Book: Музыка дождя



Музыка дождя

Мейв Бинчи

МУЗЫКА ДОЖДЯ


Музыка дождя

Мейв Бинчи — одна из самых известных ирландских писательниц, незаурядная личность, автор выдающихся мировых бестселлеров. Ее романы, пьесы и рассказы отмечены престижными международными премиями.

* * *

Суетливая и быстротечная жизнь безжалостно кружит людей в вихре событий. Некогда остановиться и перевести дух, оглянуться на проделанный путь… Серебряная свадьба Десмонда и Дейдры Дойл — прекрасный повод для их не слишком благополучной семьи собраться и поговорить о прошлом и будущем, поведать и узнать многочисленные тайны и секреты друг друга, просто побыть вместе, понять, простить и заново насладиться вкусом жизни.

Изящный и проникновенный роман о возможности выбора, о разочарованиях и удачах, о том, что жизнь, несмотря ни на что, прекрасна.

Анна

Анна знала, что он старался изо всех сил заинтересоваться. Она так хорошо могла читать по выражению его лица. Оно было таким же, как тогда в клубе, когда к ним присоединялись старые актеры и рассказывали истории про давно ушедших. Джо и тогда пытался проявить интерес: был вежлив, искренен и дружелюбен. Однако всем своим видом показывал, что общение его тяготит.

— Прости, я готова разорваться на части, — извинилась она и изобразила счастливое выражение лица. Она сидела напротив него на другом конце стола, одетая в одну из его рубашек. Между ними лежали только воскресные газеты и стоял поднос для завтрака.

Джо улыбнулся ей в ответ, на этот раз по-настоящему.

— Нет, это так мило, что ты так переживаешь, заботиться о семье — это очень хорошо.

Она знала, он говорил то, что думал. В глубине души он верил, что заботиться о семье — это хорошо. Это так же хорошо, как снимать котят с деревьев, так же хорошо, как красивые закаты и большие собаки колли. В принципе Джо был за то, чтобы заботиться о семье. Только вот о своей собственной семье он не заботился ничуть. Он не знал, сколько лет были женаты его родители. Наверное, он даже не знал, сколько лет был женат сам. И серебряная свадьба Джо Эша не волновала.

Анна посмотрела на него нежно и с опаской, как раньше. Его светлые волосы падали на лицо, а худые загорелые плечи были расслаблены. Она боялась, что потеряет его, что легко и беззаботно он уйдет из ее жизни, так же легко и беззаботно, как когда-то появился в ней.

Джо Эш никогда ни с кем не сражался, сказал он однажды Анне, улыбаясь своей мальчишеской улыбкой, потому что жизнь слишком коротка для сражений. И это было правдой.

Если роль доставалась не ему, если он проваливал прослушивание, он просто пожимал плечами: ну что ж, могло бы быть и по-другому, но давайте не будем драматизировать. И его брак с Дженет — все прошло, так зачем делать вид? Он просто собрал вещи в маленькую сумку и ушел.

Анна боялась, что в один день он соберет вещи в маленькую сумку и снова уйдет. Она станет плакать и умолять, как делала Дженет, но это будет бесполезно. Дженет даже приезжала и предлагала Анне денег, чтобы она ушла. Она плакала и рассказывала, как была счастлива с Джо. Она показывала фотографии их двоих маленьких сынишек. И все будет снова хорошо, пусть только Анна уйдет.

— Но он не уходил от тебя ко мне. Он жил отдельно от тебя год, прежде чем встретил меня, — объясняла ей Анна.

— И все это время я надеялась, что он вернется.

Анна не любила вспоминать заплаканное лицо Дженет и как она заваривала ей чай, но больше всего она не любила представлять, что однажды ее лицо будет также в слезах и что все это случится так же неожиданно, как случилось однажды для Дженет. По телу пробежала мелкая дрожь, когда она снова взглянула на расслабленного красивого мальчика, который лежал на ее кровати. Пусть ему было двадцать восемь, он все равно оставался мальчиком. Нежный и жестокий мальчик.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

Она не ответила ему. Она никогда не говорила ему, как много думает о нем и как боится, что он может уйти.

— Я думаю, что настало время снять новую версию «Ромео и Джульетты», потому что ты такой красивый и будет несправедливо, если мир упустит возможность полюбоваться тобой, — сказала она, смеясь.

Он поставил поднос на пол, за ним последовали и воскресные газеты.

— Иди ко мне, — сказал Джо. — Я думал о том же. Абсолютно о том же, как вы, ирландцы, говорите, — произнес он с характерным акцентом.

— Как замечательно у тебя получается, — сухо, но в то же время улыбаясь, сказала Анна. — Ничего странного, ведь ты лучший актер в мире и известен во всей вселенной своей способностью пародировать акценты.

Она лежала в его объятиях, но не говорила о том, как сильно ее беспокоила эта серебряная свадьба. Она видела по его лицу, что уже и так слишком много суетилась по этому поводу.

Даже через миллион лет Джо не поймет, что это значило для их семьи — двадцать пятая годовщина свадьбы мамы и папы. В семье Дойл праздновали все. У них были альбомы, где были запечатлены прошлые торжества. На стене в гостиной висела целая галерея фотографий с самых главных праздников: сама свадьба, трое крестин, шестнадцатый день рождения бабушки О’Хейген, приезд дедушки Дойла в Лондон, когда они все фотографировались рядом с караулом у Букингемского дворца. Казалось, что тогда даже солдаты в карауле понимали, как важен приезд дедушки. Там было три причастия и еще небольшой уголок спортивных событий — школьная команда Брендона, когда он учился в старших классах. Был уголок, посвященный школьным годам детей: портрет Анны-выпускницы с гордой осанкой, она держала аттестат, как будто он весил целую тонну.

Мама с папой всегда шутили, говоря, что коллекция на стене — самая бесценная в мире. Зачем им картины известных художников, если у них есть что-то большее — стена, на которой запечатлена вся их жизнь.

Анна все время вздрагивала, когда они говорили это людям, которые приходят к ним в дом. Вот и сейчас вздрогнула, лежа в объятиях Джо.

— Ты дрожишь от страха или от страсти? — спросил он.

— От безудержной страсти, — сказала она, думая, что это, наверное, не совсем нормально — лежать рядом с самым красивым мужчиной в Лондоне и думать не о нем, а о стене в доме родителей.

Дом к серебряной свадьбе не помешает украсить. Надо развесить серебряные ленточки и колокольчики, а еще везде расставить цветы, покрытые серебряной краской. Еще они поставят кассету с записью «Юбилейного вальса». Украшения на торте будут самыми обычными, а на приглашениях будут серебряные яйца. Приглашения на что? От всего этого голова у Анны шла кругом. Как семья, они должны были что-то подготовить для родителей: Анна, ее сестра Хелен и брат Брендон. Но на самом деле делать все будет одна Анна. Ей придется заниматься всем самой.

Анна повернулась к Джо и поцеловала его. Все, больше о юбилее она думать не будет. Она подумает об этом завтра, когда начнет работать в книжном магазине. А сейчас, когда есть вещи более приятные, она думать об этом не будет.

— Как приятно, — сказал Джо и прижал ее к себе. — Ты будешь спать у меня на плече.

Анна работала в магазине «Народный книжный». Это был небольшой магазин, но его очень любили авторы, издатели и различные средства массовой информации. Они любили повторять, что «это магазин с характером», в отличие от сетевых магазинов, «у которых точно нет души». Анна была не совсем согласна с этим.

Слишком часто ей приходилось отказывать людям, которые заходили в магазин с обычными просьбами: они хотели купить последний бестселлер, расписание на поезд или сборник кулинарных рецептов. И всегда ей приходилось отправлять их в другие магазины. Анна считала, что раз уж у магазина такое название, то в нем стоит продавать именно то, что спрашивают покупатели, вместо горы книг по психологии, социологии, поэзии и современных сатирических рассказов.

Анна собиралась увольняться еще год назад, но тогда она встретила Джо. А когда Джо решил остаться с ней, у него не было работы. Он подрабатывал то тут, то там, у него всегда водились деньги. Их всегда хватало, чтобы купить Анне в подарок симпатичный индийский шарфик или искусственные цветы или найти в отделе деликатесов Сохо самые редкие грибы к ужину. Зато денег никогда не было на то, чтобы заплатите за квартиру, телефон или электричество. Было бы глупо бросать постоянную работу, пока она не нашла для себя что-то более подходящее. Поэтому она осталась в «Народном книжном», хотя название ее раздражало. Ей казалось, что те, кто покупают книги, безусловно, народ. Иногда в магазине проводили поэтические вечера, на которых авторы раздавали автографы, или они устраивали небольшие банкеты в помощь соседнему театру. Там-то она и встретила Джо Эша.

Утром в понедельник Анна была уже на работе. Если она хотела побыть одна, чтобы подумать или написать письма, то приходить нужно было заранее, пока не появятся остальные. Всего в магазине работало четыре человека, и у каждого был ключ. Она отключила сигнализацию, подняла с порога пакет молока и свежую почту. Там были только каталоги и счета. Пока Анна ставила чайник, чтобы приготовить себе чашку утреннего кофе, она мельком взглянула на свое отражение в зеркале. Глаза показались ей беспокойными. Она была бледна, с темными кругами под глазами. Волосы были убраны ярко-розовой лентой под цвет футболки. «Неплохо бы немного подкраситься, — подумала она, — а то всех напугаю».

Теперь Анна пожалела, что однажды не решилась отрезать волосы. Она договорилась о стрижке в таком дорогом салоне, где иногда стригутся даже члены королевской семьи. Накануне к ним в магазин зашла девушка, которая работала там стилистом, и они разговорились. Девушка пообещала сделать ей скидку, но потом она встретила Джо в театре, и он сказал ей, что у нее прекрасные густые волосы. Тогда он задал ей вопрос, который потом любил задавать так часто:

— О чем ты сейчас думаешь?

И тогда, в самом начале их отношений, она всегда говорила ему правду. Она сказала, что подумывает о том, чтобы на следующий день сходить подстричься.

— Даже не думай, — сказал Джо, а затем пригласил ее в греческий ресторан, чтобы серьезно обсудить это.


Они сидели теплым весенним вечером в ресторане. Он рассказывал ей про свои роли, а она ему — про свою семью, про то, как решила жить в собственной квартире, потому что ей стало казаться, что слишком зависит от семьи. Но, конечно, она ездила домой каждое воскресенье и еще хотя бы раз в неделю. Джо смотрел на нее завороженно. Ему никогда не приходилось встречать выросших детей, возвращавшихся в родительское гнездо.

Уже через несколько дней она стала приезжать к нему домой, а потом и он к ней, потому что ее квартира была удобнее. Он вкратце рассказал Анне про Дженет и бегло упомянул о своих детях. Анна, в свою очередь, рассказала Джо про преподавателя, в которого влюбилась, из-за любви к которому с трудом окончила университет и впала в депрессию.

Джо удивился, когда она рассказала ему про преподавателя из университета. Они не обсуждали ни совместное жилье, ни детей. Он рассказал ей про Дженет просто потому, что был все еще женат на ней. Анна, напротив, хотела рассказать ему все. Джо не хотел всего знать.

То, что он должен переехать к ней жить, было логично. Он сам не предлагал этого. Но Анна думала, как она поступит, если однажды он предложит ей жить у него, и что на это скажут ее родители. Поэтому один раз после прекрасно проведенных вместе выходных она спросила Джо, почему бы ему не переехать к ней.

— Хорошо, я перееду, — сказал Джо. — Если ты этого хочешь.

Он был доволен, но не удивлен, обрадовался, но не благодарил. Он съездил к себе домой, решил вопрос с арендой, собрал две сумки, перекинул кожаную куртку через плечо и приехал к Анне.

Анна Дойл держала переезд Джо в тайне от своих родителей, которые жили по соседству в Пиннере. Они были из того мира, где дочери не позволяют женатым мужчинам оставаться у них на ночь.

Они жили вместе год, который начался в тот апрельский понедельник. Сейчас был май 1985-го, и Анне удалось при помощи удивительных ухищрений все это время держать их отношения в секрете, пусть и испытывая сильные угрызения совести.

Маме Джо было пятьдесят шесть, но она выглядела гораздо моложе. Она работала кассиром в баре, где всегда было много актеров, и они видели ее постоянно два-три раза в неделю. Эта женщина со всеми была приветлива и дружелюбна: улыбалась им, словно они все были постоянными посетителями. Она не знала почти полгода, что Джо и Анна жили вместе. Джо просто не говорил ей. Когда она узнала, то сказала Анне: «Прекрасно, милая» — таким же голосом, как если бы ответила посетителю, который попросил ее подать ему пирог с ветчиной.

Анна хотела пригласить ее к себе.

— Зачем? — спросил Джо с искренним удивлением.

В следующий раз, когда Анна была в баре, она подошла к его маме и пригласила ее сама.

— Вы не хотели бы прийти к нам и посмотреть, как мы устроились?

— Зачем? — спросила она с интересом.

Но Анна не отступала:

— Не знаю, может, мы могли бы выпить чего-нибудь вместе.

— Боже, дорогая, я никогда не пью, я достаточно насмотрелась на это здесь, чтобы навсегда разлюбить это дело.

— Ну тогда, может, просто проведать вашего сына, — не уступала Анна.

— Но я же вижу его здесь, не так ли? Он уже взрослый, милая, ему не нужно, чтобы его старая мать маячила у него перед глазами каждый день.

С тех пор Анна смотрела на них со смешанным чувством полузависти-полуужаса. Они были просто двое, которые жили в одном городе, которые мило болтали, если встречались. Они никогда не говорили о других членах семьи: ни о сестре Джо, которая находилась на лечении в наркологическом центре, ни о старшем брате, который добровольно призвался служить в Африку, ни о младшем брате, который работал на телевидении оператором.

Мать Джо никогда не спрашивала про своих внуков. Джо рассказал Анне, что иногда Дженет привозила их к ней, а порой он гулял с ними в парке, и она приходила к ним, но сам он к ней с ними никогда не ездил.

— Я думаю, она слишком молода и не хочет, чтобы ее доставали внуки, — просто объяснял Джо.

Анне казалось, что это все происходит в других мирах. В Пиннере внуки становились центром вселенной, каким до них были дети на протяжении четверти века. Анна снова вздохнула, когда вспомнила о празднике, который ожидал ее, а также о том, через что ей придется пройти одной.

Сидеть в магазине и с грустью думать, что Джо, в отличие от других мужчин, не стремился поддержать или помочь, не имело смысла. В конце концов, она с первого вечера знала, что он именно такой.

Сейчас ей нужно было подумать, как организовать празднование серебряной свадьбы в октябре, чтобы при этом никто не тронулся умом. Хелен ничем не поможет, это точно. Она пришлет красивую открытку, которую подпишут все сестры, пригласит маму с папой на праздничную мессу, возьмет один выходной и приедет в Пиннер в своем сером вытянутом свитере и юбке, с безжизненными волосами, убранными в хвост, и с большим крестом на шее, который постоянно будет теребить в руках. Хелен не была похожа на монахиню. Скорее она просто выглядела глуповато и одевалась безвкусно. Она обязательно приедет, если все подготовят за нее, а потом соберет в свою большую сумку остатки еды, потому что одна монахиня любит имбирный пряник, а другая обожает лососину.

Анна с отчаянием представляла себе будущее своей младшей сестры Хелен, как, живя в своем религиозном сообществе на юге Лондона, она собирает объедки в какую-нибудь железную консервную банку. Но она хотя бы будет там. А приедет ли Брендон? Вот это действительно беспокоило Анну, хотя она и старалась не думать об этом. Если Брендон Дойл не купит билет на поезд, потом на пароход, потом снова на поезд, не приедет на двадцать пятую годовщину свадьбы родителей, тогда можно ничего не начинать. Его неблагодарность вызовет если не презрение, то обиду.

И на стене будет фото неполной семьи.

Они, наверное, придумают что-нибудь, скажут, что он не смог выбраться с фермы в Ирландии: урожай, проблемы стрижки овец или что-нибудь еще, чем занимаются фермеры в октябре. Но Анна со щемящим чувством понимала, что это будет липовая отговорка. Свидетели будут знать о холодности в отношениях, а с ними и соседи, и священник.

И тогда серебро померкнет.

Как заставить его приехать — вот в чем проблема. Или проблема в другом? Ради чего ему приезжать? Возможно, эта проблема была куда серьезнее.

Школьником Брендон был паинькой. Кто бы мог подумать, что он так сильно хотел уехать из семьи. Анна была в шоке, когда он сказал им. Он заявил это прямо, не думая о том, как семья отнесется к его решению.

— Я не вернусь учиться в сентябре, и уговаривать меня нет смысла. Я никогда не сдам никаких экзаменов, да и смысла в них нет. Я уезжаю к Винсенту в Ирландию так скоро, как только смогу.



Они и просили его, и умоляли, но все было без толку. Он принял окончательное решение.

— Зачем ты так с нами поступаешь? — плакала мама.

— Я делаю это не из-за вас, — мягко сказал Брендон. — Я делаю это из-за себя. Вы не будете платить за меня. Это ферма, где вырос папа, и я думал, что вы обрадуетесь.

— Не думай, что он завещает тебе ферму, — еле выговорил от злости отец. — Этот старый отшельник может с тем же успехом оставить все церкви, а ты останешься с носом.

— Папа, я не думаю о наследствах и завещаниях. Я думаю о том, как я бы хотел прожить жизнь. Мне там было хорошо, а Винсенту пригодилась бы лишняя пара рук.

— Если так, тогда что же он не женился, чтобы обеспечить себе пару рук, а не просить посторонних о помощи.

— Не совсем посторонних, — сказал Брендон. — Я его плоть и кровь, я же сын его брата.

Это был настоящий кошмар. С тех пор общение между ними практически прекратилось и ограничилось только поздравительными открытками на Рождество и дни рождения. Возможно, еще на юбилеи. Но Анна не помнила точно. Юбилеи. Как же ей удастся собрать их вместе в этот раз?


Подружкой невесты была Морин Бэрри — самая близкая мамина подруга с детства. Морин никогда не была замужем. Ей столько же, сколько и маме, — сорок шесть, хотя выглядела она моложе. У нее два магазина одежды в Дублине, она отказывалась называть их бутиками. Возможно, Анна смогла бы поговорить с Морин и решить, как сделать получше. Но тут она вспомнила, что мама никогда не хотела, чтобы проблемы ее семьи выносили за пределы дома. У нее и от Морин были секреты. Например, когда папа потерял работу, об этом никому не рассказывали, или когда Хелен сбежала из дома в четырнадцать лет. Мама говорила, что все можно решить самим, а соседям и друзьям вовсе не обязательно знать, что происходит в семье Дойл. И казалось, она была права.


Вы подумаете, что самым правильным способом было бы позвонить Морин Бэрри, лучшей маминой подруге, и спросить, как можно вернуть Брендона, а также посоветоваться о празднике в целом. Но мама не перенесет, если узнает, что хоть кто-то в ее семье стал выносить сор из избы. Натянутые отношения с Брендоном тоже были секретом.

В семье не было никого, кто мог бы помочь.

Ну и что же за вечеринку ей надо сделать? Это будет суббота, можно приготовить праздничный обед. В Пиннере было достаточно ресторанов и гостиниц, которые занимались такими мероприятиями. Да, наверное, гостиница будет лучшим вариантом.

Праздник будет немного формальным. Менеджер расскажет, какие будут закуски, десерты и фотографии. Зато не надо тратить недели на то, чтобы отполировать дом и привести в порядок сад.

Но жизнь научила Анну, что гостиница была не лучшим вариантом. О них плохо отзывались в прошлом, а еще делали язвительные замечания в адрес семей, которые не могут устроить праздник у себя дома или с радостью пригласят вас на нейтральную территорию в гостиницу, но порог собственного дома переступить не позволят. Нет уж, спасибо.

Праздник должен пройти дома. В приглашениях серебряными буквами будет написано, что гостей ждут по адресу «Солтхилл», Пиннер, Розмери-Драйв, 26. Солтхилл был курортом в западной части Ирландии, куда мама и Морин Бэрри любили ездить в молодости, и, по их словам, там было прекрасно. Папа никогда там не был. Он говорил, что для длительных путешествий всей семьей времени не хватало, да и возможностей тоже.

Скрепя сердце, Анна составила список. Если включить ирландскую родню, он будет одним, а если нет, то совсем другим. Если блюда будут подаваться за столом, он будет одним, а если они организуют шведский стол, то совсем другим. Напитки с закусками или полноценный ужин?

И кстати, кто будет за все это платить?

Часто это делают дети, и она это знала.

Но Хелен отказалась от материальных благ и не имела ничего. Брендон, даже если он и приедет, что было маловероятно, работал за зарплату сельскохозяйственного работника. У Анны денег на такой праздник было очень мало.

У нее и впрямь было очень мало денег. Путем строгой экономии, лишив себя обеда, передвигаясь почти всегда пешком, она смогла накопить сто тридцать два фунта. Мечтой было накопить двести фунтов, и, когда у Джо тоже появится столько же, они смогут поехать в Грецию отдохнуть. Но пока у Джо было только одиннадцать фунтов. Но он был уверен, что очень скоро получит роль. Его агент уверял, что он сможет получить работу в любой момент.

Анна надеялась, что так и произойдет. Она, правда, надеялась на это. Если он получит что-нибудь стоящее, что-нибудь, где он раскроется по-настоящему, тогда все встанет на круги своя. Не только планы с Грецией, но и все остальное тоже. Он сможет устроить своих сыновей, давать денег Дженет, чтобы она почувствовала себя независимой, и начать процесс развода. Тогда Анна рискнула бы уволиться из «Народного книжного» и пойти в магазин побольше, где она легко добьется повышения. В больших магазинах человеку с дипломом и опытом всегда проще продвигаться.

В мечтах время летит быстро. В двери повернулся ключ, и в магазин зашли. Магазин открыли для посетителей. Конец мечтам. Снова.


За обедом Анна решила, что вечером поедет в Пиннер и просто спросит родителей, как они хотят отметить свой юбилей. Праздничного настроения станет чуть меньше, если рассказать им заранее, но это лучше, чем сделать что-то плохо. Поэтому она спросит напрямую.

Она позвонила, чтобы предупредить, что приедет. Мама была рада.

— Как хорошо, Анна, мы не видели тебя так давно. Я только что сказала папе, что у тебя все хорошо и ничего плохого не случилось.

— А почему должно было случиться что-то плохое?

— Но мы не виделись с тобой и ничего о тебе не знаем.

— Мама, прошла неделя, я была у вас на прошлых выходных.

— Да, но мы же не знаем, как у тебя дела.

— Я звоню вам каждый день. Вы знаете, что я встаю, спускаюсь в метро, еду на работу, как миллионы людей в Лондоне… — Она злилась на маму.

Но ответ был поразительно мягок:

— Анна, дорогая, почему ты кричишь на меня? Я всего лишь сказала, что буду рада, если ты приедешь вечером, папа тоже будет очень рад. Что приготовить: жареное мясо или грибы? Так мы отпразднуем твой визит. Я схожу в магазин и все куплю. Как прекрасно, что ты приедешь! Не могу удержаться, позвоню отцу…

— Не надо, мама… Я же просто…

— Ну конечно, надо, надо, чтобы он ждал чего-то хорошего.

Анна повесила трубку и какое-то время стояла около телефона. Она вспомнила, как привела однажды Джо на ужин домой. Она пригласила его как друга и всю дорогу к родителям просила его, во-первых, не говорить, что они живут вместе, и, во-вторых, что он женат.

— О чем из этих двух вещей не стоит говорить ни за что? — спросил Джо, хихикнув.

— Ни о чем, — сказала она так серьезно, что он нагнулся и поцеловал ее в нос, прямо на глазах у всех пассажиров поезда.

Визит тогда удался. Мама с папой осторожно расспрашивали Джо про его актерскую карьеру и про то, знал ли он известных актеров. А на кухне мама спросила Анну, не является ли Джо случайно ее парнем.

— Нет, только другом, — повторила Анна.

По пути домой Анна спросила, что Джо думает о них.

— Они были очень милы, но напряжены, — ответил Джо.

Напряжены? Мама с папой? Она никогда не думала, что о них так можно сказать, но в какой-то степени это было правдой.

И Джо не знал, какими они бывают, когда в доме нет посторонних. Например, когда мама беспокоится, почему Хелен не подходила к телефону дважды на той неделе, когда они звонили ей. Или когда папа ходил по саду, состригая головки цветов и говоря, что сын был такой неугомонный бездельник, что единственное, что ему оставалось, — это найти идиотскую работу на ферме и собирать солому. Что нужно было умудриться вернуться в деревню, чтобы остаться там с человеком, который позорил род Дойлов, а все для того, чтобы получить в наследство ферму.

Джо ничего этого не видел, но он и без того назвал их напряженными. Почему? Как это проявлялось? Но Джо не хотелось вступать в дискуссию.

— Просто, знаешь, — начал он, стараясь не обидеть ее словами, — некоторые люди постоянно думают: это сказать можно, а это нельзя, об этом можно поговорить, а об этом — нет. Это словно игра, постановка… Меня не волнует, если люди хотят жить так, просто это не для меня. Это не для меня, но есть люди, которые придумывают себе правила и живут по ним…

— Но мы не такие! — воскликнула Анна.

— Я не критикую тебя, милая. Я просто говорю тебе то, что вижу… Я вижу танцующих «Хари Кришну», как они бреют головы и звонят в колокола, но я не позволю им обвести себя вокруг пальца. И твоим старикам не позволю тоже. — Он усмехнулся и взглянул на нее.

Она откинулась на сиденье. Внутри была пустота. Анна решила больше не говорить о семье.


День подошел к концу. В магазине был один приятный молодой человек, который пригласил ее выпить.

— Я еду в далекий Пиннер, — сказала Анна. — Думаю, мне лучше выехать сейчас.

— Мне как раз в ту сторону. Почему бы нам не выпить по дороге?

— Никто не едет в сторону Пиннера, — рассмеялась Анна.

— Откуда ты знаешь? Может, у меня там любовница? Или я надеюсь ее там завести?

— Мы о таких вещах не говорим.

— Давай же, машина стоит на парковке, — смеясь, ответил он.

Его звали Кен Грин. Она много общалась с ним в магазине. Они начали работать в один день: он в своей компании, она — в своем магазине. Это связывало их. Он планировал перейти в более крупную компанию, она думала о том же, но никто из них не делал ничего.

— Ты полагаешь, мы просто трусы? — спросила она, пока они стояли в пробке.

— Нет, всегда есть причины. Что тебя, такую пай-девочку, удерживает здесь?

— С чего ты взял, что я пай-девочка? — удивилась Анна.

— Ты только что мне сказала, что про любовниц у тебя дома говорить нельзя, — ответил Кен.

— Да уж, это правда, они очень расстроятся, если узнают, что я сама из их числа.

— Да и я тоже, — сказал Кен серьезно.

— Ой, да ладно тебе, — рассмеялась она. — Расточать комплименты кому-то, у кого уже есть отношения, всегда проще, это безопаснее. Если бы я сказала тебе, что свободна, что нахожусь в поисках, ты бы не пригласил меня выпить, ты бы был уже за сотни километров отсюда.

— А вот и нет. Я пришел в твой магазин в последнюю очередь, потому что весь день думал, как здорово будет увидеть тебя. Ты же не думаешь, что я слишком сентиментален?

Она похлопала его по колену.

— Нет, я ошиблась в тебе. — Анна глубоко вздохнула. С Кеном говорить было очень просто, не надо было следить за каждым словом, как при общении с родителями или с Джо.

— Ты вздохнула от облегчения? — спросил Кен.

Будь она с Джо, мамой или папой, то сказала бы, что да.

— От усталости. Я устала врать, очень устала.

— Но ты же взрослая девочка, тебе не надо врать сейчас про свою жизнь.

Анна грустно кивнула.

— Но я вру.

— Так, может, тебе это только кажется?

— Нет, на самом деле. Вот, например, как с телефоном. Я сказала им, что у меня отключили телефон, чтобы они мне не звонили. А все потому, что на автоответчике запись: «Это номер Джо Эша». Ему нужен телефон, он же актер, он не может быть недоступен.

— Конечно, — сказал Кен.

— Естественно, я не хочу, чтобы мама звонила мне и слышала на автоответчике мужской голос. И я не хочу, чтобы папа спрашивал, что этот мужчина делает в моей квартире.

— Конечно, а еще он может спросить, почему у него нет собственного автоответчика и собственного номера, — сказал Кен.

— Поэтому мне нужно всегда быть внимательной, чтобы случайно не упомянуть такие вещи, как счет за телефон. Мне нужно всегда помнить, что у меня как будто нет телефона. И это только один пример…

— Но если посмотреть на это с другой стороны, то все нормально. Я хочу сказать, что ты же не врешь этому парню, этому актеру? — Казалось, Кену было просто необходимо услышать ответ на свой вопрос.

— Вру? Нет, конечно нет. Да и о чем я должна бы врать ему?

— Не знаю, ты же сказала, что тебе приходится врать повсюду. Я подумал, что он ревнивый парень и тебе не придется врать ему, что ты пошла вечером с другим мужчиной. Это в том случае, если мы найдем где провести вечер — Кен внимательно смотрел на вывески.

— Да нет же, ты не понимаешь. Джо будет рад, если узнает, что я пошла выпить с другом. Просто… — Она запнулась. Просто — что? Просто была эта бесконечная необходимость притворяться. Притворяться, что ей очень весело в том странном клубе, куда они направляются. Притворяться, что она понимает эти свободные отношения с его мамой, детьми и женой. Притворяться, что ей нравится его камерный театр, где он играет маленькие роли. Притворяться, что ей нравится заниматься любовью с ним каждый раз. Притворяться, что ее не волнует эта огромная семейная обуза, которая ждет ее. — Я не вру Джо, — сказала она как будто самой себе. — Я всего лишь немного играю роль.

В машине воцарилась тишина.

— Полагаю, что актер он, — сказал Кен, пытаясь возобновить разговор.

Это было не так. Актер совсем не играл. Он никогда не притворялся, чтобы ублажить кого-то. А вот его подружка играла вовсю. Странно, что она никогда не задумывалась об этом раньше.

Когда они наконец-то нашли бар и уселись там, разговор пошел совсем легко.

— Ты не хочешь позвонить домой и предупредить, что ты опаздываешь? — предложил Кен.

Анна посмотрела на него удивленно. Она не ждала, что он будет таким заботливым.

— Ну, если они купили продукты и все такое… — начал он.

Мама была тронута.

— Это было очень мило, дорогая. Папа уже начал волноваться. Он сказал, что пойдет пешком на вокзал.

— Нет, меня подвезут.

— Джо? Джо Эш, актер?

— Нет, мама, это Кен Грин, друг с работы.

— Не думаю, что у меня достаточно еды…

— Он не останется на ужин, он просто подбросит меня до дому.

— Но ты же пригласишь его, не так ли? Мы с радостью познакомимся с твоими друзьями. Нам хотелось бы, чтобы ты почаще приглашала своих друзей.

Ее голос звучал в стороне, наверное, она смотрела на стену с фотографиями.

— Тогда я попрошу зайти его на минутку, — сказала Анна. — Ты уверен, что выдержишь это? — спросила она Кена.

— С удовольствием. Я могу быть подставным.

— Кем?

— Ох, ты что, не читаешь ваши женские журналы? Там все время пишут про подставного, который должен отвлекать тебя от твоей настоящей любви. Если твои родители увидят такого клевого парня, как я, они не будут беспокоиться, что твой телефон отвечает голосом какого-то актера.

— Заткнись, — сказала она, смеясь.

Потом они пропустили еще по стаканчику. Она рассказала Кену Грину про юбилей. Вкратце она поведала ему о сестре-монахине, о брате, уехавшем из дома на ферму старшего брата отца Винсента на западном побережье. Она уже чувствовала себя легко и непринужденно. Впервые за долгое время она собиралась спросить у родителей, что они хотят, а также сообщить им о возникающих проблемах.

— Не слишком увлекайся проблемами. Если они действительно такие, как ты их описываешь, расскажи им побольше про сам праздник, — посоветовал он.

— У твоих родителей была серебряная свадьба?

— Два года назад, — ответил Кен.

— Было здорово? — спросила она.

— Не слишком.

— Гм.

— Когда я узнаю тебя получше, я расскажу тебе про это, — сказал он.

— Я думала, мы и так неплохо знаем друг друга, — расстроенно сказала Анна.

— Нет, мне нужно провести с человеком больше времени, чем один вечер, чтобы рассказывать про свою жизнь.

Анне стало обидно, что она-то рассказала ему все про Джо Эша и про то, как ему надо держать язык за зубами дома за ужином.

— Вероятно, я слишком много болтаю, — сказала она.

— Нет, ты замечательная, просто я немного замкнут, — сказал Кен. — Давай допивай и поедем в твой Солтмайн или куда там тебе надо.

— Куда?

— А где, ты сказала, находится твой дом?

Анна рассмеялась и ударила его сумкой. Снова он заставил ее почувствовать себя комфортно, как много лет назад, когда быть частью своей семьи было здорово, а не как сейчас, когда это напоминало прогулку по минному полю.


Мама ждала ее на крыльце.

— Я вышла, чтобы помочь, если у вас будут проблемы с парковкой, — объяснила она.

— Спасибо, но я думаю, мы справимся, — непринужденно сказал Кен.

— Мы о вас слышали, рады познакомиться. — Ее глаза блестели.

— И я тоже. Я не очень хорошо знаком с Анной, мы просто общаемся, когда я прихожу в магазин. Я пригласил ее пропустить по стаканчику, а мне все равно надо было в Пиннер, так что у нас появилась неплохая возможность поболтать в пути.

Кен Грин был продавцом, это Анна помнила наверняка. Он зарабатывал на хлеб тем, что продавал книги, порой заставляя заказчика брать больше, чем тот планировал. Естественно, он знал, как этого достичь, выставляя книги на витрину или красиво раскладывая их на полке.



Отцу Анны он понравился.

Кену удавалось задавать только правильные вопросы. Например, он поинтересовался, чем занимается мистер Дойл. И сразу обычно хмурое выражение лица отца исчезло, а голос зазвучал приветливо. Так случалось всегда, когда он говорил о работе.

Многие просто вежливо улыбались и сочувственно переглядывались, когда Десмонд Дойл начинал говорить про то, как раньше все шло хорошо, пока не стали рационализировать труд, и многие лишились своих мест. Работа самого Десмонда Дойла тоже изменилась. Изменилась разительно. Теперь в бизнесе уже были совсем не те люди, рассказывал он Кену.


Анне стало не по себе. Папина версия истории была всегда одной и той же. На самом деле папу уволили из-за того, что мама называет межличностным конфликтом. Но это был секрет. Большой секрет, о котором не положено знать. В школе она об этом не говорила. Сейчас она стала думать, что уже тогда ей было предопределено жить в обстановке секретности. Спустя год папа снова устроился на работу. И это тоже никогда не обсуждалось.


Кен Грин не проронил ни слова ни про устройство мира, ни про особенности современных бизнесменов.

— И как вам удалось выжить в период рационализации? Вы занимали какую-нибудь важную должность? — спросил он.

Анна непроизвольно прикрыла рот рукой. Еще никто в этом доме не был так прямолинеен. Мать Анны переводила взгляд с одного лица на другое. Воцарилась небольшая пауза.

— Мне выжить не удалось, скажем так. Я был вне игры в течение года. Но потом меня вернули, когда произошли некоторые кадровые перестановки и разногласия были улажены.

Анна так и не убрала руку от лица. Впервые в жизни ее отец признал вслух, что был без работы год. Ей было даже страшно посмотреть на маму.

Кен кивнул:

— Так случается часто. Это все равно что забросить все детали в один мешок, затем начать сильно его трясти и случайно выронить несколько предметов на пол. Хотя не всегда детали ставят на нужное место, не правда ли? — Кен улыбнулся.

Анна посмотрела на Кена Грина так, словно никогда раньше не видела его. Что он себе позволял: сидел в этой комнате и расспрашивал ее родителей о вещах, которые всегда были запрещенными темами. А если родители подумают, что она с ним обсуждала семейные дела?

К счастью, папа отнесся ко всему легко. Он был увлечен своим рассказом. Например, он сам возглавлял специальные проекты, хотя в действительности должен был быть исполнительным директором. Возглавлять специальные проекты — это название, которое не значило ничего или очень мало. Это была псевдоработа.

— В конце концов, решать вам, что вы сделаете с этой псевдоработой. Такая и у меня, и у Анны, и мы каждый по-своему стараемся извлечь из нее как можно больше прибыли.

— У меня не псевдоработа! — воскликнула Анна.

— Но она могла бы так называться, не так ли? На ней нет возможности продвинуться по карьерной лестнице. Просто для тебя это хорошая работа, потому что ты делаешь ее хорошей. Ты читаешь каталоги, интересуешься издательским делом, понимаешь, откуда книги берутся и зачем их покупают. А могла бы стоять и красить ногти, как твоя коллега с фиолетовыми волосами.

Мама Анны хмыкнула.

— Ну конечно, Кен, когда ты молод, ты можешь работать кем угодно, извлекать пользу из всего, это правильно, но когда ты становишься старше…

— Значит, вы все делаете правильно. — Кен не унимался.

— Да ладно тебе, не льсти мне…

— Я и не пытался. Вам не может быть больше сорока шести или сорока семи.

Анна кусала губы и корила себя за то, что пригласила его домой.

— Ну да, сорок семь мне исполняется, — сказал отец.

— И разве это старый? Старый — это пятьдесят шесть или даже шестьдесят шесть.

— Дейдра, а мы не можем нарезать мясо на четыре куска? Этот молодой человек благоприятно на меня влияет, он должен остаться с нами на ужин.

Анна пылала от негодования. Если он сейчас согласится, она никогда не простит его.

— Мистер Дойл, миссис Дойл, спасибо, но нет. В другой раз я с радостью, а сейчас я оставлю вас наслаждаться вечером в семейном кругу.

— Но нам будет приятно…

— Не сегодня, я знаю, Анна хочет поговорить с вами.

— Я уверена, что ничего страшного не будет, если… — Мать перевела взгляд с дочери на этого приятного молодого человека с темными волосами и карими глазами. «Ну конечно, — подумала она, — Анна не могла приехать домой, чтобы сообщить им какую-нибудь новость о нем. Или у нее что-то написано на лице?»

Кен вывел ее из заблуждения:

— Это семейный вопрос — она собирается обсудить с вами вашу серебряную свадьбу и как вы будете ее праздновать.

Десмонд Дойл был явно расстроен, что Кен собирался уходить.

— Ну, это же не надолго, — сказал он.

— Не знаю, на сколько это, но уверен, что самое главное сейчас — обсудить то, что нужно вам всем, и я знаю, что Анна приехала именно из-за этого, поэтому я вас оставлю.

Когда он уходил, он всем пожал руки, даже Анне.

Они все смотрели, как он выезжал на дорогу и посигналил им на прощание.

Трое Дойлов стояли молча на крыльце дома двадцать шесть по Розмери Драйв.

Анна повернулась к родителям и заговорила:

— Я лишь упомянула в разговоре с ним, что у нас будет праздник. Не знаю, зачем он раздул из этого такого слона.

Но у нее было впечатление, что родители ее не слушают.

— И это не единственная причина, по которой я приехала. Я хотела увидеть вас обоих.

И снова тишина в ответ.

— Я знаю, вы мне не поверите, но я сказала ему все это просто потому… потому что должна была сказать хоть что-то.

— Он очень приятный молодой человек, — сказал Десмонд Дойл.

— Симпатичный и умный, — добавила Дейдра Дойл.

Анну словно окатили холодной водой. Они уже сравнивали его с Джо Эшем. С ее любимым Джо Эшем, которого она обожала. И сравнивали не в пользу Джо.

— Ну да, — протянула она.

— Ты раньше не часто о нем говорила, — припомнила ее мама.

— Да, мама, ему ты тоже это сказала через две секунды после того, как увидела его в первый раз.

— Не хами матери, — повысил голос Десмонд Дойл.

— В конце концов, мне двадцать три года, я уже не маленькая! — вспылила Анна.

— Не понимаю, из-за чего ты так расстроилась, — недоумевала мать. — Мы задали нормальные вопросы, не говоря уже о том, каким хорошим оказался твой приятель, а ты спускаешь на нас собак.

— Простите. — И это снова была прежняя Анна.

— Ты действительно устала после тяжелого дня, а после выпитого тебе стало еще хуже.

Анна щелкнула костяшками пальцев.


Они вернулись в дом и сели в гостиной напротив стены с фотографиями.

— Что бы нам сейчас съесть? — спросила мама, поглядывая то на одного, то на другую.

— Мама специально поехала сегодня в магазин, когда узнала, что ты приедешь, — пояснил папа.

На минуту Анне захотелось, чтобы Кен никуда не уезжал, чтобы он был сейчас здесь и помог ей справиться с этим неприятным разговором. Если бы Кен был здесь, он сказал бы: «Давайте на минутку забудем о еде и поговорим о том, чего вам действительно хочется на юбилей свадьбы». Да-да, именно так он бы и сказал. Он бы не стал говорить ни про то, что стоило бы сделать, ни про то, чего можно было ожидать или как все нужно организовать. Он бы сказал все просто и прямо, как сообщил, что уезжает, потому что Анне надо поговорить с родителями.

Вдруг она сказала все именно теми словами, которые мог бы произнести Кен.

Они не ожидали и смотрели на нее с удивлением.

— Это ваш день. Чего хотите вы?

— Ну, понимаешь… — растерянно начала мама. — Решаем-то не мы…

— Если вы хотите отмечать, то мы будем очень благодарны… — сказал папа.

Анна не верила своим ушам. Они что, действительно думали, что решать должны не они? Неужели они и впрямь жили в мире, где дети должны решать, как они будут отмечать годовщину своей свадьбы? Неужели они не понимали, что в этой семье все играли роли и постепенно актеры уходили со сцены — Хелен — в свой монастырь, Брендон — на свою далекую ферму на западе Ирландии, даже Анна, которая жила всего в одной пересадке от них, была очень далека.

Она была разочарована. Она знала, что должна держать себя в руках, знала, что ее приезд окажется бессмысленным, если сейчас они поссорятся. Она уже представляла, как Джо говорит ей, что незачем ездить так далеко, если каждая ее поездка делает всех несчастными. Джо всегда все делал правильно.

Анна почувствовала боль, физическую боль оттого, что его нет рядом, что она не сидит рядом с ним на полу, что он не треплет ей волосы.

Она не знала раньше, что можно любить так сильно. И, глядя на этих двоих людей, которые покорно смотрели на нее, сидя на диване напротив, она подумала: «А знают ли они, что можно так любить?» Никогда не можешь представить, как выражают чувства родители, как они любят друг друга…

— Послушайте, — сказала она. — Мне надо позвонить. Я хочу, чтобы вы на несколько минут прекратили думать об ужине и обсудили, чего вы хотите на годовщину свадьбы. А потом я начну этим заниматься.

Анна пошла к телефону. Она найдет повод, чтобы поговорить с Джо. Ничего особенного, ей просто необходимо услышать его голос, чтобы снова почувствовать себя нормально. Она скажет ему, что будет дома несколько раньше, чем полагала, спросит, что купить по дороге: пиццу, что-нибудь китайское или просто мороженое. Ни сейчас, ни позднее не скажет она ему про то, в какую депрессию вгоняет ее собственный дом, как расстраивают и злят родители. Ничего этого Джо Эш слушать не захочет.

Она набрала номер своей квартиры.

Трубку сняли сразу же, должно быть, он был в спальне. Ответил женский голос.

Анна отстранила трубку от уха, как обычно делают в кино, чтобы показать удивление.

— Алло? — снова повторил женский голос.

— Куда я попала? — спросила Анна.

— Подождите минуту, телефон на полу, я не вижу номера. — По голосу девушка казалась воспитанной и молодой.

Анна была в шоке. В ее квартире телефон действительно всегда стоял на полу. Чтобы ответить, нужно было слезть с кровати. Она не хотела мучить девушку, она знала, куда она попала.

— Джо дома? — спросила она. — Джо Эш?

— Нет, к сожалению, он вышел за сигаретами, но скоро вернется.

Почему он не включил автоответчик? Почему он не включил автоответчик, как делал это всегда, когда уходил из дома? Если позвонит его агент? Если позвонит кто-то, кто даст ему роль? Если к нему придет признание и слава? Теперь к ней пришло осознание.

Она прислонилась к стене дома, в котором выросла. Ей нужна была поддержка.

Девушке на том конце провода тишина начала надоедать.

— Вы все еще тут? Вы хотите перезвонить или он должен перезвонить вам, или еще что-то?

— Не знаю… — Анна колебалась некоторое время.

Если она повесит трубку сейчас, он никогда не узнает, что ей все стало известно. Все будет по-прежнему, ничего не изменится. Ну, допустим, она скажет, что ошиблась номером или что перезвонит сама, девушка пожмет плечами и, возможно, не скажет Джо, что кто-то звонил. А сама Анна никогда не скажет, она никогда не сможет испортить того, что есть у них сейчас.

А что у них есть? У них есть он, который смог привести в кровать, в ее кровать, девицу, как только она ступила за порог. Зачем вообще тогда пытаться все сохранить? Затем, что она любила его, и если этого не сохранить, то в ее сердце поселится пустота, и она будет так скучать по нему, что в конце концов умрет.

Допустим, она скажет, что подождет, а потом выскажет ему? Он станет отрицать? Или будет говорить, что это просто актриса, с которой они разучивают роль? Или он скажет, что между ними все кончено? И тогда пустота и боль…

Девушка на другом конце не хотела, чтобы трубку просто повесили, думая, что это звонят по поводу работы для Джо.

— Погодите, я запишу ваше имя, не вешайте трубку, дайте я встану, все равно уже пора… Так… здесь у окна стоит какой-то стол, нет, это туалетный столик… Но тут есть карандаш для глаз. Как вас зовут?

У Анны сдавило дыхание. В ее кровати под ее дорогими простынями, которые она купила на прошлое Рождество, лежала голая девица, которая сейчас отнесет телефон на туалетный столик, где стояла ее косметика.

— Телефонного шнура хватает? — Услышать собственный голос для нее было неожиданно.

Девушка рассмеялась:

— Да, вполне.

— Отлично, поставьте его на розовый стул, а теперь возьмите ручку рядом с блокнотом на спирали. Взяли?

— Эй? — Девушка удивилась, но не растерялась.

Анна продолжала:

— Прекрасно, положите карандаш для глаз на место, он все равно не очень хорошо пишет. И передайте Джо: звонила Анна. Анна Дойл. Сообщения не оставила.

— Он вам точно не может перезвонить? — Еще одна женщина теперь будет тратить недели, месяцы, даже годы, пытаясь придумать, как доставить Джо Эшу удовольствие, какие правильные слова сказать, чтобы не потерять его.

— Нет, я сейчас у родителей. Я останусь тут на ночь. Не могли бы вы передать ему это?

— Он знает, как вас найти?

— Да, но звонить мне не надо. Я поговорю с ним позже.

Когда она повесила трубку, ей пришлось опереться на стол, чтобы не упасть. Помнится, она говорила родителям, что прихожая — не лучшее место для телефона. Там было слишком холодно, слишком неудобно и нельзя было уединиться. Хорошо, что тогда они не обратили на нее внимания.

Она простояла так некоторое время, но так и не могла собраться с мыслями. Они разбегались, как мыши. Наконец, когда ей показалось, что к ней вернулся дар речи, она пришла в гостиную. Родители никогда не испытывали ни такой любви, какая была у нее, ни такой боли. Она сказала, что если они не возражают, то она хотела бы остаться у них на ночь, и тогда у них будет достаточно времени, чтобы все обсудить.

— Тебе не нужно спрашивать разрешения, чтобы остаться в своем собственном доме, — напомнила ее мать. — Я положу в твою кровать бутылку с горячей водой. Ты можешь спать в любой комнате, где пожелаешь, ты ведь не часто приезжаешь погостить.

— Ну, сегодня я хочу, — сказала Анна с натянутой улыбкой.

Когда они уже обсуждали число гостей, позвонил Джо. Его голос был спокоен.

— Она ушла, — проговорил он.

— Неужели?

— Да. Это не важно.

— Нет-нет.

— Тебе не обязательно оставаться на ночь где-то еще и устраивать из этого сцены и скандал.

— Нет, что ты. Я не буду ничего этого делать.

— А что ты собираешься делать? — спросил он.

— Останусь тут, как я и сказала твоей подружке.

— Но не навсегда?

— Конечно нет, только на сегодня.

— Значит, завтра вечером после работы ты приедешь домой?

— Конечно, и к тому времени ты уже соберешь вещи.

— Анна, прошу тебя, не надо сцен.

— Какие сцены! Я само спокойствие. Оставайся там сегодня вечером, конечно, не надо уходить прямо сейчас, только завтра вечером, хорошо?

— Прекрати это, Анна. Я люблю тебя, ты любишь меня, я тебе не вру.

— И я тебе тоже относительно завтрашнего вечера. Я серьезно, Джо.

Она повесила трубку. Когда он перезвонил спустя десять минут, она подошла к телефону сама.

— Пожалуйста, Джо, не будь занудой… Это твое слово — зануда, как оно прекрасно. Ты ненавидишь, когда люди давят на тебя, когда говорят о том, что волнует только их… Ты ведь их называешь занудами, наверное, я переняла это у тебя.

— Нам надо поговорить…

— Завтра после работы. После моей работы, потому что тебе же не надо работать, да? Мы немного поговорим, например, о том, куда мне отправлять твою почту, и, кстати, у тебя больше не будет автоответчика.

— Но…

— Я больше к телефону не подойду, так что тебе придется общаться с моим отцом, а ты всегда говорил, что он прикольный мужик, только говорить с ним не о чем.

Она вернулась к разговору с родителями. По их лицам было видно, что их интересовало, кто это звонил.

— Простите, что отвлекаюсь, это Джо Эш, мой парень. Мы поссорились, но, если он еще раз позвонит, я не буду отвечать.

— Вы поругались серьезно? — с надеждой спросила ее мама.

— Да, мама, тебе будет приятно узнать, что на этот раз это серьезно. Наверное, в последний раз. Теперь давайте посмотрим, что все будут есть.

И она рассказала им про милую женщину Филиппу, у которой была своя компания, занимающаяся организацией юбилеев. Мысли Анны Дойл были уже далеко. В мыслях она оказалась в тех далеких счастливых днях, когда вся ее жизнь заполнялась одним только Джо. Теперь заполнить ее кем-то другим будет непросто.

Она сказала, что они могли бы попросить образец меню и решить, что они хотят. Они напишут всем приглашенным письма, каждому отдельное, чтобы все поняли, как они неповторимы.

— Это ведь правда великолепно? Двадцать пять лет вместе. — Она посмотрела на отца, потом на мать, надеясь услышать что-то в поддержку своих слов. Ощутить хоть какую-то атмосферу сплоченности, которую Дойлы смогли создать в семье. К ее удивлению и разочарованию, ничего такого не последовало. Мама с папой не были уверены, что прожить четверть века вместе было чем-то особенным. И это в то время, когда Анне, как никогда, нужно было чувство стабильности. Пусть даже если ее мир разрушен, весь остальной стоит прочно на ногах. Но, может, просто она видела в других то, что происходило внутри ее самой? Как те поэты, которые полагали, что природа меняется, когда меняется их настроение, или что небо становится серым, когда и у них в душе все становится хмурым.

— Мы сделаем из этого настоящий праздник, — сказала она родителям. — Это будет даже лучше дня вашей свадьбы, потому что мы все вместе поможем.

В награду она получила две улыбки. Ну что ж, по крайней мере, теперь ей будет чем заняться в это пустое лето, которое ждало ее.

Брендон

Брендон Дойл подошел к календарю посмотреть, когда Кристи Мур будет проездом в соседнем городе, расположенном в нескольких милях от его фермы. Это должно произойти на следующей неделе, и он планировал сходить на его концерт.

Он сделал пометку в большом календаре на кухне, когда услышал объявление по радио. К своему удивлению, он обнаружил, что сегодня день его рождения. Было уже одиннадцать часов утра, а он только сейчас это понял. Раньше он бы знал об этом заранее.

— Подумать только, до дня рождения Брендона осталось три недели, — говорила мама всем, кто был рядом.

В детстве он ненавидел эту суету накануне своего дня рождения и само празднование. Девочкам это, наоборот, нравилось. Но они никогда не приглашали посторонних. Брендон не вспомнил ни одной настоящей вечеринки с бутербродами и играми. Вместо этого — только родственники и бутерброды. Все дарили подарки, завернутые в красивую бумагу, и открытки, а потом это все расставлялось на полке. И обязательно была фотография именинника в бумажном колпаке и еще одна, где он в кругу семьи. Их убирали в альбом и показывали гостям: вот первый день рождения Брендона, как он вырос, не правда ли? А затем Хелен и Анна. Посмотрите. И гости смотрели и хвалили маму. Она прекрасна, говорили они, прекрасна, потому что так много для них делает, стольким жертвует.

Его мама никогда не знала, как сильно он это ненавидел. Как он ненавидел петь песни и видеть, как она хлопает в ладоши и бежит за фотоаппаратом. Он хотел, чтобы они просто спокойно отметили без всех этих действий и представлений.

И все эти секреты. Не говорите тетушке Морин про новый диван. Почему? Мы не хотим, чтобы она думала, что он новый. Почему мы не хотим, чтобы она так думала? Просто не хотим, чтобы она подумала, что мы хвастаемся, вот и все. Но он великолепен, правда? Конечно, но мы ведь не хотим, чтобы они считали, что мы думаем, что диван особенный. Так что, когда тетушка Морин спросит про него, просто скажите: «А, диван, да ничего особенного», — как будто вам все равно. Ну, вы понимаете.

Брендон не понимал. Он никогда не понимал. Казалось, они постоянно что-то от кого-то скрывали. От соседей, от людей в школе, от людей в церкви, от Морин Бэрри, лучшей маминой подруги, от Фрэнка Квигли, которого называли лучшим другом семьи. И в особенности от всех в Ирландии: не говорите это бабушке О’Хейген, и не дай бог не проговоритесь дедушке Дойлу.

Жить по родительским правилам было несложно, как только тебе становилось ясно, что говорить о чем-либо вне семьи запрещено. Брендону казалось, что внутри семьи разговаривать тоже не стоило.

Он помнил свой день рождения в тот год, когда папу уволили с работы. Это была ужасная тайна. Папа уходил утром, как обычно, и возвращался вечером, словно ничего не произошло. Зачем это было нужно, Брендон пытался понять тогда и сейчас тоже ломал голову.

На ферме Винсента, на маленьком угодье на холме, где вырос его отец, он почувствовал себя еще более далеким от того Брендона, который рос на Розмери-Драйв и изображал из себя отличника в школе и притворялся, что поступит в университет. И все это время он знал, что вернется сюда — в это каменное место, где все было непредсказуемо, где все было таким, каким являлось на самом деле.

Дядей Винсентом он не был никогда. Хотя он и был старшим братом отца, он с самого начала был просто Винсентом. Высокий мужчина с обветренным лицом, он не начинал говорить, если не находилось повода. В маленьком доме на холме не велось пустых разговоров. В этом доме вырос Десмонд — один из шестерых детей. Тогда они жили очень бедно, но папа не рассказывал про те времена. Винсент не рассказывал ни про что. Хотя в их округе во всех домах были телевизоры, Винсенту он не казался необходимым. А маленький радиоприемник треснул. Он слушал по нему новости в полседьмого и фермерский отчет, который предшествовал им. Иногда он слушал документальные передачи про Ирландию или Австралию или про то, как войска Наполеона подступали к Ирландии с запада. Брендон не помнил, как он узнавал программу передач, потому что он не покупал ни газет, ни программ да и слушал радио нерегулярно.

Винсент всегда ходил в пиджаках. Он не научился носить куртки и джинсы. Он покупал по костюму каждые три года. Как только в шкафу появлялся новый костюм, старый перевешивали на другую вешалку. Новый костюм надевался только на службу в церковь.

Брендон Дойл влюбился в это место, когда приехал сюда впервые в то странное лето. Напряжение не спадало всю дорогу, пока они плыли на пароходе, потом ехали на поезде. И надо было все запомнить. Запомнить, что нельзя разговаривать с теми, кто сидит на чемоданах, иначе всем станет ясно, что у них самые дешевые места. Запомнить, что нельзя говорить, что они прождали несколько часов на платформе. Жаловаться нельзя, потому что всем должно быть весело. Эти слова мама повторяла на протяжении всей поездки. Папа говорил все совсем наоборот. Он сказал им, что они могут пойти к дяде Винсенту и похвастаться всеми удобствами, которые есть у них в Лондоне. Брендон помнил, как спросил одну вещь — его немного подташнивало, прежде чем он спросил, словно предчувствовал, что спрашивать не стоит:

— Итак, мы кто? Мы богаты, как притворяемся перед бабушкой О’Хейген? Или мы бедны, как притворяемся перед дедушкой Дойлом и дядей Винсентом?

Все замолчали, и родители переглянулись.

— Притворяемся! — воскликнули они в один голос. — Мы ничуть не притворяемся. Они просто советовали детям не болтать о вещах, которые будут раздражать взрослых, вот и все.

Брендон помнил, как увидел ферму в первый раз. Они провели три дня у бабушки О’Хейген в Дублине, а потом долго ехали на поезде. Мама с папой, казалось, были расстроены тем, как все сложилось в Дублине. Но хотя бы дети вели себя прилично, не болтали лишнего. Брендон помнил, как он смотрел в окно на маленькие ирландские поля. Хелен наказали за то, что она стала играть с лошадьми на платформе, самое страшное в этом было то, что делала она это в присутствии бабушки О’Хейген. Анна молчала и читала. Мама и папа тихо разговаривали.

Он не ожидал, что увидит маленький каменный дом и обломки техники во дворе. На крыльце стоял его дедушка, высокий худой человек в рваной одежде: старой куртке и рубашке, на которой не было воротника. Рядом стоял дядя Винсент, который выглядел так же, только помоложе, и на нем был пиджак.

— Добро пожаловать домой! — сказал дедушка Дойл. — Это место, где выросли дети. Как приятно вернуться из города, где ходят толпы людей и ездят эти красные автобусы, на родную землю.

Дедушка Дойл был в Лондоне всего один раз. Брендон знал об этом, потому что видел фотографию на стене, где все стояли около Букингемского дворца, и еще много других снимков в альбоме. Но сам его приезд он не очень хорошо помнил. И когда он смотрел на этих двоих мужчин, стоявших перед домом, у него появилось странное чувство, что он действительно вернулся домой. Как те дети в книжках, которые он раньше читал, возвращались в конце после всех своих приключений из леса домой. Он боялся заговорить, чтобы не испортить это чувство.

Тогда они остались погостить на неделю. Дедушка Дойл неважно себя чувствовал и не ходил дальше входной двери. Но Винсент показал им всю округу. Иногда он возил их в старой машине с прицепом. Этот прицеп так и не изменился с его первого визита. Иногда Винсент даже не отцеплял его, хотя в нем не было необходимости и не надо было перевозить овец.

Винсент ходил смотреть на овец два раза в день. У овец была плохая привычка заваливаться на спину и лежать так, подняв ноги вверх, тогда их надо было переворачивать и ставить на ноги.

Однажды Анна аккуратно поинтересовалась, все ли овцы такие или только овцы дяди Винсента. Она не хотела спрашивать об этом, когда они вернутся в Лондон, потому что вдруг могло оказаться, что так делали только овцы Дойла. Дядя Винсент посмотрел на нее с улыбкой и сказал, что ничего плохого нет в том, что овцы этой породы заваливаются на спину, они так бы делали и в Англии.

Потом Винсент шел чинить забор. Овцы врезались в забор и расшатывали его. И прежде чем Анна задавала вопрос, он говорил, что это типично для всех овец.

В городе он отвел их в бар, где были высокие стулья, и угостил лимонадом. Никто из них до этого в общественных местах не был. Хелен попросила пива, но не получила его. Винсент был не против, но бармен не разрешил, потому что она была еще слишком молода.


Когда они возвращались домой, Брендон заметил, что Винсент не очень задумывается, как представить их окружающим. Он не говорил, что они были дети его брата, что приезжали погостить на неделю, что в остальное время они жили в прекрасном месте на севере Лондона, что летом по выходным играли в теннис. Мама с папой рассказали об этом каждому встречному. Винсент вел себя как обычно: говорил мало, неохотно, медленно и только тогда, когда его о чем-нибудь спрашивали.

У Брендона сложилось впечатление, что он вообще предпочел бы, чтобы ему не задавали вопросов. Иногда, когда они с Винсентом шли куда-нибудь далеко, то могли так и прошагать молча. И так было даже лучше.

Он жалел, что неделя закончилась.

— Возможно, мы вернемся, — сказал он Винсенту, когда они уезжали.

— Возможно, — неуверенно ответил Винсент.

— Почему ты думаешь, что мы не вернемся?

Они разговаривали, прислонившись к забору. В огороде росла картошка, капуста, морковь и кабачки — то, за чем просто ухаживать, объяснял Винсент.

— Ну, было много разговоров о том, чтобы вам вернуться сюда, но я думаю, они не увенчались успехом. По крайней мере, не после того, как они увидели дом.

У Брендона екнуло сердце.

— Вернуться? Больше чем на каникулы?

— А разве не для этого вы сюда приехали?

— Разве для этого?

Он увидел, что дядя смотрел на него по-доброму.

— Да не переживай ты, малыш Брендон, просто живи своей жизнью. И когда-нибудь наступит день, когда люди перестанут доставать тебя.

— Когда наступит этот день?

— Ты поймешь, когда он наступит, — сказал Винсент, не отводя взгляда от грядок с картошкой.

И действительно, когда этот день наступил, Брендон это понял.

Все поменялось, когда они приехали в Лондон. Вначале папа вернулся на работу, так что им больше не пришлось притворяться, что у него есть работа, когда на самом деле ее нет. А еще начались ужасные ссоры с Хелен. Она постоянно говорила, что не хочет оставаться дома одна, и приставала ко всем с вопросами, когда они собираются уйти и когда вернутся. И даже если они задерживались на пять минут, она могла пойти встречать Брендона из школы.

Он пытался узнать у сестры, почему она так поступала, но она просто пожимала плечами и говорила, что не любит оставаться наедине сама с собой.

Никогда раньше никто на Розмери-Драйв не переживал ничего подобного. Брендон, наоборот, любил побыть в одиночестве вместо того, чтобы говорить ни о чем за столом, накрывать на стол и обсуждать, что они сейчас будут есть и что хотят есть завтра. Он не мог понять, почему Хелен не радуется каждой возможности посидеть в тишине.

Наверное, именно поэтому она и стала монахиней в конце концов. Чтобы обрести покой. Или, может, она хотела быть среди людей, когда из их дома уехали сестра и брат: Анна — в свою квартиру, а Брендон — в Ирландию на ферму.

Так странно было прожить с этими людьми бок о бок дни, недели, месяцы, годы, все время говорить обо всем, но в итоге так мало знать их.

Брендон решил вернуться в каменный дом в тот день, когда в школе была ярмарка вакансий. Представители различных фирм рассказывали о вакансиях в компьютерной сфере, банках:, магазинах, телефонных станциях, транспортном секторе и армии. Он бродил от стойки к стойке, не имея представления о том, кем хочет стать.

Дедушка Дойл умер вскоре после их визита. Они не приезжали на похороны. Это не было настоящим домом, говорила мама, и дедушка наверняка думал так же. Да и дядя Винсент не ждал, что они приедут, а соседи не думали, что это так уж важно, и не станут осуждать их. В церкви отслужили службу за упокой его души, и все, кто присутствовал, принесли свои соболезнования.

Директор в школе говорил, что выбор жизненного пути важнее выбора фильма или футбольной команды. И вдруг на Брендона словно сошло озарение. Он понял, что он должен уехать от всего этого, уехать от постоянных обсуждений, что делать правильно, а что — нет, от необходимости говорить людям, что он работает в банке, а не в магазине, или что там еще придется врать. С полной уверенностью он знал, что поедет к Винсенту и будет там работать.

Но дом двадцать шесть по Розмери-Драйв был не тем домом, откуда можно было выйти, не объясняя ничего. Брендон понимал, что эти объяснения станут последними в его жизни. Он отнесется к этому, как к испытанию, необходимости пройти через огонь и воду и выдержит все, стиснув зубы.

Все оказалось куда хуже, чем он себе представлял. Анна и Хелен плакали и умоляли его не уезжать. Мама тоже плакала и спрашивала, что она сделала, чтобы заслужить такое. Папа хотел знать, как Винсент заставил его принять такое решение.

— Винсент даже ничего не знает, — сказал Брендон.

Но отца невозможно было переубедить. Брендон даже не предполагал, что настолько силен. Битва продолжалась четыре дня.

Мама приходила к нему в комнату, сидела на его кровати с чашкой горячего шоколада и говорила, что всем мальчикам надо пройти через это, что все хотят оторваться от родительского дома и что она поговорила с папой, чтобы он съездил отдохнуть к Винсенту.

Брендон отказался, потому что это было бы нечестно. Как только он приедет в Ирландию, он уже не захочет возвращаться.

Папа тоже пытался с ним говорить:

— Послушай, мальчик, я погорячился тогда, когда сказал, что ты идешь на это только для того, чтобы унаследовать эту гору камней. Я не хотел тебя обидеть. Но понимаешь, именно так подумают о тебе люди.

Брендон не понимал тогда, не понимал и сейчас. Но ему никогда не забыть лицо Винсента, когда он приехал.

Он шел пешком всю дорогу от города. Винсент стоял на пороге с собакой Шепом. Он прикрывал глаза ладонью от закатного солнца и всматривался в очертания фигуры Брендона на горизонте.

— Ну что ж, — вздохнул он.

Брендон ничего не ответил. Он нес с собой небольшую сумку — все, что ему будет нужно в новой жизни.

— Это все твое, — сказал Винсент. — Входи.

Ни разу за вечер не спросил он Брендона, почему тот решил приехать или надолго ли собирается остаться. Ни разу не поинтересовался он и тем, как отнеслись к его отъезду в Лондоне.

Винсент считал, что все решится само, так и происходило спустя недели и месяцы.

Дни шли. Никто из двух Дойлов не произнес ни одного грубого слова. Слов вообще было сказано немного. Когда Брендон говорил, что хотел бы сходить на танцы, то Винсент отвечал, что это неплохая идея, что он сам не ходит, но слышал, что это хорошее упражнение. Он шел к шкафу и доставал из жестяной коробки Брендону сорок фунтов, чтобы тот развлекся.

Иногда Брендон сам доставал деньги из коробки. Вначале он спрашивал разрешения у Винсента, но тот быстро положил этому конец, сказав, что деньги лежат там, чтобы они оба тратили их, так что он может брать столько, сколько ему нужно.

Все дорожало, и Брендон подрабатывал по вечерам в баре, чтобы приносить в копилку лишних несколько фунтов. Если Винсент и знал об этом, он никогда не сказал бы ни для того, чтобы похвалить, ни для того, чтобы осудить.

Брендон ухмылялся, вспоминая, как иначе было все на Розмери-Драйв. Он не скучал по ним. Иногда он думал: а любил ли он их хоть чуть-чуть? А если нет, то было ли это нормально? Он читал, что любовь была у всех. Во всех фильмах говорили о любви. Даже в газетах писали, что кто-то сделал что-то, потому что любил безответно. Может, он был странный, раз не любил никого?

Винсент, должно быть, был таким же. Он никому не писал писем и не слишком охотно говорил с людьми. Вот почему ему нравилась эта жизнь среди камней, мирного неба и холмов.

Это немного странно, признавался сам себе Брендон, дожить до двадцати двух и быть все время наедине с самим собой. Если он говорил это Винсенту, тот смотрел на него и отвечал:

— Кто это сказал?

Он не будет предлагать отмечать день рождения.

Винсента не было дома, он прогуливался в полях. Он вернется к обеду. Они будут есть бекон и помидоры. А еще съедят несколько горячих картофелин, потому что пара горячих картофелин в середине дня никому не повредит. Они никогда не ели ягнят или барашков. И дело не в том, что так они проявляли уважение к овцам, которые кормили их. Просто у них не было большого холодильника, какой имелся у их соседей, которые могли зарезать по овце раз в сезон. А платить такие высокие цены за мясо в магазине они не могли, потому что сами продавали за гораздо меньшие деньги.


К дому на своем фургоне подъехал Джонни Риордан, почтальон.

— Тебе куча писем, Брендон, должно быть, у тебя день рождения, — весело сказал он.

— Так оно и есть, — угрюмо ответил Брендон, который становился похожим на своего дядю.

— Ты купишь нам пива?

— Возможно.

От отца пришла открытка со смешным котом. Как будто от незнакомого человека. Слово «папа» было выведено аккуратным почерком. Ни слова о любви или пожеланий. Ну и пусть, ничего страшного. Он посылал отцу открытку каждый год, на которой писал только «Брендон». Мама была более разговорчива. Она написала, что не верит, что у нее такой взрослый сын, спрашивала, есть ли у него подружки и увидят ли они когда-нибудь его женатым.

В открытке от Хелен были сплошные благословения и пожелания мира. Она немного рассказала про сестер, про то, что они собираются открывать приют, про деньги, которые нужны на это, про то, как сестры будут играть на Пикадилли на гитарах, чтобы собрать деньги. Хелен все время писала так, словно он был в курсе всех этих дел, словно он помнил все имена, словно ему было до всего этого дело. А в конце она написала: «Пожалуйста, отнесись к письму Анны серьезно».

Он прочитал письма в правильном порядке. Письмо Анны он открывал медленно. Может, она собиралась рассказать ему что-то плохое? Что у папы рак или что мама собирается ложиться на операцию? Он нахмурился, когда узнал, что речь шла всего о юбилее. Ничего не изменилось, совсем ничего. Они попали в ловушку времени, закружились в водовороте глазиурованных фигурок, открыток с вензелями, обыденных церемоний. Он разозлился еще сильнее оттого, что Хелен попросила отнестись к письму Анны серьезно.

Ему стало не по себе, как всегда, когда он думал о семье. Он вышел на улицу. Он немного погуляет по холмам. Там был участок забора, на который он хотел взглянуть. Возможно, чтобы его отремонтировать, придется поработать больше, чем обычно, когда они просто надставляли камни.

Он встретил Винсента, который освобождал овцу, застрявшую в воротах. Животное было напугано и брыкалось, так что высвободить его было невозможно.

— Ты пришел вовремя, — сказал Винсент, и вместе они помогли овце. Она посмотрела на них своими глупыми глазами.

— Что с ней не так? Она поранилась? — спросил Брендон.

— Нет, на ней нет ни царапинки.

— Тогда с чего она взбесилась?

— Она задавила насмерть своего ягненка.

— Глупое животное. Садится на своего детеныша, потом застревает в воротах. Не зря овцу называют овцой.

Овца посмотрела на него и заблеяла.

— Она не понимает, что я только что оскорбил ее.

— Как будто ее это волнует. Она ищет своего ягненка.

— А она не понимает, что убила его?

— Нет, откуда ей знать это?

Двое мужчин зашагали обратно к дому, чтобы приготовить себе обед.

— Сегодня твой день рождения. Ты помнишь?

— Да, — уныло сказал Брендон.

Его дядя посмотрел на него:

— Хорошо, что они помнят. Глупо полагаться, что я буду помнить.

— Мне все равно, если кто-то не вспомнит. — Брендон все еще злился, пока мыл картошку в раковине и складывал ее в большую кастрюлю с водой.

— Мне расставить открытки на полке?

Винсент никогда ничего подобного не говорил.

— Нет, я не хочу.

— Ну хорошо.

Его дядя аккуратно собрал их в стопку. Он увидел длинное напечатанное письмо Анны, но ничего не сказал. За обедом он подождал, пока Брендон сам заговорит.

— Анна пишет, что я должен поехать в Лондон и сыграть в игру под названием «Серебряная свадьба». — Он фыркнул на слове «серебряная».

— Это сколько? — спросил Винсент.

— Двадцать пять потрясающих лет.

— Они что, так долго женаты? Бог мой!

— Тебя не было на свадьбе?

— Господи, Брендон, с чего бы я пошел на свадьбу?

— Они хотят, чтобы я приехал, но я даже близко не подойду.

— Ну что же, мы делаем то, что хотим.

Брендон задумался.

— В итоге, наверное, именно так.

Они закурили, пока пили чай.

— Они не хотят, чтобы я приезжал, я буду там мешать. Маме придется объяснять другим, кто я такой, почему я не выгляжу так-то и не делаю то-то, а папа пристанет с расспросами.

— Ты же сказал, что не поедешь, так чего суетишься?

— Это будет только в октябре.

— Это кто сказал? — Винсент был явно удивлен.

— Я знаю, это так похоже на них: начать суетиться уже сейчас.

Они замолчали, но дядя знал, что Брендон вернется к этой теме.

— Конечно, съездить раз за несколько лет — это не очень много. И не так уж это важно.

— Парень, это твое решение.

— Я надеюсь, ты не станешь меня попрекать этим?

— Конечно, не стану.

— Но нам будет стоить это слишком дорого, — Брендон посмотрел на жестяную банку. Может, это будет причиной не ехать.

— Ты знаешь, там всегда найдутся деньги на дорогу.

Он знал это, но надеялся найти оправдание, хотя бы для самих себя.

— И я буду там просто частью толпы.

— Все будет так, как ты сам решишь.

Овца снова заблеяла. Глупая овца, которая задавила своего детеныша, все еще пыталась его найти. Винсент и Брендон выглянули в окно. Овца звала своего ягненка.

— Все равно она была бы плохой матерью, даже если бы он и выжил, — сказал Брендон.

— Она этого не знает. Она живет по какому-то инстинкту. Ей хотелось бы увидеть его и убедиться, что с ним все хорошо.

Это был самый длинный монолог, который его дядя когда-либо произносил. Брендон протянул руку, чтобы обнять его. Его сердце наполнилось добротой и великодушием.

— Я съезжу в город, Винсент. Напишу пару писем и выпью пива.

— В жестяной коробке хватит денег.

— Я знаю.

Он вышел во двор, пройдя мимо овцы, которая все еще звала своего детеныша, сел в машину и завел мотор. Он поедет на юбилей свадьбы и покажет всем, что с ним все в порядке, и на какое-то время снова станет частью семьи.

Хелен

Пожилой мужчина вопросительно посмотрел на Хелен. Перед ним стояла девушка лет двадцати в сером свитере и юбке. Ее волосы были собраны в хвост, но казалось, что они могут рассыпаться по плечам в любую минуту. У нее темно-синие глаза и веснушки на носу. В руке она держала черный пакет, которым размахивала из стороны в сторону.

— Мисс, — сказал старый пьяница. — Не окажете ли вы мне услугу?

Хелен остановилась, и он знал, что она согласится. Были те, кто просто останавливался из любопытства, и те, кто останавливался, чтобы помочь. За долгие годы он научился их различать.

— Конечно, что я могу сделать? — спросила она.

Он отшатнулся. Ее улыбка располагала. Обычно люди бормочут, что у них нет сдачи или что они спешат. Даже если они готовы помочь, они не слишком показывали это.

— Мне не нужны деньги, — заверил он.

— Конечно нет, — сказала Хелен так, словно это было наименее очевидное из того, что можно предположить, глядя на мужчину в распахнутом пальто с пустой бутылкой джина в руке.

— Я просто хочу, чтобы вы зашли и принесли мне еще одну бутылку. Эти негодяи говорят, что не будут меня обслуживать. Они запрещают мне входить в магазин. Я сейчас дам вам два фунта, а вы войдите и принесите мне выпить.

Его глаза блеснули из-под взъерошенных волос, спадавших на лоб.

Хелен прикусила нижнюю губу и пристально посмотрела на него.

Он был из Ирландии или Шотландии, потому что пьяницы из Уэльса остались напиваться в своих равнинах, а англичане так много не пили или хотя бы не делали это на публике.

— Мне кажется, вы выпили уже достаточно.

— Откуда вам знать, достаточно я выпил или нет? Это не то, что мы будем обсуждать. Это не тот вопрос, который я вам задал.

Хелен была тронута. Он так хорошо говорил. Как мог мужчина, способный так излагать мысли, настолько опуститься?

И тут же ей стало стыдно. Это были бы слова бабушки О’Хейген, и Хелен сразу же не согласилась бы с ней. И вот сейчас ей двадцать один, а она думает так же.

— Вам не станет от этого лучше. Я сказала, что окажу вам услугу, но дать вам еще выпить, — это медвежья услуга.

Пьянице нравилась такая любезность и забота. Он уже готов был вступить с ней в диалог.

— Но я не прошу вас давать мне пить, об этом мы не договаривались. Я просил вас выступить в роли моего представителя и принести мне выпивку, — победно заявил он.

— Нет, это только добьет вас.

— Я могу купить ее в любом другом месте. У меня есть два фунта, и я могу купить ее где пожелаю. Сейчас речь идет о том, что вы дали слово, а затем нарушили его. Вы сказали, что окажете мне услугу, а теперь отказываетесь.

Хелен вошла в маленький магазин, в котором не было лицензии.

— Бутылку сидра.

— Какого?

— Не знаю. Любого. Вон ту. — Она указала на красивую бутылку.

Снаружи пьяница прижался к витрине, пытаясь показать на другую бутылку.

— Вы покупаете ее для вон того алкоголика? — спросил ее молодой человек.

— Нет, для себя, — соврала Хелен.

Пьяница усиленно махал рукой в направлении какой-то другой бутылки.

— Послушайте, милая, не давайте ее ему… прошу вас.

— Вы продадите мне эту бутылку или нет? — Хелен могла ненадолго показать характер.

— Два восемьдесят, — сказал мужчина.

Хелен высыпала деньги, свои деньги, на кассу, и мужчина передал ей бутылку в бумажном пакете.

— Ну что, я сделала, что обещала?

— Нет, это крысиная моча, бутылка в красивой обертке, чтобы блестела с витрины, я это не пью.

— Ну и не пейте. — У нее на глазах навернулись слезы.

— И еще я не буду платить за это.

— Пусть это будет подарок. — Голос у нее дрожал.

— Как великодушно, — сказал он и стал пить прямо из бутылки, не доставая ее из пакета.

Хелен не понравилось выражение его лица. Этот человек накручивал себя зачем-то. Она с тревогой посмотрела на него и увидела, как быстро опустошается бутылка.

— Крысиная моча! — закричал он. — Разлитая в бутылки идиотами из магазина и названная алкоголем. — Он прислонился к витрине магазина и закричал: — Эй, вы, выходите и сами пейте эти помои!

Рядом с магазином стояли аккуратно сложенные коробки с яблоками, апельсинами, картофелем и грибами. Мужчина с почти пустой бутылкой из-под сидра стал разбрасывать их на дорогу.

Из магазина выбежали люди: двое схватили его, а один отправился искать полицейского.

— Спасибо большое, — сказал молодой человек, который продал Хелен сидр. — Вы очень помогли.

— Вы не слушали меня! — кричал мужчина, у которого около рта уже образовалась пена.

— Такие, как она, вообще никого не слушают, — говорил обозленный продавец, пытавшийся держать пьяного.

Хелен в ужасе отшатнулась и пошла прочь, стараясь не оглядываться на тот ужас, виной которого невольно стала. Но потом такие ситуации повторялись. Это происходило везде, где бы она ни оказалась.

Вернувшись в монастырь, она ничего не рассказала сестре Бриджит. Ей сложно понять. Мужчина мог разозлиться куда сильнее, если никто не купил бы ему выпивки. Он мог бы разбить витрину или ранить кого-нибудь. Но Хелен никому не станет рассказывать историю с печальным концом, иначе Бриджит будет смотреть на нее с сочувствием и думать, почему беда постоянно преследует Хелен, куда бы она ни направилась.

Это происшествие могло бы отложить день, когда Хелен должна была принять обет и стать послушницей монастыря. Почему сестра Бриджит все время отодвигала тот день, когда Хелен могла бы стать одной из них? Когда все будут относиться к ней серьезно? Она работала так же усердно, как и все остальные, она провела с ними три года… Почему они все равно считали, что она еще передумает?

Даже самые незначительные вещи заставляли их сомневаться насчет Хелен. Это ужасно несправедливо, и она не собиралась все усугублять рассказом про то, что она сейчас натворила. Они решат, что она виновата во всем.

Вместо этого она подумает о праздновании юбилея родителей и о том, чем она может помочь.

Конечно, у нее не было денег, так что в этом плане помощи от нее быть не могло. И кроме обета бедности, который она приняла, или, скорее, хотела принять, она еще в последнее время стала очень молчаливой, как будто выпала из повседневной жизни. И пусть она каждый день ходила на работу, как большинство сестер, но в отличие от Анны и мамы она не могла концентрироваться на материальных проблемах. И она не самая подходящая кандидатура, чтобы развлекать друзей и соседей. Возможно, она могла бы попробовать организовать что-нибудь наподобие мессы или службы. Но Хелен сомневалась, что старый священник из их прихода сможет провести службу на должном уровне.

Лучше уж оставить все Анне, у нее полно времени, чтобы все придумать. К тому же Анна становилась такой раздражительной, когда Хелен старалась помочь, так что лучше уж не делать ничего и говорить тихим голосом: «Да, Анна», «Нет, Анна». Так посоветовала сестра Бриджит. Ей очень хорошо удавалось говорить тихим голосом, и она учила Хелен говорить так же. Иногда его речь звучала глупо, а иногда лицемерно, но Бриджит говорила, что всех устраивает именно это. И порой Хелен думала, что она права.

Конечно, мама всегда хотела, чтобы о некоторых вещах недоговаривали или вообще молчали. Маме хотелось не просто чтобы говорили тихо, но чтобы была тишина. Возможно, она обрадовалась, если бы Хелен родилась глухонемой.

Но тут мысли Хелен оборвались, потому что она пришла в Сент-Мартинс — дом, где жили сестры. Бриджит никогда не называла его монастырем, хотя это был именно монастырь. Бриджит называла его просто Сент-Мартинс или дом. Она не ругала Хелен Дойл за то, что та называла это краснокирпичное здание, где жили и работали одиннадцать сестер, так формально.


Несса работала с молодыми мамами, большинству из них не было и шестнадцати. Она пыталась привить им хоть какие-то материнские навыки. У Нессы был ребенок, она сама его растила, но он умер в трехлетнем возрасте. Хелен не могла вспомнить, кто это был — мальчик или девочка. Остальные сестры не обсуждали это. Бриджит обычно работала в центре, куда привозили бездомных. Она кормила их и помогала мыть. Сестра Морин работала в центре реабилитации бывших заключенных. Прошли те дни, когда настоятельницы вытирали столы в надежде, что к ним зайдет епископ. Теперь они делали то, что велел им Бог, благо такой работы на улицах Лондона было достаточно.

Хелен сменила несколько работ с тех пор, как пришла в Сент-Мартинс. Она предпочла бы работать с сестрой Бриджит, управлять центром. Больше всего ей хотелось, чтобы Бриджит полностью передала бразды правления в ее руки, а сама время от времени наведывалась проверить, все ли в порядке. Тогда Хелен почувствует, что она действительно нужна, и ей не составит труда доказать всем, что она достойна стать одной из монахинь.

Она понимала, что для этого надо было принять обет послушания. Обет бедности и отказ от прелюбодеяния не были для Хелен проблемой. Она не собирается устанавливать законы и диктовать правила. Она сможет подчиниться правилам. Ей не нужны были деньги и украшения. Ей было смешно только от одной мысли об этом. Ну а что касается отказа от прелюбодеяния — ее опыт в обратном дал ей возможность убедиться, что она точно сможет выдержать и это. Она работала на кухне служанкой. Ей было непонятно, почему Бриджит не нравилось, когда она так называла свою работу. Ей было невдомек, что в наши дни люди используют это слово в шутку. Австралийцы работали в барах, ресторанах или просто прислуживали, и эта работа уже не считалась унизительной.

Хелен вздохнула, когда подумала о том, как много было проблем во взаимопонимании. Она вошла в Сент-Мартинс. В эти дни на дежурстве, как это называла Бриджит, стояла Джоан. Она услышала, как Хелен вошла, и позвала ее из кухни:

— Как ты вовремя, Хелен, я сейчас заберу у тебя все.

И тут Хелен вспомнила, почему у нее в руке болтались пакеты. Ей надо было по пути из дома зайти на рынок и купить подешевле все то, что осталось у продавцов. Именно за этим она направлялась в магазин без лицензии, где помогла одному мужчине побыстрее заработать цирроз печени. Ей дали три фунта на то, чтобы купить овощей, а она потратила половину из этого на сидр для алкоголика.

— Присядь, Хелен, это не конец света, — сказала Джоан, которая не знала всех подробностей, но уже понимала, что овощей в рагу не будет. — Садись, Хелен, и не плачь. Я сделаю тебе чашку чаю, как только почищу картошку. Мы приготовим картошку с сыром, это будет тоже очень неплохо.


Несса устала. Сегодня выдался на редкость плохой день. Восемнадцатилетняя мать сидела в углу и ревела, пока социальный работник и женщина-полицейский обсуждали ее судьбу. Ребенок будет жить благодаря Нессе, только какой жизнью?

Мать не появлялась в центре два дня подряд, и Несса стала беспокоиться. Дверь на лестничную клетку всегда была открыта, и, когда Несса вошла в квартиру, она чуть ли ни споткнулась о Саймона, который ползал по коридору. Повсюду были разбросаны пивные бутылки и банки. Пахло мочой, везде валялись обломки велосипеда и запчасти с острыми краями. Саймон спокойно полз по коридору по направлению к входной двери и уже совсем скоро мог бы оказаться на улице, где ни автомобилисты, ни велосипедисты не ожидали его на проезжей части. Он бы мгновенно погиб.

Но поскольку он все еще был жив, о нем позаботились: источающие ужасный запах подгузники были заменены, необходимые прививки сделаны, и даже поврежденный глаз вовремя залечен.

Мать не била его, в этом Несса была уверена, но она не в состоянии присматривать за ним. Когда его выпишут из больницы, за ним должен быть нормальный уход и забота. Забота длиною в жизнь. Забота с большой буквы.

Поэтому Нессе совсем не хотелось видеть слезы Хелен и слушать ее объяснения, так что она отрезала коротко:

— Значит, ты снова забыла купить овощи. Ну так что, Хелен? Давай просто поживем спокойно, это будет лучше всего.

Хелен перебила ее на полуслове:

— Я просто хотела сказать, что это моя вина, я не хочу, чтобы вы обвиняли сестру Джоан.

— Бога ради, Хелен, кто станет обвинять сестру Джоан или любую другую сестру? Просто забудь.

Так резко еще в Сент-Мартинсе, доме мира и любви, никто никому не отвечал. Сестра Джоан и сестра Морин удивленно смотрели вслед удаляющейся сестре Нессе.

Хелен взглянула на всех и расплакалась.


Сестра Бриджит, казалось, никогда не замечала напряжения, витавшего в воздухе. Такова особенность ее характера. Иногда Хелен казалось, что это ее слабость, невнимательность. Порой же она считала, что это скорее благословение.

Ни слова не было сказано о красных глазах Хелен или о ее заплаканном лице, когда все сели за стол, склонив головы в ожидании небольшой молитвы, которую прочитает сестра Бриджит. Никто ни слова не сказал и о бледном лице Нессы, хотя за столом шептались и поглядывали на нее чаще, чем на всех остальных. Всего их было одиннадцать, включая Бриджит, Старшую Матушку, которая никогда так себя не называла, но которую так звала Хелен. Бриджит всегда злилась на нее за это.

— Но разве ты ею не являешься на самом деле? — удивлялась Хелен.

— Мы все здесь сестры, община — наш дом, это не организация, где людям присваивают звания и назначают на должности.

Вначале было сложно, но спустя три года Хелен стала понемногу разбираться во всем и нашла свое место. Кусая губы, она поглядывала на остальных десятерых женщин, которые неспешно ели скромную пищу. Совсем скромную, после того как она забыла купить овощи.

Они безмятежно обсуждали все, что случилось с ними за день: с какими сложностями они столкнулись, какие приятные моменты у них были, сколько еще надо сделать. Бриджит сказала, что они не должны обсуждать свои проблемы за ужином, потому что дом согнется под тяжестью их забот и атмосфера станет невыносимо тяжелой. Тогда наступит депрессия, и они утеряют способность оказывать людям помощь, давать им возможность вздохнуть свободно. Монахини не могли позволить себе роскошь взять отпуск, но у них не было и груза тех настоящих серьезных проблем, который был возложен на социальных работников. Кроме того, сестры не обременены семьями, которые требуют времени, любви и заботы. Бриджит часто повторяла им, что такие небольшие общины монахинь, какая была у них, могли оказать огромную помощь людям. Единственное, чего они должны опасаться, — это углубляться в проблемы, чтобы не переоценивать свою значимость.

Хелен посмотрела на их лица. Несса все еще выглядела очень усталой, потому что у нее было больше забот, чем у остальных. Трудно поверить, глядя на них, что некоторые провели день в суде, отделении полиции, приюте или, как она сама, в химчистке.

Она радовалась, когда они смеялись над ее рассказом о том, как одна женщина пришла забрать пальто утром. Хелен должна была разбирать вещи, отправлять некоторые в починку, а остальные — в чистку. Любезные сотрудники разрешили им стирать вещи бесплатно в часы, когда было немного народу, и посетители не знали, что в одной стиральной машине с их одеждой полоскались обноски бомжей.

Женщина была очень настойчива.

— «Ничего зеленого. Я все время считала, что зеленый цвет приносит несчастье. Красный слишком вульгарный. В мое время только одна категория женщин носила красный. Можно сиреневое? Нет? Тогда лучше коричневое. Не то чтобы очень веселый цвет для весны, но все же».

И тут она глубоко вздохнула — у Хелен отлично получилось передать этот вздох, и все присутствующие это оценили.

— Хелен, по тебе плачет сцена, — с восхищением сказала Джоан.

— Ну, может, однажды она на нее взойдет, — непринужденно заметила Морин.

Лицо Хелен помрачнело.

— Но как я могу? Я буду здесь. Почему никто из вас не верит, что я останусь? — Ее губы дрожали.

Вмешалась сестра Бриджит.

— Ей подошло коричневое пальто, Хелен? — спросила она.

С большим трудом Хелен удалось продолжить рассказ:

— Еще женщина попросила какой-нибудь аксессуар, как будто была в магазине. В итоге я нашла для нее желтую шляпу с коричневым пером и отдала ей свою желтую брошь. Я сказала, что цветовая гамма подобрана отлично, а она кивнула, как королева-мать, подобрала свои четыре пакета с мусором и пошла назад на набережную.

— Хорошо, — одобрительно сказала Бриджит. — Если ты можешь сделать из этого нечто наподобие магазина одежды, это правильно, потому что эта женщина никогда не взяла бы ничего, если бы это было раздачей подаяний.

Остальные улыбнулись, и Несса улыбнулась тоже.

— Никто, кроме Хелен, так хорошо со всем этим не справляется, — сказала Несса, словно стараясь загладить свою вину. — Ты все время находишь общий язык с этими людьми.

Хелен почувствовала себя как дома.

Ей показалось, что она слышит, как Несса спускается посреди ночи по лестнице. В этом старом доме был слышен каждый скрип. Хелен уже была готова спуститься за ней, сделать себе какао и поболтать. Но она колебалась. Бриджит говорила, что когда кто-то расстроен, то ему в последнюю очередь нужно, чтобы к нему приставали с разговорами и предлагали свое сочувствие. Хелен слушала, но не соглашалась. Ей это было нужно. В ее семье папа всегда слишком усталый, мама слишком раздражена, Анна слишком занята, Брендон слишком отстраненный. Вот поэтому она нашла себе другую семью. У них всегда было время, чтобы сопереживать. В этом и состояла их работа — слушать.


Конечно, она должна спуститься и выслушать Нессу и, может быть, даже рассказать ей про пьяницу, про то, как это было ужасно. А может, и не должна. И пока Хелен решала, она услышала, как вниз спустилась сестра Бриджит. Она подошла к двери, чтобы послушать, о чем они говорили. Как ни странно, они говорили о саде, о том, что там нужно посадить. Бриджит говорила, что надо посадить кусты, потому что всем будет приятно сидеть около них и любоваться.

— Когда же ты наконец передохнешь? — спросила Несса с восхищением.

— Я часто отдыхаю. Это как если бы мы перезаряжали батарейки для радиоприемника, меня это наполняет энергией. Да и всех нас тоже.

— Кажется, ты никогда не устаешь, Бриджит.

— Нет, устаю. Я старею. Мне скоро будет сорок.

Несса рассмеялась:

— Тебе всего тридцать четыре.

— Сорок — это следующий рубеж. Я не расстраиваюсь, просто у меня уже не так много сил, как было раньше. Кто будет смотреть за садом, Несса? Я уже вся разваливаюсь, у меня все болит. А тебя нельзя отрывать от детей.

— После сегодняшнего дня меня можно оторвать от них легко. Не то чтобы я осуждала…

— Тихо! И кого мы будем просить заниматься этим? Это сложная работа, ты же знаешь, как вырастить из маленького существа спокойного и доброго человека.

— Хелен сможет? — неуверенно спросила Несса.

Хелен почувствовала, как покраснела.

— Конечно, она сможет, у нее богатая фантазия, только вот… — Бриджит говорила тоже неуверенно.

— Только вот она потеряет интерес очень скоро, как это было с растениями, которые мы купили, а ей стало неинтересно, и они все завяли. Ты об этом говоришь?

Тут Хелен почувствовала злость, наполнявшую ее.

— Нет, я просто не хочу, чтобы она думала, что мы поручаем ей делать то, что не входит в наши обязанности.

— Но это и есть наши обязанности, разве не так? — воскликнула Несса.

— Ты это знаешь, я это знаю, а Хелен не знает. В любом случае мы посмотрим. Пошли, Несса. Если такие старухи, как мы, должны послужить общине, то нам необходимо хоть немного поспать. — Сестра Бриджит рассмеялась своим добрым смехом.

— Спасибо, Бриджит.

— Но я ничего не сделала, ничего не сказала.

— Все дело в том, как ты это делаешь, как говоришь. — Очевидно, что Несса почувствовала себя намного лучше.

Хелен долго стояла, прислонившись к двери. Они думают, что она ничего не доводит до конца. Ну, так она покажет им, она им докажет. Она одна вручную перекопает весь сад, она сделает его чудесным местом, где они все будут сидеть и любоваться тем, что сделала сестра Хелен, которая знала не хуже остальных, что все, что делается в общине, было не менее важно, чем то, что делается за ее пределами. Тогда им придется позволить ей принять обет. И тогда она окончательно станет частью их мира. Под их защитой. Под защитой от кого бы то ни было.

Как и все, за что бы ни бралась Хелен, сад тоже имел плохие и хорошие стороны. Хелен нашла троих парней, которые сказали, что помогут сестрам с тяжелой работой. Они принесли лопаты и другие инструменты. Сестре Джоан она сказала, что они хотели так много чая и хлеба с маслом, что для этого им придется открыть новую статью расходов. А еще они интересовались, не подадут ли им чего-нибудь на обед. Сестра Джоан ответила, что все монахини едят вечером, но, опасаясь, что добровольцы побросают работу, она кинулась в магазин за дополнительной едой.

Через три дня сестра Бриджит поблагодарила их и сказала, что они больше не могут злоупотреблять их добротой. Но ребята уже настолько привыкли к хорошей еде и монашеской благодарности, что совсем не собирались оставлять начатое дело.

Когда они оставили монастырь, там был настоящий бардак: вся земля была перекопана, но никакого плана у Хелен так и не было. Но Хелен не сдавалась. Она стала копать, пока не заработала мозоли на ладонях, а все свободное время проводила в книжных магазинах, где читала учебники по садоводству. Она усвоила, чем различаются типы почв, и каждый вечер рассказывала сестрам о том, что растения бывают разных полов.

— В школе нам никогда об этом не говорили, — загадочно начинала она. — Но это то, что надо знать, чтобы отличать мужской пол от женского в саду.

— Будем надеяться, что после твоей усердной работы растения действительно будут размножаться, — сказала сестра Бриджит. — Ты делаешь потрясающую работу, Хелен, не знаю даже, откуда ты берешь всю эту энергию.

Хелен покраснела от удовольствия. Она потом вспоминала эти слова, когда пришло время первых трудностей с растениями. Одна милая женщина, которая говорила, что восхищается деятельностью сестер, хотя сама даже не была католичкой, принесла в подарок несколько саженцев. Раскрасневшаяся от усердной работы в саду, Хелен в тот вечер рассказала остальным, как сильно им всем повезло. Ведь эти растения стоили целое состояние. Никто из сестер даже не подозревал, какие цены в садоводческих магазинах.

Только она закончила свой рассказ, как стало известно, что саженцы на самом деле были выкопаны из городского парка и сада при отеле. Разгорелся спор, у каждой стороны были свои аргументы. Хелен вначале сказала, что не выдаст имя своей благодетельницы, но в разгар спора она проговорилась полицейским, что мисс Харрис не была способна нарочно выкопать растения, что она была совсем иным человеком. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, кто вор. У мисс Харрис и раньше были проблемы с законом. Известная в полиции под именем Красная Шапочка, мисс Харрис позднее уже «преподносила в подарок» другой общине вещи, украденные из прачечной.

Только Хелен могла вляпаться в такую историю, вздыхали монахини. Только Хелен могла впутать всех остальных, подумала Бриджит, но ничего не сказала.

Хелен поняла, что посвящать весь свой день работе в саду она не может. Даже после того, как ей удалось убедить остальных, что впредь она будет обходиться без посторонних пожирателей монашеских ужинов и воров, работа в саду оставалась только формальной. Она была полна решимости проявить себя по полной и пообещала, что начнет половину своего времени посвящать работе служанкой, а половину — каким-нибудь другим занятиям.

Это работало. Или, по крайней мере, так казалось. Все уже привыкли к тому, что Хелен не вытерла стол или не сняла с веревки белье, когда начался дождь. Они знали, что Хелен никогда не следила за тем, закончилось ли у них мыло или крупа. Но она очень хотела помочь.

Она отвечала на телефонные звонки и чуть менее успешно помогала, когда кто-то заходил, чтобы позвонить. Именно поэтому она застала Ренату Квигли, когда та зашла к дежурной сестре. Высокая брюнетка лет тридцати с небольшим, она была пятнадцать лет замужем за Фрэнком Квигли.

Что ей было нужно и как она узнала, что Хелен находится в Сент-Мартинсе? Хелен слышала, как стучит сердце, как каждое его биение отзывается у нее в голове. И в то же время ее словно окатили ледяной водой.

Она не общалась с Ренатой со дня свадьбы, но, конечно, видела фотографии в журналах и в проспектах, которые приносил папа. Миссис Фрэнк Квигли, в девичестве Рената Палаццо, в окружении кавалеров на скачках, вручающая приз лучшему подмастерью, возвращающаяся с благотворительного аукциона.

Она выглядела гораздо лучше, чем представляла себе Хелен. У нее была кожа — как сказала бы мама — цвета слоновой кости, на которой особенно эффектно выделялись ее темные глаза, а блестящие волосы аккуратно уложены в дорогом салоне. Шарф, заколотый золотой брошью, задрапирован так, словно он был частью ее зеленого платья. В руках она держала маленькую зеленую сумку с золотыми квадратами.

— Могу ли я поговорить с дежурной сестрой?

Хелен посмотрела на нее, открыв рот. Рената Квигли не узнала ее. Вдруг она вспомнила какое-то старое кино, в котором красивая актриса сказала в камеру: «Никто не смотрит на лицо монахини». Эта фраза ужасно злила сестру Бриджит. Но только сейчас Хелен поняла, как она точно передает реальность. На пороге стояла Рената Квигли, смотрела ей прямо в глаза и не узнавала ее, Хелен, дочь Дейдры и Десмонда Дойл, друзей ее мужа. Хелен, которая была причиной стольких проблем. Но, может, Рената и не знает? С ужасом Хелен подумала, что ей ничего тогда не рассказали.

Думая обо всем этом, Хелен так и продолжала стоять на пороге — девушка в сером свитере и длинной юбке, с крестом на шее, волосами, туго затянутыми в хвост, с лицом, перепачканным после работы в саду. Так, может, она даже не похожа на монахиню. Было ясно, что у Ренаты не возникает никаких воспоминаний, когда она смотрит на нее.

— Мне жаль, но позвать некого, — сказала Хелен, немного придя в себя.

— Вы же из общины? — неуверенно спросила Рената.

— Да. Я из Сент-Мартинса, я одна из сестер. — Это с трудом походило на правду, но Хелен не собиралась отпускать Ренату Квигли, пока не выяснит, зачем она пришла.

— Все слишком сложно, — сказала Рената.

Хелен едва сдержала улыбку.

— Проходите, садитесь и расскажите мне, зачем вы пришли, — пригласила ее Хелен.

И она отошла, чтобы пропустить жену Фрэнка Квигли в Сент-Мартинс, в свой дом.

Это лицо. Это вытянутое лицо с высокими скулами, с темными глазами, которое Хелен Дойл знала так хорошо. Она вспомнила, как ее мама говорила, что вскоре она станет толстой, что все эти толстые итальянки с двойными подбородками когда-то были стройными девушками с вытянутыми лицами. Вначале они все сидят на диетах — вот и все. Когда Хелен была ребенком, ее раздражали эти разговоры. К чему все это? Зачем мама так старалась раскритиковать, зачем так выискивала недостатки?

Но потом, когда Хелен смотрела на фотографии, она желала, чтобы ее лицо было похоже на лицо Ренаты, чтобы у нее тоже были ямочки на щеках, золотистая кожа, а не круглое лицо и веснушки. Она бы все отдала за такие же темные волосы и сережки, чтобы выглядеть не как беженка, а как принцесса. Как Рената Палаццо Квигли.

— Я пришла… Я пришла потому, что слышала, что сестра Бриджит здесь… Я подумала, что… — Она остановилась.

— Наверное, можно сказать, что я замещаю сестру Бриджит, — сказала Хелен. Это было вполне правдоподобно. Ведь она вела хозяйство, когда никого не было. — Я с радостью сделаю все, что смогу.

Хелен гнала прочь другие мысли. Она закрыла платком фотографию Ренаты Квигли в серебряной рамке, что стояла у нее на столе. Она спрятала фотографию Фрэнка Квигли со слезами на глазах. Она думала только о том, что происходит сейчас. В Сент-Мартинс пришла за помощью женщина. Сестры Бриджит не было, поэтому Хелен оставалась за главную.

— Просто вы так молоды, — неуверенно сказала Рената.

Хелен ставила чайник. Она остановилась и посмотрела на Ренату:

— Да нет же, я гораздо опытнее, чем вам может показаться.

Она посмотрела на нее свысока. Неужели она и впрямь сказала эти слова жене Фрэнка Квигли?

Хелен вспоминала то время, когда папа потерял работу, и все всплывало у нее перед глазами. Это была черная полоса в их жизни. Война разгоралась каждую ночь, и мама не переставала повторять, что они не должны ничего рассказывать.

— Но почему? — спросила Хелен. Ей было невыносимо осознавать, что ее брат и сестра смогли смириться с таким положением вещей. — Почему это должно быть секретом? Это ведь не папина вина, что он остался без работы. Он может устроиться на другую работу. Папа сможет устроиться на любую работу.

Она до сих пор помнила, как мама шлепнула ее.

— Твой папа не хочет любую работу. Он хочет вернуться на работу к Палаццо. И он вернется, а до тех пор вам надо помалкивать. Ты меня слышишь, Хелен? За пределами этого дома ни слова не должно быть сказано. Все должны думать, что ваш папа продолжает работать у Палаццо.

— Но как он будет зарабатывать деньги? — поинтересовалась Хелен.

Это был разумный вопрос. До сих пор она ни разу не пожалела о том, что задала его, хотя жалела о многом, что делала или говорила. Анна ничего не ответила, как она потом объяснила, чтобы было спокойнее. Брендон промолчал, потому что Брендон всегда молчал. Но Хелен не могла промолчать. Ей было шестнадцать, она училась в последнем классе. У нее были отнюдь не одни пятерки, как у Анны, хотя она считала, что во многом куда умнее сестры. Нет, Хелен узнает мир, она попробует все, приобретет разный опыт. Она была очень жизнерадостна, некоторые считали, что в свои шестнадцать она выглядела гораздо моложе, а другие полагали, что она вела себя как двадцатилетняя.


Фрэнк Квигли понятия не имел, сколько лет ей было, когда она пришла к нему в офис. Этот цербер, мисс Кларк, как обычно, охраняла его. Хелен подумала, работала ли она все еще там? Это было так давно. Конечно, она уже и не мечтала о том, что мистер Квигли посмотрит на нее, заглянет ей в глаза и скажет, что она так красива без очков.

Хелен тогда оставила свитер в раздевалке, расстегнула пуговицы на блузке, чтобы выглядеть постарше. Женщина-цербер впустила ее. Мало кто мог противостоять ее напористости, когда она этого хотела. Объяснение за объяснением, а она все ближе продвигалась к заветной двери, и, прежде чем цербер поняла это, Хелен была уже в кабинете.

Она была возбужденная и раскрасневшаяся.

Фрэнк Квигли удивленно посмотрел на нее:

— Так-так, Хелен Дойл, я так полагаю, ты здесь быть не должна.

— Я знаю, — рассмеялась она.

— Ты должна быть в школе, а не врываться в чужие офисы.

— Да я многое делаю из того, чего не должна делать.

Она села на угол его стола и стала раскачивать ногами. Он смотрел на нее с интересом. Она знала, что правильно сделала, что пришла сюда. Молчание на Розмери-Драйв было неправильным. Нужно было оказать сопротивление.

— Чем могу быть полезен? — спросил он шутливым тоном. Он был весьма привлекателен. Немного староват, возраста ее отца, но только совсем другой.

— Мне кажется, вы могли бы пригласить меня на обед, — сказала она. Именно так говорили по телевизору и в кино. У них получалось, у нее тоже должно получиться. Она улыбнулась ему, и смелости в этой улыбке было гораздо больше, чем у нее внутри.

— На обед? — Он рассмеялся. — Боже мой, Хелен, уж не знаю, что, ты думаешь, мы тут делаем… — Он запнулся, глядя на ее расстроенное лицо. — Я не обедал уже несколько лет.

— А я никогда, — сказала Хелен.

Вот и все. Они пошли в итальянский ресторан, в котором было темно, как ночью, и на столах стояли свечи. Каждый раз, когда Хелен пыталась поднять вопрос о своем отце, он умело избегал ответа. Но она знала, что в этих фильмах про большие дела переговоры наступали за чашкой кофе. Но кофе не было, вместо него подали «Замукку», рисовый ликер, в котором было кофейное зернышко. Официант поджег его. Хелен никогда не видела ничего подобного.

— Это как торт на день рождения для взрослых.

— Для семнадцати лет ты уже достаточно взрослая. Или ты старше? — спросил Фрэнк.

Это сыграет ей на пользу. Раз он думает, что ей больше шестнадцати, он будет слушать ее более внимательно.

— Почти восемнадцать, — солгала она.

Но время поговорить так и не наступило. Он смотрел на нее с восхищением, трепал ее за щеку и проверил при свете свечи, не осталось ли следов вина около рта.

— Я не собираюсь в школу, — уверенно сказала Хелен. Она посмотрела Фрэнку Квигли прямо в глаза. — Я знаю это, и вы это знаете.

— Я надеялся на это. — Его голос звучал странно. Что-то было в том, как он гладил ее по щеке и волосам, что делало разговор об отце сложным. Хелен подумала, что поднимать эту тему не стоит. Она вздохнула с облегчением, когда он предложил вернуться к нему, чтобы продолжить разговор в нормальной обстановке.

— Вы имеете в виду — в офис? — неуверенно спросила она. — Цербер постоянно будет перебивать.

— Я имею в виду не офис. Я знаю это, и ты знаешь.

— Я надеялась на это, — повторила она его слова.

Квартира была в шикарном доме. Мама всегда говорила, что не понимает, почему Фрэнк Квигли не купил себе весь дом, когда женился. Но тогда у него, наверное, были виды на здание побольше с окнами во всю стену, большими дверями и роскошным садом. Как в доме Палаццо. Но мама не знала, какая красивая у него квартира. Ее было трудно назвать квартирой. Она располагалась на двух этажах. На балкон, где стоял стол и несколько изящных стульев, вела аккуратная лестница. Они прошли через гостиную и вышли на балкон посмотреть вид. И у Хелен екнуло сердце, когда она поняла, что обратно они пойдут через спальню.

Ее рука автоматически схватилась за горло, как бывает, когда испытываешь чувство страха.

— Твоя жена? — спросила она.

Потом, когда она тысячу раз прокручивала случившееся, она думала, что могла бы сказать то, что должна была озвучить. И как так получилось, что единственное, что она сказала, было то, что показывало, как сильно она хочет, только вот боится, что ее поймают.

— Ренаты здесь нет, Хелен, — тихо сказал Фрэнк Квигли. — Ты знаешь это, я знаю это, как мы оба знали, что ты не вернешься в школу.


Она слышала, что это неправильно, — пытаться стереть из памяти то, что на самом деле произошло, а ты притворяешься, что этого не было. Хелен было все равно, правильно это или нет, она изо всех сил старалась забыть все, что случилось тогда.

Время, которое уже не вернуть, его взгляд, полный гнева и удивления, когда она в первый раз отшатнулась от него.

Было быстро, больно, страшно, что он потеряет контроль над собой и убьет ее. Потом он сидел бледный на другом краю кровати, опустив голову на руки, раздетый и смешной. Она лежала на другом краю рядом с фотографией Ренаты в серебряной рамке. Она молчаливо осуждала то, что произошло на супружеском ложе.

Хелен смотрела на икону Девы Марии, чтобы не видеть, как плачет друг ее отца Фрэнк Квигли, чтобы не смотреть на белые простыни, испачканные кровью, и не думать, что он сделал ей больно, что ей, возможно, придется идти к врачу.

Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она пошла в ванную привести себя в порядок. Кажется, кровотечение остановилось. Она оделась и воспользовалась тальком Ренаты, который был не в обычной банке, а в большой стеклянной миске.

Когда она вышла, Фрэнк был одет, но по-прежнему бледен.

— Постель… — начала было она.

— Забудь про чертову постель.

— Но я могла бы…

— Ты и так сделала достаточно.

Глаза Хелен наполнились слезами.

— Я сделала достаточно? Я всего лишь пришла к тебе поговорить о моем отце, о том, почему он уволен. Это ты сделал. — Она махнула рукой в сторону кровати.

— Твой отец. Боже, ты сделала это все, чтобы Десмонд вернулся на свою жалкую работу. Ты станешь шлюхой, чтобы вернуть жалкое место в магазине своему отцу?

— Это не жалкое место. — Хелен покраснела от злости. — Он был там важным человеком, а теперь он уволен, и мама говорит, что мы никому не должны рассказывать, никому: ни родственникам, ни соседям, а он будет уходить каждый день из дома, как будто на работу…

Фрэнк смотрел на нее и не верил.

— И он ходит. А я хотела пообедать с тобой, хотела рассказать тебе, как это все плохо, потому что вы с папой были друзьями, когда вы вместе учились в школе, вы вместе карабкались по горам, он мне рассказывал, а ты женат на дочке босса и все такое… И это все, что я хотела, я не шлюха, я ни с кем никогда не спала, и с тобой тоже не собиралась. Я же не знала, что ты влюбишься в меня и все это случится, а теперь ты говоришь, что это я все натворила. — И она разрыдалась.

Он обнял ее и прижал к себе.

— Боже правый, ты всего лишь ребенок, что же я натворил…

Она немного поплакала ему в рубашку. Он отстранил ее, в его глазах стояли слезы.

— Я никогда не смогу ничего исправить. Я не могу выразить словами, как мне жаль. Если бы я знал, я бы никогда…

Я был уверен, что ты… но это уже не имеет значения. Сейчас значение имеешь только ты.

Хелен подумала, всегда ли он любил ее или только сейчас. Люди порой влюбляются так легко.

— Нам придется забыть об этом, — сказала она, зная, что в таких ситуациях контроль должна взять в руки женщина. Мужчина не сможет противостоять соблазну и искушению. Для Хелен никакого искушения не было.

— Это произошло, это нельзя забыть, я сделаю все, чтобы тебе стало легче.

— Да, но мы не можем видеться, это было бы нечестно, — сказала она и посмотрела на портрет Ренаты.

— Конечно нет.

— И мы никому не расскажем, это останется между нами. — Она все еще думала, что это игра.

— Боже, ну конечно нет.

— А что с моим отцом? — она говорила без всякой вины, что может задеть чьи-то чувства.

Она видела, как лицо Фрэнка Квигли пронзила боль.

— Твой отец получит работу. Он сказал мне, что ему не нужна работа, что у него достаточно предложений, что он не ищет места. Его вернут в «Палаццо», но не сегодня, мне надо поговорить с Карло. Такие вещи надо делать аккуратно, на это потребуется какое-то время.

Хелен кивнула.

— А ты, Хелен? С тобой все будет хорошо? Ты сможешь меня простить?

— Конечно, мы просто не поняли друг друга. — Она отвечала с легкостью, словно хотела поскорее уйти.

— Да, именно так все и было. Хелен, послушай меня, пожалуйста. Я хочу сказать, что так будет не всегда. Будет приятно и… — Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить ей, что занятия любовью не всегда будут такими ужасными, но с тем же успехом он мог бы говорить со стеной.

— Ты уверен, что я не могу ничего сделать с простынями? Я могла бы постирать их.

— Нет.

— Но что ты скажешь?

— Прошу тебя, Хелен.

— Можно я пойду, Фрэнк?

Казалось, он не мог решить.

— Я отвезу тебя.

Но по его лицу было видно, что он не понимал, куда ему везти ее.

— Все нормально, я доеду на автобусе, я знаю, где нахожусь. Я поеду домой и скажу, что плохо себя чувствую. В какой-то степени это правда. — Она рассмеялась. — Только послушай, Фрэнк, у меня нет денег на автобус, ты не мог бы…

Она не понимала, почему по щекам Фрэнка Квигли текли слезы, когда он протягивал ей монеты.

— Фрэнк, — сказала Хелен, смеясь, — я не ребенок. Мне на прошлой неделе исполнилось шестнадцать. Я взрослая. Я смогу добраться до дому на автобусе.

Она ушла, потому что не могла вынести выражения его лица.

Конечно, он должен был держаться подальше от их дома, а то вдруг не сможет контролировать себя. Так она говорила себе.

Она не помнила, чтобы после этого случая он приходил к ним домой на Розмери-Драйв. Он всегда находил причину: то у него была конференция, то он уезжал за границу, потому что они с Ренатой решили навестить ее родственников в Италии. Он всегда извинялся. Мама говорила, что он возгордился, но все же хорошо, что им не приходится ходить к нему и просить, чтобы он по старой дружбе вернул отца на работу. В конце концов, мистер Палаццо сам попросил его вернуться, сказав, что нельзя так разбрасываться ценными сотрудниками.

Хелен так и не поняла, знал ли папа, что помог ему Фрэнк. Говорить с папой было сложно, он оградил себя стеной. Последние месяцы в школе тянулись бесконечно. Ей казалось, что с того дня мир перевернулся. Она все время боялась, что ее неправильно поймут. Однажды, когда учитель пения попросил ее спуститься в кладовку и помочь ему принести ноты, она начала кричать. Мужчина даже не притронулся к ней, но у нее случился приступ клаустрофобии. Она решила, что он подумает, будто она намеревалась соблазнить его, сделает ей больно, а потом обвинит в случившемся ее. В итоге он ее действительно обвинил, сказав, что она неврастеничка и истеричка, что она создает проблемы и что, даже если в мире вообще не осталось бы женщин, он все равно пальцем до нее не дотронулся бы.

Директор школы согласился с ним и спросил Хелен, почему она начала кричать, если она сама признала, что он даже не пытался дотронуться до нее. Хелен сказала, что не знает, что, должно быть, она потеряла контроль над ситуацией, и если бы она не закричала, что-нибудь могло бы произойти, и потом было бы уже поздно.

— С тобой случалось что-нибудь подобное раньше? — спросил директор, который совсем не собирался сочувствовать Хелен. Хелен Дойл всегда была сложным подростком. Она постоянно создавала уйму проблем.

Хелен неуверенно сказала, что нет. Директор вздохнул:

— Могу уверить тебя, что это будет происходить с тобой и впредь. Дело в тебе. В твоей жизни еще будет много ситуаций. Но ты должна контролировать свои действия.

Это прозвучало как приговор. И через какое-то время Хелен решила стать монахиней.

И вот сейчас она была почти монахиней. Но сестра Бриджит постоянно говорила, что для нее монастырь — убежище, место, в котором можно спрятаться, а эти времена уже давно миновали.

В Сент-Мартинсе Хелен была защищена. Даже когда она сварила кофе и села напротив красавицы Ренаты, которая смотрела на нее, как тогда с фотографии в серебряной рамке, она чувствовала себя защищенной. Защищенной от воспоминаний и страха.

— Расскажите мне, что вы хотите, и мы посмотрим, что можно сделать, — сказала она, с улыбкой, за которую все так полюбили сестру Хелен.

— Все очень просто, — проговорила Рената, — мы хотим ребенка.

Вот так просто. И грустно. Хелен налила ей чашку кофе и стала слушать. Фрэнк был очень стар в свои сорок шесть. Слишком стар. Как ни смешно, но в приютах к нему отнесутся негативно. И еще у него не самое крепкое здоровье — кое-какие проблемы с сердцем, ничего серьезного — обычные трудности, как у всех бизнесменов. Биологические родители имеют право рожать детей в любых условиях, как бы ужасны они ни были, а приемные должны создать условия идеальные.


Рената и раньше слышала об этом. Вот только если бы она смогла встретить правильного человека, наверняка ребенка можно было бы взять в настоящую семью, где будут любить этого мальчика или девочку, как своего собственного. Наверняка такое было возможно. В ее глазах застыла мольба. Хелен взяла в свои руки руку женщины, которая однажды смотрела на нее с фотографии в серебряной рамке.

Она сказала Ренате, что они встретятся через неделю, когда она поговорит с нужными людьми. Она подумала, что не стоит советоваться с сестрой Бриджит. Сестра Бриджит должна действовать в рамках закона. Лучше уж Хелен пока сама разберется. Ведь так можно? Можно.

Она никому не рассказала о визите Ренаты. Сестры заметили, что она взволнована, поэтому Хелен развлекала всех рассказами, как продвигались дела в саду.

— Кто-нибудь звонил? — спросила Бриджит.

— Нет, никто не звонил. Ну, то есть как обычно.

Хелен старалась не смотреть в глаза. Впервые за время своего пребывания в Сент-Мартинсе она откровенно солгала. Ей стало нехорошо от этого, но, в конце концов, это на благо.

Если бы она только смогла это сделать, то, что надеялась сделать, тогда уже даже в двадцать один она сказала бы, что ее жизнь была не напрасной.

Настала очередь Нессы дежурить на кухне. Несса была тем человеком, который считал, что общаться с Хелен невыносимо. Естественно, что, когда они работали вместе, Хелен старалась не попадаться ей на глаза. Но в этот раз она просто повисла у нее на шее.

— Несса, что происходит, если дети рождаются у совсем безнадежных матерей? Ты не думаешь, что нужно с самого начала отдать их в правильные семьи?

— То, что думаю я, никого не интересует, потому что не я правлю этим миром. — Несса была кратка. Она мыла полы, и Хелен мешала ей.

— Но разве ребенку не будет лучше при этом?

— Хелен, я только что вымыла здесь.

— А тебе всегда надо записывать, кто родился? У любых матерей?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, тебе всегда надо регистрировать ребенка и говорить, кто его родители?

— Нет, не всегда.

— А почему?

— Потому что обычно этим должна заниматься не я. Это зависит от разных обстоятельств. Хелен, как думаешь, если ты все равно ничего не делаешь, то, может, уйдешь с кухни, чтобы я могла вымыть пол?

— А бывает так, что ребенка вообще не зарегистрировали?

— Это как?

— Не знаю.

Хелен расстроилась. Она надеялась, что был такой промежуток времени, когда никто не знал, что это за ребенок и откуда он взялся. Она не понимала, как государство ведет учет своих граждан: кто рождается и кто умирает.

— А подкидыши? Дети, которых находят в телефонных будках, в церквях, что становится с ними?

Несса с беспокойством посмотрела на нее:

— Хелен, не говори, что ты нашла ребенка.

— Нет, а если бы нашла, его надо было бы регистрировать?

— Нет, Хелен, конечно нет. Если ты найдешь ребенка, то можешь одевать его как куклу, кормить, когда вздумается, пока тебе не захочется делать ничего более интересного.

— Почему ты так несправедлива ко мне, Несса? — спросила Хелен.

— Потому что я вообще несправедлива.

— Ты не можешь, ты же монахиня. И к остальным ты относишься не так.

— Да, ты права. Самое плохое — это то, что ты относишься так не ко всем, а лишь к избранным.

— А почему ты избрала меня? — Казалось, Хелен ничуть не обиделась, ей было интересно, просто интересно.

Нессе было стыдно.

— Бога ради, я просто несдержанна. Я ненавижу мыть этот чертов пол, а ты так молода и беззаботна, ты можешь делать все, что захочешь. Мне жаль, Хелен, прости меня, я всегда прошу у тебя прощения.

— Я знаю, ты не первая. Должно быть, я заставляю людей проявлять себя с плохой стороны.

Сестра Несса смотрела ей вслед, когда Хелен медленно направилась в сторону сада. В ее словах было что-то необычное, они еще долго звучали в голове у Нессы.


Хелен позвонила Ренате Квигли. Тот же адрес, та же квартира, должно быть, та же кровать. Она сказала, что все еще наводила справки, однако все было не так просто, как она полагала.

— Я никогда не думала, что это просто, — вздохнула Рената. — Но каким-то образом все начинает работать, и потихоньку все складывается, особенно если такие добрые люди, как вы, сестра, берутся помочь.

Холодная дрожь пронзила Хелен Дойл, когда неожиданно она поняла, что встретится лицом к лицу, с Ренатой и Фрэнком Квигли на праздновании серебряной свадьбы своих родителей. Фрэнк Квигли был свидетелем их бракосочетания в те далекие дни, когда они с отцом были равны.

Но все изменилось с тех пор.


С садом было покончено, и он уже не требовал заботы. Сестра Джоан любила проводить время в химчистке. Она ловко работала с иголкой, могла легко переставить пуговицы на куртке для старика, сделать комплимент, сказать, как обновка ему к лицу.

А для Хелен не нашлось подходящего места, не было стоящей работы.

Она снова спросила сестру Бриджит, когда ей можно будет принять обет.

— Очень жестоко не пускать меня, серьезно, я уже давно с вами, вы не можете сказать, что это временная прихоть! — Она плакала и умоляла.

— Ты торопишься, Хелен, — сказала Бриджит. — Я говорила тебе, здесь не так, как в фильмах, где люди идут в монастырь, чтобы найти спокойствие, это место, где все работают. Ты должна прийти сюда, уже обретя спокойствие.

— Но я нашла его, — настаивала Хелен.

— Нет, ты боишься жить с настоящими людьми, именно поэтому ты с нами.

— Вы самые настоящие, я правда никогда не встречала людей, с которыми мне было бы так хорошо, как с вами.

— Это еще не все. Мы прячем тебя от чего-то. Так не может продолжаться, это не наша задача. Если это мужчина, или секс, или соблазн денег… мы все смогли пройти через подобные испытания. Ты все еще скрываешься от чего-то.

— Полагаю, это немного связано с сексом.

— Так ты не должна прятаться от этого, — рассмеялась Бриджит. — Возвращайся в обычный мир, я прошу тебя, Хелен, хотя бы на несколько лет. Не теряй связи с нами, и если ты все еще будешь думать, что твой дом здесь, то возвращайся, мы снова посмотрим на тебя. Я правда думаю, что тебе стоит уйти. Для твоего собственного блага.

— Вы действительно просите меня уйти?

— Я предлагаю. Но ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что для тебя это не настоящий мир? Если бы он был настоящим, я бы помогла тебе, а ты прячешься здесь.

— Позволь мне остаться еще ненадолго, пожалуйста.

— Оставайся до юбилея свадьбы своих родителей, — неожиданно сказала Бриджит, — а потом мы посмотрим.

Хелен вышла из кабинета сестры Бриджит еще более расстроенная, чем когда-либо ранее. Она выглядела такой подавленной, что сестра Несса спросила, не хочет ли она помочь ей с молодыми мамами. Впервые она пригласила ее. Хелен пошла с ней и по пути не проронила ни слова.

— Не расстраивайся, Хелен, — предупредила ее Несса, — мы не должны выносить суждения, мы должны помогать.

— Конечно, — сказала Хелен.

Она была абсолютно равнодушна, как если бы сидела на антидепрессантах, и Несса уже начала побаиваться за нее. Но Хелен вела себя спокойно и не перечила. Она делала все, о чем бы ее ни попросили. Она ходила домой к тем женщинам, которые не пришли сами. Несса очень переживала за малыша Саймона, который чуть не выполз на переполненную машинами проезжую часть.

Позднее Несса попросила Хелен проведать Ивонн, которая была на восьмом месяце. Ее старшая дочь, красивая девочка с глазами отца-ямайца, который бросил их, и шотландским акцентом матери, которая родила ее в шестнадцать лет, встретила Хелен на пороге.

— Мама ушла делать пи-пи, — объяснила она.

— Прекрасно, — сказала Хелен и вошла в дом вместе с ребенком.

Из ванной раздавались стоны и крики матери.

Хелен вдруг осмелела.

— Тебе будет лучше остаться в комнате, — обратилась она к девочке и пододвинула к двери комод, чтобы ребенок не вышел из комнаты.

В ванной, где она собиралась помочь девушке после выкидыша, как она полагала, стоял сильный запах рома. Ванная вся была залита кровью, раздавался плач ребенка. Хелен вызвала «скорую помощь»…


Ивонн не помнила ничего из того, что случилось, потому что была абсолютно пьяна. Она сказала, что потеряла ребенка и хотела смыть его в унитаз. Врач из бригады «скорой помощи» оказался очень добрым и заботливым. Женщину аккуратно положили на носилки и даже заглянули в унитаз. Позже врач рассказывал о случившемся:

— Она сказала нам, что у нее подходили сроки рожать, так что она не могла избавиться от ребенка. Но Хелен, эта юная девушка с ясными глазами, оказалась социальным работником в центре матери и ребенка и живет в монастыре Сент-Мартинс. Когда она вошла в квартиру, то услышала крики, а потом увидела залитую кровью ванную комнату. Трехлетняя девочка, казалось, подтвердила ее слова, сказав, что мама ушла делать пи-пи с самого утра, а потом пришла Хелен и долго ждала, когда ей откроют дверь.

Несса, бледная как смерть, заставлявшая себя не думать, что этого бы не случилось, пошли она кого-нибудь другого, а не Хелен, подтвердила, что с тех пор, как Хелен ушла, прошло много времени. Хелен позвонила и сообщила, что в квартире что-то происходит, но она сможет со всем справиться, если убедит ребенка открыть ей дверь. Она звонила из соседнего магазина, куда зашла купить бутылку молока, потому что подумала, что потеряет сознание, представляя, что может происходить в квартире.

Той ночью, когда Ивонн отвезли в больницу, а ее трехлетнюю малышку оставили на время в приюте, пока ей не будет оказана соответствующая помощь, Хелен сказала сестре Бриджит, что ей не по себе и она хочет пойти прогуляться.

— Ты уже прогуливалась, ты сто раз выходила в сад, — напомнила сестра Бриджит.

— Я хотела убедиться, что там все в порядке.

Она аккуратно взяла маленький сверток — мальчика, который унаследует миллионное состояние Палаццо. Она завернула его в полотенце и в одну из своих ночных рубашек. И еще она взяла голубое одеяло, которое обычно висело на спинке ее стула, завернула сверток в него и затем вышла через задние ворота Сент-Мартинса. Хелен быстро шла, пока ноги могли нести ее. Потом она зашла в магазин, где ее никто не мог узнать, и позвонила Ренате.

— Он у меня, — сказала она.

— Кто это? Кто у вас?

— Рената, это сестра Хелен из Сент-Мартинса. У меня ваш ребенок.

— Нет, это невозможно.

— Это возможно, и я должна отдать вам его сегодня, сейчас.

— Это мальчик? У вас маленький мальчик?

— Да, он очень маленький, ему всего один день.

Голос Ренаты дрожал:

— Нет, только не один день, он умрет, я не знаю, что делать с такими маленькими детьми.

— Я тоже не знаю, я купила ему бутылку молока, он слизывает его с моих пальцев.

— Где вы сейчас?

— Я в Лондоне, в двух милях от монастыря. Рената, у вас есть деньги?

— Какие деньги? — обеспокоенно спросила Рената.

— Чтобы заплатить за такси.

— Да, есть.

— Тогда я приеду и отдам его вам. Никто не должен знать.

— Я не знаю, может, надо подождать, пока… Я не знаю, что делать.

— Я попала в серьезные неприятности, чтобы достать вам ребенка. — Хелен уже начала уставать от всего этого.

— Я знаю, сестра, просто я такая глупая. Все произошло так быстро, а он такой маленький.

— Я уверена, вы научитесь, вы всегда сможете позвонить кому-нибудь и спросить совета. Можно мне взять такси? Это будет стоить несколько фунтов.

— Да, приезжайте.

— А Фрэнка там нет?

— Откуда вы знаете, что моего мужа зовут Фрэнк?

— Вы сами говорили мне. — Хелен прикусила язык.

— Наверное, действительно говорила. Не знаю, что делать.

Таксист сказал, что ему не по пути, что он направлялся домой — на юг Лондона, а не в Уимбли. Но тут он увидел слезы в глазах Хелен.

— Садитесь, пока я не передумал, — сказал он.

Хелен посмотрела на него и задумалась, заплатят ли ему в Уимбли, когда он привезет ее туда.

Она наизусть отчеканила адрес и попросила подождать. Хозяйка квартиры выйдет через минуту и заплатит ему.

Другим водителям такси он рассказывал потом, что понял, что дело нечисто, как только увидел Хелен, готовую разрыдаться, когда он сказал, что лучше поедет к себе домой на юг Лондона, чем к черту на рога в Уимбли. Все произошло быстро: вышла красивая женщина, взяла ребенка и закричала:

— Нет, нет, на нем кровь, он недоношен, он еще не готов был родиться! Нет!

Она отшатнулась от девушки в сером свитере и длинной юбке как раз в тот момент, когда к дому подъехал мужчина на «ровере». Он подошел к женщине, покачал головой, а потом посмотрел на девушку в сером свитере и, казалось, узнал ее. Он взял ребенка и все время повторял:

— Нет, господи, нет! — как будто увидел что-то страшное.

Потом он впихнул таксисту кучу денег, в четыре раза больше, чем было на счетчике, так что он должен был уехать и так и не узнал, чем все закончилось.

А закончилось все плохо. Как заканчивалось все, к чему бы ни прикоснулась Хелен Дойл. Она отказывалась входить в квартиру, крича громче, чем Рената. Но никто из женщин не кричал так громко, как ребенок, родившийся сегодня утром в ванной.

Сестре Бриджит предстояло разобраться во всем, когда она вместе с сестрой Нессой приехала абсолютно спокойная, но мертвецки бледная.

Несса приглядывала за ребенком, пока Бриджит выслушивала истерические объяснения.

Итальянка говорила, что она просто интересовалась, не хотела ли какая-нибудь мать за деньги отдать ребенка на усыновление, она не просила никого брать для нее ребенка. Высокий ирландский бизнесмен стал защищать Хелен, убеждая, что она сделала это из добрых побуждений, как все делала всегда, просто никто никогда это так не воспринимал. Он говорил нежно, но сам был в ужасе от произошедшего.

Он знал ее родителей, объяснил он — Десмонд Дойл был его старым другом.

— Так она одна из Дойлов? — Рената не переставала удивляться.

— Да, она не знала, что это для нас.

Что-то было не так в речи этого мужчины, что-то настораживало. Бриджит смотрела то на одного, то на другую, пытаясь разобраться.

Хелен вступила в разговор:

— Но я знала, я знала, я сделала это ради Фрэнка. Я бы никогда не взяла ребенка, я бы никогда не стала лгать. Если бы это не было ради Фрэнка, я бы никогда не стала рисковать жизнью ребенка. Я чувствовала, что обязана ему после всего, после всего, что произошло…

Бриджит много людей повидала. Она давно с ними работала. В основном с теми, кто нуждался в помощи. Она не знала, что нужно было сказать сейчас, но, что бы это ни было, Хелен было бы лучше помолчать. Хелен была вся в слезах, и понемногу вся история вылезала наружу.

— Я не хотела, чтобы все произошло так, но они могли бы дать ему такую хорошую жизнь, много денег, а Фрэнк уже не молод, чтобы усыновить ребенка, а она говорила, что у него бывают сердечные приступы…

— Ты это ей говорила? — спросил Фрэнк жену.

— Я думала, что она монахиня. Откуда мне было знать, что она дочь этих чертовых Дойлов?

— Я хотела помочь, хотела, чтобы все встало на свои места. В итоге моя жизнь сложилась, и я получила все, что хотела, а Фрэнк — нет, у него не было детей, у него были проблемы с сердцем, он был наказан… Я хотела просто помочь.

Рената смотрела на них в недоумении. В другой комнате сестра Несса пыталась успокоить ребенка, а Хелен, переведя дыхание, продолжала.

— Вы все еще работаете с мистером Дойлом? — спросила Бриджит.

— Да, он помог моему отцу, когда его уволили, он попросил мистера Палаццо вернуть ему работу…

Бриджит увидела просвет. Она встала.

— Значит, Хелен, в присущей ей манере, просто решила отблагодарить вас, отдав вам ребенка, когда сделать это, используя закон, было непросто. Я права?

Фрэнк Квигли посмотрел в серые глаза сестры Бриджит — твердые, уверенные. Возможно, у нее были ирландские корни. Она напомнила ему умных мужчин, с которыми ему приходилось сталкиваться по бизнесу.

— Именно так, сестра.

Хелен не переставала плакать. Бриджит решила, что она не перестанет и говорить. С трудом она обняла ее.

— Давай отвезем тебя домой, обратно в Сент-Мартинс. Сейчас это самое лучшее.

— Мне вас отвезти? — спросил Фрэнк.

— Нет, но вы могли бы вызвать такси, мистер Квигли.

Тут вошла Несса. Ребенок заснул. Его отвезут в больницу, которую они хорошо знали и в которой знали их. За ним присмотрят.

— Мне жаль, что все так вышло, — сказал Фрэнк, посмотрев на сестру Бриджит.

Действительно было жаль. Они могли бы дать мальчику многое, включая любовь, которую он не познает.

— Да, но мы не можем пойти на это. К тому же есть одна маленькая формальность: мать ведь думает, что он мертв.

— Прошу вас, сестра, — взмолилась Рената, — пожалуйста.

— Я не Господь Бог, я даже не Соломон, — ответила Бриджит.

Хелен смотрела на них с болью.

Портье попросили вызвать такси, и они направились к лифту: все еще плачущая Хелен, которую поддерживала Бриджит, и рыжеволосая сестра Несса с голубым свертком на руках.

Рената дотронулась до руки Хелен.

— Спасибо, сестра Хелен, я знаю, вы пытались помочь мне.

— У сестры Хелен доброе сердце, — сказала Бриджит.

— Спасибо, — поблагодарил Фрэнк, который смотрел в серые глаза Бриджит.

— Есть страны, в которых это законно. Если захотите, можете спросить меня, и я вам расскажу, — обратилась к Фрэнку сестра Бриджит.

— Прощай, Фрэнк, — прошептала сквозь слезы Хелен.

— Спасибо, Хелен, сестра Бриджит права, у тебя доброе сердце, — ответил он и дотронулся до ее щеки.

В такси они молчали до тех пор, пока Хелен не спросила:

— Вы назвали меня сестрой Хелен. Это означает, что я могу остаться?

— Это означает, что мы пока не просим тебя уходить. Но, вероятно, сейчас, когда ты увидела то, чего раньше не видела, ты больше не захочешь прятаться. Возможно, ты захочешь построить свою жизнь как-то иначе. Путешествуй по миру.

На этот раз Хелен не думала, что сестра Бриджит просит ее уйти. Она уже давно не чувствовала себя так хорошо.

Она посмотрела на то, как сестра Несса прижимала ребенка к груди.

— Не правда ли грустно, что ты не можешь оставить ребенка, Несса? — спросила Хелен. — Чтобы он заменил тебе того, который у тебя умер. Он мог бы стать твоей отрадой.

Она даже не заметила, как две женщины переглянулись, а потом отвернулись и стали смотреть в окно.

Десмонд

Магазин на углу, конечно, был дороже любого супермаркета. Переплачивать приходилось за его расположение, а еще за то, что он работал круглосуточно. Десмонду нравилось заходить туда. Что-то волшебное было в том, как Суреш Патель раскладывал такое количество продуктов на полках, чтобы они не падали. Десмонд часто повторял, что у мистера Пателя есть свой секрет. В больших сетях супермаркетов, таких как «Палаццо Фудс», где работал Десмонд, принцип раскладки товаров был совсем иной. Самое главное — предоставить покупателю возможность выбрать то, что в обычных магазинах отсутствовало.

Магазин мистера Пателя был совсем другой. Сюда приходили, потому что дома неожиданно закончился сахар или потому что на ужин нечего есть, а остальные магазины уже закрыты. Иногда сюда заходили за вечерней газетой или банкой фасоли. Мистер Патель всегда говорил, что, если бы кто-нибудь знал, как много людей проводят вечер в одиночестве, ему бы не поверили. Он всегда был готов побеседовать с любым посетителем.

Жена Десмонда говорила, что лично против мистера Пателя ничего не имела, он всегда был очень вежливым, но продукты у него дороже, там все навалено, и заходить туда просто нет желания. Это такой магазин, в который забежишь, когда все остальные уже давно закрыты, но покупаешь там без охоты, потому что продукты попахивают.

Она никогда не понимала, зачем Десмонд покупает в угловом магазине свежую газету рано утром, когда он всегда может купить такую же около офиса и почитать ее вечером по пути домой.

Десмонд не мог объяснить этого. Он говорил, что в магазине есть что-то особенное. Дело не в том, откуда доставлялись продукты и каких размеров магазин. Если мистер Патель видел, что покупатель ищет что-либо, он сразу относился к этому со всей серьезностью. Например, как в тот день, когда Десмонд попросил изюмовый джем.

— Это точно джем или это добавка? — с интересом спросил мистер Патель.

— Думаю, и то и другое. — Десмонду тоже было интересно, что это такое. Они решили, что как только он купит джем, то поставит его на полку с горчицей, ментоловым сиропом и прочими баночками.

— Когда я окончательно изучу пристрастия и вкусы британских гурманов, я напишу книгу, мистер Дойл.

— Я думаю, вы и так уже разбираетесь, мистер Патель.

— Нет, только начинаю, мистер Дойл, но это так интересно. Как вы говорите, центр жизни — здесь… именно это я и чувствую.

— Центр жизни и в моей работе тоже, но я совсем не радуюсь этому, как вы.

— Это потому, что ваша работа куда важнее моей.

Дейдра Дойл согласилась бы с ним. Мистер Патель с уважением смотрел на Десмонда, которому было чуть менее пятидесяти, и он заведовал в «Палаццо» специальными проектами. Название «Палаццо» было так же известно, как «Сейнсберри» или «Вейтроуз». Может, конечно, не настолько известно, но в Ирландии, где никаких других названий не слышали, «Палаццо» пользовался большой популярностью.

Конечно, Патели не жили на Розмери-Драйв. Они жили в местах, более подходящих для выходцев из Индии или Пакистана, заявляла Дейдра, когда кто-нибудь начинал говорить о них.

Десмонд знал, что Суреш Патель, его жена, брат и двое детей жили в маленьких кладовках за магазином. Миссис Патель не говорила по-английски, а его брат мало говорил и почти не помогал по магазину. Вероятно, у него было какое-то заболевание. Обычно он просто сидел и мило улыбался.

По какой-то причине Десмонд никогда не рассказывал, что Патели живут в кладовых, что каждое утро их дети, одетые в синие свитера и с очками на носах, выходили из этого крошечного жилища и шли в школу. Десмонд полагал, что Патели и должны жить в таком маленьком помещении. Дейдра считала, что окружающие неодобрительно отнеслись бы к ним, узнав, что их соседи — пакистанцы.

По утрам в магазине было много народу: люди покупали газеты, соки, шоколадки и бутерброды в пластиковых коробках. Все это давало силы и заряд бодрости представителям рабочего класса. Все это было топливом, на котором работала британская промышленность.

Не то чтобы Десмонд переоценивал свой вклад в развитие британской промышленности. Он шел на работу в «Палаццо Фудс», огромный магазин, сеть которых сейчас стала девятой по величине в Британии. Десмонд начал работать в этом магазине в 1959 голу, когда он еще назывался «Принц». Это был тот самый год, когда он вместе с Фрэнком Квигли проделал длинный путь: на поезде, потом на корабле и снова на поезде. Когда они приехали в Лондон, то решили, что попали в рай.

Пока Десмонд шел на работу от Розмери-Драйв до Вуд-роуд, он часто вспоминал, насколько все было проще, когда они с Фрэнком стояли за соседними кассами в магазине «Принц». Сегодня они могли резать бекон, а завтра — вешать шторы. Каждый день они встречали покупателей и сотрудников магазина, которых хорошо знали.

Фрэнк понял быстро, что это компания, в которой он может постоянно идти вверх, не останавливаясь. Сеть «Принц Фудс» разрасталась, и со временем Фрэнк станет менеджером в одном магазине, а Десмонд — в другом, если будут играть по правилам. Фрэнк усвоил правила очень быстро. Десмонд медленнее оценивал возможность нужных ходов. Зато хорошо видел, как все менялось. Он с грустью наблюдал, что чем выше ступень, на которую тащил его за собой Фрэнк, тем больше он отдалялся от людей, с которыми раньше так близко общался, что привлекало его в этой работе больше всего.

Десмонд Дойл тогда был худым молодым человеком с копной темных волос. Его дети потом часто дразнили его, рассматривая фотографии, где он был похож на пай-мальчика. Но мама никогда не позволяла им заходить в своих шутках слишком далеко. Так выглядели все молодые мужчины того времени, уверенно говорила она. Сейчас он выглядел иначе. Теперь он расчесывал волосы так, чтобы они покрывали голову полностью, а размер его рубашки стал гораздо больше. Когда-то у него было только две рубашки, и одна всегда сохла на спинке стула.

Он думал, что многие люди вспоминали о прошлом с добрым чувством, хотя жили гораздо беднее. Он правда так думал.

Десмонд никогда не понимал, за что люди так любят здания Палаццо. Считалось, что это идеальный образец архитектуры тридцатых годов. Ему казалось, что это здание очень грубое, как в фильмах про Восточную Европу. Оно выглядело устрашающе, но почему-то в статьях о нем отмечали идеальное соблюдение пропорций и выдержанность стиля.

Фрэнк, выбрав это здание, старался быть практичным. Раньше оно служило головным офисом автомобильной компании, которая разорилась. Фрэнк, который всегда все знал, говорил, что необходимо помещение для кладовой, сервис-центр для грузовиков и офисное помещение. Так почему бы не организовать это все здесь?

На первом этаже была шикарная лестница и просторная приемная, наверху — полно комнат-клеток, комнат-аквариумов. Бухгалтерию быстро обновили и компьютеризировали, а затем перевели в отдельное помещение. На третьем этаже была особая зона. Там на каждом кабинете висела табличка с именем, и все постоянно извинялись. Еще там была огромная кладовая, где доживали свои дни оконные рамы, не подошедшие по размеру, или ждали своей участи пластиковые дисплеи, которые оказались не к месту.

В центре этого хаоса, в отделе специальных проектов, работал Десмонд Дойл. Официально в этом отделе рождались новые идеи и концепции, которые должны были нагонять страх на конкурентов. В реальности же это было место, где отрабатывал свою зарплату Десмонд Дойл, потому что он был другом детства Фрэнка Квигли. Потому что они вместе прошли долгий путь, начиная с того дня, когда четверть века назад приехали сюда.

Фрэнк Квигли был спокойным и очень могущественным управляющим директором, который почувствовал время, когда надо было прыгать вверх, и прыгнул. Это произошло с приходом итальянцев. Человек, женившийся на дочери босса. Человек, благодаря которому офис Десмонда, дверь в который Десмонд открывал с таким тяжелым сердцем, располагался именно на третьем этаже.

Отдел специальных проектов проверяли. Поползли слухи, что грядет огромная проверка. Десмонд Дойл почувствовал дискомфорт, когда скрутило желудок от страха. Что все это могло означать? Обвинения в том, что отдел не выполняет своих задач? Отчет о том, как выполнялись последние проекты?

Успокоительные таблетки уже не помогали, он глотал их, как конфеты. Ему не нравились конфликты и не нравилась необходимость изображать из себя умного. Однажды он уже изображал умного, и это закончилось плачевно. Все, хватит. В возрасте, когда многие снова начинают чувствовать себя молодыми, Десмонд ощущал себя стариком. В его кабинете, в отличие от дома, фотографий не было. На стене висела фотография с пейзажем Коннемары. На снимке все выглядело более голубым и красивым, чем оно было в реальности, но Дейдра говорила, что это самая настоящая Западная Ирландия и ему нужно обязательно повесить фотографию у себя в кабинете, чтобы она была поводом для разговора. Он мог бы говорить своим посетителям, что это его родина, и рассказывать про нее.

Бедняжка Дейдра, она думала, что в таком офисе люди говорят на такие темы. Ему еще повезло, что у него нормальные стены, а не стойки из стекла, что у него есть стол, телефон и два шкафа. Позволить себе вспомнить о корнях было роскошью, которой он не знал и вряд ли узнает.

Он больше не считал, что слова на бумажках, прикрепленных к пробковой доске в его кабинете, были такими уж важными. Не было никаких специальных проектов, как раньше, осталось одно название. Настоящей работой была, например, должность менеджера по развитию магазинов. Эти люди делали бизнес. Специальные проекты ничего не значили для Десмонда Дойла, потому что в его случае эта деятельность не была востребована. В других странах такая работа ценилась, он знал это, потому что читал специальные журналы, но в «Палаццо Фудс» он считался пятым колесом.

Десмонд вспомнил, как однажды прочитал в рекламе: «Ваше имя на двери значит „Биглоу“ у порога». «Биглоу» — это марка ковра. Такая невинная реклама заставляла молодых работников задумываться о своем месте в обществе. Он рассказал об этом Дейдре, но она не поняла, к чему он клонит. Почему бы ему тоже не постелить ковер, спросила она тогда. Может, они вырежут кусок из старого ковра и постелют его в офисе на выходных, тогда никому не придется ссориться и начинать войну, которую они могут проиграть. Этот вырезанный кусок ковра он спрятал у себя под столом, чтобы никто не увидел, но сказал Дейдре, что теперь его кабинет стал выглядеть совсем иначе, соответствующе его высокому положению.

Десмонд не потеряет работу, даже если весь отдел специальных проектов будет признан палкой в колесе. Да и отделом-то его можно было назвать с трудом. В подчинении у Десмонда был молодой стажер, и иногда он пользовался услугами Мэриголд, красивой крупной австралийки, которая работала по программе стажировки за рубежом. Она раньше работала секретарем в стоматологической клинике и в компании, которой принадлежал парк развлечений. Делала она это для того, чтобы понять, что представляет собой этот мир, чтобы потом вернуться в Австралию и выйти замуж за миллионера, что всегда было ее заветной мечтой.

Она спрашивала Десмонда, не надо ли напечатать письма или меморандумы. Она думала, что если научится печатать, то постигнет суть мироздания.

— Научи своих девочек печатать, Диззи, — часто говорила она. Мэриголд не хотела верить в то, что одна из девочек работала в книжном магазине, закончив бакалавриат, а другая была монахиней.

Если бы отдел специальных проектов закрыли, то Мэриголд посочувствовала бы Десмонду. Она бы сказала, что Квигли — старый хрен, что он постоянно пытался схватить ее за грудь. Она бы предложила сходить за пивом и сказала бы, что «Палаццо» не слишком хорошее место для него и ему стоит поискать для себя что-нибудь получше. А молодой стажер даже и не заметит изменений, он гордо задерет нос и пойдет искать работу в каком-нибудь другом отделе. Отец стажера был важным поставщиком, так что его оставят в любом случае, что бы ни случилось. Как оставят и Десмонда. Однажды ему уже дали уйти, но больше такого не повторится. Об этом побеспокоится Фрэнк Квигли. Его работа, или эта псевдоработа, была дана ему на всю жизнь. Ему еще надо прожить четырнадцать лет с «Палаццо». Хотя теперь только тринадцать с небольшим. А потом они придумают, что с ним делать.

Десмонду Дойлу не придется объяснять свою значимость старому приятелю Фрэнку. Нет, теперь даже если Фрэнк будет далеко или не сможет отменить важную встречу, то он сам поговорит с Карло Палаццо. Он, конечно, был Фрэнку тестем, но не являлся же он крестным отцом мафии.

Карло Палаццо думал о двух вещах: о своей семье и о своей кожаной куртке. Он всегда хотел работать в модной индустрии, и вот теперь на те доходы, которые получал, мог устраивать закрытые показы в собственном кабинете. Карло Палаццо, с мягкой внешностью и сильным акцентом, который только становился сильнее с каждым днем, проведенным им в Лондоне, не принял ни одного стратегически важного решения. Он все оставлял этому умнику Квигли, чей проницательный ум оценил сразу. Именно он сможет стать достойным мужем для его дочери.

У них пока не было детей, и это очень расстраивало всех. Но никто не терял надежду. Хотя с каждым годом она угасала, ведь даже если после пятнадцати лет брака… А ведь Ренате было уже за тридцать. Однако Карло оптимистично смотрел на возможность увидеть внуков.

Он был очень практичным человеком, поэтому Десмонд всегда вздыхал, думая, что если бы расследование о прибылях проводил он, то давить на жалость было бы бесполезно: только холодный расчет и прямолинейные вопросы. Сколько денег принес в казну Палаццо отдел специальных проектов за последние шесть месяцев? Ну-ка, Десмонд?

Десмонд с трудом попытался составить список своих достижений, но не смог. Дело не в том, что у него не было идей. Напротив, они били фонтаном, только потом терялись под бумажной волокитой других отделов. Например, как в тот раз, когда он предложил организовать пекарню у них в помещении и выпекать черный хлеб и булочки. Он так сумел аргументировать свое предложение, что к нему отнеслись серьезно, чего он даже не ожидал. Он сказал, что запах свежей выпечки заманивал бы покупателей, а еще это было бы подтверждением того, что хлеб испечен именно сегодня. К тому же, увидев, что он был испечен при соблюдении санитарных норм, покупатель уже не сомневался бы, что при остальной работе гигиенические стандарты соблюдались так же аккуратно.

Но как-то получилось так, что в результате никто не отнесся к этому предложению, как к идее Десмонда Дойла или инициативе отдела специальных проектов. Вначале это стало частью проекта развития, потом переросло в отдельный отдел выпечки. О нем писали в газетах, и о «Палаццо» пошли легенды.

Десмонд не слишком горевал. В конце концов, идея твоя, пока ты не рассказываешь о ней остальным. Конечно, если ты успел получить на нее права, если ты носишь звание Генератор идей, тогда вся твоя жизнь окрашивается в другой цвет. Тогда у тебя будет кабинет попросторнее и даже появится ковер у порога. Тогда мистер Палаццо попросит тебя называть его просто Карло и пригласит с женой на летний праздник в свой большой белый дом, где у него есть бассейн и барбекю. И еще он будет умолять Дейдру примерить куртку из мягкой синей кожи, которую он только что получил из Милана. Потом он скажет, что куртка так идет ей, что она непременно должна получить ее в подарок, чтобы отметить, какой золотой человек ее муж, человек — генератор идей.

Список достижений Десмонда не увеличился. Мэриголд сказала, что мистер Палаццо встал на тропу войны. Первой под, удар попала бухгалтерия — теперь у мистера Карло не будет карманных денег на лишнюю кожаную куртку из Милана. Старый парафиновый болван! Если бы он приехал в Австралию, то там ему вмиг бы объяснили, что носить куртки — это тебе не управлять компанией, что тут за него давно уже делал этот бандит Фрэнк Квигли.

Десмонд был тронут тем, как Мэриголд пыталась его подбодрить.

— Сядь и успокойся, ты ничем не поможешь, только станешь соображать хуже.

Мэриголд посмотрела на него и удивленно спросила:

— Но, Диззи, разве ты не понимаешь, что слишком хорош для этого допроса?

— Тихо! Я пойду мимо отдела замороженных продуктов, тебе взять мороженое? Никакая операция не проводится без заморозки.

— Неудивительно, что ты никогда не мог управлять, ты слишком человечен.

Мэриголд работала в «Палаццо» только полгода, но уже говорила, что ей пора двигаться дальше. Она подумывала о том, чтобы перейти в секретари в гостиницу или в салон красоты «Найтсбридж», где частенько можно было увидеть членов королевской семьи.

Так и не сумев убедить Десмонда испить из ее стакана водки с апельсиновым соком, она стала составлять список того, что произошло в ее отделе за те полгода, пока она там работала.

— Господи, ну должны же мы были сделать хоть что-то! Ты же не просиживал тут целыми днями, всматриваясь в эту выцветшую фотографию, Диззи?

— Нет, хотел бы я думать, что не просиживал. Всегда было много дел, но это были дела других отделов. Так что они не считаются моими проектами.

— И куда они отправят тебя, если решат закрыть отдел?

— Это маленький отдел. Возможно, они оставят меня тут, только дадут другого начальника. Тот же офис, та же работа, только другие обязанности.

— Они никогда не сделают тебе ручкой?

— Нет, Мэриголд, — успокоил он ее, — не волнуйся.

— Такты знаешь, где собака зарыта? — спросила, улыбаясь, Мэриголд.

— Типа того.

Он говорил так спокойно, что Мэриголд поверила ему.

— Пойду перечитаю письма, которые я для тебя печатала, может, там чего найду, — сказала она.


Все прошло почти так, как планировал Десмонд. Карло сидел в маленьком офисе и не обращал никакого внимания на активные попытки Мэриголд спасти своего шефа, убеждая мистера Палаццо, как много звонков ждет Десмонда и что сам он на конференции.

Карло Палаццо говорил о сокращении, о необходимости постоянно расширяться, экспериментировать, никогда не стоять на месте. Он говорил о конкуренции, об инфляции, рецессии, промышленных трудностях и сложностях с парковкой. Он поднял все проблемы, о которых говорил раньше: отдел нужно совместить с другими, работу перенаправить, а штат сократить.

Когда он употребил слово «сократить» во второй раз, Десмонд почувствовал себя как в кино, в котором он уже был когда-то. Ему стало неприятно. Теперь это будет происходить снова и снова на протяжении следующих тринадцати с половиной лет. А потом они решат, что ему надо работать в автопарке, и это будет конец.

Сердце Десмонда екнуло. Он стал думать, как скажет об этом Дейдре сегодня вечером. Он знал, что не будет ни сокращения зарплаты, ни публичного заявления. Просто исчезнет надпись с двери. Он пришел к тому, с чего начал.

— Вы думаете, я должен работать в том отделе, который будет создан здесь? — спросил он.

Карло Палаццо пожал плечами. Решать ему.

— Так нет?

Оказалось, что нет. Оказалось, что на этаже произойдет реорганизация, что здесь будет открытое пространство, чтобы было больше света и места.

Десмонд затаил дыхание. Он знал, что ему сейчас об этом скажут, поэтому не было необходимости торопиться. Его взгляд бродил по фотографии с ее неестественно синим небом и мягкими изгибами зеленых холмов.

Карло Палаццо приближался к своей основной мысли. И она была не обнадеживающая. Десмонд почувствовал знакомый кислый привкус во рту. Господи, пусть будет какой-нибудь офис, какой-нибудь угол, где Мэриголд сможет отвечать на телефонные звонки. Кто-нибудь, кто будет говорить: «Подождите, я вас соединю». Дейдра всегда звонила и говорила: «Можно поговорить с мистером Дойлом, менеджером специальных проектов, пожалуйста», и на слове «пожалуйста» ее голос всегда поднимался вверх.

Господи, пусть, пожалуйста, окажется какая-нибудь должность менеджера, чтобы Дейдре не пришлось всю жизнь расспрашивать его, чем он занимается, пусть он останется там, где есть сейчас.

— Мы подумали и решили, что лучше всего вы проявите себя в работе, требующей постоянных передвижений.

— Только не передвижений, мистер Палаццо.

Итальянец посмотрел на него недовольно:

— Я уверяю вас, Десмонд, что эта работа будет так же важна, и вы знаете, что никаких изменений в зарплате…

— Прошу, пусть это будет любая работа на одном месте. — Десмонд почувствовал, как на его лбу выступили капельки пота. Боже правый, он начал умолять. Почему он не обсудил это с Фрэнком Квигли?

Он и Фрэнк, с которым они вместе играли на каменных склонах, но никогда не были в местах, запечатленных на фотографии, с которым они говорили на одном языке. Почему время поставило преграды, так что теперь он не мог сказать Фрэнку, что ему нужна работа в офисе, пусть она была закатом его карьеры. Не так уж много ему надо — просто дать Дейдре основание думать, что ее муж был руководителем в большой и важной организации.

Было время, когда они с Фрэнком могли говорить обо всем на свете. Например, про то, как отец Фрэнка пропил все деньги, скупая ящики спиртного для всего города. Или про то, как Десмонд мечтал сбежать с фермы, где его спокойные братья и сестры с радостью убирали навоз за овцами.

Они рассказывали друг другу про первые победы и неудачи с девушками, когда только приехали сюда. С того самого дня, когда они пришли работать в «Принц», они делились всем. Но потом жажда денег взяла во Фрэнке верх, и дружбе пришел конец.

Фрэнк постоянно лез вверх, он уже не мог остановиться и теперь руководил всем сам. Палаццо выкупили сеть «Принцев». Все знали, что Карло Палаццо даже решение, с каким соусом есть макароны, не принимал, не посовещавшись с Фрэнком. Так что идея посадить старину Десмонда на колеса тоже принадлежала Фрэнку.

Неужели Фрэнк не помнил Дейдру, неужели он не понимал, как сложно это будет для Десмонда?

Фрэнк в последнее время так редко заходил на Розмери-Драйв. Но каждый раз, когда он бывал там, казалось, старые дни возвращались. Они хлопали друг друга по плечу и смеялись, и Десмонд никогда не жаловался, что они скатились так низко по социальной лестнице, а Фрэнк никогда не хвастался, что он залез так высоко. И только женитьба на Ренате сделала пропасть между ними столь заметной.

Из присутствовавших на свадьбе никого столь бедного, как Десмонд, не было. Дейдра ненавидела ту свадьбу. Она так долго ждала ее и даже надеялась, что они с Ренатой подружатся, хотя она гораздо моложе их и совсем из другого мира. Дейдра была убеждена, что Рената принадлежала к числу итальянских эмигрантов и ей необходим совет сестры.

Десмонд никогда не забывал, как изменилось выражение лица его жены, когда, придя на свадьбу в желтом платье и пальто, перешитом из старых вещей, она увидела великолепие нарядов из шелка и меха. Еще утром она выходила из дома такая радостная, а теперь пересаживалась на задние ряды церкви, пока итальянский оперный певец исполнял арию для новобрачных. К тому времени, когда молодожены приехали к гостям, она уже издергала свое платье и рукав мужа. Для нее это был плохой день, и горечь за свою жену испортила настроение и Десмонду.

Но это же не вина Фрэнка Квигли. Он по-прежнему улыбался им спустя несколько лет. Всегда можно было пойти к Фрэнку. И не нужно ничего объяснять, он все понимал по намекам. Ну и где, черт побери, носило Фрэнка сегодня, когда Карло Палаццо сообщал Десмонду Дойлу, что для него больше нет кабинета, двери, телефона?

Так, может, он прямо сейчас наденет бежевый халат, который носят дворники, и пойдет убирать коробки из-под овощей? Может, так проще, чем ждать еще с дюжину передвижений? Он чувствовал, что выражение его лица менялось, и он не мог контролировать его. К своему ужасу, он обнаружил, что лицо мужчины напротив выражало жалость.

— Десмонд, друг мой, прошу вас…

— Все в порядке. — Десмонд встал из-за своего маленького стола. Он сейчас подойдет к окну, чтобы скрыть набегавшие слезы. Но в его офисе нельзя было подойти, нужно протискиваться между шкафами, аккуратно обойти стол и даже попросить мистера Палаццо пододвинуть стул. Хотя на следующей неделе у него и такого кабинета не будет.

— Я знаю, что вы в порядке. Я просто не хочу, чтобы вы неправильно поняли меня. Иногда, даже после всех тех лет, которые я прожил здесь, я не всегда могу четко излагать мысли.

— Нет, вы четко изложили свои мысли, мистер Палаццо, даже четче, чем это порой удавалось мне, хотя для меня английский — родной язык.

— Возможно, я вас как-то обидел своими словами. Можно я скажу это снова? Вы очень ценный сотрудник, вы здесь так давно работаете, у вас неоценимый опыт… просто обстоятельства поменялись, сейчас будет проходить… какое слово мне надо употребить?

— Сокращение, — сказал Десмонд мрачно.

— Сокращение, — повторил Карло, даже не вспомнив, что он уже употреблял это слово. И широкая улыбка растянулась на его лице, как если бы, сказав это слово, он исправил ситуацию. Но по лицу Десмонда он понял, что ничего не исправил. — Скажите мне, Десмонд, что бы вы хотели делать больше всего? Это не оскорбление, не вопрос с подковыркой… Я спрашиваю, что вы больше всего любите в работе? Представьте, что вы могли бы сегодня остаться здесь. Чтобы вы хотели делать, о чем бы вы мечтали?

Он спрашивал на полном серьезе, он не шутил. Карло и впрямь хотел знать.

— Не знаю, можно ли это назвать мечтой, но не оставаться в этой комнате на должности менеджера по специальным проектам.

— Итак… почему же вы так не хотите покидать это место? Где еще бы вы мечтали работать?

Десмонд прислонился к шкафу. Мэриголд украсила этот угол несколькими домашними растениями, которые она принесла из тех офисов, где на полулежал ковер. Десмонд надеялся, что она ничего не прихватила из кабинета Карло. Подумав об этом, он улыбнулся, и его босс улыбнулся ему в ответ.

У Карло было большое доброе лицо, как у тех актеров, которые в кино играют доброго дядю или дедушку.

Карло мечтал стать дедушкой, чтобы по большому белому дому бегали внуки с полуитальянскими-полуирландскими именами. Внуки, которым можно было оставить часть состояния Палаццо. Десмонд тоже мечтал о внуках? Он не знал. Каким глупым он ему показался, если не смог сказать, о чем сам мечтает.

— Не так уж давно мне было позволено мечтать, так что, наверное, я еще не успел придумать себе мечту.

— Я свою всегда знал: я всегда хотел поехать в Милан и работать с модой, — сказал Карло. — Я всегда хотел, чтобы у меня были лучшие портные, закройщики и дизайнеры, чтобы у меня была своя собственная фабрика, которая носила бы мое имя.

— Ваша компания и так носит ваше имя.

— Да, но это не то, о чем я мечтал. Это не то, на что я надеялся. Тому, о чем я мечтал, я могу посвятить только малую часть своего времени. Мой отец говорил мне, что я должен заниматься продовольствием вместе с моими братьями, дядями, а не играть в тряпки, как женский портной.

— Отцы не всегда понимают.

— Ваш отец, он тоже не понимал?

— Нет, мой отец не понимал и не понял бы. Он всегда был стариком. Когда мне было десять, он был стар. И это не только мне кажется, это видно на каждой фотографии. Все, что он понимал, — это овцы, пастбища и тишина. Но он никогда не останавливал меня, он всегда говорил, что я могу идти вперед.

— Тогда что вы имеете в виду, говоря, что отцы никогда не понимают?

— Я не понимаю. Я сделал для своего сына все. Я хотел, чтобы у него было самое лучшее образование, я не понимал его, когда он уехал.

— А куда он уехал?

Об этом нельзя было говорить за пределами их дома.

— Он сбежал — вернулся к овцам, пастбищам и тишине.

— Вы позволили ему сбежать.

Казалось, Карло даже не удивился, услышав, что сын Десмонда не имеет образования и пасет овец.

— Но не с легким сердцем, — вздохнул Десмонд.

Карло не понимал.

— Так вы хотели дать ему высшее образование?

Почему-то сейчас перед глазами Десмонда стояло лицо Суреша Пателя, у которого блестели глаза, когда он говорил, как хочет, чтобы его дети имели дипломы и сертификаты о высшем образовании.

— Нет, не высшее образование. Просто место, которое было бы моим.

Карло посмотрел по сторонам. Он оглядел кабинет, который казался скучным сейчас даже с этими растениями.

— Это место? Это так важно?

Десмонду надо было заканчивать этот разговор.

— Если честно, мистер Палаццо, то я не знаю. У меня есть кое-какие идеи. Я полагаю, вы и мистер Фрэнк Квигли именно их от меня и ждали. Но это личные идеи, не рабочие. И я немного растерян, когда вы заговорили о сокращении. Но я справлюсь. Я и раньше всегда справлялся.

Теперь он не боялся и не жалел себя. Теперь он просто был практичным. Карло Палаццо с радостью увидел, что его прежнее настроение, какое бы оно ни было, теперь сменилось новым.

— Это случится не сразу. Должно пройти две-три недели, и вам это даст больше свободы и больше возможности подумать, что вам нужно на самом деле.

— Возможно, и так.

— И слово «менеджер» в вашей должности останется. Я еще пока не знаю, как она будет называться, уверен, что, когда Фрэнк вернется, он придумает…

— О да, я уверен, что он придумает.

— Итак… — Карло взмахнул руками.

На этот раз Десмонд слегка улыбнулся, и они пожали друг другу руки, как будто два единомышленника. Вдруг Карло остановился:

— А ваша жена? С ней все в порядке?

— Да, Дейдра в порядке, спасибо, мистер Палаццо.

— Может, вы могли бы как-нибудь прийти и поужинать с нами — будет вся семья: Фрэнк, Рената… Вы же были друзьями.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Палаццо, — сказал Десмонд голосом человека, который знает, что никогда не примет приглашения.

— Это было бы прекрасно, мы будем очень рады, — точно с такой же интонацией произнес Карло Палаццо.

Мэриголд открыла дверь большому начальнику, мистеру Палаццо. Он улыбнулся ей:

— Спасибо, спасибо…

— Меня зовут Мэриголд, — сказала она, стараясь спрятать свой австралийский акцент. — Я рада, что работаю с мистером Дойлом. У вас было несколько важных звонков, — обратилась она к Десмонду, — я сказала, что вы на конференции.

Он кивнул в ответ и подождал, пока шаги Палаццо не стихли.

— Ну, так что произошло?

— Ах, Мэриголд…

— Не стоит говорить «Ах, Мэриголд». Ты видел, как я старалась для тебя? Теперь он думает, что ты гораздо важнее, чем ему казалось. Тем более после моего заявления о том, как мне повезло, что я работаю с тобой.

— Думаю, он полагает, что мы с тобой спим, — сказал Десмонд.

— Да я не против.

— Наверное, ты самая милая девушка на свете.

— А как же твоя жена?

— Не думаю, что она захочет, чтобы ты спала со мной.

— Нет, я имею в виду, разве она не самая милая девушка на свете? Или разве она ею не была?

— Она очень милая.

— Тогда у меня нет шансов, — продолжала подкалывать его Мэриголд.

— Палаццо не самый плохой.

— Так, значит, он не отправил тебя в отставку?

— Нет, как раз отправил именно туда.

— Черт побери! Когда?

— Через неделю или две, когда приедет Фрэнк.

— Так Фрэнк здесь!

— Ну, ты понимаешь, что мы говорим, что его нет.

— И куда они тебя отправят?

— То туда, то сюда — они пересаживают меня на колеса.

— А в этом есть что-нибудь хорошее? Хоть что-нибудь? — Ее большие глаза смотрели на него с нежностью, а красивое лицо выражало такое беспокойство, что она даже прикусила губу.

— Ничего страшного, Мэриголд. В этом можно найти кучу всего приятного. Не думаю, что стоит относиться к этому как к войне. Разве не так?

Он огляделся и развел руками.

— Но все время в разъездах… — Он еще не окончательно убедил ее. — Это интереснее, чем сидеть здесь и конца этому не видеть. Я буду заходить и навещать тебя время от времени, ты будешь для меня лучом света. Все останется по-прежнему.

— Он объяснил, почему?

— Сказал, что сокращение штата.

— Но ты ничего не сделал, он не должен забирать у тебя работу.

— Может, в этом и дело: я ничего не сделал.

— Да нет же, я хочу сказать, что вы же менеджер, вы же здесь так давно.

— Там все равно останется название «менеджер». Мы узнаем позднее.

— Ну да. Позднее, когда вернется Фрэнк.

— Тихо.

— Я думала, что вы были такими друзьями…

— Мы были. Пожалуйста, Мэриголд, хотя бы ты не начинай.

— И теперь тебе придется рассказать об этом своей жене, сегодня вечером?

— Ну да.

— Рассчитывай на меня, если что.

— Спасибо.

Она видела слезы в его глазах.

— Я вот что скажу: если твоя жена не поймет, что ты самый лучший на свете, то…

— Она поймет.

— Тогда мне придется прийти к тебе домой и сказать, что ей достался самый лучший мужчина, и врезать ей как следует, если она не поймет.

— Нет, Дейдра поймет, у меня будет время подумать, как объяснить ей это и решить, как жить дальше.

— Если бы я была на твоем месте, то не тратила бы время на репетиции. Я бы позвонила ей, пригласила на обед, нашла бы хорошее место, где на столах красивые скатерти, купила бы бутылку вина и рассказала бы ей все напрямую.

— Каждый поступает так, как хочет, — сказал он твердо.

— А некоторые вообще ничего не делают.

Он не ожидал такого.

Она обняла его. Он почувствовал, что она плачет.

— Я такая болтливая.

— Тихо, тихо. — От ее волос приятно пахло яблоками.

— Я пыталась развеселить тебя, и видишь, что наговорила.

Он освободился из ее объятий и с восхищением посмотрел на красивую австралийку такого же возраста, как и Анна. Наверное, ее отец на другом конце Земли даже не знал, чем занимается его дочь. Он ничего не говорил, просто подождал, пока она не успокоится.

— Вот было бы хорошо, если бы этот старик вернулся и застал нас вот так. Он бы убедился, что все его предположения оправдались.

— Он бы приревновал, — сказал Десмонд. — Думаю, теперь мне надо уйти.

— Я скажу, что ты пошел по делу.

— Ничего не говори никому.

Так он говорил всегда.


Он позвонил Фрэнку из телефонной будки около ворот.

— Не уверена, что мистер Квигли доступен. Кто его спрашивает?

Долгая пауза: она явно пошла спрашивать, хочет ли Фрэнк говорить с ним.

— Мне жаль, мистер Дойл, мистер Квигли уехал. Разве вас не оповестили? Я думала, что секретарь мистера Палаццо должна была сказать вам…

— Да, я просто хотел уточнить, не вернулся ли он.

— Нет, нет. — Она говорила твердым голосом, как если бы он был подростком, которому пришлось повторять несколько раз.

— Если он позвонит, передайте ему… передайте ему, что…

— Да, мистер Дойл?

— Ничего не передавайте. Просто скажите, что звонил Десмонд Дойл и ничего не сказал, как ничего не говорил всю свою жизнь.

— Не уверена, что поняла вас…

— Вы же слышали меня, но я повторю. — Десмонд снова произнес эти слова и почувствовал какое-то удовлетворение. Он подумал, что сходит с ума.

Была середина дня, и он ощутил странную свободу, проходя через широкие ворота «Палаццо». Вероятно, так чувствует себя ребенок, которого отпускают домой с уроков.

Он вспомнил, как они когда-то сбежали с Фрэнком из школы, заявив, что надышались удобрениями и теперь у них даже покраснели глаза. Они сказали, что почувствуют себя лучше, если подышат свежим воздухом.

Даже сейчас, спустя тридцать пять лет, Десмонд помнил, как они бежали по холмам, свободные от тесной классной комнаты. Единственное, чего им не хватало, — это детей, с которыми можно было играть. Все остальные мирно сидели в классе. Они почувствовали, что им не хватает компании, и вернулись домой гораздо раньше, чем рассчитывали.

Так же было и сегодня. Не было никого, кто мог бы прийти и поиграть с Десмондом. Не для кого покупать бутылку вина, как предложила Мэриголд. Даже если он сейчас доедет до Бейкер-стрит, где работала Анна, она может быть занята. И она сразу насторожится, такой уж у нее был характер. А его единственный сын смог увидеть возможность освободиться и сейчас находился очень далеко. Другая его дочь была в монастыре и не поняла бы, что ему необходимо поговорить.

Грустно понимать, что за двадцать шесть лет, что он провел в этой стране, здесь не нашлось ни одного человека, которому он мог бы позвонить, чтобы выговориться. Десмонд Дойл никогда не считал себя душой компании, но он всегда думал, что у них с Дейдрой были друзья, круг общения. Ну конечно, они были. У них скоро серебряная свадьба, и проблема не в том, чтобы найти кого пригласить, а придумать, как сократить число гостей.

С чего это он решил, что у него нет друзей? Да у них куча друзей! Но в этом-то и проблема: у них друзей было много. У него и у Дейдры было много друзей, и проблема совсем не в том, что кого-то сокращали и меняли табличку на двери. Проблема в том, что кто-то давал обещания и не держал слова.

Он поклялся ей много лет назад, что сможет многого добиться, что ей никогда не придется работать. Ее мать никогда не работала, ни одна из замужних подруг Дейдры никогда не пошла бы устраиваться на работу. С тех пор Ирландия сильно изменилась. Она стала походить на Англию. Нос миссис О’Хейген больше не вздернулся бы так, как раньше, если бы ей сказали, что молодые девушки получали образование, чтобы устроиться на работу.

Но это было давно, и Десмонд знал, что его никто не заставлял давать обещания. Он держал Дейдру за руку и умолял поверить ему в ту ночь, когда они собирались сообщить родителям новость. Он помнил, как сказал ей:

— Я всегда хотел заниматься торговлей, но это не то, что стоит говорить твоим родителям. Я почувствовал воодушевление, когда торговцы пришли в город, когда увидел, как они носят свои яркие одежды.

Дейдра посмотрела на него и улыбнулась. Она знала, что он никогда не скажет в семье О’Хейген про торговцев.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу этого больше всего на свете, а когда у мужчины есть мечта, нет ничего, что могло бы его остановить. Меня не пугают трудности бизнеса в Англии. Твои родители будут рады, что ты не досталась врачу или юристу. Придет день, и они обрадуются, что ты вышла замуж за короля торговли.

И тогда Дейдра посмотрела на него с доверием, как смотрела с тех пор всегда. Он полагал, что она до сих пор остается его мечтой, так почему же он не сказал об этом мистеру Палаццо, когда тот спросил его?

Десмонд опомнился, когда уже шел по протоптанной дорожке. Его ноги на автомате несли его к знакомой автобусной остановке. В это время там не было толпы. Как приятно ездить вот так, а не толкаться в час пик!

Допустим, он позвонит Дейдре, он ведь знал, что она дома и составляет список приглашенных на серебряную свадьбу. Она оценит его прямоту и откровенность? Но разве она не любила его таким, какой он есть? Так же, как он любил ее? А он и впрямь любил ее. Она, конечно, изменилась, как и все мы, но было бы глупо ожидать, что она останется такой же красивой блондинкой, какой была, когда он и думать не мог ни о ком другом. Так почему же ее нет в его мечтах? Конечно, она связана с ними в какой-то степени. Он мечтал о том, чтобы выполнить свое обещание. Но он никогда не смог бы сказать этого Карло Палаццо.

Подошел автобус. Десмонд стоял в нерешительности. Стоит пропустить автобус? Найти телефон, позвонить жене, пригласить ее на обед и поделиться своими мыслями? Поделиться в надежде, что она разделит его мечты так же, как была готова разделить с ним необходимость выстоять в ту ночь, когда они сообщили О’Хейгенам о своем намерении пожениться.

— Вы садитесь или нет? — спросил контролер.

Десмонд стоял, держась за поручень. Он вспомнил, как Мэриголд сказала: «Некоторые вообще ничего не делают». Но он уже почти вошел в автобус.

— Я сажусь, — ответил он.

Он придумал, как скажет все Дейдре. В разъездной работе тоже есть много плюсов: он узнает, как строится процесс. Он объяснит, что Фрэнк был вынужден уехать, что пока еще ему не придумали должность, но в названии обязательно останется это волшебное слово «менеджер». Он не будет только упоминать про приглашение Палаццо на ужин, потому что этому не суждено сбыться.

Ему не было обидно, что Фрэнк пожелал оставаться в стороне от конфликта. Желания обращаться к Фрэнку у него тоже не было. Возможно, он прав, обязанности менеджера по специальным проектам он все равно не тянул. Может быть, Фрэнк таким образом даже дал ему возможность занять место получше.

Дейдра удивится, увидев его дома так рано. Она начнет суетиться и скажет, что ему стоило предупредить ее. Значимость тех новостей, которые он собирался ей сообщить, затеряется в ее суете.

Десмонд решил, что он зайдет в магазин на углу и снова скажет мистеру Пателю, какой полезный у него магазин. Там продавали пиццу, не самую лучшую, завернутую в несколько пакетов, с неправильной начинкой и невкусным тестом. Но и это сойдет. Или он может купить суп и французский батон. Он не был уверен, продавал ли мистер Патель куриное филе, если да, то это было бы неплохо.

В магазине покупателей не было. Но куда более странным показалось то, что по ту сторону прилавка тоже никого не было. Обычно Суреш Патель всегда сидел там, как на троне, указывая, где что стоит, словно управлял своим маленьким королевством. А когда он не мог этого делать, то его заменяла жена. Пусть она ни слова не произносила по-английски, но она могла посчитать цену и прочитать надпись на этикетке. Иногда покупателей обслуживали его сын или дочь.

Десмонд прошел мимо входа и вдруг увидел драку. Он видел все как в замедленной съемке, как во время футбольного матча показывают повторение особенных кадров: двое парней в кожаных куртках били брата Суреша Пателя.

Десмонд был не из драчливых, но это зрелище его сильно задело. Он отступил на пару шагов. Сейчас он побежит и позовет людей. Он побежит за угол, где было много народу. И если быть совсем честным, он побежит туда, где у этих двоих не будет возможности схватить его. Но прежде чем он смог сделать шаг вперед, он услышал голос Суреша Пателя, который кричал мальчишкам с прутьями:

— Прошу вас, он не в себе, он ничего не знает про сейф. Никакого сейфа вообще нет. Пожалуйста, не бейте больше моего брата.

Десмонд почувствовал сильную боль в животе, когда увидел, как скользнула рука мистера Пателя. Ему казалось, что били его самого.

Если бы Мэриголд даже не сказала ему, что есть люди, которые никогда ничего не делают, он сделает то, что должен. Десмонд Дойл, такой мягкий, что его легко попросить освободить офис и пересесть за руль фургона, такой милый, что заставил австралийку оплакивать свое будущее, вдруг понял, что должен сделать.

Он поднял подносы, на которых утром принесли хлеб, и со всего размаху ударил ими по голове одного из парней. Парень, которому было не больше лет, чем его сыну Брендону, упал на землю. Второй злобно посмотрел на него. Десмонд втолкнул его в помещение.

— Твоя жена там? — прокричал он.

— Нет, мистер Дойл. — Суреш Патель смотрел на него так, как смотрят обычно герои фильмов на своих спасителей.

Его брат, который не понимал, можно ли уже радоваться, улыбнулся ему.

Десмонд все бил и бил того парня. У себя за спиной он слышал голоса покупателей:

— Вызовите полицию и «скорую». Здесь была драка. Зайдите в любой дом, вам дадут телефон.

Двое мужчин побежали, радостные оттого, что станут героями сегодняшнего дня. Десмонд толкнул дверь в комнату, где он запер парня в кожаной куртке.

— Он сможет выбраться оттуда? — спросил он.

— Нет, у нас решетки на окнах.

— Вы в порядке?

— Да. Вы его убили? — спросил Суреш, кивнув в сторону парня на земле, который начал стонать.

Десмонд был готов ударить его еще раз, но парень еле шевелился.

— Нет, он жив. Но ему будет несладко.

— Может, и так, но это не важно, — сказал мистер Патель, медленно поднимаясь на ноги. Он был слаб и напуган.

— А что тогда важно? — спросил Десмонд.

— Мне надо решить, кто будет заниматься этим магазином вместо меня. Вы видите, мой брат не может, моя жена не говорит по-английски, я не могу просить детей пропускать школу, а то они не смогут сдать экзамены…

Вдалеке послышались звуки сирены, и в магазин вбежали двое молодых людей, которые сказали, что полиция вот-вот подъедет.

— Не волнуйтесь об этом, — сказал Десмонд. — Мы это организуем.

— Но как?

— У вас есть родственники, которые занимаются подобным делом?

— Да, но они не могут бросить свои дела.

— Когда мы доставим вас в больницу, вы дадите мне их имена, чтобы я мог связаться с ними?

— Это бессмысленно, мистер Дойл, у них нет времени. Они сами должны работать на себя. — Его большие глаза наполнились слезами. — Мы разоримся, вот и все.

— Нет, мистер Патель, я за вас поработаю в этом магазине. Просто вам нужно сказать им, что вы доверяете мне.

— Вы не можете этого делать, мистер Дойл, у вас важная работа в «Палаццо Фудс», вы просто говорите это мне, чтобы я почувствовал себя лучше.

— Нет, это правда. Я присмотрю за вашим магазином, пока вы будете в больнице. Сегодня мы, конечно, закроем его, повесим записку, а завтра я открою его.

— Я не знаю, как мне вас благодарить… — Глаза Десмонда тоже наполнились слезами. Врач из «скорой помощи» был очень любезен. Он сказал, что мистер Патель, скорее всего, сломал руку.

— Должно быть, это затянется, — сказал уже на носилках Суреш Патель.

— У меня куча времени.

— Давайте я вам скажу, где сейф.

— Нет, позднее, я приду в больницу.

— Но ваша семья, ваша жена не позволят вам заниматься этим.

— Они поймут.

— А потом?

— А потом все будет иначе. Не думайте об этом.

Полицейские были молодыми, даже моложе бандитов.

Один из них был точно моложе его сына.

— Кто тут за главного? — спросил полицейский еще неуверенным голосом.

— Я, — сказал Десмонд. — Я, Десмонд Дойл, живу по адресу Розмери-Драйв, двадцать шесть, и я буду присматривать за магазином, пока мистер Патель находится в больнице.

Отец Херли

Никто, кроме сестры, не называл отца Джеймса Херли именем Джимбо. Этот высокий, стройный, красивый мужчина очень хорошо смотрелся в сане священнослужителя. На нем прекрасно сидели церковные одежды, а еще лучше смотрелась бы кардинальская мантия. Но из Рима к нему на службу не приезжали, так что имя отца Херли никогда не звучало в палатах сильных мира сего.

Было невозможно представить, чтобы кто-либо говорил о нем плохо. Его прихожане в нескольких церквях Дублина обожали его. Казалось, он достаточно быстро приспосабливался к изменениям, исходившим из Ватикана. Не все приходилось ему по душе, но он не позволял себе критиковать новшества.

Его никогда не приглашали участвовать в теледебатах. Он не пошел бы на свадьбу известного атеиста, которому служба нужна просто для куража. Он также не ходил на ежегодные охотничьи церемонии, где собаки загоняли зайца. Отец Херли был образованным человеком со спокойным голосом. Многие считали, что он похож на ученого. Для него это была наивысшая похвала. Он усмехался, когда люди считали, что для него гораздо важнее, если его назовут викарием, а не просто священником.

Джеймс Херли переезжал из церкви в церковь без видимых изменений в работе. Его не продвигали по службе, а он и не ждал никаких перемен.

Никто не считал его молчуном. Он ценил хорошее вино и любил поесть лобстеров.

Казалось, что он всегда доволен своим местом, куда бы его ни послали, будь то церковь в районе для рабочего класса, где ему надо было следить за футбольным клубом или дискотекой для молодежи или навещать родильные дома.

Отец Херли работал в одной из лучших католических школ в Англии, но никогда не говорил об этом. Он родился в богатой семье, и даже поговаривали, что вырос в большой усадьбе. Но сам он никогда об этом не рассказывал. Он мог показать свои семейные альбомы, чтобы проследить, куда уходит корнями генеалогическое дерево, и кто знает, до чего можно докопаться. Единственный близкий человек, сестра, жила за городом с мужем, юристом, и сыном. Отец Херли говорил об этом мальчике, своем племяннике, с любовью. Только о Грегори он говорил с большой охотой.

Он умел слушать рассказы других людей. Именно поэтому его считали прекрасным собеседником. Он говорил только о других.

В разных обителях, куда судьба заносила его, отец Херли выставлял фотографии своих родителей в старинных овальных рамках. Еще там была фотография Грегори на его первом причастии. На ней красивый мальчик смотрел в объектив фотоаппарата так, словно знал, что этот день особенный, и сильно отличался этим от остальных, кто просто позировал.

Для тех, кто рассказывал отцу Херли о своей жизни, кто делился с ним своими проблемами и радостями, Грегори был прекрасным поводом для начала разговора. Они могли поинтересоваться, как у мальчика дела, выслушать из вежливости ответ, а потом поведать о своей судьбе. Они даже не замечали, что однажды отец Херли перестал рассказывать про Грегори взахлеб и его ответы стали более размытыми и общими. Он был слишком вежлив, чтобы рассказывать о своих проблемах, слишком дипломатичным. И это было еще одно его важное достоинство.

Джеймс Херли рано остался без матери, так что к сестре Лауре он относился как к матери и лучшему другу. Лаура была на пять лет старше его, ей едва исполнилось семнадцать, когда все хозяйство оказалось на ее плечах, а еще младший брат и далекий отец, который посвящал своим детям не больше времени и заботы, чем он посвятил своей жене или усадьбе, отошедшей к нему по наследству.

Сейчас отец Херли понимал все это, но тогда он очень боялся обидеть своего холодного, замкнутого отца. Лаура могла бы поступить в университет, думал он, если бы ей не пришлось заботиться о младшем брате. Вместо этого она осталась дома и ходила на курсы секретарей в соседнем городе.

Она работала в маленькой лавке, которую потом купила более крупная фирма. Затем она перешла на работу в местную булочную, но та объединилась с тремя другими пекарнями, так что ее работа там тоже закончилась. Она работала секретарем у врача, но и там пробыла недолго, потому что его вскоре лишили лицензии за непрофессионализм. Лаура часто говорила своему братишке Джимбо, что она приносит несчастье всем, к кому нанимается на работу. Ее младший брат предлагал ей устроиться к нему в школу, тогда ее, возможно, закроют.

Она подбадривала его, когда у него были каникулы. Они вместе ходили гулять в поле и подолгу сидели на камнях, разговаривая о любви к Богу так, как другие могли бы говорить о спорте или кино.

Когда брат отслужил свою первую мессу, Лаура расплакалась. Их отца уже не было в живых. Он умер, так и не поинтересовавшись, что с ними стало. Джеймс стал священником, но мог бы стать военным или жокеем, но его отцу это было бы одинаково безразлично.

Вдалеке от сестры Джеймс всегда за нее переживал. Она жила в небольшом доме, который ее вполне устраивал. Она всегда говорила, что куда проще содержать маленький дом, чем справляться с огромным коттеджем. И раз уж их отец ушел в мир иной, то ей не было нужды жить в огромном доме. Когда его продали, то пришлось заплатить по счетам, которые остались со времен учебы Джеймса и болезни отца. На счете в банке осталось совсем немного — ничего для мисс Лауры Херли, преданной сестры и заботливой дочери.

Но Лаура никогда об этом не думала. Она была счастлива. Каждое утро она выгуливала своих двух больших собак колли, а потом шла на работу в юридическую контору. Она, шутя, рассказывала, что они хоть и не закрылись, но зато сильно изменились.

Изменился, например, статус прочного холостяка молодого мистера Блэка. Мистер Блэк когда-то был самым завидным женихом в округе. И вот, когда ему стукнуло сорок, он посмотрел на Лауру Херли, которой было тридцать четыре, на свою перспективу остаться одиноким и на гору неглаженого белья и решил.

Потом пришло письмо:

«Дорогой Джимбо, ты никогда не поверишь, но Алан Блэк и я решили пожениться. Мы были бы рады, если бы ты смог провести эту церемонию. Так как мы оба не слишком молоды, чтобы не сказать большего, то мы не будем приглашать кучу народу поглазеть на зрелище. Мы бы хотели приехать в Дублин и обвенчаться в твоей церкви, если это возможно. Джимбо, дорогой, никогда раньше я не думала, что могу быть такой счастливой. Я не заслуживаю этого».

Отец Херли никогда не забывал этого письма. Он видел каждую букву на кремовой бумаге, помнил, как его глаза наполнились слезами от мысли, что жизнь и правда полноценна, если такая женщина нашла достойного мужчину. Он не очень хорошо помнил Алана Блэка, только то, что он раньше был очень красив.

Джеймсу Херли показалось, что он защищает сестру, когда у алтаря соединил ее руку с рукой Алана Блэка. Он надеялся, что этот темноглазый мужчина поймет, какое сокровище досталось ему, поймет, как добра и щедра Лаура, которая ничего в жизни не делала для себя.

Несколько раз он взглянул на них с надеждой, желанием и молитвой, чтобы у его сестры и этого высокого красивого мужчины образовалась хорошая семья.

Лицо Лауры было открытым и честным, но даже в этот день никто не назвал бы ее красивой. Волосы она собрала в хвост такой широкой лентой под цвет костюма, что она сошла бы за накидку. Она много улыбалась, но красивой ее назвать все равно было нельзя. Молодой отец Херли надеялся, что привязанность красавца юриста не исчезнет.

Несколько дней спустя он думал о том, что в меняющемся мире нет ничего более сильного и постоянного, чем любовь мужчины и женщины, любовь Алана Блэка к своей жене. После того как они пришли к нему и, смеясь, рассказывали про свой медовый месяц в Испании, он подумал, что его суждения были поверхностны и ошибочны. Почему же Алан Блэк, умный мужчина, не смог бы разглядеть в Лауре Херли доброту, любовь и самопожертвование? Если сам Джеймс Херли видел это, то почему Алан Блэк не мог?

С годами он стал приезжать к ним погостить. Они пристроили к дому еще одну комнату. У них было много книг, и они зажигали свет, чтобы один из троих сидел и читал вслух. Это было самое приятное для него место.

Иногда Лаура выглядывала из кресла, где она лежала, свернувшись калачиком, и улыбалась, глядя на него.

— Ну разве это не жизнь, Джимбо? — спрашивала она.

Бывало, они вместе шли гулять по полям, которые некогда принадлежали им.

— Мы ведь и не могли подумать, Джимбо, что все обернется так хорошо, — говорила она, трепля волосы своего брата, который никогда не был для нее отцом Херли.

И потом она рассказала ему, что они строят похожую комнату с другой стороны дома, которая станет детской.

Его назвали Грегори. Отец Херли держал его на руках во время крещения. Это был красивый ребенок с длинными ресницами над темными глазами, как у отца. Грегори Блэк. Это был их единственный ребенок. Лаура говорила, что хотела бы подарить ему брата или сестру, но этого не произошло. Они постараются, чтобы у него было полно друзей. О таком племяннике дядя мог только мечтать. Он вылезал из окна своей комнаты, если видел, как к дому подъезжает машина.

— Это дядя Джим! — кричал он, и старые колли начинали лаять, а Лаура выбегала из кухни.

Когда Алан возвращался с работы, он радовался. Ему нравилось, что он приезжал погостить на пару дней в середине недели, и нравилось, что он так хорошо ладит с его сыном.

Когда Грегори исполнилось десять, он хотел быть, конечно, священником. Это куда лучше, чем работать в офисе, как его отец, говорил он на полном серьезе. Священнику не надо ничего делать, а люди платят деньги за то, что ты читаешь мессы, которые и так будешь читать, а еще ты можешь говорить им, что надо делать, чтобы не попасть в ад. Грегори думал, что это лучшая работа на свете. А если ты не хотел, то мог не отпустить грехи кому-нибудь, тогда он точно отправится в ад, вот весело-то!

Они приехали в Дублин навестить его, и Джеймс Херли никогда не уставал говорить о своем блестящем племяннике. Грегори хотел все узнать, всех увидеть. Он сразу очаровал старых священников и женщин со скверным характером.

— Думаю, ты будешь хорошим священником, — сказал ему однажды Джеймс, когда Грегори было пятнадцать. — По большей части это умение общаться с людьми, а у тебя это получается.

— Это разумно, — кратко ответил Грегори.

Отец Херли бросил на него взгляд. Конечно, разумно, если люди смотрят на милое лицо. Разумно, когда доносишь истину, а не набиваешь себе цену. Попробуй пойми все это в пятнадцать лет, но они теперь так быстро взрослеют.

Когда Грегори поступил в университет на факультет права, это тоже было разумно. Надо же изучать что-то, а право было хорошей зарядкой для ума, говорил он. В то же время все будут рады считать, что еще один из семьи Блэк станет бизнесменом.

— Так вот чем ты собираешься заниматься? — с удивлением спросил отец Херли. Казалось, Грегори был слишком умен, чтобы усидеть в этом маленьком городке. Здесь не найдется ничего, что заинтересует его.

— Я пока еще не думал над этим, дядя Джим. Этого хотят мои родители, а так как я пока не знаю сам, чего хочу, то, может, стоит дать им возможность навязать свое мнение.

И снова в его словах была истина. Он говорил, что, раз в этом мире все пока так неопределенно, зачем сжигать мосты, если еще не пришло время переходить по ним. Отец Херли не раз думал об этом во время вечерней службы, вспоминая о Грегори с тревогой. Постепенно он начинал думать, что становится суетливой наседкой. Было глупо пытаться разглядеть в практичных планах молодого человека намек на опасность.

Грегори закончил университет. Теперь его отец поседел, но в свои шестьдесят три был по-прежнему красив. Алан Блэк всегда говорил, что не важно, насколько ты старше своих детей, на восемнадцать лет или на двадцать восемь. Ты все равно принадлежишь к другому поколению. В его семье все получилось даже лучше, чем в других семьях: сын не хотел иметь мотоцикл, не употреблял наркотики, не приводил в дом сомнительных друзей.

Его мать Лаура, в отличие от других матерей, не повторяла, что ее сын имеет диплом в области гражданского права и что вскоре его примут в коллегию адвокатов. К университету Лаура пришла, набросив яркий розовый шарф поверх своего темно-синего пиджака. Она потратила огромную сумму денег, по ее меркам, на парикмахера, и теперь ее седые волосы были аккуратно уложены. Она не выглядела на свои пятьдесят шесть, она казалась счастливой матерью. Когда вокруг университета собралась толпа, она схватила брата за руку.

— Мне кажется, Джимбо, что я слишком счастлива, — сказала она. — Почему Бог наградил так только меня? Он ведь не дает столько счастья остальным.

Отец Херли, который уж точно не выглядел на свои пятьдесят один, уверил ее, что Господь любит всех одинаково, все зависит от людей, как они принимают эту любовь. Лаура всегда была для остальных настоящим ангелом, поэтому она заслужила счастье и в этой жизни, и в следующей.

Он действительно так думал. Его взгляд упал на женщину с усталым лицом и мальчика в инвалидном кресле. Они пришли на выпускной вечер дочери. С ними не было мужчины. Возможно, эта женщина тоже была ангелом, подумал отец Джеймс Херли. Но понять, почему Господь не протянул ей руку помощи, было слишком сложно. Сейчас он думать об этом не станет.

Они пообедали в одной из лучших гостиниц. Люди за соседними столами знали отца Херли. Он представил им свою семью с гордостью: хорошо одетую сестру, ее мужа и красивого, умного племянника.

Миссис О’Хейген и миссис Бэрри были рады познакомиться с племянником, о котором так много слышали. Отец Херли пожелал, чтобы они не говорили, как часто он рассказывал про Грегори. Получается, что у него и тем для разговора больше не было.

Грегори подумал иначе. Как только они сели за стол, Грегори усмехнулся:

— Говорить обо мне, чтобы наладить общение с публикой. Ты гений, ты кормишь их рассказами про свою семью время от времени, и они думают, что знают о тебе все. Да ты хитер, дядя Джим.

Теперь о нем не будут думать как о дяде, который сплетничает про свою семью, теперь о нем станут думать еще хуже.

Грегори Блэк решил, что он будет практиковаться как юрист в Дублине. Он постарается учиться на ошибках других людях, а не на ошибках клиентов отца, решил он. Даже его старый дедушка, который уже давно вышел на пенсию, считал, что это прекрасная мысль.

— Было бы глупо держать его на привязи, раз уж он так давно стал самостоятельным, — говорила Лаура брату. — В любом случае обещает навещать нас.

— Он обещает или и впрямь будет? — спросил отец Херли.

— Конечно, будет. А теперь все проще с машиной.

— У него есть собственная машина?

— Да, ему обещал Алан, если он хорошо окончит университет.

Благодарности Грегори не было конца. Он их всех обнял, а его отец сказал, что когда-нибудь Грегори сможет продать машину и купить себе что-нибудь получше. Но Грегори заявил, что будет ездить на ней, пока она сможет работать. Грегори понимал, что окружен лаской, любовью и заботой, и отвечал взаимностью своим близким. Отец Джеймс Херли радовался этому.

Родители вернулись в деревню, дядя поехал к себе в церковь, и мальчик мог делать со своей жизнью все, что хотел, а модная машина только способствовала выполнению всех его желаний.

Грегори действительно навещал родителей. Он подъезжал к воротам, чесал за ухом у собаки, играл со щенками, разговаривал с отцом о законах, а с мамой — о своей общественной жизни в Дублине.

У него было много друзей, как рассказывала Лаура своему брату. Они ходили друг к другу в гости, она пекла для него пирог с печенью и жарила стейки, приносила ему хлеб с вкусным беконом, сливочное масло и джем. Отец Херли пару раз хотел поинтересоваться у нее, заходила ли она когда-нибудь в магазины поблизости от места, где жил ее сын. Но каждый раз сдерживался. Его сестре нравилось ухаживать за сыном, пусть он уже вырос, так зачем же расстраивать ее.

Дома они редко пересекались с Грегори, потому что священник в выходные почти никогда не бывал свободен. Но когда он приезжал домой в середине недели, то с радостью видел, что эти редкие визиты перевешивали горечь от осознания эгоизма их единственного ребенка.

Лаура с восторгом рассказывала, как хорошо, что она сшила для Грегори большую красную сумку, содержимое которой он вытряхивал в стиральную машину, только лишь вбегал на кухню к родителям. Она говорила об этом с гордостью, словно это было его заслугой. Она не говорила, что потом ей приходилось доставать белье, развешивать, гладить и раскладывать, чтобы он мог забрать его.

Алан с удовольствием рассказывал, как Грегори любит приезжать к ним на субботний ужин в гольф-клубе, как он разбирается в хорошем вине и вкусной пище, которую там подают.

Отец Херли задавался вопросом, почему Грегори ни разу не пригласил родителей пообедать в ресторане около своей работы. Но, как и прежде, — зачем расстраиваться? Он вспомнил это чувство вины, которое посещало его раньше, когда он не мог позаботиться о своей сестре. Он принял обет бедности, но ведь о некоторых бедах он тогда не думал. Может, с этим молодым человеком все будет так же.

Грегори умел составить компанию. Он мог говорить много, но все ни о чем. Он мог сделать комплимент или оскорбить. Но окружающие всегда восхищались им.

Иногда Грегори отправлялся плавать со своим дядей в Сенликавер. Бывало, он заходил к нему пропустить по стаканчику, тогда он поднимал к лампе стакан с виски, в котором отображался отблеск стекла, и говорил:

— Хорошая штука — жизнь отшельника.

И обижаться на него было нельзя. Как нельзя было не заметить, что он ни разу не принес бутылку виски с собой, чтобы пополнить запасы отшельника.

Отец Херли был совершенно не готов к тому, чтобы Грегори зашел к нему в гости посреди ночи.

— У меня небольшая проблема, Джим, — сказал он с порога.

Никаких «прости, дядя, что разбудил тебя в три ночи». Отец Херли отправил смотрителя и старшего священника в свои комнаты, уверив их, что сам разберется. Когда они зашли в комнату Джеймса, он понял, что Грегори уже хорошенько набрался: у мальчика блестели глаза, а на лбу выступил пот.

— Что случилось?

— Чертов велосипед вынырнул прямо передо мной, нормального освещения не было, не было и светоотражателей — ничего. Чертовы идиоты, они должны ездить по специальным дорожкам, как в Европе.

— Что случилось? — повторил священник.

— Не знаю. — Грегори был похож на ребенка.

— Он в порядке? Он ранен?

— Я не останавливался.

Отец Херли встал. Его ноги дрожали, он не мог устоять и снова сел.

— Но он ранен? Он упал? Матерь Божья, Грегори, ты же не бросил его там на обочине?

— Мне пришлось, дядя Джим. Я превысил скорость.

— Где он? Где это случилось?

Грегори рассказал ему, что это случилось на подъезде к Дублину, на темной дороге.

— Что тебя занесло туда? — спросил священник. Это было ни к чему, но он не чувствовал сил, чтобы подняться на ноги, дойти до телефона и вызвать полицию и «скорую помощь».

— Я подумал, что так безопаснее вернуться домой. Меньше шансов, что тебя остановят. Ну, ты понимаешь — чтобы не проверяли на алкоголь. — Грегори посмотрел на дядю так, как смотрел, когда забывал выгулять собаку.

Но на этот раз в ночи на дороге лежал велосипедист.

— Прошу тебя, Грегори, расскажи, что, по-твоему, случилось.

— Не знаю, господи, не знаю. Я почувствовал удар от велосипеда. — Он побелел и замолчал.

— А потом?

— Не знаю, дядя Джим, я боюсь.

— И я, — честно признался Джеймс Херли.

Он поднял трубку телефона.

— Нет! — закричал его племянник. — Ты же погубишь меня.

Джеймс Херли набрал номер полиции.

— Замолчи, Грегори, я не назову твоего имени. Я пошлю их на место происшествия, а потом поеду туда сам.

— Ты не можешь… не можешь…

— Добрый вечер, сержант, это отец Херли. У меня есть срочное сообщение. Произошел несчастный случай… — Он назвал дорогу и округ. Он сказал, что несчастный случай произошел полчаса назад. Грегори кивнул. — Да, был удар, а потом виновный скрылся.

В этих словах было столько презрения, что на этот раз Грегори даже не поднял головы.

— Нет, сержант, ничего больше я сказать не могу. Мне жаль, это было сказано мне во время исповеди. Это все, что я могу сказать. Я сейчас буду там, чтобы посмотреть, что произошло с этим несчастным… Нет, это было сказано во время исповеди, я ничего не знаю ни о машине, ни о ее водителе.

Отец Херли пошел за пальто. Он увидел, что его племянник вздохнул с облегчением. Грегори посмотрел на него с благодарностью:

— Я никогда не думал об этом, но, конечно, ты не можешь говорить, это ведь тайна исповеди…

— Это была не исповедь, я мог бы сказать, но не скажу.

— Но ты не можешь нарушить священное правило…

— Закрой рот!

Это был уже не тот дядя, которого он знал. Он взял с собой небольшую сумку на случай, если придется отпевать того малого.

— Что мне делать?

— Ты пойдешь домой пешком. И ляжешь спать.

— А машина?

— С машиной я сам разберусь. Отправляйся с глаз моих долой.


Велосипедист оказался молодой девушкой. Согласно ее студенческому в сумке, ее звали Джейн Морриссей. Ей было девятнадцать лет. Она была мертва. Полицейские сказали, что такие случаи были частыми, когда негодяй не останавливался и тело оставалось лежать на дороге. Один из них снял шляпу и вытер лоб, другой зажег сигарету. Они переглянулись за спиной у священника, приятного мужчины лет пятидесяти. Он отслужил панихиду по мертвой девушке и заплакал, как мальчик.

Потом бессонными ночами он говорил себе, что сделал это ради Лауры. Он не мог заснуть еще следующие несколько ночей. Он не смог бы сказать своей сестре, что ее единственный сын был подлым убийцей, сбежавшим с места преступления.

В реальной жизни все было не так, как в черно-белом кино с Монтгомери Клифтом в главной роли, когда он играл священника, который не мог сделать выбор и метался в агонии. Сегодня служитель церкви брал на себя ответственность за свои поступки и сам решал, что для него важнее.

Но для Джеймса важнее всего была Лаура. Только так он мог спасти ее. И дело было не в том, чтобы соблюдать гражданский кодекс или закон Божий.

Он солгал сержанту Гарде, сказав, что ему поступил истеричный звонок от кого-то, кто пытался исповедаться, и он понятия не имел, кто это был. Он солгал и настоятелю, сказав, что гость в ночи был прохожим, который собирал пустые бутылки. Он солгал сестре, сказав, что у него много дел в церкви, когда она приглашала его в гости. Правда была в том, что он не мог смотреть им в глаза. Он не смог бы слушать, как они будут рассказывать ему еще одну сказку про замечательного Грегори.

Отец Херли перегнал машину Грегори на стоянку в другом районе Дублина, где его никто не знал. Он солгал механикам, что стукнул машину о ворота церкви. Механику польстила мысль, что священники тоже не без греха.

— Сколько я должен вам? — спросил отец Херли.

— Я вас прошу, святой отец, помолитесь за меня и мою старую матушку, ей нездоровится.

— Я не молюсь в обмен на починку машины. — Отец Херли взбесился. — Скажите мне, наконец, сколько я вам должен.

Испуганный механик назвал сумму.

Отец Херли успокоился и взял механика за руку:

— Простите, мне жаль, что я на вас накричал. Мне пришлось нелегко в последнее время, но это, конечно, не оправдание. Вы не представляете, как я сожалею.

Мужчина вздохнул с облегчением.

— Ничего страшного, святой отец, нет ничего проще, чем починить машину, которая слегка повредилась о ворота, вы даже не заметите, что она была не в порядке.

Ему вспомнилось лицо девятнадцатилетней Джейн Морриссей, студентки факультета социологии. Кровь струилась по ее голове. На мгновение он потерял сознание.

Он знал, что его жизнь уже никогда не будет прежней. Он знал, что вступил в новый мир, где царит ложь.

Отец Херли оставил ключи от машины в конверте в почтовом ящике Грегори и пошел в церковь пешком.

По радио рассказали про несчастный случай и объявили о поиске свидетелей.

Он играл в дартс со старым священником, но мысли его были далеко.

— Ты хороший человек, Джеймс, — сказал старый священник. — Ты не поддаешься мне, как остальные. Ты очень хороший человек.

Глаза Херли наполнились слезами.

— Нет, Кэнон, я слаб, грешен, я подлый и глупый.

— Мы все глупы, слабы и грешны, — сказал священник. — Но в нас есть что-то хорошее, а в тебе еще и уверенность.

Но даже когда эти ужасные дни закончились, сон к нему не вернулся. С племянником отношения были натянутые и просто формальные. Грегори позвонил и поблагодарил его за машину. Отец Херли сказал тихо:

— Боюсь, его тут нет.

— Но это ведь ты говоришь, дядя Джим, — удивленно сказал Грегори.

— Я уже так много лгал, Грегори, нужно снова врать?

— Пожалуйста, пожалуйста, дядя Джим, не говори так. Тебя кто-нибудь слышит?

— Понятия не имею.

— Можно я приеду?

— Нет.

— А завтра?

— Нет. Держись от меня подальше, Грегори.

— Но я не могу, не могу. А что будет с мамой и папой? Как они к этому отнесутся?

— Не думаю, что они когда-нибудь догадаются. Они лучшего мнения о тебе. Скажи им, что это просто небольшой несчастный случай, какие в Дублине происходят постоянно.

— Нет, я о нас. Если мы не будем разговаривать.

— Думаю, что будем, просто дай мне время.


Отношения их с того дня резко изменились. Если Грегори и приезжал, то дядя говорил, что он спешит к больному, если звонил, то отвечал, что занят. В конце концов племянник нашел место, где смог бы поговорить с ним, — в исповедальне. Отец Херли смотрел вниз, готовый слушать.

— Да, сын мой, — начал он.

— Святой отец, я согрешил. — Голос Грегори звучал слишком знакомо, чтобы его не узнать. Священник вскинул голову.

— Господи, ты решил посмеяться над священной службой? — прошептал он.

— Ты бы не стал слушать меня в других местах, поэтому я пришел сюда, чтобы рассказать тебе о том, как сожалею.

— Ты должен говорить это не мне.

— Но я уже говорил это Богу через другого священника. Я решил каждый месяц давать часть своей зарплаты на благотворительность. Я бросил пить. Господи, дядя Джим, что еще я могу сделать? Прошу, скажи мне. Я не могу ее воскресить, даже тогда не смог бы.

— Грегори, Грегори! — В глазах отца Херли стояли слезы.

— Но что хорошего будет оттого, что ты не будешь говорить со мной? Что хорошего произойдет, если ты не станешь приезжать домой, чтобы говорить обо мне? Если бы я тогда умер, все было бы иначе, ты бы сидел взаперти с родителями. Так разве мы все не должны радоваться, что я жив, пусть хотя бы та бедная девочка умерла?

— Умерла из-за пьяного водителя, который потом сбежал.

— Я знаю, я не спорю.

— Но ты не понес наказания.

— Но что хорошего оно сделало бы? Оно бы разбило сердце мамы и папы, унизило бы тебя. Мы не можем повернуть время вспять. Я бы сделал все, что возможно, если бы только…

— Прекрасно.

— Что?

— Просто прекрасно. Мы останемся друзьями.

— Я знал, что ты найдешь для меня место в своем сердце.

— Хорошо, что ты знал, хорошо, что в моем сердце для тебя еще есть место. Теперь позволь другим людям поговорить с Богом.

— Спасибо тебе, дядя Джим. И еще, дядя Джим…

Священник молчал.

— Ты не придешь поужинать со мной у меня дома? Выпивки не будет, только несколько друзей. Может, в субботу?

— Хорошо.

— Спасибо еще раз.

Он приехал домой к мальчику. Там были еще два молодых человека и девушка. Они пили вино и рассуждали о том, имеет ли церковь такой вес в Ирландии, как раньше. Отец Херли уже не раз участвовал в подобных дискуссиях и мог говорить аргументированно, мог представить несколько точек зрения. Он внимательно следил за Грегори. Тот пил только минеральную воду. Возможно, мальчик пережил шок и хотел начать новую жизнь. Вероятно, Джеймс Херли должен был найти в своем сердце силы простить мальчика, пусть он не мог простить себя. Он улыбнулся племяннику, и тот наградил его улыбкой в ответ.

Они все помогали убирать со стола.

— Эй, Грег, а что делает в шкафу бутылка водки, если ты завязал?

— Это еще от старой жизни, заберите ее с собой, — легко ответил Грегори.

Отец Херли стал думать, что в его сердце поселилась ядовитая змея, раз он допускает мысль, что не могут глаза так блестеть от воды. Он подозревал, что Грегори подливал себе водку в стакан, пока никто не видел. Но если он будет так относиться к племяннику, то какой смысл восстанавливать отношения? Он гнал эти подозрения изо всех сил.

Он поехал навестить Лауру и Алана на неделе. Они были рады услышать, что на обеде в субботу присутствовала девушка, и даже предположили, что она была подружкой их сына.

— Было не похоже, что у них особенные отношения, — сказал отец Херли и почувствовал себя старой сплетницей.

— Они давно знакомы, — сказала Лаура, — думаю, что она вполне могла бы стать его подружкой.

Казалось, и сестра, и ее муж давили на него. Они стали говорить, что хорошо, конечно, знать все наверняка, но ведь из любых правил есть исключения. Он грустно улыбнулся и сказал, что из его правил исключений быть не могло. Они снова сказали, как им повезло иметь такого сына, как Грегори, а еще рассказали про сына своих друзей, который пришел юрисконсультом в «Шинн Фейн», а потом стал участником PROVISIONAL IRA[1].

— Должно быть, у него были какие-то идеалы, просто он ошибся, — сказал отец Херли.

— Джимбо, ты, должно быть, сошел с ума, какие у него могли быть идеалы? — закричала Лаура.

Он грустно улыбнулся. У него не было возможности сказать им, что любой другой путь оказался бы лучше, чем тот, который выбрал их сын. Он выглядел расстроенным. Алан Блэк тактично изменил тему разговора.

— Расскажи нам, ты на каких-нибудь свадьбах сейчас служишь? Мы бы хотели послушать про богатых и знаменитых.

— Нет, — ответил отец Херли, — у молодых всегда есть кто-то, кого они просят обвенчать их. Так что никаких пышных свадебных церемоний нет, только одна серебряная свадьба в Англии.

Им было интересно все, что он делал, поэтому он рассказал про пару, которая поженилась в шестидесятых годах. Ему даже не верилось, что это было четверть века назад, но это на самом деле так. Дочери и сын этой пары пригласили его, сказав, что праздник потеряет всякий смысл, если он не приедет.

— Кто бы ни были эти двое, они сделали абсолютно правильно, что пригласили тебя.

— Я не очень хорошо знал их, — сказал он, словно сам себе. — Я знаю мать Дейдры миссис О’Хейген совсем немного, и еще я знаю миссис Бэрри, мать подружки невесты, Морин Бэрри. Но молодого человека я совсем не знал.

— Ты никогда о них не говорил, — выпытывала Лаура.

— Наверное, нет, но я же многих венчаю. Некоторых я никогда больше не вижу. Я всегда получаю открытку от Дейдры на Рождество, причем я не всегда помнил, кто такие Дейдра, Десмонд и вся семья Дойлов, как они обычно подписываются на открытках.

— Они тебе не понравились? — спросила Лаура. — Мы им не скажем, мы же их даже не знаем.

— Нет, они были очень милы. Вначале они мне понравились. Положим, я подумал, что они не очень подходят друг другу, я думал, что они скоро расстанутся. Но я ошибся, они вместе уже двадцать пять лет, и, кажется, им это не в тягость.

— Должно быть, они любят друг друга? — спросила Лаура. — Иначе они не захотели бы, чтобы ты приехал к ним и провел церемонию. А там надо будет снова приносить клятвы?

— Не знаю, мне написала их дочь.

Он замолчал, но молчание в гостиной Алана и Лауры никогда не было зловещим.

Он думал о той свадьбе в год, когда родился Грегори. Он вспомнил, как Дейдра О’Хейген пришла к нему и сказала, что слышала о его отъезде в Лондон на учебу. В Англию отправляли учиться редко, а если там и требовался ирландский священник, то они находили кого-нибудь из своих.

Девушка выглядела расстроенной и напряженной. Она хотела, чтобы он обвенчал их в ближайшие несколько недель. Она не вдавалась в подробности, почему свадьба была поспешной. Он деликатно спросил у нее, не хочет ли она провести церемонию в Дублине, но она ответила категорично, ссылаясь на то, что родня ее мужа с запада. Но разве Дублин был не ближе к западу Ирландии, чем Лондон?

Дейдра О’Хейген, дочь Кевина и Эйлин О’Хейген, веселая студентка, имела волевой характер. Она выходила замуж в Лондоне, ее семье очень хотелось бы, чтобы церемонию провел священник, которого они все знали, но если у него другие планы, то она что-нибудь придумает.

Сейчас отец Херли вспомнил, что попытался расспросить девушку, к чему такая спешка, и сказал ей, что не может подготовиться к церемонии так быстро, а других причин сомневаться у него не было. Он, конечно, был слишком любопытен, поэтому девушка ответила ледяным голосом:

— Святой отец, если бы все относились к браку, как вы, то никто бы никогда не женился, и в один день все человечество вымерло бы.

Несмотря на это грустное начало, свадьба прошла великолепно. Родственников жениха, простых фермеров с запада Ирландии, было немного. Большинство составляли О’Хейгены.

Подружкой невесты была красивая молодая женщина Морин Бэрри, у которой сегодня магазин женской одежды. Он видел ее потом только один раз, когда служил панихиду по ее матери. Ему стало интересно, поедет ли она на этот праздник.

— Ты не в лучшей форме, Джимбо, — заметила Лаура.

— Хотел бы я быть старым мудрым священником, у которого нет сомнений и во всем есть ясность.

— Ты был бы тогда невыносим, — сказала она с любовью.

Алан оторвался от книги:

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Иногда думаешь, что жизнь была бы проще, если бы закон был универсален. Все дело в том, что в каждом новом случае хочешь, чтобы стороны получили по возможности полное удовлетворение.

Джеймс Херли пристально посмотрел на него, но тот говорил без намека на то, что произошло с его сыном.

— Ты закончишь как фашисты, если не примешь окончательного решения, — сказала Лаура.

— И все-таки иногда судьи ошибаются, — заявил Джеймс.

— Ты никогда не стал бы ничего делать, если бы не считал, что в тот момент это было правильно, — заметила Лаура.

— А после? Что случится потом?

Лаура и Алан переглянулись. Джим никогда таким не был.

— Ну, как в прежние времена, судью не станут казнить. Ты же никому не выносил смертного приговора, — сказал Алан. Он хотел быть убедительным, но у него не получилось.

— Нет, не смертный приговор.

— Пойдем выгуляем собак? — предложила Лаура.

Они пошли вдвоем, брат с сестрой, как и прежде, когда были детьми.

— Я могу помочь? — спросила она.

— Нет, Лаура, я слабый человек, если позволю заглянуть себе в черную душу.

— Нет, ты мой брат, а еще ты самый лучший священник.

— Я не самый лучший.


После того дня отец Херли понял, что должен немедленно прекратить корить себя. Какой смысл в том, что он сделает жизнь близких людей невыносимой? Да, их сын напился и сбил насмерть девушку, а потом сбежал. Теперь это не давало ему покоя. Ну и что будет, если он лишит покоя и их?

В последующие месяцы он гнал от себя все сомнения и ощущение, что предает свою единственную семью, не говоря им правды. Вскоре он начал непринужденно смеяться над шутками своего племянника и перестал замечать его колкие замечания.

Он с радостью смотрел на то, как гордились родители Грегори своим сыном. Это напомнило ему те годы, когда он думал, что нет семьи счастливее и дружнее, чем его. Возможно, они никогда не будут платить за свое счастье. Он старался не замечать, что Грегори сидит перед ужином со стаканчиком джина, за едой не отказывает себе в бокале вина, а после выпивает виски. Отказ от спиртного длился недолго, так же как и отношения с девушкой.

— Она слишком решительна, дядя Джим, — рассказывал он, смеясь, когда вез отца Херли, причем слишком быстро, что не нравилось священнику. — Она абсолютно идеальна, без сучка и задоринки.

— Это же прекрасно, — сказал отец Херли.

— Это невыносимо, никто не может быть идеальным.

— Как ты думаешь, ты ее любил?

— Наверное, да. Но это было невыносимо: ты или белый, или черный, или честный, или лгун, или ангел, или дьявол, а в мире все не так.

Отец Херли посмотрел на красивый профиль сына своей сестры. Мальчик уже забыл о девушке, которую убил. Лицемерие и ужас той ночи и впрямь были стерты из его памяти. Он отвозил отца Херли домой, потому что у того машина вышла из строя.

Грегори собирался съездить к родителям в середине недели, чтобы поговорить с отцом о кредите. Ему мог подвернуться шанс, который выпадает людям только раз в жизни. Что-то, в чем он пока не слишком разбирается, но он должен вложить в него деньги. Отцу Херли стало нехорошо от самоуверенности. Но кто он, если не человек с недостатками? Он готов лгать, когда это нужно. Это был странный визит. Алан словно извинялся, что не может дать сыну такую сумму, хотя тот и не объяснил, зачем ему нужны деньги.

Грегори сказал, что немного покатается вокруг озера.

Лаура одобрила его решение. Она сожалела, что Алан не мог дать ему эти чертовы деньги: все равно они все станут его когда-нибудь, так зачем же откладывать сейчас?

К половине одиннадцатого Грегори не вернулся.

Отец Херли знал, что он пошел в паб на дороге к озеру. Он сказал, что пойдет прогуляется. Пройдя три мили, он нашел своего племянника за стойкой, где его отказывались обслуживать.

— Пойдем, я отвезу тебя домой, — сказал он голосом, в котором, надеялся, не было злости.

Когда они дошли до машины, Грегори оттолкнул его:

— Я сам могу прекрасно вести.

У Джеймса Херли был выбор, когда племянник уже сел за руль: поехать с ним или нет.

Он открыл дверь.

Повороты были слишком круты, а видимость недостаточна.

— Умоляю тебя, сбавь скорость, ты же не знаешь, что за поворотом, и мы не видим огней.

— Не умоляй меня, — сказал Грегори, глядя на дорогу. — Ненавижу, когда люди начинают плакать и умолять.

— Тогда я прошу тебя…

Неожиданно перед ними возникла повозка с ослом, которая вмиг перевернулась, рассыпав все содержимое на дорогу. Из повозки вылетели двое мужчин.

— Господи Иисусе.

Беспомощно они смотрели на то, как осел, превозмогая боль, протащил повозку по телу одного из мужчин и скатился по склону к воде.

Отец Херли бежал к повозке, в которой плакали маленькие дети.

— Все в порядке, мы здесь, мы здесь! — кричал он.

За собой он услышал дыхание племянника.

— Вел машину ты, дядя Джим, я тебя прошу.

Священник не остановился. Он вытащил одного ребенка и поставил его на землю, а потом и второго. И со всей данной ему силой он потащил тонущего осла к берегу.

— Послушай, я тебя умоляю, они же погубят меня, а тебя пальцем не тронут.

Но отец Херли словно не слышал его. Он и дети поднялись наверх к дороге, где сидели двое мужчин. Один из них держался руками за голову, по которой струилась кровь.

В свете луны лицо Грегори было белым.

— Они скитальцы, дядя Джим, им тут не место, они ехали без огней… И еще они слышали, как ты сказал, что отвезешь меня домой…

Отец Херли сел подле старика и отстранил его руки, чтобы рассмотреть рану.

— Все хорошо, друг мой, все хорошо. Сейчас кто-нибудь приедет, и мы доставим тебя в больницу. У тебя будет пара швов, и все.

— Что вы собираетесь делать, дядя Джим?

— Ох, Грегори.

Священник поднял глаза, полные слез, на единственного сына двоих людей, которые сегодня ночью могли бы убедиться, что жизнь вовсе не так прекрасна и везет отнюдь не всегда.

Морин

Единственное, на чем настаивала бы мать Морин, будь она жива, — это правильное проведение похорон. Морин знала это наверняка. Надо было разослать приглашения достаточному количеству людей, но только правильным, а не кому попало, причем как на отпевание, так и на погребение. Она организовала все по высшему разряду, проводила мать в последний путь достойно.

На ней было великолепное черное пальто, позаботилась она и о прическе, пригласив парикмахера домой накануне похорон. Она должна на фоне всех выглядеть безупречно. Морин не считала это тщеславием. Она считала, что выполняет последнюю волю матери: Софи Бэрри отошла в мир иной, провожаемая своей великолепной и преданной дочерью Морин, успешной деловой женщиной, известной в Дублине.

Мать одобрила бы напитки и бутерброды, которые подавали в гостиной, и то, как держалась Морин: бледная, но спокойная, представляя одних гостей и благодаря других, не забывая принимать письма, открытки и телеграммы со словами сочувствия.

Она кивала в знак согласия всем, кто говорил ей, что ее мать была прекрасной женщиной, потому что это была правда. Она соглашалась с теми, кто как бы с удовлетворением замечал, что ее мать не страдала, хотя, конечно, в шестьдесят восемь умирать еще рано, она улыбалась, когда слышала от гостей, что ее мать гордилась ею:

— Она так много рассказывала о тебе.

— Она записывала твои достижения в специальный блокнот.

— Она говорила, что ты для нее больше чем дочь, ты ее друг.

Добрые слова, мягкие прикосновения, сочувственные улыбки. Все именно так, как хотела бы мама. Никто не напился и не устроил сцены, и все шептались, что маме понравилась бы вся церемония. Несколько раз Морин ловила себя на мысли, что после всего этого она должна побеседовать с мамой.

Люди говорили, что они были очень близки. Мало было таких матерей, как Софи Бэрри, и мало таких дочерей, как Морин.

Возможно, всему причиной являлось то, что Софи была вдовой и Морин росла без отца. Возможно, потому, что они были похожи и люди часто приписывали этой схожести куда больше, чем было на самом деле. Софи поседела только в пятьдесят лет, но это была благородная седина, и волосы ее блестели так же, как в молодости. Она всю жизнь носила двенадцатый размер и говорила, что скорее умрет, чем наденет старушечью одежду, похожую на плащ-палатку, в которую облачались многие ее ровесницы. Привлекательная и ухоженная Софи обладала непростым характером, что отмечали многие из ее знакомых.

Будь Софи жива, она бы обязательно согласилась с тем, что все сделано правильно: дом приведен в порядок, карточки с приглашениями с черной рамкой и простой молитвой, которую можно послать и друзьям-протестантам. Никаких фотографий, ничего вульгарного. Мама говорила, что так делают для служанок. Морин не смела спорить.

Друзья предлагали помочь ей разобрать вещи, они считали, что это может расстроить ее, всегда проще, когда посторонний помогает. Все можно разложить по кучкам без лишних эмоций. Но Морин лишь благодарила и улыбалась, отвечая, что сделает это сама. Она не хотела копаться в вещах, но мама бы никогда не пустила постороннего.

Отец Херли, который знал их много лет, предложил свою помощь. Маме он всегда нравился, она говорила, что он был находкой для церкви — он хорошо говорил, знал всех — от мамы это была наивысшая похвала. Но все же мама не позволила бы ему копаться в своих бумагах. Он мог бы отслужить скромную панихиду, но вмешиваться в личные дела — никогда. Это Морин сделает сама.

Уолтер, конечно, тоже захочет помочь, но это даже не обсуждалось. Уолтера держали на расстоянии вытянутой руки в течение всей церемонии. Морин не намеревалась выходить за него замуж или рассчитывать на его заботу. Зачем тогда ему изображать из себя ее верного помощника на протяжении всех похорон? Это неверно истолкуют ее приятели, подруги ее матери, люди, которым не о чем больше говорить, поэтому они пускаются обсуждать детей своих друзей. Морин была не замужем в свои сорок шесть и уже этим давала им достаточно повода для сплетен.

Добрый, милый Уолтер устраивал ее, потому что он тоже был холостяк, работал в коллегии адвокатов и происходил из хорошей семьи. Морин знала, что если бы захотела, то могла бы выйти замуж за Уолтера, хотя он ее не любил, да и она не чувствовала ничего, даже отдаленно напоминающего любовь. Но Уолтер относился к тем мужчинам, кто в этом возрасте и не ждет любви. В молодости, возможно, у него насчитывалось два-три романа. А сейчас это был очень занятой человек, успевавший, однако, вести бурную светскую жизнь. Но женщинам всегда нравилось иметь мужчину на всякий случай.

Мама симпатизировала Уолтеру, но она была слишком умна, чтобы подталкивать Морин к нему. И мама бы никогда не стала говорить, что замужество уберегает от одинокой старости. Стоило только посмотреть на нее в последние годы. Ее жизнь была полна и без мужчины.

Как только Морин заявила, что не рассчитывает на Уолтера как на спутника жизни, мама не стала давить на нее. Никогда не шло речи о том, чтобы пригласить Уолтера сыграть в бридж, сходить в театр или съездить на ипподром.

Уолтер был добрым, вежливым, а после нескольких стаканчиков чего-нибудь покрепче даже чувствительным. Иногда он рассказывал об одиноких маршрутах, о карьере, ради которой можно пожертвовать всем. Но Морин смеялась над ним и говорила, что не видит, чем они пожертвовали. У них были милые квартиры, хорошие машины, веселые друзья и свобода выбора.

В Дублине такой тип отношений был распространен. Любовниками они не были. Однажды вечером у них появилась возможность, но они оба отвергли ее, вежливо и игриво, но решительно и окончательно. Они оставались двоими привлекательными и одинокими людьми, чьи взгляды иногда совпадали.

По странной иронии, из всех мужчин, с которыми судьба сводила Морин, единственный, которого мама считала подходящим, встретился Морин слишком поздно, когда она уже приняла решение, что не собирается менять привычный уклад жизни. Если бы она встретила Уолтера, молодого адвоката, когда она только начинала открывать свои магазины, она бы остановила свой выбор на нем. Многие ее подруги выбрали мужчин, которых они на самом деле не любили. На тех свадьбах, где бывала Морин, не чувствовалось настоящей любви. Дейдра О’Хейген, которая вышла замуж за свою первую любовь, — вот она, возможно, вышла замуж по большой любви. Морин наверняка не знала. Хотя она и была подружкой невесты на той свадьбе, хотя накануне они спали в одной комнате, она все равно не была уверена, что Дейдра готова на край света пойти за Десмондом Дойлом, так, как она сама готова была пойти за Фрэнком Квигли.

У них была странная дружба. Их мамы очень хотели, чтобы они подружились, поэтому с четырнадцати лет они стали вместе ходить на теннисный корт, потом на регби и на танцы по субботам. Перед поступлением в университет они уже были близкими подругами. И каждая из них знала, что не сможет без другой. Если они говорили, что идут куда-либо вместе, то их мамы не возражали. Вот почему они смогли вместе поехать в Лондон в то лето, когда должны были писать дипломы. В то лето, когда встретили Десмонда Дойла и Фрэнка Квигли.

Морин подумала, что бы сказал Фрэнк Квигли, если бы узнал, что мама умерла. Она не знала, как он теперь говорил, изменился ли его акцент, общался ли он с ирландцами после двадцати пяти лет проживания в Лондоне. Она читала про него, но кто не читал про Фрэнка Квигли? Он всегда упоминался в статьях про ирландцев, которые смогли чего-то добиться в Британии. Иногда она видела его на фотографиях с молодой красивой итальянкой, на которой он женился, чтобы подняться в иерархии «Палаццо».

Одно Морин знала наверняка: Фрэнк Квигли не забыл ее мать, как не забыл и саму Морин. Это было не тщеславие — думать, что ее первый любимый мужчина все еще помнил о ней, как она сама помнила о нем. Конечно, он мог узнать о смерти мамы от Дойлов, но вряд ли, ведь они теперь почти не общались. Десмонд все еще работал в «Палаццо», но, как бы ни убеждала миссис О’Хейген знакомых в блестящих управленческих способностях своего зятя, Морин считала, что Десмонд застрял где-то на нижних ступенях этой лестницы и даже влияние его друга Фрэнка не помогало ему подняться.

Морин решила, что начнет разбирать вещи на следующий день после похорон. Это не займет много времени, если она сможет не просиживать в раздумье над каждой вещью, к которой будет прикасаться.

Но она уже поплакала над мамиными очками, которые лежали в футляре, подаренном ей в больнице. Было особенно грустно видеть этот символ угасающего маминого здоровья.

Морин, обычно очень решительная, не знала, как ей с ними поступить. Они все еще лежали в кармане сумки. Мама, с ее холодным и практичным рассудком, не стала бы киснуть.

У них произошла всего одна ссора несколько лет назад, не связанная ни с Фрэнком Квигли, ни с мужчинами вообще. Мама не считала, что модный бизнес был правильным делом, что со стороны это и выглядело, и звучало неподобающе. Морин взорвалась: какое ей дело, как это звучало или выглядело! Важно было то, что именно и как она это делала. Мама инфантильно улыбнулась. Вначале Морин приехала на север Ирландии, где научилась навыкам у двух сестер, владевших магазинчиком одежды. Они были польщены тем, что юная выпускница университета из Дублина приехала к ним поучиться. Потом она уехала в Лондон.

Тогда она поняла, что никогда не была особенно близка с Дейдрой, так редко они виделись. Дейдра занималась своими двумя малышами, а Морин ездила на выставки и ярмарки, изучая рынок. Морин ничего не рассказала подруге о холодности в отношениях с мамой, опасаясь, как бы эта история не докатилась до О’Хейгенов. Вероятно, и у Дейдры имелись секреты от Морин и сомнения, которыми она с ней не делилась.

Морин никогда не была открытой. Они с мамой посылали друг другу поздравления, писали письма и недолго переговаривались по телефону. Мама рассказывала Эйлин О’Хейген, как дела у ее дочери. Главное, чтобы внешне все выглядело хорошо. Это для мамы всегда было очень важно. Морин не сомневалась, что даже в могиле она хотела быть на высоте.

Морин Бэрри жила в одном из старых домов Дублина. От нее до дома, где она родилась и где жила всю жизнь ее мама, было десять минут пешком и две минуты на машине. В этот дом приехал отец, и там они прожили свою недолгую совместную жизнь. Он умер за границей, когда Морин было шесть лет, сорок лет назад.

Скоро будет годовщина, как странно, что она посетит службу за упокой его души совсем одна. Обычно они с мамой ходили вместе. Всегда в восемь утра. Мама говорила, что невежливо вовлекать других в свои страдания и траур. Но потом мама всегда рассказывала всем, что они были на службе.

Надо отдать должное Софи Бэрри, она не была деспотичной матерью. Любая другая мать вцепилась бы в дочь и старалась бы удержать ее в своем доме, в то время как молодые стремятся покинуть родительское гнездо как можно скорее. Менее обязательные дочери пожелали бы уехать в другой город — в Лондон или даже в Париж. Однако Морин добилась успеха в родном городе. Она владела двумя магазинами, на вывесках которых значилось ее имя. В течение дня она порхала от одного к другому: в каждом были свои менеджеры, которые обладали полной свободой. Это давало возможность Морин выбирать, покупать, общаться за обедом с самыми модными женщинами, к чьим советам она прислушивалась и чей стиль сама сформировала. Четыре раза в год она ездила в Лондон и один раз — в Нью-Йорк. Она считала, что мама сама не верила в то, что в их отношениях однажды была холодность, ведь отношения всегда переживают взлеты и падения. В любом случае она не хотела думать о тех днях.

Жить отдельно, но близко было очень правильно. Они виделись практически каждый день. Ни разу мама не приходила к ней без предупреждения. Она никогда не приходила неожиданно к молодой девушке, у которой могли быть гости.

Морин всегда была желанной гостьей. Мама смогла внушить ей, что в конце партии в бридж особенно уместно заскочить на стаканчик шерри, чтобы все убедились, какая у нее элегантная и любящая дочь.

В воскресенье она вернется домой. Мама уже не встретит ее в темном коридоре, куда свет пробивается через цветное стекло на панелях. Странно было возвращаться в пустой дом, потому что там уже не будет ни друзей, ни родственников, желающих поддержать и помочь. Мамина лучшая подруга миссис О’Хейген настаивала на том, чтобы Морин приехала к ним поужинать, и убеждала ее пожить у них. Но Морин была не маленькой девочкой, и приглашать ее к себе домой, как тридцать лет назад, когда она и мама решили, что их дочери должны подружиться, было неуместно. О’Хейгены всегда приглашали маму пойти с ними в театр или на скачки. Однако Морин не припомнит, чтобы они пытались устроить мамину жизнь, может быть, пытались, но она просто об этом не знала.

По дороге домой она думала, как сложилась бы жизнь, если бы мама вышла замуж во второй раз. Поддержал бы ее отчим или стал бы мешать сделать карьеру в мире моды, как она называла это, или в мире тряпок, как называла мама?

Могла ли мама встречаться с кем-нибудь? А почему бы и нет? В конце концов, Морин в свои сорок шесть не отказалась от сексуальной жизни и не стыдилась этого. Но у мамы как-то не сложилось. Они много говорили о молодых людях Морин и о том, как они по разным причинам не подходили ей. Но они никогда не говорили о мужчине для мамы.

Она вошла в дом и вздрогнула от холода. Теперь никто не зажжет огонь, как мама обычно делала по утрам. Морин включила отопление и осмотрелась.

Две недели назад в воскресенье она приехала сюда и увидела маму в очень плохом состоянии. Она была бледна, у нее что-то болело, возможно, это было давление… Морин действовала быстро: она посадила ее в машину и отвезла в больницу. Нет никакого смысла беспокоить доктора и отрывать его от воскресного завтрака, сказала она маме и отвела ее в общую приемную.

Маме становилось все хуже и хуже, ее спокойная речь стала сбивчивой. Их сразу заметили, и уже через час Морин ждала врача снаружи. Он сказал ей, что у ее матери был сердечный приступ, от которого она может и не оправиться.

Но мама выжила, однако речь не вернулась, а горящие глаза, казалось, молили о том, чтобы это мучение поскорее закончилось.

Она сжимала руку Морин один раз, когда хотела сказать «да», и два раза — когда «нет». Морин говорила с ней, когда они оставались наедине.

— Мама, ты боишься?

— Нет.

— Ты ведь веришь, что поправишься?

— Нет.

— Я хочу, чтобы ты верила, ты должна. Прости, я знаю, что ты не можешь ответить: ты не хочешь поправиться?

— Нет.

— Но ради меня, мама, ради всех твоих друзей, мы хотим, чтобы ты поправилась. Господи, как мне сказать что-нибудь, чтобы ты могла ответить. Ты знаешь, что я тебя люблю? Сильно-сильно.

— Да. — И боль в глазах уменьшилась.

— И ты знаешь, что ты лучшая мать, которую кто-либо мог себе пожелать?

— Да.

Потом она устала и вскоре впала в беспамятство.

Как правы были те, кто говорил, что Софи Бэрри не могла бы жить, оставаясь инвалидом. Было лучше, что она так быстро избавилась от боли и страданий.

Неужели с того воскресенья прошло только две недели? Кажется, уже лет десять.

Морин распаковала пластиковые пакеты. Она знала, что большую часть маминых вещей можно выбросить. Рядом не было внуков, которые бы охали и ахали, да у Морин в ее занятой жизни не хватило бы времени присматривать за детьми.

Она села за маленький антикварный письменный стол. Можно забрать его к себе в прихожую. Миссис О’Хейген удивилась бы, узнав, что Морин останется жить в собственной квартире. Она была уверена, что Софи желала сохранить свой дом за семьей. Но Морин оставалась непреклонна. У нее было слишком много дел, чтобы тратить время на уборку такого большого дома. Ее собственная квартира была специально создана для нее: длинные шкафы для одежды, секретер с папками, как собственный офис, большая гостиная, кухня с большим столом, который стоял так, что она видела всех гостей, пока накрывала на стол.

Нет, вернуться в этот дом — это был бы шаг назад, и мама все понимала.

Вначале она прошлась по счетам. Она удивилась, как небрежна и неаккуратна была мама в последнее время. Было грустно видеть маленькие записки, которые мама писала самой себе — повсюду напоминания и подсказки. Было бы так просто, если бы мама следовала той же системе, что и сама Морин. Она обратилась в банк по вопросу о сумме за электричество и в страховую компанию. Мама должна была следить за всем лучше.

Потом была бесконечная переписка с биржевым маклером. Мама, как и все люди ее возраста, считала, что богатство исчислялось в акциях и ценных бумагах. Осталось только найти письма маклера. Мама не сохранила копии своих писем.

Морин потратила много времени, составляя многочисленные письма с расспросами, почему акции, которые, как все знали, росли, исчезли. Она написала письмо брокеру, в котором объяснила, что мама умерла, и попросила предоставить отчет о том, как шли ее дела. Ей бы хотелось вникнуть во все посерьезнее, но в маминых делах все время находилась грань, которую нельзя было переступать.

Морин сохранила письма, которые написала, чтобы потом снять с них копию. Мистер Уайт, мамин юрист, уже похвалил ее за организованность, посетовав, что не все молодые женщины так аккуратны, но ведь Морин должна иметь финансовое чутье и уметь руководить. Он показал ей мамино завещание — просто документ, по которому все имущество переходило к дочери — Мэри Кэтрин (Морин) Бэрри в благодарность за все годы преданной любви к матери. Завещание было составлено в 1962 году, когда мама смирилась с мыслью, что Морин не изменит своей жизни. С того самого дня, когда Софи Бэрри поблагодарила свою дочь за любовь и преданность, она еще на протяжении двадцати трех лет получала их от Морин. Конечно, она не могла подумать, что на протяжении этих двух десятилетий ее дочь будет жить в одиночестве и останется ее ближайшей подругой.

Разбор документов занял больше времени, чем она планировала. Ее не покидало странное чувство потери, совсем не похожее на горе на похоронах. Словно она перестала считать маму идеальной. В ней поселилось сомнение, ее раздражал беспорядок, царивший в доме. И не было больше Софи Бэрри, которая, подобно королеве, сидела на троне в гостиной с безупречной мебелью. Морин обескуражило это открытие.

Она сварила себе кофе и приготовилась к разбору следующего толстого конверта. Ей вспомнилось, как мама говорила: «Морин, дорогая, если ты начинаешь что-то делать, то делай это хорошо». Это было применимо ко всему: и к умыванию розовой водой и нанесению крема дважды вдень, и к возобновленным урокам тенниса, которые Морин взяла, чтобы не ударить в грязь лицом на летних вечеринках. Если бы мама могла ее увидеть сейчас (в чем Морин сильно сомневалась), она бы похвалила ее за то, как она взялась за дело.

Она была абсолютно не готова увидеть документы, которые обнаружила в конверте с надписью «Юрист». Она рассчитывала найти там более детальную информацию о ее акциях или пенсии, но там оказались документы, подписанные в 1945 году. В них подтверждалось, что Бернард Джеймс Бэрри — отец Морин — вовсе не погиб от вируса в Северной Родезии после войны. Муж Софи Бэрри оставил ее сорок лет назад. Он оставил свою жену и ребенка, чтобы уехать с другой женщиной в страну, которая тогда называлась Северной Родезией.

Морин поняла, что ее отец, возможно, жив, он все еще в Зимбабве и у нее есть сводные братья и сестры примерно ее возраста. Женщина, которая называлась в документах как «законная жена», была родом из Бирмингема, ее звали Флора Джонс. Морин подумала, что мама сказала бы, что Флорами называли служанок.

Обычно она не употребляла крепких напитков с утра пораньше в воскресенье. Морин Бэрри, придерживавшаяся в этом, как и во многом другом, строгих правил, считала, что пить одной опасно. Она видела, как это погубило многих ее друзей, которые пили после рабочего дня. Мама говорила, что вдовы могут встать на этот скользкий путь, если не будут себя контролировать. Вдовы? Что имела в виду мама, когда на самом деле она притворялась на протяжении сорока лет? Какой должна быть женщина, которая заживо похоронила мужчину, живущего за границей?

С дрожью, сравнимой с незначительными толчками при землетрясении, Морин поняла, что каждый май ее мать, находясь в здравом уме, служила службу за упокой души человека, который мог до сих пор быть живым.

В серванте она нашла виски, понюхала его и вспомнила время, когда много лет назад у нее болели зубы и мама прикладывала ватку, смоченную виски, к больному месту. Мама так любила ее?

Морин выпила залпом стакан виски и разрыдалась.

Это была цена, которую она платила за свою одинокую жизнь. У нее не было ни приятеля, которому можно выплакаться, ни знакомых, к которым можно побежать и поделиться ужасными новостями. Так же, как у мамы, которая держала свои секреты за семью печатями. Коллеги по работе ничего не знали о ее личной жизни. Друзья ее матери… да… им было бы интересно. Выслушают ли ее у О’Хейгенов, если она приедет туда?

Флора. Флора Джонс. Это было похоже на имя из мюзикла. А теперь вашему вниманию мисс Флора Джонс, Кармен Миранда нашего города. Еще там было много писем, посвященных разводу, но мамин юрист постоянно повторял, что в Ирландии развод невозможен, что его клиент католик, но дело даже не в этом, а в деньгах. Морин снова пролистала документы. Тогда, сорок лет назад, они были аккуратно собраны. Обида наполнила Софи решимостью вытрясти все до последнего пенса из мужчины, который обманул ее. Сумма, по сегодняшним Меркам, была огромна. Адвокат мистера Бернарда Джеймса Бэрри написал адвокату миссис Софи Бэрри, что его клиент был готов сделать переоценку своей собственности, чтобы обеспечить жену и дочь. Его клиент, как это уже известно миссис Бэрри, имеет дочь от мисс Флоры Джонс, которую ему необходимо признать.

Ответ на это письмо был удивителен, Морин будто слышала голос мамы. Она говорила медленно, уверенно, взвешивая слова: «…так же, как ты настаиваешь, что развод в этой стране невозможен по правилам церкви, к которой мы оба принадлежим, так же и я не могу указывать тебе, что делать в другой стране. Я пишу тебе это письмо, не посоветовавшись с юристами. Я приняла то обеспечение, которое ты предоставил для меня и Морин, и не буду никогда подавать на тебя в суд. С сегодняшнего дня ты можешь считать себя совершенно свободным, но только при условии, что никогда не вернешься в Ирландию. Я сообщу о твоей кончине. Если ответишь мне на это письмо согласием, то я скажу, что ты умер за границей от вирусного заболевания 15 мая. Если же ты когда-нибудь нарушишь это обещание, если попытаешься искать встреч с Морин, даже когда она станет взрослой, то обещаю, ты будешь жалеть об этом…»

Так мама обычно разговаривала с рабочими, которые плохо сделали свою работу.

Мужчина в Африке, мужчина, которого Морин считала мертвым сорок лет, согласился. Он вернул письмо и прикрепил к нему открытку, на которой была изображена вереница коричневых гор. И надпись: «Я умер от вируса 15 мая 1945 года».

Морин облокотилась на мамин стол и разрыдалась так, что сердце было готово разорваться.

Она не заметила, как пролетело время. Когда она посмотрела на часы, расположение стрелок показалось ей невероятным. На часах было четверть третьего, а она пришла в десять.

Морин прошлась по дому, чувствуя, как кровь снова начинает пульсировать в венах. Если бы кто-нибудь заглянул сейчас в гостиную, то увидел бы темноволосую красивую молодую женщину, ходившую по дому скрестив руки на груди. На самом деле Морин держала себя за локти, чтобы прийти в себя после пережитого шока.

Она злилась на свою мать не только потому, что этот мужчина намеренно был исключен из ее жизни, не только потому, что мама заставила его дать клятву. Она злилась потому, что не понимала, почему мама не уничтожила эти письма.

Если бы Морин не нашла эти документы, она бы никогда не узнала правды. Она была бы спокойнее и счастливее в том мире, который построила для себя.

Почему мама была так жестока? Она должна была понимать, что когда-нибудь Морин найдет эти бумаги. Но мама, конечно, знала, что Морин никогда ее не предаст. Морин будет сохранять хорошую мину.

Черта едва.

Она подумала, что может теперь делать что угодно с этим враньем. Она-то никому не обещала, что будет придумывать, что кто-то умер. Она-то никому не обещала не видеться с отцом, опасаясь страшных последствий.

Господи, она найдет его, Флору и свою сводную сестру.

Пожалуйста, пусть она будет жива. Пожалуйста, пусть она сможет найти своего отца. Последний документ был датирован 1950 годом, когда были перечислены последние средства.

Пожалуйста, пусть он будет жив. Семьдесят лет — это не так уж много.

Она приступила к работе с невероятной энергией, как работала только накануне большой распродажи дорогих вещей, когда они всю ночь просидели на складе, перебирая и переписывая вещи, готовя их к следующему дню.

На этот раз Морин смотрела на все это совсем иначе. Она нашла две коробки с детскими фотографиями.

Если она найдет этого мужчину, если у него есть сердце, то ему должно быть интересно посмотреть, как она выглядела на выпускном вечере, на хоккейном матче, на первом танцевальном вечере.

Она разбирала мамины вещи, пока совсем не обессилела. Затем перевязала коробки и рассортировала их: те, которые должны быть отправлены к Винсенту де Полю; коробки, в которые свален настоящий мусор; коробки с памятными вещами, которые заберет к себе.

Не осталось ни одного ящика, который она бы не перетрясла. Большая часть кухонных принадлежностей отправится к мисс О’Нил, которая на протяжении долгих лет приходила к маме убирать. Джимми Хейс, который работал в саду, мог забрать любой садовый инвентарь. Морин также написала ему, чтобы он выкопал любые растения, какие захочет. Она решила, что выставит дом на продажу как можно скорее.

Морин положила руки на письменный стол, тот самый, который хотела забрать к себе в прихожую. Она постучала по нему и сказала: «Нет». Она не хотела его. Она не хотела ничего отсюда.

Таксист помог ей перенести коробки. Морин сказала ему, что освобождает дом от ненужных вещей. Он посочувствовал:

— Жаль, что нет никого, кто мог бы помочь вам сделать такую работу.

Это она не раз уже слышала от других людей: как странно, что такая милая женщина, как она, так и не вышла замуж.

— Мой отец все бы сделал, но он так далеко, — сказала она.

Морин не обратила внимания на удивленный взгляд, которым таксист наградил ее. Это действительно очень странно, что отец находится далеко, когда умирает мать.

Ей показалось, что упоминание о нем делает его живым.

Она приняла ванну, а потом поняла, что голодна, и позвонила Уолтеру.

— Я веду себя очень эгоистично, я использую тебя в прямом смысле этого слова, так что, если не хочешь, так и скажи. Но, может, есть какие-нибудь рестораны, которые воскресным вечером еще работают? Я бы с радостью поужинала где-нибудь.

Уолтер ответил, что не придумал бы себе занятия лучше. Он занимался скучной работой, давая юридическую оценку делу, в котором была масса решений, одно сложнее другого. Он бы с радостью передохнул.

Они сидели при свете свечей за бокалом хорошего вина и вкусным ужином.

— Ты странно выглядишь, — обеспокоенно заметил Уолтер.

— У меня много проблем.

— Знаю, должно быть, сегодня был очень тяжелый день, — сказал он.

В глазах ее танцевали огни свечей. «Она никогда не была такой красивой», — подумал он.

— Конечно, сейчас не время, но более подходящего момента может не быть. Возможно, ты могла бы подумать о том, чтобы…

— О чем?

— Может, нам стоит вместе съездить куда-нибудь отдохнуть? Куда-нибудь, где нам обоим понравится. Помнишь, ты когда-то говорила, что хотела бы побывать в Австрии?

— В Австрии нет рыбалки, Уолтер, — сказала она, улыбаясь.

— Да и выставок одежды там тоже, наверное, нет, но мы ведь могли бы пару недель прожить без этого?

— Нет, Уолтер, мы сведем друг друга с ума.

— Мы не будем донимать друг друга.

— Не лучше ли нам жить порознь? — Она одарила его обаятельной улыбкой.

— У тебя что-то на уме. — Он выглядел обиженным.

— Да, есть кое-что, но я тебе сказать не могу. Но прошу тебя, запомни, что я тебе кое-что хотела сказать. Я скажу вскоре.

— Когда?

— Не знаю, скоро.

— Это другой мужчина? Я знаю, это странно звучит, но у тебя такой вид, будто дело именно в этом.

— Нет, это не другой мужчина. Не в этом смысле. Я же никогда тебе не лгала, так что ты сразу поймешь, когда я тебе все объясню.

— Я не могу ждать, — сказал он.

— Я знаю, я тоже не могу. Хотела бы я, чтобы люди работали по воскресеньям. Почему весь мир закрывается по воскресеньям.

— Мы с тобой работаем по воскресеньям.

— Да, но офисы по всему миру — нет.

Он знал, что больше можно было и не спрашивать, он все равно ничего не услышит в ответ. Он наклонился к ней и похлопал по руке.

— Должно быть, я люблю тебя, если позволяю устраивать такое представление.

— Иди к черту, Уолтер. Конечно, ты меня не любишь ни капельки, но ты хороший товарищ, и я уверена, хоть и не намерена это выяснять, что ты прекрасный любовник.

Официант подошел как раз тогда, когда Морин произнесла последнюю часть предложения, избавив Уолтера от необходимости отвечать.


Она немного поспала ночью, уже к шести утра приняла душ и оделась. Разница во времени составляет три часа. Можно начать звонить в справочную службу, сообщить им данные, найденные в маминых бумагах, в надежде, что они не слишком устарели. Она чуть было не спросила у Уолтера, есть ли какие-нибудь международные ассоциации юристов, но поняла, что не стоит делать какие-либо намеки. Позднее она скажет ему, он это заслужил. Пока оставалось непонятным, как сообщить всем остальным, когда найдет отца. Если найдет.

Все оказалось не так сложно. Конечно, телефонные звонки удорожали процесс, но это ее не волновало. Компании в Африке больше не было. Операторы дали ей перечень юридических контор, и после продолжительных поисков Морин нашла филиал, который переехал куда-то на юг Африки. Она поймала себя на мысли, что разговаривает с людьми из городов, о существовании которых даже не имела представления: Бломфонтейн, Лэдисмит, Кимберли, Квинстаун. Одно название, которое стояло на документах, подсказало ключ к разгадке. Ей пришлось объяснять, что она, выполняя последнюю волю матери, разыскивает своего отца.

— У кого я могу узнать его адрес? — спросила она сотрудника офиса.

— Эту информацию хранить сорок лет не станут, — объяснил ей мужчина.

— Но вы же не выбросили ее! Юристы никогда ничего не выбрасывают.

— Вы можете поискать информацию у себя?

— У меня ничего нет. Фирма изменила название, и все документы были возвращены моей матери по ее просьбе. Мне остается просить вас поискать.

Судя по голосу, он был хороший человек, несмотря на свой акцент и манеру говорить «прада» вместо «правда».

— Я осознаю, что это работа профессионала — проводить расследование, я готова платить по вашей ставке за поиски, — сказала Морин. — Вы хотите, чтобы я сделала официальный запрос?

— Нет, мне кажется, что вы тот человек, с которым безопасно иметь дело.

Казалось, она чувствовала, как мужчина, которого она никогда не встретит, улыбался на том конце провода. Мама говорила, что те белые, которые были вынуждены оставить свои дома и поехать туда, были очень несчастливы. Но она больше не купится на мамино вранье.

Он пообещал перезвонить ей вскоре.

— Интересно, вы понимаете, насколько «скоро» имеет для меня значение?

— Надеюсь, — сказал он с сильным акцентом. — Если бы я только что потерял одного из родителей и занимался поисками второго, то я бы хотел решить все поскорее.

Два дня прошло в тревожном ожидании. Он позвонил в восемь часов утра и дал адрес юридической компании в Лондоне.

— Он жив? — спросила она, затаив дыхание.

— Они не сказали мне, правда не сказали, я сожалею.

— Но эти люди знают?

— Эти люди смогут передать вашу просьбу кому следует.

— Они намекнули?

— Да.

— На что?

— На то, что он жив. Что вы будете говорить с заинтересованным лицом.

— Я никогда не смогу отблагодарить вас.

— Вы еще пока даже не знаете, стоит ли меня благодарить.

— Я расскажу вам, я перезвоню.

— Напишите мне, вы и так потратили кучу денег на телефонные разговоры. Или, еще лучше, приезжайте и навестите меня.

— Не уверена, что сделаю это. Вы к какой возрастной группе относитесь?

— Мне шестьдесят три, я вдовец, у меня прекрасный домик в Претории.

— Храни вас Бог, — сказала она.

— Надеюсь, что он жив и ждет вас, — проговорил незнакомец из Южной Африки.

Ей пришлось прождать полтора часа прежде, чем удалось поговорить с человеком из лондонского офиса.

— Не понимаю, почему вы говорите со мной, — начал он.

— Я тоже. Но по договору я не должна была встречаться со своим отцом, пока мама была жива. Я знаю, это звучит как из сказки Андерсена, но так происходило на самом деле. Вы можете послушать меня две минуты? Только две? Я объясню все быстро, я не первый раз вступаю в деловые переговоры.

Английский юрист все понял. Он сказал, что поговорит с кем надо.

Морин начинала верить в то, что закон работает куда быстрее, чем она раньше считала. Уолтер всегда рассказывал ей про проволочки и задержки, да и сама она знала про сложные договоры, которые они заключали с поставщиками. Но вдруг именно тогда, когда в ее жизни происходили самые важные события, она столкнулась с двумя юридическими компаниями, которые поняли ее. Вечером в четверг она проверила автоответчик, но там было только сообщение от мисс О’Хейген, которая пригласила Морин заскочить к ним на шерри, как раньше они это делали вместе с мамой. И еще было сообщение от Уолтера, который сказал, что едет на выходные на запад Ирландии, где будет много гулять, вкусно есть и рыбачить, но если Морин поедет с ним, то ему не придется рыбачить.

Она улыбнулась: он хороший друг.

Еще было два щелчка без сообщений. Она не находила себе места. Как эти люди могли так медлить? Ведь ее отец мог быть в Англии, а скорее всего, это именно так. А если он не хотел общаться с ней? А если и хотел, то этому препятствовали Флора или его дочь. Вдруг она поняла, что у него могли быть и другие дети.

Она медленно прошла по квартире. Она уже не помнила, когда в последний раз ей было так неспокойно, что из рук валилось все.

Когда зазвонил телефон, она подпрыгнула.

— Морин Бэрри? Это Морин Бэрри?

— Да, — произнесла она, еле дыша.

— Морин, это Берни, — сказал голос. А потом повисло молчание, словно он ждал ответа.

Она не могла сказать ничего. Ни слова не могла из себя выдавить.

— Морин, мне сказали, что ты пыталась найти меня. Если это не так, то… — Он был готов повесить трубку.

— Вы мой отец? — прошептала она.

— Теперь я старик, но когда-то я был твоим отцом, — сказал он.

— Так, значит, вы до сих пор им остаетесь. — Она постаралась говорить непринужденно и поняла, что это было правильно. Она слышала, как он засмеялся.

— Я и раньше звонил, но там работал автоответчик, и голос был такой серьезный, что я вешал трубку, так ничего не сказав.

— Знаю.

— Но я снова позвонил, потому что подумал: это голос Морин.

— Тебе понравился голос?

— Не так, как сейчас, когда мы разговариваем живьем. Мы же живьем разговариваем?

— Да.

Снова была тишина, но уже не такая угнетающая. Они просто привыкали к необычному разговору.

— Ты бы хотел встретиться со мной? — спросила она.

— Ничего другого я бы так сильно не хотел. Но ты сможешь приехать в Англию? Я сейчас немного не в форме, я не смогу приехать в Ирландию, чтобы навестить тебя.

— Это не проблема, я приеду, как только ты скажешь.

— Но это уже будет не тот Берни, которого ты знала раньше.

Она поняла, что он предпочел бы, чтобы она называла его Берни, а не отец. Мама всегда говорила о нем как о «бедном Бернарде».

— Я тебя не знала раньше, Берни, так же как и ты знал меня всего ничего, так что ни для кого из нас неожиданности не будет. Я уже приближаюсь к пятидесятилетней отметке…

— Стоп, стоп.

— Нет, это правда, я не седая, потому что регулярно посещаю парикмахера…

— А Софи, она тебе раньше говорила… до того, как она…

— Она умерла две недели назад… Берни…. у нее был удар. Все произошло быстро, она бы не выжила… все произошло к лучшему…

— А ты?

— Я в порядке. Но как насчет встречи? Куда мне приехать, чтобы увидеть тебя, Флору и всю твою семью?

— Флора умерла. Она умерла вскоре после того, как мы уехали из Родезии.

— Мне жаль.

— Да, она была прекрасной женщиной.

— А дети? — Морин понимала, что это был необычный разговор. Он казался естественным, но она говорила с собственным отцом, с человеком, которого она сорок лет считала мертвым.

— Есть только Кэтрин, но она в Штатах.

Морин была довольна.

— Что она там делает? Она работает? Она замужем?

— Ничего из этого. Она уехала с рок-музыкантом восемь лет назад. Она ездит за ним повсюду, чтобы создать домашнюю атмосферу, как она говорит. Она счастлива.

— Тогда она молодчина, — сказала Морин, даже не задумываясь.

— Да, я тоже так думаю. Потому что она никому не причиняет боль. Люди говорят, что она неудачница, но я так не думаю. Она победила, раз смогла получить то, что хотела, никому не сделав зла.

— Когда я смогу приехать и навестить тебя, Берни? — спросила она.

— Чем скорее, тем лучше.

— Где ты?

— Не поверишь, в Аскоте.

— Я приеду завтра.


Перед отъездом она ненадолго заехала на работу. Деловая почта к ней домой почти не приходила, все было адресовано в главный магазин. Там была пара счетов, циркуляр и письмо, похожее на приглашение. Оно было от Анны Дойл, старшей дочери Дейдры О’Хейген, официальное приглашение на серебряную свадьбу ее родителей. Она извинялась за раннее приглашение, объясняя это тем, что хотела убедиться, сколько человек придет. Возможно, Морин могла дать ответ уже сейчас.

Морин смотрела на приглашение и не видела его. Серебряная свадьба была сегодня песчинкой в ее жизни. Сейчас она не сможет думать о том, пойдет или нет.

Это был очень уютный дом для престарелых, сохраненный в колониальном стиле. Морин взяла напрокат машину в Хитроу, чтобы доехать до него. Предварительно она позвонила, чтобы проверить, не причинит ли ее визит беспокойство отцу, который говорил, что страдает от ревматического артрита и переживает последствия небольшого сердечного приступа. Но ее заверили, что он прекрасно себя чувствует и с нетерпением ждет ее приезда.

Перед ней предстал немного загорелый, седой, импозантный мужчина с тростью, на которую он опирался, когда медленно переступал. На нем был свитер с ярким рисунком, на шее — аккуратно завязанный галстук. Его улыбка обезоруживала и очаровывала. Наверное, мама с радостью вернула бы его.

— Морин, я думаю, стоит пойти пообедать и отпраздновать нашу встречу, — сказал он, после того как она ласково поцеловала его.

— Ты рыцарь моего сердца, Берни.

Не было ни извинений, ни просьб о прощении. В жизни не так много шансов ухватить удачу. Он не жалел, что его дочь Кэтрин нашла свою долю, не обвинял Софи в том, что она таким образом повернула свою жизнь, но сам он не мог обрести счастья. Он рассказал Морин, что не терял ее из виду до тех пор, пока не умер Кевин О’Хейген. Он писал Кевину и расспрашивал, что нового происходит с его дочерью. Он показал Морин блокнот, в который он помещал заметки из газеты про магазины Морин, ее фотографии из светских журналов, фотографии Морин с Дейдрой О’Хейген, включая ту, где она была в платье подружки невесты.

— Ты не поверишь, у них в этом году серебряная свадьба? — Морин поморщилась, увидев фотографию шестидесятых годов. Как она могла быть такой безвкусной?

Мистер О’Хейген часто писал, пока однажды до Берни не дошли вести о смерти друга. Ему сообщили, что переписка не сохранилась, потому что все должны считать, что Бернард Бэрри погиб.

Они легко общались, как двое старых друзей, у которых было много общего.

— У тебя была большая любовь, за которой ты не поехала на край света? — спросил он, попивая бренди. В семьдесят лет он мог позволить себе такую роскошь, говорил он.

— Нет, не слишком большая любовь.

— Но что-нибудь, что могло бы стать большой любовью.

— Я думала об этом когда-то, но из этого ничего не получилось бы, мы были слишком разные. — Морин знала, что ее голос звучал так же, как мамин, когда она говорила об этом.

Ей было легко рассказывать этому человеку про Фрэнка Квигли. Про то, как она любила его, когда ей было двадцать, про то, как думала, что ее тело и душа разорвутся, когда она видела его. Ей совсем несложно было употреблять такие слова, хотя раньше она не могла даже подумать, что сможет произнести их.

Она рассказала ему, что делала с Фрэнком все, только лишь не спала, и вовсе не потому, что боялась забеременеть, чего опасались все девушки ее возраста, а потому, что не хотела впускать его в свою жизнь дальше, куда он все равно никогда не впишется.

— Это было то, что ты сама чувствовала, или то, что тебе сказала Софи? — Его голос звучал мягко, без намека на оскорбление.

— Я сама верила в это. Я думала, что есть две категории людей: они и мы. Фрэнк относился к ним так же, как и Десмонд Дойл, но Дейдре как-то удалось справиться с этим. Я помню, на свадьбе мы все притворялись, будто друзья Десмонда приехали из какой-то усадьбы с запада Ирландии, а не из фургона с другой стороны холма.

— Она не совсем смирилась с этим, — сказал Берни.

— Ты хочешь сказать, что мистер О’Хейген написал тебе об этом?

— Немного. Полагаю, я был кем-то, кому он хотел все рассказать, потому что я никогда не вмешивался в их дела.

Морин рассказала, как Фрэнк Квигли приехал на ее выпускной вечер в Дублин. Как он стоял у задних рядов в зале и кричал, свистел, когда ей вручали аттестат. Потом его пригласили к ней домой. Это было ужасно.

— Софи выгнала его?

— Нет, ты же знаешь маму… ну, возможно, ты не знаешь ее, но она бы не стала так поступать. Она окружила его добротой, очаровала: «Ну, скажи мне, Фрэнк, мой муж и я могли бы встретить тебя в западном порту…» «Да, могли бы», — грустно отвечал Фрэнк. Фрэнк вел себя вызывающе. Все, что бы она ни делала, заставляло его чувствовать себя ничтожным. За ужином он достал расческу и причесался, смотрясь в боковое зеркало. А потом он пролил кофе. Я готова была убить его и себя за то, что меня волновало это.

— А что сказала мама?

— Что-то вроде «У тебя достаточно сахара, Фрэнк? Возможно, ты хочешь чаю?». Знаешь, все очень вежливо. Так что ты никогда не догадаешься, что что-то было не в порядке.

— А потом?

— Потом она просто смеялась. Она сказала, что он был очень милым, и смеялась.

Они замолчали.

— Но это я пережила. Не могу сказать, что она выгнала его, нет, она никогда не запрещала ему появляться в доме. Иногда она даже интересовалась, как у него дела, с таким легким смешком, как если бы кто-то случайно по ошибке пригласил на ужин Джимми Хейса, который работает садовником. А я всегда соглашалась с ней.

— Ты жалела об этом?

— Никогда. Он потом оскорблял меня, обзывал, и я подумала, что мама была права. Он сказал, что покажет мне, что его будут принимать в самых лучших домах, что я и моя мать пожалеют, что закрыли перед ним двери своего жалкого домишка. Так он и сказал.

— Он был обижен. — Отец сочувствовал.

— Конечно. И конечно, он стал королем — его день настал.

— Он счастлив?

— Не знаю. Я думаю, что нет. Но, возможно, он такой же, как жаворонок по весне, я не знаю.

— Ты прекрасна, Морин… — вдруг сказал отец.

— Нет, я очень глупа, вот уже давно очень глупа. Это никому не причинило боли, если говорить, как ты, никому не причинило бы боли, если бы в двадцать один год я сказала маме, что встречаюсь с Фрэнком Квигли, не думая, есть ли у него диплом.

— Возможно, ты не хотела обижать ее, в конце концов, я ее бросил. Ты не хотела, чтобы это произошло с ней во второй раз.

— Но я же не знала, что ты ее бросил, я думала, что ты подхватил вирусную инфекцию и умер где-то далеко.

— Мне жаль.

— Я рада, ничто еще не приносило мне так много радости.

— И кто я теперь? Старик в инвалидном кресле.

— Ты приедешь жить ко мне в Дублин? — спросила она.

— Нет, Морин, нет.

— Тебе не надо находиться в доме для престарелых, ты здоров как бык. Я могу ухаживать за тобой, не обязательно в мамином доме, мы найдем место побольше, больше, чем моя квартира.

— Нет, я обещал Софи.

— Но она умерла, а ты хранил свое обещание, пока она была жива.

Его глаза были грустны.

— Нет, в таких вещах есть честь. Они будут осуждать ее, они станут думать о ней плохо. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я понимаю, но ты был достаточно честен. Она не оставила тебе возможности видеться с дочерью, она мне не дала такой возможности, она вела с нами нечестную игру. Я до недавнего времени не знала, что ты жив.

— Но в итоге она ведь тебе сказала.

— Что?

— Но в конце она сказала тебе, что хотела бы, чтобы ты меня нашла. Я слышал это от юристов. Когда она узнала, что умирает, она попросила тебя найти меня.

Морин прикусила губу. Да, именно это она и сказала по телефону, чтобы искать отца было проще.

Она заглянула отцу в глаза.

— Я был тронут этим. Я думал, что она была непоколебима. Кевин О’Хейген сказал мне, что она заказывала по мне службу каждый год.

— Я знаю, вскоре приближается еще одна.

— Она делала то, чего делать не должна была. Я ей обязан, и я не буду ворошить ее память. В любом случае, дитя мое, я никого там не знаю после смерти Кевина, и я стану только для всех объектом для вопросов. Нет, я останусь тут, мне тут нравится, и ты иногда будешь приезжать сюда, и еще твоя сестра Кэтрин со своим парнем, когда они вернутся.

Ее глаза наполнились слезами. Она никогда не скажет ему, что мама не завещала ей разыскать его, пусть у него останется вера во что-то хорошее.

— Я найду много поводов, чтобы приезжать к тебе. Может, я открою магазин в Аскоте или в Виндзоре. Я серьезно.

— Конечно, а разве ты не поедешь на серебряную свадьбу дочери Кевина? Это будет другая причина.

— Возможно, я не поеду туда. Фрэнк Квигли был другом жениха, знаешь, это словно воссоединение для всех, кто там был тогда, копание в воспоминаниях…

— А это не причина, чтобы пойти туда? — спросил Берни Бэрри, который влюбился во время своей командировки сорок лет назад и набрался смелости последовать на край света за своей судьбой.

Фрэнк

Фрэнк никогда не понимал, почему столько шума вокруг путешествий. Сам он любил садиться в машину и уезжать подальше: мчаться по автостраде, минуя дорожные знаки и фонарные столбы. Его охватывал азарт и наполняло ощущение свободы, даже если это была всего лишь деловая поездка. «А почему бы и нет? — часто повторял он себе. — Не у каждого на автостраде есть „ровер“ последней модели со встроенной аудиосистемой». Он слушал музыку или «Деловой итальянский». Никто в «Палаццо Фудс» не знал, что Фрэнк понимал абсолютно все, что говорили по-итальянски в его присутствии. Он не подавал виду, что понимает каждое слово, даже когда это касалось его. Особенно когда это касалось его.

Иногда Фрэнк думал, что у его тестя возникают подозрения, но он свои соображения всегда держал при себе. И за это тесть обожал Фрэнка еще сильнее. Он давно уже сказал Фрэнку, что они присматривали за ним и воспитывали его. Он никогда не смог бы жениться на дочери Палаццо, если бы Карло и его брат не захотели этого.

Фрэнк это знал. Неудивительно, что богатая девушка Рената была как за каменной стеной за своим отцом и дядей, которые охраняли ее от охотников за богатством. Он знал это, но ему не нужно было жениться на принцессе Палаццо, чтобы продвинуться по службе. Ему не нужны были Палаццо, Фрэнк Квигли сумел бы возглавить любой бизнес в Британии. У него не было ни ученого звания, ни даже достойного образования. У него была смекалка и способность работать дни и ночи напролет. Они все это знали, когда позволили ему пригласить пятнадцать лет назад Ренату на ужин. Они знали, что он и пальцем не притронется к застенчивой темноволосой принцессе, пока они не поженятся. Палаццо также знали, что если он и станет изменять своей жене, то никто не узнает об этом.

Фрэнк вздохнул, когда подумал об этих неписаных правилах. Он иногда давал себе волю, но только не сейчас. Сейчас все было совсем иначе. И ему нужно было время, чтобы подумать, как поступить. Если бы это была только работа… если бы это была только работа, то он знал бы, как поступить. Но Джой Ист была не только работой. Не тогда, когда она в желтой футболке ходила вокруг своего дома, гордая и уверенная в себе и в нем, потому что он лежал и смотрел на нее восхищенно: на ее золотистые волосы, красивые зубы и длинные загорелые ноги.

Джой Ист была дизайнером, которая смогла превратить имидж «Палаццо» из скучного и грубого в стильный и необычный, как смог Фрэнк Квигли увеличить их прибыль и превратить «Палаццо Фудс» из разбросанных дешевых магазинов в сеть первого класса. Джой Ист сказала ему в первый же вечер, когда они посмотрели друг на друга не как коллеги по работе, что будут идеальной парой. Ни один из них не намеревался менять свой образ жизни. Джой хотела оставаться свободной и независимой, Фрэнк — зятем босса. Кто мог подойти друг другу лучше, чем двое, которые были не настолько глупы, чтобы потерять все, и которые могли получить все, просто сохранив отношения в тайне? Она сказала ему это частично словами, частично взглядом, частично поцелуем.

— Я проверила, — сказала она, рассмеявшись, — здесь нет никого, кроме туристов.

Потом это стало захватывать. Фрэнк нечасто встречал таких женщин, как Джой. Эта независимость казалась ему необычной. Джой Ист гордилась своим одиночеством. В двадцать три года она почти вышла замуж, и очень удачно, но отменила свадьбу за несколько дней. Ее отец был в бешенстве, им до сих пор приходилось выплачивать компенсацию за отмененный праздник, не говоря уж о скандале и сплетнях. А что с мужчиной? «Ну, ему тоже повезло», — говорила она смеясь.

Она жила в маленьком доме у дороги, который был ужасен, когда она въехала в него. Теперь у нее был собственный виноградник в саду, а в уютной гостиной помещалось во время вечеринок шестьдесят человек. Джой устраивала потрясающие вечеринки и говорила, что польстить самолюбию человека очень просто, пригласив его на пару часов выпить к себе домой.

И в «Палаццо» это ценили. Так любезно со стороны мисс Ист, что она делает для них, говорили в совете директоров. Пределу их восхищения не было конца. Джой Ист могла приглашать клиентов, прессу, иностранцев, местную знать к себе домой. Она нанимала банкетную службу и уборщиц. Джой говорила Фрэнку, что это не доставляет ей хлопот. Раз в месяц ее дом убирали профессионалы, холодильник заполнялся кулинарными шедеврами. Никогда не знаешь, кто из гостей курит, поэтому лучше расставить по дому большие стеклянные вазы из синего стекла, чтобы их использовали в качестве пепельниц. Они стоили по фунту каждая. Еще штук сорок стояли у нее в гараже на полке над маленькой спортивной машиной.

Фрэнк Квигли, красивый управляющий директор «Палаццо», и Джой Ист, консультант по дизайну, которая занималась разработкой внешнего вида здания и формой пластиковых пакетов, встречались уже три года. И все эти три года об их романе никто не знал. Ни у кого не возникало ни малейшего подозрения, потому что они были очень осмотрительны и жили по правилам.

Они никогда друг другу не звонили, кроме как по рабочим вопросам. Джой вообще никогда не звонила в дом Квигли. Как только их отношения начались, Рената не переступала порог дома Джой. Фрэнк Квигли считал, что будет очень подло приводить свою жену в дом, где он так часто развлекается после обеда на неделе. Рената никогда не узнает о его измене, и все же он чувствовал, что обманывает ее, когда входит в незнакомый ей дом, который стал ему почти родным. Фрэнк всегда умел сочетать разное. Он никогда не думал о своем жестоком отце-пьянице и о слабой матери. Но когда он приехал навестить свою семью в маленький городок на западе Ирландии, то не стал рассказывать о своей жизни в Лондоне. Никто из них не догадался бы о том, какую деловую и светскую жизнь он вел. Он купил Ренате бесформенное твидовое пальто, когда они поехали туда, и попросил сделать вид, что ей комфортно и все нравится в Уимбли. Рената поняла все очень быстро и помогала на кухне женщинам, пока Фрэнк общался с братьями и предлагал им инвестиции. Это был способ оказать материальную помощь, не навязывая денег открыто. Все те четыре дня, что он провел в родном доме, его ботинки ручной работы и кожаный портфель лежали в багажнике машины вместе с шелковыми шарфами Ренаты и ее бриллиантовыми колье.

Фрэнк говорил, что жизнь укорачивается, если таскать за собой ворох воспоминаний. Гораздо лучше жить сегодняшним днем без обязательств, связывающих с прошлым.

Мисс Ист на Рождество всегда уезжала из города. Они могли встретиться на нейтральной территории, например у тестя, но все разговоры были только о работе. Фрэнк спокойно отгораживался от другой части своей жизни и невинно говорил только о деловых проектах. Он не чувствовал особенного возбуждения оттого, что изменял жене. И знал, что Джой тоже не чувствует этого. В конце концов, правила установила именно она.

Джой первая сказала, что они не несут чрезмерной ответственности друг за друга. Она уверила его, что не будет переживать агонии «другой женщины» и не будет грустной картины одинокой скучающей Джой, которая сидит одна на Рождество и ест бутерброд, слушая новогоднюю песенку по радио. Нет, ей уже тридцать, и она еще лет десять проживет одна. У нее есть тысяча мест, где можно провести Рождество, и она не собирается чувствовать себя брошенной. Они будут наслаждаться тем, что у них есть, а не разрушать карьеру и планы, которые строили на будущее. Она могла уехать, куда хотела, не спросив его. Если ей предложат поехать в Америку, она согласится, а он подождет ее возвращения и придумает, чем ему заняться в свободное время.

Это была идиллия. Настоящая идиллия на протяжении трех лет. Летом они сидели в саду, пили холодное белое вино и чистили друг другу груши и персики. Зимой они сидели на толстом ковре перед камином и смотрели, как играют языки пламени. Ни разу они не пожалели о том, что не могут поехать вдвоем на неделю куда-нибудь. Имя Ренаты никогда не произносилось. Не произносилось и имя Дэвида, мужчины из рекламного агентства, который надеялся на расположение Джой и посылал ей букеты цветов. Иногда она проводила с ним выходные, но Фрэнк никогда не спрашивал, спала ли она с ним. Он предполагал, что Дэвида держали на расстоянии, и верил, что их связывали только дружеские отношения.

Фрэнк слушал истории про коллег, мужчин, у которых было мало радости в жизни, но которые считали, что их жизнь удалась. Со стороны все было абсолютно нормально и предсказуемо, но только не для них. Фрэнк думал о своем отношении к Джой, как если бы думал о деловом предложении. Если и были очевидные минусы, то он их не видел. Все было нормально до Рождества в прошлом году у Палаццо, когда начались проблемы. Но вначале они были незначительны. Но только вначале.

Он хорошо запомнил этот день. Отмечать Рождество в магазинах было сложно, потому что они обслуживали покупателей круглые сутки. Но Фрэнк знал, что необходимо устроить хоть самое незначительное празднование, чтобы показать преданность коллективу. Фрэнк убедил Карло, что нужно устраивать вечеринку в воскресенье накануне Рождества. Карло нарядится Сантой для малышей. Придут жены и дети сотрудников, всем подарят подарки и раздадут бумажные колпаки. Поскольку это будет семейный праздник, а не обычная вечеринка, день не закончится тем, что молодых секретарш будет тошнить за шкафами, а сотрудники постарше устроят на столах стриптиз.

Ренате понравилась эта идея, особенно праздник для детей: придумывать игры, делать бумажные украшения. Тесть Фрэнка умилялся, глядя на то, как она прекрасно обращается с бамбино, жаль, что у нее нет своих. Каждый год Фрэнк пожимал плечами и говорил, что на все воля Божья.

— Это не из-за недостатка любви.

Карло понимающе кивал и советовал Фрэнку есть побольше стейков, потому что мясо еще ни одному мужчине не вредило. Каждый год он выслушивал это спокойно, с легкой улыбкой, воспринимая пожелание тестя как бестактное замечание.

Но прошлое Рождество прошло совсем иначе. Джой Ист обычно украшала большие складские помещения, где они устраивали праздник. Она, конечно, не лазила по стенам и не прикрепляла снежинки и фонарики. В ее обязанности входило придумать цветовую гамму, нарисовать огромные цветы и орнаменты, как в прошлом году; поручить кому-нибудь вырезать серебряные колокольчики; следить за тем, чтобы ящик с подарками около Санта-Клауса был полным и чтобы фотограф из местной или даже государственной газеты пришел вовремя. Джой и Фрэнк вместе придумали сделать огромный календарь, на котором будет написано имя каждого сотрудника. Его почти ничего не стоило напечатать, зато все смогут отнести такой подарок домой и гордо показывать весь год. Возможно, это удержит их от решения поменять работу. Действительно, сложно покинуть компанию, где ты считаешься членом семьи и твое имя стоит рядом с именем директора или топ-менеджера.

На прошлое Рождество Джой сказала, что ее не будет перед праздником. Она решила поехать на выставку упаковок, поскольку нужны свежие идеи.

— Но это происходит каждый год, и раньше ты не ездила, — возразил Фрэнк.

— Ты будешь указывать мне, что делать? — жестко сказала она.

— Конечно нет, просто это уже стало традицией, твои идеи на Рождество… еще до того, как мы с тобой…

— И ты думал, что так будет всегда? После того, как мы с тобой?

— Что, «мы с тобой» Джой? Если ты хочешь что-нибудь сказать, то скажи.

— Я никогда не пытаюсь сказать что-либо, уверяю тебя. Я или говорю, или нет, но никогда не пытаюсь.

Он посмотрел на нее строго. Ее голос звучал необычно. Невозможно было представить себе, чтобы Джой Ист пила в середине дня. Это подозрение он гнал от себя.

— Тогда хорошо, — сказал он. — И я тоже, если я хочу что-нибудь сказать, то говорю это. Джой, мы одной породы.

Она улыбнулась ему. Весьма странно, как показалось Фрэнку.

После ее возвращения с выставки они встретились у нее дома, как и договаривались. То, что Джой работала дома, делало их отношения проще, и у Фрэнка были объективные причины навещать ее. Кроме того, ее дом находился рядом с аудиторской компанией, которую их фирма использовала для налоговых консультаций. Если его машину увидят в этом районе, то причина всегда наготове.

Джой сказала, что на выставке нечего было делать, сплошные Микки-Маусы.

— Так зачем же ты поехала? — раздраженно спросил Фрэнк.

Ему пришлось искать ей замену на организацию праздника, но ни у кого не было ее вкуса.

— Ради смены обстановки, чтобы отдохнуть, — сказала она, взвешивая каждое слово.

— Господи, никогда не думал, что ярмарка может стать местом для отдыха.

— Может, если не выходить из гостиницы.

— А что ты делала в гостинице, что было так важно?

— Я никогда не говорила, что это было важно. Разве говорила?

— Нет.

— То, что я делала в своей комнате, было совсем не важно. Я листала каталоги, у меня было обслуживание в номер, я пила вино, за мной даже стал ухаживать один шотландец, но ничего серьезного.

Фрэнк побледнел, но смог удержать себя в руках.

— Ты сказала это, чтобы обидеть меня?

— Но как это может тебя обидеть? Ты всегда говорил, что мы одной породы, у тебя своя жизнь с женой, а у меня своя с одиноким кораблем, который проходит в ночи. В этом нет ничего обидного.

Они лежали рядом. Фрэнк потянулся за сигаретой в портсигаре на столе.

— Я бы предпочла, чтобы ты тут не курил, запах оседает на простынях, — сказала Джой.

— Обычно мне не хочется тут курить, но то, что ты сказала, оседает у меня в голове и злит меня.

— Но ведь это все игра, не так ли? — дружелюбно спросила Джой. — Я долго думала о наших отношениях — это не любовь, не сильная страсть, когда люди делают глупости. Это просто игра. Как теннис: один подает, другой отбивает.

— Это больше, чем игра, — начал он.

— Или как шахматы, — мечтательно продолжала Джой.

— Один делает хитрый ход, а другой отвечает на него еще более хитрым.

— Ты прекрасно знаешь, какие у нас отношения, и не нужно искать для этого особенные слова. Мы любим друг друга, мы просто знаем пределы этой любви. Мы восхищаемся друг другом и счастливы вместе.

— Это игра, — повторила она.

— Люди, которые играют в гольф, сквош или шахматы, просто друзья, Джой, ради бога, ты ведь не будешь проводить день с тем, кто тебе не нравится. Если хочешь, называй это игрой. Но это ничего не значит. Это ничего не меняет. Мы все такие же. Ты и я.

— Ну, ты играешь хорошо, — рассмеялась она. — Пытаешься все стереть, даже не желаешь узнать, был ли шотландец или нет. Я думаю, что в игре ты был бы опасным соперником.

Он отложил сигарету и обнял ее. Прижимал к себе и говорил, уткнувшись в ее золотые волосы, от которых пахло лимонным шампунем:

— Ты тоже будешь прекрасным соперником. Но не лучше ли, если мы станем хорошими друзьями и любовниками, а не врагами?

Но говорил он гораздо веселее, чем было у него на душе. И ее тело не реагировало на его слова. Она слегка улыбалась, но эта улыбка не говорила ни о чем: ни о том, как ей было хорошо, ни о том, как ей было плохо.

На вечеринку Джой надела блестящее сине-белое платье. Глубокое декольте показывало дорогое белье. Ее волосы блестели, как платиновые слитки. Она выглядела на десять лет моложе. Фрэнк с беспокойством наблюдал за ней, когда она ходила между сотрудниками. Теперь уже не было сомнений. Она пила. Она выпила еще до того, как приехала на вечеринку.

Фрэнк почувствовал, как у него свело живот. С трезвой Джой он мог справиться, но кто знает, сколько она выпила. Он неожиданно вспомнил приступы ярости своего отца. Он вспомнил, как, разозлившись, отец мог швырнуть в огонь ужин. Это было сорок лет назад, но Фрэнк помнил это. И еще он хорошо помнил, что его отец не хотел выбрасывать ужин, он хотел съесть его, как он потом объяснял. С тех пор Фрэнк опасался пьяных, сам пил очень мало и внимательно проверял своих менеджеров и продавцов на пристрастие к бутылке. У него было чувство, что нельзя положиться на человека, подверженного столь опасному пристрастию. Он смотрел на улыбку Джой Ист и на ее глубокий вырез, на то, как она кружила по комнате от стола к столу, подливая себе в стакан, и не был уверен, что день закончится нормально.

Первой ее жертвой стал Карло, который боролся с неудобствами, причиняемыми костюмом Санты.

— Прекрасно, мистер Палаццо, — сказала она. — Пойдите и скажите им, что вы их со свету сживете, что если они будут работать как муравьи, то вы положите им в подарок большую зарплату.

Карло был в замешательстве. Фрэнк быстро увел ее.

— Джой, где мешки с подарками для детей?

Она подошла к нему, и он увидел, что у нее были мутные глаза.

— Где мешки? — спросила она. — Их распаковывает твоя жена. Святая Рената. — Она улыбнулась. — Это будет веселая песенка.

Она стала напевать ее на мотив рождественской песенки все громче и громче. Фрэнк отошел. Ему нужно было увезти ее отсюда как можно скорее.

Именно в этот момент подошла Рената, чтобы сказать, что коробки в розовой бумаге — для девочек, а в голубой — для мальчиков. Как-то ее отец подарил девочкам страшных пауков и монстров, а мальчикам — косметические принадлежности и зеркальце. Теперь они решили действовать наверняка.

— Правильно, Рената, действуй наверняка, — сказала Джой.

Рената посмотрела на нее изумленно. Она никогда не видела Джой Ист такой.

— Ты выглядишь очень мило… очень элегантно, — сказала Рената.

— Спасибо, Рената, грацие, грацие, — благодарила Джой, раскланиваясь в реверансе.

— Никогда не видела тебя прежде в подобной одежде и такой жизнерадостной. — Она мяла край своего дорогого, но очень скромного шерстяного пиджака. Он, должно быть, стоил в четыре раза дороже, чем весь наряд Джой. Но Рената выглядела серой мышкой: бледная кожа, темные волосы, дизайнерский костюм розового цвета с лилией на лацкане пиджака — ничего, что могло бы зацепить взгляд. Совсем ничего.

Джой пристально смотрела на Ренату.

— Я скажу тебе, почему я выгляжу иначе. У меня есть мужчина. Мужчина моей жизни. Отсюда все перемены.

Джой улыбнулась ей, польщенная внимаем Нико Палаццо, брата Карло, Десмонда Дойла, а также группы топ-менеджеров, которые стояли рядом. Рената неуверенно улыбнулась ей в ответ. Она не была уверена, что ей надо ответить, поэтому искала глазами Фрэнка, который должен знать, что говорить.

Фрэнк почувствовал, что лед в глубине его живота тронулся и холод вот-вот скует его. Он не мог сделать ничего. Это ощущение бессилия приводило его практически в бессознательное состояние.

— Фрэнк, я рассказывала тебе про этого мужчину? Ты постоянно видишь во мне только деловую женщину, но во мне еще есть место для любви и страсти.

— Уверен, что есть.

Фрэнк говорил так, словно пытался усмирить бешеную собаку. Даже если бы их с Джой ничего не связывало, он все равно поступил бы так же. Он постепенно отдалялся от нее. Теперь, должно быть, все видят, в каком она состоянии, наверное, они заметили. Или просто он знал ее так хорошо? Знал каждую черту ее лица, своими руками проводил по каждому изгибу ее тела? Казалось, все остальные не замечали ничего, кроме обычного веселого настроения. Если ему удастся остановить ее сейчас, пока она ничего не сказала, то еще может быть не все потеряно.

Джой видела, что около нее уже собрались зрители, и ей это нравилось. Она стала говорить голосом маленькой девочки и выглядела ужасно глупо. В трезвом состоянии она раскритиковала бы женщину, которая так кривляется.

— Но в этой компании ведь запрещено любить кого-либо кроме «Палаццо». Так ведь? Мы все любим «Палаццо», и не должны любить больше никого.

Они все смеялись, даже Нико. Они воспринимали это нормально.

— Конечно, вначале люби компанию, потом — всех остальных, — сказал Нико.

— Любить кого-либо еще — измена, — смеясь, возразил Десмонд Дойл.

Фрэнк посмотрел на него: старина Десмонд, бедняга, он старался снять напряжение. Может, он скажет еще что-нибудь?

— Ну, ты никогда не изменял, Десмонд, — проговорил Фрэнк, ослабляя воротник. — Ты предан «Палаццо». — У него свело живот, когда он сказал это, потому что сразу вспомнил, как когда-то Десмонду не нашли места после рационализации и как потом он долго бился, чтобы его вернуть. Но Десмонд не заметил иронии. Десмонд только собирался ответить что-то веселое, как его перебила Джой:

— Никто не должен быть женат ни на ком, кроме как на компании. Когда ты приходишь в «Палаццо», надо обручиться с «Палаццо». Это сделать сложно. Всем сложно, кроме тебя, Фрэнк. Тебе это удалось легко? Ты же и впрямь женился на «Палаццо»?

Даже Нико, который долго соображал, стал понимать, что происходит что-то нехорошее. Фрэнку надо было действовать быстро, но он не шевельнулся. Он проглотил это, как обычно проглатывают идиотскую выходку от образцового сотрудника.

— Да, и я рад, что ты мне напомнила, потому что мой тесть обрушит на нас всю ярость, если мы не начнем раздавать подарки. Рената, нам надо построить детей? Или сделать объявление? Или что?

Раньше это делала Джой Ист. У нее все было спланировано как по часам. Рената вздохнула с облегчением. Она думала, что это было оскорбление, что-то пошло не так, но Фрэнк вел себя нормально, значит, нет причины волноваться.

— Я думаю, надо сказать папе, что подошло время.

— Я думаю, что нам всем стоит сказать папе, что время подошло, — вступила Джой, ни к кому конкретно не обращаясь.

Десмонд Дойл и Нико Палаццо переглянулись.

— Джой, должно быть, ты устала от этой выставки упаковок, — громко сказал Фрэнк. — Если хочешь, я могу отвезти тебя домой сейчас, пока гости не начали расходиться.

Он видел облегчение на лицах многих. Мистер Квигли всегда мог справиться с ситуацией. С любой ситуацией.

Его улыбка была недоброй и холодной. Он четко давал ей понять, что это ее единственный шанс выбраться. Другой возможности не будет.

Джой смотрела на него некоторое время.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть я устала после выставки упаковок. Пусть я устала и перевозбудилась, пусть мне надо поехать домой.

— Так и будет, — легко сказал Фрэнк. — Скажите Ренате, чтобы она сохранила для меня подарок, я приеду и заберу его, — крикнул он громко.

Все смотрели с восхищением на то, как он провожал мисс Джой Ист, которая вела себя очень странно.

В машине они молчали. У дверей она передала ему свою маленькую сумочку, и он достал ключи. На низком стеклянном столе стояла бутылка водки, пустая на треть, и апельсиновый сок. Еще там лежала гора неоткрытых писем с рождественскими открытками и маленький чемодан, как если бы она куда-то собиралась уехать или, напротив, возвращалась.

С ужасом он понял, что она не распаковывала вещи с той выставки.

— Кофе? — Это были первые слова, которые он произнес.

— Нет, спасибо.

— Минеральной воды?

— Если настаиваешь.

— Я не настаиваю. Мне плевать, что ты будешь пить, но я даже собаке не налью ни капли больше, чем ты уже выпила.

Его голос был ледяной.

Джой взглянула на него со стула, куда сразу же села.

— Ты ненавидишь пить, потому что твой отец был пьяница.

— Ты говоришь мне то, что я рассказывал тебе. Тебе есть еще что сказать или я могу вернуться на вечеринку?

— Ты бы хотел ударить меня, но не можешь, потому что ты видел, как твой отец бьет мать, — сказала она, скривившись в улыбке.

— Прекрасно, Джой. — Он должен был снять напряжение: ударить по стене, швырнуть стул.

— Я не сказала ничего, что не было бы правдой.

— Нет, ты прекрасно все сказала. А сейчас я пойду.

— Нет, ты никуда не пойдешь, Фрэнк. Ты сядешь и выслушаешь меня.

— Нет, тут ты ошибаешься. Так как мой отец был пьяницей, я много слушал пьяные речи и знаю, что в этом нет смысла. Они ничего не помнят уже на следующий день. Попробуй набрать «сто», поговори с ними. Они с удовольствием послушают человека, который влил в себя столько водки, что там можно пускать флотилию.

— Тебе надо послушать, Фрэнк, ты должен знать.

— В другое время, когда ты сможешь произносить мое имя и не запинаться на нем.

— О выставке — я там не была.

— Ты мне говорила о шотландце. Хорошо, только не говори мне, что это гложет твою совесть.

— Я никуда не выезжала из Лондона.

Ее голос звучал странно, казалось, она немного протрезвела.

— И что? — Он все еще намеревался уйти.

— Я ездила в больницу, чтобы сделать аборт.

Он положил ключи от машины в карман и вернулся в комнату.

— Мне жаль, — сказал он. — Очень жаль.

— Не стоит. — Она не смотрела на него.

— Но почему? Как?..

— Таблетки мне не подошли. Я меняла их несколько раз, но все равно…

— Ты должна была сказать мне…

— Нет, это было мое решение.

— Знаю, знаю, но все же.

— Поэтому я поехала в это место… очень милое, кстати, они там много чего делают, не только прерывание, как они это называют. — Ее голос слегка дрожал.

Он взял ее за руки. Холодность была забыта.

— Это было ужасно? — В его глазах застыло беспокойство.

— Нет. — Ее лицо казалось светлым, она улыбалась, глядя на него. — Это было совсем не ужасно, потому что когда я приехала туда, зашла в комнату и подумала… Почему я это делаю? Почему я избавляюсь от человеческого существа? Я хочу, чтобы рядом со мной был человек. Я хочу сына или дочь. Поэтому я передумала. Я сказала им, что не хочу прерывать беременность. Я поехала в отель, а потом вернулась сюда.

Он смотрел на нее в ужасе.

— Это не может быть правдой.

— Это правда. Так что ты понимаешь, почему не можешь просто вернуться на вечеринку. Тебе надо было знать, так справедливо. Теперь ты знаешь все.


Если Фрэнк Квигли доживет до старости, во что не верили его доктора, то никогда не забудет этого дня — дня, когда он узнал, что станет отцом. Но не отцом ребенка Ренаты, не отцом, которого семья Палаццо будет поздравлять. Отцом, который уйдет от всего того, что он создавал для себя на протяжении четверти века. Он никогда не забудет ее лица, когда впервые за все время их отношений все козырные карты были на руках у нее. И даже расстроенная, пьяная она все равно победила, потому что таково правило: женщина, которая дарит жизнь ребенку, победила.

Тогда он все сделал правильно. Он позвонил на работу и сказал, что о Джой нужно немного позаботиться. Он сел поговорить с ней, но его мысли были далеко.

Свои истинные чувства он проявил позднее. Если Карло узнает, то разговор будет гораздо менее приятным, чем когда он шутил по поводу необходимости есть мясо. Если Карло узнает. Но Карло не должен узнать. И Рената никогда не простит ему этого. И дело не в том, что она не простит ему неверность, которая длилась на протяжении долгих лет, — она не простит ему того, что он стал отцом не ее ребенка.

Пока Фрэнк успокаивал Джой, убеждая ее, что рад этой новости, он проигрывал все варианты дальнейших действий. Он пойдет по тому пути, на котором меньше камней, чтобы не споткнуться.

Джой могла иметь ребенка, и он признает его. Он скажет, что не оставит свою жену, но что сын или дочь, кто родится, должен знать заботу отца. Он подумал над этим вариантом несколько секунд, но сразу же отбросил его. Это бы сработало в более свободном обществе. Но не с Палаццо.

А если Джой скажет, что у нее будет ребенок, но кто отец — неизвестно. Опять же, это вполне возможно для свободной женщины, но невозможно для Палаццо. Об этом станут говорить, ее будут осуждать, и самое страшное, если Джой снова начнет пить, то наружу вылезет вся правда.

Если отрицать отцовство? Сказать, что Джой лжет? Ему было непонятно, почему вообще возник такой вариант. Джой была женщиной, с которой он намеревался провести вместе еще многие годы. Он любил ее не просто за секс, но и за ум. Он недоумевал, почему стал думать об этом. У него никогда не возникало намерения спихнуть Карло и присвоить компанию себе. Он решил завоевать Ренату не из-за денег или карьеры. Он не был подлецом. Так откуда у него мысли, что можно отвернуться от женщины, которую он любил? От женщины, которая носит в себе его ребенка? Он посмотрел на нее. Он с дрожью понял, как сильно боялся выпивки и ее последствий. Он знал, что никогда не сможет довериться Джой.

Допустим, он сможет убедить ее сделать аборт, чтобы всем стало легче. Еще есть в запасе две недели. Но если не удастся, тогда он получит в ответ истерику. А если она оставит ребенка, от которого он хотел избавиться, то все будет еще хуже, чем он предполагал.

Допустим, он сможет попросить ее уехать, начать жизнь заново с новыми рекомендациями: Джой, уезжай из Лондона; Джой, начни новую жизнь с маленьким ребенком на руках, чтобы доставить удовольствие Фрэнку. Это было немыслимо.

Допустим, он попросит ее отдать ребенка ему. Допустим, они с Ренатой усыновят ребенка. Тогда ребенок унаследует миллионное состояние Палаццо. Тогда все будут довольны. Фрэнк и Рената уже побывали во многих приютах, но в сорок шесть он уже был слишком стар для усыновления. Кто бы мог подумать, что природа-матушка окажется такой поборницей бюрократии.

Но Джой решила, что оставит ребенка себе, потому что она хотела, чтобы рядом с ней был человек. Это она даже не станет обсуждать. Или не сейчас. Не стоит отказываться от этой идеи окончательно. Возможно, на последних месяцах беременности. Это было маловероятно, но не невозможно. Тогда он усыновит собственного ребенка. Это его устраивает. По правде, ему стоит сказать Ренате, но ее семье он не скажет.

Фрэнк тер лоб, смотрел на чашки в серванте и успокаивал Джой, говоря ей слова, которые все равно не будут иметь никакого значения, когда он откажется от них.


О недостойном поведении Джой на вечеринке не говорили. Фрэнка поздравили с тем, что он, как обычно, смог исправить ситуацию. Джой вернулась на работу со свежими мыслями и идеями. Не было больше попыток напиться. Не было и посиделок у камина.

Они встретились за обедом в новом году. Фрэнк сказал в присутствии других менеджеров, что магазину нужно было что-то новое. Они вместе с Джой Ист подумают над этим. Женщины всегда любят деловые обеды, да и он сам не откажется. Они пойдут в лучший ресторан, где их все равно увидят вместе.

Она пила диетический тоник, а он — томатный сок.

— Мы тратим деньги компании на дорогой обед, — сказала она, улыбаясь.

— Как ты мне тогда сказала, я сын пьяницы, поэтому я боюсь пить.

— Я действительно такое сказала? Я не помню всех вещей, что тогда наговорила. Поэтому ты не приезжаешь ко мне днем?

— Нет, не поэтому.

— А почему? Теперь уже опасаться нечего, это как потуже закрутить гайки… Мы можем получать наслаждение, — она снова улыбнулась, как та Джой, которую он знал раньше.

— Тебе это может навредить. Врачи говорят, что на этой стадии беременности общение нежелательно.

Она улыбнулась, радуясь тому, что он заботится о ней.

— Но ты же можешь приехать, чтобы поговорить со мной. Я тебя все время жду днем.

Это была правда. Она держала свое слово никогда ему не звонить. Никогда.

— Нам действительно надо поговорить, — сказал он.

— Так мы стараемся поговорить в ресторане, где нас все видят? Вон те женщины — это родственницы Нико Палаццо. Они глаз с нас не сводят.

— Нас будут видеть на публике до конца жизни, именно тут мы должны решить, как будем жить дальше. Если мы вернемся к тебе, то снова пойдем старым путем, когда больше ни о ком заботиться не надо было. — Он говорил спокойно, но она чувствовала напряжение.

— Не хочешь ли ты сказать, что тебе нужны свидетели, если я скажу тебе что-нибудь, что тебе придется не по душе?

— Не говори глупости, Джой.

— Нет, я не говорю глупости, просто ты пытаешься выпутаться, ты ведь до смерти напуган.

— Это не так, и прекрати улыбаться этой ненастоящей улыбкой. Так улыбаются клиентам и покупателям.

— А что настоящего в твоей улыбке, Фрэнк? Ты знаешь, что у тебя улыбается всегда только рот и никогда — глаза.

— Почему мы разговариваем в таком тоне? — спросил он.

— Потому что ты боишься. Я это чувствую, — сказала она.

— Что настроило тебя против меня? Разве я что-то сказал? — Он всплеснул руками от удивления.

— Тебе не надо делать передо мной эти итальянские жесты, я не Палаццо. Что ты сказал? Я скажу тебе, что ты сказал. Ты сказал, что мы должны сесть в общественном месте и принять решение, как будем жить дальше. Ты забыл, что я знаю тебя, Фрэнк, ты забыл, что мы оба знаем, что в первый раз с врагом надо встречаться на нейтральной территории, а не у себя дома и не у него. И ты это делаешь. Мы оба знаем, что если есть опасность ссоры, то нужно встретиться в общественном месте, там люди не устраивают сцен.

— Ты в порядке, Джой? Я серьезно.

— Не важно, пьяна или трезва, дома или нет. Я могу устроить истерику, если захочу.

— Конечно, можешь. Да что такое?! Мы же друзья. Откуда эта враждебность?

— Мы не друзья, мы любовники, мы играем в игры, мы ищем способ урвать кусок получше…

— Ну, если мы делаем только это, то зачем нам ребенок?

— У нас ребенка нет. У меня есть ребенок.

Она смотрела на него как победитель, как будто она только что выиграла битву.

Именно тогда он понял, что она хотела иметь над ним власть, всегда видеть, как он отступает. Это был ее ребенок, ее решение, которое она приняла, потому что так было удобно ей. Она никогда не станет обещать ему сохранить все в тайне. Ее план был привязать его к себе навсегда.

Фрэнк Квигли сталкивался с такими схемами раньше, когда поставщик выкупал долю рынка, но не сообщал партнеру. Он рекламировал продукт, а потом резко поднимал цену. Кое-кто уже пытался на нем такое опробовать, но только один раз. Фрэнк просто улыбался и говорил, что не собирается платить цену выше установленной. Тогда поставщик говорил, что им невыгодно было тратить деньги на рекламу, чтобы потом не окупить ее. Совсем нет, отвечал Фрэнк, улыбаясь. Просто он выберет другого поставщика, раз этот оказался ненадежным. «Палаццо» знаменит своей честностью, а репутации поставщика будет нанесен непоправимый ущерб. Вот так просто. Только тогда речь шла о фруктах, а не о детях.

Фрэнк пустил в ход все свое обаяние. В конце обеда он отметил про себя, что хотя бы то, что они говорили спокойно, уже было неплохо.

Они говорили о делах. Дважды она смеялась над его шутками. Женщины, которых она назвала родственницами Нико, смотрели на них с удивлением. Но повода посплетничать для них не представится. Это был самый невинный деловой обед в мире. Иначе они не сидели бы здесь, среди людей.

Он рассказал ей, как провел Рождество, а она ему — про свой праздник в Суссексе у друзей. Там она жила в большом доме, где было много детей.

— Ты им рассказала? — спросил он. Ему казалось, что разговор не должен был уходить от темы, которая их так сильно волновала.

— Рассказала о чем?

— О ребенке.

— О чьем ребенке?

— О твоем ребенке. О нашем ребенке вообще-то, но ты сказала, что это твой ребенок.

Джой посмотрела на него удовлетворенно. Словно говорила: так-то лучше.

— Нет, я никому не говорила, пока не решу, что делать.

И на этом все. Они, как обычно, говорили о проектах и планах, о том, что Нико не стоит знать, что происходит. Палаццо покупали новый объект неподалеку, и Джой опасалась, что это происходит слишком быстро. Большие магазины стоили дорого, и на их раскрутку уходило много средств. Людям, которые живут в этом районе, нужны более утонченные магазины, может быть, даже «Хэрродс». «Палаццо» стоило бы направиться в менее дорогое место, где можно сделать большую парковку. Теперь это было важно.

— Ты же знаешь, как шикарно выглядят парковки в самых дорогих магазинах и как ужасно в обычных — как место, где ночью тебя пришьет какой-нибудь хулиган. Мы могли бы сделать ее яркой, рядом построить веранду… — сказала Джой.

Ей не нравились авангардистские планы Фрэнка.

Джой Ист планировала уйти в декретный отпуск на три месяца, а потом вернуться к работе сразу после рождения ребенка. Фрэнку рассказывать о его роли она не собиралась. Это был ее метод ведения игры.

С обеда он ушел побелевший от злости, полный решимости контролировать ситуацию. Он не мог жить в состоянии неизвестности, как сейчас. Игра в кошки-мышки его не устраивала.

Еще до того, как Джой объявила ему о своей беременности, он придумал план. Руководствуясь нежеланием Джой выходить на более высокий рынок, Фрэнк занялся исследованиями. Он объяснил сотрудникам агентства исследований, что они собирались выходить на более дешевый рынок. Исследование надо будет провести по всей стране, но не по всем группам населения. Это должно быть такое исследование, которое сам Фрэнк, мягко говоря, назвал бы необъективным. Он хотел представить совету директоров взгляд независимого агентства, которое доказало бы, что им необходимо расширяться за пределы севера Лондона, например в Мидлендс. Они сменят имидж. «Палаццо» будет стильным магазином. Экстерьером займется Джой Ист.

Она войдет в совет директоров, и он будет видеть ее раз в месяц, но не каждый день.

И она не будет видеть его тестя каждый день.

И он не будет бояться, что она столкнется с его женой.

И он ее перехитрит, — у него еще осталось запасное оружие. Она должна думать, что к ее повышению он не имеет отношения.

Исследование, которое, как думал Карло Палаццо, провел он сам, было готово к марту, когда Джой Ист объявила о своих новостях, разразившись истерикой. Ее доклад «Какой-то другой бизнес» прозвучал на заседании совета. При этом ее глаза подозрительно блестели.

— Полагаю, что это можно назвать другим делом, и, чтобы вы потом не говорили, что слышали об этом от коллег, я сама решила вам все рассказать. Я ухожу на три месяца в декретный отпуск в июле… Конечно, я заранее подготовлю все к предстоящим мероприятиям, просто хотела вас предупредить.

Она мило улыбнулась, окинув взглядом пятнадцать мужчин, сидевших в комнате.

Карло был совершенно растерян.

— Боже правый, а я и не знал, что ты собралась замуж… мои поздравления!

— Нет, нет, этого пока, боюсь, не произойдет. Это всего лишь ребенок. Мы не хотим шокировать никого такими серьезными вещами, как свадьба.

Нико уронил ручку. Все остальные настороженно смотрели то на Фрэнка, то на Карло, чтобы уловить настроение встречи.

Фрэнк Квигли выглядел приятно удивленным:

— Это прекрасные новости, Джой. Мы все за тебя рады. Не знаю даже, что мы будем делать без тебя все эти три месяца…. Но ты ведь потом вернешься?

Этот вопрос был таким вежливым, что никто не заметил, с какой злобой они посмотрели друг на друга.

— Конечно. Но просто так такие вещи не делаются.

— Нет, я понимаю.

К этому времени Карло уже оправился от шока и смог пробормотать что-то вроде поздравлений, но сразу же вызвал Фрэнка к себе в кабинет.

— Что мы будем делать?

— Карло, на дворе тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, мы не в Средние века живем. Да пусть у нее хоть тридцать детей будет, раз она хочет. Ты ведь не удивляешься?

— Конечно, я удивляюсь. Как думаешь, кто отец? Это кто-то в «Палаццо»?

Фрэнк почувствовал, что играет роль в спектакле.

— С чего бы это? У Джой насыщенная жизнь за пределами работы.

— Но почему?

— Возможно, она подумала, что в свои тридцать она одинока… Может, ей просто захотелось…

— Это очень необдуманно. И неудобно. Ее отпуск помешает нашим планам с расширением на север.

— Но ведь ты же не планировал начать проект до нового года? Мы только займемся разработкой осенью, когда она вернется…

— Да, но…

— Но разве это не устраивает тебя? Ты же волновался, что она может не согласиться. Теперь, когда у нее будет ребенок, это, может быть, именно то, что ей нужно: новое начало, новое место, больше простора, подальше от Лондона…

— Да… — Карло колебался.

— Тебе надо объяснить ей, что это для нее самый лучший вариант сейчас.

— Может, тебе лучше поговорить с ней?

— Нет, Карло. — И снова Фрэнк почувствовал себя на сцене. — Нет, потому что, видишь ли, я бы хотел, чтобы она осталась здесь, в Лондоне, хотя в душе я понимаю, что ей будет интереснее работать над этим проектом. На севере она сможет вывести «Палаццо» на совсем другой уровень.

— Я так и думал, — сказал Карло.

— Я ее убеждать не могу.

— А если она решит, что я стараюсь от нее избавиться?

— Она так не решит, Карло. Разве у тебя нет всех документов и данных, которые докажут, что ты думал об этом проекте уже давно?

Карло кивнул. Конечно, они у него были.

Фрэнк выдохнул. Ни в одном из этих документов нигде не упоминалось его имя. Напротив, кое-где есть его замечания о том, что он хотел бы, чтобы Джой Ист осталась в Лондоне. Он был абсолютно невиновен.

Фрэнку не пришлось ждать слишком долго. Джой ворвалась к нему в кабинет. Ее глаза сверкали, а в руке она сжимала помятый листок бумаги.

— Это твоих рук дело? — спросила она.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Конечно. Ты меня высылаешь отсюда. Нет, Фрэнк, ты не сможешь вот так избавиться от меня. Ты не сможешь убрать меня просто потому, что тебе стало сложно справляться.

— Сядь, — сказал он.

— Не говори мне, что делать.

Он прошел мимо нее и позвал секретаря.

— Диана, можно нам кофе? Мисс Ист и я собираемся поругаться, нам надо подзаправиться.

— Не думай, что такой цинизм меня одурачит, — сказала Джой.

— Это правда. Так в чем дело? Все дело в том, что Карло захотел посадить тебя в совет директоров и дать возможность заниматься развитием бизнеса?

— Карло захотел… Не говори мне о том, что захотел Карло. Это ты захотел избавиться от меня.

— Давай не будем начинать паранойю.

— Что еще ты придумал?

— Я скажу тебе, что еще. Мы с тобой любили друг друга, и я все еще люблю тебя. Мы согласились, что будем продолжать наши отношения, ты сказала, что подумаешь о защите. Когда ты поняла, что у тебя с этим проблемы, было бы честно сказать мне, чтобы об этом позаботился я. Да, Джой, так было бы честно. Было нечестно позволить мне зачать ребенка случайно.

— Ты бы подумал, что у тебя подвернулся шанс доказать, что ты способен на это, — выпалила она.

— Нет. Ты ошибаешься. Потом, продолжая вести нечестную игру, ты решила не говорить мне, что станешь делать с ребенком, которого мы зачали. Я согласился, что это будешь решать ты, раз ты так хочешь. Ты сказала, что дашь мне знать. Ты ничего мне не сказала. Ты использовала меня для какой-то игры. Я не знаю больше, чем знал на Рождество.

Она молчала.

— А сейчас ты врываешься ко мне в истерике, с какой-то придуманной историей, что я тебя выдворяю отсюда, хотя правда в том, что я сделал все, что мог, чтобы ты осталась здесь. Ты можешь верить в это или нет, но правда именно такова.

В дверь постучали. Вошла Диана с кофейными приборами. Она поставила чашки на стол между ними.

— Ссора окончена? — спросила она.

— Нет, мы только разгорячились. — Фрэнк улыбнулся.

— Я тебе не верю, — сказала Джой, когда Диана вышла. — Карло сам никогда бы до такого не додумался.

Фрэнк подошел к шкафу с папками и показал ей письмо. В нем черным по белому было написано, что они просто растратят талант Джой Ист, если отпустят ее из сердца компании. Он сказал, что были еще доказательства, если ей надо, он найдет.

— Тогда это Карло… он не вынесет рядом бесстыжей незамужней беременной женщины… это он меня выдворяет.

— Джой, я боюсь, у тебя паранойя. Если ты посмотришь на эти документы, то увидишь, что исследование было проведено еще в январе, до того, как ты сообщила всем новость.

— Чертово исследование. Кто они такие? Чертовы клоуны!

Фрэнк посмотрел на нее с грустью. Она не жаловалась.

Она думала то же, что и он. Жаль, что все закончилось так.

— Кто бы они ни были, Карло верит каждому их слову, и, знаешь, в их словах есть крупица правды. Ты же сама когда-то говорила это.

— Я знаю. — Ей пришлось признать, что это была правда.

— И что ты будешь делать?

— Я сама решу, без твоей опеки и советов.

— Как хочешь, Джой, только позволь напомнить, что это мой кабинет и ты сама пришла сюда поговорить. В том, что я задаю вопрос, есть смысл, раз уж это меня касается.

— Когда я решу, ехать ли мне, я тебе скажу.

— Ты это уже и раньше говорила.

— То было про моего ребенка, а это твоя компания. У тебя есть право знать.

Когда она ушла, он еще долго сидел неподвижно. Ее чашка кофе осталась нетронутой. Она выглядела напуганной и нерешительной. Но, возможно, он просто вообразил себе это.

Джой умная женщина и знает, что может заставить его хорошенько понервничать, раздумывая, что она скажет в следующую минуту.

Фрэнк думал об этом снова и снова у себя дома. Они с Ренатой сидели по разные стороны мраморного камина и смотрели на огонь. Они часто сидели так в тишине. В ту ночь он не сказал ни слова.

Рената заговорила сама:

— Со мной скучно по вечерам?

Она не жаловалась. Она спросила так, как могла бы спросить, который час или включить ли телевизор.

— Нет, не скучно, — сказал Фрэнк правду. — С тобой очень умиротворенно.

— Это хорошо. Ты такой хороший муж, иногда я бы хотела, чтобы во мне было больше страсти и огня.

— У меня достаточно этого на работе. Нет, ты нравишься мне такой, какая есть. — И он кивнул, словно соглашаясь с тем, что сказал только что. Он не хотел менять ее на другую модель: более блестящую и новую.

Недели протекали, но Джой ничего не говорила. Планы о расширении забыты не были. Карло говорил, что Джой Ист уделяет этому проекту много внимания, хотя никто и не знал, поедет она или нет.

— Не дави на нее, — сказал Фрэнк. — Она поедет, но решить это должна она сама.

Фрэнк надеялся, что предположил правильно.

Он получил красивое приглашение на серебряную свадьбу Десмонда и Дейдры Дойл. Уныло посмотрел на него. Лет через десять они с Ренатой тоже будут такие рассылать. А может, и нет. Ему было интересно, что предполагает отмечать Десмонд: брак, который, как все думали, будет краткосрочным, но затянулся надолго, на всю жизнь, заполонившуюся отвратительными О’Хейгенами; работа длиною в жизнь в «Палаццо», которая не привела ни к чему; сложные дети — старшая, которая сошлась с актером-неудачником, парень, вернувшийся в деревню, и Хелен, странная монашка. Фрэнк не любил вспоминать о Хелен Дойл, которая появлялась в его жизни дважды, каждый раз принося с собой несчастье.

Нет, у Дойлов было мало поводов для праздника. Наверное, именно поэтому они и устраивали вечеринку. Это будет странное мероприятие. Но не такое странное, о каком он узнал от Ренаты, когда вернулся домой.

— Джой Ист пригласила нас на ужин, — сказала она. — Только мы с тобой и она.

— Она не сказала, по какому случаю?

— Я спросила у нее, она ответила, что хочет поговорить с нами.

— Она пригласила к себе домой?

— Нет, она заявила, что если есть что сказать, то надо говорить это на нейтральной территории.

У Фрэнка от страха начались спазмы.

— Не знаю, что она имела в виду.

— Она сказала, что забронирует столик в ресторане, предварительно узнав у Дианы, не занят ли ты, и позвонила мне, чтобы проверить, не занята ли я.

— Хорошо.

— Ты не хочешь идти? — Рената была расстроена.

— Она в последнее время очень странная… наверное, это из-за беременности. И она еще не дала ответа, поедет или нет… Как думаешь, мы можем не участвовать в этом?

— Только мы поступим очень грубо. Мне казалось, она тебе нравится.

— Да, нравилась, но дело не в этом, она просто немного неуравновешенна. Я сам разберусь.

— Она просила позвонить ей сегодня.

— Хорошо. Мне все равно надо выйти, я позвоню.

Он сел в машину и поехал к Джой. Он позвонил в дверь, а потом постучал, но никто не открыл.

Он подошел к телефонной будке и позвонил. Она сняла трубку сразу же.

— Почему ты не открыла дверь?

— Я не хотела.

— Ты просила меня позвонить.

— Я просила позвонить, это совсем другое.

— Джой, не надо. Не надо устраивать сцену перед Ренатой. Это нечестно по отношению к ней, она не заслужила этого. Это жестоко.

— Ты просишь? Я слышу, как ты просишь.

— Ты можешь слышать что хочешь, но что она тебе сделала?

— Это означает «да» или «нет» в ответ на мое приглашение?

— Послушай…

— Нет, я больше не собираюсь слушать. Да или нет?

— Да.

— Я так и думала, — сказала Джой и повесила трубку.


Это был тот же ресторан, в котором они обедали в январе, когда у Джой не было живота, когда родственники Нико видели, как они смеялись вдвоем. Теперь все было совсем иначе.

Джой пила, к облегчению Фрэнка, минеральную воду. Она беспокоилась, чтобы им выбрали хорошее место, и сейчас внимательно изучала меню. Говорила в основном она, Фрэнк сидел как на иголках, а Рената была очень замкнута.

— Ты сказала, нам есть о чем поговорить, — вежливо начала Рената.

— Так и есть. Я долго думала и наконец приняла решение. Я подумала, что надо поделиться им с вами. С Фрэнком, потому что это касается работы, и с тобой, Рената, потому что это касается Фрэнка.

Он почувствовал, как перед ним разверзаются ворота ада. Черт бы ее побрал. Она была даже не женщиной, она была фурией. Надо было ставить ее на место с самого начала.

— Да? — спросила Рената.

Фрэнк боялся открыть рот.

— Что касается этого ребенка… — Она посмотрела то на одного, то на другую. И выдержала паузу. Казалось, она длилась вечность, но на самом деле, наверное, только несколько секунд.

Джой продолжала:

— Я думаю, что он изменит мою жизнь куда больше, чем я предполагала вначале. Месяц или два я размышляла, а правильно ли поступила. Возможно, даже запоздав, я могла бы избавиться от ребенка или отдать его какой-нибудь любящей паре. Возможно, я одна не смогу стать ему хорошей матерью.

Она дала возможность им оспорить это, но они молчали.

— Но потом подумала: нет. Я возьмусь за это, зная, что беру на себя, и пройду через все испытания, — сказала она, улыбаясь.

— Да, но как это касается нас? — спросила Рената. Она выглядела напуганной.

— Это касается вас. Если бы я решила отдать ребенка, я бы отдала его вам. Вы были бы прекрасными родителями, я знаю это. У вас уже, наверное, затаилась надежда…

— Никогда. Я никогда не думала об этом, — сказала Рената.

— Неужели? Уверена, что ты думал, Фрэнк. В конце концов, в детских домах вам не везло. Мне так сказал Карло.

— Мой отец не имеет права говорить о таких вещах, — смутилась Рената, густо покраснев.

— Возможно, не имеет, но он рассказывает. В любом случае я пригласила вас, чтобы объяснить это, потому что скоро я уеду на север. Гораздо скорее, чем вы думаете. Я продала свой дом и купила маленький, неотремонтированный, где есть все возможности растить ребенка. Если ему захочется иметь пони, то нужен простор.

Рената глубоко вздохнула.

— А отец ребенка будет во всем этом участвовать?

— Отнюдь нет. Я встретила отца на семинаре по упаковке, это был корабль, который прошел в ночи.

Рената невольно вскрикнула.

— Это настолько шокирует? Я хотела ребенка, а он был не хуже других.

— Я понимаю, просто я подумала, что… — Ее голос стал тише. Она посмотрела на Фрэнка, лицо которого было непроницаемо.

— Что ты подумала, Рената? — спросила Джой медовым голосом.

— Я знаю, это глупо. — Рената переводила взгляд с Фрэнка на Джой. — Наверное, я просто испугалась, что это мог быть ребенок Фрэнка. И поэтому ты подумала о том, чтобы отдать его нам. Пожалуйста, я не понимаю, почему говорю это… — У нее в глазах стояли слезы.

Фрэнк замер. Он не знал, как поступит Джой в следующую секунду. Он не мог даже протянуть руку, чтобы успокоить жену.

Джой говорила спокойно:

— Рената, ты не могла такое подумать. Фрэнк и я? Мы слишком похожи, чтобы быть вместе, чтобы стать парой столетия и войти в историю. Да и в любом случае — Фрэнк в качестве отца — не похоже, чтобы ему было суждено…

— Что ты имеешь в виду?

— Карло рассказал мне о его проблемах. Боюсь, твой отец очень болтлив иногда. Но только тогда, когда он знает, что информация не пойдет дальше. Пожалуйста, не говори ему, что я рассказала тебе. Но он всегда так расстраивался, что Фрэнк не может дать ему внуков.

Впервые Фрэнк заговорил. Он думал, что смог справиться с дрожью в голосе.

— А твой ребенок? Ты расскажешь ему, что он родился в результате кратковременной интрижки в гостиничном номере?

— Конечно нет. Я придумаю что-нибудь более романтичное и печальное. Прекрасный человек, давно уже умер. Возможно, поэт. Красиво и печально.

Им как-то удалось доесть обед и поговорить о чем-то другом. Постепенно боль исчезла из глаз Ренаты, а с лица Фрэнка спало напряжение. А Джой Ист все больше светилась от радости предстоящего материнства. Она оплатила счет своей кредитной картой, а когда Рената вышла в туалет, то пододвинулась поближе к Фрэнку.

— Ты выиграла, — сказал он.

— Нет, ты.

— Как я выиграл? Ты напугала меня до смерти и отрицаешь, что это мой ребенок. Что я выиграл?

— Ты получил то, что хотел. Ты хотел от меня избавиться.

— Ты что, снова начинаешь?

— Мне не нужно. Я проверила исследовательскую компанию. Они сказали, что это ты их нанял, и даже назвали мне точное число. Это было сразу после нашего обеда в ресторане. Как обычно, все произошло так, как ты хотел. Я ухожу с твоего пути. Я займусь новым проектом. Но ты никогда не узнаешь каким. Ты никогда не узнаешь, каково это — играть с двухлетним малышом. С твоим двухлетним малышом. Потому что ты не в состоянии вырастить ребенка. Это твое алиби и мое объяснение тому, что я тебя вычеркиваю.

— Ты никогда не говорила мне. За что ты меня ненавидишь?

— Это не ненависть, это решимость. А почему? Думаю, у тебя очень холодные глаза, Фрэнк, я увидела это только в последнее время.

Рената вернулась. Они встали, настало время расходиться.

— Ты вернешься на встречи и все остальное?

— Не на все. Если все пройдет удачно, я не хочу, чтобы все думали, что мне постоянно приходится бегать в Лондон. Все главные решения должны приниматься на месте.

Она была права. Она часто была права.

Фрэнк открыл ей дверь в такси. Она сказала, что теперь в свою маленькую спортивную машину не влезает.

В какой-то момент их глаза встретились.

— Мы оба выиграли, можешь считать так, — сказала она.

— Или мы оба проиграли. Можно и так считать.

Он обнял жену, когда они шли к месту, где была припаркована их машина.

Между ними уже никогда не будет того, что происходило прежде. Мир для них треснул, но не разлетелся на куски, как могло бы случиться. В какой-то мере это можно было назвать выигрышем.

Дейдра

Дейдра читала статью, в которой говорилось, что красивой может стать любая женщина, если будет посвящать себе хотя бы двадцать минут в день. Конечно, она найдет двадцать минут в день. Кто не найдет? Мы же по шестнадцать часов проводим на ногах, двадцать минут — пустяк.

Она повторяла про себя: «Самая красивая». Эти слова звучали у нее в ушах. Разве это не так? Разве кто-нибудь может сказать, что она замужем двадцать пять лет, что она мать троих детей?

Она вздохнула от удовольствия и продолжала читать. Так-так, посмотрим, что надо сделать. Пусть это будет ее секретом, а уж результат она почувствует.

Вначале необходимо составить список своих положительных и отрицательных сторон. Дейдра достала из сумки серебряную перьевую ручку. Как приятно заниматься собой, только жаль, что она должна делать это в одиночестве. Вот если бы ее старшая дочь Анна сказала, что она прекрасна, что ее фигура безупречна, что кожа не сухая. Но ее вторая дочь Хелен наверняка заявила бы, что считать самым главным внешность грешно, потому что в мире так много страданий, и не следует тратить время на то, чтобы рассматривать себя в зеркале и думать, не слишком ли близко посажены глаза.

А ее сын Брендон… Что бы сказал Брендон? Она поняла, что не может угадать, как поведет себя Брендон. Она ночи напролет рыдала, когда он уехал без объяснений и извинений. Только когда он спросил ее напрямую по телефону… Когда спросил: «А что бы сделала ты, если бы у тебя был выбор? Если бы ты могла прожить мою жизнь за меня? Что бы ты выбрала?» Она не смогла ответить ему. Потому что сказать, что она бы хотела, чтобы все было иначе, было неправильно. Нельзя желать, чтобы круг стал квадратом, а белое — черным.

Но, как говорилось в статье, были вещи, которые можно изменить, например овал лица. При помощи румян и пудры можно творить чудеса. Дейдра смотрела на рисунки. Она научится это делать. Неудачные попытки изменить свою внешность приводили многих женщин к плачевным результатам: они становились похожими на разукрашенных клоунов.

Так могла говорить Морин Бэрри. Когда-то они с Морин весело проводили время. Мама Дейдры очень дружила с миссис Бэрри, поэтому девочки могли делать что угодно, когда были вместе. Дейдра снова вернулась в мыслях в то время, к каникулам в Солтхиллом. Иногда она называла свой дом на Розмери-Драйв «Солтхилл» в память о том времени, но на самом деле тут не было ни моря, ни солнца, ни радости ее молодости.

Морин была такая веселая. Не было ничего, чего они не могли рассказать друг другу. Все происходило так до того лета, когда они приехали в Лондон. Тогда для них все стало иначе.

Дейдре было интересно, что стало с девочками, с которыми они учились в университете в Дублине. А они думали о том, что стало с блондинкой Дейдрой О’Хейген? Они все, конечно, знали, что она вышла замуж в молодости, а информацию про свою серебряную свадьбу она, возможно, поместит в «Айриш таймс». Они поморщат носы, эти высокомерные зазнайки, которые вышли замуж за юристов или хотели выйти замуж за юристов. Те, кто думали, что Дублин — это центр вселенной, кто только краем уха слышал про «Хэрродс» и «Челси». Но она все равно разместит информацию. Или это должны сделать дети… Маленькое поздравление, в котором они пожелают им всего самого наилучшего в двадцать пятый юбилей их свадьбы. Она посмотрит, как люди писали подобные поздравления в газетах.

Жаль, что она сейчас не так близка с Морин Бэрри. Если бы только можно было повернуть время вспять, она бы сняла трубку и поговорила с ней. Она бы спросила ее про овал лица. Сейчас невозможно задать Морин такие вопросы. Все очень изменилось с годами.

У нее не было друзей, с которыми можно было бы весело заняться самосовершенствованием. Ее соседи решат, что это глупости. Многие женщины работают, у них нет времени на такие занятия. В любом случае Дейдра никогда бы не позволила им влезать в свои дела, никогда бы не рассказала, как много это для нее значит. Своих соседей она планировала удивить, дать понять, что Дойлы — стоящие люди.

Что бы сказал Десмонд, если бы увидел, с какой серьезностью она изучает эту статью? Сказал бы он что-нибудь приятное, например, что она и так самая красивая? Или сказал бы это так, словно он сторонний наблюдатель? Или он просто сел бы рядом и сказал, что нет нужды в этой суете? Десмонд часто просил ее не суетиться. Она это ненавидела, она не суетилась, просто ей не нравилось, когда что-либо делалось неправильно. Ей так и не удалось разжечь искру в Десмонде, как же они будут жить дальше?

Дейдра не станет делиться своими секретами красоты с мужем. Давным-давно, тем странным летом, когда все только началось, Десмонд лежал на широкой кровати и восхищался ею. Он проводил рукой по ее светлым кудрям. Он говорил, что никогда не думал, что такая бархатная кожа может быть не только в стихах. Он наклонялся к ней и говорил, что с удовольствием намазал бы ей кремом шею, руки… Возможно, возможно. Трудно представить, что Десмонд был таким. Но в статье говорилось, что она может вернуть свежий вид своей коже, для этого надо проделать ряд процедур.

Дейдра будет делать все, как полагается, будет делать правильный массаж, втирая крем круговыми движениями, не касаясь нежной кожи вокруг глаз. Она покажет им всем, как они заблуждались, жалея ее, когда двадцать пять лет назад она вышла замуж за Десмонда Дойла, мальчика-кассира в продуктовом магазине, из бедной семьи, который приехал неизвестно откуда.

Это будет день ее отмщения.

Они все согласились — все, кого пригласили, ответили согласием. Были те, кого приглашали, но они понимали, что их не ждали. Например, старший брат Десмонда, Винсент, человек, который никогда не покидал гор и своих овец, никогда не уезжал из того заброшенного места, куда отправился жить Брендон. Она получила письмо от Брендона, где тот объяснял, что его дядя очень сожалеет, но сейчас не время уезжать. Так оно и должно было быть. Дейдра кивнула, удовлетворенная ответом.

И, конечно, Палаццо. К сожалению, они не смогут прийти — вежливое письмо от Карло и Марии, лично подписанное, в котором они желали им много счастья и извинялись, что праздник совпадал по времени с их традиционной поездкой в Италию. Они отправят подарок и цветы, но это правильно, что они не придут. Они были слишком высоки, они бы всех затмили и смутили. И мама Дейдры, которая могла говорить с кем угодно, стала бы обсуждать с ними карьеру Десмонда в компании. Она бы узнала, что Десмонда никогда не повышали, а один раз даже уволили. Это бы несколько не совпадало с тем, что рассказывала ей дочь.

Фрэнк Квигли и его жена Рената Палаццо сказали, что с радостью придут. Дейдра подумала, что Фрэнк все-таки неплохой парень, хотя его и несправедливо повысили по службе еще даже до женитьбы на принцессе Палаццо. Казалось, он всегда знает, как повести себя. Даже в день их свадьбы, когда он был свидетелем со стороны жениха, он смог решить любую проблему.

Приедет и отец Херли, который сказал, что это прекрасная возможность лично поздравить пару, чей брак оказался таким удачным. Дейдра знала, что может положиться на отца Херли, он всегда найдет что сказать.

И, конечно, приедут друзья из Ирландии. Они заранее назначили дату. Была опасность, что ее брат Джерард не приедет, но Дейдра позвонила ему и с таким удивлением и болью в голосе поговорила с ним, что его планы поменялись. Она так и сказала ему напрямую, что если семья не собирается на серебряную свадьбу, то смысла праздновать нет.

— А семья Десмонда будет? — спросил Джерард.

— Дело не в этом, — ответила Дейдра.

Конечно, приедет мама и Барбара. Они сделают себе длинные выходные, приехав в четверг. Они пойдут по магазинам, а муж Барбары даже совместит визит с делами. Это он мог делать всегда.

Когда они приедут, то смогут посидеть на Розмери-Драйв вечерком и пропустить по стаканчику. Потом они пойдут в церковь, где состоится служба, посвященная важности брака в целом, но священник специально упомянет о чете Дойлов. Позовут отца Херли, который венчал их, чтобы он сказал несколько слов. Потом они будут фотографироваться и поедут назад на Розмери-Драйв, чтобы там праздновать с шампанским.

В 1960-м не было шампанского, но Дейдра не позволит этим омрачить воспоминания. Если она хочет стать самой красивой, то ей нельзя хмурить лоб. Она говорила себе, что нет необходимости хмуриться, потому что все пройдет прекрасно. Но даже если и нет… Нет-нет, никаких морщинок.

В статье предлагалось составить план действий и нарисовать график. Это Дейдра делать просто обожала. Она очень любила составлять расписания и планы. Она уже составила свой план праздника.

Десмонд печально покачал головой, но мужчины не понимали, как должны организовываться праздники. Или, возможно, подумала Дейдра со злобой, некоторые мужчины и понимали, и у этих мужчин все получалось. А такие мужчины, как Десмонд, которые не достигли высот в «Палаццо», уходили работать в магазин на углу. Такие мужчины не понимали.

Дейдра вела свой учет, она знала, что у нее ровно сто десять дней. И только она подумала об этом, как зазвонил телефон. Это была ее мама.

Мама звонила через выходные по воскресным вечерам. Она не любила писать письма, поэтому эти разговоры сопровождали Дейдру по жизни. Она помнила все, о чем говорила мама, даже держала рядом с телефоном блокнот, чтобы записывать имена всех ее партнеров по бриджу, названия всех вечеринок, на которые ходили Барбара и Джек, или концерты, на которые Джерард водил маму. Иногда миссис О’Хейген восклицала, что у Дейдры удивительная память на такие мелочи. На что дочь отвечала, что это совершенно нормально — помнить детали жизни своей семьи. Едва ли она стала бы замечать, что мама не помнила имена ее друзей, никогда не интересовалась «Палаццо» или еще чем-либо, о чем рассказывала Дейдра.

Услышать маму в середине дня в будни было неожиданно.

— Что-то случилось? — спросила она сразу же.

— Нет, ты говоришь как твоя бабушка. Мать Кевина всегда начинала разговор с вопроса, не случилось ли чего.

— Я имела в виду, что обычно ты в это время не звонишь.

— Я знаю, знаю. Просто я в Лондоне и хотела спросить, не могу ли заехать и навестить тебя.

— Ты в Лондоне! — закричала Дейдра. Она окинула взглядом комнату: все было завалено бумагами Десмонда — планами, проектами, записками. Этот маленький магазинчик, дела которого он сейчас вел, гораздо сильнее занимал его мысли, чем «Палаццо». Сама она в халате, в доме не убрано. Она с ужасом посмотрела на дверь, словно ее мать вот-вот должна была оказаться на пороге.

— Да, я только что прилетела. У вас такое прекрасное метро. Привезет просто к порогу дома.

— Что ты делаешь в Лондоне? — Дейдра говорила почти шепотом. Если мама приехала за три месяца до юбилея свадьбы, означало ли это беду?

— Да так, просто заехала… Маршрут лежит через Лондон.

— Маршрут? Какой маршрут?

— Я же тебе рассказывала… Я всем рассказывала.

— Ни про какой маршрут ты мне не рассказывала.

— Да нет же. Хотя, возможно, я не тебе это говорила.

— Мы разговариваем всю мою жизнь, мы говорили четыре дня тому назад.

— Дейдра, дорогая, что-то не так? Ты такая странная. Словно хочешь поссориться со мной.

— Я не знаю ни про какой маршрут, куда ты едешь?

— Вначале в Италию, потом на корабле из Анконы…

— Куда ты направляешься?

— Много куда… Корфу, Афины, Родос, Кипр, кое-куда в Турции…

— В круиз? Мама, ты едешь в круиз?

— Думаю, что это слишком громкое название.

— Но звучит очень грандиозно.

— Будем надеяться, что там не слишком жарко, может, сейчас не самое лучшее время, чтобы ехать.

— Так зачем ты едешь?

— Потому что настало время, в любом случае хватит об этом. Мы встретимся?

— Встретимся? Ты приедешь сюда?

Мама рассмеялась:

— Спасибо большое, ты очень гостеприимна. Но вообще-то я не планировала ехать аж до Пиннера. Я рассчитывала, что ты приедешь сюда и мы сможем сходить пообедать или выпить вместе кофе.

Дейдра ненавидела, когда Анна говорила «аж до Пиннера», это звучало оскорбительно, как будто их место было дырой. А тут еще ее мать, которая приехала из Дублина, Боже правый, которая вообще не знала, где что расположено, и она говорила то же самое.

— Где ты остановилась? — спросила она, стараясь не показывать раздражение.

— Я остановилась в отеле в центре, в самом центре, в двух минутах ходьбы от Пикадилли.

— Я знаю, как проехать туда, — сказала Дейдра.

— Тогда здесь в баре в полвторого? Ты успеешь?

Дейдра оставила Десмонду записку на столе. Она никогда не знала, придет он днем или нет. Фрэнк Квигли сказал, что для такого менеджера, как Десмонд, не будет проблем с увольнением и всей этой волокиты с выплатой неустоек и компенсаций. Все должно закончиться к тому моменту, когда наступит день праздника. Дейдра поднялась наверх и надела свой лучший костюм. Волосы были грязными, она планировала вымыть их попозже, а теперь не было времени. Ее хорошая сумка в ремонте, на руке — некрасивая повязка, потому что она обожглась о плиту, а поменять повязку должен только врач.

С самыми худшими чувствами и страхом Дейдра Дойл поехала на встречу с матерью. Она чувствовала себя неухоженной и непривлекательной. Она посмотрела на свое отражение в окне поезда, который вез ее на Бейкер-стрит, и решила, что она такая, какая есть. Она выглядела как домохозяйка средних лет из пригорода, которая замужем за не слишком удачливым мужчиной, у которой нет собственной работы и недостаточно денег, чтобы купить себе нормальную одежду. Которая страдает от чувства пустоты в жизни. Даже больше: одна дочь мечтает, чтобы ее приняли в монастырь, вторая дочь иногда может неделями не приезжать навестить их, и сын, любимый сын, который уехал в другую часть страны.

Она была уверена, что они с мамой поссорятся. Что-то в этом звонке ей не понравилось. Мама вела себя так, словно это она была сложной дочерью, что очень раздражало. Но Дейдра не собиралась выходить из себя. Годами она училась держать себя в руках и сохранять спокойствие, поэтому на Розмери-Драйв всегда было тихо. Дейдра гордилась собой за это.

Мама сидела в углу бара, обитого дубовыми панелями, так, словно она ходила туда каждый день. Она очень хорошо выглядела. На ней был льняной костюм и кремовая блузка, а волосы так хорошо уложены, словно весь тот час, пока ее дочь тряслась в поезде, она сама просидела в кресле у парикмахера. Виду нее был отдохнувший и расслабленный. Мама читала газету, не надевая очки. Она, эта женщина шестидесяти семи лет, выглядела свежее и моложе своей дочери.

Именно в тот момент, когда Дейдра вошла, Эйлин О’Хейген подняла голову и улыбнулась. Дейдра чувствовала, что ее движения становятся все более скованными по мере приближения к матери. Они поцеловались, и мама, которая уже познакомилась с официантом, позвала его снова.

— Вино и минералку, — сказала Дейдра.

— Ничего покрепче, чтобы отметить приезд твоей старушки-матери?

— Вы не можете быть мамой этой женщины… должно быть, вы сестры, — сказал официант.

— Только вино и минералку, — повторила Дейдра.

— Дай-ка я на тебя посмотрю, — сказала ее мама.

— Не надо, мама, я ужасно выгляжу, если бы ты меня предупредила…

— Если бы я тебя предупредила, ты бы стала суетиться.

— Тогда ты признаешь, что просто не стала мне говорить, просто забыла.

— Я сделала это из любви к тебе. Ты всегда начинаешь волноваться, поэтому я решила тебе не говорить.

Дейдра почувствовала, как на глаза набежали слезы. Она старалась скрыть обиду в голосе.

— Я хочу сказать, что мне жаль, потому что Десмонд с радостью бы хотел повстречаться с тобой, да и девочки тоже расстроятся, что не смогли повидать бабушку.

— Глупости, Анна на работе, Хелен молится, Десмонд занимается своими делами, зачем суетиться?

Ну вот, снова. Как же она ненавидела слово «суетиться». Дейдра щелкнула костяшками и заметила, что мама пристально смотрит на нее. Это очень плохо, она же пообещала себе, что никаких ссор не будет. Она должна сдержать обещание.

— Ладно. Ты прекрасно выглядишь, — сказала Дейдра голосом, который даже ей показался железным.

Мама сразу расцвела.

— Этот костюм был просто божьим даром, я купила его три года назад в магазине Морин. У Морин такой прекрасный вкус. Я иногда удивлялась, почему некоторые вещи у нее в магазине такие дорогие, но ее мама объяснила мне, что ты платишь за качество, а за него переплатить нельзя.

Мама погладила себя по рукаву.

— Для круиза это то, что надо, — сказала Дейдра. Она старалась, чтобы ее голос звучал повеселее.

— Да, я подумала, что нет смысла покупать все эти шелковые вещи с пестрым рисунком… Одежда для отдыха или морских путешествий — вот как они это называют. Лучше взять с собой что-то проверенное и удобное. У меня масса хлопковых платьев, которые подойдут для экскурсий.

— А что заставило тебя решиться на что-либо подобное? — Дейдра понимала, что больше напоминает старую занудную мамашу, чем счастливую дочь, которая должна радоваться тому, что ее мать может веселиться в таком возрасте.

— Как я тебе уже говорила, мне просто захотелось, кроме того, у меня есть друг, который тоже в это время свободен, так что было бы разумно…

— Так ты едешь не одна. — Дейдра была довольна. Две пожилые дамы на палубе корабля смогут вдоволь поболтать, а потом у них будут общие воспоминания. Она попыталась вспомнить, кто из маминых партнеров по бриджу мог бы составить ей компанию в такой поездке.

— И еще я подумала, что вы сможете познакомиться не просто за обедом, но Тони сказал, что сам заскочит… а вот и он! Какая пунктуальность!

И пока у Дейдры опускалось сердце, к их столу приближался краснолицый мужчина в свитере. Мама ехала в круиз с мужчиной.

— Прекрасно, — сказал Тони, сжимая руку мамы и одновременно заказывая официанту джин с тоником.

Официант был в шоке. Мама сказала, что ирландцы большие патриоты и пьют джин только местного разлива.

— Но мы очень демократичны и позволяем разбавлять его английским тоником, — заявил Тони громогласно. — Ну, так, Дейдра, что ты думаешь обо всем этом?

— Я только сейчас обо всем узнала, — еле произнесла она.

— Думаю, это будет весело: куча пенсионеров вместе. Не надо думать, куда поехать и что посмотреть. Все само приедет к тебе. Это идеально для ленивого мужчины. И для ленивой женщины.

Он взял маму за руку.

— Об этом ты мне тоже не стала говорить, чтобы я не суетилась? — спросила она мать.

Тони вмешался прежде, чем мама смогла ответить:

— Вот видишь, Эйлин, она такая же ревнивая, как и другие. Барбара чуть с ума не сошла, когда узнала, что ее мама едет со мной, а не с ней. А Джерард сказал, что его мать должна была взять его, а не такого пупсика, как я.

Он откинул голову и рассмеялся. Мама засмеялась вместе с ним.

Дейдра подумала, что он знает Барбару и Джерарда. Почему никто из них не сказал ей об этом? Как они могли молчать о таком? И неужели он серьезно говорил, что мама берет его, что мама платит за этого шумного вульгарного мужлана? Или это тоже была шутка?

Казалось, мама читала по ее лицу.

— Дейдра, дорогая. Не волнуйся, все так и должно быть. Тони не охотится за деньгами.

— У меня было бы немного шансов получить их, — выпалил он. — Твоя мать будет жить вечно, я умру скорее. Надеюсь, что не во время круиза, хотя похороны на море — это нечто запоминающееся.

«Этот мужчина, — думала Дейдра, — одного возраста с мамой, занимает серьезное место в ее жизни. И до сих пор я не знала об этом».

Она заставила себя улыбнуться и увидела, что мама посмотрела на нее с одобрением. Она с трудом подбирала слова, и во рту стоял неприятный горький привкус.

Но Тони был не тем человеком, который бы позволил, чтобы за столом молчали. Он подлил ей в стакан, а потом заказал оливки и чипсы. Он заверил Дейдру, что позаботится о ее матери во время путешествия, а потом снова сжал ее руку и сказал, что оставит ключ на стойке ресепшен. Ключ. Они даже не пытались скрыть, что живут в одном номере. Дейдра не верила, что все это происходит с ней на самом деле, она даже не заметила, как он поцеловал ее мать в щеку на прощание.


Мама заказала столик в ресторане поблизости. Это был маленький, дорогой французский ресторан. Салфетки были из плотной ткани, приборы — из настоящего серебра, а цветы в вазах — из сада. За все двадцать пять лет, что Дейдра прожила здесь, она ни разу не обедала в таком месте, и тут приехала ее мать, приехала из маленького по сравнению с Лондоном города, из маленькой страны и вела себя так, словно она ко всему этому привыкла.

Она была рада, что решения принимала мама, потому что не только не могла прочитать меню, но не в силах была даже озвучить заказ, так расстроилась.

— Почему ты ничего не рассказала мне о… о Тони? — наконец спросила она.

— Вначале и рассказывать-то было нечего, пока мы не решили поехать вместе в этот круиз, а потом я тебе рассказала, — ответила ее мать.

— А Джерард и Барбара… они знали?

— Они знали, что Тони — мой друг, они, конечно, знали о наших совместных планах на отдых.

— И они… они не…

— Джерард отвез нас сегодня в аэропорт. Тони прав, он позеленел от зависти. Он сказал, что это именно то, что нужно ему. Он слишком много работает, ему нужен отдых, он мог бы позволить себе это.

— Но он сказал… что он думает?

— Он не сказал, что возьмет отпуск, но ты же знаешь Джерарда, возможно, он подумает над этим.

Неужели мама на самом деле не понимала ее или она притворялась?

— А что Барбара и Джек? Что они думают о том, что ты поедешь с мужчиной?

— Дейдра, дорогая, я не еду с мужчиной в этом смысле. Я, конечно, еду отдыхать, я еду с Тони, а он, естественно, мужчина. Что ты имеешь в виду, спрашивая, что они думают? Они ничего не думают, я уверена в этом.

— Но семья Джека…

Сколько Дейдра себя помнила, о семье Джека всегда говорили особенно. Его отец был верховным судьей, а дядя — послом. Выйдя замуж, Барбара сыграла правильную партию, как считала ее семья, в отличие от старшей дочери, которая вышла замуж черт знает за кого да еще и в страшной спешке.

Но мама выглядела очень удивленной.

— Семья Джека? — повторила она слова дочери, словно та сказала их на иностранном языке. — А они-то тут при чем?

— Ты понимаешь…

— Не думаю, что они когда-либо встречали Тони. Правда не думаю. А почему ты спрашиваешь?

Дейдра пристально посмотрела на свою мать. Она спрашивает, потому что благородная семья Джека постоянно упоминалась. О ней постоянно говорили с тех самых пор, как Барбара стала встречаться с Джеком. Ей хорошо запомнилась шикарная свадьба, которую устроили для Барбары: с помпезными речами, политиками и фотографами. И сейчас вдруг клан Джека стал совсем неважным?

Чувствуя, что становится пунцовой, она заговорила с матерью напрямую:

— А ты и Тони… у вас уже есть планы на будущее… после круиза? Ты не думала, что вы могли бы пожениться или что-нибудь подобное?

— Постарайся не быть такой удивленной. Происходят и более странные вещи. Но ответ — нет. Никаких подобных планов у нас нет.

— Ой…

— И вообще, хватит говорить обо мне и этой поездке. Расскажи мне, как у тебя дела?

Дейдра выглядела расстроенной.

— Ничего, что было бы так же интересно, как у тебя.

— Ну как же, Десмонд открывает собственное дело, а у тебя будет празднование серебряной свадьбы…

— Где ты его встретила? — спросила Дейдра напрямую.

— Десмонда? — игриво переспросила мама. — Ну конечно, когда ты привела его домой и сказала, что собираешься за него замуж. Но ты и сама знаешь.

— Я имела в виду не Десмонда, и ты это знаешь. — Дейдра разозлилась. — Я имела в виду Тони. Где вы познакомились?

— Мы встретились в гольф-клубе.

— Тони член гольф-клуба? — Теперь она уже не могла сдержать удивление.

— Он прекрасно играет, — гордо сказала мама.

— Но как он стал его членом? — Еще несколько лет назад таких, как Тони, даже на порог не пускали. Если бы ее Десмонд умел играть в гольф, чего он не умел, его бы не пустили. Но как могли принять такого, как Тони?

— Понятия не имею, полагаю, также, как все мы стали членами, — неопределенно ответила мама.

— И все твои друзья его знают? Миссис Бэрри, к примеру, знала? — Она специально выбрала мать Морин Бэрри, потому что та была лакмусовой бумажкой в светском обществе Дублина. Тони не мог быть встречен дружелюбно.

— Софи? Конечно, Софи пару раз встречала его. Но помни, что Софи не играла в гольф, так что там она его встретить не могла.

— И не говори мне, что Тони играет в бридж.

— Нет, он не общается со старыми кисками, как он нас называет, которые часами играют в карты.

Мама весело рассмеялась, и вдруг Дейдре показалось, что мамина жизнь была куда веселее ее собственной. Чтобы мама снова не сменила тему разговора, она предприняла еще одну попытку:

— Мама, пожалуйста, что думает Джерард? Что он говорит? Не о том, чтобы уехать в отпуск, а о том, что он думает о Тони.

— Понятия не имею.

— Ты должна знать.

— Нет, откуда мне знать? Я знаю только то, что он мне говорит, я понятия не имею, что он говорит всем остальным. У него сейчас милая подружка, наверное, он с ней говорит об этом.

— Но он должен был сказать, я уверена…

—. Послушай, Дейдра, у каждого есть своя жизнь. Наверное, Джерарда куда больше волнует его карьера, его здоровье, сколько он потребляет ненасыщенных жиров и холестерина. Его может волновать, стоит ли ему продавать квартиру и покупать дом. Когда же он будет думать о своей матери, спрашиваю я тебя?!

— Но если ты что-то делаешь… если в твоей жизни что-то происходит…

— Думаю, он понимает, что я достаточно взрослая, чтобы самой о себе позаботиться.

— Мы все должны заботиться друг о друге.

— Вот тут ты совершенно не права, мы не должны вмешиваться в жизнь других людей. Это большой грех.

Несправедливость этих слов ударила с силой пощечины. Как могла мама говорить такие глупости про вмешательство в чужую жизнь?

Четверть века Дейдра жила по своим правилам, которые сама для себя придумала. Она была дочерью тех, кто мог иметь надежды и мечты. Она была старшей дочерью, блестящей студенткой, она могла бы пойти работать в МИД, как он тогда назывался, она могла бы стать послом или выйти замуж за посла. Она могла бы получить мужа получше, чем у Барбары. Но вместо всего этого она влюбилась одним жарким летом и сама посадила себя в странную темницу. Раз уж О’Хейгены не могли получить то, что было достойно их, то они сделают вид, что имеют это.

Дейдра всю жизнь старалась умиротворить мать, которая сейчас сидела напротив, которая встречалась с этим вульгарным мужчиной и доказывала ей, что главное правило в жизни — не вмешиваться в жизнь других! Это недопустимо.

Она начала очень медленно:

— Я понимаю, что ты говоришь, но думаю, что важно не быть слишком зацикленной только на себе и думать о желаниях остальных. Я хочу сказать, разве всю мою юность я не выслушивала от тебя, какие люди подходящие, а какие нет?

— От меня — нет.

— Но ты всегда хотела знать, чем занимаются родители других людей, где они живут?

— Мне это неинтересно. — Мама говорила рассеянно. — Хорошо бы знать, кем на самом деле являются те, с кем ты долго общаешься, вот и все.

— Нет, не все. Ты и миссис Бэрри…

— Ах, Дейдра, у Софи Бэрри ничего в жизни не было, кроме некоторых нелогичных правил. Никто, кто ее знал, не обращал внимания на это…

— Морин обращала.

— Тем хуже для нее. И, кстати, я не думаю, что ты права. Морин, жила своей жизнью и не обращала внимания на те глупости, которые Софи говорила о торговле.

— То есть ты хочешь сказать, что вы с папой были счастливы, когда я вышла замуж за Десмонда? Не пытайся сказать мне это, я не поверю.

В глазах Дейдры стояли слезы. Слезы гнева, обиды и непонимания. Неожиданно занавес упал, маски были сорваны, и ей стало страшно. Вежливое притворство исчезло.

Женщина в льняном костюме и кремовой блузке посмотрела на нее с беспокойством. Она начала говорить, но потом замолчала.

— Ты не можешь отрицать этого! — сказала Дейдра победно.

— Детка, ты говоришь о том, что было давным-давно.

— Но я говорю правду. Тебя волновало, что Десмонд не был звездой на небосклоне для нас.

— Что значит «для нас»? Это не мы выходили за него замуж, а ты. Это был твой выбор. Про звезды никто не говорил.

— Не говорили вслух.

— Не говорили вообще. Я уверяю тебя, мы с твоим отцом, конечно, думали, что ты слишком молода, что ты не окончила университет, мы боялись, что ты не сможешь получить специальность, — это правда. В этом смысле мы, конечно, хотели, чтобы ты потерпела, вот и все.

Дейдра глубоко вздохнула.

— Ты знаешь, мы не могли терпеть.

— Я знала, что вы не хотели терпеть, это все, что я знаю. Ты была настроена очень решительно, и я не собиралась становиться на твоем пути.

— Ты знаешь почему.

— Я знала, что ты его любишь или думаешь, что любишь. Теперь, раз уж ты осталась с ним, глупо ворошить прошлое, возможно, ты была права: ты любила его, а он — тебя.

Для мамы все казалось слишком простым. Если вы двадцать пять лет прожили вместе и вот-вот собираетесь отмечать это, то вы друг друга любили.

— Разве все было не так? — Мама ждала ответа «да», «нет» или «Я тебе это говорила».

— Более или менее, но это произошло не благодаря кому-то в семье.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать. Я думала, что из всех моих детей ты самая счастливая. Ты сделала то, что хотела. Никто на тебя не давил, у тебя была полная свобода, ты пошла в университет, могла бы работать, но никогда этого не делала. Мы с Софи говорили, что ты получила все на блюдечке с голубой каемочкой, а теперь выясняется, что ты чем-то недовольна?!

Маме было интересно, но без лишнего любопытства. Она поковырялась вилкой в салате и стала ждать объяснения.

— Зачем ты позволила мне выйти замуж за Десмонда, если считала, что я слишком молода?

— Я только подумала, что можно выбрать наименьшее из зол. Я так всегда думаю. Твой отец считал, что ты была беременна, но я знала, что это не так.

— Откуда ты знала это? — Дейдра говорила шепотом.

— Потому что даже в далеких шестидесятых никто бы не стал выходить замуж за человека, которого не любит, даже из-за этого. Анна родилась гораздо позднее, это точно подметила Софи.

— Да.

— Так вот, Дейдра, в чем же суть? В чем я провинилась? Мы дали согласие. Это было плохо? Нет. Мы приехали на свадьбу, ты же этого хотела. Ты сказала, что не хочешь приглашать много народу и будешь праздновать в Англии, мы пошли на это. Мы забрали Барбару и Джерарда из школы. Двери нашего дома всегда открыты для вас с Десмондом, но вы никогда не приезжали. Только раз, но ты такая обидчивая, мы не знали, что сказать, тебя все расстраивало. Мы приезжали навестить вас несколько раз и намерены приехать на юбилей свадьбы. И все равно я остаюсь виноватой, как и твой отец, а также брат и сестра.

Эйлин О’Хейген собрала соус кусочком хлеба и посмотрела на дочь.

Та смотрела на нее молча.

Пришел официант. Он забрал тарелки, и они обсудили яблочный пирог с кремом. Мать с упоением изучала меню, что позволило Дейдре собраться с мыслями.

— О чем мы говорили? Ах да, что мы с папой должны были ненавидеть Десмонда или что-то вроде того, да?

— Не совсем.

— Не только «не совсем», но и совсем не так. Мы оба считали, что он мил, просто забит тобой. Но быть в доме хозяином — это ты унаследовала от меня. — Эйлин О’Хейген говорила с удовольствием.

— Что вы с папой говорили друг другу о нем?

— Мы с папой? Да почти ничего. Он тебя обеспечивал, мы волновались, чтобы тут не было проблем. Думаю, мы беспокоились, что у тебя не сложилась карьера.

— У меня было трое детей, которые рождались один за другим.

— Да, но потом…. И я полагаю, мы считали, что в той структуре… тех итальянцев — «Палладианс», было много иерархии…

— «Палаццо».

— Вот и все, что мы думали плохого о Десмонде, так что можешь прекратить свои нападки.

Мама рассмеялась.

Дейдра посмотрела на нее так, словно никогда прежде не видела.

— А миссис Бэрри про нас не спрашивала?

— Нет, дорогая. Если говорить правду, то некому особенно интересно и не было. Ты же знаешь, как это происходит в Дублине. Стоит тебе только исчезнуть из поля зрения, как о тебе забывают.

— Но ты же не могла забыть меня, свою старшую дочь. — Ее губы дрожали.

— Конечно, я тебя не забыла, глупышка. Но мы никогда не говорили ничего ужасного. Ни про то, что Десмонда уволили Палладиансы, когда Анна была на том же приеме, что и принцесса Диана…

— Принцесса Мишель.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Дейдра. Это же не подсчет очков: за это мы вам прибавим, а за это — отнимем.

Наступила тишина. Длинная пауза.

— Я не критикую тебя, ты это понимаешь?

— Да, мама.

— И даже если бы мы с Кевином не любили Десмонда, что было неправдой, потому что то, что нам было представлено, нам понравилось… Но допустим, что мы бы его не любили… Зачем было бы говорить это или думать об этом? Мы же не собирались жить за тебя.

— Я понимаю.

— Когда я выходила замуж за Кевина, мои родители были безумно счастливы. Они так радовались, что мне стало не по себе.

— Ты должна была быть довольна.

— Нет, я отнеслась к этому с подозрением. Я думала, что они хотят сплавить меня, что считали, что деньги — это радость и удача. Но твой отец не принес мне ни того ни другого.

— Я не верю этому! — Дейдра открыла рот от изумления.

— Почему бы мне не рассказать тебе об этом? Мы с тобой уже в возрасте, мы говорим о жизни и о любви. Твой отец был шовинистом, как бы его назвали сейчас. Тогда мы называли его мужчиной до глубины корней и еще радовались, что он не бегал за каждой юбкой. Он допоздна сидел в своих клубах, ты же помнишь это, не так ли? Готова поспорить, что Десмонд старался оставаться дома, чтобы побыть с детьми.

— Он не состоял в клубах.

— И разве тебе не было от этого лучше? В любом случае я всегда считала, что никогда не принуждала никого из своих детей, позволив им самим принимать решение.

— Свадьба Барбары… — начала Дейдра.

— Заставила нас хорошенько потрудиться. Семья Джека настоящее наказание. Ну и список приглашенных они нам дали… Мы решили, что сделаем так, как пожелали молодые. Барбара часто говорила мне, что хотела бы, чтобы у них было поменьше проводов, но об этом ей приходилось только мечтать.

— Барбара действительно так говорила?

— Она говорила так после каждого стаканчика шерри, не думаю, что я раскрываю тебе страшную тайну. Она говорила это в гольф-клубе, а еще она пыталась сказать это на «Позднем-позднем шоу», но ей не дали микрофон.

Впервые за всю встречу Дейдра легко рассмеялась, и официант быстро принес конфеты и кофе.

— И я знаю, ты думаешь, что я должна быть счастлива, что у меня есть шестеро внуков: трое от тебя и трое — от Барбары. Но твоих я никогда не вижу. Они выросли без нас, а когда мы их видели, то они были словно белые подопытные мыши, так они нас боялись. А трое детей Барбары до смерти мне надоели, особенно в тот мерзкий период, когда мы были бесплатными няньками для них. Сейчас они милые и интересные. И не думаю, что Джерард когда-нибудь нас обрадует, но это его дело. Не хочу навязывать ему подружек, чтобы побольше народу называло меня бабушкой.

Она выглядела оживленной и веселой. Она не похожа была на женщину, которой хотелось бы, чтобы побольше народу называло ее бабушкой, ей хватало тех, кто и так это делал.

— Предположим, что ты… и Тони… что вам будет хорошо во время этого круиза… Ты не думала, что это могло бы стать чем-то более постоянным?

Дейдра подумала, что, раз он был принят дома ее сестрой и братом, мамиными подружками, может, он не был так уж плох, как показалось ей вначале.

— Нет, этого в планах нет.

— Но, как ты раньше сказала, это не такая уж барбарообразная идея.

— Нет, это действительно невозможно. Ну, или так думает его жена.

— Он женат. Мама, я не могу в это поверить.

— Но ты должна.

— Кто-нибудь знает? Его жена тут? Остальные про нее знают?

Мать замолчала впервые. Она странно посмотрела на дочь. Сложно было понять, о чем она думала. Она не ответила на вопрос. Она попросила счет, а потом они пошли пешком в гостиницу.

Она сказала, что ей еще надо пройтись по магазинам, а еще она передает привет Анне и Хелен. Передавать привет Брендону было бессмысленно.

Эйлин О’Хейген передала свои наилучшие пожелания Десмонду и сказала, что считает его решение покинуть Палладиансов или Палаццо правильным. Мужчина должен был сделать то, что должен делать мужчина.

Она пообещала отправить открытку из места, которое найдет самым экзотичным и красивым.

Она сказала, что, раз уж Дейдра сама не предложила, она все равно передаст привет от нее Тони и пожелания наилучшего путешествия.

И прежде чем отпустить дочь на поезд, который отвезет ее обратно в Пиннер, где ее будет ждать приятная суета приготовлений, Эйлин О’Хейген взяла дочь за руку и погладила ее по щеке.

— Прости меня, — сказала она.

— За что, мама? За что мне тебя прощать? Ты угостила меня прекрасным обедом. Я была очень рада тебя видеть.

— Нет, прости, что не могла дать тебе большего.

— Ты дала мне все. Я просто была глупой. Ты сама сказала, что из всех твоих детей я самая счастливая. Я никогда этого не знала.

Мама открыла рот, словно намереваясь что-то сказать, но потом закрыла его. А когда Дейдра обернулась, чтобы помахать рукой на прощание, она увидела, что мамины губы что-то шептали. Она подумала, что она просто говорит ей «до свидания».

Она стояла слишком далеко, чтобы услышать, что мама говорила: «Прости, что никогда не показала тебе, как быть счастливой. Только как притворяться счастливой, а это небольшая заслуга. Это обуза».

Дейдра помахала ей снова, прежде чем спуститься в метро. Она надеялась, что мама прекратит шептать ей «до свидания». В конце концов, здесь, на Пиккадилли, мог оказаться кто угодно. Кто-нибудь из Дублина или Пиннера мог бы увидеть их. Мир становился теснее, всегда надо было вести себя так, словно за тобой подглядывают. Так оно на самом деле и было: за всеми подглядывали.

Серебряная свадьба

Они завели будильник на семь часов.

Десмонд ворчал, что это слишком рано, что гости устанут еще до того, как все начнется. Но Дейдра говорила, что лучше начать заранее, чем потом бегать сломя голову. Лучше проснуться и подготовиться до того, как придет банкетная служба.

— Они придут не раньше трех, — сказал Десмонд.

— Все должно быть убрано к этому времени.

— Боже правый, мы не будем восемь часов намывать тарелки. И разве не все уже готово?

Она не обратила на его слова никакого внимания и налила ему чашку чаю.

На протяжении нескольких лет, уже после того, как они стали спать в разных кроватях, они все равно сохранили этот чайный ритуал. Он позволял плавно начинать день, сглаживал утреннее раздражение.

— Поздравляю с юбилеем, — проговорил он и дотронулся до ее руки.

— И тебя, — сказала она, улыбнувшись. — Мы сейчас подарим друг другу подарки или попозже?

— Как хочешь.

— Давай потом. — Она пила свой чай и мысленно перебирала, что ей надо сделать. У нее был назначен парикмахер, маникюр. Ее новый наряд висел в шкафу. Она надеялась, что выбрала то, что надо, — продавщица в магазине была очень настойчива, она постоянно называла ее «мадам» и говорила так, словно самой Дейдры в магазине не было. Мадам очень идут светлые тона, мадам не хочет стареть раньше времени, мадам может акцентировать внимание на плечах, если не хочет носить плечики.

Дейдра хотела бы носить плечики, как их теперь носят все, как их носят в сериалах «Династия» и «Даллас». Но она помнила роскошный пиджак, который купила когда-то, а Морин Бэрри рассмеялась и назвала его картузом генерала Дейдра.

Она знала, что, в чем бы Морин сегодня ни пришла, она будет выглядеть ослепительно, все будут смотреть только на нее, а не на виновницу торжества. Продавщица сказала, что поверить не может, что мадам собирается отмечать серебряную свадьбу, но это было в магазине. Ей надо было умаслить клиентку и заставить сделать покупку.

Эта продавщица не видела Морин.

Она затмит всех сегодня, как затмила двадцать пять лет назад. Когда невеста была красная и напуганная, а подружка невесты спокойна, элегантна, в розовом платье из льна и с большим розовым цветком в волосах. И Фрэнк Квигли не мог оторвать от нее взгляд.

И сегодня все будет так же? Вспомнит ли великий Фрэнк Квигли о своей страсти к Морин Бэрри? О той единственной, которую он не смог заполучить? Зная Фрэнка, он скорее будет считать, что это его победа, а не поражение. Он вспомнит о призе побольше, который смог выиграть: он женился на всем состоянии Палаццо.

Но она не будет думать о плохом. Не сегодня. Сегодня ее день, он будет ее днем больше, чем был день свадьбы. Они много старались для этого — долгие часы, долгие годы.

Десмонд взглянул на свое отражение в ванной. На него смотрел заметно помолодевший человек. Или, может быть, ему это просто показалось, потому что он чувствовал себя лучше. У него не было этой постоянной ноющей боли оттого, что надо идти на работу в «Палаццо». Сейчас ему нравилось ходить по утрам на работу.

Он предложил Сурешу Пателю начать развозить газеты по утрам. Люди с радостью читали бы свежую прессу, если им ее станут привозить до семи часов. И это был настоящий успех. Им помогал парнишка, который до школы успевал развозить газеты. Он привозил «Дейли мейл» Десмонду на Розмери-Драйв, так что Десмонд читал газету и оставлял ее Дейдре.

Его расстраивало нежелание Дейдры пригласить Суреша Пателя и его жену на праздник.

— Это только для тех, кто был на свадьбе, — объясняла она.

— Джона и Джин Вест на свадьбе не были.

— Не будь глупцом, Десмонд, они наши соседи.

— А Суреш — мой партнер.

— С недавних пор, и еще — он все равно никого не знает.

— Половина из приглашенных никого не знает.

— Будь благоразумным. Его жена даже не говорит по-английски. Что я должна говорить людям? «Это миссис Патель, жена партнера Десмонда, которая умеет только кивать и улыбаться»?

Он оставил этот разговор, но не забыл о нем. Он был уверен, что если бы Суреш Патель устраивал праздник у себя дома, то он пригласил бы Дойлов. Но ссориться не стоило. Если бы выиграл он, то ему пришлось бы весь вечер уделять внимание Пателям в ущерб другим гостям. А ему так хотелось пообщаться с сыном, который возвращался по собственному желанию, чтобы присутствовать на празднике. Возможно, теперь, когда он тоже смог отказаться от всего привычного, у них было больше общего. Может быть, непонимание между ними исчезло вовсе.

И он будет рад снова увидеть отца Херли. Даже в те далекие времена, когда священники должны были порицать любое проявление греха, он не осуждал их.

— Вы уверены? — спросил отец Херли.

— Да, анализы были положительными, — сказал Десмонд, побелевший от ужаса.

— Нет, я хочу сказать, уверены ли вы, что оба хотите этого? Это же на всю жизнь.

Тогда это был неуместный вопрос. Единственное, что представлялось тогда важным, — это сможет ли священник обвенчать их в течение трех недель, чтобы ребенок не был незаконнорожденным. Тот ребенок никогда не появился на свет. Они потеряли его накануне Рождества.

Он подумал, вспоминал ли отец Херли когда-либо об этом, думал ли он, что Анна, которую он позднее крестил, родилась через четырнадцать месяцев после их поспешной свадьбы. А до этого ее сестра или брат умер, так и не родившись.

Десмонд вздохнул. У отца Херли, наверное, было достаточно поводов думать о грехопадении человечества в Дублине. Вряд ли он тратил время на воспоминания о том, что случилось с теми, кого он венчал четверть века назад.


Анна проснулась в своей квартире около семи и сразу пошла к окну, чтобы посмотреть, какая погода. Стоял теплый осенний день — один из тех дней, когда Лондон особенно красив. Вчера она со своей подругой Джуди прогуливалась, и они насчитали сотню разных оттенков золотого и оранжевого на деревьях. Джуди сказала, что в Америке организовывали экскурсии для тех, кто хотел полюбоваться красками природы. В Лондоне тоже можно было бы проводить такие экскурсии.

Анна собиралась утром поработать. На Розмери-Драйв сейчас и без нее достаточно народу. Она приедет туда к трем, когда туда прибудет банкетная служба, чтобы помочь маме проследить за ними. Она умоляла Хелен не приезжать раньше пяти, когда церемония официально начиналась. Стоило только представить Хелен в одной комнате с профессионалами, которые занимались подготовкой, как ей становилось не по себе.

Хелен была в последнее время не в форме из-за проблем в монастыре. Кажется, остальные члены сообщества не хотели, чтобы Хелен принимала обет и становилась одной из них. Это то, что смогла понять Анна. Хелен, конечно, ничего этого не понимала, она лишь говорила, что это временные неприятности.

Анна вздохнула. Если бы она состояла в религиозном сообществе (это, конечно, было последним местом на земле, где она хотела бы очутиться), то меньше всего она хотела бы разделить эту обитель с Хелен. Присутствие Хелен всегда влекло за собой несчастье. Пару раз она заходила к Анне в магазин и, конечно, толкала стопку книг, которую никто до нее даже не задевал. В другой раз она смахнула кассовый аппарат и разбила монитор. На ее пальто кто-нибудь всегда проливал кофе. Анна надеялась, что Хелен не слишком часто в этот вечер будет говорить глупости.

Но что такого ужасного она могла сказать? Она могла бы сказать что-то про Брендона, например, «Как здорово, что мы заставили его вернуться»… Это было не так на самом деле, но папа бы подумал, что это правда. Или что папа ушел от Палаццо и теперь работает с премилым пакистанчиком. Хелен была единственной из окружения Анны, кто употреблял слово «пакистанчик» или «глазастенькая». Да, она могла бы назвать глазастенькой Ренату Квигли.

Анна босиком прошла на кухню, чтобы сделать себе чашку растворимого кофе. Вот еще один плюс ее одинокого существования. Кофе должен быть настоящим, молотым в кофемолке, от которой голова раскалывалась. Она бы не хотела всю жизнь прожить одна, но с каждым днем видела все больше и больше положительного в том, что не живет больше с Джо Эшем.

Он ушел так же легко и вежливо, как и пришел. Он поцеловал ее на прощание в щеку и сказал, что она раздула слона из мухи. И еще он сказал, что будет скучать по ней, взял достаточно ее дисков и дорогое покрывало, которое она покупала. Она молча смотрела, как он сворачивает его.

— Ты же мне его подарила, не так ли? — спросил он, улыбаясь.

— Конечно, Джо. — Не будет же она спорить из-за покрывала. Только из-за другой женщины в ее кровати.

Джуди всегда умела успокаивать.

— Я всегда рядом, позвони, если тебе надо поговорить. Я выслушаю. Не звони ему, если тебе просто будет одиноко, звони, только если захочешь вернуть.

Друзья — это счастье, думала Анна, это настоящее сокровище. Друзья понимали, когда она увлекалась кем-то, ждали, пока это увлечение пройдет. И оно почти прошло.

И она не собиралась никем увлекаться еще долгое время. Кен Грин понимал это. Он говорил, что хочет подождать, пока тошнотворный запах одеколона Джо Эша не выветрится из спальни. Кен был очень смешной. Он хорошо ладил с ее отцом, что было странно. Еще он убедил папу и мистера Пателя взять на продажу несколько его книг, если для них найдется место. Конечно, место нашлось, ведь папа и мистер Патель собирались расширяться. Они намеревались открыть в округе книжный магазин. Кен даже предложил Анне открыть еще один в партнерстве с ними.

— Слишком близко к дому, — сказала она.

— Возможно, ты права. — Кен не спорил. Если Джо всегда соглашался, чтобы не спорить, то Кен — потому что он так думал. Она даже почти пригласила его на празднование серебряной свадьбы, но потом решила, что не стоит афишировать их дружеские отношения. Мамины приятели начнут перешептываться, а бабушка О’Хейген захочет узнать подробности, которых не было.


Брендон прибыл в Лондон рано, но как раз в час пик. Он стоял и смотрел минут пятнадцать на то, как двигалась суетливая толпа: кто успевал вскочить в автобус, кто — на поезд; одни быстро сбегали по лестнице в метро, другие нетерпеливо стояли в очереди за быстрым завтраком. Они думали, что работа, на которую они так спешили, была важнее всего. И этого для него желали родители: чтобы он бежал из Розмери-Драйв на поезд до Бейкер-стрит, а потом куда-нибудь сюда. И все для того, чтобы говорить, как он успешен.

Брендон знал, что не должен расстраиваться, чтобы не сказать вслух, что он думает на самом деле.

Он вспомнил, что Винсент посоветовал ему купить приличную одежду.

— Хороший костюм тебе всегда пригодится, — сказал он.

— Нет, только не костюм. Я никогда не носил костюма.

— Так одевались мы в молодости. Тогда отдельный пиджак и брюки.

— И бабочку?

— Нет, бабочку не надо, не такое уж это торжество. Просто темный пиджак, например темно-синий, и светлые брюки. Уверен, ты их наденешь на следующую дискотеку.

Дядя выдал ему денег. Купить что-то приличное из одежды было святым делом. Он написал Анне, рассказав, сколько сможет потратить. Он надеялся, что она не будет смеяться над ним.

Анна ответила. Ее письмо было написано с юмором и благодарностью. Она посоветовала посетить магазины «Маркс энд Спенсер» или «Си энд Эй» или любой другой магазин в центре на Хай-стрит. Она сообщила, что будет в платье и пиджаке в морском стиле, потому что это должно понравиться маме, хотя сама она это не любила. Анна написала, что посоветовала Хелен не кутаться в монашеские одеяния, поскольку никто из Ватикана на церемонии присутствовать не будет. Но Хелен, конечно, оденется как обычно.


Морин Бэрри вышла из «Сэлфриджеса». Ей показалось, что она видела Брендона с огромным пакетом из «Маркс энд Спенсер», словно он скупил половину магазина. Но потом она решила, что это было смешно. В Лондоне двенадцать миллионов жителей, почему она должна встретить человека из семьи, о которой думала. И насколько она знала, мальчик все еще жил на западе Ирландии, у них не ладились отношения. Это ей мама рассказала незадолго до смерти. Она сказала, что Эйлин О’Хейген не распространялась, но правда была в том, что их сын сбежал в то место, откуда в свое время удалось вырваться его отцу, откуда сбежал и Фрэнк. Морин говорила себе, что надо быть благоразумной. Даже если мальчик и приехал в Лондон, он был бы сейчас в Пиннере и помогал бы накрывать на стол. Она должна перестать думать, что Лондон был как на ладони, как она считала в Дублине. Еще одним утром ей показалось, что она увидела мать Дейдры в гостинице, и она только собиралась подойти и поздороваться, как к той подошел странный мужчина в свитере с ярким рисунком. Возможно, ей пора купить очки. Она улыбнулась, когда вспомнила, как раньше они с Дейдрой говорили, что, когда приедут в Лондон, им надо будет обзавестись вставной челюстью и очками. Теперь пришло время купить хотя бы одно из двух.

Морин подумала, что вернуться в Лондон было здорово. В душе у нее была весна, а в сумке — три кредитные карты. Она собиралась пройтись по магазинам, чтобы посмотреть разные коллекции. И если ей понравится, то она сможет купить, что захочет. Она шла в облаке ароматов дорогих духов, которые купила в «Сэлфриджесе». И своему отцу она там купила красивый галстук. Он ему пойдет. И еще он будет рад, что она решила сделать ему подарок.


Хелен Дойл сидела на кухне Сент-Мартинса, грея руки о чашку чаю. Утро было не холодным, но солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, не грели ее. По другую сторону сидела сестра Бриджит. Остальные ушли. Они знали, что ситуация накаляется, и разошлись по своим комнатам или занялись работой.

Желтая кошка с переломанной лапой посмотрела на Хелен доверчиво. Хелен нашла ее и сделала что-то наподобие гипса, чтобы та могла ходить. Остальные считали, что кошку надо отнести в приют, но Хелен говорила, что она может пожить и у них, она немного ест. Но это было еще одним знаком присутствия Хелен в доме и еще одна забота. Невозможно было надеяться, что Хелен станет убирать за кошкой всегда. Кошка требовала, чтобы ее гладили, она вытягивала и прогибала спину. Сестра Бриджит отнесла кошку в сад. Потом она вернулась и села напротив Хелен. Она посмотрела прямо ей в глаза и сказала:

— У тебя есть столько любви и доброты, которыми ты могла бы поделиться, но не здесь.

Она увидела, что нижняя губа Хелен, которую та прикусила, задрожала. А глаза наполнились слезами.

— Вы выгоняете меня, — сказала Хелен.

— Мы можем просидеть здесь все утро, Хелен, ты будешь называть это так, а я — иначе. Я могу сказать, что ты должна искать себя в другом месте, а ты будешь говорить, что я выгоняю тебя из Сент-Мартинса.

— Что я на этот раз сделала не так? Это из-за кошки?

— Конечно, это не из-за кошки, Хелен. Ничего особенного не случилось. Пожалуйста, пойми, что… постарайся понять, что это не наказание, это не экзамен, который ты сдаешь или проваливаешь. Это выбор, и этот дом — вся наша жизнь, мы выбрали его, и мы выбираем, с кем будем разделять его.

— Вы не хотите меня, вы решили это на собрании?

— Нет, это не так. Не было никакого суда, и приговора тебе не выносили. Когда ты пришла сюда, мы думали, ты понимаешь…

Хелен перебила ее:

— Раньше монахини не могли выбирать, кто с ними остается, а кто — нет. Если другой человек вам не нравился, то надо было принести жертву и превозмочь себя.

— Никто не говорит, что ты не нравишься нам, — продолжала сестра Бриджит.

— Даже если бы не нравилась, то это не стало бы причиной для конкурса популярности.

— Если бы мы проводили конкурс на популярность, то ты оказалась бы на первом месте. И если уж оглянуться на прошлое, то это было печальное время, когда девушек вынуждала приходить в монастырь несчастная любовь или что-то вроде того. Хорошенькое сообщество построили бы мы тогда.

— Но со мной произошло не это. Меня никто не вынуждал. На самом деле они пытались удержать меня.

— Именно поэтому я с тобой и говорю. Сегодня не будем испытывать ложный оптимизм по поводу того, что ты примешь обет. Потому что ты его не примешь, Хелен. Не с нами.

С моей стороны было бы несправедливо отпустить тебя на семейное торжество с надеждой, что ты станешь монахиней. Когда-нибудь ты поблагодаришь меня. Сегодня я хочу, чтобы ты посмотрела на свою семью другими глазами, чтобы ты посмотрела на другие пути в жизни…

— Ты хочешь сказать, я могу уходить сегодня? Я не могу вернуться!

— Не надо устраивать сцен…

— Но когда? Когда вы хотите, чтобы я освободила комнату? — Хелен была обижена.

— Я думала, что ты могла бы отдохнуть, пока не работать, просто подумать, чем бы хотела заниматься дальше…

— Когда? — снова повторила Хелен.

— Рождество вполне подойдет, — твердо сказала Бриджит. — Через два или три месяца.


Фрэнк и Рената Квигли планировали день заранее.

— Мне одеться получше или как обычно? — спросила Рената.

— Как можно лучше, — ответил Фрэнк и улыбнулся.

— А это не будет выглядеть как… не знаю, как будто я хвастаюсь?

— Ты не сможешь доставить удовольствие жене Десмонда, даже если придешь одетой как обычно, а если ты приложишь хоть капельку усилия, ты перестараешься.

— Ну так что?

— Так давай сделаем так, чтобы ей было что показывать на фотографиях. Она просто монстр по части фотографий — снимает каждый шаг.

— Фрэнк, неужели это правда?

— Нет, ты не знаешь, какие они на самом деле. У них дома все завешано фотографиями. Я помню, там есть по крайней мере одна стена вся в фотографиях.

— Это мило.

— Это было бы мило, если бы было о чем вспоминать. Что праздновать.

— Но вы же друзья, почему ты так говоришь?

— Я дружил с Десмондом, но не с Дейдрой. В любом случае нам надо выглядеть получше, чтобы затмить там всех.

Она улыбнулась ему. Фрэнк был таким счастливым с тех пор, как они приняли решение расширять компанию. Они открывали новые филиалы на севере страны, но Рената не боялась, что Фрэнк будет часто уезжать туда. Обычно это делали ее отец и дядя и, конечно, мисс Ист. Даже после рождения малыша она не переставала много работать. «Некоторые женщины успевают все», — думала с грустью Ренар.

Однако их дела постепенно налаживались. В это утро она сделает прививки, необходимые для поездки в Бразилию. Фрэнк пойдет на работу, как он делал практически каждое утро. Он говорил, что в здании «Палаццо» было теперь так тихо, что он мог спокойно работать и успевать за час больше, чем раньше за неделю. Она напомнила ему, чтобы он сходил к парикмахеру. Но Фрэнк не нуждался в напоминаниях, он и так пошел бы к Лари. Он наденет свой лучший костюм и новую рубашку. Если Морин Бэрри посмотрит на него, она будет поражена тем, что увидит. Именно поэтому он попросил жену принарядиться тоже. Когда Рената старалась, она выглядела прекрасно. У Морин Бэрри не будет повода говорить, что мужчина, от которого отказалась она, женился на серой мышке с деньгами.

У отца Херли было где остановиться в Лондоне, он говорил об этом месте как о чем-то среднем между роскошной гостиницей и клубом для джентльменов. На самом деле это был религиозный дом — настоящий оазис, куда возвратиться после долгого дня в шумном городе было одно удовольствие. Отец Херли немного устал уже с утра, но он знал, что может вернуться сюда и отдохнуть.

Его друг Дэниэл Хейес, директор дома, с полуслова понимал все, поэтому ему даже не приходилось ничего объяснять. Не надо было объяснять и той ночью, когда он поинтересовался у отца Херли о его племяннике. Дипломатично отец Херли сменил тему. Отец Хейес чувствовал, что его другу было не по себе от приближающейся серебряной свадьбы.

— Не могу объяснить тебе, Дэниэл, они прекрасная пара… она — настоящая дублинка… А он — алмаз неграненый с запада Ирландии, который приехал без гроша за душой. В любом случае эта история стара как мир: она была беременна, а я знал семью, ее семью, и мог обвенчать их как можно скорее.

— И ты обвенчал?

— Конечно, что еще нам оставалось делать в те дни? Прикрыть позор, спрятать грех, решить проблему как можно скорее.

— И разве это не помогло? Они разве до сих пор не вместе?

— Да, Дэниэл, знаю, но что-то странное есть в этом. Ребенок у них так и не родился.

— Что?

— Потом, потом родились трое, но не тогда. Они притворились на свадьбе, как будто играли в спектакле…

— Думаю, так поступают многие.

— Да, многие, а еще бывают случаи, когда мы играем роль священников. Но ты ведь понимаешь, что я имею в виду? Словно все не было на самом деле. Словно, когда Дейдра посылает мне фотографии с пикника, она пытается что-то доказать.

— Доказать что?

— Боже, я не знаю. Не знаю, они нормальная семья или нет.

— Возможно, они просто несчастливы, — сказал Дэниэл Хейес. — Многие люди несчастливы, я серьезно. Они женятся, а у самих такие смешные представления о браке.

— Никогда не думал, что эти праздники будут мне так в тягость, — грустно сказал отец Херли.

— Конечно, когда все получается, это лучшее, что может быть в жизни, это настоящая дружба, ты доверяешь другому человеку… В нашей семье такого никогда не было, Джеймс. Но у твоей сестры было так, да? Я помню, ты говорил мне, что у нее прекрасные отношения с мужем, что они знают наперед, что скажет другой, а когда они и впрямь произносили это, то улыбались, радуясь своей догадке.

— Это правда, но их жизнь была нелегка.

Отец Хейес перебил его:

— Конечно нет. Но мы ведь говорим именно о таких отношениях… Это поддерживало их в непростых ситуациях. Ты же не наблюдаешь ничего подобного в браке, на празднование юбилея которого отправляешься в Пиннер.

Отец Херли отвлекся.

— Нет, там будет много пустых фраз, как и четверть века назад.

— Ах, вот зачем мы здесь, Джеймс, — рассмеялся его друг. — Если уж священники не могут сделать пустые слова убедительными, кто тогда может?


Банкетная служба прибыла в три. Обо всем договорились несколько недель назад, но Филиппа, возглавлявшая прибывшую группу, сразу могла разглядеть нервного заказчика. А у миссис Дойл были все признаки человека, способного устроить много шума из ничего. В первый час они подадут канапе и напитки, потом праздник переместится в церковь, где состоится служба и где Дойлы снова поклянутся друг другу в вечной любви. Потом они вернутся на Розмери-Драйв около семи. Подадут еще напитки, и будет накрыт шведский стол: лосось и холодный цыпленок с соусом карри. И еще подадут теплый хлеб. Филиппа оглядела дом и смерила взглядом плиту и решила, что с горячими блюдами лучше не связываться. Она убедила хозяйку, что приглашенные оценят еду.

Филиппа разгружала свой фургон, а сама надеялась на то, что появится кто-нибудь, кто мог бы отвлечь эту женщину со свежеуложенными волосами и невысохшим маникюром. К счастью, вскоре появилась ее дочь — темноволосая девушка с умным лицом. Она несла свою одежду на вешалке. В окно кухни Филиппа видела, как она поблагодарила мужчину, который привез ее. Девушка наклонилась к мужчине и поцеловала его. Филиппе нравилось подобное. Это было так не похоже на то, что она обычно видела в тех домах, где ей приходилось работать.

Если бы не эти юбилеи, свадьбы, проводы на пенсию, где еще ей бы пришлось работать? Она подумала, что миссис Дойл и ее муж успеют разругаться как кошка с собакой. До того, как доедут до церкви и снова признаются всем, что готовы любить друг друга до смерти. Как будто это не было и так понятно! Как будто они были нужны кому-то еще! В любом случае думать надо не об этом. Надо распаковывать, накрывать на столы или приготовить чай для матери с дочерью.

— Мама, ты выглядишь просто потрясающе, — сказала Анна. — У тебя на лице ни складочки. Ты словно молодая девушка.

Дейдра была польщена.

— Ну прекрати, ты преувеличиваешь.

— Нет, я правда так думаю. А твоя прическа… Такие элегантные локоны!

Дейдра посмотрела на короткие блестящие волосы своей дочери.

— Конечно, если бы ты тоже ходила к парикмахеру время от времени, ты бы выглядела лучше. Конечно, вымыть голову утром — это несложно…

— Знаю, мама… Ой, посмотри, как это мило — чай. Ну разве это не красота!

— Хотела бы я, чтобы твой отец вернулся, он опоздает. Не знаю, зачем ему понадобилось идти к Пателю…

— Не к Пателю, а в центральный магазин Розмери. Мама, папа — совладелец, а по субботам там много работы, поэтому понятно, что он будет помогать Сурешу и скоро вернется. Ты же знаешь папу.

— Когда приезжает Брендон?

— Он будет здесь с минуты на минуту. Он немного прогуляется, чтобы не приезжать слишком рано.

— Боже, неужели он и вправду приедет…

— Конечно, он останется на два дня.

— Почему он не может жить в своем доме?

— Мама, Брендон вернулся, разве мы все не этого хотели? Он живет у меня, потому что так проще. Он будет приезжать к тебе каждый день.

— Папа мог бы убрать из его комнаты коробки и папки.

— Это больше не его комната, так же как моя — не моя больше. Было бы глупо ждать, что мы вернемся туда. Гораздо правильнее будет сделать из них кабинеты и хранить там бумаги.

— И комната Хелен тут, но она постоянно в монастыре.

— Для Хелен всегда хорошо бы сохранить угол, где она могла бы прилечь, никогда не знаешь, понадобится ли он ей.

— Как ты думаешь, мне стоит сейчас переодеться?

— Почему бы тебе не подождать, мама, мы быстро вспотеем, если сразу же нарядимся.

— Надеюсь, что все пройдет хорошо.

— Все будет прекрасно. Все, кого ты хотела бы видеть, приедут. Они все будут приятно удивлены.

— Мы никого не будем удивлять, — уверенно сказала Дейдра.

— Конечно нет, зачем нам это? — сказала Анна, не веря, что ее мать могла говорить это серьезно. В чем тогда был смысл всего этого, если не желание пустить пыль в глаза, показать бабушке О’Хейген, где они живут, дать понять Морин Бэрри, что и в Пиннере можно веселиться, доказать Фрэнку Квигли, что, хоть Десмонд и не женился на дочке начальника, они жили все равно неплохо. Показать отцу Херли, какую размеренную католическую жизнь они вели. Показать соседям, каких гостей они могли собрать — тридцать человек, и банкетную службу, и речи, и шаманское. Зачем было все это, если не для того, чтобы удивлять и поражать?

Они услышали шум и голоса, доносившиеся снизу. Это пришла Хелен. Она не хотела входить через обычную дверь, чтобы не причинять людям беспокойства, поэтому решила воспользоваться черным ходом. Но там стояли коробки с вином, которые не давали ей открыть дверь. Филиппа налила ей чай и отправила наверх.

Как только Хелен вошла в комнату, они поняли, что что-то было не так. Анна надеялась, что можно было обойтись без обсуждений.

— Хелен, разве мама не прекрасна? — закричала она.

— Прекрасна, — рассеянно сказала Хелен.

— И Брендон вот-вот появится.

— Он будет здесь жить? — спросила Хелен.

— Нет, мы решили, что будет лучше, если он поживет у меня. Я ему оставила ключ под горшком. Он становится взрослее, лучше понимает многие вещи.

— Какие вещи? — уточнила Хелен.

— Все вещи.

— То есть он тут спать не будет?

— Нет, не думаю, что он будет даже думать об этом… — начала было Дейдра.

— В любом случае в его комнате папа сделал свой кабинет…

— А моя комната еще не стала кабинетом?

— Конечно нет, а почему ты спрашиваешь?

— Думаю, что я останусь сегодня на ночь, — сказала Хелен. — Если это, конечно, не доставит вам неудобств.

Анна была поражена. Так Хелен решила уйти из монастыря и сказать об этом сейчас. Сейчас, за час до серебряной свадьбы родителей. Анна посмотрела на свадебные костюмы, висевшие на двери. На папином была длинная веревка. Может, она сможет накинуть ее на Хелен, чтобы связать и запереть ее тут? Или это причинит еще больше хлопот? Сложно сказать.

Ей не пришлось претворять свой план в жизнь, потому что приехал Брендон. Он быстро взбежал наверх, ему навстречу выбежала мама и сестры. Загорелый, красивый, в синем пиджаке, ослепительной рубашке и необычном галстуке, он выглядел великолепно.

— Я решил, что серебряный галстук будет как раз кстати, — сказал он.

Дейдра смотрела на сына с гордостью. Сегодня не придется извиняться за него и объяснять, кто он такой. И людям будет приятно смотреть на него, они не станут отшатываться с отвращением. Она на такое и не надеялась.

Десмонд пришел заранее, чтобы принять душ и переодеться, и был готов за пять минут до начала церемонии. Филиппа сказала, что они выглядят прекрасно и что все под контролем.

Она убеждалась, что успокоить хозяйку и ее семью можно, если тщательно спланировать меню.

Все собрались в гостиной. Двери в сад открыли для приема гостей. Анна смогла найти что-то подходящее для Хелен среди маминых вещей. Это оказалась обычная зеленая юбка и кремовая блузка с напуском. Такой наряд даже можно назвать простой монашеской одеждой, если Хелен захочет. Но и просто мирской одеждой это тоже можно назвать.

Гости могли прийти в любую минуту. Дойлы ответили отказом на предложение Филиппы выпить что-нибудь, сказав, что им надо быть трезвыми.

Филиппа заметила, что между ними не было близости. Они не сжимали руки друг друга и не говорили: «Ты только подумай — серебряная свадьба!» Они не радовались друг другу в этот праздник.

Первой приехала бабушка О’Хейген. Дейдра внимательно вглядывалась в такси, ожидая увидеть там Тони. Но, к счастью, мама решила прийти без сопровождения. И как только они поприветствовали ее, подъехала машина Фрэнка и Ренаты Квигли. От Карло и Марии прибыл целый фургон с цветами и пожеланиями всего наилучшего. Об этом накануне побеспокоилась секретарь Фрэнка, оставив в кабинете Карло Палаццо записку с уведомлением.

Когда Весты увидели, что гости прибывают быстро, они тоже решили присоединиться. За ними приехал отец Херли, которого подвез его друг отец Хейес.

— Отец Хейес не хочет зайти и выпить что-нибудь? — спросила Дейдра.

Отец Хейес соблазнился только на стаканчик шерри. Он сказал, что в мире, где к браку не относились серьезно, очень приятно встретить пару, которая так долго живет вместе.

— Да, конечно. — Дейдра была польщена комплиментом.

И тут приехала Морин Бэрри.

Должно быть, она оставила такси на углу Розмери-Драйв и дошла пешком по тропинке до ворот. Все гости собрались в саду, погода в этот осенний день стояла превосходная.

Казалось, Морин ждала, что все взгляды будут прикованы к ней, хотя ничего особенного на ней не было. Шелковый костюм лимонного цвета и черный шарф хорошо смотрелись на этой высокой и стройной женщине. Ее волосы блестели, как будто она только что сошла с обложки рекламы шампуня. Она уверенно улыбалась то одному, то другому.

Морин сказала нужные слова. Да, она действительно видела сегодня утром Брендона с огромным зеленым пакетом. В том пакете, очевидно, было то, что он надел на праздник. Весьма неплохо, но как бы он мог быть красив, если бы его одевал профессионал.

И как удивительно — это и в самом деле была Эйлин О’Хейген, которую она видела с тем странным мужчиной. Неужели великая миссис О’Хейген завязала отношения? Как это понравится ее отцу, когда она расскажет ему обо всем.

Она поцеловала свою подругу и похвалила ее прекрасное платье. В глубине души она недоумевала, как могла Дейдра опуститься до банальных лилий. Это был наряд для мамы невесты. А Дейдра заслуживала лучшего, она могла бы выглядеть сногсшибательно. Да и платье, должно быть, стоило недешево.

Дочери Дойлов тоже выглядели не лучшим образом. Хелен была в юбке и блузке, наверное, это было единственное, что позволяло ей носить ее положение монахини, — домашняя одежда. Анна выглядела очень ярко: весь ее наряд был в морской тематике, а полоски белого красовались где только возможно: на воротнике и манжетах. Так можно было нарядиться на детский утренник.

И Фрэнк.

— Ты чудесно выглядишь, Фрэнк. Сколько лет, сколько зим.

— Не может быть, чтобы ты совсем не изменилась, — сказал Фрэнк, пародируя ее интонации.

— Рената, это Морин Бэрри, мы с ней были свидетелями двадцать пять лет назад на свадьбе. Морин, это Рената — моя жена.

— Рада познакомиться с вами.

Обе женщины быстро окинули друг друга взглядом.

Морин увидела девочку с простым лицом, но красиво одетую, накрашенную и с восхитительными украшениями. Если эта золотая цепочка действительно была золотой, то она стоила нескольких домов на Розмери-Драйв.

— Фрэнк говорил мне, что у вас очень успешно идут дела, несколько модных магазинов… — Рената говорила так, словно выучила речь. У нее был очень милый акцент.

— Он преувеличивает — всего пара небольших магазинов. Но я подумываю о том, чтобы открыть новые. Не в Лондоне, возможно, в Беркшире.

— Мне жаль, я слышал, твоя мама умерла, — сказал Фрэнк, понизив голос.

— Да, это было очень печально. Она была такая жизнерадостная, могла прожить еще много-много лет, как миссис О’Хейген, — вздохнула Морин, кивнув в направлении мамы Дейдры, вокруг которой собралась группа людей.

Рената отошла от них, чтобы поговорить с Десмондом и отцом Херли.

— Она меня, конечно, ненавидела, — проговорил Фрэнк, не сводя глаз с Морин.

— Прости, кто?

— Твоя мать. Она меня ненавидела. Ты это знаешь, Морин. — Он твердо смотрел на нее, как и она.

— Нет, думаю, ты заблуждаешься. Она всегда говорила о тебе хорошо и считала, что ты очень милый. Помню, как она произнесла: «Морин, он очень милый мальчик…» — Морин рассмеялась так же, как ее мать.

Это было самое жестокое, что она могла сделать. Но он сам хотел этого — красивый, уверенный, сильный.

— Почему ты не вышла замуж? — спросил он. — Тебе было не за кого выходить?

— Не было таких, за кого я бы хотела выйти замуж.

— Но тебе же предлагали? — Он не отводил глаз от нее ни на мгновение, даже когда она смеялась над ним.

— Конечно, Фрэнк, постоянно предлагали. Но что бы я делала, став женой? Думаю, ты сталкивался с этим сам. Я буду очень удивлена, если ты скажешь, что это не так. Чтобы выйти замуж и жить спокойной жизнью, нужны веские причины.

— Например, любовь.

— Думаю, этого недостаточно. Что-то более земное… как… — она оглянулась вокруг и посмотрела на Дейдру. — Например, беременность. — Она снова обвела глазами гостей и остановила взгляд на Ренате. Но она не успела, Фрэнк ее опередил:

— Например, деньги?

— Точно.

— Но обе причины недостаточно хороши.

— Беременность точно не слишком весомая причина. Особенно когда оказывается, что она ненастоящая.

— Ты узнала правду? — спросил Фрэнк.

— Господи, мне даже не говорили, что там что-то было, неужели ты думаешь, что мне сказали бы, когда все закончилось.

— Думаю, у нее был выкидыш, — сказал Фрэнк.

— Тебе сказал Десмонд? — спросила она удивленно.

— Нет, но это было их первое Рождество в Лондоне, а я чувствовал себя брошенным и потерянным. Я спросил, могу ли провести Рождество с ними, но мне отказали, потому что Дейдра плохо себя чувствовала. Да и выглядела она неважно. Думаю, что все дело в этом.

Он говорил очень человечные вещи, его голос смягчился.

— Как обидно связывать себя по ложной тревоге, вот так, — сказала она.

— Может, им нравятся, дети — это их отрада, — возразил Фрэнк.

Теперь они говорили как друзья, как старые друзья, которые долго не виделись.

Филиппа почувствовала облегчение, когда гости ушли в церковь. Она понятия не имела, да и не хотела представлять себе, что там происходило. Но она понимала, что для них это было важно. Не просто накрыть стол и пригласить гостей, но вернуться в туже церковь, где они венчались много лет назад. Она улыбалась, пока расставляла стаканы, наполняла комнату запахами благовоний и сервировала салаты.

До церкви было недалеко идти, вот почему этот план оказался очень удачным. Если бы им пришлось ехать туда на своих машинах, брать такси, решать, кто с кем поедет, они не добрались бы никогда.

Их было тридцать человека — почти все те, кто был на свадьбе.

Это была очень хорошая служба, многие успокаивали себя тем, что на воскресную службу им идти не обязательно. Анна особенного преимущества не заметила, потому что все равно никуда не ходила.

Хелен отчаянно молилась, чтобы Господь дал ей знать, что она поступает правильно. Если сестра Бриджит говорила, что она бежит, то от кого и куда, если монастырь Сент-Мартина был неправильным местом? Только бы Он послал ей знак. Это ведь не такая большая просьба.

Отец Херли спрашивал себя, почему ему казалось, что все это так похоже на телевизионное шоу? В любой момент кто-нибудь мог сказать: «Стоп! Давайте переснимем с начала». Он раньше ничего подобного не чувствовал. Но ведь повторить клятву просили часто, так почему же сегодня ему было так не по себе?

Фрэнк смотрел на Морин в церкви и думал, какая она красивая женщина, полная жизни, так похожая на Джой Ист. Он думал о Джой Ист и о сыне, которого назвали Александром и которого ему не суждено признать своим никогда.

В церкви фотографировать запрещалось. «На настоящую свадьбу это не похоже, все бы выглядели на фотографиях слишком старыми, — говорила Дейдра, надеясь, что кто-нибудь возразит ей».

Морин так и сделала.

— Мне хочется выйти на улицу и увидеть там толпу фотографов.

— В конце концов, люди выходят замуж в любом возрасте, в абсолютно любом, — уверенно сказала миссис О’Хейген, заставив сердце своей дочери екнуть.

— А если учесть, что творится с церковью, скоро даже представители духовенства будут вступать в брак, и отец Херли будет спускаться к завтраку в халате, — съязвила Хелен.

Они все рассмеялись, включая отца Херли, который сказал, что не сделал бы такого, даже если бы был на сорок лет моложе.

И вскоре они вернулись на Розмери-Драйв. Соседи, которые не были приглашены, махали им руками и выкрикивали поздравления. Зажгли огни и подали ужин.

— Так шумно, как на настоящей вечеринке, — не веря своим глазам, сказала Дейдра мужу.

Она раскраснелась, а волосы растрепались и теперь были мягче. На лбу и над верхней губой проступили капельки пота.

Десмонд был тронут ее волнением.

— Это и есть настоящая вечеринка, — сказал он, нежно дотрагиваясь до ее лица.

Это прикосновение было странно, но она не отшатнулась. Она улыбнулась ему:

— Наверное, так и есть.

— И твоя мама со всеми ладит, — сказал он.

— О да.

— Брендон прекрасно выглядит, правда? Он сказал, что приедет в центральный магазин Розмери, чтобы посмотреть, как там все работает.

— Он будет ехать от Анны рано утром вместо того, чтобы остаться здесь, у себя дома? В своей комнате? — Она до сих пор не верила, что он не останется.

— Это больше не его комната, это кабинет, Дейдра.

— Но для него нашлась бы комната, — сказала она.

— Да, он и останется, но как гость.

— Как член семьи, — поправила она.

Еще несколько месяцев назад Десмонд Дойл просто подыграл бы жене, особенно когда она придумывала истории про его мистическую карьеру в «Палаццо» и рассказывала их Морин и своей матери, стараясь, чтобы эти истории не услышали Фрэнк и Рената. Как хорошо теперь было обрести свое место. В первый раз в жизни быть предоставленным самому себе, а не Палаццо. Это придавало ему немного самоуверенности, которую всегда искала в нем его жена, но которой он никак не мог обрести в «Палаццо».

— Мама нормально разговаривает с папой, — заметил Брендон Анне. — Так часто бывает?

— Никогда прежде не видела, — сказала она. — Не хочу расстраивать тебя, но мне кажется, что ты стал свидетелем уникальной сцены.

Как только они посмотрели на них снова, мама уже разговаривала с работником банкетной службы. На кухне что-то разбилось.

— Должно быть, это Хелен, — грустно сказала Анна. Так оно и было.

Хелен расставляла по торту свечки. Она купила двадцать пять свечей, но забыла про подсвечники. Ей удалось найти только четырнадцать, и она недоумевала почему.

— Наверное, потому, что после этого возраста людям больше не хочется задувать свечки, — сказала Анна. — Мама, возвращайся к гостям, я сама со всем разберусь.

— Вопрос не в том, чтобы разобраться. — Хелен обиделась и злилась. — Я просто хотела создать праздничное настроение.

Филиппа сказала, что по договору предполагался торт с жареным миндалем и кремовой надписью: «Десмонд и Дейдра, октябрь 1960 года».

— Я думаю, так лучше. Как ты считаешь, Хелен? — Анна разговаривала с ней как с собакой, у которой изо рта шла пена, или с четырехлетним ребенком, который сильно отставал в развитии. Кен Грин говорил ей, что очень часто разговаривает с людьми таким образом и все считают его терпеливым человеком, на которого можно положиться. — Не думаешь, что нам стоит предоставить это банкетной службе? — Анна четко произносила каждое слово.

— Да пошла ты, — сказала Хелен.

Анна подумала, что религиозная жизнь Хелен явно подходила к завершению.

Хелен выбежала в сад.

— Мне сходить за ней? — спросила Филиппа.

— Нет, там она в безопасности. Она никого не сможет покалечить и ничего не сломает. — Анна решила, что Кен бы гордился ею в эту минуту. А еще она подумала, почему так часто вспоминает о нем.

Хелен села, обхватив руками колени. Так она сидела в детстве, думая о том, как несчастна, как нелюбима и никем не понимаема. Она услышала шаги. Это или Анна, которая будет просить ее вернуться и не устраивать сцен, или мама, которая попросит не сидеть на холодном камне, или бабушка О’Хейген, которая будет спрашивать, с чего это она решила податься в монахини. Она подняла глаза. Это был Фрэнк Квигли.

Она не могла шевельнуться от ужаса. Голова закружилась. Он, конечно, не собирался притрагиваться к ней. Не в доме ее родителей.

— Я слышал от твоего отца, что ты собираешься покинуть Сент-Мартинс, — сказал он.

— Да. Они хотят, чтобы я ушла, они меня выгоняют.

— Уверен, что это не так.

— Сестра Бриджит говорит, что остальным я не нужна. — Она понимала, что говорит как пятилетний ребенок, который сосет палец.

— Сестра Бриджит слишком любит тебя, чтобы сказать такое.

— Откуда ты знаешь? Ты же видел ее только один раз той ужасной ночью. — Глаза Хелен стали большими, как тарелки. Та ужасная ночь, когда она решила украсть ребенка для Фрэнка и Ренаты Квигли. После того как все открылось, в Сент-Мартинсе для нее начался настоящий кошмар.

— Нет, Хелен, я встречал сестру Бриджит еще много раз после того случая, — сказал Фрэнк. — Мы говорили не о тебе, у нас было что обсудить. Она давала мне советы, очень полезные советы, я должен отблагодарить ее за это.

— Тогда я хотела помочь, я думала, что все будут довольны.

— Это могло бы помочь, но, ты знаешь, нам бы пришлось постоянно прятаться, притворяться, скрываться.

— Я всегда так жила.

— Нет, нет, это не так.

— В этом доме мы всегда притворяемся. Даже сегодня.

— Тихо! — прикрикнул он на нее.

— Как тебе удалось так подняться и не вести себя так, как мы?

— Я не поднялся. Ты должна знать это. Я сделал многое, чего стыжусь.

Впервые с того дня в его квартире Хелен посмотрела Фрэнку Квигли прямо в глаза. В первый раз ей было нечего сказать.

— Я всегда надеялся, что ты встретишь кого-нибудь молодого и нежного, кто заставит тебя забыть о том дне.

И снова Хелен промолчала.

— Поэтому, наверное, мне было жаль, что ты пошла в Сент-Мартинс.

— Я никогда об этом не думала, — сказала Хелен. Она смотрела на него и лгала. Смотрела прямо ему в глаза, гордо подняв голову.

Он знал, что она лжет, но было важно, чтобы она этого не поняла.

— Это так, как и должно было быть.

Он улыбнулся и с восхищением посмотрел на нее. Он правильно поступил, что сказал это. Она стала приходить в себя.

— Так что ты будешь делать, когда уйдешь оттуда… если уйдешь?

— Я уйду. Пока не знаю, может, мне нужно время, чтобы подумать.

— Ты будешь думать в этом месте? — спросил он, окидывая взглядом дом под номером двадцать шесть на Розмери-Драйв.

— Может, и нет.

— Может, тебе стоит уехать? Уехать из Лондона? Ты хорошо ладишь с детьми, мне рассказывала Бриджит.

— Да, я их люблю. И они не приносят столько огорчений, как взрослые.

— А одного ты выдержишь? На год или два, пока думаешь?

— Ты знаешь такого?

Они говорили уже на равных, ее страх исчез.

— Да. Его зовут Александр. Его самого я не знаю, но мне знакома его мать. Мы с ней поругались, и она меня не любит, поэтому, если я тебя предложу, она откажется. А вот если бы ты сама устроилась к ней…

— А тут не будет слишком много совпадений?

— Нет, мы можем сделать это через Карло. Она спрашивает Карло о няне. Карло предлагает дочь одного из своих бывших менеджеров, она знает твоего отца.

— Это мисс Ист?

— Да.

— А из-за чего вы поругались?

— Да так, по разным причинам.

— А Александр милый?

— Не знаю, Хелен.

— Но ты хотел бы узнать? — Она взрослела на глазах.

— Я бы очень хотел узнать.

— Прекрасно, — сказала Хелен. — Раз уж мне все равно надо подумать, то почему бы мне не сделать это рядом с Александром Истом?

Торт был порезан, и каждому досталось по большому куску. Десмонд постучал по стакану и сказал, что Фрэнк Квигли, который двадцать пять лет назад оказал им такую честь и был свидетелем, хочет сказать несколько слов.

Фрэнк стоял прямо. Он говорил, что это большая честь для него — выступить с речью. Те, кто слушал его, чувствовали радость оттого, что оказались среди приглашенных.

Он сказал, что хорошо помнит тот день, когда Дейдра выглядела так же прекрасно, как и сегодня, и она сделала свой выбор. У нее была вся жизнь впереди, столько путей, по которым она могла пойти, и она выбрала свой путь. Она выбрала Десмонда Дойла. Он провел их через все трудности двадцати пяти лет брака, начав работать в «Палаццо», сумев построить семью и завести троих прекрасных детей, которые радовали его каждый день: дочь, которая быстро росла в книжном бизнесе, другая дочь, которая готова посвятить всю жизнь служению другим людям, и сын, любящий свою землю. Эти трое были настоящей наградой для родителей.

Ему самому не так везло поначалу. Он не встретил тогда никого, кого любил бы до конца жизни. Он посмотрел на Морин, которая стояла ослепительно красивая в своем светло-желтом платье. Но потом он тоже познал радости семейной жизни, но в отличие от Десмонда не узнал, что такое быть отцом троих детей. Но сегодня его сердце переполнялось радостью, а не завистью. На выходные они с Ренатой, возможно, отправятся в Бразилию, где можно усыновить ребенка легально, откуда они привезут девочку по имени Полетт. Ей было восемь месяцев. Монахини помогли ему с документами. Она будет гораздо младше детей его друга Десмонда, но он надеялся, что это не помешает дружбе — дружбе длиною в жизнь. Есть вещи, которые никогда не изменятся.

Это было потрясающе, кое-кто утер слезу, а потом все подняли бокалы с шампанским.

Все были тронуты речью Фрэнка, каждый, кто находился в комнате, даже Морин Бэрри.

— Бог мой, ты настоящий артист, — сказала она ему с восхищением.

— Спасибо, Морин, — галантно ответил он.

— Нет, я действительно так считаю. Тебе не надо было стараться, чтобы доказать, что я была не права, что моя мать была не права.

— Но твоя мама любила меня, она говорила, что я был милым мальчиком, — сказал он, имитируя ее голос. У него неплохо получилось.

— Я рада по поводу ребенка.

— И мы тоже.

— Я всех вас увижу, когда открою магазин в Англии?

— Когда Полетт вырастет, чтобы одеваться в твоих магазинах.

— У меня будет магазин детской одежды.

— Тогда увидимся раньше. — Он тепло улыбнулся ей.

Морин подумала, что обсудит это с папой. Старик чертовски хорошо давал советы. Она не собиралась упускать такой приз снова.

Отец Херли сказал, что ему надо позвонить, но к телефону оказалась очередь. Анна с кем-то говорила.

— Да, конечно, приезжай, — говорила она. — Слушай меня, Кен Грин, сейчас тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. Мы вольны сами выбирать. Если ты намерен быть здесь, то я желаю, чтобы ты приехал. — Она замолчала. — И я тебя тоже люблю, — сказала она и повесила трубку.

Следующей у телефона стояла мать Дейдры.

— Да-да, Тони, все хорошо. Нет-нет, ничего особенного, просто это целое искусство — в нужное время говорить нужные слова. Ничего не изменилось. Абсолютно. И я тебя. Сильно.

Отец Херли позвонил отцу Хейесу, чтобы сказать, что он доедет на такси с другими, они заказали большую машину. Все было прекрасно, сказал он, просто ему нельзя занимать телефон, другие тоже хотели позвонить своим близким, чтобы сказать, что они любят их. Нет, он не пьян, успокаивал он отца Хейеса. Он просто слушал, как по телефону говорили женщина и ее внучка. Вот и все.

Теперь пришла пора расходиться. Но осталось ощущение, что что-то еще недоделано.

Дейдра нашла фотоаппарат. В нем уже была новая пленка. Она сбегала на кухню, где Филиппа и ее команда убирали остатки еды в холодильник.

Дейдра объяснила, как работает фотоаппарат, и Филиппа терпеливо слушала. Такие женщины думали, что их фотоаппараты особенно сложны в использовании.

Гости собрались вокруг Дойлов полукругом. Все улыбались, а камера щелкала снова и снова.

Среди фотографий на стене одна будет выглядеть особенно хорошо, когда ее увеличат, — фотография серебряной свадьбы, чтобы все видели.

Все, кто теперь придет на Розмери-Драйв.

Примечания

1

Боевая организация партии «Шинн Фейн», возглавляющей борьбу за независимость Ирландии. — Прим. ред.


home | my bookshelf | | Музыка дождя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу