Выхода нет. Можно попытаться разбить окно, но стекло толстое, и они обязательно услышат звон, прежде чем я успею сбежать. Тогда они догадаются. Я окажусь рядом с Бек – и будем мы, как близнецы, гнить вместе.

Нет. Пока они не знают, что я их раскусила, возможно, просто могу выйти из дома. Через входную дверь, как уже делала столько раз. Вытирая заплаканные щеки, я заставляю себя дышать ровно. Я хорошая актриса. У меня получится.

Когда я выхожу из комнаты Бек, в доме стоит тишина. Единственный звук – тихое жужжание стиральной машины. На всякий случай я держу в руках стопку грязной одежды. Сердце колотится, когда я неслышно спускаюсь по ступеням. Входная дверь все ближе. В пяти шагах, в трех. Вот я уже на нижней ступени. Дверь в одном шаге от меня.

– Бек? – Я оборачиваюсь. Мама стоит в гостиной. Она держит кухонные ножницы. Отец сидит на диване и смотрит на меня.

– Да?

– Куда ты собираешься?

– Я должна встретиться с Андополисом, – лгу я. – Он будет здесь с минуты на минуту.

– Ты несешь ему свое грязное белье? – спрашивает отец. Я не знаю, что сказать.

– Пусть он зайдет в дом. Если у тебя болит голова, тебе может стать плохо. Не следует ждать снаружи на холоде, – говорит она как ни в чем не бывало. Как будто она не держит перед собой острые блестящие ножницы.

Я перевожу взгляд с них на дверь. Я могла бы успеть выскочить, прежде чем она вонзит мне ножницы в спину. Отец встает, делает шаг между мной и дверью. Берет у меня из рук белье.

– Сделай, как просит мама, – говорит он.

– Ты не позволишь подравнять тебе волосы? – спрашивает она, глядя на мои секущиеся концы. Я сглатываю.

– О’кей.

Она усаживает меня на кухне и накидывает мне на плечи полотенце. Отец стоит позади нас и смотрит.

– У тебя всегда были такие красивые волосы. Не могу поверить, что ты их так запустила, – сетует она, расчесывая пряди. Зубья царапают мне кожу головы. Это не долго, не волнуйся. Винс может зайти и поговорить с тобой и отцом. Я хотела бы послушать, как там все продвигается.

Я пытаюсь оглядеться и понять, в комнате ли еще отец. Она рывком разворачивает мою голову обратно, и я смотрю только вперед.

– Мы же не хотим, чтобы было криво.

Холодные ножницы прикасаются к моему затылку, к шее; я слышу щелканье острых лезвий, когда они отрезают волосы. Мои руки крепко сжаты в кулаки под полотенцем.

– Будет выглядеть намного лучше.

– Спасибо. – Мой голос снова странный и высокий; я слышу в нем собственный страх. Но она, кажется, ничего не замечает.

– Мило и аккуратно, как раньше. – Я чувствую ее дыхание на затылке, когда она говорит.

Откуда-то из глубины дома раздается странный звук. Какой-то сдавленный плач.

– Что это было?

– Ты о чем, милая?

– Этот звук.

– Я ничего не слышала.

– А где папа?

– Наверное, прилег.

Я снова слышу этот мучительный звук.

– Приподними подбородок, – командует мама, поворачивая мое лицо так, чтобы я смотрела на нее. Она подносит ножницы к моему уху.

– Мне правда нужно проверить, здесь ли уже Андополис, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. Почему я никогда не замечала, какие странные у нее глаза – стеклянные, блестящие, они никогда по-настоящему не сфокусированы на тебе.

– Почти закончили, – отвечает она.

Громкий гулкий хлопок. Я подскакиваю на месте.

– Осторожно, милая. Я не хочу тут мусорить.

– Что это было?

Она не отвечает. Ножницы щелкают снова и снова. Я чувствую, как по щекам катятся слезы, и я не могу их остановить. Звук напоминал оружейный выстрел. Мне нужно выбраться отсюда. Но она может перерезать мне горло одним движением ножниц.

– Пожалуйста, мама!

– Секунду, Бекки, – говорит она.

Я беззвучно плачу, прислушиваясь к отцу, но слышу только тишину. Затем она стягивает с меня полотенце.

– Сходи посмотри в зеркало! – говорит она. – Думаю, тебе понравится.

Я быстро поворачиваюсь и практически бегу к входной двери. Она не удерживает меня. Я могу идти. Я поворачиваю ручку, но она не двигается. Дверь не заперта, но не открывается. Я наваливаюсь на нее, отчаянно пытаясь открыть.

– Осторожно, Бек. Ты ее сломаешь, – говорит мама, проходя мимо с совком и щеткой.

Я замечаю: что-то подсунуто под дверь с другой стороны. Снова наваливаюсь на нее, больно ударяясь плечом, но она не поддается.

Краем глаза я вижу лицо Бек. Искаженный от боли рот, полные страха глаза. Я оборачиваюсь. То, что я вижу, – зеркало в прихожей, и это мое собственное отражение. Мои волосы пострижены в форме аккуратного боба, как у Бек. Я вижу то же самое, что видела она перед смертью. Наконец я знаю, что с ней случилось, и теперь мы разделим одну судьбу.

Потом я чувствую запах дыма.

22

Бек, 18 января 2003 года

Бек хотела начать день правильно. Она медленно приготовила себе мюсли, и даже мелко порезала туда яблоко. Вообще-то она собиралась делать это каждое утро, но как-то все руки не доходили. Полноценный завтрак важен. Мама всегда так говорила. Бек ела медленно. Торопиться все равно некуда. У нее уже нет друзей, с которыми нужно встречаться. Бек решила даже вымыть посуду, возможно, чтобы отложить принятие решения, чем заняться сегодня. Она аккуратно протерла миску и кофейную чашку и поставила их обратно в буфет, как всегда делала мама.

Поразительно, как ночной сон может все изменить. Вчера вечером Бек чувствовала невыносимую обреченность. Но сегодня все это казалось таким глупым. Таким драматичным. Она помнила, что раньше тоже испытывала подобное, но ничего плохого никогда не случалось.

Сегодня утром в глубине души она знала, что все будет хорошо. Вчерашние мрачные мысли исчезли, и она больше не чувствовала себя такой беспомощной. Сегодня она все изменит. Позвонит Эллен и скажет, что больше не хочет работать до закрытия кафе. Потом напишет Лиззи сообщение – извинится и скажет, что готова ждать ее прощения сколько нужно. Всего это, конечно, не исправит, но с планом она почувствовала себя намного лучше. Все встанет на свои места; она была уверена в этом. Как только найдется телефон. Бек не могла поверить, что настолько разозлилась вчера вечером, что швырнула его куда-то. Она развеселилась, представив, на что это было похоже со стороны, но и немного гордилась тем, какой крутой выглядела.

После душа она надела чистое хлопковое платье. Решила, что не собирается проводить целый день за уборкой. Она куда-нибудь сходит. Может, встретится с кем-нибудь из школы, кого давно не видела. В конце концов, нелепо иметь только одну лучшую подругу. Она знала, что многие в школе хотели бы общаться с ней чаще, но раньше ее и так все устраивало и она просто послала бы их. Но не сегодня. Она провела много времени перед зеркалом, распрямляя волосы и пытаясь нанести идеальный макияж. Все-таки, когда она знала, что выглядит хорошо, все казалось проще.

Она встала, отвернулась от зеркала, сосчитала до трех и потом резко развернулась обратно и взглянула на себя. В какую-то миллисекунду, прежде чем глаза поймали знакомое отражение, она заметила симпатичную беззаботную молодую женщину. Хорошо. А сейчас нужно идти и рыться в чьем-то палисаднике в поисках телефона.

Что-то мелькнуло в дверном проеме – что-то не вписывающееся в общую картину. Это был Пол, и в руке он держал нож. Он не заглянул в ее комнату, прошел мимо, она слышала легкий топот вниз по лестнице, как открылась и закрылась дверь в гараж.

Бек начала медленно складывать косметику – тушь, румяна, тональную основу – обратно в коробку для хранения. Ее рука была твердой. Она снова посмотрела на себя, но не узнала своего лица в белом пятне, которое отражалось в зеркале. Бек сжала руки в кулаки – ногти вонзились в мягкие ткани – и как-то заставила себя не думать об этом. На ладонях остались крохотные вмятины в форме полукругов.

Она вышла из спальни и остановилась у лестницы. Шаг вниз, потом еще один.

И тут невидимая блокада в мозгу, не дававшая ей думать о том секрете, исчезла.

Она пыталась отогнать от себя эти мысли, но было слишком поздно. Блокады уже не существовало, и все то, о чем она не хотела думать, снова возникло перед ней.

Близнецы сказали, что только они настоящие. Она помнила, как стояла в их комнате, вполоборота к двери. Как они пахли пеной для ванны и чистой детской кожей. Последние солнечные лучи длинного летнего дня пробивались сквозь закрытые жалюзи.

– Это значит, что вы меня ненавидите?

– Да.

В ее мозгу вспыхнули воспоминания: коллекция мертвых жуков, которую она обнаружила в их стенном шкафу, странное безэмоциональное выражение их глаз, которое она замечала и научилась игнорировать, пучки перьев или мертвые искромсанные птицы, которых иногда находила в саду. Она надеялась, что это сделала кошка. Но это было раньше. Тогда она еще легко могла не обращать внимания. Это было до того, как она узнала.

В тот день. Прошлым летом. Она должна была присматривать за ними. Бек не хотела думать об этом, но воспоминания начали раскручиваться у нее в голове, и она уже не могла их остановить. Всякий раз, когда она смеялась от счастья, близнецы обзывали ее уродиной, а когда злилась или расстраивалась, – шутили и нежно обнимали ее. Будь Лиззи рядом, все казалось бы другим. Будь у нее работа в «Макдоналдсе», возможно, ничего бы не случилось. Мама давала ей десять долларов в день за то, что она присматривала за братьями. Когда Бек согласилась, она не представляла себе, как все будет. Не выдержав в какой-то момент, она выбежала из дома. Около часа сидела на ступеньках местного магазинчика, медленно поедая жевательный мармелад и наблюдая за снующими туда-сюда семьями, пока содержимое пачки не закончилось.

Поднимаясь вверх по улице, Бек слышала звук газонокосилки, но не придала значения. Просто один из множества летних звуков, ничего особенного: стрекотанье сороки, жужжание цикад. Потом она осознала, что звук доносился из ее собственного сада. Она бросилась к дому, не зная чего ожидать, но понимая, что чего-то плохого. Маленькие дети не подстригают газоны.

Она попыталась остановить воспоминание на этом месте. Заставить себя думать о чем-то другом – например, как выглядит со стороны, стоя вот так на лестнице. Красиво ли смотрится ее платье, не слишком ли оно короткое. Но она не могла направить мысли в настоящее. Не могла представить себя здесь и сейчас. Она видела себя только в прошлом, как мчится к дому, забегает за него. Как стоит, задыхаясь, в палисаднике.

Ей потребовалась секунда, чтобы понять, что происходит. Газонокосилка работала, мальчики дико хихикали, но они стояли спиной к Бек, и она пока не догадывалась почему. Затем через тарахтение мотора она услышала кошачий вой.

Молли была закопана в землю по шею, и мальчики двигались к ней. Ее глаза были вытаращены, уши прижаты к голове. Она дергалась, пытаясь высвободиться. Но было поздно, слишком поздно. Бек успела только отвернуться, прежде чем газонокосилка наехала на Молли. Мотор на секунду запнулся, но потом снова заработал в обычном режиме. Братья обернулись на ее крик. Там было столько крови. Она побежала к Лиззи, забыв, что ее нет дома.

Отец и брат Лиззи улыбались ей, как будто что-то знали.

Но Бек тогда плохо соображала. Она быстро поняла, что лучше просто об этом не думать. После того случая Пол и Эндрю всегда были ласковы с ней, и она не могла не любить их. Тому уродству не было места в ее жизни.

Она стояла на верхних ступенях, ее тело начинало мерзнуть и неметь. Она могла просто вернуться к себе в спальню, схватить сумку и туфли и уйти. Жуки, птицы, кошки, собаки. Чем старше становились близнецы, тем крупнее была их добыча.

Дверь в постирочную тихо открылась. Свет внутри горел, но никого не было. Бек сделала шаг вперед, предполагая, что они могут где-то прятаться, и тут дверь за ней захлопнулась. Она развернулась в тот момент, когда Пол выпрыгнул из-за шкафа позади нее, держа над головой кирпич. Она выбросила вперед руку и с гулким шлепком попала по кирпичу.

На секунду в глазах побелело, и острая боль пронзила руку.

– Ты ее не задел!

Бек повалилась на пол от силы удара, не удержавшись на ногах.

– Потому что хлопнул дверью.

– Лучше бы мне дал, у меня бы получилось. В прошлый раз я так ее напугал.

– Да, но сейчас была моя очередь. Все равно так лучше.

Перед глазами у нее все дрожало и двоилось; ей казалось, что ее сейчас стошнит.

Что-то дернуло ее за руку. Это Эндрю пытался затянуть старую скакалку вокруг ее запястья. Веревка была вся в красных пятнах.

Смутное воспоминание о мальтийском терьере, которого они мучали в подвале в начале недели, ударило ее вдруг с такой силой, что она чуть не задохнулась. Картинки были расплывчатые, туманные и сливающиеся. Но она помнила кровь, льющуюся из его разрезанной груди. Она помнила, как Пол тащил полумертвое существо на скакалке по земле. Звук, который издавала собака, напоминал человеческий крик.

Она поднялась на ноги и оттолкнула от себя Эндрю. Адреналин сделал свое дело: она больше не ощущала боли в руке.

– Это вы преследовали меня, да?

Они уставились на нее одинаковыми голубыми глазами.

– Мы хотели посмотреть, куда ты ходишь.

– И это вы ударили меня по голове в тот день?

– Ты забыла отвести нас в бассейн.

Она видела их велосипеды, сваленные в кучу на подъездной дорожке, когда шла от машины к дому. Она даже заметила, что одно из колес едва заметно вращалось. Возможно, она знала уже тогда.

– Поэтому вы сейчас так со мной поступаете? Потому что я не отвела вас в аквапарк?

Память о суперклее и бритвенных лезвиях, которые она видела в рюкзаке Пола, была еще свежа. Она представила, как скользкие мокрые ноги на полной скорости мчатся вниз по водной горке навстречу лезвиям. Такое она не могла проигнорировать.

– Нас от тебя тошнит. Ты наябедничаешь на нас.

– И еще мы никогда не пробовали это на человеке.

Она увидела, как что-то блеснуло. У Пола в кармане был нож.

– Вы психи! Два обдолбанных психа!

У близнецов на это отвисла челюсть, и они захихикали – почему-то она всегда находила это умилительным.

– Ты гадкая, Бекки. Тебе нельзя говорить это слово.

Внутри ее что-то сломалось. Она со всей силы пихнула Пола в сторону. Тот с визгом полетел на пол. Бек выхватила нож у него из кармана и занесла над головой. Эндрю набросился на нее сзади, цепляясь за руки и спину и пытаясь карабкаться по ней вверх. Но она столкнула его с себя, и он отлетел в другой угол. Бек не осознавала, что он окажется таким легким. Секундное потрясенное молчание – и Эндрю всхлипнул, на глаза у него навернулись слезы.

– Ты сделала мне больно, Бекки.

В голове у нее все смешалось. Ей хотелось броситься к нему, убедиться, что он в порядке.

Пол взглянул на Эндрю, и Бек заметила, что между ними что-то мелькнуло.

– Нам очень жаль, – сказал Пол, в его глазах тоже стояли слезы. – Мы просто дурачились. Мы любим тебя.

Они поднялись и подошли к ней, нежно обхватили ее руками. Бек по-прежнему держала нож высоко.

– Мы просто хотим, чтобы ты проводила с нами больше времени, о’кей? – Пол поднял на нее глаза.

– О’кей, – ответила она хриплым голосом.


Позже, когда она зашла на кухню, небо было багряным.

23

2014 год

В доме тихо. Из спальни родителей не доносится ни единого звука. Я слышу, как мама негромко стучит посудой на кухне. Едкий запах дыма все еще стоит в воздухе, хотя я не могу сказать, откуда он. Сначала он был слабый, как от подгоревшего обеда. Но сейчас я чувствую, как легкая дымка начинает щипать глаза.

Я Бек. Я проживаю ее последние часы.

Я сижу на диване и жду. Жду, чтобы умереть так, как умерла она. Я понимаю, что в этом есть смысл. Я жила ее жизнью и должна умереть ее смертью. Выхода нет. Я провожу руками по хлопчатобумажному платью, успокаивая себя, и жду того, что должно произойти.

Интересно, о чем думала Бек перед тем, как умерла. Вспоминала братьев или сожалела о карьере, которой не суждено осуществиться, о муже, которого она уже никогда не встретит? Она злилась на родителей из-за этого немыслимого предательства или все равно любила их? Приняла такую судьбу?

Я продолжаю гладить себя руками по бокам. Моя мама потирала мне вот так спину, когда я плакала в детстве. Я думала, что совсем ее не помню, но это воспоминание возвращается ко мне во всей яркости. Я глажу колени тоже. Они виднеются из-под серого хлопка, замерзшие и покрытые мурашками. У меня не было времени надеть чулки. Вниз по колену спускается тонкий белый шрам. Я касаюсь его кончиком пальца, и у меня неожиданно вырывается истерический смешок. Когда мне было восемь, я на своем велосипеде пыталась выполнить трюк на рампе для скейта. Мама только что умерла, и я отчаянно и безрассудно пыталась доказать, на что способна. Я все еще помню, как смеялись подростки, как мир вдруг перевернулся вверх тормашками и я поняла, что ударюсь, за секунду до падения. Запах горячего бетона и металла.

И тут все проясняется и становится на свои места.

Я не Бек. Раньше у меня была собственная жизнь, собственная личность, и я могу вернуть ее себе.

Я должна позвать на помощь. Это рискованно. Если они услышат меня, тогда все кончено, но нужно попробовать. По крайней мере, я должна попытаться выжить. Я делаю глубокий вдох и медленно иду на кухню.

Мама стоит у раковины. Она вынула всю посуду из шкафов и вручную перемывает каждый предмет, до скрипа трет и так уже чистый фарфор.

Я двигаюсь спокойно и медленно, беру беспроводной телефон на полке. Телефон пищит, когда я поднимаю его с базы. Я вздрагиваю.

– Тебе нравится? – спрашивает мама.

– Что?

– Прическа?

– А. Да, очень.

– Хорошо. Я рада. Думаю, твоим братьям так больше нравится.

– Они уехали домой. Помнишь?

– Они обрадуются, когда увидят, как аккуратно я тебя постригла.

– Наверное.

Она не повернулась, чтобы взглянуть на меня. Она продолжает заниматься посудой, методично моя один предмет за другим.

– Хорошая идея позвонить Винсу, – говорит она. – Узнай, почему он задерживается.

Это угроза? Она пытается сказать мне, что раскусила меня, берет меня на понт? Я выхожу из кухни. Она так и не поворачивает голову в мою сторону, не замедляется и не ускоряется.

Я набираю номер полиции и подношу телефон к уху, готовлюсь шептать. Но гудков нет. Вместо этого я слышу тишину в другой комнате. Видимо, трубку второго телефона сняли. Он в родительской спальне. Я не раздумываю; не могу представить, что отец сидит на кровати и ждет меня.

Их дверь чуть приоткрыта, но внутри ничего не видно. Я вытягиваю руку, чтобы открыть дверь полностью, но не могу заставить себя сделать это. Мне слишком страшно. Сердце колотится как сумасшедшее, тело дрожит. Мои пальцы ощущают холодный металл дверной ручки. Я должна сделать это.

Когда передо мной предстает картина в спальне, рот сам собой раскрывается для крика. Но из горла не выходит ни звука. Белые простыни превратились в красные, они насквозь пропитаны кровью. Отец лежит в красной луже. Я понимаю, что это он, только по одежде. Он полусидит в кровати, обхватив руками обрез. Лицо и мозги размазаны по белой стене за ним. Рядом с ним пустая бутылка из-под виски. На подушке лежит коряво нацарапанная записка.

«Простите, я не мог больше притворяться».

На полу валяется телефон, соскочивший с рычага. Я замечаю окровавленный кусочек черепа на кремовом ковре рядом с моей ногой. Маме это очень не понравится; от него наверняка останется пятно.

У меня темнеет в глазах. Все кажется холодным. Я отворачиваюсь, прислоняюсь к стене. Мои мышцы слабеют, и я понимаю, что соскальзываю вниз по стене, но не могу ничего сделать. Я просто падаю. Слышу гулкий звук, когда ударяюсь головой о половицы, но ничего не чувствую. Я вижу перед собой мачеху – какой запомнила ее в тот вечер, когда сбежала. Лицо перекошено от злости, по виску бегут капли пота. Она кричит, и слюна брызжет во все стороны.

Она хотела, чтобы я отправилась в тюрьму. Она была счастлива, что я не буду частью ее новой семьи. Я не хотела толкать ее. Но неожиданно она оказалась у меня под ногами. Посудомоечная машина была открыта, и мачеха упала боком, задев торчащим животом самый угол. Раздался невыносимый треск. Она перекатилась на спину. В промежности на ее бежевых штанах для беременных растеклось красное пятно.

Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Вдох, выдох. Не останавливаться. Вдох, выдох. Просто продолжать дышать, и все будет в порядке. Я смотрю вокруг, контуры становятся более отчетливыми. Голова начинает мерзнуть в том месте, где соприкасается с полом. Я чувствую запах лимонного чистящего средства для полов и дым; запах дыма усиливается. Передо мной по полу стелются молочные клубы дыма.

Я заставляю себя подняться, прогоняя только что увиденные образы. Просто фокусируюсь на дыхании. Вдох, выдох. Дым идет из постирочной комнаты. Я прижимаюсь к стене и, пошатываясь, продвигаюсь в сторону дверного проема. На звук стиральной машины, вращающей мой халат. Сначала я ничего не могу там разглядеть. Тонкие струйки дыма поднимаются из-под двери, соединяющейся с гаражом.

В тишине я слышу голос матери. Она говорит, потом умолкает и снова продолжает. Как будто в доме есть кто-то еще, но я не слышу другого голоса. Я со всей силы прикусываю губу. Боль пронзает меня, перебивая тошноту. Уставясь себе на ноги, я подхожу к отцу. Я не смотрю на его лицо; не раздумываю, не сомневаюсь. Я вырываю ружье у него из рук. И ощущаю теплую кровь у себя на ладони. Изо рта против воли вырывается рыдание, но я подавляю чувства и смотрю на ружье. Я никогда не держала в руках оружия. Один его край отпилен неровно; наверное, отец сам его сделал. На мгновение я представляю, как он в своем сером офисном костюме выпиливает обрез.

Прислушиваясь, я иду в сторону кухни.

– Все в порядке, милый. Не волнуйся.

Пауза.

– Да, я останусь здесь.

Пауза. Мне кажется, я слышу что-то тихое, едва различимое.

– Да. Конечно.

Я подхожу ближе. Я действительно что-то слышу. Другой голос. Мужской голос говорит мягким низким шепотом. Я делаю шаг в кухню. Мама стоит там одна, опустив руки в мойку.

– Мама?

Она оборачивается и улыбается. Она даже не смотрит на ружье у меня под мышкой.

– Да, милая?

– Кто здесь?

– О чем ты?

– Только что. Я слышала чей-то голос. Здесь кто-то еще.

– Не будь глупенькой, дорогая. Они всегда здесь.

– Кто?

– Твои братья.

Что-то тяжелое бьет меня в затылок. Ослепленная болью, я падаю на пол.

– Эй, это была моя очередь!

– Я просто хотел отыграться за прошлый раз.

– Ага, только тебе понадобилось десять лет.

Вокруг меня гудят голоса братьев. Я не могу их различить. Они звучат одинаково, как будто кто-то разговаривает сам с собой. Пытаюсь открыть глаза – оказывается, они уже открыты. Но я ничего не вижу. Только расплывчатые очертания, двигающиеся в молочной белизне.

– Заткнись!

– Нет, это ты заткнись!

– Не ссорьтесь, мальчики. – Спокойный голос мамы.

– Где отец?

– Он спит.

– Снова пьяный, да?

Шарканье ног. В горле у меня жжет, но я не могу кашлянуть. Чувствую, как из-под мышки у меня вынули ружье.

– Бекки, Бекки, откуда у тебя это?

– Мы не жалуемся, Бекки. Мы впечатлены. Уходит маленькая девочка Бекки, а возвращается солдат Джейн.

Оба смеются. Потом один подходит ближе, я чувствую его тепло.

– О, я так скучаю по Молли, – говорит один из близнецов – думаю, Эндрю – высоким девчачьим голосом. Он близко, совсем рядом со мной. – Зачем тебе понадобилось угрожать нам, Бек?

– Ты рассказала что-нибудь Винсу?

– Если рассказала, то мы убьем тебя!

– Разве мы не собираемся и так ее убить?

– Заткнись! Ей не нужно этого знать.

Я чувствую, как нога поддевает мою голову, приподнимая подбородок.

– Так что ты ему сказала?

Я не могу говорить. Я хочу, но не могу.

– Скажи нам! – Пинок в бок и снова глубокая сильная боль.

– О, пожалуйста, мальчики. Пожалуйста, оставьте ее в покое! – говорит мама.

Молчание.

– Что мы тебе сказали, мама?

Молчание.

– Какое правило?

– Не перечить, – отвечает она.

– Правильно. – Я слышу, как он ухмыляется.

– Так что ты скажешь, если кто-нибудь спросит?

– Мальчики тут ни при чем. – Ее голос понижается, в нем звучит боль, когда повторяет заученные наизусть фразы: – Они уже зарегистрировались на рейсы. Это, должно быть, моя дочь. Она психически больная.

– Молодец, мама.

– Давайте выбираться отсюда. – Один из них кашляет.

– Ты останешься здесь, – обращается ко мне другой. Затем я слышу, как задняя дверь открывается и хлопает, и они перепрыгивают через забор. Потом наступает тишина. Глубокая, мертвая тишина. Белая пелена становится гуще, и я чувствую, что снова теряю сознание.

Пелена начинает тускнеть, и я не сопротивляюсь темноте. Вместе с ней я погружаюсь в забвение.

24

2014 год

Я в снегу со своим отцом. Мы сидим на кресельном подъемнике и плывем сквозь белую пелену. Мне страшно. Он кладет руку мне на плечо, и я зарываюсь в его парку. С ним я в безопасности. Скоро мы вернемся в свою кабинку и будем пить горячий шоколад. У меня щиплет глаза и нос, но не от кусачего мороза. Нет. Они горят. Белая пелена шевелится и смещается вокруг меня; образуя клубящиеся снежные облака. На белом фоне движется какая-то тень. Что-то холодное касается моего лица. Подъемник везет меня вперед, и я скольжу сквозь пелену.

Едкий дым заполняет мне ноздри и горло. Я кашляю, пытаясь избавиться от золы. Кашель превращается в сухие рвотные позывы.

– Не вздумай наблевать.

Я оглядываюсь по сторонам. Понимаю, что лежу на заднем сиденье в движущейся машине. Пытаюсь поднять голову, чтобы посмотреть, кто за рулем, но боль в затылке невыносимая.

– Ты как, нормально? – Это голос Лиззи.

– Нет. Что случилось? – хриплю я и захожусь в очередном приступе кашля.

Она ждет, пока я перестану кашлять. Потом отвечает:

– Из твоего сообщения я поняла: что-то не так. Звонила тебе, но твой телефон умер, и я решила выяснить, что, черт возьми, происходит. Мы приехали с Джеком, но застряли на посту, споря с полицейским. Он не пропускал нас к дому. Тогда Джек выскочил из машины и начал орать на полицейского, что тот ему не босс. Он просто отвлекал их, притворяясь придурком. Это было бы смешно, если бы мне не было так страшно. – Она глухо и невесело рассмеялась. – В любом случае, пока они выясняли, что ему надо, я просто проехала мимо чертового поста. Из дома уже шел дым. Идиот был настолько занят тем, чтобы не пропускать людей, что даже не заметил этого.

– Мама? – шепчу я.

– Я пыталась. – Лиззи делает паузу. – Страшнее я ничего в жизни не видела. Она не двигалась. Просто стояла там и мыла посуду, а комната была вся в дыму. Но когда я вытащила тебя, подоспели журналисты и Джек. Я уверена, они вывели ее.

– Джек?

– Ты правда хочешь знать?

Не очень. Я хочу спросить ее, куда мы направляемся, но говорить слишком больно. Поэтому я просто лежу и смотрю в потолок машины, пока мы едем. Спустя какое-то время она заезжает на парковку и глушит мотор. Поворачивается, чтобы взглянуть на меня.

– О’кей, вот мое предложение. Мы у гоулбернской[10] больницы. Это достаточно далеко от Канберры, так что они вряд ли тебя узнают. Я хочу, чтобы ты назвала им свое настоящее имя, и, когда вернешься туда, откуда пришла, я хочу, чтобы ты позвонила в полицию и рассказала им все, что сегодня произошло. Договорились?

Я киваю.

– Хорошо. А сейчас вылезай из машины. Я больше не буду таскать тебя. Ты тяжелее, чем кажешься на вид.

Я медленно сажусь, при каждом движении боль буквально разрывает мое избитое тело. Открываю дверь машины и на секунду задумываюсь, стоит ли рассказать ей, что я нашла тело Бек. Мы встречаемся взглядами, и я вижу, как сквозь ее стальную решимость вот-вот прорвется вся накопившаяся боль.

25

Бек, 18 января 2003 года

Мир сошел с ума. Небо побагровело, и в кухне стало темно, хотя был первый час дня. Братья пытались ее убить.

Бек села за кухонный стол и осторожно опустила нож перед собой. Вообще-то следовало бы положить его обратно в ящик, но она не хотела выпускать его из виду. Она рисовала себе, как он вонзается ей в бок, когда она будет спать. Представляла, каково это – чувствовать холодное металлическое лезвие между ребрами.

Она стала медленно подниматься по лестнице в свою спальню. Бек слышала, как мальчики резко перестали шептаться, когда она дошла до верхней ступени.

В глубине шкафа лежала большая спортивная сумка, которую она украла в Myer в прошлом году. Когда воровство еще вызывало выброс адреналина. Бек знала, что никогда не будет пользоваться этой вещью, просто хотелось проверить, может ли она выйти из магазина с таким подозрительным предметом. Оказалось, что может.

Бек помедлила, пытаясь вспомнить, показывала ли сумку маме. Вряд ли. Она бы не забыла.

Она собрала уже полсумки, когда у нее разболелась рука. Разболелась очень сильно. В месте удара о кирпич была ссадина, и Бек надеялась, что все дело в ней, но тупая мучительная пульсация усиливалась. Она нерешительно потрогала пальцами руку. От острой боли на глаза навернулись слезы. Но она быстро их сморгнула.

Бек выбрала вещи, исчезновения которых мама не заметит. Толстую куртку, висевшую в самом дальнем углу, которую практически не носила. Та всегда казалась ей слишком практичной. Прошлогодние джинсы. Несколько старых футболок. Поколебавшись, подняла с пола свою униформу «Макдоналдса» и тоже сунула в сумку, потом заправила кровать.

Косметику взять не получится. Иначе это будет слишком очевидно. Фотографиям тоже придется остаться на стенах, как есть. Но один снимок она все-таки взяла; должна была взять. На фото она и Лиззи – улыбаются, щека к щеке.

Собственное отражение в зеркале напугало ее. Тушь размазалась вокруг глаз, оба колена в ссадинах. На лице грязь, на руках царапины от ногтей Эндрю. Бек как могла вытерлась салфетками для снятия макияжа: принять душ она побоялась. Потом сняла крышку на спине куклы и принялась вытаскивать оттуда деньги и засовывать их в карман сумки. Видимо, в глубине души она знала, что это случится; она долго готовилась.

Ее сердце не дрогнуло, когда она вышла из входной двери и спустилась по улице. Она даже не оглянулась. Небо приобрело бордовый оттенок, от воздуха слезились глаза. Красный туман закрывал солнце, окрашивая его в багровый цвет.

Тут она подумала о Лиззи и испытала первую настоящую боль. Попыталась отогнать ее от себя. Так нужно. Она знала, что всегда будет любить их, несмотря ни на что. Если она останется, рано или поздно они прикончат ее. Возможно, во сне, а может, дождутся, когда станут сильнее ее. Она могла бы рассказать родителям, но в душе понимала, что те бессильны. Вероятно, они и так уже знали. С ее исчезновением исчезнет и проблема. Им не придется выбирать. Так будет лучше.

Пока она шла в сторону города, на улицах становилось все темнее. Уличные светофоры мигали оранжевым светом. Жара казалась невыносимой, тело было липким от пота, кожа горела. Интересно, доберется ли она хотя бы до автовокзала, пустят ли ее на автобус до Сиднея. Возможно, Мэтти был прав насчет дня Страшного суда. Черный пепел начал падать на нее с неба, как снег. Но она не останавливалась. Продолжала идти вслепую, зная, что никогда не вернется.

26

2015 год

Я бросила курить.

Прошел год, но даже сейчас у меня к горлу подступает тошнота от одного лишь запаха табачного дыма.

Когда я оказалась в больнице, они запретили мне говорить и надели на меня кислородную маску. Я лишь успела назвать свое имя. Свое настоящее имя. Затем они протолкнули мне в горло трубку, чтобы отсосать черную субстанцию из легких.

Доктор сказал, что мне очень повезло. Я могла бы умереть от отравления дымом, проведи в том доме еще несколько минут. Меня бросает в дрожь, хотя сегодня ужасно жаркий день. Как бы трудно это ни было, я стараюсь не думать о том доме.

Пробираясь и петляя сквозь толпу в час пик, я направляюсь к железнодорожной станции. Сейчас восемь часов утра, солнце ярко светит, и я на пути к межштатной платформе. Мне потребуется немало времени, чтобы добраться туда, куда мне нужно. Но это меня не смущает. Место назначения стоит того, чтобы отправиться в это путешествие. Мне нужно там кое с кем встретиться.

Я ненавижу главный вокзал Перта. Кажется, что он или переполнен пихающимися и толкающимися служащими в костюмах, или же безлюден, за исключением нескольких пар глаз, следящих за тобой откуда-нибудь из тени. Промежуточного состояния не бывает. Помимо всего этого, на вокзале всегда немного пахнет несвежей мочой. Летом хуже всего, потому что асфальт раскаляется под солнцем и воняет горячей несвежей мочой. Я зажимаю нос, пока стою в очереди за билетом, и надеюсь, что запах не пристанет ко мне. Я надела лучшую одежду и даже попыталась уложить волосы. Хотя обстоятельства не идеальные, я взволнованна. Я оглядываюсь и улыбаюсь людям, чего еще никогда, никогда не делала. Потом замечаю газетный киоск внутри здания вокзала. В тот же миг радостное возбуждение улетучивается. Заголовок на первой полосе газеты гласит «Близнецы Винтер не виновны».

Я предчувствовала, что так и будет, но это не важно. Мне все равно больно. Лежа в больничной кровати, проведя несколько дней в абсолютной тишине, я сказала себе, что устраню тот хаос, который устроила. Я много думала о Бек. Я скорбела о ней и дала себе обещание, что все исправлю. Я поклялась ей, что не позволю братьям, убившим ее, уйти от наказания.

Когда доктора наконец разрешили мне говорить, я спустилась к таксофону в фойе, сжимая в ладони монеты. Сначала самое трудное: моя мачеха. Я сказала ей, как сильно сожалею. Не произнеся ни слова, она передала трубку моему отцу. Он все же беспокоился обо мне. Когда я сказала ему, что собираюсь признаться в мошенничестве с кредитными картами, он купил мне билет на самолет домой до Перта. Я не просилась жить в его доме. Я знала, что наши отношения никогда уже не будут прежними. Только не после всего, что я натворила. Он сказал, что оплатит мне хорошего адвоката. Оглядываясь назад, я понимаю, что не любовь заставила его сделать это. А желание избежать позора, если его единственная дочь отправится в тюрьму.

А мне было бы все равно. Я бы согласилась на общественные работы. Извинилась бы перед всеми, кого обокрала. Если нужно, я бы отсидела тюремный срок. Все это стоило бы того, чтобы люди снова называли меня моим настоящим именем.

Повесив трубку, я сделала глубокий вдох. Больше откладывать нельзя. Одну за другой я начала опускать монеты в таксофон. Медленно набрала номер и ждала, слушая гудки.

– Андополис у аппарата.

– Привет.

– Бек! Где ты?

– Она под домом.

Я все ему рассказала. В мельчайших деталях, что случилось в тот жуткий день. Затем повесила трубку, прежде чем он успел сказать хоть слово. Мое горло снова начало болеть от напряжения. Пришло время вернуться домой, быть самой собой. Единственный след, который Бек оставила в моей жизни, был глубокий шрам на предплечье.

История попала в газеты даже в Перте: «Жертва похищения поджигает собственный дом». Я проглотила злость и изо всех сил надеялась, что Андополис делает свою работу, чтобы это исправить. Несколько месяцев тему обсуждали в новостях. К счастью для меня, ни слова не было сказано о том, что новая Бек была вовсе и не Бек. Видимо, Андополис скрыл это. Наверное, это выставило бы его не в лучшем свете. С мамой тоже все было в порядке, по крайней мере, в плане физического здоровья. Пожарные вытащили ее из горящего дома, она пиналась и кричала, что хочет остаться внутри.

Прикрыв рот рукой, я слушала, как модератор новостей сухо сообщил, что в обугленном гараже было найдено разложившееся тело.

– Результаты лабораторных тестов подтвердили, что тело принадлежит Максвеллу Бреннану, мужчине сорока одного года, который жил по соседству с семьей Винтер до того, как исчез в 2004 году.

Это была не Бек. Мне хотелось прыгать от радости. После всего случившегося, возможно, она еще жива.

У близнецов было идеальное алиби на время пожара. Пресса предъявила фотографии родителей, уезжавших с ними на заднем сиденье машины, а возвращавшихся уже без них. Вероятно, они лежали, накрытые пледом, или как-то еще. Авиакомпания подтвердила, что они сдали багаж, как только открылся терминал, и сели на самолет тремя часами позже. Несмотря на то что в алиби была двухчасовая дыра, Андополис, видимо, решил, что у него недостаточно доказательств для обвинения.

Но через несколько дней, к моему удивлению, близнецов арестовали. Я смотрела, как Андополис ведет их к полицейскому участку, на головы у них были натянуты футболки. Он старался выглядеть серьезно, но в уголках губ играла ухмылка. Оказалось, что даже спустя столько времени тело Макса было буквально покрыто их ДНК.

Полицейские начали копать и обнаружили причастность близнецов к серии убийств в доме для престарелых в Мельбурне, где Эндрю работал волонтером. В том самом Голден-Вэлли. Убийства были дикими, отвратительными. Настолько, что сначала думали: в здание проникло какое-то животное. Информация о приближающемся судебном процессе постоянно была в газетах. Я бы не смогла избежать ее, даже если бы постаралась. Газеты составляли значительную часть мусора, который я собирала с обочин шоссе в рамках общественных работ.

Во время тех долгих часов, проведенных на обочинах дорог, я почти постоянно думала о Джеке. Я звонила ему. Он не подходил. Писала сообщения. Никакого ответа. Я одержимо следила за блогом Кингсли. Потом блог исчез из Интернета, и в газете я увидела лицо Джека. Маленькая фотография, на одной из последних страниц. У него нашли камеру, которую он пытался пронести в спецлагерь для беженцев, и его арестовали. В отличие от дела Эндрю и Пола, судебный процесс над Джеком был стремительный. Ему дали шесть месяцев.

Я очень старалась исправиться. И все равно не могла упустить возможность, которую предоставляло его тюремное заключение. Я точно знала, где он содержится. Сегодня я собираюсь навестить его, и ему придется выслушать меня. Слушатель поневоле в буквальном смысле.

– Мисс?

Очередь передо мной исчезла, и женщина в билетной кассе нетерпеливо смотрит на меня. Я изображаю подобие улыбки и плачу за проезд. Часть меня не хочет читать газету; я знаю, что там будет написано. У Пола и Эндрю идентичные ДНК, поэтому невозможно доказать, кто именно убил Макса. Разумеется, пресса уже вынесла им приговор. Возможно, этого достаточно.

Я направляюсь к газетному киоску. Ко мне спиной стоит темноволосая женщина и смотрит на газеты. Я бы не обратила на нее внимания, если бы она не стояла так неподвижно. Спешащие служащие натыкаются на нее и раздраженно цокают языками. Она медленно оборачивается, словно чувствует мой взгляд у себя на затылке, и я смотрю в лицо, которое знаю так же хорошо, как и свое собственное. Она покрасила волосы и брови в коричневый цвет, но корни чуть отливают медным блеском. У нее элегантная стильная одежда, как у человека, работающего в сфере моды. Даже спустя двенадцать лет ее невозможно не узнать – это несомненно Бек Винтер.

По ее щекам текут слезы, когда наши взгляды встречаются. В тот же миг ее грусть сменяется паникой. На моем лице появляется выражение, к которому я так привыкла: широко раскрытые глаза, шок узнавания. Словно я увидела привидение. Я пытаюсь растолкать людей, чтобы добраться до нее.

– Подожди! – кричу я, но она уже убегает.

Люди пялятся на меня, когда я преследую ее по платформе. Но поезда приходят и отправляются; повсюду люди. Я стараюсь не отрывать взгляда от ее затылка, не терять из вида.

– Простите! – Женщина врезается детской коляской мне в голень.

– Эй! – кричу я на нее. Какой нужно быть идиоткой, чтобы привезти младенца на вокзал в час пик? Я озираюсь по сторонам, не обращая внимания на язвительные комментарии женщины, отчаянно пытаясь отыскать Бек глазами. Но слишком поздно.

Она растворилась в толпе.

Благодарности

Моему агенту, Маккензи Фрейзер-Буб, которая буквально выловила этот роман из самотека. Это необыкновенная женщина, и мне повезло, что я могу рассчитывать на ее поддержку. Моему редактору, Керри Бакли, с которой я отлично сработалась уже в режиме редакторской правки, еще до личного знакомства, и потрясающей команде издательского дома MIRA, которая была великолепна на каждом этапе. Николь Бребнер и Джону Кассиру, которые поверили в эту историю.

Конечно, история романа началась задолго до этого. Спасибо моим друзьям из кинопрокатной компании Kino, которые всегда вдохновляли меня и помогали не только убирать попкорн и делать шоколадные топинги для мороженого. Моей фантастической группе писателей, которые не позволили мне сбиться с пути во время порой болезненного процесса написания. Яну Принглу за то, что вы продолжаете учить меня, хотя я давно уже не ваша студентка. Грэму Симсиону за его замечательные советы и Дженни Лейлор за ее глубокие познания в сфере права. Сержанту Кайли Уайтинг из отдела по розыску без вести пропавших Нового Южного Уэльса и Кену Вудену, координатору отдела полицейской практики в Университете Западного Сиднея, спасибо вам за терпеливые ответы на мои дотошные вопросы.

Мне повезло, что у меня так много добрых и готовых помочь друзей. Отдельное спасибо моим девочкам Фиби Бейкер, Лара Гиссинг и Лу Джеймс за то, что с вами всегда веселее. Удивительному сценаристу Джо Осборну, который разделяет мою склонность к странному. Литераторам Дэвиду Траверсу, Мартине Хоффман и Ребекке Картер Стоукс за то, что прочитали черновики этого романа и не побоялись сказать мне, когда они никуда не годились. Аллегре Ми, которая не возражала, чтобы я позаимствовала наши детские воспоминания. Адаму Лонгу, который всегда готов выслушать.

И конечно же моей семье. Эми Снокстре, моей сестре, которая продолжала настаивать, чтобы я написала роман, пока я не решила, что это моя идея. Моим удивительным родителям, Руурду и Лиз, которые поддерживали мое желание заниматься тем, что делает меня счастливой, и моим веселым и шумным свекру и свекрови, Дэвиду и Тесс.

И наконец, Райану, любви всей моей жизни.

Примечания

1

Бушленд – пространства, покрытые кустарником.

2

«Карлтон Дрот» – популярное в Австралии пиво.

3

«Капустные куклы», или «малыши с капустной грядки» (Cabbage Patch doll) – мягконабивные куклы с виниловой головой, появились в США в 1978 г.

4

Кингс-Кросс – квартал в Сиднее, известный как район красных фонарей с публичными домами, секс-шопами, стриптиз-клубами.

5

Ярраламла-Вудс – пригород Канберры.

6

Black Sabbath – британская хеви-метал-группа

7

Нелли – американский рэпер.

8

Университет Дикина – крупный государственный университет в Австралии.

9

«Молодые и дерзкие» – популярная американская «мыльная опера», впервые вышедшая в эфир на канале CBS 26 марта 1973 г. и снимающаяся до сих пор.

10

Гоулберн – городок в Новом Южном Уэльсе, Австралия. Расположен в 90 км от Канберры и в 195 км от Сиднея.


home | my bookshelf | | Единственная дочь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.6 из 5



Оцените эту книгу