Book: Ловцы фортуны



Ловцы фортуны

Каролин Терри

Ловцы фортуны

Памяти моих родителей,

Кеннета и Нелл Томлинсон,

посвящается

Часть первая

Америка и Англия

1904–1905

Алмазы лежат на заброшенном пустынном берегу, затерянные среди золотистого песка, цветом напоминающего волосы Миранды, и берег омывается волнами такими же синими, как ее глаза. Алмазы блестят в лучах раскаленного добела солнца, яростно пылающего, подобно алчной страсти людей к драгоценностям. Они лежат рядом с побелевшими костями потерпевших кораблекрушение моряков; вокруг нет ничего живого. Так алмазы ждут дня, когда их найдут. Ждут чьих-то шагов вдоль берега, чьих-то рук, привычного укрытия, и злодейства, которое обязательно за этим последует. Потому что бриллианты напоминают Тиффани — ясную и чистую, сияющую и прекрасную, с огнем в сердце, ослепляющим мужчин, с жестоким очарованием, способным заманить мужчину в гибельную ловушку.

Глава первая

Лишь один звук нарушил тишину — мягкое шуршание кружев по толстому ковру, — когда изящная девушка грациозно подошла к зеркалу. С выражением легкой скуки она вгляделась в свое отражение — голова чуть склонена набок, уголки рта приподнялись, изображая улыбку. Семнадцатилетняя Тиффани Корт предпочла бы родиться мальчишкой, но ничего не поделаешь — оставалось искать решение в том, что она является самой богатой и, бесспорно, самой красивой невестой Соединенных Штатов.

Она сияла, словно драгоценность в бархатном футляре, среди задрапированной белым спальни. Ее темные волосы и ослепительно белая кожа являли удивительный контраст и одновременно гармонировали с мебелью из красного дерева, инкрустированной перламутром.

Обладая склонностью к театральным эффектам, Тиффани обычно заставляла своих гостей томиться в ожидании ее появления и могла в точности представить, что сейчас творится внизу, на террасе ньюпортского коттеджа — девушки тихонько и сердито перешептываются, мужчины нервно меряют шагами террасу, ожидая ее выхода. И при этом украдкой поглядывают друг на друга, пытаясь угадать, кого же она сегодня отметит своим вниманием.

Ее прекрасное личико подернулось выражением скуки. Тиффани понимала, как она красива в белом, кружевном платье, но к чему все это очарование, если там внизу нет ни одного человека, на которого она хотела бы произвести впечатление?


Ее отец сделал себе состояние на алмазных копях Кимберли и в золотоносных шахтах Иоханнесбурга. Но самым дорогим его сокровищем была Тиффани. До ее рождения Джон Корт относился к своему богатству равнодушно, так как был человеком неприхотливым. Однако теперь он радовался каждому центу из своих миллионов — ведь эти деньги позволяли его дочери иметь все, что она могла пожелать. Тем не менее, опасаясь, что его могут счесть нуворишем, он тщательно продумал план проникновения в нью-йоркский высший свет, поставив задачей обеспечить Тиффани высокое положение в этом самом элитарном обществе мира. Прежде всего он добился, чтобы его фамилия попала в список четырехсот. А эти четыре сотни и были тем высшим обществом, получавшим самые желанные приглашения — приглашения на балы миссис Астор.

К удивлению Корта успех пришел быстро. Первым этапом его плана было утверждение его личной. Фирмы «Корт Даймондс» на Уолл-стрит, так как основным источником его доходов по-прежнему были акции международной «Даймонд Компани» и золотоносных шахт. Престижные приглашения щедро посыпались по двум причинам. Во-первых, торговля бриллиантами не считалась зазорной, как прочая коммерция. Во-вторых, Корт был богат, хорош собой и притом холост. Следовательно, жена была ему просто необходима.

И вот свершилось — миссис Астор пригласила его на бал.

Когда его карета подъезжала к сияющему огнями особняку Асторов, Корт с тревогой подумал, что если сегодня он совершит хоть малейшую неловкость, то от последствий этого он — а значит и Тиффани — не скоро оправится. Но еще хуже, если кто-нибудь выяснит правду о рождении Тиффани… если кто-нибудь дознается, что его история о смерти жены в Африке при родах — ложь…

С отчаянно бьющимся сердцем Корт шел через огромный зал туда, где миссис Астор принимала гостей. Она казалась такой холодной и величественной. Но когда она улыбнулась ему, Джон Корт испытал удивившее его самого чувство облегчения и, ответив поклоном, прошел в длинную картинную галерею, примыкавшую к залу для бала. На мгновение он остановился, чтобы осмотреться, но был не в состоянии различать отдельные лица, не видел предполагаемых охотниц заполучить его самого и его состояние. Нет, Корт видел перед собой некий сонм «Четыре сотни», собравшийся вместе, во всех его шелках, мехах и бриллиантах, вооруженный своей исключительностью. Он мысленно рисовал себе подобную картину, которая должна будет повториться на дебюте Тиффани, но многократно усиленная его богатством и красотой дочери.


И вот теперь, в 1904 году, когда эта стадия его плана была осуществлена, выяснилось, что Джон Корт не смог учесть одно существенное обстоятельство — желание самой Тиффани, которая принимала участие в жизни высшего света Америки лишь потому, что у нее не было выбора. Пустота и бессмысленность такого существования ужасали ее. Главной целью всех знакомых ей девушек было найти себе богатого мужа, а потом тратить его деньги как можно быстрее и экстравагантнее. Но Тиффани желала от жизни совсем другого. Протестуя против любых ограничений собственной свободы, налагаемых на нее принятыми в обществе правилами, она завидовала той независимости, которой наслаждались мужчины. Они спасались от тоски светской: жизни, занимаясь бизнесом в своих конторах, встречаясь в клубах, развлекаясь с девицами на яхтах, играя в азартные игры или просто выпивая. Но раз уж Тиффани не могла изменить свой пол, она полагала, что в силах изменить правила игры хотя бы для себя. Ее отец был человеком покладистым, и Тиффани могла добиться от него всего, что пожелает. Но, к несчастью, с кузеном Рэндольфом дело обстояло гораздо сложнее.

Тиффани нахмурилась и топнула ножкой в туфельке на низком каблучке — она носила таковые из-за своего высокого роста. Кузен Рэндольф… До чего же она его не любила! С тех пор, как он поселился в резиденции Кортов на Пятой авеню в Нью-Йорке, он постоянно поучал ее, читая ей нотации, выговаривая, оценивая каждый ее поступок. Это Рэндольф, гневно думала она, виноват в том, что прошлое лето в Ньюпорте ей пришлось провести в обществе его надоедливой матушки и глупой сестры. Когда Тиффани по возрасту рассталась наконец-то с гувернантками, Рэндольф настоял, что она должна перейти под чье-то попечение — вообще-то он сказал «под надзор» — и потому Тиффани вынуждена была терпеть занудство тети Сары и глупость кузины Полины.

Тиффани медленно водрузила на свои гладкие иссиня-черные волосы, давно лишившиеся детских кудряшек, изящную шляпку с широкими полями. Отчужденность между Тиффани и представительницами ее пола отчасти объяснялась их ревностью к впечатлению, которое она всегда производила на мужчин, но еще больше тем, что Тиффани не была и не собиралась становиться такой же, как они. Она не умела, сидя с подругами, сплетничать, болтать о моде, вечеринках и о столь важной проблеме, как поиски мужа. Вообще-то она относилась к этим жизненно важным для других девушек проблемам с тем же презрением, которым она награждала и самих мужчин. То, как они преклонялись перед ней, исполняя все ее прихоти, совсем не возвышало их в ее глазах. Ни один из них не был способен бросить ей вызов, ни один не выделялся хоть чем-нибудь из остальных.

Все они одинаковы, — сказала себе Тиффани, натягивая элегантные белые перчатки, — одинаково выглядят, одинаково разговаривают, получают одно и то же образование и мечтают об одном и том же. Даже дома, в которых они живут, совершенно неотличимы друг от друга. Она приостановилась, нахмурившись. Кто же это сказал? Она порылась в смутных воспоминаниях многолетней давности, и в ее памяти всплыл давно забытый разговор:

— Все, кого я знаю, живут в таких домах. Все они одинаковы.

— Дома или люди? — спросила Тиффани.

— И те, и другие, — ответил безликий собеседник.

Кто же он был? Ах да, теперь она вспомнила. Туман забвения рассеялся, открывая озеро с лебедями неподалеку от дома. Это было в Англии, ее папа стоит у чьей-то могилы, а рядом мальчик с сияющими светлыми волосами и печальными глазами. Но имя его Тиффани не могла вспомнить.

Ну вот, она готова к пикнику или fete champetre как принято говорить в высшем свете. Нужно лишь взять зонтик от солнца и тем довершить картину. Тиффани задорно повертела им и приняла кокетливую позу перед огромным зеркалом.

Она никогда специально не старалась очаровать всех мужчин и тем самым свести на нет шансы всех остальных девушек. Это получалось само собой как почти все, что она делала. Она чаще приказывала чем обольщала, была скорее ядовитой, чем приветливой и терпеть не могла всякие увертки и плутни. Сильная и уверенная в себе, Тиффани Корт везде приковывала к себе всеобщее внимание. Люди дарили ее своей любовью щедро и незаслуженно, но сама она почти никогда не обращала на это внимания и уж, конечно, не отвечала взаимностью.

Но, возможно, обожание, которым ее окружали, не было ею вовсе не заслужено, потому что уже один взгляд на нее доставлял удовольствие. Она была высокого роста — пять футов и десять дюймов, — изящна и стройна, и хотя фигура ее казалась хрупкой, движения были полны силы и энергии. Удлиненные шея, руки и ноги, тонкая талия, узкие бедра, высокая округлая грудь придавали ее внешности особую пикантность. Тем не менее, взгляд стороннего наблюдателя не задерживался на этих прекрасных формах, а с жадностью возвращался к ее: лицу — с жадностью, потому что его черты и краски притягивали мужчин как магнитом. Зимой ее кожа была матово-белой, как цветок магнолии, а летом приобретала оттенок заварного крема. Ее губы были вишнево-красными, волосы иссиня-черными, словно ягоды черники или терновника, и, казалось, не было мужчины, не мечтавшего коснуться их своими губами. На тонком сердцевидном лице выделяюсь огромные фиалковые глаза, оттененные длинными густыми ресницами. Прямой и смелый взгляд этих глаз, в которых сквозили энергия и ум, был лишен какого-либо кокетства.

Тиффани Корт была бы восхитительна и в лохмотьях. Но, имея к тому же возможность носить самые изысканные наряды и драгоценности, она производила такой ошеломляющий эффект, что затмевала самых блистательных дам Нью-Йорка, оставляя их безгласными, со зло прищуренными от зависти глазами. И вот, вновь крутанув зонтик, Тиффани вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице к своим гостям.


— Сегодня у вас хорошее настроение, Тиффани.

На этот раз своим кавалером для пешей прогулки она выбрала именно его, и Фрэнку Уитни казалось, что у него выросли крылья. На его открытом лице застыло выражение полного блаженства.

— А разве у меня бывает плохое настроение?

— Нет, но вы далеко не всегда отправляетесь на пикник пешком, вместо того чтобы ехать в коляске, как все остальные!

— Прогулка поднимет мне аппетит.

Ее глаза, полные лукавства, смеялись.

— Вы что-то задумали, — обвиняюще заявил Фрэнк.

Она не ответила, только опустила свои длинные ресницы и невинно улыбнулась.

Несколько молодых людей решили идти вместе с ними, но подавляющее большинство гостей отправились к месту пикника в колясках. Когда пешая компания приблизилась к месту назначения, до них донесся гвалт женских голосов, среди которых доминировал пронзительный дискант тети Сары. Причина всеобщего возбуждения вскоре стала очевидной. Вместо привычных элегантных столиков, накрытых скатертями и сервированных серебром, они увидели лишь поросшую травой поляну, а единственным намеком на возможный обед были два повара, поливающие жиром жарившихся на вертеле ягненка и молочных поросят, которых они разместили над вырытой в земле ямой, пышущей жаром древесного угля. Один из поваров и принял на себя основной удар взрыва недовольства тети Сары.

— Не стоит бранить слуг, тетя, — мягко сказала Тиффани. — Они лишь выполняют мои распоряжения.

— Тиффани! Где заказанный мною обед? И на чем мы будем сидеть?!

— Я полагаю, будет гораздо забавнее провести настоящий пикник. Большая часть fete champetres ничем не отличается от обычных обедов, только едят люди на улице, — невинно заявила Тиффани. — И я решила устроить маленький сюрприз.

Сара Корт ошеломленно уставилась перед собой, пытаясь осознать тот возмутительный факт, что Тиффани отдала слугам распоряжения, отменившие ее собственные.

— Очень мило, дорогая, но ты же не хочешь, чтобы леди нашего возраста, — она указала на себя и нескольких других матрон, — сидели на земле?

— Но, дорогая, — нежным голоском возразила Тиффани, — я ведь не рассчитывала видеть на пикнике тех, кто по-настоящему стар или болен.

Среди почтенных леди пробежал было мягкий ропот, но тут же они стали смотреть на землю под ногами с гораздо меньшим отвращением, а одна столь далеко зашла в демонстрации своей молодости и проворства, что немедленно опустилась на траву в вихре многочисленных юбок. Тиффани с трудом сдержала улыбку.

— Но мы же испортим платья, — заныла кузина Полина, с тревогой оглядывая розовый муслин, в который была затянута ее пухленькая фигура.

— Вряд ли это должно тебя беспокоить, — проговорила Тиффани. — К тому же я не могу представить, то ты решишься еще раз надеть это платье.

— Но тарелки, — драматично продолжала тетя Сара, — ножи и вилки! Или ты хочешь, чтобы мы ели жареное мясо руками?

— Конечно, нет.

Тиффани подобрала юбки и побежала к густому подлеску на дальнем конце поляны. Там она остановилась и хлопнула в ладоши. Сразу же появился слуга, несший огромную корзину. Тиффани открыла ее и начала раздавать подошедшим гостям тарелки — очень старые, сплошь выщербленные и надтреснутые. Почтенные леди разбирали их неуверенно, с такой смелостью отчаяния, что Тиффани не решилась продолжать этот спектакль. Раздался ужасный грохот, когда она как бы нечаянно уронила стопку тарелок, а затем весело рассмеялась. Ну и лица! Застывшие маски вежливости и смущения, демонстрирующие тот факт — а ведь все эти женщины были богаты и влиятельны, — что они не смеют противоречить ее желаниям. Тиффани не обладала таким состоянием, как Асторы или Вандербильты, но ее красота восполняла этот недостаток. Самые грозные матроны не перечили ей, ведь всякая обида, нанесенная Тиффани, могла свести на нет шансы любимого сына, внука или племянника заполучить самую привлекательную невесту Америки.

Неожиданно охладев к игре, девушка вновь хлопнула в ладоши, и на этот раз из-за деревьев появилась целая армия слуг, несущих столики, на которых сияла серебряная посуда, искрились бокалы и вазы с розами. Слуги доставили огромное блюдо с салатом из омаров, лососину в соусе из кларета и охлажденных цыплят, а также изрядное число бутылок прекрасного вина и фрукты. А еще слуги принесли стулья, встреченные с огромным облегчением и молодыми, и, тем более, пожилыми, которые объявили, что порядком утомились от пятнадцати минутного ожидания на ногах. Но когда дамы расселись, стало очевидно, что все стулья уже заняты, и мужчины остались стоять — вместе с Тиффани. Они с раздраженным недоумением наблюдали, как слуги раскладывают на солнечном склоне, с которого открывался великолепный вид на море, горки ярких пуфов. Тиффани грациозно расположилась на них, окруженная группой молодых людей, среди которых выделялись своей формой несколько курсантов военно-морского колледжа. Две или три девушки сочли, что нельзя позволить Тиффани одной править бал и решили присоединиться к их группе. Однако же оказалось совершенно немыслимым одновременно и закусывать, и держать зонтик от солнца, так что им пришлось признать поражение и вернуться за стоящие в тени столики. Тиффани, защищенная от солнца широченными полями шляпы, насмешливо улыбалась.

Никто не смотрел на Тиффани с большим негодованием, чем ее кузина Полина. Они были ровесницами, но невысокая и склонная к полноте Полина выглядела много старше. Пухлые щеки делали ее небольшие карие глаза еще более маленькими и невыразительными, темные волосы были жидкими, а цвет кожи землистым. Она приехала в Ньюпорт из Бостона, преисполненная самых радужных надежд на замужество, но в тот миг, когда она увидела Тиффани, все ее мечты рассыпались в прах. Разве с ней можно состязаться? Кто обратит внимание на Полину Корт, когда есть Тиффани Корт? А уж когда Полина влюбилась в Фрэнка Уитни, чаша ее несчастий оказалась переполненной.

— Ну и штучка же эта Тиффани, — прошипела она, не отводя глаз от красивого лица Фрэнка.



Миссис Уитни улыбнулась, бросив гордый взгляд на своего сына, который занимал самое почетное место подле Тиффани.

— Не надо забывать, что Тиффани не знала матери, — успокаивающе прошептала она. — Мистер Корт сделал все, что мог, но ничто не способно заменить внимание и пример матери. К тому же Тиффани воспитывалась дома, а не в школе. Думаю, все это и есть причина ее… некоторой экстравагантности.

Полина и остальные девушки, составлявшие ее компанию, гневно переглянулись, но промолчали. Конечно, матери, чьи сыновья крутятся подле Тиффани, смотрят на нее гораздо снисходительнее, чем остальные.

Тетя Сара сидела рядом с миссис Уитни, между ними в последнее время завязалось некое подобие дружбы. Бостонские Корты были вполне уважаемым семейством, но все же никак не могли стоять вровень с «Четырьмя сотнями», и тетя Сара чувствовала себя гораздо увереннее в обществе миссис Уитни. В свою очередь и та, хоть и носила достаточно известное имя, была принята в высшем свете только благодаря их приятельским отношениям.

Вдовая Сара Корт была беззаветно предана сыну Рэндольфу, отводя дочери незавидную роль своей компаньонки. Она гордо посматривала в сторону Тиффани, полная уверенности, что Джон Корт избрал именно ее Рэндольфа своим будущим зятем.

— Конечно, Тиффани довольно своенравная девушка, — заметила Сара, — но выйдя замуж, она остепенится. А я уверена, что это произойдет уже скоро.

И при мысли о близком триумфе сына на ее мало-примечательном лице появилось выражение самодовольства.

— Чем скорее Тиффани выйдет замуж, тем лучше, — мстительно прошептала Полина, выражая мнение всех присутствующих девушек. И добавила с оттенком зависти: — Ее свадьба, несомненно, станет самым значительным событием сезона!

Лишь бы только Тиффани не вышла замуж за Фрэнка, с тревогой подумала она. С другой стороны вовсе ни к чему, чтобы Тиффани вышла замуж за Рэндольфа. Если это произойдет, Полине придется до конца жизни прозябать в ее тени.

— Прекрати, — сердитым шепотом остановила ее мать. — Тебе следовало бы быть благодарной Тиффани за те преимущества, которые дает тебе родство с ней. Не забывай, что это дядя Джон платит за наряды, которые ты носишь.

Полина, не так давно уязвленная замечанием Тиффани по поводу ее платья, обиженно умолкла.

— Тиффани еще предстоит официальный дебют в высшем обществе, — прошептала другая девушка. — Хотя по тому, как она старается всюду верховодить, этого не скажешь! И потом, она же не была за границей. Вот я купила это платье в Париже у…

Ее слова были заглушены взрывом смеха на пуфах, после чего Тиффани поднялась и направилась к столикам.

— Все платья Тиффани были куплены в Париже. — Немедленно бросилась на защиту племянницы тетя Сара. — Лучшие дома мод сшили все туалеты по ее мерке. Но я полагаю, она бесспорно посетит Европу на следующий год. Во время медового месяца.

— Медовый месяц!

Насмешка в голосе незаметно подошедшей Тиффани заставила всех ошеломленно замолчать.

— Медовый месяц следует за свадьбой, тетя Сара, а я пока что не собираюсь замуж!

Она взбежала на небольшой холмик и раскинула руки, словно намеревалась обнять голубой сияющий простор океана, и воскликнула звенящим голосом:

— Там вдали целый мир — мир, полный людей, городов и событий, и все это ждет меня! И я хочу узнать этот мир и жить в нем до замужества, а не после. И вообще, — она вызывающе вскинула голову, — возможно, я никогда не выйду замуж.

Ее лицо преобразилось. Эта мысль, уже давно исподволь завладевавшая ее сознанием, неожиданно прорвалась наружу. Теперь она знала, что именно такое решение способно избавить ее от томительной скуки жизни. Там, вдали, ее ждет новый, совершенно отличный от этого мир. И, может быть, там ей удастся встретить мужчину, не похожего на всех прочих.

Ее ньюпортские кавалеры в растерянности наблюдали эту сцену, чувствуя, как рушатся их планы и надежды. Но Тиффани неожиданно вернулась к реальности.

— Смотрите! — воскликнула она, указывая на море. — Этой яхты я раньше не видела.

Ее поклонники, воспользовавшись предлогом прервать неловкую ситуацию, подошли поближе к Тиффани и обратили взоры к океану. Судно оказалось небольшой двухмачтовой яхтой, неторопливо рассекавшей волны, поднятые свежим ветерком, и все согласились, что она чужая в этих водах.

— Очень уж невелика эта яхта и такая невзрачная, — пренебрежительно заметила Тиффани, привыкшая к размерам и роскоши яхты Асторов «Курмахаль» или моргановского «Корсара».

— Она идет под британским флагом, — сообщил зоркий курсант из военно-морского колледжа.

— А, тогда все ясно, — радостно воскликнула Тиффани. — На яхте в поисках богатой невесты прибыл очередной нищий английский дворянчик. Ну, девушки, найдет ли он желаемое?

Те рассмеялись, а одна молодая леди потихоньку заметила:

— Молю Бога, чтобы Тиффани вышла замуж за англичанина, и тогда бы у них болела голова, а не у нас!

— Слишком многие американские наследницы крупных состояний выходят замуж за обедневших европейских аристократов, — недовольно заметила тетя Сара, всерьез приняв ироническое замечание Тиффани. — Такие браки забирают наших лучших невест. Приданое этих девушек в сумме уже превышает тридцать миллионов долларов. Когда Консуэло Вандербильт вышла замуж за герцога Мальборо, она увезла с собой два с половиной миллиона, герцогиня Робурт забрала еще два миллиона, леди Керзон — миллион, а ведь есть еще и множество других. Настоящая американка должна оставаться дома. Ей не следует ловиться на приманку дутых титулов.

— Но, тетя Сара, — тут же запротестовала Тиффани, — я ведь не «настоящая американка». Моя мать родом из Англии, к тому же из хорошей семьи.

Именно к такой мысли приучил ее отец, и пульс Тиффани участился, когда она подумала, что путешествие в Европу предоставит ей возможность поискать следы матери.

Разозлившись на свою оплошность, Сара ответила с излишней резкостью:

— Ты воспитывалась как американка. Но в любом случае это неважно, ведь на этой жалкой яхте не может быть никакого благородного англичанина.

— Конечно, но ведь сами по себе путешествия заграницу восхитительны, разве не так?

Настроение Тиффани вновь изменилось, и она лукаво взглянула на Фрэнка. Сегодня она была неизменно благосклонна к нему и, пожалуй, пришло время уничтожить радужный мыльный пузырь его счастья. Нельзя позволить, чтобы он вернулся домой с мыслью, что небезразличен ей. И Тиффани знала, как лучше уколоть его.

— Фрэнк расскажет нам что-нибудь о своем путешествии в Африку, не так ли? Вы так скромны во всем, что касается ваших приключений во время южно-африканской войны, а я уверена, вам есть о чем рассказать.

Солнце сияло по-прежнему, но для Фрэнка день померк: он не ожидал столь предательского удара от Тиффани. Ее жестокие коготки наносили гораздо более глубокие раны, чем она себе представляла.

Прошло почти три года, как Фрэнк Уитни вернулся из Южной Африки, однако никакими уговорами не удавалось добиться от него рассказа о тамошних событиях. Его молчание вызвало разные толки; должно быть, ему было что скрывать, особенно если учесть тот факт, что он отправился туда как внештатный корреспондент, но не написал ни строчки о войне. После неудачной попытки возобновить университетское образование, перед ним встала проблема выбора конкретного дела, решить которую помог Джон Корт, предложивший ему работу в своей компании. Отчасти на решение Корта повлиял тот факт, что именно он снабдил Фрэнка рекомендательными письмами к различным влиятельным людям в Южной Африке, а отчасти сочувствие к молодому человеку, поскольку он по себе знал, как легко можно потерять себя на африканских равнинах. Фрэнк принял предложение, ведь его единственным желанием было находиться поближе к Тиффани.

Большая часть общества уже забыла о войне в Южной Африке, но только не Тиффани, которая чисто инстинктивно умела находить у мужчин самое слабое место.

— Это совсем не интересно, — ответил он, предприняв слабую попытку улыбнуться. — Я уже говорил вам, что в конце концов все войны сводятся к политике, и это вовсе не такая захватывающая тема, как полагает большинство людей.

— Вот и расскажите, чтобы мы сами могли судить об этом, — безжалостно настаивала Тиффани. — Ну же, Фрэнк, держу пари, что вам есть чем похвастаться, только вы из скромности упорно не желаете поделиться с нами.

Ее фиалковые глаза смеялись. Фрэнк готов был пожертвовать всем за ласковый взгляд этих глаз, но они в ответ лишь насмехались над ним, видя его насквозь.

Ведь Тиффани прекрасно понимала, что дело вовсе не в его фальшивой скромности. Если б ему было чем похвастаться, он бы обязательно это сделал. Воцарилось смущенное молчание, а затем, достигнув своей цели, Тиффани нетерпеливо передернула плечами.

Пикник подходил к концу. Тиффани бросила скучающий, небрежный взгляд на океан. Британская яхта, направляясь к берегу, на мгновение оказалась перед ее глазами и скрылась за мысом. И Тиффани тут же выбросила ее из головы.

Глава вторая

Характер Рэндольфа проявлялся даже в его манере ходить. Держался он очень прямо, шаг его был короток для такого высокого мужчины, но тверд. Сразу было видно, что это человек, воспринимающий себя со всей серьезностью и почти никогда не расслабляющийся. Его походка выдавала человека осмотрительного и, как говорится, постоянно застегнутого на все пуговицы. Он обладал даром чувствовать хитросплетения жизни, но достигал этого, не погружаясь в ее гущу, а просто наблюдая через окна конторы или элитного клуба. И никакое буйное воображение не позволяло представить Рэндольфа на людях без галстука и пиджака.

Эти черты его характера проявились сразу же, как только Рэндольф, перейдя Уолл-стрит, в первый раз оказался в помещении «Корт Банка». Одним из принятых им решений был перевод бриллиантовой отрасли в элитную часть Пятой авеню и преобразование конторы на Уолл-стрит в банк.

Он вошел в свой кабинет и уселся за стол. Это был очень большой кабинет с внушительным столом, поскольку Рэндольф верил, что впечатление, произведенное на клиента, имеет огромное значение.

Даже в этот знойный и душный нью-йоркский полдень лицо и худое тело Рэндольфа, казалось, были невосприимчивы к жаре. Точно так же, как невозможно было увидеть его небрежно одетым, нельзя было представить его потеющим или совершающим иные, вполне естественные, но все же неблагородные отправления своего организма.

Создание банка было второй стадией хитроумного плана Джона Корта. Его родственники в Бостоне уже многие годы имели тесные связи с финансовыми кругами, и он понимал насколько перспективно банковское дело для достижения влияния, уважения и признания в обществе. Возможно, неосознанно стараясь компенсировать обстоятельства, окружающие рождение Тиффани, он решил, что банковское дело как раз и есть та солидная и респектабельная основа, необходимая для упрочения будущего его дочери. Однако полагая себя великим стратегом, он совместил этот свой шаг с идеями, касающимися и личной жизни любимой дочери. Он собирался передать контроль над банком человеку, которого выбрал будущим мужем Тиффани — Рэндольфу Корту, ее троюродному брату. Рэндольф был в полной мере наделен теми достоинствами, которые требовались Корту. К тому же он не проявлял чрезмерную проницательность, что было и вовсе замечательно, поскольку Корт полагал, что вовсе не обязательно быть слишком уж хитроумным, чтобы управлять банком. Он помнил, как где-то прочитал, что банкир должен быть прост, и если таким ему быть трудно, то это плохо.

Выбор на этот пост члена собственной семьи имел и другие преимущества. Корт предпочитая создать собственную династию, которая могла бы соперничать с великими семьями Нью-Йорка, чем породниться с одной из них. К тому же, хотя он и не собирался в этом признаваться, ему хотелось сохранить свою власть и влияние на Тиффани даже после замужества. Ни один зять, рассуждал он, не сможет игнорировать тестя, который дал ему все, что только может пожелать человек: Тиффани Корт в жены и собственный банк.

И в один прекрасный день, четыре года назад Джон Корт пригласил Рэндольфа на обед в большую, сияющую белизной и позолотой, столовую своего особняка на Пятой авеню с намерением просветить его относительно блестящего и великого будущего, которое его ожидает…

Рэндольф сидел за столом, слушая рассуждения Джона Корта о состоянии американской экономики, и ждал, когда же его дядя перейдет к делу. Он уже проявил качества, необходимые для начала его головокружительной карьеры — способность терпеливо выслушивать собеседника, делать собственные выводы и при всем том скрывать свое мнение под маской совершеннейшей невозмутимости.

Он учился на последнем курсе Гарвардского университета, но казалось, что на свет он появился сразу человеком зрелым и солидным. Высоким и очень худой, он был красив и непривлекателен одновременно. Черты его лица были словно высечены резцом скульптора: патрицианский нос и губы, тонкие и решительные. Белая словно бумага кожа буквально обтягивала скулы, и ее бледность еще сильнее подчеркивалась черными волосами и скучными, невыразительными, без проблесков какого-либо чувства или искорок юмора, темно-карими глазами. Было нечто зловещее в его ледяном самообладании и сдержанных манерах, нечто отталкивающее во внимательном взгляде темных глаз и длинных тонких пальцах, поигрывающих ножкой бокала для бренди.

— Имеется ряд данных, что некоторые банки будут расширяться. Собственно говоря, они уже расширяются, особенно те, что занимаются сельским хозяйством. Но заметь, — Корт многозначительно помолчал, — уж если я создаю банк, то вряд ли полем его деятельности будет сельское хозяйство.

Ну наконец то, подумал Рэндольф. Теперь он знал, зачем дядя пригласил его.

— Да, — без всякого выражения согласился он. — Слишком большая зависимость от одного сектора экономики может оказаться ошибкой, в особенности, если это сельское хозяйство, функционирующее в неподконтрольных обстоятельствах и подверженное всяким спадам. А в какой области бизнеса предпочли бы действовать вы?

— Рынок ценных бумаг. Полагаю, Ферст Нешнл Сити находится на верном пути. В основном он выполняет функцию биржевого регулятора и потому стал самым крупным в Америке страховым агентом правительства и корпоративных объединений. В настоящее время это самая выгодная сфера банковской деятельности в крупных городах.

— В этой области уже определились основные центры: Нью-Йорк, Чикаго и Сан-Франциско. — Рэндольф, как всегда, прокладывал свой путь с привычной осторожностью. — Думаю, первоначально вы ограничитесь только нашим штатом?

— Да. Как ты знаешь, Конгресс дал право соответствующим комиссиям штатов лицензировать банки и их деятельность, в результате чего банки могли действовать лишь в пределах одного штата. В 1844 году законодательное собрание штата Нью-Йорк постановило, что и управление банком должно находиться в этом же штате. Сейчас это «правило единства» больше не применяется, хотя и действует в ряде других штатов. Но некоторое время я все-таки намерен его соблюдать.

Английский экономист Уолтер Бейгот ратовал за ограничение банковской активности. Он говорил: «Банкир, живущий в своем округе, и проживший в нем всю жизнь, чье сознание неразрывно связано с нуждами округа, может надежно и эффективно вкладывать здесь деньги». В этом и есть суть проблемы. Хороший банкир дает «хорошие» ссуды, а хорошие ссуды — это те, которые возвращаются с прибылью.

Рэндольф слегка улыбнулся.

— Дядя Джон, без сомнения у вас хватит средств для основания банка. Да и, в конце концов, просто удивительно, сколь малых затрат это требует. Без всякого сомнения, гораздо меньше, чем думают непосвященные. Однако, управление банком совершенно отлично от добычи и производства бриллиантов. При всем моем уважении… у вас есть деньги, но обладаете ли вы необходимыми знаниями и опытом?

— Нет, — ответил Корт, — зато все необходимые качества есть у тебя.

После его слов настала тишина, как у постели умирающего.

— Да, — наконец согласился Рэндольф, — я был бы очень рад присоединиться к вашему предприятию.

Корта охватило легкое раздражение, вызванное сдержанностью, с которой его родственник принял столь замечательное предложение. Временами он, общаясь с Рэндольфом, ощущал отсутствие понимания и родственных чувств со стороны молодого человека. Но он не собирался сходить с намеченного курса. Банкир должен вызывать уважение и доверие, а вовсе не симпатию.

— Все необходимое уже делается, — заявил Корт, вставая, — поскольку я желаю, чтобы к тому времени, как ты закончишь университет, все было готово. Ну, а перед уходом ты, конечно, попрощаешься с Тиффани?



Не дожидаясь ответа, он повел Рэндольфа через лабиринт мраморных коридоров к музыкальной студии, откуда доносились слабые звуки рояля — Тиффани брала уроки музыки. Когда они вошли, Тиффани перестала играть и встала, приветствуя их с надменной серьезностью, более подходящей королеве, принимающей своих придворных, чем тринадцатилетней девочке, встречающей отца и кузена.

— Чудесная музыка, дорогая, — ласково сказал Корт.

Рэндольф поморщится. У него был прекрасный музыкальный слух, и потому мучения, которым Тиффани подвергала Шопена, казались ему чудовищными.

— Ты любишь музыку, Тиффани? — спросил он.

— Терпеть не могу.

И тебя тоже, говорили ее глаза. Тиффани чувствовала, что в ее кузене Рэндольфе отсутствует теплота и непосредственность. Ей всегда казалось, что он изучает ее как бы издали. Он оценивал ее, а Тиффани этого терпеть не могла. Она повернулась к отцу:

— И если ты считаешь, что эта музыка — «чудесная», то ты ничего в этом не понимаешь, заявила она тоном, который любой назвал бы бестактным, а Корт воспринимал как непосредственность. — Это кошмар, а виноват он, — она указала на учителя музыки, который тактично отошел к окну.

— Почему? — спросил Корт.

— Он отвратительный учитель, и я больше не желаю его терпеть.

— Тогда мы найдем тебе другого, — торопливо сказал Корт и жестом предложил побледневшему преподавателю выйти вместе с ним из комнаты.

Рэндольф бесстрастно слушал разговор. Ужасный ребенок, подумал он, испорченный, эгоистичный, с дурными манерами. Отец избаловал ее и не желает видеть, что растит в своем доме чудовище.

— Возможно, у этого человека есть семья, Тиффани. Ты подумала об этом прежде, чем столь бесцеремонно выставить его за дверь?

— Когда их увольняют, папа всегда выплачивает им в два раза больше, чем они могут заработать за год, — ответила она, безразлично пожимая плечами. На самом деле она не имела ни малейшего представления о том, как живут люди за пределами их особняка. Единственной целью ее поступка было не желание задеть или унизить учителя музыки, а намерение показать кузену, что она всегда добивается своего. Ей нравилось ощущение власти; нравилось заставлять отца «прыгать через обруч».

— Когда ты станешь старше, Тиффани, я думаю, ты поймешь, что существуют определенные нормы обращения с людьми, даже со слугами, — заключил Рэндольф.

— Мне наплевать, что ты думаешь.

— Тиффани! — Корт вновь вошел в студию, его резкий тон был настолько непривычен, что Тиффани и Рэндольф взглянули на него с удивлением.

— Что за отвратительная и совершенно непростительная грубость! Твой кузен Рэндольф добр к тебе и предан нашим интересам. Он желанный гость в моем доме, а в будущем я жду от него много большего. Немедленно извинись перед ним.

На лице дяди отражалась целая гамма чувств, и Рэндольф сразу сообразил, в чем тут дело. Вручение ему банка — только половина сделки. Вторая половина — Тиффани. Джон Корт мечтал о династии, которую Рэндольф должен был увековечить. Рэндольф знал, что это возможно. Финансовое предприятие, которое могло бы стать крупнейшим в Америке или даже в мире, династия, которая смогла бы соперничать с Ротшильдами, поставившими своих четырех сыновей во главе крупнейших банков Европы.

Он вновь посмотрел на Тиффани. Испорченная, эгоистичная девчонка с отвратительными манерами Все так, однако она обещала стать замечательной красавицей. Роскошные темные волосы и эти огромные фиалковые глаза на красивом лице через несколько лет станут неотразимыми. Она еще очень юна и, возможно, став постарше, переменится. Характер ее смягчится, и если с ней правильно обращаться, из нее получится прекрасная супруга, столь необходимая человеку его положения. И первое, что надо будет сделать, хладнокровно размышлял Рэндольф, это устранить разлагающее влияние отца.

Тиффани метнула на Джона Корта бунтующий взгляд, но лицо его было непреклонным. На этот раз он действительно рассердился.

— Мне очень жаль, кузен Рэндольф, я не хотела тебя обидеть.

— Я принимаю твои извинения, Тиффани, — тонкие губы Рэндольфа растянулись в некоем подобии улыбки.

Со вздохом облегчения Корт вновь повернулся к двери. И как только он отвернулся, Тиффани скорчила рожицу и показала Рэндольфу язык.

Рэндольф не обратил на это внимания. Он без колебаний принял не высказанное вслух предложение. Когда Тиффани исполнится восемнадцать, он женится на ней.


К 1904 году Рэндольф Корт проявил себя как превосходный банкир. Ему нравилось цитировать Бейгота, находя в высказываниях этого экономиста мысли, созвучные своим: «Страсть к приключениям лежит в основе торговли, но основой банковского дела являются осторожность, и я бы даже сказал, робость». Принимая решения в вопросе о ссудах, Рэндольф следовал политике другого своего идола, Джона Пирпонта Моргана, который основывался на характере заемщика. К «осторожности» и «характеру» Рэндольф добавил еще два принципа оценки просителя — «капитал» и «репутация». На этом и основывалась вся его деятельность.

Он смог создать хорошо сбалансированный пакет инвестиций, который мог уравновесить различные займы, некоторое количество краткосрочных займов для притока наличности и долговременные займы для получения прибыли. Он совершил маневры, позволившие «Корт Банку» получить контроль над компаниями, переживающими трудности, затем реорганизовал эти компании, выпустил новые акции и ввел себя в совет директоров. Хотя он был еще очень молод, его таланты получили признание. Сам Джон Пирпонт Морган включил «Корт Банк» в число финансовых компаний, допущенных к контролю за деловой и политической жизнью Америки.

Когда Рэндольф пришел в этот бизнес, от депрессии 1890-х годов не осталось и следа. На рубеже столетий Америка наслаждалась ростом богатства и силы. Национальная экономика оживала после длительного застоя. Цены росли. Увеличившийся приток капитала и сырья стимулировал интенсивное развитие производства. Но Рэндольфа в первую очередь интересовал стремительный рост американских городов. Скажем, число жителей Нью-Йорка возросло с двух миллионов в 1880 году до почти трех с половиной миллионов в 1900. Он хорошо понимал, что подобный прирост населения неизбежно потребует развития инфраструктуры города — начиная от транспорта, воды, газа и электричества до строительства очистительных систем, причалов и дорог. Когда распределялись контракты и право участия в подрядах на эти работы, Рэндольф приложил все силы, чтобы «Корт Банк» оказался на передовых позициях.

К тому же он понимал, что пришла эпоха синдикатов. Рождались огромные корпорации, которые доминировали в определенных отраслях, таких как сталелитейная, чугунолитейная, железнодорожная, угледобывающая, табачная, нефтяная и энергетическая и их комбинации укрепляли позиции задумывавших их людей. Два процента населения Америки владели шестьюдесятью процентами национального богатства — и в эти два процента входили Корты. Рэндольф жаждал богатства, но еще больше он мечтал о власти и влиянии, которые деньги давали людям. Банковское дело было идеальным механизмом для удовлетворения его амбиций, ведь давая или не давая ссуды, банкир решает, кто добьется успеха, а кто потерпит поражение.

Для Рэндольфа мечта Джона Корта о династии была вполне естественной. «Фамильный банковский бизнес, переходящий от отца к сыну», — всплыло в его памяти высказывание Бейгота. Большинство крупнейших американских банков находились под впечатлением его идеи об отце-основателе, и Рэндольфу приятно было думать, что его влияние протянется в далекое будущее, переходя от одного поколения к другому.

Но существование династии зависело еще и от Тиффани, а именно она являлась тем фактором, который не желал действовать в согласии с выстроенными Рэндольфом и Джоном Кортом планами.

Рэндольф прервал работу и нахмурился, недовольный, что в его голову пробрались мысли о Тиффани. Ее красота превзошла все ожидания, но она по-прежнему оставалась дикой, эгоистичной и испорченной девчонкой. Ей был нужен контроль, твердая рука… Кулаки Рэндольфа сжались, на скулах заходили желваки. Тиффани необходимо подчинить его воле, подчинить физически и интеллектуально. Иногда, когда она с ненавистью смотрела на него своими прекрасными глазами или же грубо с ним разговаривала, его буквально сжигало желание ударить ее, даже избить, и тем привести в полную покорность. Лишь пару недель назад, накануне своего отъезда в Ньюпорт, она вновь дала ему повод для подобного чувства.


Это случилось жарким и солнечным воскресным утром, но Рэндольф не соблюдал «день седьмой». Он рано встал и сразу же отправился в свой кабинет в особняке Кортов, прервав работу лишь для того, чтобы принять двух клиентов, в этот день уезжавших из Нью-Йорка и принесших ему на подпись документы. Важность сделки была столь велика, что Рэндольф снизошел и самолично проводил обоих до парадных дверей. Закрыв за ними дверь, он обернулся и увидел, что по лестнице спускается Тиффани. При ее виде Рэндольфа охватил холодный гнев, но одновременно ему стало жарко от желания.

На Тиффани была лишь ночная рубашка цвета шампанского, а сверху было накинуто неглиже из той же ткани, оставленное не застегнутым, так что оно развевалось при ходьбе. Тонкая ткань, ниспадая легкими складками вокруг ее дивного тела и длинных ног, почти полностью открывала грудь и жемчужную прозрачность плоти. Она взглянула на Рэндольфа, не удостоив его даже словом, и прошла в утреннюю гостиную. Потягивая кофе, она лениво зевала.

Рэндольф в бешенстве стиснул сухие пальцы. Когда он вошел в комнату, Тиффани бросила на него пренебрежительный взгляд.

— Ты выглядишь так, словно встал с рассветом, — презрительно заметила она. — Прямо-таки трудолюбивый бобер! Надо думать, ты стараешься произвести впечатление на папу своим усердием?

Она обращалась с ним как со слугой, а не… впрочем, в данный момент Рэндольфа занимало совершенно иное.

— Как ты посмела спуститься вниз одетая, как… точнее вовсе неодетая?!

— Посмела? Я смею, потому что это мой дом и я делаю то, что хочу!

— Тиффани, я только что проводил до дверей двух клиентов банка, мужчин. И если бы ты спустилась с лестницы пятью секундами раньше, они бы тебя увидели!

— А разве на меня нельзя смотреть?

Рэндольф облизнул губы. Ее красивое тело вновь приковало к себе его взгляд. Понимает ли она, до чего привлекательна и как провокационны ее слова? Он знал, что Джон Корт позаботился, чтобы она сохранила полное невежество относительно некоторых аспектов бытия, так что, возможно, все эти насмешки и издевательства, приводящие в бешенство Рэндольфа, для нее были вполне естественны и безобидны.

— Дело не в этом, — наконец выдавил он.

— Ведь папа часто выходит к завтраку в халате. По-моему, дело в том, что для мужчин правила одни, а для нас другие. Как всегда! Но в любом случае, все это чепуха! Никто меня же видел.

— Я видел.

— О, ты! Ты не в счет.

Ярость и страсть кипели в его душе, поочередно сменяя друг друга, поднимая невидимую волну насилия… Не в счет? Боже, ну он ей покажет… Он с трудом взял себя в руки.

— Вот здесь ты ошибаешься, дорогая, — нарочито спокойно произнес он. — Серьезно ошибаешься.

— Повторяю, это мой дом и я буду делать то, что мне нравится. А если тебя это не устраивает, ты можешь убираться. Ничто не будет мне так приятно, как навсегда избавиться от твоего общества.

Она вышла, хлопнув дверью, оставив его в смятении чувств. В этот миг он ненавидел ее за ту темную страсть, что охватила его и чуть было не вырвалась на свободу, и был полон отвращения к себе за то, что желал ее до безумия. Тиффани посмела вывести его из себя — но ненадолго. Вскоре он поговорит с нею об их браке, и уж тогда он ей крылышки обрежет! Ее отношение к нему не такое уж серьезное препятствие для его планов. В конце концов, Тиффани издевалась над всеми мужчинами. А если не удастся ее убедить, Рэндольф найдет способ подчинить ее силой…

— Извините, мистер Корт, но вас хочет видеть мистер Элленбергер.

Рэндольф мгновенно вернулся к действительности и с раздражением взглянул на клерка, рассерженный, что его застали врасплох.

— Элленбергер? Я не знаю этого человека, была назначена встреча?

— Нет, сэр, но он утверждает, что это очень важно.

Рэндольф взглянул на визитную карточку, переданную ему клерком:

Антон Элленбергер

компания «Брайт Даймондс»

Хэттон-Гарден, Лондон

— Вы сообщили мистеру Элленбергеру, что я не имею никакого отношения к компании «Корт Даймондс»?

— Он знает это, сэр, но все же настаивает, что хочет видеть именно вас.

— Хорошо. Я уделю ему десять минут перед встречей с мистером Джоном Кортом.

Антон Элленбергер выглядел безукоризненно: покрой костюма, прическа и усы, манеры, но при этом ничего хоть сколько-нибудь примечательного. Он был среднего роста, волосы каштановые, лицо приятное, хотя и не красавец. При первом же взгляде на него к Рэндольфу снова вернулось раздражение. Да ведь этот человек просто клерк, не больше.

— Не представляю, что я могу для вас сделать, мистер Элленбергер. Мой дядя Джон Корт сам контролирует нашу компанию по продаже бриллиантов, а я управляю банком.

— Я осведомлен об этом, мистер Корт. Более того, я появился здесь не в связи с бриллиантовым бизнесом. Я нахожусь здесь для сноса ограждений и наведения мостов, говоря метафорически, — его речь была так же аккуратна, как и его внешность, но в произношении проглядывал немецкий акцент. — Я имею в виду неприязнь, существующую между моим работодателем и вашим дядей.

Рэндольф не имел ни малейшего представления, о чем ведет речь собеседник, но его интерес сразу же возрос.

— Мистер Брайт сам говорил вам об этом? — осторожно спросил он.

— Сэр Мэтью, — мягко возразил Элленбергер, — не из тех людей, что доверяют окружающим. Нет, все дело не в том, что он говорил, а в том, как он избегает всяких упоминаний о Джоне Корте и раздражается, когда при нем произносят это имя. Вот что обнаруживает истинное положение дел. К тому же, хотя сэр Мэтью и мистер Корт были партнерами в Кимберли и до сих пор сохраняют тесные связи с «Даймонд Компани», я заметил, что все сделки между ними проводятся через третьих лиц.

Рэндольфу всегда казалось странным, что его дядя не поддерживает непосредственных контактов с «Даймонд Компани», но относил это за счет его нежелания выезжать за границу. Но, возможно, истинной причиной действительно было его нежелание встречаться с Мэтью Брайтом.

— Все это звучит весьма занимательно, мистер Элленбергер, но я не понимаю, какое отношение это имеет к вам или ко мне.

— Как я уже сказал, я навожу мосты. Настанет день, когда вы будете управлять «Корт Даймондс», и тогда…

Стук в дверь прервал разговор.

— В свое время мы продолжим эту тему, — объявил Рэндольф поднимаясь. — В этот час ко мне всегда приходит дядя, чтобы, как президент, подписать документы и утвердить сделки.

— Какое счастливое совпадение, — невозмутимо заметил Антон.

Пока Рэндольф знакомил Джона Корта и посетителя, шестеренки и колесики его мозга лихорадочно крутились. Какое тут, к черту, совпадение! Неожиданно он понял, и эту уверенность ничем нельзя было поколебать, что Элленбергер знал распорядок дня семьи Кортов. Потрудился выяснить. А к Рэндольфу он прежде всего пришел потому, что за тем было будущее. Он мог надеяться, что Рэндольф оценит его тактику. Наблюдая за реакцией дяди на название «Брайт Даймондс», Рэндольф нашел и третью причину — Элленбергер хотел встретиться с Джоном Кортом, а в «Корт Даймондс» он очевидно не был бы допущен. И чем больше Рэндольф размышлял о стратегии Антона Элленбергера, тем больше убеждался в его незаурядности.

— Как поживает сэр Мэтью? — напряженно спросил Корт.

— Замечательно, — непринужденно ответил Антон. — Вообще-то в настоящий момент он очень занят — смерть Сесиля Родса два с половиной года назад поставила его во главе «Даймонд Компани», и потому у него остается мало времени на что-либо другое.

Было ясно, что Корт взволнован, но старается быть вежливым.

— Ах да, бедный Родс! Ведь он был сравнительно молод. Надо думать, его замучили до смерти своими матримониальными приставаниями сумасшедшие иностранные принцессы.

Он сам понял, что эти его слова прозвучали некстати, и сменил тему:

— Вас послал сэр Мэтью?

— Напротив. Он не знает, что я обратился к вам. Я просто очень хотел познакомиться с одним из самых выдающихся бриллиантовых магнатов нашего времени.

И Антон учтиво поклонился Корту.

А еще для того, чтобы выяснить, так ли сильна неприязнь на этой стороне Атлантики, как она сильна в Англии, подумал Рэндольф, и ответ на вопрос был очевиден. До чего же ловок этот Элленбергер!

— И как давно вы работаете на Мэтью?

— По рождению я немец, но еще в юности я начал заниматься бриллиантами в Амстердаме. Там я встретил сэра Мэтью и мне очень повезло, что я был приглашен работать в его компании. Его бывший управляющий Рейнольдс ушел в отставку, а после смерти во время войны в Южной Африке лорда Николаса Грифтона сэр Мэтью нуждался в человеке, который мог бы управлять его лондонской конторой.

Корт кивнул и немного помолчал, погрузившись в воспоминания о Николасе.

— Вам нравится работать у сэра Мэтью? — спросил Рэндольф, внимательно наблюдая за выражением лица Элленбергера. Он был уверен, что этот человек не скажет ничего лишнего и незначительного; каждое его слово должно было нести определенный смысл.

Элленбергер повернулся и взглянул Рэндольфу в глаза.

— Сэр Мэтью самый выдающийся предприниматель из всех, кого я когда-либо знал. У него удивительные способности к заключению выгодных сделок, и в то же время основательные познания в производстве бриллиантов. Мне очень повезло, что я мог учиться у него.

Его глаза слегка заблестели, и он улыбнулся.

Учиться у него, а потом заставить эти знания работать на себя. Рэндольф это прекрасно понимал. Когда Антон Элленбергер будет готов заняться собственным бизнесом, он покинет «Брайт Даймондс», и вот тогда связи с «Корт Даймондс» и «Корт Банком» будут весьма кстати. Рэндольф медленно кивнул и в свою очередь улыбнулся. Эта тактика была достойна его самого, а Рэндольф не мог дать более высокую оценку.

— Я передал ему все свои знания о бриллиантах, — резко заметил Корт, — но деловая хватка у него от природы, к тому же отшлифована Родсом и Бейтом. А теперь ученик превзошел мастеров — лишь Мэтью мог действовать с такой быстротой и эффективностью, как он сделал это в вопросе с шахтой «Премьер».

В 1902 году в Трансваале неподалеку от Претории были открыты новые месторождения алмазов. Когда начались разработки, количество и качество камней потрясло и взбудоражило рынок бриллиантов. Это обеспокоило «Даймонд Компани», которая в интересах стабильности цен всегда старалась регулировать добычу и продажу алмазов по всему миру. Проблему создавала не только удаленность шахты «Премьер» от промышленного центра Кимберли, но и поведение Томаса Куллинана, ее владельца, который отказывался от каких-либо переговоров.

Для разрешения сложившейся ситуации в Преторию отправились два старших директора «Даймонд Компани» Мэтью Брайт и Альфред Бейт. Они должны были лично осмотреть шахту и действовать согласно обстоятельствам. Однако результаты их поездки оказались совершенно неожиданными. С Альфредом Бейтом случился удар. Мэтью от имени «Брайт Даймондс» купил акции в новом предприятии и занял место в совете директоров.

— Шаг был удачным, — согласился Антон — и я могу вас заверить, что сэр Мэтью намерен использовать свое влияние на Куллинана, трансваальское правительство и прочих держателей акций с тем, чтобы установить разумную политику продаж.

— Надеюсь, он добьется своего, — напряженно ответил Корт. — И дело не в том, что добыча в «Премьер» слишком велика, но ведь они нашли небывало много камней более 100 каратов. Тем не менее, если кто и может решить эту проблему, так это Мэтью.

Память Корта унеслась на двадцать лет назад, и он услышал голос Мэтью: «Бриллианты требуют самого деликатного обращения. Им нужны руки, которые либо придержат их, либо, при необходимости, выпустят в свет. И вот чего я хочу, Джон, чтобы именно моя рука лежала на вентиле». Что ж, Мэтью достиг своей цели, хотя отчасти его успех объяснялся тем, что он попросту пережил титанов этой отрасли.

— Очевидно, вы испытываете огромное уважение к сэру Мэтью, мистер Корт. Когда в следующий раз вы будете в Лондоне, вы сможете лично дать понять ему это.

Рэндольф мысленно усмехнулся. Элленбергер делал последнюю попытку наладить взаимоотношения этих двух людей в расчете на поддержку, которую он сможет получить в будущем от «Корт Даймондс».

— Ничто не заставит меня вновь встретиться с Мэтью Брайтом, — со сдержанным напряжением ответил Корт.


Вернувшись домой, Джон Корт зашел в пустующую спальню Тиффани. Через несколько дней он увидится с ней в Ньюпорте, но, пока ее не было рядом с ним, он любил сидеть здесь, вдыхая слабый аромат ее духов, создающий впечатление ее присутствия. А сегодня у него была особая причина желать хотя бы иллюзии ее общества… Мэтью…

Судьба Джона Корта выделяла его среди других бриллиантовых магнатов. От неплохого, но, в общем-то, ничем не примечательного геолога, разъезжавшего по Южной Африке в поисках знаний, а не богатства, осталась лишь внешняя оболочка. Его характер, когда-то спокойный и уравновешенный, претерпел сильные изменения под влиянием динамичного, разностороннего и амбициозного Мэтью Брайта. Но не только в бизнесе Корт играл вторую скрипку в дуэте со своим более ярким партнером. У него появилась патологическая склонность влюбляться в женщин Мэтью — о чем он сожалел и из-за чего презирал себя, пока однажды случайная кратковременная связь с Энн Брайт в Кимберли не принесла ему Тиффани.

История, которую Джон Корт рассказывал о своем браке, была ложью. Тиффани была незаконнорожденной. Она была дочерью леди Энн, первой жены Мэтью Брайта.

Прекрасно зная, что беременность Энн не могла быть отнесена на его счет, Мэтью не пожелал признать ребенка и Энн уехала из Кимберли, чтобы втайне родить в Кейптауне. Ее служанка Генриетта сразу же после родов передала дочь Джону Корту, который увез Тиффани в Америку.

Он не сожалел о случившемся. Джон Корт очень любил Энн и сочувствовал ей из-за ее полной заброшенности в доме золотоволосого красавчика-мужа. Но еще больше он обожал свою дочь, придававшую смысл его жизни. Однако он жил в постоянном страхе, что кто-нибудь — общество, семья и в особенности Тиффани — сможет узнать правду.

Он с тревогой посмотрел на столик у ее кровати, но, конечно, портрета ее матери не было — Тиффани везде возила его с собой.

Едва научившись говорить, Тиффани начала задавать вопросы о матери, и для утоления ее любопытства Корт придумал романтическую сказку. Он рассказывал ей об английской леди из хорошей семьи, «похожей на принцессу», которая испытала много несчастий до того, как он встретил ее в Кейптауне, одинокую и без гроша в кармане. Тиффани никогда не надоедала эта сказка. Он рассказывал ее вновь и вновь и каждый раз испытывал чувство вины за обман. То, что его ложь укореняется и растет, вызывало у него гнетущие опасения. Что же до портрета, то в нем не было ничего общего с Энн. Это было изображение неизвестной молодой женщины с темными волосами. Но Тиффани вцепилась в него как в талисман, и постепенно портрет начал становиться олицетворением всего неправильного в их взаимоотношениях. Он стал символом излишнего попустительства Корта капризам дочери, его стараний доставить ей удовольствие любой ценой. Ведь из-за того, что девочка была лишена матери, он решил, что она ни в чем не будет нуждаться.

— Что ты хочешь ко дню рождения? — спросил он, когда ей исполнилось десять лет. Это был не праздный вопрос, ведь Тиффани имела все, что можно было иметь за деньги. — Может быть, бриллианты для бриллиантовой принцессы Америки? — поддразнил он.

При слове «принцесса» глаза Тиффани обратились к миниатюре ее так называемой матери, заключенной в простую золоченую рамку.

— Я хочу бриллианты для мамы — красивую бриллиантовую рамку для ее портрета.

Корт вздрогнул, но вынужден был подыгрывать обману, который слишком далеко зашел, чтобы можно было остановиться.

— Замечательно, — согласился он. — Рамку сделает лучший ювелир Нью-Йорка, а когда мы пойдем выбирать камни, я покажу тебе чудесный бриллиант, в честь которого ты была названа.

В знаменитом магазине на Юнион-сквер их принял сам хозяин — Чарльз Тиффани и лично принес сияющий бриллиант «Тиффани», который был самым большим желтым бриллиантом в мире и который был найден Кортом и Мэтью в их шахте в Кимберли. Девочка очень осторожно взяла его в руки. При всех своих недостатках, она уважала чужую собственность и обладала инстинктивным пониманием всего редкого и прекрасного. Но в данном случае это был не совсем подходящий момент для любования красотой драгоценного камня — ведь в глазах Тиффани все бледнело по сравнению с портретом матери.

Для миниатюры была сделана золотая филигранная рамка, в которую были вкраплены бутоны и раскрывшиеся цветы роз из великолепных бриллиантов.

Технически работа была выполнена замечательно, однако некоторая сдержанность мистера Тиффани давала основания предполагать, что он не уверен в высоких художественных достоинствах этого творения.

Но Тиффани Корт не было никакого дела до вкуса ювелира. Ей было десять лет и она, как могла, чтила память матери. И когда Корт увидел восторженное лицо дочери, он ощутил, как в нем нарастает паника. Помоги мне, Господи, чтобы она не узнала правду о своем рождении!

Сегодня он вновь испытал эту панику и в который уже раз мысленно обратился к тем немногим людям, посвященным в его тайну. Энн умерла десять лет назад, давая жизнь еще одной дочери. Следовательно, остаются Мэтью и Генриетта. Генриетта, должно быть, после смерти Энн более не служит у Брайтов… Глаза Корта сузилась. Был один человек, который мог заподозрить правду. Это был бур Дани Стейн, которого Корт знал в те далекие времена на полях Кимберли, когда Дани был маленьким мальчиком. В прошлом году они встретились в Претории, и Корт до сих пор содрогался при этом воспоминании.

Когда-то Корт любил сестру Дани, Алиду, но та — как всегда — выбрала Мэтью, она трагически умерла при преждевременных родах. Когда Тиффани спросила, как звали ее мать, имя «Алида» само собой сорвалось с его губ. В результате этой оплошности у Тиффани возник интерес к Дани, который отвел ее на свою ферму, чтобы показать портрет сестры. Вне себя от тревоги из-за исчезновения дочери, Корт примчался вовремя, чтобы спасти ее… от чего спасти? Чего хотел Дани? Все, что зная о нем Корт, заключалось в следующем — хорошенький мальчик превратился в дикого фанатика, бешено ненавидящего Мэтью Брайта и всех иностранцев или ютландеров, выкачивающих из его страны богатства недр. Дани винил Мэтью в смерти сестры, отца, приемной матери и за потерю своих прав на алмазные участки. Хотя Корт и поклялся, что никогда больше не заговорит с Мэтью, он все же решил передать предупреждение об угрозах Дани через третьих лиц. В Дани была какая-то пугающая злоба, однажды он подстерег Энн с ножом, набросился на нее и тяжело ранил. Но именно ему Корт представил Фрэнка Уитни, когда молодому журналисту потребовался контакт с людьми, способными изложить бурский взгляд на войну.

Корт вздохнул. Даже если Дани догадывается, кто мать Тиффани, вряд ли он когда-нибудь вновь встретится со своей племянницей. Нет, опасность исходила от Мэтью, именно Мэтью был виновен в том, что Корт отступил от одного из обязательных атрибутов светской жизни. Он не купил яхту и не совершил круиз по Европе, чем баловали себя другие аристократы. Он не мог рисковать и не хотел, чтоб Тиффани и Мэтью встретились лицом к лицу.

Но у Тиффани по ту сторону Атлантики были сводные брат и сестра — Филип и Миранда Брайт, дети Мэтью и Энн. Они представляли меньшую угрозу, так как трудно было вообразить, чтобы они знали о существовании своей американской сестры. Но когда Корт думал о них, он ощущал тревогу и неясное ощущение опасности, причину которых не мог ни понять, ни определить.

Он не понимал, что опасность исходит от него самого, от его слепой отцовской любви. Потакая малейшим прихотям и причудам девочки, а позднее девушки, Джон Корт вылепил характер избалованный и своенравный. Лишь старая нянька Тиффани предчувствовала беду. Она строго осуждала его постоянные уступки прихотям своей подопечной. «Мисс Тиффани на дурном пути, — говорила она сама себе, — потому что однажды ей захочется иметь нечто такое, что просто невозможно будет получить».

Глава третья

— Но, Фрэнк, — произнесла Тиффани тоном, которого тот всегда боялся. — Я хочу пойти.

— Бесполезно просить, — ответил он со всей твердостью, на которую только был способен. О Господи, ну почему Тиффани, подслушавшая их разговор, вбила себе это в голову? Это просто безумие. — Я уже сказал вам, что девушек туда не допускают.

Глаза Тиффани сияли. Вечеринка на яхте, куда не допускают девушек — это было непреодолимое искушение.

— Я могу одеться мужчиной. Вы одолжите мне костюм. Мы ведь почти одного роста.

В воспоминаниях Фрэнка возник образ Елены, родственницы Дани Стейна. Она носила мужской наряд во время рейда их отрада в ходе англо-бурской войны. В этой одежде ее нельзя было отличить от мужчины. Но женственную наружность Тиффани мужской костюм скрыть не мог. Он покачал головой:

— Не глупите! Вас разоблачат в десять секунд.

— Но я лишь несколько минут посмотрю со стороны в дверь или окно. И я ни с кем не буду разговаривать.

— Ни за что!

В ее голосе появились чуть ли не умоляющие нотки:

— Пожалуйста, Фрэнк, — просила она, касаясь пальцами его руки. — В субботу приезжают папа и Рэндольф, а вы возвращаетесь в Нью-Йорк. Это последний шанс вместе повеселиться.

— Нет, — в отчаянии ответил Фрэнк. — Надеюсь, вы понимаете, что сделает со мной ваш отец, если узнает об этом?

Тиффани убрала руку.

— Если вы не возьмете меня, — ледяным тоном объявила она, — я больше никогда не перемолвлюсь с вами ни единым словом.

Он смотрел на нее в полном ошеломлении, понимая, что она вполне способна выполнить угрозу. Потеря работы уже казалась ему менее страшной утратой.

— Хорошо, — наконец произнес он, — но всего один взгляд, а потом я отвезу вас прямо домой.

Она торжествующе рассмеялась. С Фрэнком, как и с ее отцом цель достигалась по одной и той же отработанной схеме. Она подводила разговор к моменту, когда им уже казалось, что она готова отступиться, и предъявляла ультиматум. И она собиралась остаться на вечеринке так долго, как ей заблагорассудится.


— Надеюсь, никто вас не хватится, — нервно заметил на берегу Фрэнк.

— В это время вряд ли кто-нибудь осмелится заглянуть в мою комнату.

На самом деле Тиффани вовсе не тревожилась, что их эскапада может выплыть наружу. И ее ничуть не беспокоило, чем подобная история может закончиться для Фрэнка.

В темноте молодой человек не мог разглядеть, хороша или нет маскировка Тиффани. Она была одета в его темный костюм, белую рубашку и темный галстук, а волосы были спрятаны под соломенным канотье. Она постоянно спотыкалась, так как ботинки Фрэнка оказались слишком большими и тяжелыми. Фрэнк невольно усмехнулся, наблюдая за ее неуклюжей походкой. Однако же его веселье быстро прошло, когда он увидел сияющую огнями яхту, стоявшую на якоре в заливе неподалеку от берега. Он был уверен, что яхта будет находиться далеко от берега, чтобы шум вечеринки не был слышен жителям Ньюпорта. Он сказал Тиффани, что девушек на подобные мероприятия не приглашают, но проблема заключалась в том, что туда не приглашали приличных девушек. Яхта с компанией американских аристократов на борту прибыла из Нью-Йорка. Подразумевалось, что на этой вечеринке мужчины могут вдоволь развлечься в узком кругу, забыв на короткое время о морали и соблюдении приличий.

К облегчению Фрэнка лодочник не обратил ни малейшего внимания на Тиффани, спускающуюся в шлюпку, а когда они добрались до яхты, девушка легко и непринужденно поднялась по веревочному трапу. Но теперь, когда они стояли на ярко освещенной палубе, опасность разоблачения вновь стала реальной. Фрэнк потянул Тиффани в тень, и, двигаясь по палубе быстро и бесшумно, подвел ее к окнам большого салона.

— Только одну минуту, — распорядился он, — а затем я отвезу вас домой. Мы скажем лодочнику, что вам стало дурно.

Тиффани не слушала. Ее глаза, ставшие огромными, словно блюдца, не могли оторваться от происходящего внутри. Она никогда не видела ничего подобного, но даже на расстоянии, через оконное стекло, смогла ощутить атмосферу салона — раскованную и утонченно порочную.

Сам по себе салон не был чем-то необычным, хотя яхта недавно была перестроена по последнему слову техники: было установлено даже электрическое освещение. И мужчины были знакомы — Тиффани узнала некоторых из них. Однако на них были вечерние костюмы и они сидели с непокрытыми головами, так что она с сожалением поняла, что не сможет войти внутрь, ведь ее шляпа будет выглядеть крайне неуместно. Но что-то в выражении их лиц лежало за пределом жизненною опыта Тиффани. Она видела их расслабленные, доверительные улыбки, откровенные взгляды и вольные жесты, слышала громкие шутки и несдержанный смех. И девушки… Красивые девушки в смелых нарядах с низким вырезом, которые курили, пили и прижимались к своим спутникам. За столиками шла карточная игра, а в центре салона крутилась рулетка.

Тиффани жадным взглядом впитывала эту картину, каждую ее деталь, отзываясь на все увиденное сердцем душой и телом. Она стремилась в этот мир от нудных светских приемов и уроков бриджа! Люди в салоне жили, по-настоящему жили, но ее не допускали в эту жизнь, потому что она была девушкой. Она поняла, что эти женщины не леди, но ей нравилась их раскованная манера держаться. Тиффани, вспоминая скуку и фальшь светского общества, не могла осуждать мужчин, оказавших им предпочтение.

Ее захлестнуло чувство обиды и зависти, готовое прорваться наружу.

Фрэнк потянул ее за локоть.

— Нет-нет, подождите, — прошептала она. — Еще немного, пожалуйста!

И тут она увидела Рэндольфа.

Сначала она решила, что ошиблась. Он должен был прибыть в Ньюпорт лишь на следующий день вместе с ее отцом. И уж, конечно, его участие в подобных сборищах трудно было представить. И все же это был Рэндольф. Рядом с ним сидел незнакомый мужчина и две девушки. Вдруг Тиффани увидела, как рука спутника Рэндольфа скользнула в вырез платья одной из девушек и принялась ласкать ее грудь. Увлеченная, почти загипнотизированная, Тиффани увидела, как Рэндольф накрыл своей холеной рукой руку второй девушки и наклонился к ней. Он хочет поцеловать ее, подумала Тиффани и ощутила странное возбуждение и смущение.

Рэндольф с силой прижал к себе девушку, и Тиффани вздрогнула точно так же, как и та. Рэндольф не поцеловал ее, он укусил девушку в шею да еще так сильно, что его зубы оставили на коже красную метку. Девушка резко отпрянула, на ее лице появилось выражение страха и боли. Тиффани тоже испугалась, испугалась неестественной белизны лица и губ Рэндольфа, странного блеска его темных глаз, зла, которым, казалось, он весь светился. И в этот момент он повернулся к окну.

Тиффани отшатнулась и бросилась бежать. Она не знала, видел ли ее Рэндольф, она лишь хотела оказаться как можно дальше от этой сгустившейся, всепроникающей атмосферы зла и порока. Ничего не замечая вокруг, даже не слыша за собой шагов Фрэнка, она быстро перелезла через поручни у борта яхты. Тиффани била дрожь, ноги казались ватными, а тяжелые неуклюжие ботинки тянули вниз по трапу, едва не сваливаясь при каждом шаге. Она так спешила покинуть яхту, словно речь шла о спасении, и лишь внизу заметила, что шлюпки нет. Лодочник вернулся на берег за новыми гостями.

Судорожно вцепившись в трап, задыхаясь от страха, Тиффани чувствовала, что ее колени подгибаются от предательской слабости. Над собой она увидела встревоженное лицо Фрэнка, перегнувшегося через борт, но не могла и пальцем шевельнуть. Впервые в жизни Тиффани была так сильно ошеломлена, что не могла сообразить, как надо действовать. Она повернула голову и посмотрела на океан, скрытый ночной тьмой, и тут в горле у нее пересохло. Громадная яхта, возникшая словно ниоткуда, двигалась прямо на нее.

Именно неожиданность и бесшумность ее появления поразили Тиффани. Призрачно скользя по воде под всеми парусами, яхта казалась жутким эфемерным видением, явившимся из другого времени и пространства. Она подошла так близко, что Тиффани в панике бросилась вверх по трапу, но ее тяжелые ботинки заскользили по ступенькам. С громким всплеском Тиффани рухнула в океан.

Ужас от погружения в холодную воду прояснил ее сознание. Когда на мгновение ее лицо оказалось на поверхности, она успела крикнуть: «Фрэнк, я не умею плавать!», после чего вновь начала погружаться. В следующий раз, когда она вынырнула, задыхаясь и отплевываясь от воды, то услышала громкие тревожные крики. Но, к ужасу, течение тащило ее прочь от яхты. Спасательный пояс с шумом упал на воду в нескольких футах от нее, но как ни старалась, она не могла до него дотянуться. Ее опять потащило вниз. «Чертовы ботинки, — в ярости подумала она, — я должна от них избавиться!» И она стала дергать ногами, отчаянно стараясь сбросить тяжелую обувь. Вода захлестывала ее лицо. Она попыталась позвать на помощь, но снова погрузилась под воду и потому могла лишь думать: Я не хочу умирать, не хочу! Тиффани барахталась, яростно колотя по воде руками и ногами, отказываясь признать поражение, когда вдруг сильные руки крепко обхватили ее. Она почувствовала, что ее поднимают на поверхность. С неправдоподобно прекрасным чувством облегчения она ощутила дуновение ветра на своем лице, открыла рот, выплевывая воду, и торопливо задышала.

Руки по-прежнему обнимали ее так, чтобы лицо Тиффани было над водой, и она перестала барахтаться, доверяясь неизвестному спасителю, но тут звучный голос произнес над ее ухом:

— Сможешь забраться на трап?

Вместо ответа она потянулась к ступенькам — как хорошо, что удалось сбросить ботинки! — но тут же замерла, сообразив, что это не тот трап. Подняв голову, она убедилась, что это действительно другая яхта — паруса свободно трепыхались, но, несомненно, это был тот самый «корабль-призрак», что так напугал ее, и который теперь стоял в дрейфе.

Подняться наверх оказалось гораздо труднее, чем она ожидала. Ее одежда намокла и отяжелела, руки и ноги казались чужими, ее сотрясала крупная дрожь. Она сжала зубы, заставляя себя продолжать попытки, но в этот момент голос произнес: «Давай, парень!» и ее вытащили на палубу. Она чуть не рухнула без сил, но решила, что никто здесь не ожидает от нее подобной слабости, и, пошатываясь, устояла на ногах. Мужчины вокруг пялились на нее, открыв рты, и Тиффани вспомнила, что потеряла шляпу и ее волосы рассыпались по плечам.

— Превосходно, сержант!

Ее спаситель поднялся на палубу и хлопнул одного из мужчин по спине.

— Великолепная демонстрация морского искусства! Полагаю, ты смог бы развернуть яхту и на шестипенсовике.

Затем он взглянул на Тиффани.

— Ну, — мягко произнес он, — здесь еще некоторые устраивают представления, но не столь успешно.

Лампы отбрасывали неясный свет на палубу, заваленную канатами и парусиной. Тиффани увидела, что этот человек очень высок и темноволос, его лицо красиво, а серые глаза рассматривают ее с насмешкой.

— Какого черта? — требовательно спросил он. — Чего ради вам вздумалось болтаться над этим чертовым океаном на трапе, под которым нет шлюпки.

— Не смейте кричать на меня! — Тиффани в бешенстве сверкнула глазами на спасителя. Хватит и того, что она промокла, стоит, шатаясь, на грязной палубе этого отвратительного судна и чувствует себя полной идиоткой. А этот грубиян еще смеет повышать на нее голос! Никто и никогда не смел кричать на нее, Тиффани Корт. — Со мной все было бы в порядке, если бы ваше старое грязное корыто не подошло так близко!

— Ага, значит, это моя вина? — он расхохотался и, к еще большему гневу Тиффани, прочие моряки засмеялись вместе с ним. — Должен признаться, мы прошли несколько ближе, чем обычно. Мой рулевой не мог не поддаться искушению взглянуть на оргию в салоне. Но так как вы участница вечеринки, я уверен, вы способны понять его любопытство.

Он взял ее за подбородок и поднял ее лицо к свету.

— А что касается неопрятности, то мы были в полном порядке, пока вы не бултыхнулись в воду. Вам следовало быть очень благодарной, что моя команда смогла так быстро сообразить, в чем дело, развернуться к ветру и подобрать вас.

Он говорил с сильным английским акцентом. Тиффани вдруг озарило, что она находится на той самой английской яхте, которую несколько дней назад наблюдала во время пикника. А она-то думала, что на ней прибыл британский аристократ! Да этот человек даже не джентльмен, не то что герцог или принц!

— Почему она так одета? — услышала Тиффани вопрос одного из моряков. — Потаскушки в салоне сидели почти нагишом, особенно выше талии. А сейчас, должно быть, и те немногие тряпки, что были на них, скинули!

— Может, она из мюзик-холла, — предположил другой мужчина, которого назвали сержантом. — Вроде Весты Тилли, знаете поет и танцует в мужском наряде с цилиндром и тростью.

— Из того, что я увидел на их вечеринке, думаю, можно предположить, что ее номер гораздо занимательнее, чем у Весты Тилли!

Спаситель Тиффани усмехнулся и стащил с ее плеч пиджак Фрэнка. Мокрая рубашка прилипла к ее телу, открывая линии округлых грудей. Это зрелище было встречено дружными возгласами и свистом.

— Вы не откажете своим спасителям в песенке, а, красавица? — мягко спросил он. — Я уверен, никто из присутствующих не будет возражать, если в знак благодарности вы соизволите исполнить свой номер.

— Я не актриса. Я Тиф… — она остановилась, не желая раскрывать свое инкогнито. Тиффани, совершенно не волновало, что в обществе станут известны ее похождения. Однако недопустимо, чтобы кто-нибудь узнал, как она свалилась в воду и была спасена этими вульгарными иностранцами. Она наслаждалась случайно доходившими до нее сплетнями о себе, ей нравилось, что ее считают не такой как остальные. Но она скорее бы умерла, чем позволила смеяться над собой.

— Капитан, от их яхты идет шлюпка! — крикнул кто-то из команды.

— Кто в ней?

— Лодочник и еще кто-то.

Капитан улыбнулся.

— Значит, исполнение номера зависит от того, является ли наш визитер защитником этой леди, менеджером или сутенером.

Фрэнк! Тиффани ощутила головокружение от облегчения. Никогда еще она не ждала никого с таким нетерпением, как сейчас.

— Что такое сутенер? — спросила она.

На мгновение воцарилось молчание, нарушенное громким хохотом команды. Капитан окинул девушку внимательным взглядом. Неожиданно насмешка исчезла с его лица и оно приобрело выражение задумчивой неуверенности.

— Тиффани! — воскликнул Фрэнк, поднимаясь на палубу. — Вы в порядке? Боже… — и он замер, не веря своим глазам, — Рэйф Деверилл!

Во времена их прежнего знакомства этот человек был не капитаном яхты, а офицером британской кавалерии, командующим нерегулярным подразделением в Трансваале. Пути его отрада и отряда Стейна пересекались так часто, что казалось, это не было простым совпадением. Как говорил Дани? Не отряд Деверилла, а отряд дьявола! А когда Фрэнк повстречал Рэйфа Деверилла в последний раз, бравый капитан находился в непростой ситуации. Эта история с Еленой…

— Мистер Уитни, — холодно заметил Рэйф, — мне следовало бы помнить, что если где-то появляется женщина в мужском наряде, то рядом обязательно окажетесь вы.

— Не могу поверить… В последний раз я видел вас… черт, это невероятно!

— Вам стоило бы помнить, мистер Уитни, что наш проклятый мир чертовски тесен, — подчеркнуто сухо ответил Рэйф.

— Эта девушка… — вконец растерявшийся Фрэнк повернулся к Тиффани. — С вами и вправду все в порядке? Никогда в жизни я так не пугался. Капитан Деверилл, это Тиффани Корт.

— Фрэнк! Зачем, вы назвали мое имя? — гневно зашипела Тиффани.

— Тиффани! Как вы можете говорить такое!

Фрэнк был шокирован. После всего того, что он когда-то наговорил о Тиффани Корт капитану Девериллу, он искренне желал, чтобы она произвела на того хорошее впечатление.

— А что я такого сказала? — она уже пришла в себя и глядела на него с самым воинственным видом. — И почему вы не прыгнули меня спасать?

Фрэнк виновато опустил голову.

— Да я и плавать то не умею, — неохотно признался он.

Тиффани, вскинув голову, презрительно фыркнула.

Рэйф подозвал одного из своих людей.

— Помните сержанта Кинга, Фрэнк? Оглянитесь вокруг, и вы увидите много знакомых лиц.

Когда сержант подошел к ним, Фрэнк наклонил голову, не глядя ему в глаза. Искоса оглядевшись по сторонам, он действительно обнаружил знакомые лица — все из отряда Деверилла, — но никто из них не улыбнулся в приветствии. Атмосфера продолжала оставаться холодной и натянутой.

— Сержант, отведите леди вниз и найдите для нее сухую рубашку и брюки, — приказал Рэйф.

— Так значит, она не шлюха, а леди? — обескуражено выдохнул Кинг.

— Возможно, это покажется вам противоречивым сержант, но мой опыт утверждает, что в женщинах зачастую сочетается и то, и другое, — сухо ответил Рэйф.

— Мы заплатим за одежду, — натянуто произнес Фрэнк.

— В этом нет необходимости. Я, конечно, знаю что в представлении американцев все британцы нищие. Но ради такого случая мы в состоянии пожертвовать парой залатанных брюк и старой рубашкой.

Тиффани, спускаясь вниз, размышляла, кто из мужчин раздражает ее больше: Фрэнк со своей неловкостью или этот английский капитан, на которого не действовали ее чары. Этот человек впервые заставил Тиффани почувствовать, что и у нее есть уязвимые места.

— Не только ей нужна сухая одежда, — заметил Рэйф и отвел Фрэнка в свою каюту, где тот разделся и насухо вытерся.

— Тиффани Корт, — бормотал Рэйф, — ну-ну…

Его серые проницательные глаза внимательно смотрели на Фрэнка. И оба вспомнили тот день, когда беседовали о Тиффани…


Они расположились на небольшом плато в Восточном Трансваале. Лейтенант Ломбард и Япи Малан, бур на службе у англичан, уехали на разведку, а Чарли, огромный зулус, присматривал за лошадьми. С утеса низвергался водопад, его брызги оседали на папоротниках и цветах, густо покрывающих окружавшие их скалы. Они сияли на солнце, словно бриллианты, и, по ассоциации, навели Фрэнка на мысли о семействе Кортов.

— Знаете, капитан, как ни странно, но Джон Корт никогда не говорил мне, как прекрасна Африка.

— Неужели? — отсутствующе произнес Рэйф. Его мысли были далеко. Его больше тревожило, напал ли Япи на след Стейна и все ли в порядке у сержанта Кинга и его подчиненных в базовом лагере.

— Никогда. Но что еще более странно, его дочь заявила, что Африка скучна! Ну разве это не смешно?

— До идиотизма, — с сарказмом согласился Рэйф. — Очевидно, у этой молодой леди либо странное чувство юмора, либо полное отсутствие наблюдательности.

— Тиффани Корт, — начал Фрэнк и его глаза стали мечтательными, — обещает стать самой красивой девушкой Америки, а может быть и всего мира.

— Я знаю в Лондоне нескольких молодых леди, способных поколебать ваши патриотические убеждения.

— Вы должны приехать в Америку, капитан, увидеть Тиффани и уж тогда судить.

Фрэнк не договорил, потому что неподалеку щелкнул выстрел…


Когда капитан прервал молчание, Фрэнк с облегчением понял, что тот не собирается вспоминать об том ужасном дне в Южной Африке.

— Это вы взяли девушку на вечеринку? — потребовал ответа Рэйф.

— Она так хотела.

— Может и хотела. Но это еще не повод выполнять ее желание. Вы должны были понимать, что там не место для нее.

— Вы не знаете Тиффани, — грустно ответил Фрэнк и принялся за объяснения.

Рэйф слушал с растущим удивлением и досадой.

— Вы рисковали своим местом, и она это позволила?

— Думаю, она не осознавала последствий.

— Тогда она либо глупа, либо чрезвычайно эгоистична, а возможно, и то и другое.

Фрэнк оделся, и они прошли в салон. Рэйф налил три бокала вина, один из которых вручил вошедшей Тиффани. Она убрала с лица длинные влажные волосы, ее фигура выглядела привлекательной даже в нелепом мешковатом наряде. Верхние пуговицы ее рубашки были расстегнуты, приоткрывая грудь девушки. Уловка или невинность? Рэйф не мог понять. Тиффани заметила, что его взгляд задержался на расстегнутой рубашке и вспыхнула. Словно жаркое пламя охватило ее тело и залило краской лицо. Казалось, Рэйф заполнял весь небольшой салон. Он был столь высок, что вынужден был слегка пригибать голову, чтобы не задевать переборок. Узкие брюки и высокие ботинки подчеркивали длину его ног, а белая рубашку с распахнутым воротом открывала загорелую кожу и темные курчавые волосы на груди. В нем было нечто — жизненная сила, упорство, магнетизм, — что задело Тиффани за живое. Это ощущение было новым и возбуждающим, даже более возбуждающим, чем наблюдение через оконное стекло за вечеринкой. Однако же, глядя на нее, он не улыбался, как улыбался девушке на яхте незнакомый мужчина! Его серые глаза смотрели холодно и презрительно. Он был первым мужчиной, прикосновение которого она хотела ощутить, и единственным, кого ей не удалось поразить. Это было возмутительно, и она не собиралась далее терпеть такое положение.

— Откуда вы знаете друг друга? — спросила она.

Вместо ответа Фрэнк обратился к Рэйфу:

— Я часто гадал, что с вами тогда случилось. Вы благополучно добрались до базового лагеря? А Елена…

— Сейчас неподходящее время для воспоминаний, — резко оборвал его Рэйф. — Вам нужно доставить девушку домой, тем более что ее родные, полагаю, уверены, что она мирно спит в своей постели.

— Завтра вечером в моем доме будет прием, капитан, — торжественно объявила Тиффани. — Вы будете там самым желанным гостем и сможете обменяться воспоминаниями с Фрэнком. Но так как на приеме после долгого отсутствия будут мой отец и кузен, то я сожалею, что не смогу уделить вам того внимания, которое вы оказали мне сегодня.

Сейчас он видит меня в брюках и с мокрыми волосами, размышляла она, но завтра я буду во всеоружии, и уж тогда он запоет по-другому!

Удивительная девушка. Рэйф не знал, смеяться ему или злиться. Ни слова благодарности за то, что он выудил ее из воды, словно рыбу, ни слова извинения за причиненное неудобство. С другой стороны, никаких слез и истерик после ужасного купания. А теперь вот официальное приглашение на прием, причем без малейшего намека, что она предпочла бы не сообщать о ночных событиях отцу. Ее манеры, эгоистичность и высокомерие были всем тем, чего Рэйф терпеть не мог. Но все же он должен был признать — в Тиффани Корт есть нечто.

— Мы собирались покинуть Ньюпорт, — задумчиво ответил он, — но я не думаю, что моя команда не будет возражать против небольшой задержки. Я принимаю ваше приглашение, мисс Корт. Благодарю вас.

— Можете надеть залатанные брюки со старой рубашкой, если у вас нет под рукой вечернего костюма, — пошутила она.

Его рот растянулся в улыбке, но серые глаза оставались холодными.

— Благодарю, но полагаю, я смогу подыскать что-нибудь подходящее, если, конечно маскарады с переодеванием не являются обязательным американским обычаем. Тогда вам придется одолжить мне одно из своих платьев.

— Мы больше не можем заставлять ждать лодочника, — вмешался Фрэнк, встревоженный характером беседы.

— Будьте осторожнее в лодке, — посоветовал Рэйф. — А лучше всего, научитесь плавать — оба.


Первым, кого Рэйф увидел в имении Кортов на следующий вечер, был Фрэнк, прохаживающийся по холлу. Его взгляд был прикован к ведущей наверх лестнице.

— Поскольку я не являюсь столь важной персоной, чтобы вы поджидали меня, — начал Рэйф, — то полагаю, прекрасная Тиффани еще не спустилась, дабы осчастливить нас своим присутствием.

— Ей нравится немного опаздывать. Я так рад, что вы познакомились с ней, капитан Деверилл. Вы должны согласиться, что я был прав и она действительно самая красивая девушка в мире.

Рэйф пожал плечами.

— Не могу судить. Обстоятельства нашей встречи, увы, не способствовали этому.

— Сейчас вы убедитесь. Она уже идет.

Ряд декоративных колонн разделял огромный холл на две части, образуя высокие сводчатые проходы. В центральном проеме перед Рэйфом на мраморном полу блестел золотой квадрат восточного ковра, а на дальней стене сиял пурпуром, золотом и бронзой гармонирующий с ним гобелен. Белая мраморная лестница, устланная ковровой дорожкой, плавным изгибом уходила на верхнюю галерею, где в отдельных нишах висели картины. И по лестнице, в обрамлении всего этого великолепия, величественно спускалась Тиффани.

На ней было белое платье из сияющего шифона. Широкий и низкий вырез лифа был обшит жемчугом и бесценными кружевами, длинная юбка, вся в складках и оборках, спадала изящным шлейфом. Волосы Тиффани, уложенные высокой короной, увенчивала великолепная бриллиантовая диадема; другие бриллианты — лучшие из тех, которыми владел Джон Корт — сияли на ее шее, в ушах, на запястьях. Она шла медленно, голова ее была гордо откинута назад, шелка и кружево ее одежд шелестели при каждом ее движении.

— Теперь вы меня понимаете? — прошептал Фрэнк.

Рэйф кивнул; его пульс участился при виде Тиффани. Так вот в чем причина ее высокомерия! Такое богатства, положение в обществе и, конечно, красота! Не удивительно, что она ведет себя, как принцесса. Он с сочувствием взглянул на восторженное лицо Фрэнка. Несчастный, подумал он. У тебя не больше шансов заполучить ее, чем быть избранным президентом Соединенных Штатов. Хотя, пожалуй, второе вероятнее!

Тиффани окружила толпа восторженных поклонников, мечтающих коснуться ее руки, удостоиться улыбки или взгляда ее ярких глаз. Рэйф, прислонившись к колонне, хладнокровно наблюдал эту сцену. Она взглянула в его сторону, глаза ее удивленно расширились при виде его элегантной фигуры в безукоризненного покроя костюме и модной прически. Он улыбнулся и слегка наклонил голову в знак приветствия. Однако Тиффани, привыкшая к несколько иным формам поклонения, надменно отвернулась и прошествовала в гостиную.

— Капитан Деверилл, какой приятный сюрприз!

Лицо подошедшего казалось смутно знакомым, но Рэйф не мог вспомнить его имя.

— Антон Элленбергер. Несколько лет назад мы встречались в доме сэра Мэтью Брайта.

— Да-да, припоминаю. Рад вас видеть.

Это было мимолетное знакомство, так как ни Рэйф, ни Элленбергер не были завсегдатаями светского общества, но Рэйф на самом деле обрадовался собеседнику. Поскольку Фрэнк Уитни умчался вслед за Тиффани, словно потерявшийся спаниель, разыскивающим след хозяина, Рэйф уже начал спрашивать себя, зачем он вообще сюда явился.

— Вы по-прежнему работаете у сэра Мэтью?

— Совершенно верно. Кстати, всего пару недель назад я был на Парк-Лейн и имел удовольствие видеть леди Джулию Фортескью, племянницу сэра Мэтью. На мой взгляд, она немного похудела и побледнела, но в остальном все так же восхитительна…

Элленбергер доверительно улыбнулся. Весь лондонский свет знал, что Рэйф Деверилл — любовник леди Джулии, и бедняжка в его отсутствии страдает и чахнет.

Лицо Рэйфа осталось непроницаемым. Он взял бокал шампанского и краем глаза следил, как Тиффани беседует с невзрачной унылого вида девушкой в жутковатом лиловом наряде.

— Надеюсь, все близкие сэра Мэтью здоровы?

Рэйф слегка выделил слово «близкие», словно здоровье самого сэра Мэтью его не интересовало. Это не ускользнуло от внимания Антона, но он предпочел оставить намек без внимания.

— Леди Брайт выглядит лучше, чем когда-либо — материнство идет ей. Но единственная из семьи, с кем я поддерживаю постоянный контакт, это Миранда. Когда она в Лондоне, мы частенько встречаемся, чтобы побеседовать о бизнесе. Она очень интересуется бриллиантами и по мере сил старается преодолеть свой физический недостаток.

Антон проследил за взглядом Рэйфа.

— Еще одна бриллиантовая наследница, — молвил он, — но какой контраст!

Странно, размышлял Рэйф, до чего же Тиффани кого-то ему напоминает. Он не мог вспомнить, но эта манера держаться… И этот наклон головы ему знаком.

Антон испытывал некоторую неловкость, встретив на приеме у Кортов человека, который мог бы сообщить об этом сэру Мэтью. Ему лишь оставалось надеяться на сдержанность собеседника. Странный все-таки человек этот Деверилл. Что заставило его бросить многообещающую военную карьеру? Иногда он отправлялся в путешествия, а остальное время, казалось, ничем не занимался. Антон Элленбергер прекрасно разбирался в людях и мог бы поклясться, что Рэйф Деверилл не был склонен к праздности.

— Что привело вас в Ньюпорт, капитан? — осторожно спросил Антон.

— Контрабанда оружия, — лаконично ответил Рэйф.

— О Боже!

Рэйф усмехнулся.

— Не пугайтесь, это шутка. На самом деле я просто привез парочку пушек для установки на «Курмахале» Астора. Я встретил его во время круиза по Карибскому морю. Оказалось, что он боится пиратов.

— А вы не боитесь?

— Ну, для такого рода встреч на «Корсаре» есть пулемет Гочкиса, — Рэйф улыбнулся при виде недоумения на лице Антона. — Моя яхта, как и роскошная посудина Моргана, тоже носит имя «Корсар». К сожалению, сходство между ними на этом и кончается.

Антон вежливо рассмеялся и Рэйф продолжил:

— Вы знакомы с леди, беседующими с мисс Корт? Нельзя ли меня им представить?

В соответствии с правилами этикета Антон церемонно представил его как достопочтенного капитана сэра Рэйфа Деверилла, и леди, на которых произвела впечатление его внешность, были весьма благосклонны.

— «Сэр»? Значит ли это, что когда-нибудь вы станете лордом? — спросила Полина.

— Боюсь, что нет. Я младший сын, титул наследует мой старший брат. Но так как будущая леди Эмблсайд рожает только дочерей, то у меня есть некоторая надежда, — его улыбка была ироничной и чуть саркастической.

— Вы хотите сказать, что дочери не в счет? — сердито спросила Тиффани.

— Английский высший свет соблюдает правило первородства, но при этом титул и сопутствующее ему состояние переходят только по мужской линии.

— Это возмутительно! — объявила Тиффани.

— Осмелюсь заметить, мне это тоже кажется не совсем справедливым. Однако такая система прекрасно работает, причем уже долгое время. Британская знать сохранила свое положение и богатство, в отличие от иностранных собратьев, которые делали семейное состояние среди слишком большого количества наследников. Вы единственный ребенок в семье, мисс Корт?

— Слава небесам, да.

У Тиффани мелькнула мысль, что неплохо бы иметь брата, старшего брата, который брал бы ее на чудесные вечеринки, устраиваемые с друзьями. Конечно, пришлось бы поделиться деньгами, но, наверное, их хватило бы на обоих. Но сестра? Нет, хорошо, что у нее нет сестры. Инстинктивно Тиффани знала, что сестра означала бы постоянное соперничество, и все кончилось бы яростной враждой.

— У меня нет родных братьев и сестер, — задумчиво продолжила она, — зато избыток двоюродных.

Тут Тиффани бросила взгляд в сторону Рэндольфа, но Полина приняла замечание на свой счет и вспыхнула.

— Мы видели вашу яхту с берега, и Тиффани сказала, что, должно быть, на ней приплыл обнищавший герцог, — нанесла она ответный укол.

— А в ее глазах герцог ipso facto[1] охотник за приданым? Мне очень жаль, что я разочаровал вас и в том, и в другом, мисс Корт.

— Я вовсе не разочарована, потому что в любом случае не стала бы делиться своим состоянием с каким-то герцогом, — отчеканила Тиффани.

— Да и мне нет дела ни до герцогских титулов, ни до вашего состояния, — с подчеркнутой любезностью ответил Рэйф. — Меня все это мало интересует.

— Мой младший сын сейчас учится в Англии, — вмешалась миссис Уитни, пытаясь сменить тему разговора, начинавшего принимать опасный оборот, — в Оксфордском университете.

— В каком колледже? — спросил Элленбергер.

— Баллиоль.

— Возможно, он знает сына моего работодателя, тот тоже в Баллиоле. Его зовут Филип Брайт.

Лицо Тиффани приняло задумчивое выражение.

Где же она слышала это имя? И тут она вспомнила. Это было то самое имя, которое она старалась припомнить. Филип Брайт был тем самым мальчиком, встреченным ею в Англии, мальчиком, чья мать была похоронена в могиле, которую навестил отец. Тогда она пришла к странному заключению, основанному на туманных воспоминаниях об их давнишнем разговоре, что юный Филип Брайт отличается от других мальчиков. И этот англичанин, этот чертов Деверилл, тоже отличался от прочих мужчин. Может быть, такова особенность всех англичан? Решение Тиффани посетить Европу еще более окрепло.

— Мой брат самый способный в нашей семье, — объяснил Фрэнк Рэйфу. — Он один из первых американцев, удостоенных стипендии Сесиля Родса в Оксфорде, назначенной по условиям его завещания.

— Безусловно, ваш брат заслуживает всяческого уважения, Фрэнк. Но на вашей стороне неоценимый жизненный опыт, полученный в полных риска и трудностей странствиях, — ответил Рэйф.

Смех Тиффани зазвенел, как льдинка в бокале — она почувствовала приближение любимого развлечения.

— После такого замечания вы больше не сможете молчать о своих приключениях в Южной Африке, Фрэнк! Представляете, капитан Деверилл, он отказывается рассказывать о своих подвигах. Какая скромность!

В группе молодых людей, стоявших неподалеку, раздался смех. Они привыкли к постоянным издевательствам Тиффани над Фрэнком, и охотно в них участвовали. Но Рэйф даже не улыбнулся. Увидев побелевшее лицо Фрэнка, он посмотрел на Тиффани тем пронизывающим взглядом, который, казалось, срывал с ее тела одежду и обнажал ее сокровенные мысли — и она сразу же поняла, что совершила ошибку.

— Как, Фрэнк, — тоном огромного удивления проговорил Рэйф, — неужели вы не рассказали своим друзьям, как спасли мне жизнь?

Кромешный ужас, стоявший в глазах Фрэнка, сменился изумлением. Привыкший к насмешкам своих друзей, он был совершенно не способен противостоять разоблачениям Деверилла, единственного человека, который знал всю правду о его участии в войне. Они погубили бы его так же верно, как вода поглотила бы Тиффани, если бы не Деверилл. И когда Фрэнк услышал слова Рэйфа, то был совершенно потрясен.

— Мой лейтенант и я были захвачены отрядом буров, в котором находился Фрэнк, — Рэйф обращался непосредственно к Тиффани. — Обычно буры соблюдали правила обращения с пленными, но для нас их командир, Дани Стейн, решил устроить маленький «инцидент». К счастью, Фрэнк узнал о его замысле и помог нам бежать.

Аудитория, к которой присоединились Джон Корт и Рэндольф, увеличивалась с каждым мгновением и восторженно внимала рассказу. Лишь Тиффани стояла бледная, в неестественно напряженной позе. Ее глаза метали гневные искры, она с недоверием встречала каждое слово Рэйфа.

— Ночью мы выскользнули из лагеря буров, — продолжал Рэйф, — но на следующее утро нам пришлось разделиться, потому что буры настигали нас. Фрэнк и лейтенант Ломбард отправились в одном направлении, я в другом. Фрэнк, скажите, Джорджу Ломбарду удалось провести вас через Лоувельд в провинцию Наталь?

Фрэнк молча кивнул, затем спросил:

— Вы больше не встречались с нашим отрядом?

— Не встречался? Мы уничтожили его — ушел только Дани Стейн, несмотря на то, что его великолепная серая лошадь осталась лежать мертвой.

— А Поль?

— Он был захвачен в плен, — коротко ответил Рэйф.

— Слава Богу! Он был лучшим парнем в отряде.

Фрэнк начал приходить в себя и даже испытывать удовольствие, ловя восторженные взгляды окружающих.

Полина, внимательно слушавшая рассказ о подвиге Фрэнка, спросила Рэйфа:

— После того, как вы разделились, дальше вам пришлось пробираться в одиночку?

— Не совсем так. Из плена мы действительно бежали втроем, — и здесь Рэйф бросил быстрый взгляд на Фрэнка, — но, к несчастью, один бур подслушал наш разговор и отправился вслед за нами. Пришлось взять его с собой. После недели скитаний выяснилось, что это не он, а она.

Он улыбнулся, глядя прямо в лицо Тиффани, и несмотря на свой гнев, она ощутила странное возбуждение. Она завидовала незнакомой женщине, сыгравшей роль мужчины, но что гораздо важнее, ее охватывала дрожь при одной мысли, что можно целую неделю находиться одной в окружении мужчин. Среди прочих леди тоже прошла волна возбуждения; даже те из них, что были шокированы, ощутили в то же время волнение и легкую зависть.

По-прежнему улыбаясь, Рэйф повернулся к Джону Корту и ловко перевел разговор на другую тему, разрядив напряжение.

— И подумать только, мистер Корт, что во время войны я большую часть времени провел в Трансваале всего в нескольких милях от шахты «Премьер»! Будь я удачливее, возможно, обладал бы уже солидным состоянием и не стоял бы сегодня здесь, рассказывая всякие байки о прошлом.

— И я сожалею, что не вы первым нашли месторождение, — заметил Корт. — Уверен, вы повели бы дела гораздо разумнее, чем Томас Куллинан.

— Я слышал, что открытие новых алмазных месторождений зачастую отрицательно влияет на ваш бизнес.

Гости разошлись, разбившись на группы в которых обсуждали скрываемую прежде доблесть Фрэнка Уитни, но Тиффани осталась. Во-первых, она считала, что ее выставили перед всеми в глупом виде, и не хотела слышать, как женская часть присутствующих наслаждается ее поражением, а во-вторых, предпочитала мужское общество.

Когда отец выразил согласие с заявлением Рэйфа, она стала вслушиваться в разговор с неподдельным интересом.

— Давайте, — продолжал Рэйф, — посмотрим, где совершаются новые открытия. Большая часть найденных запасов находится в Южной Африке, и логично предположить, что на таких континентах, как Америка и Австралия тоже могут быть обнаружены алмазные россыпи.

— В подобных изысканиях логика играет гораздо меньшую роль, чем удача, — произнес Корт, — но вы не одиноки в своих предположениях. Сотни энтузиастов прочесывают континенты в поисках алмазов, надеясь обогатиться.

— А вы бы предпочли, чтобы они так и остались бедными?

— Новые находки можно было бы только приветствовать, но, как мы уже говорили с мистером Элленбергером, проблема заключается в должном контроле. Подобные предприятия требуют, чтобы ими управляли сильные и проницательные мужчины.

— Или сильная и проницательная женщина, — перебила Тиффани.

Корт снисходительно улыбнулся и похлопал ее по руке.

— Понимаете, капитан Деверилл, в то время как в Америке и Австралии продолжаются поиски, алмазы могут быть найдены где угодно, да почти везде. Находки в наносных породах свидетельствуют, что реки уносят камни за многие мили от мест их происхождения. Алмазы могут быть найдены в пустыне, если там протекает или много столетий назад протекала река.

— Вы напомнили мне о разговоре, который я как-то услышал в Трансваале. Один немец рассказывал о пустыне в Юго-Западной Африке и утверждал, что там что-то есть.

— Конечно. Нет абсолютно бесперспективных земель. Пески мировых пустынь, даже сама Сахара могут содержать в себе различные минералы. Например, нефтяные месторождения, размеров которых мы даже не в состоянии себе представить.

Тиффани слушала с неослабевающим интересом. Эти люди рассуждали о драгоценностях с таким видом, словно это… картофель! Она давно почувствовала романтическое очарование драгоценностей и силу богатства, которую они дарили, но впервые осознала себя не просто сторонней наблюдательницей.

— Бриллианты предназначены для удовольствия женщин, — с непривычной серьезностью произнесла она, — именно женщины понимают их, ценят и дорожат ими за красоту. Они не станут относиться к ним просто как к товару, который надо продать как можно выгоднее.

Мужчины в молчании уставились на нее. Фрэнк ошеломленно, Элленбергер и Рэйф удивленно и с неожиданным уважением. Джон Корт добродушно улыбнулся. Но Рэндольф отреагировал неожиданно резко, лицо его выражало неодобрение, даже раздражение.

— Конечно, женщины любят бриллианты, но я надеюсь, ты не собираешься углубляться в этот бизнес? — резко заметил он.

— А почему нет? — быстро возразила Тиффани. — Я уверена, что могла бы продавать бриллианты не хуже мужчин и даже лучше, ведь я-то знаю, чего хотят женщины. Когда папа передаст мне «Корт Даймондс», я докажу это.

Корт засмеялся.

— Не глупи, дорогая! Рэндольф прав. Женщины должны носить бриллианты и красивые платья, должны радоваться детям, что вскоре предстоит и тебе. К тому же, по правде говоря, я не планирую передавать «Корт Даймондс» в твою собственность.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Фирма будет твоей, моя прекрасная, но через Рэндольфа. Он будет управлять ею, как и прочими вопросами бизнеса.

Тиффани с недоумением нахмурилась, но Рэйф все понял. Рэндольф наблюдал за Тиффани с почти животным предвкушением, подобравшись, словно кот перед броском на мышь. Интересная, должно быть, получится парочка, сказал себе Рэйф. Он ни на миг не поверил, что Тиффани сдастся без боя. Он почти жалел, что не сможет полюбоваться подобным зрелищем. Очевидно, не все аспекты столь важного заявления Корта были ясны Тиффани, но в данной ситуации ей некогда было ломать над этим голову.

Ее отвлекла компания девушек, остановившихся чуть в стороне от их маленькой группы в надежде привлечь внимание двух героев дня.

— Фрэнк, прогуляйтесь со мной, — ослепительно улыбнулась Тиффани. — Помогите мне выбрать место для бассейна. Вы тоже можете пойти с нами, капитан Деверилл, — любезно добавила она.

— Бассейн? — переспросил Корт. — Я и не знал, что мы его ставим.

— Я еще не успела тебе сказать, папа. Я решила это сегодня утром, — и она сердито глянула на смеявшегося Рэйфа. — Я хочу научиться плавать. Говорят, сегодня ночью чуть было не утонула какая-то девушка.

Рэйф вновь сверкнул белозубой улыбкой, отдавая должное ее нахальству, но Фрэнк был встревожен.

— Да, об этом рассказывали сегодня, — нервно поддержал он. — Кажется, на какой-то яхте была вечеринка.

— Неужели? — Корт неодобрительно нахмурился. — Надеюсь, Рэндольф, это была не та яхта, на которой прибыли вы с Элленбергером?

— Конечно, нет, — не задумываясь солгал Рэндольф. — Наше путешествие прошло безо всяких происшествий и было довольно скучно. Не так ли, Антон?

Вынужденный присоединиться к этому вранью, Элленбергер ответил неопределенным жестом. Светлая кожа Тиффани окрасилась в цвет фуксии от отчаянных усилий сдержаться и промолчать. Фрэнк подхватил ее под локоть и направил к дверям, ведущим на террасу, Рэйф последовал за ними. Очутившись на безопасном расстоянии, Тиффани взорвалась:

— Он был там! Оба они были! Я видела его с девушкой… — и она содрогнулась.

— Вы сами настояли, чтобы отправиться на эту проклятую вечеринку, — успокаивающе сказал Фрэнк. — Я ведь предупреждал, зрелище будет не совсем обычное. Как бы там ни было, Рэндольф лишь поцеловал ту девушку, и я не понимаю, почему это вас так задело.

Тиффани сама не могла объяснить, откуда у нее столь бурная реакция на случившееся.

— Господи, да сходите же за напитками, Фрэнк! — выпалила она. — Должна же быть от вас хоть какая-то польза!

Фрэнк послушно удалился. Она прислонилась к баллюстраде террасы, морской ветерок согнал краску возмущения с ее щек, и она осознала, что осталась с Рэйфом наедине.

— Вы солгали про Фрэнка, — неожиданно объявила она.

— Почему вы так решили?

— Не знаю, — призналась она, — но я уверена, если бы Фрэнк на самом деле совершил все эти героические деяния, он обязательно рассказал бы мне о них.

— Зачем?

Эти нескончаемые вопросы сведут ее с ума. Тиффани вскинула голову, и бриллианты засверкали в ее волосах.

— Фрэнк Уитни готов на все, лишь бы произвести на меня впечатление. Надеюсь, вы понимаете, что он влюблен в меня?

— А вы из тех девушек, что принимают любовь — и многое другое — как нечто, само собой разумеющееся?

— Что же делать, раз все меня любят?

— А вы-то любите кого-нибудь, кроме себя?

— Вы собираетесь ответить на мой вопрос о Фрэнке?! — она повысила голос.

— Я сказал вам правду.

— Но не всю, — настаивала она.

Рэйф, закурив сигарету, задумчиво затянулся. Может быть, она упорствует в силу своего несносного характера? Или… или она намного проницательнее, чем можно предположить.

— Вам ведь совершенно безразлично, что произошло в Южной Африке на самом деле, — произнес он с той ленивой бесстрастностью, которая задевала ее больше всего. — Вы просто недовольны, что я сорвал вам развлечение. Что до меня, то я сожалею совсем о другом: появление прошлой ночью на моей яхте Фрэнка лишило нас удовольствия полюбоваться вами. Мы так надеялись, что вы станцуете и споете.

Тиффани сверкнула глазами.

— Вам следовало бы сразу понять, что я леди, а не трактирная певичка.

— Интересно, каким образом? Английскую леди легко узнать по произношению, но в Америке говорят на таком варварском диалекте, что я совершенно не способен отличить светскую даму от женщины, мм… скажем, не совсем безупречного поведения.

— Ах, вот как?! Вы самый грубый человек, какого я когда-либо встречала. Я думаю, причина заключается в том, что вы, по-видимому, слишком редко общаетесь с порядочными женщинами. Ни одна леди не вынесет вашего общества дольше пяти минут.

— Вы так и не сказали, зачем висели на сходнях, — напомнил Рэйф, игнорируя ее оскорбленный тон, — и что вы намеревались делать на вечеринке. Вы собирались играть в карты, танцевать или… целоваться, как та девушка с вашим кузеном? Расскажите, Тиффани. Я нахожу это интересным.

Он говорил с таким участием, что Тиффани была сбита с толку. Прошлой ночью было то же самое. Суровость сменилась насмешливостью, возникшая, казалось, симпатия — безразличием. Она не могла понять, что же представляет собой этот Рэйф Деверилл на самом деле.

— Не знаю, что вы подумали, но я просто хотела развлечься. Посмотреть хоть в щелку на настоящую вечеринку. Посмотрите вокруг! Эти куклы из папье-маше стараются убедить самих себя, что им ужасно весело. Но я не такая, как они! Девушки на яхте по настоящему развлекались. Они были живыми, и я тоже живая! Я прекрасно справилась бы с ролью… — она остановилась в поисках подходящего слова.

Невероятно, но она была права. Жизненная сила, страстность, жажда действия кипели в ней с буйством урагана, а при таком обворожительном лице и теле она легко могла бы сбиться с пути. Затем Рэйф подумал о Рэндольфе Корте и испытал нечто, похожее на отвращение, представив Тиффани в объятиях холодного и расчетливого кузена. Фрэнк с его мальчишеским обаянием не заслуживал Тиффани, но в той же мере не заслуживал ее и мерзкий Рэндольф. Ей нужен был мужчина, способный противостоять ее сумасбродствам, не ломая характер, мужчина, который мог бы удержать ее в узде и отпускать на свободу когда это необходимо — как при контроле над бриллиантами, с которыми так тесно связала ее судьба.

— Вы хотите сказать «потаскушки»? — подсказал Рэйф. Скорее, ей бы подошло прозвище сплошные неприятности, мысленно добавил он. — Впрочем, такого рода развлечений, которым предавалась компания на яхте, я никогда не мог понять. Смотрите, Фрэнк, похоже, попал в осаду, так что не пора ли нам вернуться к гостям и спасти его?

— Я не хочу туда возвращаться.

— Даже у богатых девочек есть обязанности — иногда следует соблюдать приличия.

— Я не хочу!

— Дело не в том, хотите вы или не хотите. А за экскурсию на яхту вас, моя дорогая, просто необходимо отшлепать по вашей прелестной попке.

Никто никогда не смел говорить с Тиффани в подобном тоне. Ее как громом поразило, и она, онемев от возмущения, могла лишь испепелять Рэйфа взглядом.

Рэйф вздохнул. Пожалуй, он слишком суров к ней, в конце концов, она не так уж виновата. Ее гордыня и самомнение были продуктами раболепного пресмыкательства окружающих, природной красоты и отцовского всепрощения. Тиффани не имела ни малейшего представления о страданиях других людей, никогда не сталкивалась с настоящей болью.

Он притушил сигарету о каблук.

— Мне пора. Нужно готовить яхту к отплытию. Завтра мы отправимся в Европу и продолжим путешествие, которое вы прервали столь экстравагантным образом.

Он направился было к выходу, но остановился — что-то подсказывало ему, что он обязан ее предостеречь:

— Между прочим, в каких отношениях вы с Рэндольфом?

— Он мой брат.

— Двоюродный?

— Нет, кажется, троюродный, — Тиффани вновь пришла в недоумение. Его лицо было серьезным и у нее появилось странное ощущение, что он пытается сообщить ей нечто очень важное. — Наши деды были братьями, ну, я и смотрю на Рэндольфа, как на брата.

— Зато он испытывает к вам далеко не братские чувства, — мягко сказал Рэйф и удалился.

Ни один мужчина не ушел бы от Тиффани вот так, по собственной воле, оставив ее на террасе в одиночестве. Этот человек совершенно невыносим, рассерженно думала Тиффани, но ее мысли тут же приняли иное направление, вернувшись к намеку, сделанному Рэйфом насчет Рэндольфа. Нет, подобное невозможно — и думать об этом не стоит! Да и в любом случае, никто не заставит ее… Тиффани была не в силах сформулировать, что именно, и просто махнула рукой таким жестом, словно отгоняя что-то надоедливое. Слава Богу, заключила она, что папа никогда не заставит меня делать то, чего я не хочу.

Вечер был безнадежно испорчен. Равнодушие Рэйфа Деверилла к ее очарованию, то, как он выставил ее дурочкой перед гостями, рассказав историю про Фрэнка, а теперь еще и опасения насчет Рэндольфа привели ее в мрачное расположение духа. На террасе стало прохладно. Тиффани передернула плечами, но все же помедлила еще немного, любуясь, как лунный свет играет на тихой поверхности океана. Завтра яхта Деверилла покинет эти воды, и очень хорошо, что он исчезнет. Как и множество людей до нее, получивших плохие известия, Тиффани во всем винила вестника.

Глава четвертая

Несмотря на все новейшие веяния, исключительное положение «четырех сотен» сохранилось и в новом столетии, по-прежнему оставаясь вершиной, к которой стремился каждый американец. В ту эпоху, когда актрисы не пользовались большим уважением, интерес американской публики был сосредоточен на блестящей жизни светских женщин. И в этом великолепном созвездии ярче всех сияла Тиффани Корт. Газеты посвящали целые колонки описаниям ее красоты, нарядов и развлечений. Во всех Соединенных Штатах ничьи фотографии не печатались чаще, чем ее. Она была признана самой замечательной невестой на брачном рынке. Причиной тому стала не только ее красота и богатство. Тиффани обладала тем редчайшим качеством, которое в будущем назовут харизмой. Однако, ее успех имел и другую сторону: восторгавшаяся ею падкая до сенсаций публика, затаив дыхание, ждала трагического удара судьбы, который столь часто поражает людей, поднявшихся на Олимп.

Осенью тетя Сара и Полина на время вернулись в Бостон, и хотя Рэндольф старался укротить ее, Тиффани вовсю пользовалась свободой. Круг ее приятелей и мест, где она появлялась, стремительно расширялся. Она, не боясь пересудов, обедала в «Шерри» и «Дельмонико», она прогуливалась у Уолдорф-Астории — и каждое ее появление вызывало гул восхищения среди толпы завсегдатаев, выстроившихся вдоль мраморной анфилады — и посещала огромный зал ресторана в отеле Палм-Гарден. Она не только меняла кавалеров, но предоставила им новые возможности: все еще не расставшись с живыми воспоминаниями о тех девушках на яхте, Тиффани начала свои собственные эксперименты в области чувств. Ее смелость простиралась лишь до одного-двух поцелуев, не больше, и опыт был обескураживающе разочаровывающим. Либо губы мужчины были слишком жестки, и она чуть ли не ушибалась о его зубы, либо они были излишне увлажнены слюной. Как бы там ни было, все мужчины казались неловкими, и опыт не принес Тиффани удовольствия. Когда они прикасались к ней, в них не чувствовалось огня, и хотя Тиффани была новичком в делах любви, она была убеждена, что огонь обязательно должен присутствовать.

Из любопытства она позволила даже Фрэнку поцеловать себя и, к ее удивлению, в длинном ряду исследуемых он оказался чуть ли не лучшим, хотя и был слишком нежен, ошеломленный и потрясенный осуществлением своей мечты. Для Тиффани одно или два объятия, которые она временами позволяла ему, не значили ничего. Он же был уверен, что является единственным мужчиной, с которым она целуется, и, ослепленный свалившимся на него счастьем, за которое благодарил Рэйфа Деверилла, уверовал, что сможет жениться на ней.

Иногда Тиффани выходила в сопровождении своей горничной — преданной ей девушки, гордящейся красотой и статью своей хозяйки, на которую всегда можно было положиться, если обстоятельства требовали тактично исчезнуть, — но временами она отправлялась искать приключений в одиночку. В конце концов Рэндольф, который слишком много работал, чтобы успевать контролировать ее развлечения, не пожелал больше терпеть подобную ситуацию. Как-то раз Тиффани, вернувшись домой поздно вечером, столкнулась в холле с ним и отцом.

— Где ты была? — спросил Рэндольф.

— Не твое дело.

— Именно мое, и я требую ответа.

— А я отказываюсь отвечать!

— Ты где-то шлялась с мужчиной! — Лицо Рэндольфа было мертвенно бледным, на лбу блестели крохотные бисеринки пота. Пальцы неустанно теребили жиденькие усы.

— Полагаю, это Фрэнк Уитни?

— Нет никакой надобности приплетать к этому Фрэнка. Он не ответственен за мои поступки и ничего для меня не значит.

— Учитывая твое поведение в последнее время, найдется множество других желающих присоединиться к тебе в твоем распутстве.

— В чем?

Тиффани не вполне понимала значение последнего слова, но уловила общий смысл тирады Рэндольфа. Она повернулась к отцу, слушавшего их перепалку с явным огорчением.

— Папа, я признаю, что ты вправе задавать мне подобные вопросы. Так почему же ты стоишь и молчишь, позволяя Рэндольфу распоряжаться, как у себя дома?

— Рэндольф говорит за нас обоих и тебе придется это учесть, — с несчастным видом ответил Джон Корт.

— Вот как, папа? — ее охватило нехорошее предчувствие. — Во всем?

— Да.

Губы Рэндольфа скривились в торжествующей усмешке.

— После Рождества моя мать возвращается в Нью-Йорк, чтобы помочь в подготовке твоего дебюта. А до этого либо твой отец, либо я будем сопровождать тебя во всех вечерних прогулках. Более того, мы будем тщательно выбирать места этих посещений и следить, чтобы оттуда ты отправлялась прямо домой.

Тиффани сделала перед Рэндольфом преисполненный презрения реверанс, а затем, не удостоив отца даже взглядом, удалилась к себе. Только в уединении своей спальни она обнаружила, что ее всю трясет. Она улеглась в постель, но сон не шел к ней. Этот Рэндольф! Даже само его имя казалось ей омерзительным, вызывая зловещее предчувствие угрозы.

Но что больше всего выводило Тиффани из равновесия, так это несомненное свидетельство его растущего влияния на отца. Раньше она могла как угодно манипулировать Кортом — он был глиной в ее руках, — и она отчаянно хотела вернуть себе утраченные позиции. Уже засыпая, она наконец придумала, как противостоять намерениям Рэндольфа: если он собирается надзирать за ней по вечерам, она займется своими делами днем, когда он будет в банке. Она пока не знала, что предпримет в ответ на его посягательства, но была уверена, что сумеет поставить Рэндольфа на место.

Тиффани оказалась права — новое развлечение нашлось на следующий же день, а аналогия «глина в руках» оказалась на редкость подходящей к нему.

Она приняла приглашение на ланч, хотя и ожидала найти там довольно скучное общество. Хозяйка была известна, как покровительница искусств, и Тиффани не ошиблась, решив, что разговор пойдет об открывшейся в Национальной академии искусств выставке. Леди, принимавшая их, сказала, что молодой художник, с которым она познакомилась в Париже, выставляется в академии и она очень хочет увидеть его последние работы. Собравшиеся выразили согласие, и было решено немедленно посетить экспозицию. Ноябрьский день был холодным и серым, найти занятие получше Тиффани вряд ли бы смогла, и поэтому присоединилась к компании. Однако пейзажи, натюрморты и копии старых мастеров показались ей малопривлекательными. Успехи Тиффани в рисовании, точно так же как и в музыке, нельзя было назвать выдающимися, а изучение чужих творений казалось столь же скучным, как и создание собственных. Она рассеянно бродила среди картин и скульптур, немного отстав от своих спутников, как вдруг почувствовала, что за ней наблюдает плохо одетый молодой человек, слонявшийся в дальнем конце галереи. А он ничего, симпатичный, снисходительно решила она, заметив густую гриву русых волос и выразительные карие глаза. Ее спутники удалялись, а она, приостановившись, ждала, когда молодой человек приблизится.

— Вы считаете, что они ужасны, верно? — спросил он, с жестом отвращения указывая на картины..

— Я плохо разбираюсь в искусстве, но не думаю, что здесь было бы что-нибудь стоящее.

— Я сам себе за все это противен! Ненавижу мир, который заставляет меня это делать, принуждает уродовать мой талант! — простонал он в отчаянии.

— Так это ваши картины? Значит, вы знакомы с миссис…

— Нет, нет, слава Богу, они не все мои! — яростно воскликнул он. — Есть и другие, продающие свои талант.

— Зачем же вы пишете картины, которые так ненавидите?

— Нужно же что-то есть.

— А-а-а… — Тиффани с любопытством уставилась на художника. Она не привыкла встречаться с бедными, если, конечно, не считать слуг.

— У вас удивительно красивая голова. Я бы хотел лепить ее, но думаю, вы слишком заняты, чтобы утруждать себя позированием, и слишком богаты, — его глаза скользнули по ее дорогой одежде.

— Разве вы не знаете, кто я?

— Нет. Я не появляюсь в светском обществе, а когда человеку не хватает на еду, он не покупает газет, — его голос был полон сарказма, но в глазах светилось восхищение ею.

Тиффани внимательно посмотрела на молодого человека. Даже она проявляла осторожность, завязывая знакомства, но этот художник имел одно неотразимое достоинство — он отличался от молодых людей, которых она знала. К тому же было очень интересно узнать, как живут и работают художники.

— Может быть, я разрешу вам меня лепить, — заметила она. — Завтра я зайду к вам, там и посмотрим.

Художник застыл, разинув рот.

— Давайте ваш адрес, — приказала она.

— Гринвич-Вилледж, — запинаясь произнес он. — Макдугал-аллея, 15. Спросите Джерарда.

Тиффани небрежно кивнула и ушла догонять спутников.


Выкрашенные в белый цвет дома на Макдугал-аллее были перестроены из старых конюшен и помещений для слуг, стоявших на задворках особняков Вашингтон-сквер. Войдя в дом, Тиффани вступила в иной мир, мир богемы, мир облезлых стен, освещаемых газовыми рожками, мир проваливающихся полов и задержанных квартирных плат, но одновременно и мир, богатый красками, дружелюбием и вдохновением. Тиффани провела в нем недолгое время, но на всю жизнь запомнила его своеобразное очарование.

На стук открыл бородатый мужчина и направил ее на верхний этаж. Она спиной чувствовала его изучающий взгляд, пока взбиралась по лестнице. Джерард сонно мигал осоловелыми изумленно-сонными глазами. Было очевидно, что он только-только встал.

— Я не думал, что ты придешь, — извиняясь, пояснил он.

Тиффани с неудовольствием взглянула на его помятое, небритое лицо.

— Я ведь сказала, что приду, — заявила она. — А ты немного создашь картин и скульптур, если встаешь в полдень.

— В постели теплее.

Она была вынуждена признать, что он прав. В студии было ужасно холодно. А еще она была ужасно неопрятна — буквально завалена красками, мольбертами, законченными и незаконченными холстами — и провоняла какими-то химическими составами и запахом пищи, заполнявшим весь дом. Тиффани сморщила нос и поискала, на что бы сесть. Так и не найдя стула, она смело подошла к кровати и опустилась на нее. Джерард смотрел на девушку, ошалев от восторга.

— Как я поняла, торговля копиями старых мастеров не такое уж выгодное дело, — заметила Тиффани звонким, как колокольчик, голосом, — раз твоих средств не хватает на отопление. — Она поежилась и плотнее закуталась в меха. — Забудь о скульптуре, здесь слишком холодно, чтобы я пришла еще раз.

Джерард в раздумье посмотрел на нее. Ему очень хотелось уговорить ее позировать, такой красивой девушки он никогда не встречал. А если к тому же она проявит щедрость, тем лучше.

— Если ты заплатишь хорошую цену за скульптуру, я смогу отапливать студию.

— Это ты хочешь меня лепить, — быстро возразила Тиффани. — Значит, это ты должен платить мне.

На какое-то мгновение он опешил, а затем расхохотался, откинув назад голову.

— На чем твоя семья делает деньги? — спросил он.

— На бриллиантах.

— Неплохо. Это была самая твердая субстанция, известная людям, пока не появилась ты.

Реплика художника понравилась Тиффани гораздо больше, чем все комплименты, которые она привыкла получать.

— Я дам тебе денег на еду и отопление, — объявила она, — и, возможно, я куплю скульптуру, если она мне понравится. Но не очень-то надейся на это. Понимаешь ли, никто не должен знать, что я прихожу сюда.

Джерард кивнул. За ее осторожностью скрывался внутренний цинизм ситуации. Скучающая богатая девочка бродит по трущобам в поисках острых ощущений! Обычно он мало заботился о бытовом комфорте, но эта девушка так ослепительно прекрасна, что придется сделать исключение. При первой же возможности он позаботится об отоплении; должен же он выяснить, что скрывается под этими роскошными мехами. Сердце Джерарда бешено колотилось, пока он размышлял, долго ли она будет приходить сюда, чтобы разогнать скуку.

В этот раз они недолго пробыли в одиночестве. Весть о гостье быстро разнеслась по округе, и к Джерарду потянулись другие художники. Они принесли с собой дешевое вино, виски и запах немытых тел, но одновременно и атмосферу жизнерадостного дружелюбия и интеллектуальных споров. Они говорили о людях и местах, о которых Тиффани ничего не знала — о художниках и выставках, поэтах, писателях и музыкантах, Монмартре и Риме — и о тех лишениях, что они терпят во имя искусства. И все же Тиффани удавалось следить за нитью их разговора. Все, что было сказано, каждое выражение или слово имели для нее смысл. Она прекрасно их понимала, и это не удивляло ее — Тиффани не разделяла общепринятого мнения, что жители Гринвич-Вилледж разительно отличаются от элиты Пятой авеню.

Придя на следующий день, она обнаружила гораздо более чистую комнату, в очаге пылал уголь, а в центре стоял приготовленный для нее стул. И сам Джерард выглядел значительно опрятнее и привлекательнее. Его пальцы сладострастно мяли глину, да еще с такой самоуглубленностью, что это оказало странно успокаивающее воздействие на Тиффани — эйфорическое летящее чувство, словно пальцы художника ласкали не глину, а ее тело. Он работал молча, но объяснялся с ней каждым своим жестом, уводя ее в чудесный мир спокойствия, в сердцевине которого пульсировал восторг. Ей было почти жаль, что вновь явились его друзья, рассеяв это волшебство.

Интимная лирическая атмосфера сохранялась и на следующих сеансах, и вскоре Тиффани стала приходить на Макдугал-авеню ради этих ощущений, а также в поисках новых друзей и свежих впечатлений. Огонь в очаге, разожженный на деньги Тиффани, достаточно прогревал комнату, чтобы можно было сбросить меха, но еще сильнее грело ее пламя в карих глазах Джерарда. Хотя она привыкла к восхищению, признание ее красоты Джерардом имело особое значение. Словно любимое и лелеемое сокровище наконец оценил эксперт и объявил, что это поистине редкостный, выдающийся шедевр.

И, конечно, было лишь делом времени, чтобы он решился поцеловать ее. Тиффани с нетерпением ждала этого мига, с нетерпением и большим, чем обычно, предвкушением. Это случилось в полдень, когда глиняная головка обрела знакомые черты и Джерард, отступив назад, с довольным видом оглядел ее, потом вымыл руки и подошел к Тиффани. Его поведение показывало, что достигнув определенной стадии в своей работе, он вправе позволить себе небольшое развлечение.

Тиффани, не смутившись, встала, чтобы встретить его на полпути. Сначала его рот показался ей жестким и грубым, но затем его губы смягчились, а язык стал настойчивым и волнующим. Когда Джерард отпустил ее, Тиффани едва дышала, но, бесспорно, она испытала целый фейерверк ощущений.

— Проклятые корсеты, — пробормотал он, пока его руки ласкали ее. — Это все равно, что обнимать ствол дерева или мраморную колонну. Неужели ты не сможешь обойтись без него в следующий раз?

— Нет, — решительно ответила Тиффани, — моя горничная решит, что это очень подозрительно.

— Ну конечно! Я все время забываю, что имею дело с богатой девочкой.

Его руки крепче обняли ее.

— Сбрось одежду, Тиффани. Твоя голова прекрасна, но я хочу лепить все твое тело — твое нагое тело.

Его губы вновь встретились с ее губами, страстные и требовательные, и в Тиффани росло желание… желание чего? К чему толкало ее его тело и зов ее собственной плоти? Тиффани никогда не боялась неизвестности, но сейчас оказалась в плену инстинктивной осторожности, которая возобладала над ее природной пылкостью.

— Нет! — выдохнула она наконец.

— Тиффани, я не причиню тебе зла. Прежде всего я художник.

— Прежде всего ты мужчина, — отрезала она.

Он не стал настаивать, но в эту ночь она, лежа в постели, руками оглаживала свое собственное тело, представляя, что это Джерард ласкает ее сквозь тонкий шелк ночной рубашки, и дрожала от желания. Но вновь в ее голове всплыл вопрос — желания чего? Этого она не знала, за тем исключением, что это имело какое-то отношение к рождению детей. Но просто снять одежду, резонно решила Тиффани в тусклом свете наступающего дня, еще не значит заиметь ребенка.

— Хорошо, — ответила она Джерарду во время следующего сеанса, — но ты должен помочь мне, потому что я никогда в жизни не раздевалась сама.

Он взглянул на нее, и его глаза засверкали. С благоговением он расстелил на неряшливом полу ее меха, усадил ее на них и усердными дрожащими пальцами стал стягивать с нее одежду, пока тело девушки не предстало пред ним во всем совершенстве.

— И правда, мраморная чаша, — восторженно прошептал он, лаская бело-розовую грудь, — или, может быть, алебастровая. И я был настолько дерзок, что хотел писать или лепить такую красоту! Сам Фидий был бы здесь бессилен.

— Фидий? Он живет здесь, в Вилледже?

Он засмеялся, его чувствительные пальцы художника заскользили по гладкой коже Тиффани.

— Какое невежество! Неужели богатых девочек ничему не учат?

— Почему же? Хотя, должна признаться, я была очень своенравной ученицей. Но не думай, что я тупица. Если захочу, я могу быстро учиться.

— Держу пари, можешь, — хрипло сказал он и припал губами к ее соскам, а его рука скользнула между ее ног. Ощущение было чудесным — слишком чудесным. Тиффани отпрянула.

— Нет!

— Но почему же?

— А если у меня будет ребенок?

— Но я же только… Разве ты не знаешь, откуда берутся дети?

Тиффани отвернулась, не желая показывать свое незнание, затем все же ответила:

— Нет. — Но затем она вновь повернулась к нему и страстно произнесла. — Я хочу, чтоб ты объяснил мне!

— Я бы предпочел показать, — он вновь потянулся к ней, но Тиффани затрясла головой. — Тогда я покажу тебе это иным способом.

Он схватил несколько листков бумаги и начал рисовать, его карандаш бегал по бумаге быстрыми смелыми росчерками, при этом он объяснял. Тиффани слушала и смотрела, ее сердце бешено колотилось, во рту пересохло, дыхание слилось с: дыханием Джерарда. Картинки были необыкновенно эротичны, и странное ощущение между ее ног становилось все сильнее, пока не превратилось в сверлящую боль. Но теперь, по крайней мере, она знала, почему, и за это она будет всегда ему благодарна.

Он отложил карандаш и бумагу.

— Пожалуйста, прошептал он, — пожалуйста! Ты не знаешь, как я хочу тебя и как трудно мне сдерживаться.

— Но у меня может быть ребенок.

— Я вовремя выйду из тебя, обещаю. Пожалуйста!

Она хотела уступить, но страх перед беременностью был слишком силен.

— Не сейчас.

Неожиданно она вспомнила, что лежит нагая, рядом с ним и, словно защищаясь, Тиффани завернулась в свои меха. Его лицо исказилось.

— Я не обижу тебя, — прошептал он, его голос был хриплым, полным страдания и боли. — И здесь, в Вилледже, мы знаем, что такое честь и достоинство. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы ты выбежала отсюда, крича об изнасилований? Мужчина, джентльмен он или художник, сделает все, чтобы этого избежать!

Еще одна бессонная ночь, но теперь Тиффани размышляла о новообретенных знаниях и перебирала в уме поселившиеся там эротические образы. Ответы на вопросы были найдены, но ее любопытство не было удовлетворено, а физическое желание выросло в сотни раз. Должна ли она попробовать?.. Может ли она доверять ему?.. Как это несправедливо! Мужчинам не надо бояться появления детей. Как ужасно быть девушкой! Но она не позволит никаким законам природы портить ей жизнь, и он же обещал.

На следующий день Тиффани пришла на Макдугал-аллею раньше обычного, сжигаемая нетерпением и страстным желанием застать Джерарда в постели. Входная дверь была приоткрыта, так что Тиффани, легко взбежав по лестнице, без стука ворвалась в студию, где слова приветствия замерли у нее на устах. Джерард был не в постели. Он лежал на полу, точнее на темноволосой девушке, и после его вчерашних исчерпывающих объяснений у Тиффани не оставалось ни малейшего сомнения в том, что он делает.

Ей и в голову не могло прийти, что он убеждал себя, будто эта девушка была она, Тиффани, что он бросил потертый коврик на то самое место, где расстилал ее меха, и что он выбрал самую высокую и темноволосую проститутку, которую только смог найти. Какой-то намек на истину дошел до ее сознания, когда Джерард поднял голову и вместо того, чтобы проявить ужас или удивление, его лицо осветилось экстазом, а глаза, не отрываясь, уставились в ее глаза в то время, как он двигался над костлявым телом девушки. Но Тиффани не было дела до его мотивов, поскольку чувства ее не были ранены. Она не испытывала любви к Джерарду и не связывала половой акт с любовью — для нее это был бы скорее физический опыт, чем эмоциональный. Но вот что она почувствовала, так это разочарование. Она примчалась сюда взвинченная, жаждущая нового опыта и разгадки великой тайны, и вот от этой тайны ничего не осталось. Она остро осознала, до чего неприглядным может показаться этот акт в столь убогой обстановке, и бесстрастно отметила, что в отличие от нее Джерард не выглядит привлекательнее без одежды — как раз наоборот: его худое белое тело выглядело каким-то смешным и непривлекательным.

Тиффани пересекла комнату и подошла к подставке, на которой стояла почти законченная глиняная голова. Очень спокойно она взяла ее и бросила на пол. Нос отлетел в угол, а остальные осколки разлеглись веерообразной кучкой на полу студии. Затем Тиффани величественно выплыла из комнаты и, решительно свернув за угол, вышла на Вашингтон-сквер в поисках кэба, который отвез бы ее домой. Тем не менее тот факт, что последующие несколько недель Рождественского сезона она вела себя безукоризненно, свидетельствовал о том, что случившееся произвело на нее гораздо большее впечатление, чем она хотела признать.


И вот наступил вечер, которого так ждал Джон Корт, вершина всех его трудов и устремлений. Счастье, переполнявшее его сердце, было столь велико, что причиняло боль. Наступил январь 1905 года, и Тиффани была королевой на балу миссис Астор.

Корт с самого начала держался рядом с дочерью, желая разделить с ней каждый миг ее триумфа — ведь ее успех был и его успехом. И все же ее увели от него несколько минут спустя, но причина лишь увеличила его восторг — на глазах завидующих гостей Тиффани была приглашена воссесть рядом с миссис Астор на ее «трон». Это был апофеоз; Корту больше нечего было желать от жизни, кроме одного. Он бы хотел, чтобы Мэтью Брайт видел триумф Тиффани и убедился, что ни одна женщина в мире, даже его маленькая Миранда, не может соперничать красотой с дочерью, которую произвели на свет они с Энн.

Рэндольф тоже не отрывал глаз от Тиффани, но его лицо выражало скрытое неудовольствие. Корт знал, в чем причина, но, хоть и сочувствовал молодому человеку, был рад, что в этом случае настоял на своем.

— Полагаю, Джон, мне пора поговорить с Тиффани, — заявил Рэндольф за несколько дней до бала. С недавнего времени он часто опускал слово «дядя», подчеркивая этой новой формой обращения изменение в их взаимоотношениях. — Мы могли бы объявить о нашей помолвке на балу у миссис Астор.

Брак Тиффани и Рэндольфа был давно задуман и спланирован Кортом. Однако теперь, когда его планы были близки к осуществлению, обнаружился ряд неприглядных фактов. Хотя за прошедшие годы он привык к Рэндольфу, но так и не смог относиться к нему с любовью и симпатией. Более того, Корт все более убеждался, что отношения Рэндольфа и его дочери мало похожи на взаимную любовь и привязанность. Будущий зять часто обращал его внимание на недостатки Тиффани — недостатки, к которым Корт был слеп годами и которые собирался не замечать и дальше.

Была и другая причина нежелания Корта согласиться на просьбу Рэндольфа. Подсознательно он вообще не желал отдавать дочь какому-либо мужчине. Он любил ее так сильно, что боялся отдаления дочери, и, более того, возможной разлуки. Корт уже достаточно узнал от Рэндольфа, чтобы понять, что прежние мечты о сохранении влияния на дочь совершенно безосновательны. Ему была ненавистна сама мысль, что он может утратить нечто большее, чем влияние — ее саму. Представляя Тиффани в постели с мужчиной, он испытывал омерзение. Если бы Корт мог, он погрузил дочь в летаргический сон, чтобы навечно сохранить ее для себя — непорочную и прекрасную. Но так как это было невозможно, то пусть уж она достанется Рэндольфу, чтобы они основали династию. Живя в старомодном мире, где дети всегда подчиняются желаниям взрослых, он так мало знал свою дочь, что не мог и представить, что та осмелится возражать ему. Итак, она будет принадлежать Рэндольфу, но только после бала у миссис Астор.

— Отложим это, — твердо заявил он Рэндольфу. — Ты поговоришь с ней потом, на бал она поедет со мной. Этот вечер мой.

И потому Рэндольф чувствовал себя обманутым, в то время как сердце Корта пело, когда он наблюдал за беседой Тиффани с миссис Астор: старая королева, говорил он себе, со своей преемницей. И, по правде говоря, Корт был не единственным человеком, которого посетила подобная мысль, потому что прием должен был запомниться как дебют Тиффани Корт и лебединая песня Кэролайн Астор — это был последний бал, даваемый ею. Немолодая леди как всегда была усыпана драгоценностями, но сегодня ее «корсаж Марии-Антуанетты» был превзойден, потому что на шее мисс Корт, идеально гармонируя с ее золотым платьем, сиял бриллиант «Тиффани».

Раньше эту драгоценность никто не носил, и потребовалось немало уговоров, чтобы ювелиры одолжили ее для такого случая. И когда договоренность была наконец достигнута, Корт приобрел новое бриллиантовое ожерелье и попросил заменить центральную подвеску золотистым камнем.

И это был последний штрих в создании совершенства, которого добивался Джон Корт. Теперь облик его Тиффани полностью соответствовал тому месту, которое она, по планам Корта, должна занять в светском обществе. Корта переполнял триумф, сравнимый лишь с чувствами творца, завершившего работу над гениальным шедевром. Словно он достиг вершины, с которой оставался лишь путь вниз.

Когда они возвращались в карете домой, Корт нашел руку Тиффани и сжал ее.

— Ты была бесподобна, дорогая.

В темноте Тиффани неловко повернулась и высвободила руку. Она никогда не любила чужих прикосновений — за исключением, конечно, определенных обстоятельств. К тому же она устала и была раздражена. Ей было приятно носить знаменитый бриллиант, но во всем остальном вечер был ужасно скучен и она не могла понять, почему папа и все остальные так ждали этого события. Но в холле Корт вновь взял ее за руку.

— Рэндольф должен кое-что сказать тебе, дорогая, — произнес он. — Я буду пока в библиотеке.

Он крепко обнял ее, затем медленно закрыл за собой дверь.

Какое-то мгновение Тиффани стояла неподвижно. Она сразу поняла, о чем станет говорить Рэндольф, и неожиданно ощутила чувство благодарности к тому невыносимому во всех прочих отношениях англичанину, предупредившему ее. С полным самообладанием она вошла в гостиную, подождала, пока Рэндольф не закроет дверь, а затем повернулась к нему. Нападение, вспомнила она, лучшее средство защиты.

— Ты, кажется, собираешься просить моей руки? — ледяным тоном сказала она. — Не стоит трудиться, моим ответом все равно будет «нет».

Никогда, даже во время самых сложных деловых переговоров, не оказывался Рэндольф в столь затруднительном положении. Он растерянно уставился: на Тиффани.

— Может быть, мы все-таки поговорим…

— Нет.

Никаких приступов гнева, никаких театральных жестов — лишь твердокаменная неумолимость. Рэндольф ожидал чего угодно, только не этого. Он был столь высокого мнения о себе, что не представлял, что ему могут отказать. Озадаченный, он попытался быть спокойным и убедительным.

— Тиффани, я очень хочу жениться на тебе. Давай обсудим это как разумные, взрослые люди… Пожалуйста, будь добра, объясни свой отказ.

— Я терпеть тебя не могу, я не вышла бы за тебя замуж, даже если бы ты был последним мужчиной на Земле.

Она не кричала, даже не повысила голос. Ее умышленно небрежный, насмешливый тон убивал больше всего.

— Но почему? Что я сделал, что заслужил такую нелюбовь? Мы должны все обсудить, Тиффани, ведь твой отец желает этого брака так же сильно, как и я.

— А ты видел когда-нибудь, чтобы я выполняла желания отца?

Рэндольф вздохнул.

— Должен признать, что нет. — Его лицо стало жестче. — Пожалуй, твое послушание оставляет желать лучшего.

Она мило улыбнулась.

— И я не вижу причины, почему должна меняться. — Улыбка сошла с ее лица. — В особенности теперь!

Рэндольф из последних сил боролся с накатывающимися волнами гнева. Стоять и выслушивать оскорбления от этого испорченного ребенка было выше его сил. Но нужно было вынести все, потому что он хотел ее — ее красоту и ее богатство. Он должен стать владельцем «Корт Банка» и «Корт Даймондс». Сделав над собой героическое усилие, он растянул губы в улыбке.

— Я виноват, дорогая, — любезно признал он. — Я был слишком поглощен делами — нашими семейными делами, — чтобы ухаживать за тобой, как ты того заслуживаешь. К тому же, возможно, ты привыкла думать обо мне только как о кузене. Уверяю тебя, отныне ты увидишь меня совершенно в ином свете.

Рэндольф приблизился к ней вплотную, губы его были растянуты в улыбке. Он погладил ее по щеке. Его глаза потемнели при этом первом прикосновении, и он продолжал бы ласкать ее и дальше, если бы Тиффани не отпрянула.

— Не прикасайся ко мне! Ты, мерзкая тварь, не смей меня трогать!

Ее неприкрытое отвращение было столь явно и искренне, что Рэндольф утратил контроль над собой. В ярости он схватил ее за запястье и потянул к себе, так что она оказалась прижатой к его груди.

— Ты будешь моей женой, Тиффани, — прошипел он, — и я буду прикасаться к тебе сколько захочу и когда захочу!

— Никогда! Я скорее умру, чем позволю тебе войти в мое тело на брачном ложе!

Его хватка усилилась, так что она сморщилась от боли.

— Что ты знаешь об этом? — резко спросил он. — Ты же не должна… Откуда у тебя эти сведения? Бог мой, чем ты только занималась во время своих похождений, дрянная девчонка?

— Что, Рэндольф, тебе очень интересно, был ли у меня практический опыт или это только теория? — Ее прекрасные глаза горели ненавистью. — Можешь гадать сколько угодно, потому что я не скажу тебе ничего! А теперь убирайся, ты сделал мне больно.

— Больно? Больно? Да я еще и не начал!

Все его притворство исчезло, лицо исказилось от бешенства.

— Я укрощу тебя, я покажу, кто здесь хозяин, Я раздавлю тебя и пришпилю к стене, словно бабочку на булавке. Я… — он быстро заломил ей руки за спину и, прижав к себе, наклонил голову, чтобы с силой прижать свои губы к ее губам.

Тиффани яростно боролась, она извивалась и билась, пока ей не удалось высвободиться от его поцелуя. Однако она не могла вырвать своих рук, и его лицо было по-прежнему в опасной близости.

— Что ты хочешь сделать? Укусить меня, словно вампир, как ты укусил ту девушку на яхте?

От удивления он слегка разжал свою хватку.

— Ты не предполагал, что я знаю об этом, ведь так, Рэндольф? Но я знаю. Я многое знаю о тебе — гораздо больше, чем ты обо мне! А теперь отпусти меня, пока я не закричала.

Он овладел собой и выпустил ее, злясь на самого себя за потерю самообладания. И все-таки его решимость не ослабла. Когда она направилась к двери, чтобы позвать отца, он злобно бросил:

— Ты все равно будешь моей, Тиффани. Это я тебе обещаю.

— Никогда! Сам дьявол не поможет тебе — скорее уж «Корт Банк» станет неплатежеспособным!

В этот момент в комнату вошел Корт, и Тиффани напустилась на него:

— И чья же это идея? Это Рэндольф убедил тебя, что его предложение просто замечательно? Или этот брак был задуман тобой еще в те времена, когда ты пригласил его в наш дом и ввел в наш бизнес?

Выражения лиц Тиффани и Рэндольфа ясно рассказали Корту о случившемся, и он в растерянности переводил взгляд с одного на другого, огорченный не столько непокорством Тиффани, сколько неудачей Рэндольфа.

— Ты должна выйти замуж за Рэндольфа, дорогая. Это очень хорошая партия, — беспомощно сказал он.

— Хорошая партия?! Разве я предмет торговли, контрактов, которые надо подписать, чтобы связать концы с концами? Я не бриллиант, папа, — и ее рука коснулась золотистого камня на шее, — чтобы меня при случае покупали, продавали или обменивали. Я не кусок камня, который можно спрятать в сейф или выставить на всеобщее обозрение.

— Конечно, дорогая, но…

— Никаких «но»! Я не выйду замуж за Рэндольфа, и ты не заставишь меня, — она с презрением взглянула на Корта. — Конечно, ты можешь выгнать меня из дома без гроша в кармане. Но уверяю тебя: если я уйду, то уж постараюсь, чтобы вся Америка узнала причину.

Это она может, подумал Рэндольф, сжимая кулаки.

— Джон, — спокойно проговорил он. — Я предлагаю дать Тиффани время на обдумывание этого вопроса.

Корт обрадовался.

— Ты абсолютно прав, — бодро произнес он. — Тиффани, ну разве это не справедливо?

Тиффани быстро оценила предложение и нашла способ, как обратить ситуацию в свою пользу.

— Хорошо, я подумаю об этом, — ответила она с понятной осторожностью, — но жить в одном доме с Рэндольфом я отказываюсь.

— Но Рэндольф не может сейчас покинуть Нью-Йорк, — воскликнул Корт, — а его переезд в отель вызовет в городе всякие слухи.

— В таком случае я уеду на время, — заявила Тиффани, и ее голос ясно дал понять: ни на что другое она не согласится.

— Но это покажется еще более странным, чем отъезд Рэндольфа, — возразил Корт.

— Нет, если я уеду куда-нибудь подальше, например, в Европу.

— В Европу?! — Корт пришел в ужас. Он всегда этого боялся, избегая даже упоминать о такой возможности. Но что он может предложить взамен? Тиффани и Рэндольф разрушили его мир мечты и заставили обратиться к реальности. Он понял, что не сможет навечно заточить дочь — рано или поздно она отправится в Европу. Хотя, конечно, ее шансы встретиться с Мэтью весьма невелики.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Ты права: подобное путешествие будет выглядеть совершенно естественным. Но ты поедешь в сопровождении тети Сары.

— Нет, — непреклонным тоном объявила Тиффани. — Она будет слишком сильно напоминать мне его.

— Тогда я поеду сам. На следующий месяц Фрэнк со своей матерью планировали круиз по Европе, но мы не можем одновременно бросить дела. Я отменю отпуск Фрэнка и…

— Папа, — с упреком перебила Тиффани, — как можно быть таким бесчувственным? Они хотят увидеться с братом Фрэнка Винсентом — он не приехал домой на Рождество, потому что проводит каникулы с друзьями.

Ее прелестная головка мгновенно просчитывала все возможные варианты. Она ни за что не позволит папе ехать вместе с ней, иначе он не отойдет от нее ни на шаг.

— Почему бы мне не отправиться с Фрэнком и его матерью? Мне нравится миссис Уитни, — любезно добавила она.

Корт чувствовал, что не поспевает за своей дочерью.

— Вот как? Тогда я поговорю с ней…

Он перевел взгляд на Рэндольфа, как бы в поисках одобрения. Молодой человек обдумывал ситуацию. Конечно, Фрэнк Уитни без ума от Тиффани, но с другой стороны у него нет ни малейшего шанса завоевать ее любовь и привязанность. Следовательно, с ним она будет в полной безопасности. С какой стороны не посмотри, это было лучшее временное решение проблемы. Рэндольф согласно кивнул.


Наверху, в будуаре матери, Полина из последних сил боролась со сном. Уже не раз она предлагала лечь спать, но Сара Корт не желала ее слушать — она знала, что после бала Рэндольф будет просить руки Тиффани и не желала пропустить это торжественное событие. И вот после того, как их позвали полюбоваться нарядом Тиффани перед ее отъездом на бал, Полина весь вечер сидела в будуаре, слушая, как мать хвалит красоту ее кузины, восхищается ее будущим триумфом на балу и рассказывает, какая замечательная жизнь начнется после того, как она выйдет замуж за Рэндольфа.

Сара с дочерью не получили приглашения от миссис Астор, но Полину не оставляло слабое утешение, что и Фрэнк Уитни тоже не поднялся так высоко по социальной лестнице. Очевидно, размышляла Полина, не слушая непрерывную болтовню матери, что она и Фрэнк созданы друг для друга. Если Тиффани выйдет замуж за Рэндольфа, возможно, Фрэнк вернется из Европы со свободным сердцем и тогда, может быть, он обратит внимание на нее. Эта мысль ее немного приободрила, но лишь немного; слишком уж она устала.

Они слышали, как Тиффани, Корт и Рэндольф вернулись с бала. Затем последовала долгая пауза и, наконец, в комнату вошел Рэндольф. Он был слишком горд, чтобы входить в детали. Он не счел нужным посвящать их во все подробности, лишь сухо сообщил, что Тиффани нуждается в отдыхе и отправляется в Европу вместе с семейством Уитни.

Полина пала духом. В своей спальне она, сраженная отчаянием, спрятала лицо в ладони. Обидно и грустно было остаться дома, когда Тиффани отправилась на бал, но это… это уже слишком! Она подняла голову и взглянула на свое отражение в зеркале. Было ли что-нибудь, могло ли что-нибудь сделать ее красивой? И она печально решила, что ни все бриллианты из шахт дяди Джона, ни сокровища, таящиеся в песках пустынь и на дне моря, не способны сотворить это чудо.


Перед отъездом Тиффани Корт счел необходимым серьезно поговорить с дочерью.

— Ты будешь представлена английскому высшему свету, — сказал он, помня, что Винсент Уитни вращается в хороших кругах. — И вполне возможно — хоть это и нежелательно, — можешь встретиться с человеком по имени Мэтью Брайт. Если это случится, будь вежлива, но ни при каких обстоятельствах не позволяй втягивать себя в разговоры с ним.

Это была неудачная идея; такой просьбой он только раздразнил любопытство Тиффани.

— Но почему?

— Он мой старый знакомый, но он неразборчивый в средствах человек и ему нельзя доверять. Много лет назад у нас были серьезные разногласия.

— А из-за чего вы поссорились?

— Я не могу сказать этого даже тебе, — ответил Корт, усугубляя ошибку. — Просто обещай, что будешь избегать его.

— Обещаю.

Брайт, размышляла она; удивительно, что это имя постоянно возникает в ее жизни! Тиффани с наслаждением смаковала вкус старой семейной распри, однако охотно дала отцу слово — в конце концов, в разговоре не был ни словом упомянут Филип. И действительно, одержимый мыслями о Мэтью, Корт забыл распространить свою просьбу и на членов его семьи.

Семейство Уитни и их подопечная провели первые недели своего отдыха в Лондоне. Они остановились в отеле «Савой», где Тиффани сразу же продемонстрировала свое социальное и финансовое превосходство: она заняла апартаменты, стоящие тридцать шиллингов в день, в то время как Уитни расположились в спальнях за семь шиллингов шесть пенсов каждая.

С точки зрения Тиффани в Лондоне было излишне много достопримечательностей. Но, несмотря на холодную и сырую погоду, она из вежливости посещала их, руководствуясь списком, составленным миссис Уитни. Она решила, что самой мудрой стратегией будет соблюдать в начале путешествия общепринятые правила, выжидая удобного случая повернуть все по-своему.

Конечно, Фрэнк и миссис Уитни и не догадывались об истинных причинах решения Тиффани, неожиданно пожелавшей присоединиться к ним. Они были в восторге, что Корты почтили их своим вниманием. Средства, предоставленные Джоном Кортом, значительно расширили их финансовые возможности и, что гораздо важнее, поступок Тиффани был истолкован как несомненный признак ее расположения к Фрэнку. Он так переживал, что на целый месяц будет разлучен с Тиффани. Теперь же он пребывал в состоянии блаженства, которое было лишь слегка омрачено отказом девушки даровать ему что-либо большее, чем братский поцелуй в щечку.

Внешне он был очень похож на старшего брата, но этим сходство и ограничивалось. Внимание, которое он уделил Тиффани при знакомстве, ничем не отличалось от обычного интереса, который проявляет любой молодой человек к красивой девушке. Претендовать на ее руку и сердце он явно не собирался.

— Завтра состоятся гонки, — объявил он. — Вам обязательно нужно увидеть их.

— Что за гонки? — спросила Тиффани, вспомнив о соревнованиях яхт за Кубок Америки.

— Гребные, конечно. Гонки восьмерок.

— А-а, — интерес Тиффани испарился. — Вряд ли они состоятся. Завтра обещали дождь, — безразлично заметила она.

— Да что вы! Это до жути захватывающее зрелище, оно давно стало традицией. Оксфорд и Кембридж состязаются каждый год, начиная с 1829. И это еще сравнительно недавно, если вспомнить, что мой колледж, Баллиоль, был основан в 1263 году. Вы не поверите, до чего здесь все древнее!

— Надо подумать, — вздохнула Тиффани, с содроганием представляя себе продолжение осмотра лондонских достопримечательностей в случае отказа. — А как долго продлятся гонки?

— Всего минут двадцать. По правде говоря, там будут все — всё светское общество. А я места себе не нахожу от волнения, ведь за команду Оксфорда выступает мой друг — Филип Брайт.

— Я согласна, — мгновенно отреагировала Тиффани.


Холодным ветреным днем они прибыли в Мортлейк, где уже собралась пестрая толпа: разнаряженные аристократы, бедно одетые люди из простонародья, шумные студенты, размахивающие голубыми флажками — цвета Кембриджа, либо синими — Оксфорда. Вскоре до них донеслись громкие крики, и все глаза устремились вдаль, чтобы разглядеть две приближающиеся лодки. Одна из них была намного впереди другой.

— Мы должны победить! — страстно воскликнул Винсент. — Кембридж выигрывал три последних года. Боже, это же Оксфорд впереди! Давай, Филип, давай!

Он кричал и подпрыгивал до тех пор, пока лодка Оксфорда не пересекла финиш, на три корпуса обогнав соперников. Тиффани наблюдала, как лодки подходят к причалу и вылезает команда Оксфорда. За исключением миниатюрного рулевого все были высокими, хорошо сложенными молодыми людьми. Но один из них возвышался надо всеми на несколько дюймов, его мышцы перекатывались под обтягивающей одеждой. Его светлые волосы сияли даже в пасмурный весенний день, а когда сторонники Оксфорда вновь стали выкрикивать приветствия, его красивое лицо осветилось самой чудесной и радостной улыбкой, которую Тиффани когда-либо видела.

Пожалуйста, мысленно взмолилась она, пожалуйста, пусть это будет он!

Глава пятая

Вперед-назад… Вперед-назад… Хотя Филип полностью вымотался, его тело по-прежнему ощущало ритм, в котором он, казалось, все еще двигался. Каждая его мышца болела, однако он триумфально улыбался, когда стягивал с себя спортивные штаны и куртку — вот у кого сейчас руки словно свинцовые, так это у побежденной команды Кембриджа! А он добился своего! Добился невозможного — получил место в оксфордской команде, хотя раньше никогда не занимался греблей. В Итоне он поначалу увлекся игрой в крикет.

Совмещать занятия крикетом и греблей было нелегко, и лишь после сегодняшней победы Филип мог сказать, что добился успеха в обоих видах спорта. Он знал, что в Итоне его по-прежнему помнят. Мужчины его поколения, сидя за кларетом и сигарой, будут заново переживать его подачи, пока в Англии играют в крикет. И дело было не в том, что он многого добился — участник побед над командами Харроу, Винчестера и многими другими, — а как он этого достиг. Он умел расчетливо вести игру, а уж когда заносил биту для удара, то был просто великолепен. Так что вскоре смазливого юнца стали сравнивать с величайшими игроками Англии.

Однако Филип был не просто классным игроков, приносящим много очков. В его игре присутствовало изящество, элегантность и артистизм, которые в совершенстве сочетались с его античной фигурой. В разгар жаркого летнего полудня высокий и стройный Филип был просто неотразим в своем белом наряде. Конечно, это была всего лишь игра. Но для болельщиков в плавном размахе его биты просвечивало величие королевского скипетра, заставляя их верить в безоблачное будущее английского крикета.

Лишь один раз Филип почувствовал сожаление, что выбрал крикет. Это случилось, когда они отмечали победу шлюпки Итона. Учитывая, что он поздно начал заниматься спортом, было просто удивительно, как быстро Филип распознал вкус славы и до чего не любил — хотя изо всех сил старался это скрыть — аплодировать другим.

Он решил, что в Оксфорде станет заниматься тем и другим, рассчитывая сравниться с К. Б. Фраем — этот джентльмен эпохи короля Эдуарда добивался совершенства во всех видах спорта, которыми занимался.

Итон был колыбелью гребного спорта Англии, поставляя значительную долю гребцов в университетскую команду Синих. В 1897 году восемь из девяти человек в оксфордской лодке были итонцами, а в 1899 семеро гребли за Оксфорд и пятеро за Кембридж.

В нынешнем, 1905 году, в оксфордской лодке было три человека из Итона и Баллиоля, и двое из Итона и Мертона, в то, время как команда Кембриджа включала пятерых молодых людей из Итона и Тринити.

Безупречная репутация Филипа и усиленные тренировки, которые он проводил по выходным, позволили ему громко заявить о себе при комплектовании команды. Но даже его доброжелатели утверждали, что место в оксфордской лодке нельзя получить просто за красивые глаза. И все же он добился своего. И они победили!

Теперь, оставаясь одним из одиннадцати основных игроков университетской сборной по крикету, он — один из немногих — удостоился редкого и славного титула. Он стал «двукратным синим».

Конечно, не он был загребным, и это слегка омрачало столь чудесный день. Загребной задает темп и ритм, словно дирижер, управляющий оркестром, побуждая команду к последнему отчаянному рывку на пределе их физических возможностей. Говорят, что загребным не становятся, а рождаются. Филип бесспорно обладал этими инстинктивными качествами, но Оксфорд предпочел не рисковать, делая ставку на его еще не проверенные способности. И пока Филип пробирался через толпу восторженных болельщиков Оксфорда, он ни на секунду не забывал, что самые громкие и щедрые похвалы посыплются на президента университетского гребного клуба и на загребного. Что ж, и у него будут собственные почитатели. Для многих студентов Филип Брайт из Баллиоля был кумиром — «двукратный синий», который, к тому же, несмотря на огромные силы, отданные спортивным достижениям, каким-то образом ухитрялся добиваться столь же великолепных успехов и в учебе. Самый высокий и самый красивый среди своих сверстников, Филип представлял собой столь образцового студента, что никто не углублялся в его характер и не задавался вопросом, что скрывается под его внешним лоском.

Парни хлопали его по спине и со всей силой пожимали ему руку, а многочисленные женские голоса свидетельствовали, что в толпе были широко представлены родственники членов команды и болельщиков. Но сэра Мэтью Брайта искать среди них бесполезно, с сарказмом подумал Филип. Его отец, должно быть, был единственным родителем за всю историю гонок, который не радовался удальству сына на реке. Нет, папочка сюда не заявится, но Лора вполне могла бы… Боже, вот она, старается протиснуться через толпу. Должно быть, она специально приехала из Беркшира…

При виде мачехи в его душе проснулись противоречивые чувства — брак Лоры и его отца способствовал его окончательному отчуждению от семьи. Леди Энн, мать Филипа, умерла при родах Миранды, когда ему было девять лет. Но еще до ее смерти Филип осознал, что живет странной и одинокой жизнью, за пределами семейного круга, зная об отсутствии к нему интереса со стороны Энн и о неприязни Мэтью. Его горечь возросла, когда он заметил всепоглощающую любовь Мэтью к Миранде.

Затем на какой-то миг ему показалось, что все может измениться. В пасхальные праздники 1899 года он приехал в Брайтуэлл, загородный дом семейства в Беркшире, и обнаружил, что его старая няня уволена. На ее месте оказалась новая гувернантка Миранды Лора — обладательница сияющих, каштановых волос, огромных изумрудных глаз и самой чудесной во всей Англии улыбки. Она ухаживала за ним и Мирандой, когда они тяжело заболели скарлатиной; это время было самым счастливым периодом его жизни. Однажды она обняла его и прижала к себе; даже сейчас он мог вспомнить запах ее кожи, шелковистость волос, мог почувствовать ее грудь под своей щекой… Но потом, когда он полюбил ее, Лора предала его, объединилась с его врагом, стала его мачехой. Они с отцом уехали в Южную Африку, забрав с собой Миранду, и там поженились.

Его буквально скрутило от боли, когда он услышал о браке Лоры и Мэтью. Горечь и ярость переполняли его душу, когда он представлял ее в постели отца. С тех пор он стал избегать Лоры — любые ее прикосновения вызывали у него чувство обделенности. Как мало они стоили по сравнению с теми ласками, что она дарила его отцу.

Но одновременно эти прикосновения очаровывали его. Глубокая жажда семьи, материнской ласки, любви к женщине сплетались в Филипе с ненавистью к отцу — эти чувства, глубоко спрятанные в его душе и не до конца им осознанные, были необыкновенно сильны.

Филип отвернулся, притворившись, что не заметил Лору. Он полагал, что неудачные попытки Лоры наладить с ним отношения огорчают ее, и это доставляло ему некоторое удовлетворение — уж если он не может обладать ею, то в состоянии причинить ей боль!

— Молодец, Филип! — Винсент Уитни, пробившись вместе с Диком Латимером через толпу, с энтузиазмом затряс его руку. — Ты должен провести этот вечер с нами. Я познакомлю тебя с самой прекрасной девушкой, которую только можно себе представить.

— Мой дорогой Винсент, ты, должно быть, спятил, — растягивая слова произнес Филип. — Я не намерен нарушать освященные временем традиции гонок. А они гласят, что я обязан напиться вдрызг и проснуться завтра ранним утром в полицейском участке на Уэйн-стрит. Уже сейчас, пока мы тут болтаем, все заведения на Пиккадилли и Лейсестер-сквер готовятся к нашему натиску, который мы обрушим на них, в ресторане «Сент-Джеймс» задраивают все люки, а полицейские вооружаются дубинками и покрепче натягивают шлемы! И уж если в мои планы ворвется женщина, вряд ли она будет походить на девушку, взятую под опеку твоей доброй матушкой.

Он подождал, пока не утихнет громкий смех, а затем тихо добавил:

— Больше всего мне подошла бы актриса. Моя семья вообще славится театральными эффектами!

В этот раз хохот был еще неистовей, потому что все поняли намек Филипа. В прошлом году его кузен Чарльз, граф Хайклир, обзавелся невестой. Испытывая склонность к наименее благородным слоям общества, Хайклир потряс аристократию женитьбой на хористке.

— Уж если дядя Мэтью женился на гувернантке, — упрямо объявил он ужаснувшимся родственникам, то почему я не могу жениться на той, которая мне нравится?

Самым неприятным для твердолобых аристократов оказался тот факт, что граф Хайклир подал дурной пример, которому готовы были последовать и многие другие — отныне не одни только титулованные особы могли рассчитывать на благосклонность мужской половины обитателей Уэст-энда[2].

— Ты пойдешь с нами, Винсент? — спросил Филип. — Или потратишь вечер на свою мать и ее юную подопечную?

— Я иду с тобой, — торопливо заверил Винсент. Как бы он ни восхищался Тиффани, до завтрашнего утра она никуда не денется, а вот ночь после гонок пролетит так быстро, что и не заметишь.

Так получилось, что на вечеринке веселая компания, изрядно выпив, чуть не рассорилась из-за приглянувшейся им девушки.

— Я первый ее заметил, — упрямо твердил Дик Латимер.

— Но я ей больше нравлюсь, — парировал Филип.

— Может, стоит пустить ее с аукциона, — предложил Дик, слегка покачиваясь, — как буфетчицу на алмазных копях.

— К черту! Это слишком долго! Лучше разыграем ее, — и Филип вытащил из кармана игральную кость. — Пусть каждый назовет номер. Мой — шестерка.

Они сидели в тускло освещенном отдельном кабинете ресторана, и в задымленной атмосфере комнаты повисло напряжение, когда Филип начал очищать стол, в беспорядке заваленный остатками еды. Он осушил бокал шампанского, затем торжественно поместил в него игральную кость и, сильно встряхнув, перевернул бокал над столом.

— Шесть! — в горьком разочаровании закричал Дик. — Боже, Филип, ты хоть когда-нибудь проигрываешь? Дай-ка мне рассмотреть эту кость.

— Смотри, — усмехнулся Филип. — Но ведь ты знаешь, что существует лишь один человек в мире, которого я не прочь надуть.

— Ты имеешь в виду своего отца? Что ж, кость как кость. Думаю, это тот самый случай, когда я подорвался на собственной мине — ведь если бы не я, ты бы не участвовал в этих гонках!

Добродушный Дик поманил другую девушку, а знойная брюнетка, бывшая причиной их спора, опустилась Филипу на колени. Он небрежно опустил корсаж ее платья и начал целовать ее открытые груди, но его мысли витали далеко. Он вспоминал случай, на который сослался Дик…


Это было пять лет назад, когда его вызвали из школы в Лондон для встречи с Мэтью, Лорой и Мирандой, возвратившимися из Кимберли. Он прошел прямо в свою комнату, хотя и знал, что ожидается что-то вроде вечеринки в честь такого события, не раздеваясь, бросился на кровать и стал ждать. Наконец дверь распахнулась, пропуская Мэтью; отец и сын взглянули друг на друга. Неприязнь между ними осталась столь же сильна, как и прежде. Заметив выражение синих глаз Мэтью, Филип спросил себя, что же тот видит.

А Мэтью видел стройного юношу, бывшего живым воплощением его первой жены. У него были светлые волосы и фиолетовые глаза Энн. Холодный, отчужденный, замкнутый мальчик, огородившийся непроницаемой стеной — впрочем, Мэтью даже не пробовал эту стену пробить. Мэтью стиснул зубы. Филип вызывал мучительные воспоминания, которые обладали способностью причинять боль даже по прошествии стольких лет; воспоминания об Энн в объятиях другого мужчины, укрепляющие в нем убеждение, что Филип не его сын. Он критически оглядел помятый костюм Филипа.

— По крайней мере ты мог бы надеть чистый воротничок для встречи наших гостей.

Филип склонил голову.

— Да, сэр, — согласился он. Это прозвучало почти издевательски, что было характерно для их отношений. Ни одному из них даже не пришло ж голову что обсуждать чистоту воротничков, встретившись после девятимесячной разлуки, просто нелепо.

— Лора сказала тебе, когда надо спуститься вниз?

— Я еще не имел чести видеться с твоей женой, — Филип позволил себе сделать ударение на слове «твоей». — Однако, — добавил он, когда Мэтью разгневанно приподнял бровь, — пусть тебя не очень огорчает ее невнимательность ко мне. Все равно я всегда забываю о распоряжениях, меня не касающихся.

— Я жду тебя в гостиной в половине десятого.

— И в чистом воротничке, — подхватил Филип.

Мэтью нахмурился еще больше. Долгая разлука оказала на мальчишку самое негативное влияние.

— И, как я понял, ты еще не виделся с сестрой? Она ужасно расстроится.

— С чего бы это? Сейчас май, я не видел Миранду с прошлого лета. Не думаю, что пара лишних часов имеет такое большое значение.

— Ей пришлось много пережить! — взорвался Мэтью. Всем нам выпали тяжелые испытания! — Он взглянул на невозмутимое лицо Филипа и взволнованно шагнул вперед. — Черт побери, Филип, неужели тебе даже неинтересно? Неужели тебя не волнуют наши злоключения в Кимберли? Мы были в осаде, черт бы тебя побрал, мы чуть не погибли! Твой дядя Николас был убит, а Миранда… Миранда ранена. Неужели даже это не волнует тебя?

Филип отвернулся к окну, чтобы сдержать крик души, готовый сорваться с его губ. «Меня волнует, что вы всегда отбрасывали меня прочь, — хотелось ему бросить в лицо отцу. — Меня волнует, что ты как всегда взял с собой Миранду, а я остался в интернате. В каникулы дома со мной обращаются, как с ненужной вещью. И я решительно не желаю, чтобы тебе, Миранде и Лоре доставались все удовольствия, приключения и опасности, в то время как я зубрю латинские глаголы. И мне не по душе твоя женитьба на Лоре».

— Видимо, не приходится надеяться, что за время нашего отсутствия ты добился выдающихся или хотя бы удовлетворительных успехов в учебе?

Филип тщательно обдумал ответ, после чего покачал головой.

— Нет, — послушно согласился он.

— А есть что-нибудь, хоть что-то, в чем бы ты был лучше других?

— Конечно, нет.

— Или что-то, в чем ты хотя бы сносен?

— Ничего.

Филип улыбнулся. Он знал, и все преподаватели знали, что благодаря отлично соображающей голове и прекрасному здоровью он мог бы стать одним из первых и в учебе, и в спорте, если бы только пожелал. Но Филип не желал. Он не хотел делать ничего, что могло бы доставить удовольствие его отцу.

— Не воображай, — резко объявил Мэтью, — что только по праву наследника ты займешь место в моей империи. Я не намерен терпеть глупцов и бездельников, даже если они моей плоти и крови.

«А ты, ко всему прочему, не моей крови», — мысленно добавил он. Но формально Филип был его наследником, и сэр Мэтью, надеявшийся основать династию, сознавал, что выбора у него нет.

— Я запомню. — Губы Филипа искривила ироническая усмешка. Каким удовольствием было бы сказать в лицо отцу, что родительский бизнес это последнее, что он мог бы пожелать себе. Филип совершенно точно знал, чего хочет от жизни, и его желания не имели ничего общего с бизнесом — ни с золотым, ни с бриллиантовым.

Мэтью вышел из комнаты, хлопнув дверью. И хотя на приеме Филипу удалось избегать его, на следующее утро за завтраком началась новая конфронтация. Затем последовал еще более нервный разговор с Лорой. Взвинченный и перевозбужденный, Филип умчался наверх, чтобы излить весь свой гнев, ревность и отчаяние на сестру, после чего выскочил из дома и сел в поезд до Итона. Сборная Итона играла в крикет с командой Винчестера, и Дик Латимер был среди болельщиков…


В полумраке ресторана Филип осторожно, чтобы не упасть вместе с девушкой, сидящей у него на коленях, отодвинулся от освещенного стола в тень. Девушка крепче прижалась к нему, чтобы удержаться на своем шатком насесте. Он улыбнулся ей, и его руки заскользили вверх по затянутым в чулки ногам… по подвязкам, а затем… ничего кроме гладкой шелковистой плоти, потому что девушка не носила никакого нижнего белья. Она повернулась и поцеловала его. Через ее плечо Филип мог видеть темноволосую голову Дика Латимера…


— Какой счет, Дик? — спросил Филип.

— Поначалу мы доконали их до ста двадцати, но сейчас у нас двадцать к трем.

— Плохо дело! Мейтланд уже вышел?

— Нет, он бьет под шестым номером. И вообще, какого черта ты здесь делаешь? Мы тебя сегодня не ждали.

Филип усмехнулся:

— Не мог же я пропустить матч. Черт, команда нуждается в поддержке болельщиков, погляди, до чего они докатились в мое отсутствие!

В этот момент с трибун раздался стон огорчения: один из игроков Винчестера пробил средние ворота команды Итона.

— Вот это да, ну и бросок! — восхищенно воскликнул Латимер, поворачиваясь к Филипу. — Рад, что ты вернулся, старина, но честно говоря, без тебя наши дела шли лучше.

Филип вздохнул с притворным смущением.

— А я надеялся, что где ни появлюсь, меня встретят как первый цветок по весне, — грустно пошутил он.

— Ага, вот значит, где собака зарыта! Похоже, пришествие в дом новой леди Брайт атмосферу не улучшило. Однако в прошлом году, в это же самое время ты, помнится, был без ума от нее.

Даже Дику Филип не собирался объяснять свои истинные чувства.

— Пора признать неприятный факт, mon ami[3], что она совершенно не comme il faut[4].

— Это совершенно не играет роли, — глубокомысленно заметил Дик. — О, смотри, выходит Мейтланд! Сейчас нам как раз нужна капитанская подача.

Он громко зааплодировал, а потом закончил свою мысль:

— Твой отец такой романтик, что на подобные мелочи может не обращать внимания.

— Романтик? Мой отец?! — насмешливо повторил Филип. — Сразу видно, что ты его не знаешь. Господи, как он раздражает меня! И он вновь завел речь о моем участии в бизнесе.

— Большинство парней кучи золота и бриллиантов привели бы в восторг, — сухо заметил Дик, — но ты, конечно же, не такой, как все: иначе чем еще можно объяснить, что ты так одержим автомобилями?

— Ну, причин много, — ответил Филип, устремив взгляд вдаль. Неожиданно игра его вновь заинтересовала, и когда Мейтланд ударил по шару, Филип крикнул ему: — Отлично, сэр! Вот это удар! — после чего вернулся к разговору: — Машины восхищают меня, я люблю скорость и риск.

Он замолк, припомнив, как кузина Джулия назвала его трусом за то, что он боялся лошадей, и как он поклялся, что когда-нибудь докажет ей, как сильно она ошибается.

— Но есть и более серьезные причины. Я думаю, что автомобили являются символом нашего времени, предвещая новую, стремительную и свободную эру. Они сотрясут фундамент того мира, который знали наши отцы.

— Да ты прямо оратор, — поддразнил его Дик, но слова друга произвели на него гораздо большее впечатление, чем он показал.

Ричард Латимер, старший сын лорда Нетертона, был лучшим студентом Итона на своем курсе. Его ясный, проницательный ум был нет по гадам зрелым. Высокий и темноволосый, он выделялся из окружения своим происхождением, внешностью и интеллектом. Жизненный успех был ему обеспечен. Он без труда займет предопределенное ему место среди первых людей Великобритании, какую бы сферу деятельности он не избрал. Его крепкая дружба с Филипом Брайтом удивляла многих его однокашников, но оба мальчика были в большей степени похожи друг на друга, чем это могло показаться. Людей обманывал бьющий в глаза блеск Дика, в то время как Филип прятал свои таланты под покровом безразличия.

— Было бы глупо отказываться от миллионов отца и не использовать их, хотя бы и в своих целях, — заметил Дик.

— Не желаю я его грязных миллионов!

— Я это уже слышал. Однако посмотри на дело с другой стороны — они ведь нужны тебе! Автомобили вообще штука дорогая, а уж гонки пожирают такую прорву денег, что с этим мало что сравнится:

— Не думаю, что вопрос о моем участии в «Брайт Даймондс» будет когда-либо поднят вновь. Мой отец ясно дал мне понять, что с глупцами и тупицами иметь дела не намерен.

— Ты не глупец! Это известно и тебе, и мне, да и всем остальным, — глаза Дика сердито заблестели. — Ты просто не стараешься, вот и все. Я полагаю, этим ты стремишься досадить отцу, который твоих успехов не замечает и не поощряет. А ты когда-нибудь думал, какие преимущества могут дать тебе успехи в учебе и спорте?

— Нет, не думал, — признался Филип. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ты говоришь, что не желаешь иметь ничего общего со своей семьей. Но раз ты намерен отказаться от отцовских денег и достичь независимости, то должен найти другой источник доходов. А для этого надо продемонстрировать другим людям свои достоинства.

— Не понимаю, как спорт… — начал было Филип, но осекся, увидев, как в их сторону полетел шар после удара Мейтланда. Он вскочил, поймал его и метнул обратно одним быстрым, точным движением, — … как спорт может мне помочь?

— А я-то говорил, что ты не глупец! Беру свои слова обратно. Ты и правда тупица, — Дик возмущенно встряхнул головой. — Помимо тех денег, которые получает член сборной команды Итона — хоть это случается нерегулярно, — есть и еще одна причина заниматься спортом. Профессионально водить машину, и, тем более, участвовать в гонках может только очень сильный и выносливый человек. А ты не желаешь и пальцем пошевелить, нежишься в безделье, словно томная барышня! Но способности-то у тебя есть — посмотри, как сильно и метко ты бросил шар! Разве тебе не хотелось бы войти в число одиннадцати лучших игроков?

— Не могу сказать, что меня это уж очень привлекает.

— И все потому, что папочка не придет посмотреть на твою игру? — Дик вздохнул. — Я буду смотреть. Друзья будут смотреть. Девушки будут смотреть. Филип, я сам не отказался бы играть с тобой в одной команде! Ты просто рожден для крикета — ты хорошо сложен и у тебя верный глаз. А если займешься греблей, тоже добьешься успеха. Подумай, как тренировки разовьют твои плечи и руки, насколько легче будет тебе за рулем, как будешь ты уверен в себе во время гонок.

Филип взглянул на друга, и в его глазах появилось понимание.

— А ведь ты прав, — медленно произнес он. Его взгляд обратился на величественную фигуру Мейтланда, застывшую у белой линии — капитан команды Итона только что мастерски послал шар к следующей отметке, за что и был награжден восторженными криками поклонников. Филип увидел в предложении Дика еще одно преимущество: если он высоко поднимет свою репутацию в глазах посторонних, его семья поневоле заметит его. И уж тогда он покажет им, причем самым недвусмысленным образом, что уже слишком поздно, теперь он не желает даже знать их.

— Конечно, прав, — довольно усмехнулся Дик и подмигнул Филипу. — Всегда готов дать тебе хороший совет на будущее.

— Раздача мудрости под дубом, — пошутил Филип, откинувшись назад, чтобы рассмотреть покрытые листвой ветви. — Ты словно Платон в оливковой роще Академии.

— Надеюсь, что ты ошибаешься! «Кто в детстве так умен, живет недолго»[5], — процитировал Дик Шекспира.

— Ну, мы-то будем жить вечно!

Мальчики улыбнулись друг другу, но эта улыбка относилась ко всему миру — красивая, радостная юность Англии, купаясь в солнечных лучах, приветствовала новый век.

— Чем ты собираешься заниматься в будущем? — спросил Филип.

— Политикой, — ответил Дик со спокойной уверенностью.

— Стоит ли трудиться? Когда-нибудь ты и так попадешь в Палату лордов.

— Очень и очень нескоро. Рад заметить, что наша семья славится долголетием, так что мой отец исключительно крепкий и здоровый человек. Но хватит об этом, старина, лучше расскажи что-нибудь об осаде Кимберли. Я просто умираю от желания услышать все подробности.

— Я не расспрашивал об этом.

— Что? Ну, ты даешь! — Дик недоверчиво затряс головой. — В таком случае, расскажи что-нибудь об автомобилях. Ты ничего не слышал об Уильямсе?

— Он все еще работает на «Даймлере», в Ковентри.

Филип охотно переменил тему и пустился рассказывать об Уильямсе, который когда-то служил конюхом у его деда. Но позднее, когда уже отпраздновали замечательный успех Итона, победившего таки Винчестер, Филип снова задумался о том пути, который так неожиданно указал ему в тот солнечный полдень Дик. Это был путь к новым отношениям с отцом, путь к самоутверждению, к новому восприятию жизни — и в предвкушении перспективы поиграть мышцами и отшлифовать интеллект его охватил небывалый энтузиазм…


Однако в эту ночь после гонок предстояли иные упражнения. Девушка расстегнула его брюки, ее пальцы скользили вверх-вниз по его телу, а он ощущал под юбкой ее обнаженную плоть. Стоит ли решиться? Филип проверил, не наблюдает ли кто-нибудь за ним и его дамой, но никому не было до них никакого дела. Так почему бы и нет? Через час он будет слишком пьян, чтобы справиться с этим. Он жестом предложил девушке сесть на него верхом, и она подчинилась ему, расправив при этом юбки, словно кринолин, чтобы скрыть ото всех, чем они занимаются. Ради приличий необходимо было несколько сдерживать свои движения, но удовольствие от занятий любовью на публике более чем вознаграждало его. Правда, подумал Филип, слова «занимаются любовью» вряд ли подходят к их упражнениям, но какая, впрочем, разница? Тогда в Итоне, пять лет назад, он решил, что никогда не влюбится. Никогда, никогда, никогда.


Тиффани наблюдала, как удалялся Филип, окруженный толпой поклонников, унося с: собой все краски и веселье жизни и оставляя ей лишь томящее чувство скуки. Она потерпела фиаско, и ее настроение ничуть не улучшилось от того, что Фрэнк, чью преданность не могли поколебать никакие соблазны и удовольствия, остался с ними.

— Думаю, мы могли бы съездить в Париж, — сказала за обедом миссис Уитни. — Как вы на это смотрите, Тиффани?

— В Париж? Когда же мы поедем в Оксфорд? — ошеломленно воскликнула Тиффани.

Миссис Уитни была встревожена ее реакцией. Она опасалась, что в Оксфорде все свое внимание невольно отдаст Винсенту, а Тиффани будет скучать.

— Университет на каникулах, дорогая. Винсент говорит, мы должны приехать в Оксфорд на что-то такое, что они называют Восьмой неделей. Это будет в конце мая.

— В конце мая?!

Да ведь до него еще целая вечность, подумала Тиффани и сердито надула губы. Фрэнк вздохнул. Теперь с Тиффани будет нелегко сладить.

Но на самом деле время пролетело гораздо быстрее, чем ожидала Тиффани. Весна в Париже произвела впечатление даже на ее неромантическую душу. Используя свое умение добиваться желаемого, она буквально принудила братьев Уитни вступить с ней в заговор против их матери и сопровождать ее в разные нереспектабельные и сомнительные места. Свой восемнадцатый день рождения она отметила в монмартрском кафе, где пила абсент, упражнялась в своем французском с местными художниками, в общем, всячески испытывала свою способность противостоять приманкам и соблазнам богемной жизни.

Ее так увлекло это занятие, что она чуть было не закатила скандал, когда пришло время оставить непринужденную атмосферу Парижа и возвращаться в Англию, к жестким ограничениям ее светского общества. Раздражение Тиффани достигло пика, когда она узнала, в каком именно отеле в Оксфорде решила остановиться миссис Уитни.

— В «Рэндольфе»?! Об этом не может быть и речи, — ледяным тоном заявила она Фрэнку и его матери.

— Но Винсент уверяет, что это единственный подходящий отель, — запротестовала миссис Уитни. — Там даже есть лифт.

— Слава Богу, я располагаю превосходной парой ног, которые в состоянии носить меня вверх и вниз по лестницам, ;так что лифт будет совершенно излишней роскошью.

Миссис Уитни разволновалась. Еще в Париже она страдала от мигрени и проводила большую часть времени в своей комнате, предоставив мальчикам приглядывать за Тиффани. И сейчас она почувствовала приближение нового приступа. Она угодила в ловушку, обнаружив, что гораздо менее утомительно лежать в затемненной комнате, чем сражаться с Тиффани Корт. Кроме того ей ужасно не понравилось, что молодая незамужняя леди упомянула в присутствии джентльмена свои ноги.

И вот они остановились в другом отеле на углу Турл-стрит и Хай-стрит, где превосходно кормили, номера были освещены электричеством, а содержимое винного погреба датировалось тринадцатым веком. Но самое главное — хотя и не упомянутое в рекламном проспекте, отель получил одобрение Тиффани Корт.

Погода для Англии имеет слишком большое значение, решила Тиффани, проходя мимо колледжа Тела Господня и колледжа Мертон, а затем вдоль усаженной вязами улицы через лужайки колледжа Церкви Христовой. Осмотр лондонских достопримечательностей в холодную и дождливую погоду наводил тоску. Оксфорд в солнечный полдень был прекрасен и весел. Кругом царила праздничная атмосфера: мужчины в ярких куртках, брюках спортивного покроя и соломенных канотье, женщины с разноцветными зонтиками в ярких летних платьях и шляпах с огромными полями. Острее, чем обычно, она ощущала взгляды, бросаемые ей вслед, а временами до нее доносились восторженные восклицания. Ее изящный ансамбль, купленный Париже, состоял из платья, шляпы и зонтика цвета сливок, отделанных кружевами. Обычно Тиффани носила обувь без каблуков, но на этот раз, вспомнив, как высок ростом один из гребцов команды Итона, она изменила правилу и купила туфельки в стиле Людовика XIV с изящным каблуком, которые добавили ей еще один дюйм рост, И сейчас, в результате этих преобразований, она шла не порывисто и решительно, как раньше, но более плавно и изящно, держась очень прямо, и окружающая ее аура индивидуальности и отличия от других стала еще заметнее.

Она поднялась на баржу Баллиоля, и ее провели на лучшее место, откуда можно было наблюдать за гонками. Нетерпение и предвкушение витали над баржами колледжей, выстроившихся вдоль берегов. Множество празднично украшенных плавучих домиков с яркими полосатыми навесами и ялики, снующие туда-сюда, перевозя студентов с берега на берег, добавляли веселой суеты в эту красочную картину.

— Гонки будут проводиться в течение шести дней, — объяснял Винсент. — Правила таковы: лодки стартуют одна за одной через определенный промежуток времени и задача заключается в том, чтобы настичь и, желательно, задеть носом своей лодки идущую впереди. Проигравшие выбывают, а оставшиеся соревнуются между собой в следующих заездах. В последний день соревнований победитель будет удостоен титула «короля реки».

Тиффани нетерпеливо кивнула. Вереница узких лодок, вырвавшись из-за поворота, устремилась к финишу. Сверкание рассыпаемых веслами брызг, загорелые тела гребцов, напряженные в отчаянном усилии, создавали незабываемое зрелище. Облепившая берег толпа болельщиков, крича и размахивая флажками, подбадривала соревнующихся.

— Мы догоняем! Вперед, Баллиоль, вперед! — кричал Винсент, вне себя от восторга, но Тиффани оставалась спокойной. Она была уверена и в том, что Баллиоль догонит идущую впереди лодку, и в том, что именно Баллиоль станет «речным королем» — Филип Брайт будет первым во всем, за что бы ни взялся.

И, само собой, Баллиоль ударил переднюю лодку как раз перед самой баржей, вызвав взрыв постороженных криков. Команда в бело-красных спортивных костюмах, делая последние усилия, наваливалась на весла, некоторые из гребцов, подняв головы с победной улыбкой бросили взгляд на своих болельщиков — и увидели Тиффани. Семь гребцов и рулевой восхищенно взирали на нее, но восьмой не поднял светловолосой головы. И правильно, решила Тиффани, на его месте она поступила бы так же. Ее все время невольно подталкивали болельщики Баллиоля, и эта суета раздражала ее. Она не желала встречаться с ним в этой толчее; их знакомство должно состояться в более спокойной обстановке, чтобы ничто не могло уменьшить впечатления от этого знаменательного события.

Миссис Уитни с тоской посмотрела на буфет, где подавали чай, но до слуха Тиффани донеслось хлопанье пробок от шампанского.

— Идемте на берег, — твердо заявила она.

На прибрежных лужайках болельщики расположились для пикника; яркие платья женщин на фоне зеленой травы напоминали цветы. Тиффани уверенно вышагивала рядом с Винсентом. Миссис Уитни, решившая непременно выпить чаю, велела Фрэнку сопровождать их.

— Пойдемте, я познакомлю вас с Диком Латимером, — пригласил Винцент, жаждущий представить Тиффани своим друзьям. — У Нетертонов должно быть шампанское.

В ходе представления Тиффани грациозно наклонила голову, но даже не пыталась запомнить прозвучавшие имена и многочисленные титулы. Однако, она отметила, что Дик Латимер — очень приятный и красивый молодой человек — держится с окружающими довольно отстраненно.

Каждый, кто знал Тиффани по Нью-Йорку, заметил бы непривычную сдержанность, а ее близкие знакомые могли подумать, что она неважно себя чувствует. В подобных случаях лишь ее старая нянька чувствовала опасность, зная, что кроткое поведение мисс Тиффани обычно предвещало бурю. Зная ее лучше всех, она всегда боялась, что Тиффани может пойти по дурной дорожке и что когда-нибудь она пожелает чего-то такого, что просто нельзя получить.

Тиффани не стала присаживаться, зная, что ее высокий рост усиливает первое впечатление при знакомстве и кроме того, для контроля над ситуацией ей был необходим хороший обзор. Потягивая шампанское, она ждала продолжения событий, и сразу напряглась, когда Винсент спросил:

— Ты уже видел Филипа, Дик?

— После гонок еще нет, — ответил Дик Латимер. — Он где-то здесь, общается с семьей, но, думаю, скоро появится.

— Не хочешь ли ты сказать, что сюда заявился его ужасный папочка-людоед?

— Нет, — рассмеялся Дик. — Но здесь прекрасная Лора, младшая сестра Филипа Миранда, его кузина Джулия и друзья семьи.

Мать Дика, леди Нетертон отчетливо фыркнула и сразу же нарочито закашлялась, чтобы скрыть свою реакцию, но острый слух Тиффани уловил ее недовольное бормотание.

— Как не стыдно Джулии, — прошептала леди Нетертон, — выставлять напоказ свою связь. А она, не стесняясь, сидит себе между мужем и любовником, этим Рэйфом Девериллом!

Рэйф Деверилл?! Тиффани осторожно бросила взгляд через плечо и тут же повернулась спиной к открывшейся ей картине. По каким-то необъяснимым причинам в этот день ей не хотелось встречаться с Рэйфом Девериллом и испытывать на себе его разрушительный сарказм. К тому же в ее планы совершенно не входило, чтобы Филип Брайт увидел ее в обществе другого мужчины.

— Хотелось бы мне знать, почему связь Рэйфа Деверилла с Джулией Фортескью тянется так долго? — услышала Тиффани шепот другой женщины. — Конечно, она очень красива, но они же совсем не подходят друг другу.

— Гораздо более странно и загадочно то, что он оставил службу, — ответила леди Истертой. — Это такая нелепость, ну просто трагедия! Его мать в полном отчаянии.

— А вот и Филип, — громко объявил Винсент.

Тиффани поставила бокал с шампанским и, наклонив зонтик, прикрылась ним от посторонних глаз. Позади раздались поздравления и смех, а затем голос Винсента:

— Тиффани, я хочу представить вам Филипа Брайта.

Она медленно повернулась, губы ее мягко улыбнулись, голова слегка склонилась в сторону, а глаза смеялись. Они взглянули друг на друга.

Они казались удивительно похожи, хотя по-настоящему одинаковыми на их лицах были только глаза — фиалковые глаза Энн. И глаза эти смотрели внимательно и изучающе. Оба они были одинаково уверены в себе, одинаково убеждены в своей неотразимости, а потому беззаботно относились к погоне за насаждениями жизни. Это не была любовь с первого взгляда — ни Тиффани, ни Филип не думали о любви. Просто они сразу без слов поняли друг друга — каждый нашел в другом родственную душу. Взаимное очарование и взаимопонимание пришли к ним в одно мгновение, но кроме них этого никто не заметил.

— Мисс Корт и ее придворные! — Он поднял брови, мальчишеская улыбка осветила его красивое лицо и он шутливо раскланялся. — Не найдется ли у вас в свите местечка для нового поклонника? Меня вообще полезно иметь под рукой. Во мне есть все что угодно.

— А больше всего бриллиантов, — засмеялся Дик.

— Филип, ты даже не поздоровался с мисс Корт, — запротестовал Винсент.

— К чему эти формальности, — заметила Тиффани, — тем более, что мы с мистером Брайтом уже встречались.

— Разве?

— Несмотря на всю мою скромность, вам все же удалось произвести на меня неизгладимое впечатление, — поддразнила его Тиффани. — Вы первый, кто сумел забыть встречу со мной.

— Ваша скромность уступает только моей забывчивости, мисс Корт.

И они обменялись легкими понимающими улыбками.

— Теперь, мне, наверное, следует просить у вас прощения? — предположил он.

— Что ж, я охотно вас прощаю, тем более, что встречались мы очень давно. Вы были скверным маленьким мальчиком, который ужасно хмурился и швырял камнями в лебедей.

— Я и теперь это делаю… хмурюсь, я хочу сказать. А на этой неделе мне и швырять приходилось… мы купали рулевых после окончания гонок. Кстати, вы видели, сколько брызг поднял старина Смитерс? Просто удивительно, как такой маленький человек сумел вытеснить столько воды!

Тут начался очередной заезд и внимание всех присутствующих вновь обратилось к соревнованиям. Пока остальные наблюдали за тем, что происходит на реке, Филип и Тиффани были заняты друг другом, обмениваясь между собой понимающими, почти интимными взглядами и улыбками.

— Между прочим, отец Тиффани тоже делает деньга на бриллиантах, — сообщил через плечо Винсент, с волнением наблюдая, догонит ли лодка колледжа Магдалены команду Мертона.

— Какое совпадение, что мы познакомились…

— А в этом нет никакого совпадения, — Тиффани повернулась и понизила голос. — Я нарочно искала вас.

Он приподнял бровь в ответ на ее столь откровенные слова, но в глазах светилось одобрение. Тиффани нравилась Филипу именно такая.

— Вы мне льстите.

— Ничуть, — насмешливо ответила она. — Дело не в моих симпатиях, а в том, что наше знакомство очень не понравилось бы моему отцу.

Он рассмеялся.

— Забавно, но мне кажется, это в вашем стиле! Я знаю вашего отца?

— Нет, но, оказывается, Джон Корт и Мэтью Брайт старые враги. Я обещала отцу всеми способами избегать сэра Мэтью.

— Вот как? Значит, со мной вы будете в полной безопасности, потому что там, где я, его искать бесполезно.

— Какой замечательной свободой вы, должно быть, наслаждаетесь, — с завистью заметила она. — И где же теперь ваш отец?

— Только что вернулся из Южной Африки. Вы, конечно, знаете, зачем он туда ездил?

— Побойтесь Бога! — воскликнула Тиффани, в ее голосе явственно послышался американский акцент. — Я же не ясновидящая!

— Алмаз, огромный алмаз, найденный Томасом Куллинаном в шахте недалеко от Претории.

Тиффани порылась в памяти.

— В шахте «Премьер»?

— Точно! А вы вовсе не так бестолковы, как кажетесь, — он уклонился, когда она шутливо попыталась ткнуть его зонтиком. Эта самый большой камень в мире, он весит более трех тысяч каратов. У отца чуть удар не случился, когда он услышал о нем.

В голосе Филипа слышалось некоторое сожаление, что здоровье сэра Мэтью оказалось таким несокрушимым.

— И сколько же он стоит? — спросила Тиффани.

— Кто знает? И кто может определить стоимость подобного камня?

Тиффани кивнула, с ее лица сбежала улыбка все, что касалось алмазов, она воспринимала серьезно. Она задумалась. Винсент вернул ее к действительности, обратившись к Филипу:

— Уж если ты знаешь и можешь все что угодно, то подскажи, чем нам заняться сегодня вечером?

— Мы можем показать Тиффани достопримечательности Оксфорда, — предложил Дик.

— Нет, на сегодня лучше придумать что-нибудь другое, — проговорила она, искоса взглянув на Филипа, и тот, ни на минуту не усомнившись, понял, что ее больше устроит прогулка наедине.

Пока продолжался спор относительно планов на вечер, Филип шепнул:

— Когда мы встретимся?

— Завтра утром — пораньше.

— Будьте у Баллиоля в шесть.

Она кивнула и спросила, чуть повысив голос:

— Вот там не ваша семья? Наверное, вам надо подойти к ним?

Филип бросил совершенно безразличный взгляд в указанном направлении.

— Они уже возвращаются в Лондон к отцу и на этой неделе больше не будут докучать мне. На гонках они поприсутствовали, так что семейный долг по отношению ко мне можно считать исполненным.

Тиффани уловила в его голосе горькие нотки, но ничего не сказала. Она осмелилась еще раз взглянуть в ту же сторону, надеясь, что Рэйф Деверилл ее не заметит.

— Это ваша младшая сестра? Та, о которой вы когда-то давно говорили, что она любимица отца?

— Она самая. Она по-прежнему любимая собачка папочки, хотя моя мачеха производит на свет детей так часто, что это становится неприличным. Конечно, меня это не волнует, но отпрыски Лоры могут обидеться на столь сильную соперницу.

Он помолчал, а потом небрежно добавил:

— Миранда глухая.

— Глухая?!

Она взглянула на отстраненное лицо и дочти неподвижную фигурку девочки.

— Ну, для меня-то она не соперница, — с оттенком презрительной жалости заметила Тиффани.

Глава шестая

Миранда смирно сидела в кресле рядом с мачехой и наблюдала за течением реки, являя собой тихий маленький островок среди оживленного движения, голосов и веселого смеха. Общаться с окружающими она могла лишь читая по губам собеседников, внимательно вглядываясь в их лица. Обычно, находись на людях, она была полностью сосредоточена на этой задаче, причем сама говорила мало. Но время от времени она погружалась в свой собственный мир. Сегодня она чувствовала себя совсем несчастной, раздумывая который уже раз о том, почему Филип, ее старший брат — такой красивый, умный и достойный всяческого восхищения, — так ее ненавидит.

Они плохо знали друг друга и из-за разницы в возрасте, и потому, что семейные обстоятельств лишали их возможности много бывать вместе. Но главный удар по их отношениям нанес Филип пять лет назад, когда он неожиданно ворвался в ее детскую перед своим возвращением в Итон…


Миранде было в то время лет шесть и она была так рада видеть своего старшего брата, что подбежала к нему, протягивая руки, обняла его за ноги и, запрокинув голову, засмеялась. Но Филип оторвал ее от себя, причем так неосторожно, что девочка упала. Ошеломленная, она так и осталась лежать на полу, ее глаза наполнились слезами недоумения. Филип не хотел делать ей больно, но ревность настолько переполняла его, что требовала немедленного выхода. И он стал кричать на Миранду, с его туб срывались самые ужасные слова, которые только приходили ему в голову.

Он полагал, что она не понимает того, что он выкрикивает, раз не может слышать. Никто ему не говорил, какова глубина постигшего ее несчастья, и Филипу никогда не приходило в голову, что она может читать по губам. Он дал полную волю своей ярости и обиде, и они вырывались на свободу бурным потоком слов.

Сначала Миранда не могла понять, что он говорит. Он ходил, выплевывая злые слова, то у нее за спиной, то сбоку, так что она не видела его губ. Но затем он наклонился и зашипел ей в лицо:

— Папочкина любимица! Всегда получаешь все, что ни захочешь! Он ведь только тебя и любит!

Миранда начала всхлипывать, но Филип продолжал:

— Но скоро этому конец! Теперь у него есть Лора, и тебя он больше любить не будет. К тому же ты глухая, а папа любит только тех, у кого все в полном порядке!

Эта угрозу показалась Миранде такой страшной, что она расплакалась, лежа на полу и уткнувшись лицом в ковер. Но и потом, когда слезы высохли, ужасные воспоминания не изгладились из ее памяти, а случившееся оказало воздействие не только на ее отношения с Филипом, но и на ее чувства к Лоре и, что самое важное, к отцу. Раньше она обожала Лору, но теперь была уверена, что любовь, которую папа и Лора чувствуют друг к другу, уменьшает ту долю любви, которая предназначена ей, Миранде. Она стала избегать мачехи, все больше и больше погружаясь в собственный мир. Ее лицо стало замкнутым, она жила за стеной, которую возвела сама и проникнуть за которую мог только Мэтью.

Но самые важные последствия этот эпизод имел для их отношений с отцом, Миранда поверила, что может лишиться его любви, которая наполняла всю ее жизнь и была единственным смыслом существования. С этого момента она более не считала любовь отца само собой разумеющейся и сознательно поставила перед собой задачу завоевания и укрепления его чувства.

Папа приедет завтра утром! Она сняла шляпку и, поглощенная мыслями о долгожданной встрече, принялась вертеть ее в руках, машинально сгибая и разгибая поля. Неожиданно чья-то рука коснулась ее волос, и она вздрогнула от неожиданности… Миранда обернулась и увидела капитана Деверилла. Она застенчиво улыбнулась; Рэйф Деверилл нравился, ей. К тому же он подарил ей Ричи в день рождения, когда ей исполнилось шесть лет.

— У тебя в волосах запутался мотылек, — сказал Рэйф. Однако он не ответил на ее улыбку; выражение его лица было очень странным. — Марианна… Миранда… даже имена звучат похоже, — пробормотал он.

Марианна? Лора не слышала, чтобы он когда-нибудь упоминал это имя. Девушка из его прошлого — или настоящего? Спросить его? Нет, это может показаться навязчивым. Глядя на его лицо, несшее печать пережитых страданий, Лора вздохнула. О Рэйф, подумала она, до чего же ты изменился!

Все трое расположились в плетеных креслах, которые распорядился установить Рэйф, зная, что Лора вновь беременна; Джулия и ее муж, лорд Альфред, беседовали с друзьями, стоя на берегу немного ниже по течению, а Лора и Рэйф, как старые, испытанные друзья, которым хорошо друг с другом и без слов, погрузились в уютное молчание. И в этом тихом забытьи Лоре вспомнился другой берег и тот давний разговор с Рэйфом, за который она будет ему вечно благодарна.


Нелегко было бывшей гувернантке занять место леди Брайт в светском обществе Лондона. Когда после осады. Кимберли Лора вернулась в Англию, она столкнулась с неприязнью не только семьи Мэтью, но и его друзей и даже слуг. Этот брак был воспринят всеми как мезальянс, и Лора очень страдала, встречая всеобщее неодобрение. Особенно усердствовали леди Джулия и Генриетта, горничная первой жены Мэтью. Она при каждой возможности вспоминала леди Энн, стараясь как можно чувствительнее уколоть самозванку. А когда Филип и Миранда не ответили на искренние усилия Лоры завоевать их привязанность, она чуть было не признала поражение. Ей настолько изменили ее обычное спокойствие и здравый смысл, что она стала винить во всех своих несчастьях бриллиант — грушевидную подвеску, которую подарил ей Мэтью. Она убедила себя что этот камень оказывает на своего владельца злое влияние. Лора не смела обратиться за помощью к мужу, так как ужасно боялась, что Мэтью раскается в своем поспешном браке, и поэтому старалась демонстрировать перед ним уверенность, которой совсем не чувствовала. Вот тут-то ей и помог Рэйф Деверилл.

Однажды погожим летним днем они разговорились на берегу реки под названием Ричмонд, и он восстановил ее душевное равновесие и самоуважение всего несколькими дружелюбными словами… и одним поцелуем. Он представил ситуацию в ином свете, убедив Лору, что первый брак Мэтью счастливым не был, а общество, в конечном счете, признает ее, и что лишь любовь Мэтью должна иметь для нее значение.

— Вы должны помнить, что главное в другом. Ваш муж, Лора — замечательный человек. Еще ребенком я восхищался им и мечтал, когда вырасту, стать таким же богатым, красивым, удачливым и, главное, не таким, как все!

Рэйф помолчал, а затем мягко добавил:

— Но и вы можете добиться того же, если найдете свой стиль.

Тогда она впервые почувствовала, что ее брак вполне может стать удачным. Но кое-какие препятствия к этому еще оставались, и злополучный бриллиант был не последним из них.

— Вы можете посчитать меня сумасшедшей, Рэйф, но этот камень — вечный источник моих бед.

Бриллиант сверкал на ее груди, словно демонический глаз, его тяжесть душила, а ледяной холод обжигал.

— Это свадебный подарок Мэтью, но в этом камне заключено какое-то зло… он словно намертво впился в меня, а я почему-то не осмеливаюсь снять его!

Он спокойно наклонился и снял с ее шеи подвеску. Его лицо приблизилось, глаза потемнели, как это бывало с Мэтью, когда он хотел… Неожиданно Рэйф обнял ее, его губы коснулись ее рта… Хотя Лору кроме Мэтью еще никто не целовал, она ощутила естественный отклик на призыв Рэйфа; ее губы раздвинулись, принимая поцелуй. Она почувствовала холодную твердость его рта, упругий и в то же время нежный язык, скрытую силу его молодого тела, ощутила тепло солнечных лучей на своем лице, в то время как руки Рэйфа ласкали ее спину.

— Счастливый, счастливый Мэтью, — прошептал он, отодвигаясь от нее. Его голос слегка дрожал.

Лору тоже била дрожь. Этот поцелуй принес неизъяснимое наслаждение, хотя она знала, что продолжает любить только Мэтью. Не в состоянии решить эту загадку, она, пряча смущение, принялась поправлять растрепавшиеся волосы.

— А та девушка, на которой вы женитесь, будет еще счастливее, — искренне ответила она.

Рэйф улыбнулся.

— Буду только рад, если вы поможете мне в поисках подходящей кандидатуры. Но время терпит. Я даже допускаю, что стоит подождать, пока не подрастет ваша дочь. Я хотел бы, чтобы моя невеста была похожа на вас как две капли воды.

Лора покраснела от удовольствия, но возразила:

— Мне бы не хотелось, чтобы моя дочь вышла замуж за человека, который позволяет себе обниматься в траве с женой другого мужчины.

Она поднялась и отряхнула с платья приставшие стебельки.

— Если когда-нибудь вам понадобится помощь, — серьезно сказала она, — можете без колебаний обратиться ко мне.

— Спасибо, — Рэйф поднес ее руку к своим губам. — Я это запомню.

Эти слова, сказанные Лорой в порыве благодарности, и его ответ, конечно, давно забыты Рэйфом. Но сейчас ему, похоже, действительно требовалась помощь. Очевидно, во время войны с ним что-то произошло, и Лоре было очень больно, что он не поделился с ней. Она была уверена, что Джулии известна по крайней мере часть истории.

Когда она думала о Джулии, ее сердце терзала ревность. Как глупо!.. Она была счастлива с Мэтью и ожидала третьего ребенка. Более того, она допускала, что Рэйф начал оказывать внимание Джулии ради нее же, стараясь отвлечь племянницу Мэтью от злобной кампании, которую та вела против Лоры. И все же у нее сжималось сердце, когда она представляла Джулию в объятиях Рэйфа.

А Рэйф тем временем наблюдал за Тиффани. Сначала он хотел возобновить их знакомство; было бы очень забавно узнать мнение Лоры о ней. Однако затем он решил, что реакция Джулии не будет столь же забавной. Он вздохнул: Джулия оказалась слишком уж большой собственницей. Давно бы стоило разорвать их отношения, но Рэйф продолжал поддерживать эту связь, хоть как-то скрашивающую его бесцельное существование.

Тиффани, похоже, уверенно чувствовала себя в компании, собравшейся вокруг Нетертонов. Хороший парень этот Дик Латимер! Если бы Тиффани заигрывала с ним, стоило бы вмешаться, но она явно сосредоточила свои усилия на Филипе Брайте, а это Рэйфа вполне устраивало. Он не любил Филипа, находя поведение молодого человека в отношении Лоры недостойным. Что ж, решил Рэйф, эти двое стоят друг друга.

Он полузакрыл глаза; как обычно, присутствие Лоры действовало на него успокаивающе. Вокруг нее всегда возникала такая мирная, освежающая атмосфера, что после пары часов общения с ней он начинал смотреть на общество и мир, в котором жил, гораздо менее мрачно. Она была мила и проста в обращении, но никто не счел бы ее посредственностью. Возможно, подумал Рэйф, когда-нибудь ему удастся найти такую же Лору и для себя. Он вновь взглянул на Тиффани Корт: конечно, Лора красива, но с Тиффани ей не сравниться. Однако жизнь с Тиффани напоминала бы ношение власяницы — сплошное мучительное раздражение. И лишь изредка сладкие мгновения, когда она соблаговолит пролить бальзам на его тело и душу своими ласками. Если бы она обладала хоть частью спокойствия Лоры, ее зрелостью… И Рэйф погрузился в мечты о чудесном мире, населенном женщинами, в которых сочетались бы лучшие качества Лоры и Тиффани.

Затем с немалым усилием он заставил себя вернуться к реальности.

— Как поживает Ричи? — спросил он Миранду, отчетливо произнося слова и глядя ей прямо в лицо.

— Спасибо, хорошо.

Ричи, сокращение от Ричмонд, было кличкой самки датского дога. Рэйф назвал ее в честь одного прекрасного дня, проведенного на берегу реки.

— Надеюсь, тебе не мешает, что приходится звать ее мужским именем? — сказал Рэйф.

— Нет. Ведь и работать она может не хуже, чем собака-мужчина, — серьезно ответила Миранда.

Слова ребенка странно подействовали на Рэйфа. Уж не предсказание ли это будущего самой Миранды?

— Действительно, может… Я рассчитывал, что она станет твоими ушами, будет предупреждать тебя о любой опасности. Ведь нам с тобой не хочется, чтобы кто-то злой незаметно подкрался к тебе сзади, правда?

Он повернулся на тихий возглас Лоры, и, увидев ее тревожно расширившиеся глаза, поспешно сменил тему.

— Но больше всего я хочу, чтобы она стала твоим другом, — торопливо продолжил Рэйф. — Ричи не умеет говорить, и ей нет дела до того, что твои ушки не слышат — ты ведь можешь общаться с ней и другим способом. Знаешь, я постарался выбрать щенка с самым громким лаем, — и очаровательная улыбка осветила его смуглое лицо.

Редко кто-либо напоминал Миранде о ее несчастье, а она была такой чувствительной девочкой, что ее реакцию невозможно было предугадать. Несколько мгновений она неуверенно смотрела на Рэйфа, а потом улыбнулась тепло и непринужденно.

— Может быть, вы приедете в Брайтуэлл навестить Ричи? — предложила Миранда.

Рэйф вопросительно взглянул на Лору.

— Завтра возвращается Мэтью, — мягко напомнила она.

— А! — он коротко рассмеялся. — Извини, Миранда, но сейчас я очень занят. В другой раз! — Он вновь взглянул на Лору. — После приезда Мэтью вы вернетесь в Брайтуэлл или останетесь на сезон в Лондоне?

— Вернемся в Брайтуэлл, — без колебаний ответила она. — Там мне лучше всего. Ведь в нем нет воспоминаний.

Она чуть было не сказала «призраков», но вовремя вспомнила о присутствии Миранды. Обстоятельства, напоминающие о первом браке Мэтью, уже не так нервировали ее, однако в Брайтуэлле, где Энн никогда не бывала, Лора чувствовала себя спокойнее.

— Вам надо чаще появляться в свете. Многие были бы рады вашему обществу.

— Вы уверены? А вот я не могу с вами согласится. Люди оказывают мне внимание лишь из любопытства, что за антикварная редкость явилась из этого Брайтуэлла.

— А вот и любитель антиквариата! Сюда направляется герцог Фонтуэлл. Посмотрите, он просто раздувается от важности. Лора, прошу вас, отошлите это ископаемое!

— Это будет невежливо, — она встала и сделала несколько шагов навстречу гостю.

Обмениваясь с герцогом любезностями, Лора посматривала в ту сторону, где расположились Филип и его компания. Филип… как же он обижает ее! Лора была уверена, что он делает это сознательно, но не могла понять, за что. Потом Лора заметила девушку и глаза ее расширились. Какое совершенство лица и фигуры, как нарядно она одета! И как, должно быть, счастлив Филип рядом с ней, какой красивой парой они будут! Но кто она? Лора решила спросить об этом Рэйфа или Джулию.

Джулия, заметив, что Лора отошла от своего кресла и занята разговором с герцогом, оставила мужа и устремилась к Рэйфу.

— Слава Богу, ты мой хотя бы на пять минут, — заявила она, не обращая внимания на Миранду. — Я уж думала, Лора так и будет весь день торчать около тебя. Не могу понять, что ты находишь в этой пресной корове? К тому же, она опять понесла!

Глаза Рэйфа сверкнули гневом, но ярость его тут же погасла. Бедная бездетная Джулия, как она завидует Лоре! Злые языки утверждают, с мрачным юмором подумал Рэйф, что Джулия, с таким энтузиазмом распространяющая листовки, агитирующие за контроль над рождаемостью, сама может служить им прекрасной рекламой.

— Зачем я тебе так срочно понадобился? — сдержанно спросил он.

— Зачем? — она изумленно уставилась на него. — Затем, что я всегда хочу быть с тобой. Затем, что я люблю тебя. Какие еще нужны причины?

— Я думал, есть более серьезная причина. — Не желая обострять ситуацию, он высказал свое неодобрение достаточно осторожно.

— Более серьезная?! Как я могу быть серьезной, когда ты сидишь тут такой чертовски соблазнительный, что я совершенно теряю голову?

— Джулия, — резко остановил он, — здесь ребенок.

— Миранда? Но она глухая.

— Она слышит больше, чем ты думаешь. Не так ли, Миранда?

Но Миранда не ответила. Она спокойно смотрела на него и ее лицо и глаза были лишены всякого выражения.

— Временами от этого ребенка у меня мороз по коже, — перейдя на французский, произнесла Джулия. — А о любви всегда лучше говорить на этом языке, он куда выразительнее.

Французским Миранда владела в совершенстве. Гувернантка и логопед, занимавшиеся с ней, были поражены успехами юной ученицы. Даже произношение Миранды было гораздо лучше, чем можно было ожидать в подобных обстоятельствах. Конечно, языки представляли для нее особую трудность, но препятствия лишь заставляли Миранду еще больше стараться. Впоследствии в доме появилась и фройлейн, обучавшая ее немецкому. Поэтому девочка без трудам поняла сказанное своей кузиной, но слово «любовь» означало для нее Мэтью и Миранда вновь вернулась к мыслям о возвращении отца.

Прошло почти четыре года с тех пор, как Джулия и Рэйф стали любовниками, но ей все также были желанны его прикосновения, как и в начале их связи. Не заботясь о том, что их видят, она положила руку ему на бедро и почувствовала, как охватывает жар желания. Она была так одержима физической привлекательностью Рэйфа, что с трудом могла вспомнить то время, когда подобные чувства вызывал в ней Мэтью.


Отцом Джулии был родной брат Мэтью, а матерью — сестра Энн; следовательно, Мэтью являлся ее дядей не только по родственным отношениям; но и по крови. Однако она никогда не воспринимала его как родственника. В то время, когда он в Африке делал себе состояние на бриллиантах, она была еще подростком и жила с родителями в Беркшире. Вернувшись в Англию, Мэтью приобрел просто необыкновенную значительность в глазах Джулии благодаря семейным обстоятельствам. Но еще больше ее очаровала именно его мужская привлекательность. Он просто излучал мужественность, которая сквозила в каждом движении его тела, притягивая к себе Джулию. Конечно, вся эта ситуация была совершенно бесперспективна. Хотя Джулия и была достаточно эксцентрична, кровосмешение не входило в число ее причуд. Она вышла замуж за Альфреда Фортескью и обнаружила, что ее муж совершенно беспомощен как любовник. К 1901 году, когда Джулии было уже двадцать пять лет, она так и не испытала физического удовлетворения и продолжала тосковать по своему красивому дяде.

Как-то раз она танцевала на балу с Рэйфом Девериллом. За его банальной любезностью она ясно почувствовала сдерживаемое желание; он смотрел на нее с тем самым выражением, которое Джулия так долго мечтала увидеть в глазах Мэтью. И неожиданно Рэйф, высокий и сильный, заслонил в ее сознании образ Мэтью.

Рэйф ловко увлек ее через балконную дверь в сад, и там его губы встретились с ее губами и она впервые испытала не в мечтах, а наяву, как приливная волна желания переносит ее в мир, где время остановилось, где ничто и никто не имеет значения, кроме любви.

А потом она долго ждала… она старалась встречаться с ним как можно чаще, рискуя репутацией, балансируя на лезвии ножа. Она даже с готовностью бросалась в объятия супруга в отчаянной надежде, что на этот раз все будет иначе. Но лорд Альфред в очередной раз проявлял свою полную несостоятельность, оставляя Джулию лежащей без сна, в жару, опустошенную отчаянием… Так тянулись долгие месяцы без Рэйфа, который возвратился в Южную Африку, где шла война, пока она не придумала способ отправиться вслед за ним.

В Трансваале Джулия наконец-то завладела им и оказалось, что она не ошиблась в своих ожиданиях. Боже, это было так прекрасно!

Да, она заполучила его, и теперь отчаянно старалась удержать. Верная своей натуре, она еще и пыталась кое-что исправить в нем в соответствии со своими вкусами.

— Единственный твой недостаток, — произнесла она, переходя на английский, когда к ним вновь подошли Лора и Альфред, — это отсутствие перспективы. К счастью, в твоих силах легко его исправить. Тебе пора уж изменить свой образ жизни!

— И ты, конечно, знаешь, что я должен сделать, — с иронией произнес Рэйф.

— Это же очевидно! Прежде всего, ты должен заняться политикой. Рэйф, ты можешь многого достичь в Парламенте.

— Ты должна бы понять, что после увиденного в Южной Африке я не желаю становиться частью истеблишмента.

— Тем больше оснований бороться с ними, но только словом, а не мечом, — страстно заявила она, — ведь ты будешь кандидатом либералов, а не тори.

— Ах вот в чем дело! Теперь я понимаю; ты не столько беспокоишься о моих перспективах, сколько желаешь рекрутировать в Парламент нового сторонника права голоса для женщин.

— Конечно, это я тоже учитываю. Ты ведь поддержишь нашу кампанию, не так ли?

— Согласен, женщины должны иметь право голоса. Но вот в чем я не уверен, так это в порядочности людей, с которыми придется иметь дело, равно как и в доброй воле либеральной партии.

— Но программа либералов выглядит наиболее привлекательно.

— Возможно, — согласился Рэйф, — но политики поддерживают лишь те цели, которые способны дать им что-то взамен.

— Уж не принимаешь ли ты меня за дурочку? Конечно, они ждут благодарности, и они ее получат. По крайней мере, я буду поддерживать либералов.

— Часть радикально настроенных женщин — например, Кей Харди, одна из самых видных, ваших соратниц, возможно, и поддержат лейбористов. Что же касается остальных, то всем известно, что женщины по природе и по своим политическим пристрастиям консервативны — большинство из них будут поддерживать тори. И либералы это знают.

— Ты ошибаешься, — бурно запротестовала Джулия. — На следующих выборах победят либералы и дадут нам право голоса.

— И все будет замечательно! Неравенство в обществе будет сглажено, исчезнет низкооплачиваемый женский труд, в общем, наступит полная идиллия! Джулия, Джулия, я желаю вам успеха, но не будь ты такой наивной.

— Я?! Наивном?! Как ты можешь говорить такое! Лора, что ты молчишь? Скажи ему, что он невыносим. Ведь ты согласна с нашими целями!

Лора спрятала улыбку. Она терпеть не могла политических увлечений Джулии, но ее развеселило то, как ловко Рэйф перевел разговор с себя и своего будущего на проблемы женского равноправия.

— Джулия, я за то, чтобы женщины имели право голоса, — ответила она, — но члены Женского социально-политического союза, то есть суфражистки, мне совершенно не нравятся. Многие из них не столько беспокоятся о правах женщин, сколько ненавидят мужскую свободу. А остальные — просто неудовлетворенные дамочки, ищущие острых ощущений и готовые участвовать в любом деле, лишь бы рассеять тоску своей серой жизни.

— Это самое напыщенное, самодовольное и возмутительное заявление, которое я только слышала! И я не позволю тебе причислить Эммелину Пэнхарст, ее дочерей или меня саму к одной из этих категорий. Впрочем, таким пассивным особам как ты, Лора, не место в наших рядах.

Глаза Джулии засверкали.

— Осенью мы начнем более решительное наступление. В Южной Африке я тоже научилась кое-каким приемам партизанской войны!

— Ради всего святого, Джулия, — воскликнула Лора, — надеюсь, ты не собираешься стрелять в людей?!

— Думаю, что так далеко мы не зайдем.

— Еще одна причина, по которой я не желаю сотрудничать с либералами, это их политика по отношению к Южной Африке, — спокойно заметил Рэйф. — Я совершенно уверен, что они пойдут на сделку с Луисом Бетой и отдадут все, за что мы сражались.

— Да кому до этого дело! — воскликнула Джулия. Ее нисколько не беспокоила судьба Трансвааля. Неожиданно она ощутила усталость и раздражение. Джулия ни за что не призналась бы, что ее увлечение политикой и социальными проблемами просто помогает ей заполнить пустоту ее жизни, что в глубине души она ненавидит мужчин, которые в конце концов всегда разочаровывали ее.

Рэйф не разочарует меня, яростно сказала она сама себе, он не должен. Но ведь может случиться и так, что он устанет от меня, или женится, или уплывет куда-нибудь на своей проклятой яхте… Ей хотелось схватить его за широкие плечи и как следует встряхнуть. Как сделать, чтобы он был доволен, счастлив и всегда оставался рядом с ней? Но даже в те минуты, когда они любили друг друга, с бесконечной печалью она чувствовала, что его мысли блуждают далеко-далеко…

Рэйф был так ровен, бесстрастен, словно она его больше не интересовала. Он стал прямо как Антон Элленбергер, яростно подумала она и вне себя от обиды и отчаяния высказала ему это.

— Если ты стараешься оскорбить меня, Джулия, то выбрала неудачное сравнение, — заметил Рэйф. — Возможно, Элленбергер не блещет индивидуальностью, но приятен в обхождении, честен и к тому же он один из самых проницательных людей в Лондоне. Они с сэром Мэтью вдвоем представляют грозную силу.

— Не вижу ничего замечательного в столь невыносимо нудном человеке. Я говорила с ним пару раз, он старался казаться любезным, но при этом от него веяло арктическим холодом.

— Но в этом-то и заключается его сила, — заявил Рэйф. — Он человек целеустремленный. Антон Элленбергер — это машина, эффективная и безжалостная, и никакие посторонние интересы не отвлекают его. У него нет друзей, но он старательно поддерживает деловые знакомства. Не могу утверждать, что знаю его цели в жизни, но готов держать пари, что он их достигнет, каковы бы они ни были.

Он повернулся к Лоре.

— Вы лучше знаете его, Лора. Что вы о нем думаете?

— Вообще-то, я его вижу редко. Время от времени он приезжает на Парк-Лейн, был несколько раз в Брайтуэлле, чтобы обсудить с Мэтью неотложные дела. Но с Мирандой он проводит времени больше, чем со мной. Не так ли, Миранда?

Миранда не ответила. Ей было очень трудно уследить за общим разговором, так как она, не зная, кто будет говорить следующим, не успевала перевести взгляд. Лора наклонилась к ней и повторила вопрос.

— Да, — согласилась Миранда.

— И о чем же он говорит с тобой? — спросил Рэйф.

— О бриллиантах, но его истории не так интересны, как папины, — Миранда торжественно взглянула на Лору. — Думаю, что это папа велел ему меня учить.

Раньше, чем Лора успела ответить, вмешалась Джулия.

— Ты должна быть настороже, Лора, совершенно очевидно, какую цель он преследует.

Лора была шокирована.

— Ты хочешь сказать, что Антон намерен жениться на Миранде? Не может быть! К тому же он много старше ее, ему, должно быть, около тридцати!

— И это говорит женщина, которая вышла замуж за мужчину вдвое старше себя и годящегося ей в отцы, — язвительно парировала Джулия. — Женитьба на дочери хозяина всегда была надежным путем к успеху. К тому же не забывай, что хотя Элленбергер не обладает блеском и стилем бриллиантовых магнатов, Миранда не в том положении, чтобы привередничать.

— Пожалуйста, тише, — в испуге взмолилась Лора. Рэйфу показалось, что в глазах Миранды промелькнула искра понимания, но быстро погасла, и на ее личико вновь вернулось замкнутое выражение. Лора принялась торопливо собираться. Стараясь замять бестактность Джулии и отвлечь Миранду от возможных горьких мыслей, она совершенно забыла спросить, кто же эта красивая высокая девушка.

Но все усилия Лоры были тщетны, потому что жестокое замечание Джулии накрепко врезалось в память Миранды, как когда-то тирада Филипа. Никто не будет любить меня, потому что я глухая, думала она, но это не имеет значения — раз папа меня любит, все остальное неважно.


На следующий день в доме Брайтов на Парк-Лейн Миранда с нетерпением прохаживалась по холлу, уступая дорогу Генриетте, когда та проходила мимо или поднималась по лестнице. При встрече с ней Миранду всегда обдавало холодом. Она побаивалась Генриетты, ее жуткого лица, усеянного оспинами, девочку отпугивала странная атмосфера недоброжелательности, окружающая домоуправительницу.

Но тут открылась входная дверь и появился отец. Ее папочка, светловолосый, с загорелым лицом, со смеющимися ярко-голубыми глазами и сильными руками, которые так крепко и надежно обняли ее, что все ее страхи улетучились.

— Ты, наверное, совсем по мне не скучала, — поддразнил он ее.

— Скучала… ужасно, — серьезно заверила она, приходя в восторг оттого, что он дома, и что рядом с ним не было других детей, так что он принадлежал только ей и, конечно, Лоре. — Ну как, алмаз Куллинан очень большой?

— Просто огромный, — и Мэтью жестами изобразил величину драгоценного камня.

— И из него получится красивая подвеска?

— Подвеска? — Мэтью рассмеялся. — Если ты повесишь этот камешек на шею, он опрокинет тебя и ты упадешь! Нет, для этого его пришлось бы разрезать на несколько меньших камней.

— И что ты будешь с ним делать?

— Не знаю. Алмаз Куллинан просто уникален, ему нет цены.

— Тогда будем надеяться, что другого такого камня в шахте «Премьер» не найдут.

— Умница, — Мэтью одобрительно погладил ее светлую головку. — Что еще важнее, будем надеяться, что никто больше не откроет других алмазных копей. А знаешь почему, Миранда?

— Новые находки нарушают равновесие рынка, — серьезно ответила она, — и предложение может превысить спрос.

— Так, продолжай.

Миранда, нахмурившись, погрузилась в размышления, но затем ее лоб разгладился.

— Ах да, я знаю. Антон недавно говорил мне об этом. Чтобы удерживать высокие рыночные цены, Синдикат вынужден скупать у производителей все добытые камни, а если добыча будет слишком высокой, финансовое положение Синдиката будет расшатано.

Мэтью кивнул.

— Призрак новых алмазных копей, которые мы не сможем контролировать — это ночной кошмар, который вечно преследовал Родса, а теперь по наследству перешел ко мне. Знаешь ли ты, сколько алмазов было добыто в Южной Африке в прошлом году?

Это был настоящий экзамен. Миранде еще не было одиннадцати лет, но Мэтью с раннего детства серьезно говорил с ней о бриллиантах и учил ее тонкостям дела. Но этот вопрос оказался слишком сложен, и она отрицательно покачала головой.

— Шахта «Премьер» добыла 700 000 каратов, а шахта Кимберли — больше двух миллионов каратов. Как же мы сможем продать такое количество алмазов?!

— Ты сможешь все, — уверенно ответила Миранда.

Мэтью рассмеялся, и выражение тревоги исчезло с его лица.

— Надеюсь, ты не ошибаешься, потому что судьба всей промышленности зависит от того, смогу ли я решить эту проблему! Хочешь посмотреть на мамины бриллианты?

— Конечно, — послушно согласилась она.

Он ненадолго вышел из комнаты, чтобы принести драгоценности. Миранда и Лора в молчании дожидались его возвращения. Лора не завидовала тому вниманию, которое Мэтью оказывал дочери, зная, что ее очередь придет позже. Не завидовала она и тому, что Миранде достанутся знаменитые драгоценности Брайтов, и поэтому спокойно наблюдала, как Мэтью вынимает их из футляра — тиара, браслет, кольцо, серьги и, наконец, самое роскошное украшение — ожерелье Брайтов. Мэтью надел на девочку драгоценности и улыбнулся.

— Твоя мать была в них в день свадьбы, — напомнил он, — и когда тебе исполнится восемнадцать, они станут твоими.

— Спасибо, папа.

Она знала — Мэтью уверен, что игра с драгоценностями доставляет ей удовольствие, но на самом деле это ее вовсе не занимало. Она считала камни холодными, жесткими и тяжелыми. Миранда делала вид, что восхищается украшениями по той же самой причине, по которой выражала интерес ко всему, что касалось алмазов — чтобы сделать приятное Мэтью. В ту минуту, когда Миранда улыбнулась отцу, Лору впервые охватил страх за будущее ребенка. Не удивительно, что Мэтью так много значит для нее. Он был необыкновенным мужчиной; высокий и золотоволосый, он напоминал античного бога или средневекового рыцаря, излучая ауру благородства и силы. Мэтью умел защищать своих женщин. Даже в самые мрачные часы блокады Кимберли Лора не сомневалась, что он предотвратит любое несчастье и найдет выход из самого сложного положения. Сейчас, наблюдая, как Миранда ведет себя с Мэтью, Лора вдруг поняла, что фамильные камни не радуют, а давят и гнетут девочку. Ее бесхитростное сердце сжалось от предчувствия, что для Миранды империя Мэтью, которую ей предстоит унаследовать, станет непомерно тяжелым грузом. Лора увидела и другую опасность, которая подстерегала Миранду в будущем: когда-нибудь Миранда ощутит потребность в любви — но где она найдет мужчину, который не уступал бы сияющему божеству, каким был для нее отец?

Мэтью тоже думал о будущем. Он провел Миранду через гостиную и помог взобраться на стул, чтобы она могла рассмотреть себя в зеркале. Рука об руку они любовались ее отражением. Взгляд Мэтью быстро скользнул по портретам, висящим на стене: в центре был его портрет, на левой картине художник запечатлел его вместе с Лорой, а справа — портрет Энн в серебряном платье и во всех драгоценностях Брайтов. Затем он вновь посмотрел на Миранду, и его рука прижала к себе детское тельце. Она была копией его самого, с такими же золотыми волосами и глазами цвета сапфира, ее кожа имела тот же оттенок, что и его, у нее были такие же длинные и сильные руки и ноги. В Миранде не было ничего от Энн, и он мог не сомневаться в своем отцовстве. Именно поэтому ей предстояло занять его место в империи золота и бриллиантов. Если бы только она не была глуха… и если бы это была не его вина.

Мэтью поверил в ту историю, которую придумала для него Лора, будто глухота Миранды явилась следствием обстрела бурами Кимберли во время осады. На самом деле причиной глухоты была скарлатина, но Лора не решалась сказать об этом: Миранда подхватила скарлатину от Филипа, и Лора не хотела подливать масла в открытую неприязнь Мэтью к сыну. Скрывая ради Филипа правду о несчастье девочки, Лора не догадывалась, что взвалила на Мэтью тяжкий груз вины. Это он захотел остаться в Кимберли, чтобы защищать город. Он, который все бы сделал ради благополучия дочери, подверг ее опасности, и она пострадала из-за его упрямства. Но чувство вины было не единственным основанием для его печали. Он так любил Миранду, что с трудом мог перенести те страдания и лишения, которые причиняла ей болезнь. Ему, человеку, обладающему таким могуществом; было невыносимо сознавать, что в этой ситуации он бессилен. Это зло победить он не мог, и все его огромное состояние не могло ему помочь.

Его память вернулась в те времена, когда он пытался вылечить Миранду: сначала медицинские обследования, проводимые с помощью камертонов и колокольчиков, потом диагноз: острый отит средней оболочки кровеносного сосуда — скопление жидкости в среднем ухе — и, наконец, операция, выполненная сэром Уильямом Делби в больнице святого Георга, а затем послеоперационное выздоровление.

— Как она будет слышать? — резко спросил Мэтью, когда реабилитационный курс был завершен.

— Перед операцией у Миранды было двадцать процентов от нормального слуха. Мы увеличили ее способность слышать до сорока процентов.

— И это все? — от разочарования голос Мэтью стал хриплым. — Можно еще что-нибудь сделать?

— Медицина здесь бессильна. В таких случаях хорошего результата можно добиться с помощью более эффективных слуховых аппаратов, но я все же предложил бы вам продолжать тренироваться в считывании по движениям губ.

Миранда глуха и останется глухой. Эта мучительная мысль столь ясно отразилась на лице Мэтью, что наблюдающая за ним Миранда все поняла. Она проиграла. Она не сможет нормально слышать и, значит, она неудачница, папа не будет ее любить. Когда сэр Уильям вышел из комнаты, маленькая девочка расплакалась.

— Не пугайся, — Мэтью отбросил ее волосы и стал четко выговаривать слова прямо перед ее залитым слезами лицом. — Ты слышишь лучше, чем раньше, и мы найдем тебе хороших учителей, которые научат тебя все понимать и красиво говорить. Иногда будет трудно, но я знаю, ты будешь стараться.

Миранда кивнула, чуть успокоившись. Стараться ради папы, это было ей знакомо.

И все остальное неважно, — яростно заявил Мэтью, словно хотел убедить не столько дочь, сколько себя. — Неважно!

Но все же это было важно, и они знали это, в особенности Миранда; ведь для нее приговор врача означал, что ей придется делать постоянные и неимоверно тяжелые усилия до самого конца жизни.

А сейчас Мэтью снял ее со стула и освободил от бриллиантов, сложив их в футляр. Перед тем, как закрыть крышку, он остановился, очарованный фантастическим блеском драгоценностей. Ему стало жаль предавать их темноте футляра. Свет и тьма — разве не так говорила графиня, когда подарила ему грушевидную подвеску? «История этого бриллианта кровь и резня, предательство и зло: бриллианты порождают ревность, алчность и ненависть, в их сияют таится тьма смерти». Он молча посмеялся над этим женским вздором. Мэтью был уверен, что бриллиант не только не вредил ему, но и приносил удачу — ведь он лежал в его кармане во время неудачного покушения на него Дани Стейна.

Но за Миранду он беспокоился. Во время осады Кимберли ее в целях безопасности отправили в глубину алмазной шахты, и с тех пер она боялась темноты; ведь в темноте она не могла не только слышать, но и видеть, и становилась совершенно беспомощной. Но Мэтью беспокоила только глухота Миранды. Он позабыл — да никогда и не воспринимал всерьез — угрозу, брошенную ему в лицо Дани Стейном во время их последней встречи. А Дани грозился перенести свою ненависть на следующее поколение Брайтов.


Хотя это был первый вечер Мэтью дома, они посетили бал Эмблсайдов — Мэтью считал лорда и леди Эмблсайд своими старейшими друзьями, но для Лоры они были родителями Рэйфа Деверилла. За обедом Мэтью с удовлетворением отметил, что Шарлотта Эмблсайд усадила Лору и Рэйфа на противоположных концах стола, а рядом с сыном посадила невзрачную, но богатую дебютантку. Последнее обстоятельство доставило Мэтью еще большее удовольствие, но когда обед закончился и мужчин обнесли вином, он обнаружил, что остался наедине с Рэйфом в углу большой столовой.

— Итак, вы вернулись из Трансвааля, сэр Мэтью. Что же вы там видели?

— Насколько я помню, я видел алмаз, — с сарказмом огрызнулся Мэтью.

— О, конечно, алмаз — это единственное, что вы заметили. — Рэйф вновь наклонился к обеденному столу и сложил руки. — Но ведь в Трансваале не только алмазы, там есть и люди.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я спрашиваю, оправились ли люди от войны. Я спрашиваю, есть ли какие-либо признаки, что они могут простить… или забыть…

— Простить или забыть что?

— О, бросьте, сэр Мэтью. Большая часть британского общества может игнорировать факты или полагать, что факты соответствуют истине — в конце-концов, кто поверит, что британцы способны творить такое! Но вы и я знаем правду — и если вам не говорили другие, то уж Джулия-то рассказала о том, что ей пришлось пережить.

— Ну, ты, конечно, большой специалист по сокровенным переживаниям женщин нашей семьи.

Рэйф проигнорировал издевку.

— Я знаю, как все происходило в Южной Африке, потому что я был там — я ведь один из тех, кто проводил вашу политику. При слове проводил его глаза стали холодными и злыми.

— Ты должен гордиться тем, :что исполнил долг перед своей страной.

— Не притворяйтесь, что не понимаете меня, сэр Мэтью. Я очень люблю свою страну, как и все истинные англичане, но как солдат я бы больше гордился, если бы мне пришлось защищать любимую страну от захватчиков, вместо того чтобы самому быть захватчиком. — Он мрачно усмехнулся. — Но не воображайте, что мои убеждения помешали мне честно исполнять свой долг.

Неприязнь Мэтью к Рэйфу Девериллу, пустившая глубокие корни за последние пять лет в эти секунды выросла вдвое. Он старался сдержать свой темперамент, напоминая себе, что этот человек — сын его лучшего друга.

— Но чего я никогда не забуду и не прощу, так это того, что люди вроде вас позволили всему этому произойти, — мягко продолжал Рэйф. — Истеблишмент, общество, бриллиантовые магнаты и аристократы спокойно сидели дома в тепле и уюте, а там, в Трансваале ради защиты их интересов был устроен ад. Назовем вещи своими именами, сэр Мэтью, бурская война была борьбой за контроль над золотыми и алмазными шахтами — вашими золотыми и алмазными шахтами!

Мэтью побагровел.

— Да как ты смеешь! — зарычал он. — Войнам началась лишь по одной единственной причине, для защиты прав ютландеров, которые… — он оборвал себя. — Бог мой, — страстно произнес он, — мне нет нужды оправдываться перед тобой! — И он в гневе вышел из комнаты.

В бальном зале Мэтью осушил бокал шампанского и, все еще кипя от гнева, стал наблюдать за гостями. Джулия сегодня была очаровательна — ее светлые волосы сияли в свете свечей. Она обладала материнской красотой и посадкой головы, характерной для женщин Дэсборо. Она оглядывалась, без сомнения разыскивая Деверилла. Потом вошел Рэйф, и руки Мэтью крепче сжали бокал, когда тот подошел прямо к Лоре и поднес ее руку к своим губам. Ревность, разрывавшая Мэтью, ощущалась им почти как физическая боль. Она и была главной причиной его неприязни к Рэйфу Девериллу. Мэтью было пятьдесят пять лет, и его мучил страх, что его красивая молодая жена может пожелать более молодого любовника. Конечно, вокруг были и другие мужчины, но никто из них не представлял такую угрозу, как Рэйф. Никто не был так высок и красив. Никто не обладал такой яркой индивидуальностью, как капитан, и никто не оказывал Лоре такого внимания.

Весь вечер Мэтью наблюдал за Рэйфом Девериллом. Он видел, как женщины провожали его взглядами, кто тоскливым, кто смелым, и узнавал в Рэйфе самого себя, каким он был лет тридцать назад. К вражде и ревности добавилась зависть; Мэтью завидовал молодости Рэйфа, тому, чего не купишь ни за какие миллионы.

Позднее, в спальне, Лора попыталась рассеять мрачное настроение Мэтью. Может, рассказать про Филипа? Что ж, какова бы ни была его реакция, она должна попробовать.

— Мы с Мирандой ездили в Оксфорд на гонки. Баллиоль побивает всех соперников и почти без всяких сомнений станет «речным королем».

Мэтью молчал. Он испытывал по отношению к Филипу столь сложные чувства, что не мог высказать их вслух и хоть как-то объяснить даже Лоре. Мэтью прекрасно понимал, что его реакция на успехи сына в гребле была неправильной и обидной. Но как раз тогда, когда Мэтью начал гордиться успехами Филипа на крикетном поле и на университетской скамье, как раз тогда, когда он начал надеяться, что тот действительно его сын, весть о достижениях Филипа в гребле испортила все дело. И основанием для такой нелепой реакции послужили старые предания о том, что Харкорт-Брайты всегда боятся воды. Тот факт, что Филип явно не страдает водобоязнью, косвенно подтверждал подозрения Мэтью, что Филип не его сын. Это было совсем нелогично, потому что сам Мэтью тоже не боялся воды — и он все это хорошо понимал, но ничего не мог с собой поделать. Но он так привык уважать логику и полностью контролировать свое поведение, что его нелогичная и неуправляемая реакция на успехи сына в гребле привела к тому, что его антипатия к Филипу лишь усилилась. И положение становилось все более оскорбительным и непереносимым.

Молчание затягивалось.

— У Филипа все хорошо, — продолжала Лора с фальшивым оптимизмом. — А после гонок он беседовал с какой-то ослепительно красивой девушкой. О, Мэтью, хотела бы я, чтобы и ты на нее посмотрел! Она так прекрасна, что любой мужчина будет счастлив возможностью полюбоваться на нее! Она понравилась бы тебе, я уверена.

К Мэтью вернулось чувство юмора. Чья еще жена может выражать подобные чувства или демонстрировать такую открытую и искреннюю щедрость?

— И как же зовут это чудо?

— Я не знаю, — смутилась Лора. — Я хотела спросить, но что-то меня отвлекло. К тому же Филип еще в таком возрасте, когда подобные отношения вряд ли воспринимаются всерьез, так что не так уж и важно, кто она.

— Да, — мягко согласился Мэтью, нежно проведя кончиками пальцев по ее щеке, — это неважно.

Глава седьмая

В это утро Оксфорд был великолепен, легкая дымка плыла над древними стенами, позолоченными майским солнцем. Тиффани отправилась на свидание много раньше назначенного часа и вместо того, чтобы сразу направиться по Турл-стрит к колледжу Филипа, она пошла по Хай-стрит в другую сторону, дошла до башни Карфакс, а затем свернула на Корн-маркет-стрит. Ее совершенно не смущали недоуменные взгляды встречных прохожих, попадавшихся ей на улице в такую рань. Она прошла мимо места, где в шестнадцатом веке были сожжены на костре архиепископ Кранмер и епископы Латимер и Ридли, а затем вошла в ворота Баллиоля, где ее поджидал Филип. Увидев друг друга, они не испытали ни волнения, ни восторга, ни смущения. Встреча Филипа с Тиффани была естественной и дружеской, словно они знали друг друга вечность. Тиффани даже не пожелала Филипу доброго утра.

— Этот самый епископ Латимер, которого сожгли, случайно не предок твоего друга Дика?

— Понятия не имею, но вполне возможно. Дик происходит из страшно древней и знатной семьи.

— А ты?

— Наша семья тоже ; довольно почтенная — мой кузен граф.

Тиффани рассмеялась при таком небрежно-скромном заявлении.

— Да. Думаю, ты можешь называть свою семью довольно почтенной!

Они вошли в четырехугольный двор Баллиоля.

— И здесь ты занимаешься?

— Иногда. Мои занятия, как правило, это зубрежка в последнюю минуту перед экзаменами. Вон там направо часовня, налево библиотека. Между прочим, какую записку ты оставила, чтобы объяснить свое отсутствие.

— Записку? Я не оставляла никаких записок, — презрительно ответила Тиффани.

— Здорово! «Никогда не сожалеть, никогда не объяснять, никогда не извиняться».

Тиффани даже замерла посреди двора Баллиоля от приятного изумления, настолько в ее духе было это изречение.

— Кто это сказал?

— Бенджамин Джоуэтт, великий магистр Баллиоля.

— Великий магистр Баллиоля, — Тиффани просмаковала эти слова. — Звучит так же прекрасно, как и его изречение. И эти маски тоже прекрасны, — с улыбкой добавила она, указывая на фантастические фигуры, украшавшие водосточные трубы.

Но Филипу не хотелось задерживаться в Баллиоле, они зашагали по Брод-стрит, миновали колледж Святой Троицы, книжный магазин Блэкуэлл и Шелдонский театр, а затем свернули на Кэтта-стрит и дошли до Хай-стрит. Мимо проплыли колледжи: Хартфорд, Колледж Всех Душ, колледж Королевы, и, наконец, они увидели Башню Магдалены.

— В башне Магдалены, — сообщил Филип, — оксфордские студенты празднуют Майский день. Певчие…

— Не рассказывай, — Тиффани выставила указательный палец. — Еще один древний и тщательно сохраняемый обычай. В этой стране их слишком много.

— Ты не уважаешь традиции? — с притворным ужасом спросил Филип.

— Я не поклоняюсь традициям, в отличие от миссис Уитни, которая с тех пор, как мы приехали в Англию, ходит на цыпочках и говорит испуганным шепотом! Но кое-что, например, эти камни, которые напоминают о прежних временах, да и сами по себе — история, — тут Тиффани широким жестом указала на окутанные мягкой дымкой башни и шпили, — производят на меня впечатление. Я ведь дочь бриллиантового магната и поэтому способна разглядеть и оценить стоящие вещи, и я признаю, что Англия и, в особенности, Оксфорд — истинная ценность.

— Мне кажется, Оксфорд больше подходит мужчинам, чем женщинам, — заметил Филип, — потому что здесь царит мужская атмосфера. Этот город очаровывает, но его романтика чистая классическая, в ней нет страстности и чувственности. Это город молодых мужчин, для которых идеалом любви является возведение женщины на пьедестал и поклонение ей как богине.

— Ну, ты-то этим не грешишь!

Тиффани оставила при себе, что это ее страстное, но неисполнимое, желание быть мужчиной, возможно, и помогло ей воспринять подлинное очарование Оксфорда.

— Конечно, нет. Вместо этого я бы завлек тебя к себе в канаву!

— Чудесно! Канавы гораздо интереснее пьедесталов.

Они дошли до моста Магдалены и облокотились о высокий парапет, чтобы посмотреть вниз на Черуэлл. Плакучие ивы, каштаны, вязы и дубы превращали реку в тенистую беседку. Покой нарушали только ласточки, которые иногда задевали крылом неподвижную поверхность воды, да водоплавающие птицы, пошевеливающие густые заросли осоки.

— Интересно, почему наши почтенные родители перестали сотрудничать? — лениво спросил Филип. — Что же такое между ними произошло, что они разошлись и стали враждовать?

— А тебя, похоже, совсем не удивляет, что у твоего отца есть смертельный враг.

— Не удивляет. Наоборот, я не могу не удивляться, что у него есть друзья. И мне кажется, что этих друзей больше всего привлекают его денежки.

— Это относится к большинству друзей, а не только к друзьям твоего отца, — сухо ответила Тиффани, — и я не знаю, что между ними произошло. Я пыталась выспросить, но ничего не добилась, а так как он обычно исполняет все, что я ни попрошу, то причина ссоры видимо очень серьезная, должно быть это и вправду было что-то жуткое.

— Как я понял, они были вместе в Кимберли, следовательно, это «что-то» произошло именно там. Убийство? Захват чужого участка? Незаконная продажа бриллиантов? Или, — Филип сделал полную драматизма паузу, — леди?

— Ну, я не думаю, что это была женщина. Мой отец не дамский угодник. Он очень… — она поколебалась, — целомудрен. Ему бы подошла атмосфера Оксфорда. Пьедесталы — это по его части.

— Итак, наши отцы затаили злобу друг против друга, совсем как Монтекки и Капулетти.

Тиффани засмеялась.

— Мне не очень-то нравятся вздохи и обмороки Ромео и Джульетты, и в мои планы не входит становиться чьей-то возлюбленной, хоть несчастной, хоть счастливою.

— Хорошо сказано! Это по мне. Тиффани Корт, ты — бриллиант Куллинан среди женщин, такая же уникальная и бесценная. К тому же ты знаешь Шекспира.

— Это одна из папиных слабостей. Он настоял, чтобы моя гувернантка изучала со мной Шекспира. Оказывается, сборник его пьес был первым подарком, который папа сделал маме. До чего же глупо. Я уверена, она предпочла бы бриллиант.

— Мой отец уж точно подарил бы ей бриллианты, — с усмешкой прокомментировал ее слова Филип, не подозревая, насколько он прав. — Кстати, касательно охов и вздохов, погляди-ка на ту парочку.

Внизу, по лугу, примыкающему к реке, взявшись за руки, прогуливалась парочка. Не зная, что за ними наблюдают с моста, они остановились для долгого поцелуя. Их тела прильнули друг к другу, потом влюбленные двинулись дальше держась за руки и склонив головы друг к другу.


— Ничего себе, действительно «чисто мужская атмосфера», — проговорила Тиффани.

— Это все из-за гонок, — развел руками Филип. — Приехало много болельщиц.

— Вот, значит, что, — она насмешливо вздохнула, глядя вслед удаляющейся паре, — ну разве они не милы?

— До отвращения, — смеясь согласился он, и, взяв ее за руку, потянул Тиффани за собой. Они прошествовали по мосту в обратном направлении, дурашливо копируя парочку внизу. Ни Филип, ни Тиффани не испытывали и тени смущения, абсолютно уверенные, что вправе сами определять условия любой своей игры, даже любовной. Когда они устали от своего развлечения, то, по-прежнему держась за руки, стали весело ими размахивать в такт своим шагам. Лицо Филипа освещала мальчишеская улыбка. И без слов было ясно, что это свидание останется их личным секретом, которым они ни с кем не поделятся.

Они стали встречаться каждое утро, и лишь горничная Тиффани знала об этих свиданиях. Филип и Тиффани бродили по Оксфорду или катались на ялике по Черуэллу. Им было весело. Они были так не похожи на шекспировских влюбленных, что семейная вражда только добавляла их взаимоотношениям особую остроту и привлекательность. Филип и Тиффани не походили на своих отцов, и их тайные встречи, которые вызвали бы в Джоне Корте и Мэтью Брайте ярость и замешательство, доставляли им огромное удовольствие. Но те усилия, которые они прилагали, чтобы держать в тайне свои свидания, показывали, что их отношения куда более глубоки, чем им казалось. И прервать эти отношения они ни за что бы не согласились.

Однажды они гуляли в ботаническом саду неподалеку от моста Магдалены, нисколько не интересуясь окружающими их редкостями.

— В Британии этот ботанический сад самый древний, — тоном гида рассказывал Филип. — Но, что гораздо интереснее, здесь в 1784 году был совершен настоящий подвиг. Отсюда, с этого самого места впервые к небу поднялся англичанин.

— Полет на воздушном шаре? Хм, может быть, в 1784 году это и было событием, но после того, как восемнадцать месяцев назад братья Райт подняли в небо свою машину, воздушные шары безнадежно устарели. Согласись, что именно американцы делают все как надо.

— Вот еще! В том, что касается автомобилей, Америка отстает, — негодующе объявил Филип. — Все самое новое и интересное в этом деле, включая крупнейшие гонки, происходит в Европе.

— Но они… подожди, я же сама прошлой осенью была на гонках на кубок Вандербильта. Я хорошо знаю Вандербильта, — небрежно добавила она тем же тоном, каким Филип сообщил, что его кузен — граф.

Филип расхохотался.

— Полагаю, Вандербильт — тоже довольно почтенное знакомство, — пошутил он. Ну и как тебе понравились гонки?

Она красочно описала машины, гонщиков и свои собственные впечатления. Тиффани помнила, кто победил, на какой машине и какая была средняя скорость. Филип был поражен.

— Не думал, что во всем мире может найтись девушка, которая разбиралась бы в автомобильных гонках, — объявил он. — Но кубок Вандербильта — это детское развлечение по сравнению с соревнованиями, проводящимися в Европе.

И он стал рассказывать ей о гонках 1902 года Париж — Вена, о «ралли смерти» Париж — Мадрид в 1913 году, и о трагических авариях, из-за которых гонки теперь проводятся на специальных трассах, а не на дорогах.

— Мы, британцы, считаем, что самые замечательные гонки провел Гордон Беннет, сообщил он. — Это было в 1902 году, когда С. Ф. Эдж привел к победе свой «напье».

— Ты ведь тоже хотел бы участвовать в таких соревнованиях, правда?

— Больше всего на свете, — обычная шутливость сменилась в нем необыкновенной серьезностью. — И я буду в них участвовать, как только закончу учебу.

— А что для этого нужно?

— Придется обзавестись некоторой суммой денег. К тому же у меня есть знакомый — человек по имени Уильямс. Он когда-то служил конюхом в загородном доме моего деда. Сейчас он работает в мастерских Напье. Я убежден, что именно там определяется будущее британского автомобилестроения.:

— Конюх?! Ты явно не сноб, раз не брезгуешь таким знакомством!

— Думаю, и ты тоже.

Тиффани подумала о Джерарде и таинственно улыбнулась. Это воспоминание натолкнуло ее на новую мысль:

— Этот твои дед — он был графом?

— Нет, герцогом.

— Ах, да. — Она помолчала, а потом медленно произнесла: — Странно, но у нас с тобой похожие глаза.

— Это знак родства душ, дорогая!

— Нет, ты не понял. Папа говорил мне, что мои глаза точно такого же цвета, как и у мамы. В вашей семье кого-нибудь звали Алида?

— Что-то не припоминаю. А почему ты спрашиваешь?

Тиффани пересказала вымышленную ее отцом историю — легенду о ссоре в знатном английском семействе, о бегстве супружеской пары с юной дочерью, о трагических событиях в Кейптауне, осиротивших красавицу Алиду, и о ее спасении Кортом.

— Может быть, она была из вашей семьи? — жадно предположила она.

Филип покачал головой.

— Даю тебе слово, что все члены нашей семьи налицо.

— Но, может быть, существовали какие-нибудь дальние родственники, — настаивала Тиффани.

— В нашей семье, конечно, есть и тайны, и парочка паршивых овец, но никто никогда не убегал в Кейптаун.

— А имя Алида тебе знакомо?

— Никогда его не слышал.

— Я могу показать тебе ее портрет.

— Зачем? — недоумевающе сказал Филип, удивленно глядя на нее. — Никак не думал, что ты склонна к романтике, — медленно добавил он.

Тиффани впервые посмотрела на историю своего рождения чужими глазами, и пока она мысленно ее быстро перелистывала, у нее засосало под ложечкой. История матери и ее портрет с детских лет были неотъемлемой частью ее жизни. Обстоятельства жизни Тиффани и врожденные свойства характера привели к тому, что ее юность прошла фактически в одиночестве. Так случилось, что основой ее мира стала легенда. И в это солнечное майское утро Тиффани впервые поняла, что любила — да, любила мать, которую никогда не знала. Или, по крайней мере, она любила придуманный ею образ матери, и если бы этот образ у нее отобрали, не смогла бы пережить потерю.

— Я вовсе не романтична, — напряженно произнесла она. — А ты, похоже, считаешь эту историю несколько… неправдоподобной?

— Именно, — поспешно согласился он, обрадованный, что она сама нашла смягчающую формулировку. — Может быть, семья Алиды была не столь знатна как она предполагала? Ведь для ее родителей было бы так естественно слегка приукрасить свое происхождение.

Тиффани кивнула.

— Ты первый человек, кому я все это рассказала, — сообщила она, — и по твоей реакции могу заключить, что на эту тему лучше помалкивать. Говорить о моей матери я больше не буду, но, — ее глаза засверкали, — приложу все усилия, чтобы выяснить, кем она была. Алида — редкое имя. Но в Южной Африке я встречала человека по имени Дани Стейн, его сестру тоже звали Алида. И вот я думаю… — она оборвала себя и сменила тему. — Сегодня мой последний день в Англии. Пойдем на реку? Или гонки так утомили тебя, что на воду и смотреть не хочется?

— С греблей покончено.

— Почему? Ведь у тебя это прекрасно получается!

Он пожал плечами.

— Оксфорд побил Кембридж, а Баллиоль стал «речным королем». Ради чего теперь стараться? Опять мучиться на тренировках только затем, чтобы повторить то, чего я один раз уже добился?

Тиффани никогда об этом не задумывалась, но сейчас она смутно почувствовала, что в его рассуждениях что-то не так, и что большинство людей думает иначе.

— Ты никогда ничего не добьешься в жизни, если будешь отступать — полушутя-полусерьезно заметила она.

— Мне ничего не надо добиваться — мой отец добился всего до меня.

И вновь усмешка искривила его губы, а в голосе проскользнула горечь, но лишь на мгновение. Тиффани ничего не заметила.

На следующее утро они катались на ялике по Черуэллу, а затем постояли на мосту Магдалены, как в первый день.

— Я буду скучать по тебе, — сказала Тиффани. Она спрашивала себя, чего именно ей будет больше всего не хватать, когда они расстанутся, и решила, что это готовность Филипа участвовать во всех ее затеях. Фрэнк тоже помогал ей бросать вызов условностям, но делал это крайне неохотно, а Филип — с удовольствием и без виноватой оглядки.

— Мы еще встретимся, — он произнес это спокойно, как нечто само собой разумеющееся.

— Ты приедешь в Нью-Йорк на кубок Вандербильта?

— Возможно, в следующем году, когда окончу Оксфорд.

— А до этого я еще раз приеду в Европу, и без надзирателей.

Тиффани нахмурила лоб, соображая, что устроить это будет весьма непросто.

— Ты говорила, отец у тебя под каблуком — ты можешь добиться от него всего, чего захочешь. Используй эту власть над ним и бери в свои руки его бизнес; не столько ради денег, сколько ради свободы, — и Филип улыбнулся, вспоминая совет, данный ему Диком Латимером.

— Ты прав, — согласилась она, — я так и сделаю.

— Знаешь, я был очень удивлен, когда ты не сразу вспомнила о находке в шахте «Премьер». — Он поднял голову, оторвав взгляд от игры солнечных бликов на поверхности воды. — В этой области ты должна знать все.

Она почувствовала, как в мозгу у нее складываются друг с другом кусочки головоломки, исчезает сумятица мыслей, и вдруг отчетливо увидела свое будущее. Тиффани кивнула, в ее голове стоял звон от идей и открывшихся перспектив.

Он взял ее за руку.

— Я совершенно уверен, — сказал он, — что если мы с тобой сейчас заберемся на парапет моста и прыгнем, то не упадем в реку, а взлетим к небесам. — Он поднял вверх руки и засмеялся.

Тиффани тоже смеялась, но когда он не поцеловал ее на прощание, она испытала чувство разочарования. Такое же, как на террасе в Ньюпорте, когда Рэйф Деверилл покинул ее. Но, как сказал Филип, они прощались не навечно.


Они сидели в спальне Тиффани в их нью-йоркском доме. Тиффани обдуманно выбрала ее для этого разговора, чтобы Рэндольф не мог им помешать.

— Папа, я так скучала по тебе! — Тиффани ангельски улыбнулась и обняла отца за шею.

Джон Корт, измученный долгой разлукой с дочерью, верил каждому ее слову и таял от счастья.

— Дом был так пуст без тебя, — пробормотал он, — но зато ты хорошо отдохнула. И я надеюсь…

— Мне все понравилось, — быстро перебила его Тиффани, и хитро прищурившись, добавила: — в особенности Париж, который гораздо интереснее Лондона. Я хотела бы вновь отправиться в Париж, и вообще я бы хотела больше путешествовать — по делам, конечно, а не для удовольствия.

— По делам? — Корт был озадачен. — Но ты же собираешься замуж!

— Еще нет, папа, — Тиффани грациозно присела на краешек кровати и на ее лице появилось выражение необыкновенной искренности. — Боюсь, мне потребуется больше времени, чтобы обдумать наш с Рэндольфом брак. — Ей было нелегко произнести эти слова, и еще труднее изображать кротость, вместо того чтобы громко заявить о неповиновении. — Посуди сам; Рэндольф был для меня всегда близким родственником, и должно пройти какое-то время, чтобы я научилась воспринимать его в другом качестве.

— Рэндольф очень расстроится, — вздохнул Корт, хорошо понимая, что с недовольством Рэндольфа придется считаться.

— Какое несчастье! — с ядовитой иронией выпалила Тиффани и, спохватившись, вновь напустила на себя кроткий вид: — Я хочу сказать, что вовсе не желаю расстраивать Рэндольфа. Все это время я буду жить в одном доме с ним. Я буду с ним вежлива. Я буду появляться в обществе, а тетя Сара поможет в подготовке моего официального бала в Ньюпорте этим летом. А взамен

То, что она продемонстрировала свое согласие пойти на компромисс и отказалась от своих прежних угроз, заметно ободрило Корта. Теперь ему легче было встретить ее ультиматум.

— Взамен, — Тиффани выделила это слово, и в ее голосе прозвучала сталь, — я хочу принимать участие в делах «Корт Даймондс». Не возражай! — Она подняла руку жестом королевы, призывая отца к молчанию. — Я должна научиться руководить делами компании. Я знаю, ты передал Рэндольфу банк, но ведь бриллиантовый бизнес ты ему не отдал. Он должен принадлежать мне, и я хочу сама управлять им!

Рэндольфу это не понравится, с несчастным видом размышлял Корт, но разве может он сказать ей «нет»? Как он может отказать ей хоть в чем-нибудь? К тому же в этом случае он сможет сохранить ее для себя чуть дольше…

Тиффани легко читала его мысли.

— Только подумай, папа, — с улыбкой продолжала она, — каждое утро мы будем встречаться; ведь ты отведешь мне кабинет рядом со своим.

— Шаг необычный, но… я согласен, — и он был вознагражден поцелуем.

— И еще, папа. В Англии я не встречала никого, кто знал бы маму. Но, ведь все, что ты рассказывал, это правда?

Это был последний шанс Корта. Он мог ухватиться за него и все рассказать, но при этом заслужить презрение дочери. И это было выше его сил. Опасаясь потерять привязанность Тиффани, он упустил свой шанс:

— Конечно, правда…

— Спасибо, папа! — И теперь, когда ее сомнения рассеялись, Тиффани ослепительно улыбнулась.

Часть вторая

Америка и Европа

1906–1907

Глава восьмая

Майским денем 1906 года Тиффани сидела в своем кабинете в офисе фирмы «Корт Даймондс» и смотрела на поверхность стола, которой были рассыпаны драгоценности. Перед ней лежали бриллиантовые ожерелья, браслеты с сапфирами, кольца с рубинами и изумрудные серьги. Она взяла бриллиантовую тиару и принялась ее внимательно разглядывать. Камни были великолепны, но оправа тяжеловата и старомодна — украшения были приобретены у наследников скончавшегося торгового агента, который собирал их в 1880-х годах. Но если драгоценности заново огранить и сделать более современные оправы… Тиффани положила тиару и невидящим взглядом уставилась в окно. Да, это неплохая мысль, пожалуй, даже очень хорошая мысль.

В ее памяти зазвучал голос Чарльза Тиффани, рассказывающего, как изделия старых ювелиров Европы создали ему репутацию и состояние. Медленная перекачка бриллиантов из Старого Света в Новый продолжалась до тех пор, пока богатейшие женщины Америки не стали обладательницами большего количества драгоценностей, чем коронованные особы Европы, если, конечно, не считать королеву Викторию и российскую императрицу. Возможно, некоторые из этих украшений носили императрицы и королевы, их придворные дамы. Пальцы Тиффани, легко и любовно касаясь камней, слегка вздрагивали, она словно заряжалась от них энергией. Ее влечение к драгоценностям было таким же сильным и всепроникающим, как земное притяжение. Иногда ей казалось, что она, подобно Афине Палладе, рожденной из головы Зевса, вышла не из чрева женщины, а из сердцевины магического бриллианта.

Торговлю этими изделиями — после того, как они приобретут современный вид — можно было бы организовать через магазин Чарльза Тиффани. Но необходимо найти в Нью-Йорке квалифицированного ювелира, чтобы дать ее камням новую жизнь. Тиффани не отрывала взгляд от бриллиантов, их блеск гипнотизировал ее, и, наслаждаясь радужными переливами света, она словно растворилась в ослепительном бело-голубом сиянии. Затем густые темные ресницы взмыли вверх, открывая такое же ослепительное сияние ее фиалковых глаз. Бриллианты дали Тиффани ответ.

— Картье! — громко воскликнула она.

Торговый дом Картье, центральная контора которого размещалась в Париже, возглавлял сын отца-основателя, Альфред, который, в свою очередь, ввел в дело трех своих сыновей — Луи, Жака и Пьера. В 1902 году Жак открыл отделение в Лондоне на Нью-Бонд-стрит. Если в Париже преемником Альфред станет Луи, рассуждала Тиффани, то Пьер вполне мог бы отправиться в Нью-Йорк. Во время предстоящей поездки в Европу она может заглянуть, на Рю-де-ла-Пакс и сделать им это предложение. Ей не придется долго убеждать семейство Картье, что торговля драгоценностями имеет в Америке великолепные перспективы. А в обмен на ее поддержку можно будет добиться, чтобы «Корт Даймондс» обеспечивал значительную часть потребностей Дома Картье в алмазах.

В углу лежащего на столе листка бумаги рука Тиффани машинально выводила контур цветущей ветви. Хотя у нее отсутствовал талант рисовальщика, это не были бессмысленные каракули; набросок легко изливался из-под карандаша. Но для Тиффани это была не просто веточка, а усыпанная бриллиантами брошь: мысленным взором она была способна увидеть величину и огранку каждого камня. Хот она менее года занималась этим бизнесом, однако драгоценные камни окружали ее всю жизнь. Еще в раннем детстве она играла «красивыми камешками», подаренными отцом, да и все светские женщины, с которыми она была знакома, были увешаны драгоценностями. Постепенно и неосознанно у нее вырабатывалась способность безошибочно оценивать красоту камней и ювелирных изделий. Теперь это умение давало ей уникальные возможности для изучения рынка и удовлетворения его спроса.

Но что представлял из себя этот рынок? И кто были их клиенты?

Тиффани встала и прошла через комнату к окну, выходящему на Пятую авеню. Убранство ее кабинета было скромным, под стать ее строгому платью из синего бархата. Но больше, чем простота обстановки, посетителей удивляло превращение хозяйки кабинета из светской девушки в деловую даму. Но Тиффани обладала безупречным вкусом. Рюши и оборки, подчеркнутая женственность не подходили ее высокой фигуре и резкому характеру, однако благодаря покрою и дорогой ткани платья она добивалась безукоризненной элегантности. Синий бархат, облекающий ее сегодня, был наилучшего качествами, и, стоя у окна, Тиффани, скрестив на груди руки, поглаживала рукава платья и наслаждалась мягкостью и блеском ткани так же, как летней порой бывало нежилась от ласкающего прикосновения шелка.

Рынок, думала Тиффани, сейчас находится в плачевном состояния. Цены на бриллианты падают, в основном благодаря шахте «Премьер», которая продолжает наводнять рынок своими камнями, а тут еще этот проклятый француз, утверждающий, что может создавать искусственные бриллианты! Тиффани скорчила сердитую гримаску. Она не верила в заявление француза, хотя кто знает… От этих ученых всего можно ожидать! Это тоже следует выяснить в Париже. Времена меняются, меняются и клиенты. На смену аристократам пришли новые миллионеры, которые в свою очередь уступили место звездам сцены. Кто же составит следующую элиту? Тиффани подумала, что всегда появляются герои толпы, с которыми публика сможет себя идентифицировать, чьи манеры и обычаи она сможет копировать. Нет, не герои, а героини. Именно женщины всегда жаждали бриллиантов и на одну, которая могла приобрести кольцо за сто тысяч долларов, придутся сотни, которые купят кольца за двести долларов, если… если их убедить, что бриллианты предназначены для всех, а не только для обитателей Пятой авеню, Ньюпорта и Род-Айленда. Острый и гибкий ум Тиффани отлично подходил для подобных расчетов. Как и Сесиль Родс до нее, она предвидела мир, где каждая девушка захочет получить к свадьбе кольцо с бриллиантом. В конце концов бриллианты еще в пятнадцатом веке считались камнем невест.

Тиффани вернулась к столу и некоторое время стояла в задумчивости, рассматривая собственную руку. Неужели наступит такой день, когда и на ее пальце тоже окажется обручальное кольцо? Нет, замужество ее нисколько не интересовало. В ее сознании сам собой возник образ Филипа Брайта. Возможно, во время поездки в Европу они смогут увидеться. Это была бы их третья встреча…

И все же, как реализовать идею переделки украшений? Ей нужен ювелир, способный придумать обрамление для камней, соответствующее ее представлениям. А поскольку она желала сохранить полный контроль над проектом, он должен работать анонимно и контактировать непосредственно с ней.

Тиффани тщательно сложила драгоценности в сейф и заперла, отчасти ради безопасности, а главное, желая сохранить свои планы в тайне. И дело было не в том, что кто-то мог сделать ей замечание за разбросанные украшения. Наоборот, и Джон Корт, и Рэндольф были бы в восторге, обнаружив, что она, посиживая в своем кабинете, играет с красивыми безделушками и, значит, не собирается вмешиваться в деловые вопросы. Однако ничто не было более чуждо характеру Тиффани, чем подобное занятие. Хотя она получала удовольствие от своей затеи, драгоценности были для нее лишь инструментом, неотъемлемой частью бизнеса.

Она завернулась в темные меха, столь эффектно оттеняющие ее матово-бледное лицо, обрамленное гладкими пышными волосами цвета воронова крыла, взяла шляпку и, вызвав шофера, вышла из здания к ожидавшему автомобилю. В машине она надела шляпку, опустила вуаль, чтобы защитить от ветра лицо и глаза, и велела водителю ехать на Макдугал-аллею.

Снаружи дом номер пятнадцать почти не изменился. Возможно, он стая чуть более обшарпанным, краска осыпалась, но в остальном все показалось ей знакомым и удивительно приветливым. Перед тем как постучать в дверь, Тиффани с минуту постояла перед ней, чувствуя, как ей приятно вернуться сюда. Вероятно, даже если бы не эта затея с украшениями, она рано или поздно пришла бы в этот дом.

Конечно, Джерард не рассчитывал, что увидит ее вновь, и был ошеломлен ее появлением. Однако Тиффани была не из тех людей, которые уделяют прошлому излишнее внимание. Она пришла к Джерарду, рассчитывая получить здесь то, что нужно ей теперь, а не ради бывших отношений. То, что когда-то произошло между ними, совсем не занимало Тиффани. Без единого слова она прошла через всю студию к мольберту и критически осмотрела незаконченный холст.

— Неплохо, — заметила она. — Полагаю, ты начал писать это после того, как была оплачена твоя квартира?

Картина изображала уличную сценку, предположительно в Нью-Йорке, но Тиффани не могла точно назвать место. Тем не менее внимание привлекали не мрачные дома на заднем плане, а люди на переднем: молодые и старые, праздно торчащие у дверей лавок и бредущие по улице с видом вызывающ или покорным — все это были бедные. Тиффани не была ценительницей живописи, а сюжет картины не вызвал в ней отклика — к низшим слоям общества она относилась с презрительным безразличием. Но когда передней представал талант, она была в состоянии его разглядеть. Искренняя и смелая манера живописи, цельность композиции создавали впечатление по воздействию не менее сильное, чем игра света на гранях бриллиантов.

Тиффани молча взглянула на Джерарда. Целью ее визита было узнать, не подскажет ли он имя мастера по металлу, способного выполнить ее заказ. А теперь она спрашивала себя, не мог бы он сам взяться за эту работу, если бы сумел свой талант художника приложить к металлу и драгоценным камням.

— Ты художник и скульптор, — отчетливо проговорила она. — А с металлом ты когда-нибудь работал?

— Конечно, только больно уж это дорогой материал, не всем по карману. — Он криво усмехнулся, как бы признавая собственную неполноценность. Она была так прекрасна, так самоуверенна и могущественна, что трудно было поверить, что когда-то он держал ее в объятиях. — Перед тобой мастер на все руки, но ни на что не годный!

Эти слова, сказанные с горечью, пробудили в ней теплые воспоминания о Филипе. С несвойственным ей фатализмом Тиффани увидела в их с Джерардом встрече перст судьбы. Она объяснила ему свою идею.

— Ну, что скажешь? Хочешь попробовать?

Она поднялась и подошла вплотную к художнику, ее глаза горели.

— Способен ли ты отдаться этой работе полностью, создать что-то необыкновенное, или она будет для тебя лишь шансом избавиться от нищеты?

— Тебе это не безразлично? — в удивлении произнес он. — Ты говоришь об украшениях, словно это произведения искусства, а не просто полоски золота, осыпанные блестящими стекляшками.

— В них сосредоточено для меня все.

— Никогда не думал, что ты можешь к чему-либо относиться столь серьезно. Но сейчас твои глаза сверкают такой одержимостью, будто ты могла бы за эти бриллианты продать душу дьяволу.

— Что значит «могла бы»? Я уже ее продала!

Ответ, сорвавшийся с ее уст, был неожиданным для нее самой и граничил с богохульством. Конечно, она никогда так не считала, но, произнеся эти жутковатые слова, Тиффани с удивлением подумала: а что, если в них есть доля истины? Неужели бриллианты так важны для нее? А если бы ей пришлось выбирать между драгоценностями или чем-то — или кем-то что ей дорого, неужели бриллианты значили бы для нее больше? Неужели они так крепко завладели ею? Она нетерпеливо повела плечами: к чему тратить время на пустые рассуждения? Невозможно даже представить, что перед ней встанет подобный выбор.

— Я берусь за эту работу и посвящу ей все силы, — торжественно заявил Джерард.

— Поклянись.

— На чем? У меня нет Библии.

Она взяла его руку и приложила ее к поверхности незаконченного холста.

— Теперь клянись!

Он поклялся, и Тиффани отпустила его руку. Затем вновь взглянула на картину.

— Как я поняла, такие картины не покупают?

Джерард коротко рассмеялся.

— Ты дважды права.

— А где ты выставляешься?

— Нигде. В Нью-Йорке нет галереи, которая взяла бы эту картину. Видишь ли, Тиффани, ты и твои друзья цените лишь старых европейских мастеров.

— В таком случае, — заявила она, — самое время открыть людям глаза на современное американское искусство. Но не сейчас, я займусь этим осенью, после возвращения из Европы. Украшения тоже подождут до осени, когда я получу из Амстердама камни для новой огранки.

Она вытащила пачку долларов и небрежно протянула ее художнику.

— Прими этот задаток в знак моего доверия, Джерард. Да, и еще купи каких-нибудь дешевых сплавов для пробных поделок — перед отъездом в Лондон я пришлю несколько набросков и немного драгоценных камней низкого качества. Сделаешь несколько образцов. От результата будет зависеть, продолжится ли наше сотрудничество.

Тиффани прибыла в Лондон в июне, сопровождаемая лишь своей преданной горничной. Идея отправиться в поездку без сопровождения старших вызвала бурю протеста со стороны Джона Корта и Рэндольфа.

— Любая другая девушка… — начал было Корт.

— Но, папа, ты же не хочешь, чтобы твоя дочь походила на какую-то там «любую» девушку! Я такова, какой ты меня воспитал, и если тебе не нравятся плоды твоего труда, согласись, менять что-либо уже слишком поздно. Ты же не приставил бы к сыну опекуншу, не нуждаюсь в ней и я. Я еду в Европу по делам и не собираюсь ронять свое достоинство и срывать возможные сделки, таща за собой дуэнью на важные встречи.

— Но светские приемы…

— Никаких приемов, — резко отрезала Тиффани. — Я буду слишком занята днем, чтобы еще развлекаться по ночам.

Рэндольф негодующе стиснул зубы, но промолчал. Тиффани догадывалась, о чем он думает: пусть она порезвится на свободе, а через одиннадцать месяцев сама прибежит к нему, умоляя вытащить ее из неприятности. Как мало он ее знает! Словно она когда-либо теряла контроль над ситуацией — в личном ли, в деловом ли плане — и искала у него помощи!

В Лондоне она прежде всего собиралась встретиться с представителями Синдиката, который совместно с «Даймонд-Компани» фактически обладал монополией на продукцию южноафриканских шахт. В Синдикат входили восемь компаний, среди которых наиболее известной являлась «Брайт Даймондс», возглавляемая Мэтью Брайтом. И все же шахта «Премьер» не продавала свои камни через этого посредника.

Тиффани была ужасно заинтригована этим человеком, которого все, казалось, ненавидели, но который оказывал столь сильное воздействие на их жизни. Любопытство заставило ее взять такси и отправиться в Хэттон-Гарден, где она, не выходя из автомобиля, минут двадцать наблюдала за входом в «Брайт Даймондс». Она ощущала насущную потребность увидеть его, взглянуть на человека, чье имя так часто слетало с уст торговцев бриллиантами, чтобы оценить своего противника. Она была уверена, хотя и не могла объяснить почему, что когда-нибудь им придется столкнуться лицом к лицу. Люди входили и выходили через парадный вход «Брайт Даймондс», но никто из них не мог быть сэром Мэтью. Ей думалось, что он должен напоминать отца — конечно немолодой и седой, но притом высокий и представительный.

Она уже готова была отказаться от своей попытки, когда подъехала роскошная машина и остановилась прямо напротив входа. Тиффани немедленно насторожилась. Это был новый «роллс-ройс» модели «Серебряный призрак», который мог принадлежать лишь кому-то вроде сэра Мэтью. По ступенькам здания спустился человек, за ним спешили клерки, размахивающие листками бумаги и делающие торопливые пометки, записывая последние указания. Тиффани поняла, что это тот, которого она ждала.

Он был великолепен: золотистые волосы сияли на солнце, загорелое лицо выражало волю и решительность, когда он отдавал распоряжения. Серый костюм безукоризненного покроя подчеркивал его высокую стройную фигуру. Да, выглядит Мэтью Брайт прекрасно — но ведь он немолод? А на вид можно подумать, что он моложе ее отца и, Бог мой, как, должно быть, красив был он в молодости! Теперь она знала, за что его ненавидят мужчины. Это была ненависть, рожденная завистью, потому что ни одна женщина не могла бы перед ним устоять. Даже через улицу, и даже учитывая пропасть лет, разделяющую их, Тиффани ощущала его магнетизм — редкое качество мужчин, ради которых женщины готовы были бы умереть. Рэйф Деверилл тоже обладал подобными качествами. При воспоминании о Рэйфе ее осенила замечательная идея.

Велев водителю ехать дальше, Тиффани принялась обдумывать все, что увидела, и сопоставлять ;с тем, что знала о Мэтью от его сына. Неудивительно, что Филип так озлоблен. Всю жизнь провести в тени подобного успеха и великолепия! И не только в алмазном бизнесе — Филип всюду должен оставаться на вторых ролях.

В полдень Тиффани посетила контору шахты «Премьер» по сбыту и приобрела партию чудесных бриллиантов. Она уходила в необыкновенно приподнятом настроении, пронизанная тем особым чувством удовлетворения, которое женщина ощущает, достигнув чего-то в мире, где хозяйничают мужчины. Однако ее настроение резко изменилось, когда на улице она лицом к лицу столкнулась с человеком, которого сразу узнала.

— Мистер Элленбергер?!

Эта встреча никак не входила в ее планы — Элленбергер был, пожалуй, единственным человеком, который мог сообщить сэру Мэтью о ее появлении в Лондоне. Клерки конторы по сбыту вряд ли имели возможность общаться с этим великим человеком, а от газетчиков она намеревалась держаться подальше. Тиффани не хотела, чтобы Мэтью знал о ее приезде в Лондон, опасаясь, что это может помешать ей увидеться с Филипом. Однако она была заинтригована, обнаружив, что Элленбергера тоже встревожила их случайная встреча. Он вежливо приветствовал ее, но при этом нервно огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что за ними никто не наблюдает.

— Я немного устала, мистер Элленбергер, — ровным тоном произнесла Тиффани, — и была бы вам очень признательна, если бы мы продолжили разговор в машине.

Поспешность, с которой он принял это предложение, укрепила ее подозрения, и Тиффани уселась в автомобиль в полной уверенности, что выиграла первый раунд. Она обнаружила растерянность Элленбергера, не выдав собственной.

— Вы прогуливаетесь довольно далеко от офиса Синдиката, мистер Элленбергер, — заметила она.

— Как и вы, мисс Корт, — ответил он, стараясь выиграть время и восстановить самообладание.

— «Брайт Даймондс» является членом Синдиката, а «Корт Даймондс» — нет.

— Но сэр Мэтью — один из директоров шахты «Премьер»…

— Безусловно, вы правы.

И тут ее осенила мысль: если Антон Элленбергер такой преданный служащий сэра Мэтью, зачем же он вошел в контакт с Рэндольфом Кортом? Ей очень хотелось задать ему этот вопрос в лоб, но нет, следует действовать осторожнее.

— Как вы полагаете, Синдикат сохранит контроль над алмазной промышленностью?

Облегченно вздохнув, Элленбергер погрузился в детальный анализ ситуации в блаженном неведении, что его прекрасная слушательница великолепно осведомлена о ситуации в алмазном бизнесе и может изложить ее с не меньшей достоверностью. Тем временем Тиффани постаралась поставить себя на его место — захотела бы она вечно оставаться на побегушках у сэра Мэтью? Нет, конечно нет, и, если она не ошибается, Антон Элленбергер жаждет самостоятельности. Как и Рэндольф до нее, она разгадала план Элленбергера и поняла, зачем он приходил к Рэндольфу. Скрыв за очаровательной улыбкой свое возмущение подобным предательством, она прервала собеседника:

— Очень интересно, мистер Элленбергер, и все же вы не ответили на мой вопрос: каково будущее Синдиката? И сумеет ли «Даймонд Компани» стать мировым монополистом?

— Бриллианты, безусловно, должны остаться монопольным товаром, — ответил он и вкрадчиво добавил, — но будут ли они контролироваться этим Синдикатом и этой «Даймонд Компани» — вопрос иной, — и он бросил на Тиффани пронизывающий взгляд, ожидая ее реакции.

Последний кусочек головоломки встал на свое место. Она еще не определила свое отношение к Элленбергеру, но… нужно отдать ему должное. Она с трудом сохранила внешнюю невозмутимость, представив сражение между Элленбергером и Мэтью Брайтом за контроль над этой отраслью промышленности. Эта битва, несомненно, будет не менее ожесточенной, чем схватка титанов в Кимберли, когда Сесиль Родс нанес поражение Барни Бернато. Конечно, сейчас все делается несколько иначе, более изящно, скрытно; кампания, которая может растянуться на годы… Однако… И вновь ее захлестнули эмоции. Она тоже могла бы принять участие в этой кампании!..

— Трудно представить, что кто-либо мог бы бросить вызов Синдикату, — заявила она. К тому же сэр Мэтью внедрился в правление шахты «Премьер».

— Это не является непреодолимым препятствием. — Элленбергер сделал небрежный жест, словно смахивая с шахматной доски ненужную фигуру. — Хотя тактика сэра Мэтью — контроль изнутри — достойна подражания. Как только будет открыто новое алмазное месторождение, у его конкурентов появится возможность использовать этот прием.

«Не слишком ли я откровенен с ней? — с тревогой размышлял Элленбергер. — Неужели на меня так подействовало ее красивое личико? Или я просто боюсь, как бы она не раззвонила по всему Лондону о моих контактах с Кортами? Да нет, она не станет болтать. Она не менее умна и осторожна, чем ее кузен Рэндольф…»

Тиффани тоже не забыла о Рэндольфе, подводя итог их разговору:

— Я предвижу наше дальнейшее сотрудничество, мистер Элленбергер, — произнесла она, протягивая руку для прощального пожатия. — Я уверена, что ваш визит в Соединенные Штаты убедил вас, что вы можете рассчитывать на поддержку Кортов. Однако, — и ее тон стал жестким, — хотя я понимаю причины, заставившие вас искать расположения моего кузена, в будущем вы будете обращаться непосредственно ко мне. Я наследница Джона Корта, и «Корт Даймондс» принадлежит мне!

Вернувшись в свои апартаменты в отеле «Савой» с окнами, выходящими на Темзу, Тиффани еще раз обдумала разговор с Антоном Элленбергером и похвалила себя за то, что свои планы и соображения она удержала в секрете. Если Элленбергер тот человек, которому под силу одолеть Мэтью Брайта, его игре можно будет посодействовать. А пока достаточно понаблюдать за его действиями. До недавнего времени вражда между Кортами и Брайтами ее прямо не затрагивала, но при виде сэра Мэтью у Тиффани возникло предчувствие, что личное соперничество между ними неизбежно. Отсюда ясно следовало, что она должна действовать совместно с Элленбергером. А чью сторону примет Филип?

Тиффани взяла с письменного стола конверт, адресованный в Оксфорд, в колледж Баллиоль, и задумчиво повертела его в холеных пальцах. Воплощение в жизнь планов по подрыву могущества «Даймонд Компани» и Синдиката растянется, скорее всего, на долгие годы. За это время вполне может случиться так, что сэр Мэтью скончается или уйдет на покой, и Филип унаследует его бизнес. Хотя Филип и ненавидит отца, но вполне может стать на защиту интересов «Даймонд Компани». Но хватит ли у него сил и твердости для этой борьбы? Тиффани вспомнила, как быстро он пресытился греблей, и слегка нахмурилась. Складки на лбу делались все резче, пока она размышляла, как трудно предугадать поведение капризного, любящего развлечения Филипа в подобной ситуации. В его характере было нечто ненадежное, какой-то изъян, из-за чего совершенно невозможно было представить Филипа хладнокровно и уверенно руководящим семейным бизнесом. Он был не лишен интеллекта, но ему явно недоставало таких качеств, как честолюбие, целеустремленность и умение добиваться своего во что бы то ни стало. Тиффани без ложной скромности считала, что сама она обладает всем этим в избытке.

Ее пальцы выбили торопливую дробь на поверхности стола. Жизнь неожиданно показалась ей слишком сложной, а затеянное ею свидание с Филипом в Париже приобрело более серьезный аспект.

До сих пор Тиффани мало думала о браке вообще, а уж меньше всего о браке с Филипом. Он обладал незаурядной внешностью, с ним было весело, а то, что ее отец запретил всякие контакты между ними, лишь добавляло ему привлекательности в ее глазах. Она всегда была уверена, что из знакомых мужчин Филип нравится ей больше всех, но прошел уже год со времени их последней встречи. Сейчас она намеревалась взглянуть на их отношения с другой точки зрения. Безусловно, брак с Филипом мог бы привести к слиянию «Брайт Даймондс» и «Корт Даймондс», вызвав при этом ярость их отцов, и до основания потрясти рынок бриллиантов. Она была уверена, что смогла бы манипулировать Филипом, ведь она сильнее его — и изменить ситуацию в нужную ей сторону. При этом она тоже действовала бы изнутри, хотя и не таким образом, как планировал Элленбергер! Возможно, Элленбергер даже не понадобится… мысли Тиффани устремились дальше, и ей пришлось приложить усилия, чтобы привести их в порядок. Слишком рано об этом думать, она еще плохо знает Филипа, ей надо разработать более тщательную стратегию… но встреча во Франции определенно открывает немалые возможности.

При этом Тиффани даже не приходило в голову, что Филип может отвергнуть сотрудничество, отказавшись от брака с ней или на ее пути к цели могут возникнуть еще какие-то препятствия. И в равной степени она не осознавала, что строит точно такие же планы в отношении Филипа, какие Рэндольф вынашивал в отношении ее самой — планы, которые у нее вызывали яростный протест.

Но пока основное внимание Тиффани занимали проблемы дня сегодняшнего. Она уселась за стол и своим размашистым твердым почерком набросала короткую записку. Вызвав коридорного, она вручила ему записку с указанием передать из рук в руки, а письмо в Оксфорд распорядилась отнести на почту. Затем она вызвала горничную и потратила по крайней мере вдвое больше времени, чем обычно, одеваясь к обеду. Наконец волосы Тиффани были причесаны и уложены так, что она осталась довольна. На ней было шелковое платье цвета примулы и лучшие бриллианты. Она выглядела великолепно, но вот придет ли он? Против воли, Тиффани без устали мерила шагами гостиную и сердито убеждала себя выбросить из головы все волнения. Не так уж важно для нее, придет он или нет, ведь это будет чисто деловая встреча. Повернувшись к огромному зеркалу на стене, Тиффани увидела в нем себя в сверкании надетых бриллиантов. И вдруг перед ее мысленным взором возникла его высокая элегантная фигура, она вспомнила суровость его худого лица и насмешливый взгляд серых глаз.

— Идиотка, — громко сказала она, — ты же напоминаешь рождественскую елку!

Она бросилась в спальню, где без помощи горничной стянула с себя желтое платье и вытащила из шкафа другое. Черный цвет, как утверждал Джон Корт, совершенно не подходил для юной незамужней барышни, но Тиффани поняла, что сегодня необходимо именно это. Платье с широкой юбкой и низким вырезом на груди было сшито из совершенно черного гладкого атласа. Сочетание блестящей ткани с ее иссиня-черными волосами было очень эффектно. Сняв чересчур роскошное ожерелье, она заменила его на простую подвеску с одним большим камнем, но в ушах оставила сияющий каскад бриллиантов. Потом надела другие туфли и прошлась по комнате, бросая на себя взгляды в зеркало. Да, черное лучше, гораздо лучше — но придет ли он? «Пожалуй, — расстроено подумала она, — записка была слишком сухой и краткой. Он мог счесть ее вызывающе невежливой».

Ей стоило немалых усилий скрыть свое облегчение и радость, когда Рэйф Деверилл все же появился в дверях. Не показывая переполняющих ее чувств, Тиффани величественно двинулась навстречу гостю и протянула ему руку как истинно великосветская дама. Он изящно склонился к ее руке, но во взгляде его серых глаз по-прежнему была холодная ирония, хотя Тиффани заметила в них и знакомую искорку восхищения ее внешностью. Прикосновение его руки было необыкновенно приятно; легкое и уверенное, ладонь гладкая и твердая. Она была немного разочарована, что он не задержал ее руку в своей дольше, чем это было принято. Что он думает о ней, неожиданно спросила она себя, что он думает на самом деле?

— Хотите что-нибудь выпить, капитан?

— Благодарю, виски.

Увидев, как Тиффани решительным жестом протянула руку к стоявшему на столе графинчику, Рэйф только сейчас с изумлением обнаружил, что они одни в комнате.

— Вы всегда прислуживаете своим гостям?

— Только в случаях, когда присутствие слуг может оказаться нежелательным, — смело ответила она.

— Если бы такие слова прозвучали из уст любой другой девушки, их расценили бы как проявление недостаточной воспитанности; Однако когда дело касается вас, полагаю, их следует считать «обезоруживающей откровенностью»?

— Когда дело касается меня, нет необходимости считать что-либо. Я…:

— …Тиффани Корт, — закончил он с иронической усмешкой. — Как же, я все прекрасно помню. Ведь Тиффани Корт выше всех правил и ограничений, которые жизнь налагает на нас, простых смертных, не так ли?

Она с вызовом взглянула на собеседника, ее задели нотки осуждения, прозвучавшие в его голосе.

— Да, можете считать именно так. И, между прочим, я решила сегодня отобедать с вами в номере. Здесь уютнее.

— Конечно, — мягко согласился он. — Очевидно, ваша оригинальность заходит столь далеко, что граничит с вопиющим пренебрежением своей репутацией. Что касается меня, то я не уверен, что смогу разделить ваше отношение к светским условностям. К слову говоря, в «Савое» прекрасный ресторан с видом на город…

— Может быть, вы беспокоитесь о своей репутации?

Он откинул назад голову и громко расхохотался. Впервые за время их разговора Тиффани удостоилась наблюдать его в хорошем настроении.

— Наоборот, известие о подобном свидании лишь усилит мою популярность и подтвердит то, что люди всегда обо мне думали.

Она не сразу решила, как реагировать на его слова. В них чувствовалось понимание обоснованности такого рода суждения и скрытая горечь, замаскированная насмешкой.

— И все же мы будем обедать здесь, — объявила она после некоторой паузы. — Никто об этом не узнает, если вы сами не расскажете. Конечно, и я не собираюсь сообщать о нашей встрече всем и каждому.

— А служащие отеля? Вы думаете, они тоже будут держать язык за зубами?

— Конечно. Я достаточно щедра к ним.

Рэйф, улыбнувшись, развел руками, показывая, что сдается. С начала их встречи ее удивительная красота и ум, который чувствовался в каждой ее острой реплике и сиял в обманчивом блеске ее глаз, все сильнее и сильнее действовали на него. Тиффани Корт напоминала бриллиант, роковое сочетание красоты и зла. Она была средоточением всего, что Рэйф презирал, и все же обладала магической привлекательностью. Ее волшебная загадочная красота околдовывала настолько, что заставляла любого мужчину забыть обо всем. Так же завораживало людей ослепительное бело-голубое сияние бриллианта. Однако Рэйф Деверилл оставался настороже. У него сохранилось стойкое предубеждение против этой девушки, и он не собирался становиться ее очередной жертвой. Но ему было любопытно, зачем она его пригласила. В записке было сказано — деловое предложение. Но первым начинать этот разговор он не хотел, к тому же было невежливо упоминать о делах до конца обеда.

— Долго ли вы пробудете в Лондоне? — спросил Рэйф, когда они приступили к рыбе.

— Через день я уезжаю в Амстердам, — ответила она. — А перед возвращением в Нью-Йорк ненадолго загляну в Париж.

— А в Оксфорд вы не собираетесь?

— Тиффани чуть было не поперхнулась камбалой и была вынуждена торопливо отхлебнуть шампанского, чтобы протолкнуть застрявший в горле кусок. Затем, закашлявшись, покачала головой.

— Филип будет разочарован, — язвительно заметил Рэйф, с интересом наблюдая за ее реакцией.

— Филип?! О ком вы?

— Да бросьте, вы же не могли забыть такого красивого и обаятельного молодого человека. Во время гонок вы интересовались им куда больше, чем соревнованиями.

— Ах, этот Филип! Но ведь мы с ним едва знакомы… хотя он, как сын бриллиантового магната, конечно, представляет интерес.

Тиффани помолчала, вспоминая, что на берегу реки Рэйф находился в обществе родственников Филипа.

— А что вы знаете о семье Брайтов? — спросила она.

— Не больше, чем другие, лишь то, что известно официально.

— Расскажите о них, — потребовала Тиффани. Рэйф задумчиво посмотрел на нее. — Пожалуйста, — торопливо добавила она с самой очаровательней улыбкой.

— Многие говорят, что история жизни Мэтью Брайта напоминает легенду о бедном оборвыше, ставшем богачом, — начал Рэйф. — Но это не совсем так. Хотя в начале своей карьеры Брайт действительно был беден. Тут сработала наша система первородства: дед Мэтью имел графский титул, но сам Мэтью был младшим сыном младшего сына и, конечно, никаких денег в наследство получить не мог. Затем случился какой-то скандал с дочерью некоего герцога, который счел Мэтью недостойным ее руки, и Мэтью, отправился на поиски сокровищ.

— И встретил моего отца.

— Совершенно верно. Сотрудничая, Корт и Брайт создали себе огромные состояния. Но самое замечательное заключалась в том, что Мэтью, вернувшись домой, женился на младшей дочери того самого герцога — и вряд ли хоть кто-нибудь из присутствовавших забудет эту свадьбу и бриллианты, которые Мэтью преподнес леди Энн.

Глаза Тиффани сияли. Какой великолепный финал! Удивительный человек этот Мэтью Брайт! Однако пора вернуться к делам.

— Сотрудничество Корта и Брайта… — медленно повторила она. — Уж очень неравное это было сотрудничество, если оно оставило «Брайт Даймондс» 30 процентов акций в «Даймонд Компани», в то время как я имею всего 15 процентов! Они из-за чего-то поссорились… и мой отец вернулся домой, оставив Мэтью все поле деятельности.

Ее губы презрительно скривились. Порицая отца за слабость, Тиффани была уверена, что уж она-то ни за что бы не отступила — оказавшись в подобной ситуации, она сохранила бы свои позиции, заставив бежать соперника.

— Вы не знаете, из-за чего они поссорились? — спросила Тиффани.

Рэйф покачал головой.

— Мне неприятно говорить это вам, но имя Джона Корта неизвестно в Лондоне.

— Когда-нибудь Лондон узнает мое имя!

— Без сомнения, — согласился Рэйф. — Будем надеяться, что обстоятельства, которые приведут вас к известности, не будут слишком печальными.

За этими словами последовала пауза, во время которой Тиффани старалась подавить вспышку раздражения, вызванную его очередным уколом. Наконец, ей это удалось.

— Мэтью Брайт вернулся в Лондон уже после создания «Даймонд Компани»?

— Да, и в девяностые годы он стал очень могущественным бриллиантовым магнатом. После смерти первой жены он имел связь с принцессой из одной экзотической страны, но в конце концов женился на гувернантке дочери.

— О нет, он не должен был так поступать!

— Почему же?

— Это слишком сентиментально. Слишком… слишком обыденно, слишком предсказуемо и… ну, вы понимаете, слишком сусально, словно подарок в яркой обертке, перевязанный розовой ленточкой.

— Вам не нравятся счастливые концы?

Она поколебалась.

— Да нет, но это скучный конец. Лучше бы он остался с принцессой.

Упоминание о принцессе навело ее на мысли о матери, и она чуть было не принялась расспрашивать Рэйфа, не знал ли он женщину по имени Алида. Но воспоминание о скепсисе, с которым Филип отнесся к этой истории, остановило Тиффани.

— А что вы знаете о матери Филипа?

Рэйф отметил, что она сказала «мать Филипа», а не «леди Энн» или «жена сэра Мэтью». Видимо, Тиффани знакома с этим молодым человеком гораздо ближе, чем хочет показать. Описав внешность Энн, он добавил:

— Она была нежной и слабой, совсем не похожей на своих сестер… или на племянницу, — последнее было сказано как бы про себя.

— Джулию?

— Откуда вы знаете о Джулии? — он был скорее удивлен, чем растерян.

Но Тиффани лишь улыбнулась и покачала головой, не желая повторять сплетни леди Нетертон. Со стола убрали и они вновь остались вдвоем. Рэйф поигрывал бокалом бренди. Красивые у него руки, решила Тиффани, немного разомлевшая от еды и вина.

Она вспомнила свои ощущения при его кратком прикосновении к ней, когда он целовал ей руку. Тиффани внимательно наблюдала за движениями его длинных пальцев, представляя, как они скользят по ее коже, ласкают ее, не пропуская ни одного изгиба ее тела, ни одного сантиметра… Что-то в ее животе сжалось в тугой узел. Тиффани торопливо встала.

— Возьмите сигару. Мне нравится табачный дым.

— Благодарю.

Он поставил бокал и взял из предложенной ею коробки сигару. К ее разочарованию, при этом он не коснулся ее руки.

— Вы и правда не возражаете против курения?

— Я часто думаю, не попробовать ли мне самой, — она поставила коробку на стол и, вынув из ведерка со льдом бутылку, наполнила свой бокал шампанским.

— Я бы не советовал, но у меня такое чувство, что вы все равно сделаете по-своему.

Подчеркнуто независимое поведение Тиффани зачастую вызывало у Рэйфа восхищение и в то же время слегка раздражало; слишком уж далеко она в нем заходила. Если ей хочется шампанского, он предпочел бы налить ей сам. В ее манерах и поступках было нечто оскорбительное для мужчины. Тиффани была из тех женщин, что способны относиться к представителям противоположного пола как к никчемным, беспомощным существам. Однако видя перед собой ее великолепную фигуру в облегающем черном платье, ощущая призывный взгляд ее чудесных глаз, Рэйф временами чувствовал, что теряет голову.

— Итак, чем вы были заняты последнее время, капитан? Как вы проводите свои дни, если, конечно, не считать занятий любовью с леди Джулией?

«Вот стерва!», чуть не вырвалось у Рэйфа, но он моментально прикусил язык. Имея дело с Тиффани, невозможно было предугадать, что она скажет или сделает в следующий момент. Немного поразмыслив, он нашел этому объяснение: Тиффани Корт была непредсказуема, потому что обладала внешностью красивой женщины при уме и манерах, подобающих мужчине.

— Я человек праздный, — равнодушно ответил он. — Как вы справедливо предположили, я много времени провожу в постели.

— А как вы зарабатываете на жизнь?

— Никак. Я имею скромную, но, учитывая мои ограниченные потребности, достаточную ренту. И какое, черт побери, это имеет значение?

Тиффани пропустила вопрос мимо ушей.

— Вы типичный английский джентльмен, так что ваш доход, без всякого сомнения, имеет отношение к земельной собственности. И каковы ваши перспективы, капитан? Загородный дом, ферма, арендаторы и ежегодные светские сезоны в Лондоне?

Он молча стиснул зубы с такой силой, что его лицо побледнело.

— Может быть, у вас есть желание посвятить себя какой-нибудь великой цели? — мягко спросила она.

— Нет, хотя мог бы, если бы меня не старались так энергично к этой цели направить, — Рэйф отвечал рассеянно, потому что воспоминание о Джулии, наложившись на энергичные манеры Тиффани, помогло ему совершить открытие. В Ньюпорте Тиффани кого-то ему очень напоминала и теперь он понял кого: Джулию. Удивительное сходство обнаруживалось в их резких манерах, в наклонах головы.

— Если помните, в записке говорилось, что у меня есть к вам предложение, — Тиффани кратко изложила свой план по новой огранке старинных драгоценностей.

Рэйф слушал вежливо, но с заметным недоумением:

— Замечательно, моя дорогая! Я уверен, ваш план будет иметь успех и увеличит ваше и без того огромное состояние. Но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне.

— Я могу присматривать за американской стороной предприятия, но мне нужен кто-нибудь в качестве моего представителя в Англии — в частности, для приобретения старинных украшений. Я буду выплачивать вам определенную сумму плюс проценты от прибыли.

— Представитель… проценты… мне? — Рэйф был ошеломлен.

— О Боже, неужели я так шокировала вас, капитан? Значит, ваше благородное происхождение не позволяет вам пачкать руки о презренный металл? Вы предпочитаете иметь дело с товаром, полученным через третьи руки, при посредничестве управляющего или дворецкого?

Именно так Рэйф всегда и поступал, но он был способен признать, что в ее глазах выглядит глупым снобом. Он встал и поклонился.

— Покорно прошу меня простить, мисс Корт. Я как-то не сообразил, что все, что подходит вам, должно подходить и мне.

— Бриллианты это не торговля, капитан Деверилл. Имея дело с бриллиантами, становишься причастным к удивительному и прекрасному миру, который, как хорошо обработанный камень, блистает множеством граней — восторг, сила, романтика, богатство далеких земель и красота, созданная другими народами и цивилизациями.

Рэйфу не было дела до подобных аргументов, но ее искренность подкупала. Она тем временем продолжала:

— Вам не нравится это предложение, вы даже сочли его оскорбительным. Но в вас есть все необходимое для такой работы. К тому же, вы занимались торговыми операциями тогда, на своей ужасной яхте в Карибском море, и делали это ради денег.

— Это совсем другое дело.

— Чем же оно отличается от того, что предлагаю я? Тем, что вы были далеко от дома, где никто бы вас не узнал?

Тиффани поднялась, подошла вплотную к нему и доверительно коснулась его руки.

— Что я должна сделать, чтобы вы согласились? — мягко спросила она.

Рэйф смотрел на ее прекрасное лицо, ее нежно приоткрытые розовые губы, ослепительную кожу и высокую грудь, и видел приглашение в удивительных фиалковых глазах. Он отступил назад, убрав руки за спину.

— Вам не следует в одиночестве принимать мужчин в своей комнате и задавать им такие вопросы. Когда-нибудь один из них может воспользоваться вашей кажущейся… готовностью.

— Может быть, именно поэтому я вас и пригласила, — быстро ответила Тиффани и ее вдруг охватил испуг от сознания того, что это, должно быть, правда.

А Рэйф снова видел в ней только испорченную девчонку, которая затеяла игру, значения которой не понимает, а о возможных последствиях не имеет представления. И он снова разозлился.

— Бог мой, да тебя следует проучить! — грубо сказал он и, притянув ее к себе, впился в ее рот губами.

Он хотел напугать Тиффани, заставить ее биться в его объятиях, кричать, сопротивляться изо всех сил. Но ничего этого Тиффани Корт не сделала. Она обвила его шею руками и ответила на поцелуй жарко и жадно. И короткий, жестокий, но полезный урок, который он намеревался дать ей, обернулся долгими объятиями, в которых они, изнывая от желания, не осознавали уже ничего, кроме своей плоти, губ, языков… Наконец они опомнились и, дрожа от взаимной страсти, отпрянули друг от друга.

— Мое предложение остается в силе, капитан, — переведя дух наконец произнесла Тиффани.

Он чуть было не спросил «какое именно?», но промолчал, потому что отныне уже не считал себя неуязвимым перед ее чарами. По крайней мере, решил он, теперь понятно, почему Тиффани путешествует в одиночку — она не нуждается в защите, это других необходимо оберегать от нее!

— Премного благодарен, — церемонно ответил он, — но мне это вряд ли подойдет.

— У вас будет время подумать. Не забывайте, что это может быть выгодно не только мне, но и вам, — ответила она, уже полностью овладев собой. Это произошло автоматически, как только разговор вернулся к бизнесу.

— Моя беда, мисс Корт, заключается в том, что каждый раз, когда я пытаюсь воспринимать вас как добрую фею, вы тут же превращаетесь в злую ведьму.

Он взял ее руку и поднес к губам.

— Благодарю вас за замечательный обед и за еще более интересный вечер, — и Рэйф вышел из комнаты.

Тиффани не двинулась с места, глаза ее расширились от негодования. Обида и усталость переполняли ее, она напоминала выдохшееся шампанское. Опять! Уже второй раз этот невыносимый человек встал и ушел от нее! Чувство поражения было прямо-таки удушающим. Чего же она в действительности от него ждала? Ничего, гордо ответила она сама себе, абсолютно ничего. Она на самом деле ничего от него не хочет. Просто он подходящий человек, который мог бы приобрести для нее у древних матрон парочку старинных украшений. Только и всего. Но в глубине души она знала, что не смогла бы противиться ему, и была немного рада, что он ушел, потому что по-прежнему боялась беременности. Но злость оттого, что он не попытался ее соблазнить, была куда сильнее радости.


Рэйф вернулся в дом Эмблсайдов на Беркли-сквер. Он крайне редко возвращался домой так рано, и его мать не преминула перехватить его в холле. Неохотно он последовал за ней в гостиную, налил, исполняя скучные сыновние обязанности, два бокала вина, и уселся в ожидании неминуемой лекции.

Для Шарлотты Эмблсайд Рэйф был воплощением того, каким каждая мать хочет видеть своего сына — высокий, красивый, умный, идеальный джентльмен и, что еще важнее, добр по отношению к матери. Им все восхищались, и Шарлотта привыкла принимать поздравления по поводу сына или — такое тоже бывало — сталкиваться с завистью к ее удаче. Но так продолжалось до тех пор, пока Рэйф носил кавалерийскую форму. Теперь же комплименты сменились слухами, причем самыми злобными. Расстроенная отказом Рэйфа объяснить свой уход из армии, Шарлотта направила свою печаль в русло ревности по отношению к Джулии Фортескью, на которую и свалила вину за его отступление с прямого и ясного пути. Это было ужасно несправедливо по отношению к Джулии, которая, хоть и старалась изо всех сил удержать Рэйфа в своей постели, развила бурную деятельность, пытаясь вернуть его на стезю общественного служения. Однако Шарлотта хотела быть единственной женщиной в жизни Рэйфа. Бывали минуты, когда она с ужасом думала о его возможной женитьбе, которая отодвинет мать на задний план! Но потом она рассудила, что жена быстрее, чем мать сумеет образумить Рэйфа. К тому же, невесту Шарлотта намеревалась выбрать сама. Она прочесала всю страну в поисках подходящей девушки, не переставая сожалеть, что Миранда Брайт не может быть в числе соискательниц. Девочка была слишком юной, хотя, конечно, разница в возрасте не была непреодолимым препятствиям. К тому же Миранда глухая, а по мнению Шарлотты, только самая лучшая девушка была достойна ее любимого сына.

— В субботу мы даем обед, объявила она. — И я буду очень благодарна, если ты будешь на нем присутствовать.

— Хорошо.

О Господи, еще одна предполагаемая невеста!

— На обеде будет мисс Палмер.

— Вот как, — он не смог скрыть сарказм. — И кто такая эта мисс Палмер?

— Но, Рэйф, за последние недели я не раз говорила о ней. Как бы я хотела, чтобы ты прислушивался к моим словам! Она богатая наследница, сирота и живет в семье своего дяди. Он ее опекун. Ее наследство включает в себя городской дом и замечательное поместье в десяти милях от Эмблсайда — ты будешь поблизости от нас и…

— … и ты желаешь, чтобы я нашел путь к ее сердцу и состоянию. За обедом ты усадишь меня рядом с ней, присутствующие, прекрасно понимая твои намерения, начнут украдкой переглядываться… В общем, все это будет происходить с тем же изяществом и деликатностью, с которой жеребец покрывает кобылу.

— Рэйф!

— Но принцип один и тот же, мама, так что не надо смотреть на меня с таким возмущением. А не вызвано ли возобновление кампании тем фактом, что мой брат и его жена производят на свет одних девочек? Но ведь будущая леди Эмблсайд опять беременна, так что будущее нашего родового имени может и не зависеть от меня и моего гипотетического наследника.

— Рэйф, я хочу, чтобы ты обещал мне…

— Я приду на твой прием, мама, — ответил он, вставая, — и буду вежлив с мисс Палмер. Но я не могу дать никаких обещаний.

Его холодность словно нож терзала сердце бедной Шарлотты, боль лишила ее последней способности защищаться и вынудила признать, что она любит Рэйфа больше других своих детей… и, конечно, больше, чем мужа. Ей казалось, что с некоторых пор между ними выросла невидимая стена, которая отдалила ее от сына и нарушила их былую близость. Отчаяние и тщетная надежда, что звук ее голоса поколеблет невидимую преграду, продиктовало ей гневный ответ.

— Если ты вскоре не женишься, ты обязательно попадешь в серьезную неприятность из-за женщины, — выкрикнула она. — Я уверена, что Джулия Фортескью может быть очень опасна, если ее сильно разозлить. А я не сомневаюсь, что за тобой охотится множество других подобных ей женщин. Предупреждаю, если ты обрушишь на наши головы скандал, не ищи у меня утешения!

— Ни при каких обстоятельствах, мама, я не заставлю тебя разрываться между мной и преданностью семье и долгу, — он вышел из комнаты, а Шарлотта залилась слезами. Эта сцена расстроила ее куда сильнее, чем, бывало, любовные огорчения.

Наверху Рэйф рухнул одетым на кровать, сложил руки на затылке и уставился в потолок. Ему следовало бы чувствовать раскаяние из-за того, что он обидел мать, но он оставался бесстрастен. Точно так же он уже давно был не в силах получить удовольствие хоть от чего-либо. Его охватила печаль, хандра. Его бесцельная жизнь была тоскливой и мучительной, и не было сил, чтобы что-то изменить. Но сегодня, в обществе Тиффани Корт, он испытал несколько приятных минут. Он вспомнил данное ею описание его предполагаемого будущего: дом в сельской местности, фермы, арендаторы и ежегодные сезоны в городе. Была ли она права? Неужели это все, что он может дать мисс Палмер и ее бесчисленным потомкам? Неожиданно Рэйф ощутил зависть к старшему брату, который вел жизнь, полную достатка и удовольствий. Должно быть, гораздо легче быть старшим сыном, наследником, чье будущее известно, а финансовое состояние надежно. Младшие сыновья обладают большей свободой выбора, но ирония судьбы в том и заключается, что на самом деле выбор этот весьма ограничен.

Счастливчик Мэтью, вновь подумал Рэйф, алмазы разрешили все его проблемы, но увы, времена новых крупных открытий миновали. К тому же Рэйф сильно сомневался в своей способности использовать людей и обстоятельства для достижения успеха так, как это делал Мэтью.

Неожиданно Рэйфа охватила тоска по «Корсар» у» и свободной, вольной жизни на море. Ему надо было бы продать яхту; хотя у него и не было долгов, его доходы почти не превышали расходы, а «Корсар» стоил ему немалых затрат. Лишь на прошлой неделе он получил письмо от сержанта с просьбой денег на новые паруса. Да, яхту следует продать, но он не в силах заставить себя сделать это. И он не знал, что тому виной: упрямство, глупость или нелепая чувствительность. «Корсар» был калиткой ведущей к свободе, и ее следовало всегда держать открытой.

Рэйф поднялся и подошел к окну. Может быть, ему стоит подумать о женитьбе. Возможно, его жизнь приобретет смысл, когда в ней появятся обязанности и ответственность. В этом случае придется всерьез рассмотреть достоинства мисс Палмер.

Но он может заняться и старыми драгоценностями — хотя будь он проклят, если примет за это деньги, — ведь это даст ему возможность вновь встретиться с Тиффани Корт.

Глава девятая

Тиффани провела несколько дней в Амстердаме, в ювелирной мастерской Ашеров, обсуждая размеры и форму драгоценностей, подходящих для ее проекта. Она выслушивала советы и открыла для себя много нового в области обработки алмазов. Она испытывала огромное уважение к этим гранильщикам, потому что именно здесь, в Нидерландах, мастера пятнадцатого века освоили геометрическую огранку камней, которая полностью выявляет в бриллианте его красоту и сияние.

Затем она отправилась в Париж. Мысли о встрече с Филипом вызывали в ней непонятное напряжение, и почему-то вдруг ее стало тревожить, не пострадали ли их отношения за время длительной разлуки.

Она решила встретиться с ним в фойе отеля, прекрасно зная, что при публичной встрече легче будет скрыть любое напряжение или неловкость, если что-то между ними пойдет не так. Но никакой неловкости не было. Филип был таким же красивым, обаятельным и дружелюбным, как и раньше. Тиффани даже решила, что ощущение уюта, которое она испытывала в его обществе, стало еще ощутимее после встречи с Рэйфом Девериллом, оставившей неприятный осадок. В тот миг, когда она взглянула в смеющееся лицо Филипа, все воспоминания о бизнесе, кузене, отце и отвратительных английских джентльменах исчезли. На сердце у нее стало легко, она была счастлива, а мир наполнился солнцем, радостью и красотой.

— Я так рада, что ты пришел, — заявила она и взяла его за руку, собираясь предложить побродить вместе по Парижу. Ей стало ясно, несмотря на все свои сомнения, подсознательно она всегда была уверена, что он приедет. — Трудно было вырваться?

— Не так трудно, как я полагал. Слава Богу, экзамены позади, а чтобы уломать отца, я проявил интерес к семейному бизнесу. Странно даже, он почти напоминал человека. Если бы я не знал его слишком хорошо, я мог бы подумать, что он обрадовался.

Филип замедлил шаг и уставился на девушку.

— Боже, Тиффани, да понимаешь ли ты, что я закончил Оксфорд, что учеба позади и что я наконец-то свободен? Впрочем нет, ты ведь не училась в школе и представления не имеешь, что это такое.

— Не знаю, как насчет всего остального, а уж что такое личная свобода, это я хорошо понимаю, — пылко ответила Тиффани. — Но это же чудесно, Филип! Теперь мы можем чаще встречаться, если ты, конечно, этого хочешь, — ее фиалковые глаза смеялись.

Он схватил ее за руку.

— Ты же не можешь в этом сомневаться! — белые зубы засверкали, когда он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Жизнь была прекрасна, ведь этим июньским полднем он шел по Парижу с самой красивой девушкой в мире, в то время как сэр Мэтью Брайт остался по ту сторону Ла-Манша.

— Ты не встретишь тут своих знакомых? Нам не надо соблюдать осторожность? — спросила Тиффани, когда они сели за столик в кафе, которое располагалось прямо на тротуаре.

Филип пожал плечами.

— Насколько я знаю, никого из моих друзей в Париже сейчас нет, а отец пробудет в Лондоне до конца сезона. А как насчет тебя?

— Меня могут и узнать, — и Тиффани шаловливо пригнула голову. — Думаю, мне стоит держаться подальше от людных мест.

— Все твой рост, — важно заявил Филип. — Это из-за него тебя заметишь в любой толпе.

Тиффани рассмеялась, притворяясь в то же время сердитой.

— Нам лучше обходить шикарные заведения. Мы могли бы пойти на Монмартр. Пара часов, проведенных в кафе в обществе тамошних художников, доставит нам уйму удовольствия.

— Как хочешь.

Он проявлял странное равнодушие к любым планам. Развалившись на стуле, элегантно положив ногу на ногу, он был неправдоподобно красив и удивительно удачно вписывался в здешнее окружение. Филип не выглядел как повеса — он был еще слишком молод для этого, — скорее, он казался вечным студентом: в спортивной куртке и шелковом галстуке, веселый, ищущий удовольствия и неизменно молодой.

— Надеюсь, ты не обиделся, что я послала тебе деньги на дорогу и отель, — заметила она.

— Конечно, нет! Я жутко благодарен тебе. С чего мне обижаться?

— Ну, я думала… — какой-то неясный голос нашептывал ей, что для мужчины должно быть оскорбительно, если женщина так открыто дает ему деньги. Вот жениться ради денег — это другое дело.

— А почему ты их послала? Почему решила, что они мне нужны? — его тон был вполне обычным, но выражение лица показалось ей более настороженным, чем раньше.

— Я вспомнила наш давний разговор, медленно ответила она, — помнишь, около вашего загородного дома, когда мы еще были детьми? Ты говорил тогда, что твой отец не посылает тебе в школу ни гроша, вот я и решила, что он скуповат.

— С годами мое финансовое положение немного улучшилось. Думаю, это влияние моей мачехи — она все время старается подкупить меня. Было очень великодушно с твоей стороны выслать мне денег, но в этот раз я смог бы обойтись без твоей поддержки — папочка был до того сражен моим интересом к бриллиантам, что против своего обыкновения расщедрился.

— Замечательно. — Но тогда уж и вовсе было странно, что он не предложил вернуть высланные ему деньги. И Тиффани отметила, что если в денежных вопросах Филип может быть так небрежен, за ним придется внимательно приглядывать. — Значит, ты сможешь отправиться со мной на гонки?

— Гонки?

— Ну, на Большой кубок Франции, — нетерпеливо пояснила она. — Боже мой, я думала, что время и место этого события должны навеки запечатлеться в твой душе.

— Конечно, я просто не смел надеяться… — он наклонился через стол, схватил ее руку и стал покрывать ладонь, пальцы и запястье поцелуями. — Ты замечательная — красивая, волнующая, умная, интересующаяся автомобилями и… — он подмигнул, — богатая!

— Тогда договорились. Перед тем, как отправиться в Ле-Ман, мы три дня проведем в Париже. Наша первая цель этот шарлатан Лемуан, утверждающий, что умеет делать бриллианты.

Тиффани с серьезным видом взглянула на Филипа.

— Ты ведь тоже считаешь, что он шарлатан, верно?

— Понятия не имею, — легкомысленно рассмеялся тот. — Да и какое это имеет значение?

— Имеет, — твердо объявила Тиффани. — Мы должны знать наверняка.

— Но подумай, если его открытие окажется правдой, как известие об этом подействует на наших почтенных родителей! Их удар хватит!

— Я думаю не об этом, — строго ответила Тиффани, а о том, какое влияние окажет его открытие на алмазную промышленность и наше будущее.

— Ладно, но это не к спеху, — легко ответил он. — Пойдем полюбуемся Парижем, а уж потом будем беспокоиться о судьбе алмазной промышленности.

— Нет. — Тиффани встала. — Дело прежде всего. Завтра утром мы отправимся к Лемуану.

— Разве ты не хочешь пробежаться по магазинам? Я думал, женщины с ума сходят по парижской моде и покупают здесь горы тряпок.

— Только те женщины, которым нечем заняться. Лично я „считаю беготню по магазинам скучным и отвлекающим от дел занятием, и к тому же у меня столько нарядов, что при желании я могла бы открыть магазин.

Филип было вздохнул, однако Тиффани в своем шелковом фиолетовом платье была так прекрасна, что вскоре к нему вернулось его радостное настроение.

— Ну и замечательно, пусть будет, как ты хочешь! Дело так дело, но сегодня Париж к нашим услугам.


— Конечно, утверждения, что алмазы можно создать в лаборатории не новы, — рассуждала Тиффани следующим утром, когда они шагали к зданию склада, где Лемуан проводил свои опыты. — И что особенно удивительно, все возмутители спокойствия — за одним единственным исключением — были французами.

— Как много знает эта маленькая девочка!..

Тиффани уловила в его голосе интонацию, которая вовсе не была хвалебной.

— Именно ты сказал мне, что интеллект и знания — это в моем стиле.

— Говорил, и это действительно так.

— Тогда почему…

Тиффани запнулась на середине фразы и оканчивать свой вопрос не стала. В его отношении к ней было какое-то противоречие, непоследовательность, что казалось ей довольно странным. Может быть, Филип предпочитает, чтобы она проявила свои деловые качества где-нибудь в другом месте, а с ним вела себя как хорошенькая девушка, жаждущая удовольствий? Но для меня бизнес и есть удовольствие размышляла она, но петом нашла правильный ответ — просто Филипу бриллианты совсем неинтересны.

— Лавуазье доказал, что алмаз есть не что иное, как кристаллический углерод, продолжала она. — Эксперименты по его получению проводили французские физики, но в 1880 году алмазы на основе древесного угля синтезировал какой-то шотландец.

— Это был Джеймс Хэнней, и он чуть было не взлетел на воздух в ходе опыта.

Тот факт, что Филип знал о деле больше, чем утверждал, не прошел мимо внимания Тиффани, но она продолжала:

— И все же он создал алмазы, правда, микроскопические, но они были признаны настоящими. А затем через несколько лет об успехе в этой области объявил Анри Муассан.

— Его утверждение было проверено?

— Полагаю, что да. Муассан был выдвинут на Нобелевскую премию по химии, да и вообще у него незапятнанная репутация. Но, к счастью, его алмазы оказались слишком дорогими — гораздо дешевле копаться в синей земле Кимберли! Лемуан работал у Муассана инженером и считается, что он улучшил технологию своего работодателя. Ну что ж, скоро мы все узнаем — я распорядилась о полной демонстрации опыта.

Лаборатория Лемуана размещалась в подвале склада. Тиффани, не обращая внимания на жалкую обстановку и экспансивные приветствия француза, сосредоточила все внимание на электрической печи, в которой он якобы создавал драгоценные камни. У нее было сильное подозрение, что она знает причину его радушия — они с Филипом были молоды, красивы и неопытны, всего-навсего дети удачливых отцов; если этот человек мошенник, нет ничего удивительного, что он счел, что их будет легко обмануть. Тиффани не пыталась развеять его заблуждение. Она согласилась с предупреждением хозяина, что секрет получения алмаза он никому не открывает, но внимательно наблюдала за каждым его движением. Очевидно, решила она, сущность процесса заключалась в том, чтобы нагреть порошковый углерод до необыкновенно высокой температуры, но возможно, использовались и какие-то неизвестные добавки. Инженер повернулся к ней спиной, и она не могла уследить за тем, что делают его руки.

Наконец, Лемуан вытащил из печи камень — настоящий или фальшивый — и заявил, что это и есть результат его опыта.

Тиффани внимательно рассмотрела камень, после того как его охладили в холодной воде, и заявила, что это настоящий алмаз. Филип согласно кивал, а Тиффани недоверчиво слушала, как Лемуан рассказывает, что получил финансовую поддержку от Юлиуса Вернера, партнера Альфреда Бейта, и поэтому собирается перенести свои опыты на фабрику в Пиренеях.

На улице Тиффани схватила Филипа и закружилась с ним в вальсе.

— Слава Богу! — воскликнула она. — Он мошенник! Я это знаю, правда доказать не могу; сейчас, во всяком случае.

— Но как же он обманул Юлиуса Вернера?

— Кто его знает… Но это неважно, главное, что мы спасены.

Филип с любопытством взглянул на девушку.

— Почему ты так уверена?

— Чувствую, — медленно ответила она. — Весь опыт был фальшивым. Я все думала, что у него есть тайный ингредиент, но теперь уверена, что он просто подложил в печь настоящий алмаз в тот момент, когда повернулся к нам спиной. Этот камень очень подозрителен — он слишком напоминает южноафриканский.

— Что ты хочешь сказать? — в изумлении спросил Филип.

— Вид камня выдает его происхождение. Опытный эксперт смог бы даже назвать шахту, где он добыт.

— Бог мой! И ты тоже можешь сказать, откуда этот камень?

Тиффани с сожалением покачала головой.

— У меня нет таких знаний. Но есть люди, обладающие ими, и я намерена организован в их присутствии повторную демонстрацию опыта.

— Нет, не надо!

— Но почему? Мы должны раз и навсегда пресечь все слухи и вывести мошенника на чистую воду.

— Но Тиффани, — умоляюще произнес он, — подумай, как будут мучиться наши отцы, пока не узнают правду. Почему бы не продлить немного их страдания?

Конечно, все, что касается алмазов, Филипа волнует мало, но не настолько же он безразличен, чтобы пренебречь интересами всей отрасли ради удовольствия слегка насолить отцу? Она не разделяла его отношения к ее любимому делу. Вчера Тиффани решила не обращать внимания на его равнодушие к предмету семейного бизнеса — в конце концов ее конечной целью было держать Филипа от него подальше. Но станет ли она играть в игру, которую тот предложил? Хочет ли она заставить мучиться своего отца? Если Филип не выносил Мэтью, то она вовсе не ненавидела Джона Корта. Однако она манипулировала им на каждом шагу, и его постоянные уступки уже давно не вызывали у нее никаких чувств, кроме презрения.

— Думаю, большого вреда не принесет, — нехотя согласилась она, — если мы поначалу станем выражать некоторое беспокойство по поводу достижений Лемуана. Но я отказываюсь притворяться и разыгрывать из себя дурочку, если все откроется! И я оставляю за собой право сказать правду, если его деятельность окажет отрицательное воздействие на отрасль. — Она взяла Филипа за руку, охваченная волной легкости и эйфории, как только все сомнения были разрешены. — А теперь с делами покончено до самых гонок. Давай веселиться!

Оставшиеся дни они провели в праздности. Словно в прошлом году в Оксфорде, они бродили по берегу Сены и по Булонскому лесу, но как она и предполагала, лучше всего им было на Монмартре. Ей стало очень весело, когда Филип настоял, чтобы они зашли в кафе д’Оркур: он объяснил это тем, что первая часть его полной фамилии — Харкорт-Брайт — по-французски читается как название этого заведения. Когда они сидели в кафе, к ним подошла собака, выпрашивающая подачку. Тиффани бросила ей несколько кусочков и потрепала по голове, но Филип не был столь гостеприимен.

— Ты не любишь собак? — спросила она.

— Не то чтобы не люблю. Просто это датский дог, а я их терпеть не могу.

— Почему?

— У моей сестры такой же, и ходит за ней, как тень.

— Значит, ты не любишь сестру? А почему — из-за того, что она любимица отца?

— Конечно, нет. — Причина была именно в этом, и оба прекрасно это знали, но Филип хотел, чтобы его отношение к сестре выглядело оправданным. — Дело в том, каким способом Миранда завоевала такую привязанность, в ее самодовольстве и чувстве превосходства… — тут Филип улыбнулся, чтобы Тиффани не решила, что он жалеет себя, и продолжил: — Это несколько раздражает. К счастью, я ее редко вижу.

Тиффани лучше других знала, что в отношении отцов к любимым дочерям чаще всего отсутствует объективность и разум, и сейчас она была искренне расстроена из-за Филипа, так как понимала, насколько он одинок.

— Тогда мне тоже не нравится Миранда. Все, что расстраивает тебя, расстраивает и меня. Ведь мы… друзья.

Она замолчала, и их глаза, встретившись, без слов сказали им то, что не было произнесено вслух. Из их отношений ушла невинность. И все же они пока сопротивлялись волшебству любви. Они оба осознавали, что их влечет друг к другу физическая красота и одинаковый образ мыслей, а острый ум Тиффани еще и просчитывал финансовые и стратегические преимущества объединения. Филип взял ее руку и поцеловал. Он делал так и раньше, но этот поцелуй был совсем другой, его губы были страстными и горячими, вызывая у Тиффани самые восхитительные ощущения и пробуждая неясные желания.

Тиффани не знала, смеяться ли ей от облегчения или вопить от ярости, когда их отвлек появившийся владелец собаки. Это был молодой американец и, бросив быстрый взгляд на Филипа, Тиффани пригласила молодого человека подсесть к ним. Она с интересом слушала его рассказ о своей безденежной жизни в мансарде на Монмартре.

— Собака ест больше меня, — сказал он, потрепав собачьи уши. — Я питаюсь хлебом, а он требует еду из лучших ресторанов.

И на что же вы живете? — спросила Тиффани, вспомнив Джерарда и его копии с картин старых мастеров.

— Портреты. В основном я делаю карандашные рисунки богатых американских туристов, — его кривоватая улыбка была обаятельной и оптимистичной.

— А меня ты можешь нарисовать?

Выполненный тут же рисунок оказался удивительно хорош, особенно учитывая скорость, с которой он был выполнен. Тиффани думала, что Филип купит его, но он такого намерения не выказал, и она сама щедро заплатила художнику.

— Этого тебе хватит на год, но поделись, пожалуйста, с собакой!

Пока потрясенный художник бормотал слова благодарности, Тиффани подписала свой портрет, поставила дату и подала Филипу.

— Пусть он напоминает тебе обо мне.

Затем она потащила всю компанию, включая и собаку, на ужин с омарами и шампанским. Можно было подумать, что она боится оставаться наедине с Филипом, но вечером, когда он проводил ее до номера отеля, этого уже невозможно было избежать. Вместо того чтобы оставить ее у двери, Филип быстро вошел за ней в темную комнату, обнял и прильнул к ее губам. Этот поцелуй заставил Тиффани замереть от восторга и желать большего, но Филип с восклицанием, которое можно было принять за извинение, выскочил из комнаты.

Именно в те мгновения, когда она впитывала его поцелуй, а его руки обнимали ее, Тиффани решила, что выйдет замуж за Филипа. Ей по-прежнему была чужда романтика и она еще верила, что чувствительность и муки любви не для нее, но планируя свое будущее, Тиффани знала, что Филип Брайт именно тот мужчина, о котором она мечтала. Он будет и другом и любовником. А все, что она испытывала к Рэйфу Девериллу, не более, чем похоть. К тому же, не Рэйфу предстояло унаследовать бриллиантовую компанию.

А Филип спешил в отель, чтобы снять проститутку. Как и многие другие до него, он выбрал девушку, как можно более похожую на предмет его страсти — самую высокую и черноволосую, которую только мог найти, и попытался представить, что это — Тиффани. Филип убежал от Тиффани так внезапно, потому что, оставшись, он совершил бы недопустимое — соблазнил невинную девушку своего круга. Даже ему не хватало смелости нарушить это правило.

Проститутка оказалась миленькой, и любовь с ней доставила ему удовольствие, но ему всегда везло в таких приключениях, начиная с самого первого раза, когда в искусство любви его посвятила жена-актриса его кузена Чарльза. Да, тогда все было замечательно, просто удивительно, но он никогда не смешивал секс с любовью, хотя и полагал, что это нечто близкое.

Но теперь он уже не был в этом уверен. Его охватила жажда по великолепному телу Тиффани, сжигающая мечта обладать ею, но для него она была не просто красивая и богатая девушка, а нечто гораздо большее. У Филипа было много красивых и богатых женщин, но в этот вечер ему казалось, что Тиффани совсем особенная, и в нем зажглась слабая надежда, что его мечта о настоящей семье может осуществиться.

Вернувшись в свою комнату, он осторожно разгладил портрет Тиффани и поставил его так, чтобы на него можно было смотреть, лежа в постели. Он часто бросал взгляд на подарок, пока перед тем, как лечь спать, укладывал свой чемодан для поездки на гонки.


В шесть утра 26 июня Тиффани и Филип сидели на трибуне, глядя на замкнутую петлю трассы, построенной неподалеку от Ле-Мана. Тиффани с некоторой тревогой огляделась по сторонам, но, не найдя в толпе знакомых лиц, вздохнула с облегчением. Тем не менее, она опустила на лицо вуаль, словно для того, чтобы защитить лицо от солнца и пыли, а на самом деле, чтобы не быть узнанной; в конце концов не было ничего невозможного в том, что сюда явится кто-нибудь из Вандербильтов. Но подобные соображения не приходили в голову Филипу. Он был полностью поглощен гонками, впитывая атмосферу состязаний и наблюдая, как на старте выстраиваются автомобили.

— Теперь я понимаю, что ты хотел сказать, утверждая, что европейские гонки отличаются от американских, — заметила Тиффани.

— Это настоящее испытание на прочность, — с энтузиазмом ответил Филип. — Сегодня машины должны пройти шесть кругов, еще шесть завтра, это расстояние почти в 770 миль. При этом на некоторых участках гонщики должны соблюдать некоторое ограничение старости, а поломки могут устранять только водитель и его механик, сидящий в машине.

— Как ты думаешь, кто выиграет?

— Француз, — сразу же ответил он, — хотя бы потому, что они выставили двадцать шесть машин, в то время, как немцы всего три, а итальянцы шесть.

Гонки начались, и десятки самых мощных автомобилей лучших европейских марок, каждый с двигателем объемом более двенадцати литров, с яростным рычанием помчались к победе, освещаемые утренними лучами солнца. Филип был полностью захвачен этим зрелищем, но Тиффани обнаружила, что гонки не так уж и интересны, как она предполагала. Она объяснила это тем, что ей не за кого было болеть. Если бы в состязании участвовали американцы или британцы, она могла бы принять чью-то сторону. Но она не видела интереса в том, какой именно европейской стране или какому незнакомому водителю достанется победа.

И все же посещение гонок не было пустой тратой времени, потому что вместо того, чтобы смотреть на автомобили, она могла наблюдать за Филипом. Перемены были просто удивительными. Выражение скуки и лени исчезло с его лица, с каждой минутой он выглядел все увереннее; руки сжались, словно он держал воображаемый руль, ноги с силой давили на невидимые педали. И душой и телом он был там, на трассе. Конечно, ему хотелось, чтобы англичане тоже принимали участие в этих гонках, но сейчас он, забыв о национальной принадлежности людей и машин, полностью растворился в том, что происходило на трассе. Патриотизм, конечно, добавлял остроты переживаниям зрителей — особенно французов и немцев. Однако главным в гонках было другое — сами автомобили, в которых воплотились все новейшие достижения конструкторов.

Однако для Тиффани наибольший интерес представлял тот факт, что Филип избрал для себя именно это поле деятельности; причем избрал самостоятельно, не считаясь с мнением отца, выйдя из его тени. Если они поженятся, Филип займется автомобилями, она будет управлять бриллиантовым бизнесом, а Рэндольф, так и быть, может сохранить свой проклятый банк! Да, увлечение Филипа автомобилями надо только приветствовать.

— Ты собираешься после возвращения домой поговорить с Напье? — спросила она Филипа на следующий день, наблюдая за ходом гонки.

— Не откладывая! — он повернулся к ней, его глаза сияли. — Ходят слухи, что в Англии строится новая великолепная трасса, специально для гонок. В следующем году я мог бы уже принимать участие в состязаниях.

— Тебе придется заплатить за место в команде Напье? — в вопросе не было оскорблений, Тиффани просто прикидывала расходы.

— Да.

— А у тебя уже есть нужная сумма?

— Еще нет, но будет, когда я начну работать в «Брайт Даймондс»!

— А на каких условиях? — Он непонимающе уставился на нее. — Как партнер? — нетерпеливо спросила она. — Или директор? Или клерк по продажам? Твой отец может пожелать, чтобы ты начал карьеру с самого низа, а в таком случае твое жалованье не позволит тебе оплачивать свое увлечение автомобилями.

Филип об этом никогда не задумывался.

— Как партнер, — ответил он, но в его голосе не было уверенности.

Тиффани сомневалась в этом, очень даже сомневалась. И то, что ей удалось узнать о сэре Мэтью, и собственные впечатления от него заставляли ее думать, что вряд ли Филип добьется таких же условий от своего отца, какие она получила от Джона Корта. Однако она удержала свои сомнения при себе из опасения, что такое неравенство только усилит неприязнь Филипа к избалованным дочерям.

— Это хорошо. И к тому же, я всегда буду рада одолжить тебе денег.

Его лицо просияло.

— Честно? Здорово, Тиффани, это и правда здорово!

— А зачем же еще существуют друзья? — легкомысленно спросила она.

— Ты можешь дать их сейчас?

— Конечно, но не прямо сейчас! Уж придется тебе подождать, пока я не схожу в банк. Я не ношу такое количество денег в сумочке и, знаешь ли, не прячу их в ящиках с нижним бельем!

Филип расхохотался, восхищенный ее очаровательной вульгарностью. Он сжал руку Тиффани, наблюдая, как венгр Жиж выиграл для Франции гонки на большом «рено». Двенадцать часов четырнадцать минут, размышлял он, следовательно, скорость была около шестидесяти трех миль в час.

— Тиффани, — проговорил он, — ты само совершенство, просто совершенство.

— Да, — с улыбкой ответила она. — Я знаю.

Они по-прежнему старались не замечать растущей интимности их отношений и не говорили о чувствах, которые испытывают друг к другу. Чтобы осознать, что это любовь, им надо было бы воплотить ее, довести до конца, отрезать себе пути к бегству… но они еще не были готовы к этому. В Париже в их последний совместный вечер Тиффани вновь устроила в своем номере ужин на двоих, и в этот раз она была в желтых шелках и надела свои лучшие бриллианты. Ей ужасно не хотелось расставаться с Филипом, и потом ее движения были порывистыми, остроумие неотразимым, смех громким, а веселье било через край. С ним она была счастливее, чем с любым другим человеком. Он был ее второй половиной: ее близнец, ее друг, ее возлюбленный. Она ясно видела свое будущее, в личном и деловом плане ее ждал только успех. Все было так, как и должно быть — девушка, у которой было все, получит и идеального мужа.

Весь вечер она ждала, когда же он прикоснется к ней, и после обеда нарочно перебралась на диван, чтобы дать ему возможность сесть рядом. Усталость и слишком большое количество шампанского мало-помалу приглушили их возбуждение. Она смотрела в пол, но краешком глаза наблюдала за его рукой, которая медленно придвигалась к ней. Филип начал ласкать ее обнаженную руку, очень медленно и как бы задумчиво проводя пальцами от плеча до запястья. Он наклонился и припал губами к ее плечу, а потом стал целовать длинную изящную шею. Наконец он встал, прошел через комнату, чтобы закрыть дверь, и вернулся к ней. Обе его руки были протянуты к Тиффани.

— Иди ко мне.

Она потянулась к нему и оказалась — она даже не могла вспомнить, как поднялась — в его объятиях. Пока Филип целовал ее, он освободил ее грудь, спустив платье почти до пояса. Потом он потянул ее за собой на пол.

Через двадцать минут ее одежда была уже в полном беспорядке, волосы рассыпались по плечам, лицо разрумянилось, а тянущее ощущение между ног усилилось так, что его стало почти невозможно переносить. Она ощущала в себе какую-то пустоту, которая должна была быть заполнена, какое-то томление, которое надо было утолить. Но Филип не давал ей этого утоления. Он целовал и лаская ее, он вздыхал, стонал и задыхался, он лег на нее и так сильно прижался, что она ощущала жесткость его тела. Но он не взял ее и в конце концов они отодвинулись друг от друга, дрожащие и несчастные. Филип встал и несколько мгновений смотрел вниз на лежащую на спине Тиффани, на ее обнаженную грудь в обрамлении пышных желтых шелков, ее черные волосы, струящиеся по ковру.

— На следующий год, — прошептала она.


После того, как Филип уехал, Тиффани осуществила свою последнюю задумку, нанеся визит в дом Картье на Рю-де-ла-Пакс, чтобы обсудить возможность открытия их отделения в Нью-Йорке. Альфред Картье с интересом выслушал ее, отметил, что среди его клиентов много богатых американцев, но обращаются они в их парижское отделение, и согласился, что его третий сын Пьер мог бы принять предложение Тиффани и отправиться в Соединенные Штаты. Пообещав всячески содействовать Пьеру, Тиффани удалилась, очень довольная переговорами и уверенная в установлении нового рынка сбыта для своих камней.

Покидая Европу, Тиффани впервые обнаружила, что расставание может причинить боль. И дело было не только в том, что пройдет целый год, пока она вернется и вновь увидит Филипа. Она попала под обаяние Европы, наслаждалась ее космополитизмом и небывалой свободой, дома, увы, недостижимой. Может быть, думала она, это зов ее английской крови.

Она задумывалась не только об этом, пересекая океан на трансатлантическом пароходе. В своей каюте Тиффани не раз разглядывала обрамленную бриллиантами миниатюру, с которой никогда не расставалась. Она пыталась представить, что за женщина была ее мать, и, вспомнив, что ее рождение отняло у матери жизнь, впервые испытала тревожное чувство вины. Алида была молода, красива и счастлива, и, конечно, не хотела умирать. Тиффани впервые испытала подобные чувства, она вдруг поняла, что значит теплота, открытость и доброта. Она даже и не подозревала, что способна на такую нежность, но, должно быть, в ней изначально было заложено семя добра, ожидающее целительного дождя, который пришел к ней в образе Филипа Брайта. Филип, решила она, оказывает на нее благотворное воздействие.

Нью-Йорк тоже был красив, и здесь ее ожидала новая интересная работа — бриллианты требовали внимания своей возлюбленной властительницы. Тиффани обладала чудесным даром быть счастливой там, где она находится, талантом жить настоящим днем. Париж и Лондон померкли, хотя и не были забыты.

И только Рэндольф омрачал картину, отбрасывая угрожающую и зловещую тень на ее счастье. Он по-прежнему был рядом, он терпеливо ждал своего часа, а его любезное обращение могло обмануть всех, кроме нее. И вот настал день, когда он предстал перед ней.

— Пришло время поговорить, моя дорогая.

— Да? А о чем? — хотя Тиффани и знала, что неприятный разговор неизбежен, она тянула время, собирая силы перед неминуемым столкновением.

— Я просил твоей руки и терпеливо ждал ответа.

— И я дала ответ — нет.

— После твоего первого скоропалительного отказа мы согласились, что тебе нужно время подумать еще. В отличие от твоего отца, я все прекрасно понимаю. Я отлично вижу, как ты спекулируешь хорошим обращением с ним, чтобы получить дополнительную свободу действий в «Корт Даймондс». — Рэндольф помолчал, и на его бледном лице появилась доверительная улыбка. — Я понимаю твои мотивы, — повторил он, — и, когда мы поженимся, я буду готов к подобным действиям с твоей стороны.

— Ты будешь готов? — подавив свое возмущение его снисходительностью, Тиффани откинулась на спинку кресла и задумалась. С Рэндольфом приходилось считаться; это было неприятно, но никакие ее желания не заставят его исчезнуть. Как бы ни сложилась ее жизнь — выйдет она замуж за Филипа или за кого-нибудь другого или останется одна, — она обязана будет работать совместно с Рэндольфом, ведь ее отец отдал племяннику одно из ключевых мест в семейной империи. Тиффани понимала: важнее всего то, что Рэндольф — прирожденный банкир. И даже если она ухитрится и не выйдет за него, будет практически невозможно изгнать его из дела, не повредив интересам «Корт Банка». Она должна преодолеть свое отвращение и научиться мириться с ним — как с кузеном.

— Рэндольф, я очень польщена твоим предложением, но, к сожалению, должна от него отказаться. — Ее слова прозвучали неловко, а вежливость формулировки казалась неправдоподобной ей самой. Искусство компромисса давалось Тиффани очень нелегко. — Мне приятно, что ты занял такое важное место в банке. Я же буду заниматься делами нашей бриллиантовой компании. Когда-нибудь мы оба вступим в брак и, без сомнения, наши семьи будут очень дружны. Я отношусь к тебе как к родному брату, Рэндольф, а не как к кузену.

Он спокойно улыбнулся. Тиффани с удивлением обнаружила, что он красив особой, сдержанной и элегантной красотой. Черты его лица были правильными, изящными и аристократичными, губы красиво очерчены, волосы густые, темные и блестящие. Она попыталась разобраться, почему же он столь неприятен ей, но не смогла объяснить это какими-либо особенностями его внешности. Возможно, дело было в несколько неестественной манерности, с которой он наклонял голову или подавал руку, в выражении лица… не говоря уже о том, как он сгреб девушку на яхте… Тиффани так и не смогла сформулировать для себя истоки своей неприязни к Рэндольфу и, отказавшись от этих бесплодных попыток, сосредоточила внимание на его словах.

— Ты настоящая деловая женщина, Тиффани, и к тому же очень талантливая! Однако понимаешь ли ты, какие трудности и неудобства могут возникнуть если ты выйдешь замуж за другого мужчину, а я женюсь на другой женщине? Во-первых, твой муж — который, возможно, женится на тебе из-за денег — неизбежно начнет завидовать моему положению, что создаст проблемы в вашей семье и в наших деловых отношениях. Во-вторых, когда вырастут наши дети, кто что унаследует? Представь только вражду между нашими сыновьями или дочерями, — торопливо добавил он. — Ничто не ослабляет предприятие сильнее, чем внутренние раздоры, и я не хочу видеть, как империя Кортов распадется на мелкие осколки, дабы каждый претендент получил свою долю. Она должна сохраниться как единое мощное предприятие; каждый из наследников делает свой вклад, но один — не обязательно самый старший, но зато самый способный — должен стать во главе. Ты же знаешь, что я прав, Тиффани, и только вместе мы сможем достигнуть этого.

Посмотрев на проблему с его точки зрения, Тиффани должна была признать, что все это звучит довольно разумно. Согласившись на его условия, она могла бы способствовать упрочению бизнеса и в то же время иметь связи на стороне — ведь именно в этом заключалась предложенная им сделка. Но она не могла сказать ему, что бизнес расцветет и в том случае, если она расширит с помощью Филипа бриллиантовую империю; что Филип не будет обижаться на Рэндольфа, потому что их интересы лежат в разных плоскостях. Что она зубами и когтями будет добиваться, чтобы ее дети правили миром. Она не должна была говорить об этом, потому что — и это было важнее всего — не вынесла бы прикосновения Рэндольфа.

— И есть еще одно обстоятельство, которое необходимо учитывать. — Рэндольф вновь улыбнулся, причем с такой искренностью, что Тиффани сразу почувствовала: сейчас он сообщит нечто, дающее ему огромное преимущество перед ней. — Пока тебя не было, твой отец рассказал мне о некоторых мерах, принятых им для твоего же блага на случай его непредвиденной кончины. Проще говоря, дорогая, пока тебе не исполнится двадцать пять лет, все твои финансовые интересы будут находиться под опекой, а я буду твоим официальным опекуном.

Вырвавшееся у Тиффани ругательство было совершенно не подобающим девушке из хорошей семьи. Рэндольф удивленно приподнял бровь, но воздержался от замечаний.

— Это все ты устроил! Ты использовал свое влияние на отца, стоило мне отвернуться, — набросилась она на кузена, совершенно не владея собой. Но что же делать? Надо немедленно потребовать, чтобы отец объяснил условия опеки, а самое главное — может ли она выйти замуж по своему выбору или должна ждать двадцатипятилетия. Ведь Рэндольф никогда не даст согласия на ее брак. Что ж, останется только молиться, чтобы Джон Корт дожил до ее двадцать пятого дня рождения. Сколько же ему лет? Шестьдесят один, подсчитала она, и у него хорошее здоровье. Господи, пусть он подольше это здоровье сохранит!

— Дело вовсе не во мне, — спокойно ответил Рэндольф. — Это очень разумное распоряжение, когда речь вдет о богатой юной девушке вроде тебя. Что же до «влияния на отца», то я вовсе не добивался чести быть твоим опекуном. Просто такие условия являются обычными в деловом мире: Если ты по какой-либо причине не сможешь или не захочешь работать в семейном бизнесе, я всегда подстрахую тебя. И, конечно, если выйдешь за меня замуж, то сможешь спокойно проводить время — например, путешествовать по миру, — а я позабочусь о твоем имуществе.

И вновь ей была предложена сделка — личная свобода в обмен на совместное ведение бизнеса. И она допускала, что в этом вопросе ему можно довериться — он будет оберегать ее бриллианты лучше, чем кто бы то ни было. Но даже если бы не было Филипа, брак с Рэндольфом совершенно немыслим.

Но сегодня они, по крайней мере, обсуждали проблему в спокойном разумном тоне, что было, конечно, гораздо продуктивнее взаимных оскорблений, таких, как в прошлый раз.

— Извини, Рэндольф, — и она протянула ему руку.

— И ты меня, но я все же буду надеяться, что ты передумаешь, — он взял ее руку, не выказывая никаких признаков бешеной страсти или гнева. — Твоя несдержанность, Тиффани, часто провоцирует проблемы. Я хотел бы, чтобы ты знала, что всегда сможешь положиться на меня в трудную минуту.

Она недоверчиво рассмеялась.

— Господи, да что же, по-твоему, может со мной случиться?

— О, чего только не бывает. Например, ты очень красива, однако ведешь себя слишком смело и неосторожно — это может спровоцировать изнасилование и даже беременность.

Рэндольф произнес это небрежным тоном, однако тема была слишком скользкой, чтобы доставить Тиффани удовольствие.

— Ты можешь считать меня шлюхой, Рэндольф, — резко заметила она, — но не оскорбляй меня, принимая за дуру!

— Я и не думал оскорбить тебя, дорогая. Если бы ты была дурой, я не добивался бы твоей руки.

— Ты хочешь моих денег, а не меня!

— Может быть, поначалу это и было правдой, но, к своему несчастью, я полюбил тебя. Я не хотел этого: довольно глупо постоянно терпеть унижения и оскорбления от объекта своей любви, особенно если тот не испытывает к тебе симпатий. Временами я даже не могу сдержать свои чувства и совершаю глупости, но бывает, я горжусь своей любовью, хотя мне и не отвечают тем же. Спокойной ночи, дорогая.

Он поцеловал ее руку и вышел. Тиффани торопливо поднялась в свою комнату и тщательно вымыла то место, к которому прикасались его губы. Потом она села на постель и задумалась. Действительно ли он любит ее? Его голос звучал искренне, и в этой новой роли он выглядел вполне терпимо. По крайней мере ненависть и страх, испытываемые ею по отношению к нему, несколько поутихли. И все же в нем было нечто макиавеллиевское, к тому же она была не уверена в его искренности. Сидя в сгущающихся сумерках, Тиффани пришла к неприятному выводу, что ее переиграли.

Рэндольф тоже удалился в свою комнату. Рукою, дрожащей от усилий сдержать себя в присутствии Тиффани, он вытер пот с лица, а затем отпер большой шкаф. Внутри него стояли ряды книг, из которых он выбрал один том, и с блеском в глазах, учащенно дыша, стал медленно переворачивать своими белыми пальцами страницы, с похотливым наслаждением разглядывая непристойные картинки. В шкафу находилась его порнографическая коллекция, быстро растущая библиотека эротики, которой Рэндольф упивался втайне от всех. Но сейчас она не могла удовлетворить его.

Вновь заперев шкаф, он вышел из дома и быстро направился на квартиру своей любовницы. Без единого слова он указал ей на спальню, нетерпеливо подтолкнув девушку, когда та неохотно повернулась к двери. Это была другая девушка, не та, которую Тиффани видела на яхте, но лицо ее точно так же исказил страх, когда она поняла, чего он хочет от нее сегодня.

Спальня была задрапирована в черное, начиная от стен и кончая покрывалом на постели, на которое лицом вниз легла девушка. Вместо украшений на стенах висели кнуты. Рэндольф дотошно осмотрел их и выбрал один, с ремнем, усеянным по всей длине узлами. После этого он сам полностью разделся, облизывая пересохшие губы, и поднял кнут.

Эта девушка омерзительна, подумал Рэндольф, и вытянул ее кнутом по голой спине. Она слишком покорна, слишком безответна, в то время как Тиффани боролась бы, царапалась, кричала. Ему нравилось причинять боль, но немой страх и жалкие всхлипывания девушки были слабой заменой того высокомерного духа, которые он жаждал сломить. Однако его возбуждение росло, и он спустил с привязи свои эмоции, которые усиленно сдерживал в присутствий Тиффани. К облегчению девушки — ее шрамы едва зажили от предыдущего избиения — он отбросил кнут раньше, чем обычно, и вошел в нее сзади, быстро закончив с громким восторженным криком.

Затем он оделся, бросил на стоя пачку долларов и ушел, не сказав девушке ни слова. Идя по улице и расслабленно переставляя ноги, Рэндольф размышлял, что сегодня неплохо провел разговор с Тиффани. Рано или поздно, но он получит ее. В этом он не сомневался.


Перед тем как отправиться в Брайтуэлл, где Мэтью с Лорой и детьми проводили уик-энд, Филип посетил предприятие Напье, чтобы побеседовать со своим старым приятелем, Уильямсом. Бывший конюх стал крепким жилистым мужчиной лет тридцати, который, казалось, по-прежнему создавал вокруг себя атмосферу конюшен, хотя и был с ног до головы вымазан машинным маслом. Когда Уильям увидел Филипа, его грязное лицо расплылось в веселой улыбке, и он шагнул навстречу, вытирая пальцы грязной тряпкой.

— Мастер Филип! Рад вас видеть!

— Есть какие-нибудь новости о гоночном треке? — без всяких вступлений спросил Филип.

— Да-да! Мистер Кинг берется за дело.

Филип не сдержал вздох удовольствия и облегчения.

— Расскажи поподробнее, — попросил он.

— Трассу будут строить в Суррее рядом с Уэй-бриджем, недалеко от дома мистера Кинга в Брукленде. Она будет шириной в сто футов и две и три четверти мили в длину, к тому же внутри круга построят дополнительный прямой участок длиной в полмили для финиша. Для прохождения поворотов без снижения скорости радиальные участки поднимут на насыпи и сделают наклонными.

— И когда начнутся работы?

— В сентябре. Мистер Кинг хочет закончить строительство к лету.

— Вряд ли ему это удастся! — воскликнул Филип. — Насыпи потребуют огромного труда.

Уильямс пожал плечами.

— Он хочет попытаться. К тому же насыпи не единственное препятствие — надо будет выкорчевать несколько акров леса, осушить болота и построить мосты. Говорят даже об изменении русла Уэя.

Филип с любовью смотрел на мощные автомобили, выкрашенные в ярко зеленый цвет, обычный для британских гоночных машин.

— Я бы хотел помочь, Уильямс, больше всего на свете я бы хотел принять в этом участие. Мог бы ты замолвить за меня словечко мистеру Эджу? Я буду приходить и бесплатно работать в свободное время — ты ведь многому научил меня. И я могу водить, у меня есть деньги… — от восторга и возбуждения речь Филипа была почти сумбурной. — Я мог бы купить машину или сделать денежные вложения, если это потребуется мистеру Эджу.

— Да, времена меняются, мастер Филип, — с одобрением заметил Уильямс, вспоминая грустного жалкого маленького мальчика, у которого не всегда хватало денег, чтобы добраться до школы.

— Я начинаю работать в отцовской фирме, так что у меня будет уйма денег. У меня и сейчас с собой кое-что имеется, — заявил Филип, небрежно помахивая пачкой долларов, взятых у Тиффани.

— Сегодня мистера Эджа не будет, но я упомяну о вас, даю слово.

Окрыленный надеждой, Филип приехал в Брайтуэлл, где дал отчет о поездке в Париж, правда, весьма далекий от истины.

— Похоже, Лемуан — гений, — заключил он, — и говорят, что его исследования финансируются Юлиусом Вернером.

С удовлетворением он отметил, что лицо отца приняло пурпурный оттенок.

Мэтью и правда был очень встревожен. Кроме того, что все это имело огромное значение для алмазной отрасли, этот романтик, скрывающийся под жесткой личиной бизнесмена, был до глубины души возмущен самим предположением, что простой смертный в состоянии сотворить такое божественное чудо, как алмаз.

— Продолжай следить за Лемуаном, — проворчал он, — но в остальном твой обязанности в «Брайт Даймондс» будут более обыденными. Тебе надо многому научиться, и ты должен делать это — как и я в свое время — не щадя сил. Начинать нужно с самого низа, поработать в различных отделах, изучая каждую грань — буквально — этого бизнеса. Я буду платить тебе чисто номинальное жалование, ведь ты и так будешь жить на Парк-Лейн и у тебя будет немного расходов.

Филип побледнел, видя, как рушатся его надежды, но он давно научился мастерски прятать от отца свои чувства. К тому же помогло появление Лоры, которая торопливо вошла в комнату. Выглядела она явно взволнованной.

— Шофер неожиданно заболел, — нервно объявила Лора, — а он должен был встречать в Ридинге Джулию, приезжающую лондонским поездом. Я решила послать за ней карету, но это так долго, и Джулии придется ждать.

Тут она наконец заметила Филипа, и ее осенило:

— Филип, а ты не мог бы помочь? Леди Нетертон рассказывала мне, что вы с Диком регулярно водите машину в Нетертон-Парке. Как думаешь, ты справишься с «роллс-ройсом»?

Филип колебался, разрываемый между гордостью и страстным желанием сесть за руль.

— Запросто, — ответил он.

— Слава Богу! — и Лора облегченно улыбнулась. Ни Филип, ни Мэтью не догадывались, что «недомогание» шофера было тщательно организовано Лорой, дабы преодолеть сопротивление Мэтью, который не разрешал Филипу пользоваться их автомобилем.

Филип вел машину очень аккуратно, наслаждаясь каждым мгновением и желая доказать самому себе, что он достоин этого прекрасного автомобиля. Если бы Тиффани могла его видеть! А еще лучше, если бы она находилась рядом! Сейчас, когда он сидел за рулем великолепной машины, мечтая о Тиффани, весь мир казался ему прекрасным и сияющим. Что с того, что его папочка так прижимист? В бриллиантовой компании всегда есть возможность найти дополнительный источник денег!

Глава десятая

Для этого времени года день был удивительно солнечным; пушистые белые облака плыли по бледно-голубому небу, а серебристые березы украсились нежно-зелеными листочками, извещая о приходе весны; поэтому ничто не могло быть приятнее для мисс Палмер, чем провести день на открытом воздухе, где для игры в крокет собрались четверо игроков. Элис Палмер не любила сидеть дома, будучи непревзойденным мастером по части игры в теннис и крокет, к тому же она великолепно сидела в седле и принадлежала к тому типу людей, которых леди Эмблсайд называла «хребтом Англии». Она не испытывала ни малейшего страха, когда, взобравшись на своего гнедого, легко перемахивала через изгороди; так же неустрашима она была бы и в бассейне Амазонки, в Гималаях или в русских степях. Лишь раз в жизни ее охватила неприкрытая паника; это случилось, когда она осталась наедине с Рэйфом Девериллом. Сраженная робостью, она краснела, запиналась и вообще вела себя с удивительной неловкостью вчерашней школьницы. Но на крокетной площадке она буквально преображалась, нанося точные удары колотушкой по шару, восклицая от удовольствия при удачных ударах, и комично возмущаясь когда шар шел не так, как ей хотелось.

Ее партнеры и противники наслаждались игрой меньше, чем она — солнце светило, но не грело; и, судя по морозцу, холодный ветер дул из Арктики. Однако несмотря на холод, мисс Палмер надела тонкое белое платье и белую шляпу; в подобной выносливости было нечто подкупающее, чисто английское — каких сыновей она бы родила! Рэйф, заметив застывшую улыбку матери и ее посиневшие руки, скрыл охватившее его веселье; Шарлотта Эмблсайд страдала, но страдала достойно — она готова была перенести все, лишь бы упрочить отношения Рэйфа и Элис Палмер!

Они были знакомы уже девять месяцев, и хотя перед ним демонстрировали свои достоинства и другие наследницы, он отдавал предпочтение Элис. Те другие были более симпатичными, но слишком восторженными, или более богатыми, но менее умными. Мисс Палмер не была дурой и, бесспорно, постепенно приучалась все более спокойно принимать его общество. Иногда Рэйф пытался представить ее в своей постели, но хотя он и решил, что сумеет честно исполнить свой долг, и она, возможно, будет тихо ржать от удовольствия, словно кобыла, однако особого удовольствия от этих мыслей он не испытывал. Невозможно было представить себе ночь безумной страсти с подобной девушкой, но Рэйф сам себе напомнил, что жизнь состоит скорее из обязанностей, чем из удовольствий. И все же приятно было бы совместить обе стороны монеты… Рэйф мысленно сорвал белое платье с тела благоразумной мисс Палмер, но его память упрямо представила ему образ красивого сердцевидного лица, огромных фиолетовых глаз, ослепительной кожи и иссиня-черных волос. Его рука дрогнула, и он неточно нанес удар, отправив шар на клумбу.

Его ошибка вызвала веселую суматоху. Однако Рэйф не пожелал к ней присоединиться, находя все это ужасно нелепым. Да чем же он занимается, думал Рэйф в этот первый день весны, в самом расцвете молодости и силы — играет в глупую игру в компании глупых людей. Но ведь это не так, тут же укорил он себя. Здесь его родные и, возможно, будущая жена. Рэйф сморщился, словно от зубной боли. Не дело все это… Он уже не мог бороться с собой, он должен был вновь увидеть Тиффани. Но перед тем, так отправиться в Нью-Йорк, следовало объясниться с Джулией.

Он навестил Джулию в ее лондонском доме, зная, что лорд Альфред отсутствует. Супруги Фортескью чаще проводили время поодиночке, чем вместе, поскольку Джулия предпочитала жить в городе, где имела возможность полностью отдаваться любезному ее сердцу суфражистскому движению, тогда как Альфреду были по душе прелести деревенской жизни. Альфред Фортескью и Элис Палмер, праздно решил Рэйф, были просто созданы друг для друга.

— Рад, что застал тебя дома, Джулия. Я с трепетом подходил к твоим дверям, не зная, увижу ли тебя здесь или ты уже в тюрьме.

— Меня не арестовали — пока.

— Все впереди! Еще немного усилий, и корона мученицы тебе обеспечена.

Он мельком взглянул на разбросанные по письменному столу бумаги.

— А-а, изобретаешь новые пытки для либералов, как я погляжу. Что же на этот раз? Налет на Парламент? Или годичные казни министров на ваших митингах? Я…

— Если ты скажешь: «Я же говорил», я закричу — разгневанно ответила Джулия. — Признаю, мы от души надеялись, что правительство либералов даст женщинам право голоса, но увы… Что ж, мы прибегнем к более эффективной тактике и все равно добьемся своего. А ты мог бы сделать пожертвование в нашу пользу, — она взяла ящичек для сбора денег и поднесла к его лицу.

— Извини, Джулия, но я не финансирую общественные беспорядки.

Она презрительно фыркнула и поставила ящичек на стол. Пустой звук свидетельствовал, что в ящике нет ни одной монеты.

— Прямо как дядя Мэтью… и это со всеми его миллионами. Ладно… — она села на подлокотнике кресла Рэйфа и растрепала его волосы. — Рада, что ты застал меня. Нас никто не потревожит.

Она наклонилась, желая поцеловать его в губы, ее рука скользнула по его телу, лаская его сквозь одежду.

К своему ужасу Рэйф почувствовал, как его мышцы напряглись, отзываясь на ее прикосновение, но ему все же удалось мягко отстранить ее.

— Сядь, Джулия. Я должен поговорить с тобой.

Он хочет сказать, что все кончено, отрешенно подумала она. Он собирается обручиться с этой противной девчонкой Палмер. Я не перенесу этого — просто не переживу!

— Не сегодня, — произнесла она, вымученно улыбнувшись. — Я не в настроении обсуждать что-либо.

— Мы больше не можем оттягивать этот момент, — он глядел на нее с состраданием, но был непреклонен. — Я не должен тебя видеть, Джулия. Наши отношения пора прекратить.

— Но ты по-прежнему хочешь меня! Лишь мгновение назад я ощутила, как сильно ты хочешь меня!

— Конечно, хочу, ты очень красива.

Это было правдой. В свои тридцать два года Джулия была неподвластна времени, оставаясь стройной и гибкой, словно юная девушка.

— О нашей связи все знают, и еще несколько лет назад такая бестактность заставила бы общество отвернуться от нас. Мир изменился, но не до такой степени, чтобы все было дозволено. Мы не можем допустить, чтобы наши отношения причиняли кому-то страдания.

Будь осторожной, предупредила себя Джулия. Не устраивай ему сцен — мужчины их терпеть не могут.

— Ты собираешься жениться? Поздравляю! Полагаю, эта счастливица — Элис Палмер?

— Я подумываю о женитьбе, но необязательно на ней.

Тупая ноющая боль в душе Джулии сменилась жгучей яростью. Как и Шарлотта Эмблсайд, она чувствовала, что сможет примириться с существованием Элис Палмер, которая была ничем не примечательной девушкой, чья участь находиться на вторых ролях, но не могла вынести женитьбы Рэйфа на ком-либо, кого она не знала… на девушке, которая, возможно, окажется очень красивой, которую Рэйф мог по-настоящему полюбить.

— Значит, есть еще кто-то? Кто именно? — резко спросила она.

— Я на некоторое время уеду, — сообщил он, поднимаясь и как бы не замечая ее вопроса. — Будет лучше, если мы попрощаемся сейчас.

— И куда же ты собрался?

— В Америку.

— Значит, она там? Она американка? — в голосе Джулии зазвучали истерические нотки, но она уже ничего не могла с собой поделать.

— Я отправляюсь в Америку по делам. Одновременно это путешествие позволит мне все тщательно обдумать. — Рэйф с удивлением понял, что говорит правду. Он собирался привести свою жизнь в порядок, и очень многое зависело от того, как встретит его Тиффани Корт.

— Рэйф, женись на Элис Палмер, пожалуйста! Тогда все будет как прежде — никто ничего не узнает, и мы сможем притворяться, что между нами все кончено!

— Но все действительно кончено.

Джулия бросилась к Рэйфу и, изо всех сил обхватив руками его шею, повисла на нем.

— Я не могу расстаться с тобой после того, что мы перенесли, чем мы были друг для друга! Я покончу с собой!

Рэйф оттолкнул ее и покачал головой.

— Не глупи! Я был о тебе лучшего мнения, Джулия. Где твоя гордость?

— Когда дело касается тебя, у меня ее нет! — слезы струились до ее щекам, но она даже не пыталась их вытирать. — Я думала, в наших отношениям есть нечто особенное, родившееся в страшные дни в концентрационных лагерях. Как ты мог забыть?

Действительно, когда-то общими узами их связали лагеря — те лагеря беженцев, куда загоняли бездомных бурских женщин и детей, пока британская армия проводила в Трансваале политику выжженной земли. Когда слухи об ужасном положении в этих лагерях достигли Англии, Женский комитет организовал расследование и Джулии, через свои связи в женском суфражистском движении и благотворительных организациях, удалось выехать в Трансвааль. Главная ее цель была предельно проста — увидеться с Рэйфом Девериллом. Но ей потребовался всего час пребывания в первом же лагере, чтобы она, забыв все свои первоначальные планы, вложила все силы в миссию комитета.

Ужасные условия, нехватка продовольствия и одежды, загрязненная вода, отсутствие отхожих мест, нехватка топлива для приготовления пищи и кипячения воды… список можно было бы продолжать до бесконечности. Лагеря являлись страшным источником распространения заразы. Эпидемии там свирепствовали нещадно: корь, брюшной тиф, коклюш, малярия, желтуха, грипп, воспаление легких, бронхит… и в этой антисанитарии и грязи малочисленные врачи пытались хоть что-то сделать. Каждый месяц в лагерях умирало по две тысячи женщин и детей.

Джулия знала, что главная причина в плохой организации лагерей, что население лагерей растет слишком быстро, знала, что и сами буры отчасти были виновны в собственной трагедии, но ни одно из этих соображений не могло смягчить впечатление от увиденного, когда она вынуждена была беспомощно наблюдать за смертью еще одного истощенного ребенка.

Она сидела у его смертного одра, покрытая детскими испражнениями и рвотой, когда вдруг заметила стоящего рядом Рэйфа. Нет-нет, взмолилась она, только не он, только не здесь. Но он помог ей подняться, сказав, что она еще никогда не была так красива, как сейчас. Он нашел местечко, где Джулия смогла вымыться и выстирать свою одежду, а затем любил ее со страстью и нежностью, вытеснившими из ее сознания все пережитые страдания…

Теперь он наблюдал за ней с печалью в глазах, но ни один мускул на его лице не дрогнул.

— К моему сожалению, — спокойно ответил он, — я никогда не смогу забыть тех концентрационных лагерей.

Он вытащил носовой платок и осторожно вытер слезы на ее щеках.

— Не забуду я и счастья, которое мы подарили друг другу.

— Не хватало еще, чтобы ты сказал: «Мы останемся друзьями». Но это невозможно, ни сейчас, ни когда-либо. Я могу быть только твоей возлюбленной или… — неожиданно она оборвала себя и подняла на него испуганные глаза.

— … врагом? — мягко закончил он. — Стоит ли?

Рэйф вспомнил предупреждение матери, что Джулия станет опасной, если ее рассердить, но был не склонен воспринимать эти слова всерьез. К сожалению, он не имел возможности обсудить эту проблему с человеком, который по собственному опыту знал, что отвергнутая Джулия может быть очень злопамятной — с Мэтью Брайтом.

— Эта девушка, — неожиданно произнесла она, — конечно, она гораздо моложе меня?

— При чем тут возраст?

Не этих слов жаждала Джулия, она хотела, чтобы он уверил ее, что никаких других девушек, кроме мисс Палмер, не существует.

— Если для тебя так важна молодость, — яростно воскликнула она, — почему ты не хочешь подождать, пока не вырастет Миранда? Ей почти тринадцати лет и она обещает стать красавицей. Подумай, какое приданое принесет она — и какие прекрасные отношения установятся тогда у вас с. Лорой!

— Сомневаюсь, что это понравится сэру Мэтью, — Рэйф приподнял за подбородок пылающее лицо Джулии и прижал к ее горячему лбу свои холодные губы. — До свидания, Джулия. Либо ты будешь вести себя цивилизованно, либо мы станем чужими. Выбор за тобой.


Рэйф остановился в «Уолдорф Астории» и, убедив себя, что после морского путешествия ему необходимо поразмяться, отправился по улицам Нью-Йорка пешком. Оказавшись у дверей «Корт Даймондс» и ощупав сверток, спрятанный во внутреннем кармане, он подумал, что вовсе не обязательно передавать его самой Тиффани. Но когда клерк заявил, что встретиться с мисс Корт можно только по предварительной записи, его характер моментально дал о себе знать.

— Мне совершенно безразлично, увижу я или нет мисс Корт, — ледяным тоном заявил он, — но я не намерен отдавать этот пакет ни в какие другие руки, кроме ее собственных. Так что вам лучше проинформировать ее о моем появлении.

— Капитан Деверилл не нуждается в испрашивании аудиенции, — чистый голос Тиффани зазвенел в комнате, заставив клерка в удивлении повернуться, а Рэйфа на мгновение задержать дыхание. Он медленно обернулся и увидел, что Тиффани стоит в дверях своего кабинета и повелительным жестом предлагает ему войти. Она закрыла за ним дверь и прислонилась к ее темным панелям, на ее губах играла улыбка.

Скажите, капитан, вы нарочно так неуважительны с окружающими, или это получается у вас непроизвольно? — с очаровательной непосредственностью спросила она. — Однако, я рада вас видеть. Садитесь.

Рэйф чувствовал себя ужасно неуютно, и держался холодно и отстраненно.

— Вам нужно было известить меня о своем приезде, и я бы организовала более гостеприимную встречу.

Он пожал плечами.

— Я оказался в Нью-Йорке проездом и подумал, что мог бы лично передать вам драгоценности.

Тиффани взяла протянутый им пакет, но не стала сразу же его открывать.

— Что привело вас в Америку, капитан?

— Множество разных вещей: и дела, и погоня за развлечениями, — и какой-то демон заставил его продолжить: — Я полагаю, дела надо закончить прежде всего.

Другие мужчины пересекали океан ради нее самой, сердито подумала Тиффани, но только не этот, нет, только не этот! Она разыграла великолепный спектакль, внимательно изучая содержимое пакета, после чего поместила драгоценности в сейф и вытащила большой гроссбух, в котором сделала несколько аккуратных пометок. Затем она задумчиво взглянула на него.

— Вы по-прежнему не желаете принимать вознаграждение за услуги? — спросила она.

Загипнотизированный красотой Тиффани, одетой в синее платье сапфирового оттенка, на которое бросали радужные переливы гроздья бриллиантов, сияющих в ее ушах, Рэйф даже вздрогнул, когда она обратилась к нему. Но Тиффани приняла его рассеянность за равнодушие, и решила, что его мысли далеки от нее и сосредоточены на ином, более приятном свидании. Она сердито бросила перед ним гроссбух и постучала кончиком ручки по странице.

— Это мой долг перед вами, капитан, а я предпочитаю платить долги.

Рэйф пренебрежительно взглянул на страницу, но против воли был восхищен дотошностью, с которой она отмечала каждую посылку, отправленную им со времени их встречи в Лондоне прошлым летом.

— Я не хочу получать от вас деньги, — повторил он, возвращая ей книгу записей.

— О, я не знаю никого, кто столь крепко цеплялся бы за свои принципы и свою гордыню, — воскликнула она, раздраженная его упрямством. К тому же она терпеть не могла оставаться в долгах, ни в моральных, ни в денежных.

— Вы считаете эти качества грехом, а не добродетелью?

— Я считаю их ненужной роскошью, которую вы, к сожалению, можете себе позволить, — отрезала она, с шумом захлопывая переплетенный в кожу гроссбух.

Некоторое время они молчали, каждый по-своему ведя борьбу со своим неуступчивым характером. Кто-то из них должен был сделать шаг навстречу другому, иначе оставалось только по возможности вежливо распрощаться. Но оба они не хотели этого.

— Если вы сегодня свободны, — словно издалека услышал Рэйф свой собственный голос, — я был бы рад позволению отплатит вам за ваше лондонское гостеприимство, пригласив вас пообедать.

— Да, конечно, — оживленно ответила Тиффани. — Благодарю.

— И я был бы очень рад, если бы к нам присоединился ваш отец или кузен.

— О нет, я не хотела бы этого, — откровенно призналась она. — Я предпочла бы быть одна.

Рэйф слегка улыбнулся.

— Как хотите, но должен предупредить, что этот обед пройдет в обстановке не столь интимной, как в прошлый раз.

Как только они расстались, их настроение изменилось и каждый пожалел о проявленной слабости, молчаливо обвиняя другого в непроходимой гордыне, испорченности и несносности, злясь на себя за слишком легкую уступчивость перед очарованием противника.

Однако встретившись вновь, они опять ощутили странную притягательность друг друга. Они чинно обедали в пальмовом саду «Уолдорф-Астории», но затем поднялись наверх, где в стороне от шумного оркестра и гирлянд фонариков стоял укрытый от холодного ветра столик. Они сели рядом, очень близко друг к другу, притворяясь, что разглядывают лица сидящих за другими столиками, но на самом деле не видели никого, кроме друг друга. Затем совершенно неожиданно — случайно или намеренно, они не знали, — их руки соединились, и они погрузились в странную расслабленность, в негу, которая, казалось, полностью овладела ими.

Рэйф крепко сжал ее руку, а затем поднял ее так, что их сомкнутые пальцы оказались в мягких теплых складках ее меховой накидки. Он наклонился поближе к ней, и его рука проскользнула под накидку и опустилась на тонкий шелк платья. Очень медленно он начал водить рукой по ее бедру, ощущая тепло ее тела под тончайшей тканью, задерживаясь на выступающих подвязках, и каждый раз, когда в этих томительных ласках его рука шла вверх, она все ближе приближалась к той запретной зоне, где Тиффани так жаждала его прикосновения. И все это время он смотрел прямо перед собой, так что ни один посторонний наблюдатель не мог бы предположить, чем на самом деле заняты его руки. Тиффани закрыла, глаза, заставляя себя сидеть совершенно неподвижно, хотя все ее существо стремилось в объятия Рэйфа. Лишь ее рука, по-прежнему лежащая в его ладони, не оставалась неподвижной, а судорожно извивалась, лаская его руку, словно она была всем ее телом, заключенным в его объятия. После целой вечности, показавшейся им одним мгновением, пальцы Рэйфа прекратили блуждание по интимным уголкам ее тела, и его рука крепко прижалась к ее бедру. Она услышала его глубокое шумное дыхание.

— Завтра, — начала она, и собственный голос показался ей чужим, — вы должны будете посмотреть на результат своих поисков и моих усилий. Я устраиваю в своей студии презентацию коллекции. В семь часов. Макдугал-аллея, пятнадцать… и постарайтесь остаться, когда все разойдутся.


Найти нужный ему дом оказалось весьма несложно: он выделялся из окружавших его строений не меньше, чем орхидея среди одуванчиков. Окна сияли огнями, стены и двери, судя по всему, были недавно выкрашены, улица перед входом заполнена автомобилями и модными колясками, давая понять, что сегодня в Гринвич-Вилледж собралось высшее общество. Подойдя ближе к своей цели, Рэйф обнаружил, что дом под номером пятнадцать перестроен из трех стоявших рядом зданий и, зная о склонности Тиффани к внешним эффектам, не сомневался, что внутреннее убранство дома будет еще более грандиозно.

С невзрачной улицы он вошел в мечту, в роскошный мир щелков и бархата, опьяняющего аромата множества цветов и дорогих духов, блеска драгоценностей и сияния ярких холстов на обитых штофом стенах… На фоне удачно подобранных драпировок цвета бледного пергамента радужно переливающиеся украшения, выставленные под стеклом в центре комнаты, и картины на стенах смотрелись весьма эффектно.

Тиффани нигде не было видно, и Рэйф подошел к выставленным украшениям. Замечательные произведения ювелирного искусства, оригинальные, прекрасно задуманные и исполненные, они несли в себе безошибочную примету прихода нового столетия. Неожиданно для себя он почувствовал радость, что внес свой вклад, пусть и небольшой, в создание этого сияющего моря света и красок, и попытался разыскать добытые им камни, хотя и понимал, что это безнадежная задача. Как глупо, ошеломлено размышлял он, ведь это же всего-навсего бесполезные побрякушки, которые носят пустоголовые женщины, не знающие, на что бы потратить деньги. Но его радость и не думала исчезать, и когда в комнату вошла Тиффани, Рэйф все еще находился под обаянием мерцающих, сияющих, блестящих камней. Впервые после войны он сделал крошечный шажок из тьмы и отчаяния в мир, где дарила не печаль, а красота.

Тиффани, вся в белых кружевах и бриллиантах, подошла к нему ближе.

— Ну как? — спросила она, кивая на украшения.

Он взял ее руку и крепко пожал.

— Поздравляю! — просто сказал он.

Его одобрение, ясно читавшееся в крепком рукопожатии и искреннее восхищение в голосе и серых глазах, значило для Тиффани больше, чем все восторженные похвалы, услышанные ею сегодня.

— Понимаете, я люблю их, и вовсе не из-за их ценности.

Рэйф взглянул в ее сияющие глаза и понял, что ее душа полностью принадлежит этим побрякушкам, что бриллианты являются смыслом ее жизни. Он высвободил свою руку.

— Понимаю. Это вы организовали перестройку дома?

— Конечно. В отличие от некоторых людей, — и Тиффани бросила на него характерный для нее насмешливый взгляд, — я не принадлежу к категории бездельников. За прошедшую зиму мне удалось очень многое сделать.

— Эти дома, их расположение в Гринвич-Вилледж просто идеальны для ваших целей. Вам повезло, что они продавались.

— Повезло?! Бог мой! Возможности создаются, — они ведь не придут к вам и не постучатся в дверь, и они не валяются на улице. Эти дома не продавались. Я потратила уйму времени и денег, убеждая владельцев, что продажа определенно в их интересах.

— А главное — в ваших.

— В данном случае, — внушительным тоном произнесла Тиффани, — наши интересы счастливо совпали. А теперь позвольте показать вам все остальное.

Смежная комната была меньше размером, и украшений там не было, только картины. Дальше находилась мастерская, где изготавливались украшения, а наверху располагались комнаты Джерарда и нескольких других художников.

— У меня также есть небольшая студия, где я разрабатываю эскизы украшений, — как бы между прочим сообщила Тиффани, — но ее я покажу вам позднее.

Чтобы выбросить из головы мысли о возможностях, которые могут возникнуть при этом, Рэйф принялся рассматривать картины, написанные очень экспрессивно. Темой большинства из них были удручающие городские пейзажи. Рэйф счел, что они выглядят несколько… непривычно.

— Похоже, в искусстве вы предпочитаете авангардизм, — заметил он. — Кто писал эти картины?

— Вам их имена ничего не скажут, но когда-нибудь они будут не менее знамениты, чем имена Тициана и Рембрандта, — убежденно ответила Тиффани. — На выставке представлены работы Роберта Генри, Джона Слоуна и Джорджа Лукса. Я намерена проводить регулярные выставки их работ, на которые буду приглашать всех этих идиотов, — и она указала на разодетое светское общество. Леди и джентльмены прохаживались по галерее и в изумлении разглядывали картины.

— Вы собираетесь приучить американское общество к новому американскому искусству, не спрашивая, хотят они этою или нет? — Рэйф усмехнулся, но Тиффани даже не обратила внимания на его иронию.

— Кто-то должен это сделать. Вы только взгляните на этих слабоумных, — она рассмеялась. — Думаю, это не особенно оригинальное определение, но точное.

— Я вижу, некоторые картины уже проданы.

Тиффани сделала очаровательную гримасу, разыгрывая одновременно разочарование и смущение:

— На самом деле это я купила их, — призналась она. Она взяла Рэйфа за руку и одарила его самым нежным взглядом и самой победоносной улыбкой из своего арсенала. — Не хотели бы и вы что-нибудь приобрести? Американская картина на память о вашем посещении? Они стоят недорого.

Рэйф вновь взглянул на холсты, пытаясь представить эти беспокойные, яростные, полные боли картины среди милых, очаровательных полотен, украшающих стены родительского дома, и улыбнулся при мысли о том выражении отвращения, которое исказило бы аристократические черты его матери. Но тут он представил иное, более тревожное зрелище: Тиффани со своей яркой неординарностью среди тишины и сдержанности лондонского света; Тиффани с ее порывистостью дочери Нового Света, с ее открытостью и прямотой в денежных вопросах — в лицемерной гостиной леди Эмблсайд, где приданое девушки являлось делом первостепенной важности, однако никогда не упоминалось вслух. Джулия потрясла чувствительность вдовствующих герцогинь, но Тиффани!.. Тиффани приведет их в ярость, вызовет вечное порицание, в лондонском высшем свете она будет так же неуместна, как и картины Джона Слоуна рядом с Гейнсборо, Но Рэйф также знал, что все эти обстоятельства не остановят его, если придется принимать решение… Тиффани была той девушкой, с которой можно было все приобрести или все потерять… Он взглянул на нее с таким страстным выражением серых глаз, что она почувствовала, как ее колени подгибаются.

— Я должна переговорить с несколькими покупателями. Но не забудьте, капитан, я хочу, чтобы вы ушли последним.

На другом конце комнаты возвышалась массивная фигура седовласого человека. Это был Джон Корт, он беседовал с молодым Пьером Картье, который заверил его, что дом Картье на следующий год откроет свое отделение на Пятой авеню. Тем временем Рэндольф, стоявший рядом с ними, наблюдал за Рэйфом и Тиффани. Рэйф подошел к Джону Корту, чтобы засвидетельствовать свое уважение. К тому же он хотел поговорить о недавно открытом месторождении бриллиантов в Арканзасе. Рэйф почтительно слушал, как Корт объясняет, что алмазосодержащая труба на удивление похожа на южноафриканскую, однако он не верит, что американская шахта будет иметь серьезное коммерческое значение; Рэйф, согласно кивая, подумал про себя: остается только надеяться, что Корт не обманется в этом вопросе, как он обманывается в отношении дочери. Он отошел, испытывая неловкость и чувство вины при мыслях о предстоящей встрече с Тиффани, потому что в соответствии с моралью верхушки общества секс был позволителен с замужней женщиной, но не с юной непорочной девушкой. Но была ли Тиффани девственницей? Рэйф взял новый бокал шампанского, поскольку прием, судя по всему, подходил к концу, направился к двери, ведущей в мастерскую. Но по дороге его перехватил Фрэнк Уитни.

Фрэнк с самым разнесчастным видом стоял в углу комнаты рядом с Полиной. С недавнего времени он стал замечать, что Тиффани отодвинула его на задний план. Для него было непереносимо сознавать, что приглашение на сегодняшнюю выставку он получил не от Тиффани, а от Джона Корта, попросившего сопровождать Полину. Прошли те дни, когда Тиффани награждала Фрэнка поцелуем или объятием, теперь она в нем не нуждалась. Но поскольку она еще не изгнала его открыто и не вышла замуж за другого, Фрэнк продолжал надеяться.

Его чувства к Тиффани были очевидны для всех, но также было очевидно и отношение Тиффани к нему. Полина, убедившись, что Тиффани не собирается выходить за Фрэнка замуж, питала некоторые надежды, но вынуждена была признать, что подобное положение вещей не дает никакого преимущества ей самой. Похоже, Фрэнк никогда не смотрел на нее, как на женщину. Вот и сегодня он стоял, неподвижный и печальный, не отводя глаз от ее кузины. Может быть, если бы он поверил, что она нравится мужчинам, он бы…

— Сегодня очень многие хотели прийти сюда со мной, — смело заявила она.

Фрэнк бросил на нее презрительный взгляд.

— Думаю, на самом деле они хотели видеть Тиффани.

— Нет, — упорствовала она, — они хотели быть со мной.

— Тогда зачем ваш дядя просил меня сопровождать вас?

Полина заколебалась, как это нередко случалось с ней, когда его абсолютное безразличие болезненно ранило ее самолюбие.

— Я сама выбрала вас, — заявила она, слегка заикаясь.

Он рассмеялся с горечью и издевкой. В последнее время у Фрэнка появилась подобная жестокость, безразличие к чувствам других людей, странное желание причинять окружающим такую же боль, от которой страдал он сам. Он презирал Полину, испытывая отвращение к ее тупости, ее полноте и невзрачной внешности, и ненавидел ненужную ему доступность, в то время как его мечта была недосягаема. Он согласился сопровождать ее лишь ради возможности увидеть Тиффани.

В отчаянии Полина предприняла новую попытку.

— Дядя Джон положил на мое имя значительную сумму. Как он добр! После его смерти я буду богатой женщиной, хотя надеюсь, что он проживет еще долго, — торопливо добавила она.

Фрэнк чуть было не сказал, что для Полины покупка мужа — единственный способ вступить в брак, но вместо этого он лишь презрительно фыркнул и, заметив Рэйфа Деверилла, направился к нему.

Полина осталась одна, отчаянно пытаясь сохранить самообладание и мечтая поскорее вернуться домой.

Фрэнк был рад вновь увидеть Рэйфа. Англичанин немало сделал для него, восстановив его репутацию, и чуть ли не убедил Фрэнка к собственном геройстве. В эти дни, говоря о войне — что он делал все чаще, — Фрэнк занимал скорее пробританские позиции, чем пробурские. И все же в его глазах промелькнуло беспокойство, когда он узнал официальную причину присутствия Рэйфа на приеме.

— Вы приобретали для нее драгоценности? Не хотите ли вы сказать, что встречались с ней в Лондоне?

Теперь высокая и элегантная фигура капитана Деверилла показалась ему несущей угрозу.

— А почему бы и нет?

— Ее поведение возмутительно! Не могу понять, как отец позволяет ей подобные выходки… путешествовать совершенно одной в ее возрасте… — лицо Фрэнка исказилось ревностью. — Каждый раз, когда она уезжает, мы испытываем тревогу, думая, не случилось ли что-нибудь с милой беззащитной девушкой…

— Как вы сказали? «Милая, беззащитная»… Фрэнк, характер Тиффани, безусловно, многогранен, но уж эти-то качества за ней не числятся! — Рэйф покачал головой и засмеялся. — Думаю, вам пора оставить надежды и жениться на ее кузине — этой, как ее там? — Полине.

— Я лишь тогда оставлю надежду, когда она выйдет замуж за другого. К тому же, — добавил Фрэнк, — я всегда нравился ее отцу. Надеюсь, это поможет…

— Джон Корт одобрит лишь один брак — с Рэндольфом.

Фрэнку уже приходилось слышать намеки на такую возможность, и он находил им подтверждение в поведении Рэндольфа. Но он упрямо продолжал цепляться за свои иллюзии.

— Может, и так, — ответил он с деланной беззаботностью, — но не похоже, чтобы Тиффани мечтала об этом браке.

Да уж, подумал Рэйф, что верно, то верно. Зато Рэндольф по-прежнему жаждет ее. Неожиданно ему показалось, что он опутан крепкими сетями или же бьется в щупальцах спрута. Он чувствовал, что их с Тиффани отношения становятся все более запутанными, сковывая его волю, связывая по рукам и ногам. Сейчас он испытывал страстное желание вырваться из этих сладких настойчивых пут, бежать отсюда и никогда больше не видеть Тиффани. Но не мог этого сделать. Он попал в ловушку, подобную той, в какие попадали охотники за алмазами, околдованные сверканием драгоценных камней. Он тоже был очарован Тиффани, которая так походила на свои возлюбленные бриллианты — злая грань камня тоже должна была увидеть свет. В Рэйфа словно вселился дьявол. Его дико раздражала наивность и глупость Фрэнка. К тому же, возможно, сказать ему правду было бы добрым делом.

— Даже если она не выйдет замуж за Рэндольфа, Тиффани Корт не для вас, — резко заметил он.

Фрэнк сделал вид, что не слышал этих слов.

— После войны вы бывали в Южной Африке?

— Нет.

— Я бы хотел вернуться. Я уже говорил, с кем мне особенно хочется встретиться — с Полем. Он был мягким и добрым, совсем непохожим на других. Вы помните Поля?

— Помню. — Пальцы Рэйфа сжали бокал. И дьявол внутри него убеждал не останавливаться; говорить с Фрэнком дальше, испытать себя, попытаться выяснить, есть ли какое-нибудь объяснение или извинение случившемуся. Или, по крайней мере, посмотреть, нельзя ли свалить на кого-нибудь хоть часть своего бремени.

— Он единственный пытался защитить этого бура, Япи Малана. И когда Дани все же настоял на расстреле, Поль встал вместе с Япи на колени у могилы и молился с ним, перед тем как завязать ему глаза.

— Вы не сможете найти Поля. Он мертв.

— С чего вы взяли? Вы же сказали, что он не погиб в долине, когда вы уничтожили отряд Дани.

— Он погиб потом.

— Вы уверены?

— Конечно, — Рэйф сделал глоток шампанского. — Дело в том, что это я убил его.

— Что?

— Я казнил его, — серые глаза Рэйфа впились в лицо Фрэнка, и этот миг он показался молодому американцу самим Сатаной. — Казнил, Фрэнк. Я вывел его в пустынные холмы и расстрелял.

— За что?!

— Поль был буром из Кейптауна. Он был британским подданным, а не гражданином Трансвааля или Оранжевой республики, которые сражались за так называемую свободу. Поль был предателем.

Рука Фрэнка задрожала, расплескивая из бокала шампанское, но он не замечал этого, уставившись на Рэйфа, пораженный небывалым ужасом.

— Таков был мой долг, Фрэнк. За короля и Британию! Вот и все, — и Рэйф спокойно сделал еще один глоток шампанского я мрачно улыбнулся.

— Вы негодяй! Как вы могли?! Это омерзительно, это гадко… Поль, Боже мой, Поль…

— Полегче на поворотах, Фрэнк. В конце концов Поль не лежал бы в могиле, если бы не вы! А Япи Малана вам не жалко? И Чарли, зулуса, чье единственное преступление заключалось в том, что он присматривал за нашими лошадьми, но которого Дани велел привязать к дереву и расстрелять? Япи и Чарли были бы живы, если бы вы не завели нас в ловушку!

Фрэнк вздрогнул и сделал шаг назад.

— Сколько раз за время войны вы переходили из одного лагеря в другой, Фрэнк? Сколько раз вы нарушали свой статус гражданского человека? Сколько раз вы пятнали кровью белый флаг сдачи — я-то знаю про один раз. И очень хорошо это помню!

— Дани называл вас дьяволом, и он был прав! На моей совести нет и сотой доли того, что пятнает вашу!

Рэйф издевательски рассмеялся.

— Может и так. Ведь расстрел Поля был не самым страшным моментом в этой войне… и не его лицо преследует меня по ночам.

Фрэнк углубился в толпу в поисках выпивки, которая последнее время все чаще и чаще была ему необходима, а Рэйф побрел через галерею в уединение мастерской. Закрыв дверь, он сел и поднял бокал:

— За короля и Британию! — издевательским тоном провозгласил он. На несколько мгновений боль полностью завладела им, но потом он справился с ней, спокойно закурил и стал ждать, когда наконец закончится этот вечер. Однако не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась, и вошел Рэндольф Корт. Рэйф был не в том настроении, чтобы соблюдать приличия.

— Следить надо за девушкой, а не за мной, — резко заявил он.

— О, я слежу. Уж можете поверить.

Они смотрели друг на друга, не скрывая ненависти, но в душе каждый невольно признавал достоинства противника — Рэндольф завидовал внешности Рэйфа, чувственности его облика, обаянию его индивидуальности, которая делала его неотразимым в глазах любой женщины и предметом зависти для мужчин; Рэйф завидовал образу жизни Рэндольфа, его влиянию, его гладкой карьере, контролю над своим будущим, который он ни на минуту не выпускал из своих рук, в то время как Рэйф потерял себя в равнинах Южной Африки.

— Не знал, что ваше знакомство с Тиффани продолжилось и после встречи в Ньюпорте, — произнес Рэндольф.

— Рад слышать, что ваша шпионская сеть несовершенна.

— Я не считал необходимым распространять ее за пределы Соединенных Штатов, — ничуть не смутившись, ответил Рэндольф. — Хотя бывали случаи, когда я делал это. Тем не менее я прекрасно знаю о существовании наверху маленькой студии, в которой Тиффани развлекается. Полагаю, сегодня очередь дошла и до вас.

— А что делаете в таких случаях вы, Корт? Приставляете к стене лестницу и подсматриваете в окно?

— Зачем же так грубо, капитан. И потом, во всех этих мерах просто нет необходимости. Я боюсь, вы будете сегодня разочарованы. Потому что при всем бесстыдстве ее речей, Тиффани хватает ума держать колени вместе, даже когда ее милый ротик открыт.

Рэйфу были отвратительны грубые речи Рэндольфа, но он знал, что подобная реакция отчасти объясняется чувством вины. Рэндольф был родственником Тиффани и имел все права защищать ее добродетель от имевшего дурную репутацию англичанина. Еще отчетливее, чем раньше, Рэйф понимал, что ему следовало бы бежать без оглядки, но, даже если отбросить то, как отчаянно он хотел Тиффани, гордость не позволяла ему сдаваться без боя и оставить победу за Рэндольфом.

— И еще, не мечтайте жениться на ней. Тиффани не может выйти замуж без согласия отца — или опекуна — до тех пор, пока ей не исполнится двадцать пять лет. Думаю, мне не надо объяснять, что ее отец не согласится на этот брак, так же как и я.

— Значит, ее опекуном в случае смерти отца будете вы?

— Вы быстро все схватываете, капитан.

— Не все подвластно деньгам.

— Возможно, — мягко ответил Рэндольф, — но хотел бы я найти человека, который смог бы оторвать Тиффани от «Корт Даймондс». — Он повернулся к двери. — Уверен, семья Кортов может положиться на вашу благовоспитанность. Вы ведь не захотите поставить под удар репутацию английского джентльмена.

— Не стоит взывать к моему патриотизму, Корт. Я похоронил его среди холмов Южной Африки.

Рэндольф приподнял бровь.

— В таком случае, мы будем надеяться, что вы дорожите своим добрым именем и репутацией. Всего хорошего, капитан.

После его ухода Рэйф долго сидел в одиночестве, пока в дверях наконец-то не появилась Тиффани. Он пошел за ней наверх в большую, уставленную книгами комнату, в центре которой стояли письменный стол и стулья. Он решил, что неправильно понял намерения Тиффани, но она нажала на кнопку, и одна стена отодвинулась. Полки с книгами служили лишь хитрым прикрытием, за которым была ее студия. Тиффани вновь поманила его, и Рэйф неуверенно вошел внутрь.

Когда она включила свет, комната оказалась залита мягким голубым сиянием. Темные стены и потолок были испещрены какими-то яркими крупинками. Сначала Рэйф подумал, что все это убранство изображает ночное небо, но потом сообразил, что фантазия Тиффани привела ее к имитации подземелья алмазной шахты. Она включила дополнительные светильники, и стали видны предметы обстановки: белая софа и толстый белый ковер камин, по бокам которого стояли позолоченные статуи обнаженной женщины и обнаженного мужчины, прикрытые фиговыми листочками. На потолке красовалось солнце, выложенное из золота и серебра, его лучи касались других обнаженных фигур, грифонов, драконов и — что было довольно странно, если вспомнить недавние ощущения Рэйфа — огромного спрута. Вокруг стены шел узкий фриз, и Рэйф двинулся вдоль него, желая рассмотреть поближе, и увидел резвящихся небесных херувимов, сцены охоты диких зверей, обнявшиеся человеческие фигуры, причем мужские явно находились в состоянии возбуждения, несколько даже преувеличенном. Этот фриз был достоин храма какой-нибудь языческой богини или дворцов римских императоров, и против воли Рэйфа его тело напряглось в ответ на эти эротические сцены.

Тиффани передала ему бокал с шампанским.

— На своих вечеринках я по-прежнему обхожусь без слуг.

— Ваша так называемая студия больше напоминает бордель.

— Неужели? Я никогда не была в борделе и не могу судить.

— Не могу поверить, что вы не распознаете порнографию, если увидите ее.

— Это не порнография, — вспыхнула она. — Это искусство.

— Этот аргумент стар, как мир, — сухо ответил он. — И могу я спросить, кто же художник?

— Джерард. Он же делает и украшения. Над оформлением студии он работал между делом. В основном он занят созданием моей коллекции и своими собственными творениями.

— Счастливчик Джерард! И вы присутствовали во время его… вспышек вдохновения, когда он создавал этот фриз?

— Конечно, — она высокомерно посмотрела на него и, поняв, воскликнула: — Уж не думаете ли вы, что я и он!..

— Такая возможность приходила мне в голову.

Рэйф поставил бокал на каминную полку, не желая, чтобы она заметила дрожь его рук.

— Если при этом он не прикасался к вам, то заслуживает всяческого восхищения за редчайшую выдержку перед лицом величайшей провокации. Но как художник он вряд ли может рассчитывать на награду за эту работу.

— Он не прикасался ко мне и, предвосхищаю ваш вопрос, я не позировала для него.

— Вот эта статуя, — и Рэйф обвиняющим жестом указал на нагую женскую фигуру у камина, — очень похожа на вас.

Тиффани повернула голову, и ее глаза в удивлении расширились. Черт возьми, да ведь он прав! Ее гордость не позволяла заметить это сходство раньше.

— Что ж поделаешь, если я вдохновляю художников, — вызывающе ответила она.

Рэйф закрыл глаза. Каждая клеточка его тела, казалось, вибрировала от отчаяния, разочарования и желания. Она была так прекрасна, так бесконечно, душераздирающе прекрасна! Ее красота и ум были столь ясными, сияющими и непобедимыми, как золото и бриллианты, с которыми она имела дело, но почему, почему она столь обесценивает себя? Была ли она шлюхой или просто дразнила его? Но тут, пытаясь определить ее природу, он вспомнил дикий свободный дух, замеченный им во время их беседы на террасе в Ньюпорте. В ней не было вульгарности; наверное, многие женщины жаждали сексуальной свободы, но лишь такие отчаянные, как Тиффани, имели смелость добиваться ее.

А Тиффани вновь спрашивала себя, что же он думает о ней, и удивлялась, зачем она пригласила его к себе. Она приготовила эту студию именно для таких свиданий, но, несмотря на всю убежденность Рэндольфа, Рэйф был единственным мужчиной, получившим приглашение… он всегда был груб с ней, и все же она искала его общества. Единственным объяснением, заявила она себе, было мощное притяжение, возникшее между ними, ей все время хотелось прикоснуться к нему и ощутить его ответное прикосновение.

Обычно Тиффани была равнодушна к сильному полу, но некоторые мужчины вызывали в ней страсть, и она не считала это чем-то постыдным — ведь никто не считал бы это дурным в мужчине, значит, это не могло быть дурным и для нее.

Она видела тревожное выражение на лице Рэйфа и была обижена его явным неодобрением.

— Почему вы всегда меня осуждаете? За что вы так ненавидите меня? — взорвалась она.

— Ненавижу вас? — Рэйф в удивлении уставился на девушку. — Я вовсе не ненавижу вас. Я…

Он замолчал, пораженный словами, которые чуть было не сорвались о его уст. Со вздохом, напоминающим стон, он шагнул вперед и, схватив ее в объятия, пристально взглянул прямо в глаза, после чего наклонил голову и впился губами в ее губы. И вновь они слились, и близость их тел заставила их забыть обо всем. И вновь они были только плотью и ничем иным. По их коже пробегал озноб, и вместе с тем она горела, языки старались достигнуть еще большей близости, которой они отчаянно жаждали.

Тиффани чувствовала, как его крепкие пальцы расстегивают лиф ее платья и оттягивают короткую сорочку, желая коснуться ее груди. Он увлек ее за собой на пол, целуя ее грудь, пока его рука пробиралась через множество слоев дамского белья, в которые были упакованы женщины той эпохи. Быстро и смело его рука проникла под панталоны Тиффани и его пальцы наконец-то коснулись влажности между ее ног. Когда Тиффани застонала, он заглушил ее стон своим поцелуем, продолжав круговое движение пальцами вокруг и внутри ее, и его поцелуи и ласки становились все более страстными, нежность шла рука об руку с настойчивостью.

Если бы Рэйф был обнажен, он мог тут же взять ее, войти в нее и она стала бы принадлежать ему. Но он был одет, и ему пришлось выпустить ее, чтобы сбросить одежду. Как только он отстранился, Тиффани опомнилась. Она не должна этого делать! Как бы ей хотелось быть мужчиной и иметь свободу, которой наслаждались они. Но, увы, она была женщиной, и с этим ничего нельзя было поделать — она не могла пойти на риск беременности. И она должна сберечь себя для Филипа — это было необходимо ради бриллиантов.

— Нет, — произнесла она, натягивая платье. — Нет!

Рэйф замер, его руки, расстегивавшие рубашку, расслабленно упали вдоль тела. Он криво улыбнулся.

— Значит, Рэндольф был прав…

— Вы говорили обо мне с Рэндольфом?! — ее голос стал пронзительным от ярости, и она вскочила на ноги.

— Это он говорил о вас со мной, что не одно и то же. Может вас это и удивит, но он не так глуп, как вы полагаете. И он намерен жениться на вас.

— Никогда! И потом я выхожу замуж… — она оборвала себя.

— За кого? За кого вы выходите? — он грубо схватил ее, яростно глядя сверху вниз. Его пожирала ревность к этому неизвестному мужчине, заполучившему ее.

— Не ваше дело!

Он отпустил ее и привел в порядок одежду.

— Что ж, он к вашим услугам. Вот только скажите мне, зачем вы пригласили меня сюда?

— Я хотела… хотела поговорить.

Рэйф зло рассмеялся и указал на фриз.

— Замечательная тема для разговора, мисс Корт. Вы любите этого человека?

— Конечно.

— Я не верю вам. Вы не способны любить. Вы живете только для себя и своих чертовых бриллиантов. Забавляйтесь своими кусками углерода, мисс Корт, только вот уменьшат ли они жжение у вас между ног!

Тиффани с размаху хлестнула его по лицу, но он не дрогнул.

— Вон! — зашипела она, ненавидя его за то, что он был прав, за то, что он заставил ее пожелать его.

Какое-то время он не двигался. Его лицо было белым как мел.

— Рано или поздно какой-нибудь мужчина вас изнасилует, — спокойно сказал он ей, — и никто здесь не услышит ваших криков. И не говорите потом, что вас не предупреждали.

Изнасилование? Интересно, как это бывает? Уже трое мужчин говорили ей об этом.

— Ни один мужчина не пойдет на риск обвинения в изнасиловании, — заявила она, вспомнив слова Джерарда. — Прежде чем уйти, помогите мне одеться. Я не могу идти домой в таком виде.

— Вы должны были подумать об этом раньше, — холодно ответил Рэйф, стоя у двери. — И я уверен, Джерард с радостью окажет вам такую услугу.

Она прислушалась к его шагам на лестнице — они становились все тише и наконец в доме воцарилась печальная тишина. Неужели он прав и она не способна любить? С некоторым усилием она подумала о Филипе. Конечно, она любит Филипа и летом докажет это. Но пристальные серые глаза и чувственный рот, словно насмехающийся над ней, неотрывно стояли перед ее взором.

Глава одиннадцатая

Полотно трека около Брукленда было уже уложено, закончились и работы по сооружению моста через Уэй. Полностью кольцевая трасса должна была быть готова к июню, но Филип сейчас думал не о предстоящей грандиозной церемонии открытия. Он был целиком поглощен идеей С. Ф. Эджа о двадцатичетырехчасовом автомобильном заезде. Эдж заговорил об этом проекте еще в то время, когда строительство гоночной трассы в Брукленде только обсуждалось. Он предложил воспользоваться ею еще до официального открытия для проведения двадцатичетырехчасовой гонки со средней скоростью 60 миль в час. Реализация этой идеи ставила несколько интересных проблем, и главная из них заключалась в том, сможет ли автомобиль выдержать подобную нагрузку, и выдержит ли напряжение сам гонщик. Для начала Филип предложил ему свою помощь в атлетической подготовке к заезду: как спортсмен, он будет и руководить его тренировками., и сам участвовать в них. Однако Филип, конечно, жаждал играть более существенную роль, и когда Эдж решил, что его будут сопровождать еще две машины, то Филип вознамерился занять место одного из водителей.

Постепенно он вошел в число основных испытателей Напье. Сначала заменяя постоянных водителей, когда те по тем или иным причинам не могли участвовать в пробегах, затем, когда его мастерство было признано, он стал принимать все большее участие в гонках. Филип управлял огромной машиной с той же легкостью, с какой добивался успехов в спорте; гребля и крикет, от которых он давно отказался, укрепили его мышцы и выносливость, и его природные способности были замечены командой Напье, которая принялась холить и лелеять его, как свою будущую звезду. Филип добился бы такого положения и без всяких финансовых вложений, но он не догадывался об этом, считая, что все дело в его деньгах.

Каждый фунт, который ему удавалось выпросить, стащить или занять, он вкладывал в усовершенствование машин и постепенно научился более искусно добывать деньги, в которых нуждался. Сначала он просто экономил на своих карманных деньгах, жульничал с расходами и даже вытаскивал при удобном случае по несколько фунтов из отцовского бумажника. Затем его тактика стала более хитрой, он осмелел и, начав работать в «Брайт Даймондс», воспользовался открывшимися перед ним возможностями.

Синдикат настаивал, чтобы бриллианты продавались партиями, а не по отдельности. Следовательно, для того чтобы приобрести камни нужного размера и формы, торговец вынужден был покупать и те, в которых у него не было непосредственной нужды. В настоящее время рынок бриллиантов переживал спад, и «Брайт Даймондс» хранила немалый излишек камней. Хотя для охраны предпринимались весьма строгие меры, но они не были совершенны. Однажды Филип оказался в хранилище фирмы один и, моментально приняв решение, засунул в карман пакетик мелких камней. Некоторое время, рассуждал он, никто их не хватится и даже когда пропажа будет обнаружена, никто не заподозрит его; ведь никто и представить себе не мог, что у Филипа Брайта нет ни гроша.

Продажа неограненных алмазов представляла некоторую проблему. Не решаясь сбывать их в Лондоне, он брал камни на континент, где и продавал по самой низкой цене гранильщикам Амстердама. Следовательно, и доходы от этих мелких краж были весьма невелики. Увлечение автомобилями держало Филипа в финансовой зависимости от Тиффани, но он не поверял ей секрет своих побочных доходов, зная, что она не одобрит его действия.

И это вовсе не кража, убедил он себя, ведь это же моя собственность. В худшем случае, я обворовываю своего папочку! Эта сторона дела доставила Филипу особое удовольствие, и он улыбался, запирая очередную партию алмазов в бюро своей спальни на Парк-Лейн. Вскоре он должен был отправиться в Париж и собирался взять камни с собой.

Почти все свободное время он проводил в команде Напье, но старался не пропускать некоторые уикэнды в Брайтуэлле. Как раз накануне прибытия Тиффани он решил совершить очередной визит долга, чтобы ничто не мешало ему потом общению с любимой девушкой. Мэтью был где-то на скачках, так что в гостиной он увидел одну Лору.

— Тебе нравится работа в «Брайт Даймондс»? — после приветствия спокойно спросила она.

— Конечно.

— Нет, это не так, — она мягко улыбнулась, когда он в удивлении поднял голову. — Ты не обманешь меня, Филип! Где же тогда твой огонь, лихорадка, одержимость? Любовь к делу, к бриллиантам, которая на долгие годы захватила твоего отца?

Лора заметила его беспокойство и вновь улыбнулась.

— Не волнуйся, я ничего ему не скажу. Но я кое-что скажу тебе, нечто, чего Мэтью не знает. У бриллиантов есть невидимые темные грани, и влияние, которое оказывают эти драгоценности, бывает злым и разрушительным. Конечно, это относится не к средним камням, а только к большим, необычным, которые сами по себе из-за своей ценности и красоты обладают огромной притягательной силой.

— О чем вы?

— Когда твой отец попросил моей руки, он подарил мне бриллиант удивительную грушевидную подвеску. Эта была самая прекрасная драгоценность, которую я когда-либо видела, и была очарована. Но после возвращения в Лондон, когда… — Лора на мгновение запнулась, — когда у меня начались трудности, я поняла, что это бриллиант приносит мне вред. Я физически это чувствовала он был таким холодным, что обжигал меня, таким тяжелым, что пригибал меня к земле. И в то же время он словно пиявка, так присосался ко мне, что стал частью меня самой, и как бы мне ни хотелось избавиться от него, у меня не было сил.

— Но раз я никогда его не видел, значит, вам удалось его снять, — в голосе Филипа послышалось недоверие.

— Да, удалось… с чужой помощью. Но с тех пор я не носила его.

— И где же он теперь?

— Стыдно сказать, но я не знаю. Все остальные мой драгоценности находятся под замком, а этот бриллиант я швырнула в ящик туалетного столика на Парк-Лейн и не видела его лет семь.

С точки зрения Филипа вся эта история была романтичной чепухой, но чем-то слова и искренность Лоры напомнили ему сказку Тиффани об Алиде. Мысли о Тиффани остановили скептические замечания, готовые сорваться с его языка и смягчили его сердце. Лора была не так уж и плоха, подумал Филип, а он ведет себя по отношению к ней как капризный ребенок. Появление в его жизни Тиффани восполнило потери прошлого.

— И отец никогда не спрашивал, почему вы его не носите?

— Нет. Мэтью не до таких мелочей. Он знает, что я не поклонница бриллиантов и предпочитаю изумруды. Уверена, что он не забыл о подвеске, но больше заботится о бриллиантах Брайтов.

Настроение Филипа испортилось. Бриллианты Брайтов… почему, собственно, ими завладела Миранда? Они должны принадлежать ему, чтобы он мог передать их будущей жене. С каким восторгом Тиффани приняла бы эти драгоценности! А как они будут смотреться на ней! Обида на Мэтью и Миранду вспыхнула с новой силой, но в этом не было вины Лоры — в конце концов не она владела бриллиантами Брайтов.

— Филип, я вовсе не собиралась рассказывать тебе историю одного единственного камня. Я просто хотела сказать, что если ты не очарован бриллиантами, оставь их, пока еще возможно. Твой отец мечтает о династии, но ты не обязан следовать его желаниям, если они расходятся с твоими. И будь уверен, я говорю это не ради выгоды моих собственных детей!

Филип взглянул в ее открытое лицо, в чистые зеленые глаза и поверил ей.

— Я знаю… спасибо, — тихо ответил он.

С чувством благодарности Лора ощутила потепление, наступившее между ними. Должно быть, это увлечение автомобилями совершило в нем такое замечательное превращение, решила она, или какая-нибудь девушка, хотя он и не признавался. В чем бы ни была причина, она надеялась, что теперь возврата к прошлому не будет.

Возможно, Филип и забыл бы романтическую историю грушевидного камня, но вернувшись на Парк-Лейн, почувствовал неожиданное любопытство. Он лишь взглянет на драгоценность, твердил он себе, просто посмотрит, что это за камень, который способен возбудить такие странные фантазии. Поздно ночью он все-таки решился, прошел в спальню Лоры и стал рыться в ящиках ее туалетного столика.

Но когда он нашел подвеску, его мнение об истории, рассказанной Лорой, изменилось. Филип никогда не испытывал благоговения перед бриллиантами, но даже он восхитился размером и сиянием этого камня. И больше всего его поразила одна мысль: до чего же этот бриллиант необъяснимо напоминает ему Тиффани. Он обязательно должен показать ей камень. Ничего не случится, если он одолжит его на пару дней. Даже не вспомнив о предупреждении Лоры, что этот бриллиант несет в себе зло, Филип запер его в свое бюро вместе с остальными камнями.


На следующий день в комнату Филипа заглянула Генриетта. Ее присутствие здесь не было чем-то необычным, поскольку в ее обязанности домоуправительницы входила и забота о его удобстве на Парк-Лейн. Однако сегодня она была занята совершенно иным. Она хотела осмотреть его одежду, чтобы выяснить, хорошо ли камердинер выполняет свои обязанности. Мэтью объявил, что Филип не нуждается в собственном камердинере, достаточно одного слуги, и Генриетте пришло в голову, что поводом для увольнения одного из слуг могло бы стать небрежное отношение к гардеробу Филипа. Она открыла шкаф и стала осматривать одежду, с неохотой признавая, что может и не найти недостатков.

И вот тут-то она и увидела портрет…

Простой рисунок девичьей головки был приколот с внутренней стороны дверцы. Красивая, — подумала Генриетта, вздохнув по своей увядшей внешности. — Должно быть актриса, приглянувшаяся Филипу. — Она внимательно посмотрела на подпись и окаменела.

Она не знала, долго ли стояла так, но в конце концов ослабевшие ноги подогнулись и она опустилась на краешек кровати. Подпись была неразборчивая, почти непонятная для тех, кто никогда не слышал это имя раньше, ничего не сказавшая бы камердинеру или горничной. Но не Генриетте. Память вернула ее в Кейптаун 1887 года, когда она унесла от постели леди Энн крохотный сверток и передала его Джону Корту. Не может быть… и все же это случилось. Совпадение… судьба… рок… чем бы это ни было, колесо совершило свой оборот. Для Генриетты это был дар небес. Господь накажет семью Мэтью Брайта. День, который она так ждала, наконец-то настал.

Тридцать лет назад она последовала за леди Энн на алмазные копи Кимберли и была преданна хозяйке до самой ее смерти, не в силах забыть, как Энн выхаживала ее во время болезни черной оспой, которая изуродовала ее, но оставила в живых. Ее любовь к Энн могла равняться лишь ненависти к Мэтью, не только потому, что брак оказался несчастным, но и потому, что, по мнению Генриетты, леди Энн была ангелом, а Мэтью дьяволом, погубившим ее. Не особенно привязанная к Филипу, она не любила Миранду даже больше чем он из-за того, что ее рождение стало причиной смерти Энн, а также по причине удивительного сходства Миранды с отцом.

Она осталась в доме Брайтов, потому что ее муж был поваром Мэтью, но была и другая причина. Многие годы Генриетта лелеяла свою ненависть, ожидая момента, когда она сможет отомстить Мэтью за все несчастья, постигшие Энн. Она старалась, хотя ей это и не удалось, довести его до разрыва с Лорой. Теперь же в ее руках было смертельное оружие… Она знала, что ей следовало бы отнести портрет сэру Мэтью, но не сделала этого. Генриетта жаждала растянуть удовольствие, она хотела смаковать возникшее положение, пока оно не зайдет безнадежно далеко — тогда-то она и сорвет с него покров.


Тиффани в очередной раз прибыла в Европу, и их первая встреча с Филипом в Лондоне состоялась в «Савое». Они тайно встречались еще несколько раз, а потом решили, что хватит прятаться. Они нарочно стали искушать судьбу, идя на риск быть узнанными, возможно, они даже искали его. И Филип, и Тиффани были готовы к последствиям, которые это могло иметь.

— В субботу меня приглашают на костюмированный бал, — сообщил Филип. — Пойдем?

— Я не против, но где раздобыть костюм?

— Ты можешь надеть обычное платье. Все будут в масках, ты тоже наденешь. Я притащу тебе из дома: у нас где-то хранится много старых маминых и Лориных масок. Я спрошу у Генриетты.

— Генриетта, это опять ты! Что-то ты слишком заботишься обо мне в эти дни.

— Не больше, чем обязана, мастер Филип, особенно когда леди Брайт за городом.

— Спасибо за маску.

— Для красивой молодой леди, не так ли, сэр?

— Очень красивой.

— Я знаю ее?

— Нет, она американка. Генриетта, ты ведь была когда-то в Кимберли. Не помнишь человека по имени Джон Корт?

(Помню ли я его? Я десять лет жила в одном доме с ним.)

— Нет.

— Значит, ты не знаешь, почему они с папой поссорились?

— Боюсь, что нет.

— Жаль. Кстати, ты не слышала, папа собирается на сегодняшний вечер у Фонтуэллов?

— Сэр Мэтью не любит костюмированных приемов, мастер Филип, хотя я помню один… Нет он не пойдет.

— Слава Богу! Значит, надо опасаться только кузины Джулии. Спокойной ночи, Генриетта.

Я должна увидеть Тиффани, думала она, хоть раз, ради бедной леди Энн. Как хорошо, что мой Пьер дружен с поваром Фонтуэллов.


В доме Фонтуэллов было людно — лакеи, одетые гондольерами, старательно прислуживали гостям, сидящим за множеством маленьких столиков. Джулия сидела с Альфредом и его друзьями. Рэйф Деверилл расположился за столом Эмблсайдов рядом с Элис Палмер и своими родителями, братом, женой брата, которая недавно родила еще одну девочку, и сестрами. Рэйф не вырядился в костюм — несмотря на уговоры леди Эмблсайд он надел обычный вечерний наряд, а его маской было выражение утонченной скуки.

Джулия наблюдала за Рэйфом, надеясь привлечь его внимание, но он избегал ее взгляда, впрочем, как и ее саму после возвращения из Соединенных Штатов. Ее немного успокаивало его мрачное настроение и продолжающаяся неопределенность отношений с мисс Палмер, пока ей не пришла мысль, что его несчастный вид может объясняться разлукой с девушкой, с которой, как она предполагала, он познакомился в Америке. Она смотрела на него неотрывно, внимательно и пристрастно. И заметила, как внезапно выражение его лица изменилось, он весь напрягся, в глазах промелькнули недоверие, дикая надежда, всесокрушающее отчаяние и боль — чувства, которые он сам вызывал в Джулии. Медленно, словно боясь того, что она может увидеть, она повернулась в направлении его взгляда и заметила две садящиеся за крайний столик фигуры в масках. Но это же Филип, в удивлении подумала она. Его волосы я везде узнаю. Но следующий взгляд на Рэйфа подтвердил, что он смотрит на спутницу Филипа. Ну почему, почему, в молчаливой муке думала Джулия, он никогда не смотрел так на меня?

— Интересно, почему та женщина, в черном, без костюма, — заметил один из ее друзей.

— Может быть, она только что приехала в Лондон, — предположил другой. — Должно быть, с континента.

— Или из Америки, — прошептала Джулия.

Поскольку они сидели за столиком вдвоем, Филип не удержался и показал Тиффани бриллиант. Это был самый прекрасный камень, который она только видела, и, затаив дыхание, она долго смотрела на него, благоговейно держа его в руках, испытывая очарование, равного которому раньше не знала. Она решила, что он дарит ей камень.

— Спасибо, — вымолвила она наконец. — Я всегда буду его беречь.

Она ошиблась, но разве мог он теперь забрать у нее подвеску? Бриллиант был прекрасен, как она сама. Как он уже заметил, они были очень похожи. Лора не хватится его, а если Мэтью узнает… ну его к черту! Миранда завладела всеми драгоценностями Брайтов, так неужели он не может получить одну единственную подвеску! Филип улыбнулся и сжал руку Тиффани.

— А я всегда буду беречь тебя, — нежно проговорил он.

Генриетта стояла среди других слуг, глядя на бальный зал с галереи. Она так встала вместе с Пьером, чтобы ей были хорошо видны Филип и Тиффани. Оттуда она наблюдала тот самый момент, когда Филип наклонился к Тиффани и прошептал: «Я люблю тебя». И хотя Генриетта не могла слышать его, их глаза и движения были красноречивее слов. Лишь влюбленные сидят так близко, держась за руки, лишь влюбленные так неотрывно глядят в глаза друг другу, а их губы что-то шепчут.

Наконец настал момент, когда гости сняли маски. Джулия, Рэйф и Генриетта смогли ненадолго увидеть прекрасное лицо Тиффани, так как она и Филип тут же поднялись, чтобы покинуть вечер.

Генриетта знала, что должна бежать за ними, должна что-то сделать, сказать, но она не могла даже пошевелиться, застыв в беспомощной неподвижности, прикованная к месту ужасом. В ее голове что-то шумело, звучали чьи-то голоса, мелькали какие-то лица. Один голос твердил, что они не могут зайти так далеко, другой голос был голосом леди Энн, и он умолял ее остановить их. Но самым отчетливым было лицо Мэтью, и она представляла, что с ним будет, когда он узнает — когда она скажет ему! И Генриетта осталась стоять, переполненная ненавистью, и не сделала попытки остановить несчастье.

Впоследствии люди отмечали, что костюмированный бал был единственным случаем, когда они видели Рэйфа Деверилла пьяным. Конечно, позднее в свете последующих событий это стало понятным. Он вообще был несколько странным после англо-бурской войны, но в эту ночь перешел все границы. Рэйф напился, потому что знал, куда отправились Тиффани и Филип, потому что мог представить — слишком живо представить — все, происходящее сейчас в ее номере отеля. Быть отвергнутым ради другого уже неприятно, но ради Филипа… И Рэйф вновь хватался за бокал, когда думал об этом зеленом безусом юнце со смазливой физиономией, крепким телом и пустой эгоистичной головой. И словно поворот ножа в ране была для него мысль, что эти отношения продолжались все эти годы — еще с Оксфорда — и что он сам дразнил ее Филипом! Глупец он и больше никто, а она — лживая сука! Как она могла. И тут у него в голове все окончательно сложилось.


В девять часов вечера в пятницу на треке Брукленда горели огни — триста пятьдесят две мощные красные лампы, по одной на каждые десять ярдов вдоль всего пути, скупленные во всех дорожных компаниях Лондона. Огни сияли вдоль верха всей насыпи, отражаясь от фар автомобилей, они отбрасывали красные блики на полотно трека и три машины, мчащиеся по нему. Ночь обещала быть холодной, а темная угрожающая бахрома пихт, возвышающихся над насыпью, делала всю картину совершенно нереальной.

Филип, одевший под белый водительский комбинезон побольше теплого белья, ожидал своей очереди сесть за руль, и радом с ним стояла Тиффани. Большего от жизни ему и не надо, думал он.

Все в Брукленде приводило его в восторг. Он видел, как шло строительство, но его сердце по-прежнему начинало отчаянно биться, когда, проехав через туннель, он попадал в огромный котел амфитеатра с жуткой крутизной его насыпи, и впереди открывался широчайший размах устремленного вдаль пути. Он мчался по кругу, достигая скорости 70 миль в час. Скорости такой огромной, что на поворотах он, вжимаемый в сиденье, утрачивал все ощущения: оставалось лишь полотно трассы, летящее под колеса, бьющий в лицо поток воздуха и жалящие укусы песчинок.

Официально гоночная трасса была открыта одиннадцать дней назад, но Филип ждал именно нынешнего дня: двадцатичетырехчасовой гонки Эджа, который пытался побить рекорд двух американцев, прошедших 1096 миль при средней скорости 45,6 миль в час. Три машины стартовали в шесть часов вечера, чтобы можно было провести ночную часть заезда, пока команда еще не устала. Автомобиль, который вел Эдж, был выкрашен в британский гоночный цвет — зеленый. Специально для рекордного заезда его существенно переоборудовали. С машины сняли кузов, а огромный бак с бензином был установлен за передними сиденьями. Две другие машины, выкрашенные соответственно в красный и белый цвет и тоже с открытыми шасси, вели сменяемые каждые три часа испытатели Напье. В любой момент водитель белой машины мог подъехать к ремонтному пункту и уступить руль Филипу.

— Вот он. — Филип обнял Тиффани за талию и крепко прижал к себе. — Сначала заменят покрышки, а потом я стартую. Светло, как днем, правда? Эти фонари так хороши, что мы можем не пользоваться фарами. А ты не замерзла? Может быть, пойдешь отдохнуть? Три часа — это очень долго.

— Не беспокойся обо мне. Удачи!

— До встречи.

Быстрый поцелуй, и он помчался к машине. Тиффани мгновенно ощутила одиночество и угнетенность. Ей хотелось уйти в теплую палатку, где можно было что-нибудь съесть и выпить, но она ни с кем не хотела говорить. И потому она бродила взад-вперед, усиленно стараясь согреться и отвлечься от неприятных мыслей, так как кроме холода у нее были и другие причины для ходьбы и вынужденных упражнений. Ее месячные запаздывали уже на десять дней.

Возможно, беспокоиться пока не о чем, пыталась она убедить себя — так, ложная тревога. Может быть, это сексуальная жизнь расстроила ее физиологические ритмы. Но Тиффани не могла избавиться от страха, потому что раньше ее месячные никогда не опаздывали и были регулярными, словно фазы луны. В своем страхе она даже сердилась на Филипа. Это он виноват, потому что забеременеть она могла только в первый раз. За прошедшие три недели они много раз занимались любовью, но она была осторожна… очень осторожна. Филип принес брошюру о контроле над рождаемостью, видимо, позаимствованную у кузины Джулии, которая попутно с благотворительной деятельностью занималась их распространением. Таким образом Тиффани узнала, что вулканизация резины привела к появлению резинового презерватива, который теперь предпочитают старым, изготовленным из овечьих кишок. Она также узнала все о прерванном половом акте, спринцевании, безопасном периоде и многом другом. Так что случиться это могло лишь в первый раз. И вот она все быстрее и быстрее ходила по дорожке и резко подпрыгивала, как будто с помощью этих яростных упражнений можно было изгнать из себя нежеланное существо. К черту! И почему она женщина, а не мужчина?!

Если она беременна, стоят ли их плотские радости такого результата? Да, не сомневаясь, ответила она. Филип был замечательный любовником. Кроме того, она любит его, иначе не стояла бы на этом проклятом поле, открытом всем ветрам, да еще ночью!

Именно поэтому она ничего не сказала ему о своих страхах, но, возможно, скажет завтра после гонки. Они должны выработать планы на будущее. К ее удивлению в последнем письме Джон Корт сообщил, что прибывает в Англию. Она была недовольна этим, но теперь решила, что в подобных обстоятельствах визит отца будет кстати. Ну, да ладно, Бог с ним. Однако, как здесь холодно! Тиффани вошла в палатку, села в уголке и до возвращения Филипа притворялась уснувшей.

Огромная машина с ревом и грохотом неслась на бешеной скорости. Покрышки сходили с колесных дисков, поверхность трека начала крошиться так сильно, что гравий набивался во все отверстия. Чтобы охладить дымящиеся покрышки, приходилось поливать их водой. От вибрации треснуло, а затем рассыпалось лобовое стекло. Но С. Ф. Эдж продолжал двадцатичетырехчасовый пробег до шести часов следующего вечера и, пройдя 1581 милю при средней скорости 65,905 миль в час, установил двадцать шесть потрясающих рекордов в разных категориях.

Две другие машины отстали, но не сильно. Команда Напье была в восторге, однако больше всех ликовал Филип. Он ужасно устал, все мышцы его одеревенели, лицо и руки были покрыты ссадинами. Но все же они с Тиффани добрались до Белого Льва в Чобаме, где для них были сняты комнаты. Он сразу же уснул, но через пару часов проснулся посвежевшим и жадно потянулся к Тиффани. Он был предупредителен и нежен… а когда страсть улеглась, тихо лежал, прижав ее к сердцу.

— Подари этому чудесному дню чудесный конец, — прошептал он, гладя ее волосы. — Скажи, что выйдешь за меня замуж.

— Конечно. Наверное, я даже обязана это сделать.

Он приподнялся на локте, радостно вглядываясь в ее лицо.

— Ребенок? Уже? Как здорово! Но не слишком ли рано говорить об этом?

— Конечно, это здорово, хотя я не слишком рада. Но, видишь ли, я еще не до конца уверена. Лишь одно бесспорно хорошо: когда наши дорогие папочки узнают о ребенке, они не смогут помешать нашему браку. Я-то сумею уломать своего отца, но вот думаю, не выгонят ли тебя без единого гроша.

— Мы расскажем им нашу новость одновременно.

— Для этого их придется собрать в одном месте.

— Что-нибудь придумаем. Милая моя Тиффани, я просто не могу дождаться, когда же увижу их лица!

— Когда мы поговорим с ними?

— Дай подумать… На следующей неделе я должен ехать во Францию, чтобы вновь прощупать этого мошенника Лемуана; совершенно пустая трата времени, как ты знаешь, но зато я держу папу в тревоге. Когда я вернусь, твой отец уже приедет. Значит, после моего возвращения. Филип засмеялся. — Не могу дождаться! — повторил он.

На мгновение Тиффани ощутила сомнение. Дело касалось всей их будущей жизни, а Филип думал лишь о том, как этот брак поразит его отца. Конечно, это было важно, Тиффани не отрицала, но у них было что обсудить и кроме этого.

И необъяснимым образом, с абсолютным пониманием, что было характерно для их отношений, Филип ощутил ее беспокойство.

— Ты же знаешь, что дело не в этом, — спокойно сказал он, — и не в деньгах. Я люблю тебя. До безумия!

В то утро, когда Филип должен был отправиться из Лондона во Францию, он, как и все влюбленные, ощутил настоятельную необходимость написать письмо любимой. Он виделся с Тиффани вечером и попрощался с ней, но нуждался в этом последнем обращении, словно письмо могло приблизить их друг к другу. Она еще не была у врача, но тошнота по утрам подтверждала, что она беременна.

«Моя любимая Тиффани, — писал он. — Не могу уехать, не сказав тебе еще раз, как я тебя люблю и как буду скучать без тебя. Береги себя и нашего малыша. Я настаиваю, чтобы ты, как только я вернусь, проконсультировалась с врачами. Затем мы сообщим эту потрясающую новость Джону Корту и Мэтью Брайту, и я уверен, что это обстоятельство заставит их согласиться на наш брак. До свидания. Я буду любить тебя вечно».

Филип причудливо подписался, запечатал письмо и передал Генриетте, которая как раз вошла в комнату.

— Отправь его в «Савой», Генриетта. Я хочу, чтобы оно дошло не позже полудня.

Из верхнего окна она наблюдала, как он сел в машину, которая повезла его на вокзал. Как только он скрылся из виду, она медленно вошла в свою комнату и с превеликими предосторожностями вскрыла письмо…

Генриетта долго сидела неподвижно. Сознание ее мутилось от ужаса, отвращения и страха перед своей ролью, достойной пьесы Эсхила. В полном смятении она думала о противоестественности случившегося, о грехе против всех законов природы, который с ее точки зрения, не умалялся неведением преступников. Она размышляла о собственном грехе и с ужасом поняла, что предала леди Энн, что ее преданность умершей госпоже толкнула ее на ложную и скользкую дорожку ненависти и озлобления. Конечно, Энн хотела бы, чтобы она защитила ее детей, а не стояла отчужденно, словно околдованная, когда они играли роли в своей трагедии. И с осознанием катастрофы и своей ужасной вины ненависть Генриетты к Мэтью растаяла. Все эти годы она мечтала о мести, а когда она состоялась, горькое сожаление охватило ее. Теперь она должна была рассказать ему о случившемся, но не могла.

Она вновь вошла в комнату Филипа, сняла с дверцы портрет Тиффани, вновь вернулась к окну и тут увидела путь, который избавит от разговора с Мэтью.

Шофер, отвезший Филипа на вокзал Виктория, вернулся с двумя пассажирами, приехавшими из Паддингтона; к парадному входу направлялись Миранда и ее гувернантка.

Генриетта, находясь в смятении чувств, совсем забыла, что Миранда должна была приехать в Лондон из Брайтуэлла, чтобы пройти у врача регулярный медицинский осмотр. В этом заключалось спасение Генриетты, но это же означало, что весь этот день она должна скрывать охватившее ее возбуждение. В полдень гувернантка отвела Миранду к врачу, затем они вернулись домой. И наконец из конторы прибыл сэр Мэтью. Как обычно, когда Лоры не было в городе, он прошел прямо в библиотеку, где Паркер уже приготовил ему выпить, и где зимой и летом горел камин. Генриетта ждала у дверей библиотеки, когда Миранда спустится из своей комнаты, чтобы повидать отца.

Вот и она; волосы расчесаны и сияют темным золотом, чинно шагает по лестнице. Миранда никогда не торопится, она всегда знает свое время и место, рассудительная и осторожная девочка, оставляющая впечатление, что она всегда совершенно четко знает, куда идет и что делает. Нелюбовь Генриетты к Миранде испарилась вместе с ее ненавистью у Мэтью, но она не испытывала сожаления, вкладывая в руку девочки сложенный портрет и письмо.

— Отдай все это отцу, но сама не смотри.

Миранда кивнула. Ее не интересовали бумаги, предназначенные отцу, она решила, что они связаны с хозяйственными делами, но в любом случае у нее не было возможности заглянуть в них, потому что она стояла уже у самой двери в библиотеку, и Генриетта следила за ней.

Мэтью стоял перед камином. Для июля погода была холодной и пасмурной, но он любил камин за уют, создаваемый им в помещении, а не за тепло. Когда Лоры не было рядом, он скучал.

— Дорогая! — он протянул руки, крепко обнял Миранду и нежно поцеловал ее в лоб. — Рад тебя видеть. Можешь остаться и пообедать вместе со мной. Филип сегодня уехал.

Миранда вспыхнула от радости и от приглашения, и от известия об отсутствии Филипа.

— Я была у доктора.

— Что он сказал? Это его отчет? — и Мэтью указал на бумаги, которые она по-прежнему держала в руках.

— Нет, это Генриетта просила передать тебе. — Она протянула ему портрет и письмо. — А сэр Уильям пришлет тебе отчет завтра, — закончила она.

— Что он говорит? — вновь спросил Мэтью. — Он обнаружил какие-нибудь улучшения твоего слуха?

— Нет, — она чуть улыбнулась на его разочарование. — Папа, ты же знаешь, все эти осмотры — пустая трата времени. Вряд ли что-нибудь изменится. И это не имеет значения. Я могу прекрасно обходиться и без слуха.

Мэтью улыбнулся ей в ответ.

— Да, ты чудесно справляешься. Я горжусь тобой.

Он задумчиво постучал своими изящными сильными пальцами по бумагам и взглянул на них. Повернувшись к огню, он неторопливо развернул портрет. Красивая девушка, подумал он, но с чего Генриетта решила, что это должно заинтересовать его? Могла бы и прекратить эти попытки! Роскошное создание… Затем он прочитал подпись и его сердце дрогнуло… Он прочел имя на конверте, подписанном рукой Филипа, и трясущимися пальцами открыл его. Наконец он решился прочесть само письмо. Его лицо побагровело, он зашатался, из горла вырвался ужасный сдавленный вопль, и Мэтью Брайт рухнул. Когда он упал на пол, его рука, держащая бумаги, попала в огонь, но он уже не чувствовал боли.

Миранда закричала.

И мир никогда уже не стал прежним.

Глава двенадцатая

С лица Мэтью исчез багровый румянец, и оно приобрело тусклый свинцовый оттенок. Правая рука была туго забинтована, но боль в ней почти не ощущалась по сравнению с мукой в сердце.

— Полный покой, сэр Мэтью, — заявил врач. — Без всякого сомнения, у вас случился удар.

— Чушь, — слабо ответил Мэтью. — Я споткнулся о каминный коврик.

— У вас нелады с сердцем. Малейшее усилие может спровоцировать новый приступ. Я настаиваю, чтобы вы оставались в постели.

Левой рукой Мэтью дернул шнурок звонка.

— Доктор уходит, Генриетта. Проводите его и возвращайтесь.

Когда она вернулась, они долго безмолвно смотрели друг на друга, не зная с чего начать.

— Я не стану спрашивать, Генриетта, откуда вы все узнали, — произнес наконец Мэтью. — Я лишь благодарен вам за это. Теперь мне нужно время, чтобы решить, что можно сделать.

— Разве не слишком поздно что-либо предпринимать?

— Никогда не поздно! Как-нибудь, чем-нибудь, кто-нибудь может быть спасен… О Боже, ребенок…

Мэтью закрыл глаза, сраженный ужасом.

— Как это началось? Когда они встречались? Но есть еще кое-что, о чем я хотел бы узнать, Генриетта, и ты одна из двух оставшихся в живых людей, кто может ответить мне. Как долго Энн спала с Джоном Кортом?

Генриетта очень удивилась подобному вопросу.

— У них было множество возможностей, — медленно заговорила она, и в ее тоне проскользнула нотка осуждения за то, что в свое время он так забросил Энн, — но они лишь раз воспользовались случаем.

— Лишь раз? Вы уверены? — Мэтью попытался сесть в постели, его серые щеки порозовели.

— Конечно, — ответила она, — и в результате на свет появилась Тиффани. — Лишь теперь Генриетта начала понимать его поведение по отношению Филипу. — Уверяю вас, это правда. Я знала ее лучше всех и я постоянно была в доме. Я бы знала, если бы у них было что-то еще с Кортом. — Она помолчала. — Мистер Филип и мисс Тиффани лишь наполовину брат и сестра, — произнесла она со значением.

Мэтью вновь откинулся на подушки: наконец-то в его мире все становилось на свои места, хотя и ценой катастрофы; в этом кошмаре была и светлая сторона — у него есть сын. И после этого открытия в Мэтью проснулось желание в первую очередь защитить Филипа.

— Что бы ни случилось, Филип не должен узнать истину. Слава Богу он в отъезде… мне нужно время…

Он протянул здоровую руку и со всей силой ухватил Генриетту за запястье.

— Генриетта, я надеюсь, вы никому ничего не расскажете, ни сейчас, ни потом. Обещайте!

— Обещаю.

— Вы должны сказать другим слугам и леди Брайт, что произошел несчастный случай. Никто не должен подозревать, что я болен, никто не должен знать, что меня потрясло. Я споткнулся о коврик, от удара о камин потерял сознание и немного обжег руку. Вы понимаете?

— Да, сэр. Генриетта чуть не плакала. — Но доктор говорит, что вы должны лежать.

— Мне надо многое сделать. Я должен разобраться…

Мэтью попытался выбраться из постели, но ему не хватало сил, и он выругался.

— Позовите Миранду.

Неожиданно его лицо исказила страдальческая гримаса:

— О Энн, — простонал он, — твои дети… бедные, бедные дети!

Генриетта расплакалась и выскочила из комнаты. Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, поэтому она не сразу отправила Миранду к отцу. И это время ушло у Мэтью на горькие сожаления — сожаления, что он не верил Энн, когда она утверждала, что Филип его сын, сожаления, что он отказался от Тиффани, ведь если бы он воспитывал ее как свою дочь, кровосмешения никогда бы не случилось. Он отчаянно бранил судьбу за столь ужасные события, но когда появилась Миранда, он вновь стал самим собой.

Миранда вошла неуверенно, ее лицо было еще бледнее, чем его, но когда она увидела, что он сидит в постели, она бросилась ему на шею.

— Я думала, ты умер, — прошептала она.

— Родная моя, — Мэтью погладил ее по волосам. — Прости, что я напугал тебя. Со мной все в порядке и завтра я уже встану.

Она присела на краешке кровати.

— Твоя бедная рука, — прошептала она, осторожно касаясь повязки. — Я вытащила ее из огня, но она так обожглась, вся… — она задрожала.

— Бумаги, которые я держал, что случилось с бумагами? — резко спросил он.

— Они сгорели. Я не успела их вытащить.

«Слава Богу», — подумал Мэтью. — Ты не читала их?

— Я не могла. Я же говорю, они сгорели. Там было что-то важное?

— Нет, ничего, солнышко; я попрошу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Я хочу, чтобы ты написала Лоре, рассказала ей об этом нелепом несчастном случае и о том, что я обжег руку. Напиши, что у меня все в порядке, но рука перевязана и я не могу писать сам. Напишешь?

— Конечно.

— Спасибо. Когда напишешь, принеси письмо мне, и мы попросим Паркера немедленно его отправить. Понимаешь, я вовсе не хочу, чтобы она мчалась сюда, сломя голову, — и он с видом заговорщика улыбнулся Миранде. — У меня много дел, а она может мне помешать, и я бы хотел, чтобы ты побыла со мной несколько дней, помогая мне с письмами и другими делами. Поможешь?

— С радостью, — и Миранда обняла отца.

Очень чувствительная, она понимала, что происходит что-то странное. Папа не спотыкался о коврик, как убеждала ее Генриетта, и она твердо знала, что он что-то от нее скрывает. Но она была дочерью своего отца и могла играть в ту же игру, что и он. Она даже поняла, что он использует ее, что он уверен, что может обмануть ее, но не сможет обмануть Лору, однако это не волновало ее. Она была слишком счастлива тем, что отец нуждается в ней и разрешает находиться рядом, помогая ему во время болезни.

На следующее утро Мэтью выбрался из постели и потребовал одежду, почем свет ругая камердинера за неловкость. Тот терпеливо разрезал рукав рубашки, чтобы в него могла пролезть забинтованная рука, поправил повязку и заколол пустой рукав пиджака, чтобы он не болтался. Мэтью, пошатываясь, отправился в библиотеку и вызвал Миранду. Он посмотрел на телефон и проклял то обстоятельство, что для того, чтобы им пользоваться, необходимо две рук.

— Сегодня у нас будет очень напряженный день, — весело объявил он. — Я должен установить контакт с мистером Джоном Кортом.

К концу дня лицо Мэтью стало пепельным от усталости и боли в обожженной руке, но он ощущал нечто сходное с триумфом. С необыкновенным облегчением он узнал, что через три дня Джон Корт прибывает в Англию и вместе с дочерью будет проживать в «Савое». Три дня… Мэтью было дано три дня, чтобы полностью прийти в себя и собраться с силами. Он должен будет лицом к лицу столкнуться со своим прошлым, вспомнить Кимберли, но сражение за бриллианты было ничто по сравнению с этим с самым жестоким сражением в его жизни.

Дни тянулись изнурительно медленно. Каждое утро в доме появлялся Антон Элленбергер и приходил в ужас от вида Мэтью. Признаки болезни были столь очевидны, что он не верил в историю с каминным ковриком. Состояние здоровье Мэтью было важно для Антона по многим причинам, и не последним было то обстоятельство, что приближалось время, когда он мог предпринять давно задуманные шаги — порвать с «Брайт Даймондс» и начать собственное дело. Но хотя во всем, что касалось бизнеса, он был безжалостным и аккуратным, Антон знал, что его совесть будет неспокойна, если он оставит компанию в такое время, когда Мэтью не способен ею руководить. Филип тут не поможет — он не интересовался делом, и, как Антон чувствовал, был очень ненадежен, — а Миранда была еще не готова. Миранда… тут лежала истинная причина беспокойства Элленбергера. Он общался с ней так часто, как только это было возможно, рассказывал ей о бриллиантах, посвящая во все тонкости и дополняя знания, которые она получила от отца. Очень часто они разговаривали на родном ему немецком языке, которым Миранда овладела в дополнение к французскому, и Антон мягко поправляя ее произношение и пользовался идиомами, повторяя одно и то же бесконечное число раз, пока почти глухая девочка не произносила слова абсолютно правильно.

Однако же его интерес к дочери хозяина шел гораздо дальше уроков немецкого и рассказов о бриллиантах. Джулия была права — Антон Элленбергер мечтал жениться на Миранде. Но постепенно помимо первоначальной цели — очевидной коммерческой выгоды от такого союза — к нему пришла истинная привязанность и восхищение девочкой. Ему нравились ее мужество и спокойная решительность, ее ум и вежливость. Не был он слеп и перед не раскрывшейся еще, но многообещающей красотой ее лица и тела, роскошью золотых волос. Но хотя Антон был абсолютно уверен в себе, когда речь шла о бизнесе, то при общении с женщинами он этого ощущения не испытывал. А рядом с Мирандой его врожденная неуверенность лишь возрастала. Окружающее ее великолепие, высокое общественное положение и, более всего, ее любовь к отцу, представлявшему собой великолепный образец красавца-мужчины, вызывали у него чувство горечи. Он дал себе клятву, что когда-нибудь, добившись соответствующего положения, обеспечит ее той роскошью, к которой она привыкла, а сейчас он должен проложить путь к ее душе, чтобы облегчить путь к ее сердцу, когда придет время. А пока, ради создания собственного дела и достижения богатства он должен был покинуть Лондон, а, значит, и ее. Но ей еще только тринадцать лет, и у него есть время. И он очень хотел, чтобы Мэтью выздоровел, потому что грядущую битву за контроль над алмазной промышленностью он будет вести только с Мэтью — лишь так он мог достичь желаемого.

Когда на четвертый день после «несчастного случая» его вызвали на Парк-Лейн, Антон с облегчением увидел, что состояние здоровья Мэтью явно улучшилось, и ему приятно было увидеть Миранду за письменным столом библиотеки. Когда Мэтью вышел из комнаты, он приблизился к девочке и улыбнулся.

— Твоему отцу гораздо лучше, — по-немецки сказал он.

— Вы думаете? — пылко спросила она. — Я тоже так думаю, не когда люди чего-то очень хотят, они легко принимают желаемое за действительность.

— До чего мудрые мысли в столь юной головке, — ответил он. — Но не волнуйся, Миранда, на этот раз все так и есть. Ты уже начала читать немецкую книгу, которую я принес?

— Я дочитала ее.

— Так быстро?

— У меня много свободного времени для чтения, ведь друзей у меня нет, — ее взгляд был откровенным, без всякой жалости к себе. Иногда она думала, что было бы хорошо ходить в школу и подружиться с другими девочками, но она знала, что глухота и необходимость специального обучения делала ее мечту невозможной. Взамен у нее были книги, ее собака Ричи и папа.

— Но сегодня ты очень занята…

— Я пишу письма для папы.

Ее глаза засияли, и Антон вновь подумал, как трудно будет оторвать ее от отца.

— Хорошо. Если я смогу тебе чем-либо помочь, Миранда, ты знаешь, где меня найти.

— Да, спасибо.

Антон направился было к двери, но затем остановился.

— Было бы полезно, если бы ты пошла в школу — твоя четкая речь и умение читать по губам настолько хороши, что это вполне возможно.

— Я рада, что вы так считаете, — ответила она, очень уважая его мнение. — Папа говорит, когда я стану чуть старше, я смогу отправиться в школу на континент. Я должна буду выбрать между Францией и Германией, но я уже решила, — очаровательная улыбка осветила ее лицо. — Я выберу Германию.

Ему приятно было слышать это, и Миранда понимала его! Когда он ушел, она попыталась разобраться в их отношениях. Антон был больше, чем просто служащий, но меньше, чем член семьи; его отношение к ней и положение в обществе ставили Антона где-то посередине. Возможно, подумала Миранда, именно он мог бы стать ее другом.

Она опустила глаза на только что законченное письмо. Оно было адресовано мистеру Джону Корту в отель «Савой» и гласило: «Настоятельная необходимость побуждает меня просить Вас как можно скорее нанести мне визит. Дело касается Вашей дочери. Прошу никому, включая и ее, не говорить об этой встрече».

Как ей и было сказано, Миранда сделала пояснение, что пишет вместо отца, поскольку он поранил руку. Без этих слов, сказал Мэтью, мистер Корт может оскорбиться, увидев чужой почерк. Потом она запечатала письмо, отправила его в «Савой» и начала новое.

Первой реакцией Джона Корта на письмо было возмущение и твердое решение никуда не ходить. Он часто утверждал, что ничто не заставит его вновь заговорить с Мэтью Брайтом, ничто не может иметь для него такое важное значение. Но ведь Тиффани была важнее всего. Что же случилось, и почему она не должна знать об этой встрече? Он украдкой взглянул на нее через обеденный стол.

Казалось, у нее отличное настроение, хотя она была несколько бледна и плохо ела — вот и к завтраку она почти не притронулась. Дело, на которое ссылается Мэтью, должно быть связано с бриллиантами, решил Корт, или — словно холодная рука сжала его сердце — это связано с прошлым?

Когда Тиффани заявила, что днем хочет пройтись по магазинам, Корт проводил ее на Бонд-стрит, а затем, против собственной воли, пошел по Пиккадилли на Парк-Лейн. Перед самым домом Мэтью он было заколебался, но потом поднялся по лестнице и его спешно провели в библиотеку, где Мэтью занимал свое привычное место у камина, спиной к нему. Они молча взглянули друг на друга. Прошло уже двадцать лет, как они виделись в последний раз, а когда-то они делили радости и неудачи на алмазных полях Кимберли, жили в одном доме, вместе создавали себе свои огромные состояния. И все это было перечеркнуто и пошло прахом из-за того, что Корт однажды, всего однажды позволил себе согрешить с Энн, и чего Мэтью так и не смог простить. И теперь оба были рады, что перевязанная правая рука Мэтью избавляла их от рукопожатия.

— Я бы не просил тебя прийти, — резко начал Мэтью, — если бы дело не было очень важным. Столь важным и личным, что я не мог никому его доверить. Ни человеку, ни бумаге.

— А я бы и не пришел, если бы ты не упомянул Тиффани, — напряженно ответил Корт. Он почувствовал возбуждение Мэтью, и его тревога возросла.

— Полагаю, тебе не известно, что Тиффани и Филип весьма близки?

Корт побледнел.

— Я запретил ей и близко подходить к кому-либо из Брайтов! — воскликнул он, и ужас ситуации ледяной рукой стиснул ему сердце.

— Глупец! Все, чего ты достиг, так это подстегнул ее любопытство и, возможно, стихийный мятежный дух. Это все объясняет. Она намеренно искала Филипа.

— Уж скорее Филип бегал за ней, ведь она так красива! — в ярости ответил Корт.

— Тем более, ты мог бы приглядывать за ней, — выкрикнул Мэтью. Затем он приложил здоровую руку ко лбу.

— Бессмысленно спорить, Джон, и винить друг друга, все зашло слишком далеко. Они собираются пожениться.

Корт пошатнулся.

— Но она должна выйти замуж за Рэндольфа, — жалобно произнес он, не в силах осознать положение, — за своего кузена Рэндольфа.

— К черту Рэндольфа! Тиффани ждет ребенка от Филипа!

Смертельно побледнев, Корт зашатался и упал бы, если бы Мэтью не подхватил его здоровой рукой и не усадил в кресло.

Корт спрятал лицо в ладони и стал всхлипывать.

— Прости, — наконец произнес он.

— Не надо извиняться, — грубо ответил Мэтью. — Если уж хочешь знать, твоя реакция гораздо спокойнее моей: у меня был удар и я упал в камин. Как бы смеялась Изабелла!

— Изабелла?

Корт вспомнил, кого любил Мэтью: Изабелла, Алида, Энн… Энн!

— Это неправда! — неожиданно произнес он. — Ты говоришь все это, чтобы помучить меня. Ради своих целей ты всегда мучил людей и заставлял их страдать.

Он вглядывался в глаза Мэтью, отчаянно ища освобождения от завладевшего им кошмара, но не нашел ничего утешительного в пристальном взгляде синих глаз собеседника.

— Ты уничтожаешь всех и все, к чему только ни прикоснешься, — беспомощно произнес он.

— Не смей так говорить! Думаешь я не понимаю, что если бы я не отвернулся от малышки, этого ужаса никогда бы не было?

Но подобное признание не успокоило Корта.

— Она была нужна мне. Пока ее не было, моя жизнь была бессмысленна. Все это богатство — и не на кого тратить.

— Почему ты не женился? — Мэтью вновь подошел к камину.

— Не мог. — Корт взглянул на застывшее суровое лицо бывшего друга и отвел взгляд. — Я любил Энн, ты знаешь. Любил по-настоящему. А потом я посвятил всю свою жизнь Тиффани.

— Значит ты еще больший глупец, чем я думал! Это самая худшая ошибка, которую только может совершить отец. Отец должен любить детей, но не цепляться за них, не подавлять их, не отдавать им свою жизнь. Он должен понимать, что когда-нибудь будет вынужден отпустить дитя на свободу!

На посеревшем лице Мэтью выступили капли пота, он еще неважно себя чувствовал, и волнение делало свое дело.

— Я знаю, что ты испытываешь, потому что то же самое я чувствую, когда думаю о Миранде, — заявил он уже спокойнее. — Мне не следовало бы превращать ее в любимицу, но я сделал это. Однако когда придет время отпустить ее, молю Бога, чтобы я не забыл данного тебе совета.

Медленно, шаг за шагом, Корт начал осознавать случившееся.

— Что же делать? — беспомощно спросил он. — Мэтью, раньше ты всегда знал, что делать.

— Кому-то из них надо все открыть — но не Филипу.

— Я не могу сказать такое Тиффани! — Корт был в ужасе. — Филип мужчина. Это он должен взять на себя груз.

— Нет. — Мэтью выпрямился, расправил плечи и приготовился к борьбе. — Двадцать лет я был уверен, что Филип твой сын. Двадцать лет я обращался с ним так, словно это был твой сын. Хватит ему расплачиваться за наши грехи. Он уже достаточно страдал.

— Другие страдали не меньше.

— Другие, но не ты! Сначала я, потом Энн, потом Филип… теперь Тиффани, потому что она беременна ребенком от брата. Лишь ты не поплатился — у тебя-то все хорошо, — ты получил ребенка, о котором мечтал и который дал тебе смысл жизни. Теперь твоя очередь платить!

— Я не могу сказать ей! Я не могу нанести ей такую рану!

— Ты должен.

— Но зачем? — в отчаянии спросил Корт. — Ведь по-прежнему есть Филип… и, Боже, ребенок!

— Она скажет Филипу, что ошиблась, что она не любит его и что никакого ребенка нет. Я устрою так, чтобы он уехал из Лондона. А потом мы решим и остальные проблемы. Прежде всего, Джон, я думаю о Филипе.

— Лишь ты и я знаем правду, — воскликнул Корт. — Если мы будем молчать, они смогут пожениться, и никто ни о чем не узнает!

Во взгляде Мэтью было такое недоумение и ужас, что ответа не потребовалось.

— Ты прав, — произнес Корт, — конечно, это невозможно. Но ты не понимаешь, Мэтью… ты не знаешь, какие истории… какие прекрасные истории я рассказывал ей о матери… сам я не могу это сделать!..

— Если не скажешь ты, — пригрозил Мэтью, — расскажу я.

Джон Корт вернулся в отель. Воспользовавшись предложенной Мэтью машиной, он попал в свой номер гораздо раньше, чем вернулась из магазинов Тиффани. Из саквояжа он извлек маленький револьвер, потом торопливо прошел в ванную комнату, приставил дуло к голове и выстрелил.

Тело нашла горничная, и когда Тиффани вернулась, пол и стены ванной уже были отмыты от пятен крови и мозгов.

Почему?

Весь следующий день голова Тиффани гудела от потрясения и растерянности, но больше всего ее мучил этот вопрос. Почему?

Полиция была уверена, что это самоубийство. Не было никаких признаков борьбы, из номера ничего не исчезло; конечно, это мог быть несчастный случай, но довольно странно, если человек идет чистить свое оружие в ванну. Итак, самоубийство. Но почему? Единственной нитью было письмо Мэтью Брайта. В результате необыкновенной удачи Тиффани нашла это письмо в спальне отца до того, как полиция обыскала номер. Оцепеневшая от потрясения, но понимающая значение письма, она спрятала записку и ничего не сказала полиции. Она не может иметь отношения к случившемуся, решила Тиффани. Даже если отец Филипа раскрыл их секрет, это не могло быть причиной самоубийства, никакие семейные распри не способны привести к такому концу!

Она предприняла лишь два шага: приобрела черное траурное платье и отправила телеграмму Рэндольфу. Теперь, перед тем как предпринять следующий шаг, она ожидала, когда пройдет неприятное ощущение от утренней тошноты. Она была удивлена глубиной своего горя по ушедшему отцу, но к ее чувству примешивались, а затем и вытеснили его гнев и страх. Гнев, потому что отец бросил ее как раз тогда, когда был особенно нужен ей. Страх, поскольку отныне ее опекуном становился Рэндольф. Даже при наличии ребенка позволит ли ей Рэндольф выйти замуж за Филипа?

Днем Тиффани прошла через фойе отеля, делая вид, что не замечает сочувствующих и любопытных глаз, и села в такси.

— Парк-Лейн, — приказала она. — Дом сэра Мэтью Брайта.

Ее проводили в гостиную, но она осталась стоять, не обращая внимания на обстановку, и устремив взгляд на дверь. Вошел Мэтью, закрыл за собой дверь и подошел к ней. Это был тот же человек, которого она видела на Хэттон-Гардон, но очень изменившийся — он казался старым, его лицо посерело и покрылось морщинами, из походки исчезла упругость. Он поклонился.

— Примите мои соболезнования, мисс Корт.

Она понимала, что он уже знает о случившемся и не желала тратить время на формальности. Она властным жестом протянула письмо.

— Связано ли это с тем, что он сделал?

— Да.

Его прямота, столь соответствующая ее характеру, удивила Тиффани и она умолкла; несколько мгновений Мэтью и Тиффани стояли, вглядываясь друг в друга.

— Тогда вы должны рассказать мне об этом.

— Я думаю, вам лучше сначала сесть.

— Я предпочитаю стоять.

— Как хотите.

Мэтью глубоко вздохнул. Потрясенный известием о самоубийстве Корта и восхищенный красотой и мужеством этой девушки, он обнаружил, что сказать правду гораздо труднее, чем он предполагал.

— Ваш отец и я были партнерами в Кимберли…

— Переходите к делу, сэр Мэтью, — она начала надеяться, что сэр Мэтью не знает о ее отношениях с Филипом. — Мне кажется, это имеет какое-то отношение к конфликту между вами и моим отцом. В чем была причина распри?

— В вас.

— Во мне? — она была поражена. — Но я же была младенцем, когда после смерти моей матери отец привез меня домой в Америку.

— Что он говорил о вашей матери?

— Что ее звали Алида… — Тиффани оборвала себя, заметив, как исказилось лицо Мэтью. — Что с вами?

— Алида… значит, вот какое имя он выбрал? Боже, старые призраки преследуют меня! Нет, Тиффани, вашу мать звали Энн. — Он мягко положил руку ей на плечо и повернул ее к портретам на стене гостиной. — Вот ваша мать. Она же моя жена и мать Филипа.

Тиффани побледнела еще до того, как Мэтью заговорил. Теперь же с ее щек исчезли последние следы краски, оставив лицо бескровным и прозрачным. Она смотрела на портрет, ее глаза стали огромными, расширяясь до тех пор, пока, казалось, не заполнили все лицо. Но там, где Мэтью, узнав о случившемся, свалился от удара, а Корт ударился в слезы, Тиффани стояла высокая и прямая, с высоко поднятой головой и сухими глазами.

— Я жду от Филипа ребенка, — четко заявила она.

— Я знаю. Поэтому-то я и встречался с вашим отцом.

— И он не осмелился рассказать мне?! — гнев и презрение полыхнули в ее глазах, но в остальном она полностью контролировала себя. — Думаю, я теперь сяду, сэр Мэтью, и вы сможете мне рассказать о связи моего отца с вашей женой. После этого, возможно, мы сможем решить, что нам с Филипом делать в отношении зачатого в кровосмешении ребенка.

Она потрясающа, подумал Мэтью, или находится в состоянии шока. Но в любом случае она прекрасна! И сердце Мэтью сжалось от боли за сына, который должен потерять такую девушку.

Когда Мэтью завершил рассказ, Тиффани кивнула.

— Теперь я понимаю, почему отец не сказал мне правды, но это ничего не меняет; я никогда не прощу его. Что ж, сэр Мэтью, когда Филип вернется из Франции, мы втроем сможем решить, что делать.

— Нет, не втроем.

— Но вы, по крайней мере, можете помочь, — она вспыхнула.

— Я, да, но Филип не должен быть в это замешан.

— Нравится вам это или нет, но Филип уже во всем замешан. Он должен принять на себя равную долю ответственности.

— Вы любите его?

— Конечно. Очень.

— Если вы любите его, то избавите от муки, которую сейчас испытываете, от ужаса узнать, что он любит сестру.

Тиффани хладнокровно оценила факты и, отбросив эмоции, сосредоточилась на том, что она может сделать в этом диком положении.

— Я вижу лишь один способ достигнуть этого — сказать ему, что я не люблю его, что никакого ребенка нет, что все было роковой ошибкой, и попрощаться навеки.

И Вновь Мэтью преисполнился восхищения перед ее трезвой оценкой ситуации.

— Я думаю так же.

— Он будет потрясен, — продолжала она. — Он нуждается в любви, у него ее было слишком мало в жизни, — она холодно наблюдала, как Мэтью вздрогнул. — Я не знаю, какое зло будет для него меньшим — правда или новое подтверждение того, что его никто никогда не любил.

— Он не может получить вас, он не может жениться на вас, он не должен вас видеть — здесь нет выбора.

Достаточно ли она любит Филипа, чтобы принести такую жертву и в одиночестве нести тяжкое бремя? Из глубин памяти она услышала голос Рэйфа Деверилла, утверждающего, что она не способна любить, что она любит только себя.

— Хорошо, я так и сделаю, но в обмен вы поможете мне избавиться от ребенка.

— Аборт? Вы готовы пойти на такой риск?

— Полагаю, у вас должны быть связи — врачи, которые могли бы хорошо провеет эту операцию.

Мэтью затряс головой.

— Я могу лишь просить врача проследить за вашим здоровьем и дать совет, как лучше переносить беременность — и я даже настаиваю на этом, — но не больше. Можно сделать лишь незаконный аборт, а от них часто гибнут.

— Действительно, я не собираюсь умирать, — твердо ответила она. — У меня еще много дел.

Ее глаза вновь обратились к портрету Энн, и она вспомнила, как, оставаясь одна, любовалась миниатюрой с изображением Алиды, размышляя, что эта женщина вовсе не хотела умирать.

— Итак, моя мать вовсе не умерла от родов.

— Да нет, как раз от родов она и умерла. Когда родилась Миранда.

Это известие добавило ей боли, и внутри Тиффани поднялась дикая волна ревности. Затем она вспомнила одну деталь, связанную с письмом, которое держала в руках.

— Записку написала Миранда. Разве это разумно?

— Она единственная, кому я мог поручить это дело. Понимаете, после того, как Миранда передала мне письмо. Филипа, то самое, что он написал вам, в котором…

Тиффани уже не слушала продолжения. Она испытала слишком большой гнев, обнаружив, что Миранда шпионила за братом, и не только читала его письма, но и относила их папочке. И все же она решительно заставила себя перевести внимание на самое важное — на младенца.

— Хорошо, никаких абортов, — оказалось, что в ходе беседы он дважды заставил ее изменить решение. Рожденное этим фактом уважение дало ей мужество высказать ему самые глубокие опасения: — Но боюсь, ребенок, рожденный в результате кровосмешения, будет уродлив… ненормален… — ее голос слегка дрогнул.

— Сказки, — резко выпалил Мэтью, но с такой уверенностью, что Тиффани немного успокоилась и приободрилась, доверяя его познаниям. — Но мы дошли до сути дела — необходимо найти ребенку другого отца. Джон Корт упоминал о Рэндольфе. Может ли этот человек сделать такое одолжение? Сделает ли он то, что не сделал я: примет ли как своего чужого ребенка?

— Да, — без колебания ответила Тиффани, — но это даст ему слишком много власти надо мной.

Мэтью кивнул, задумавшись. Что за женщина, и каким же он был глупцом — как бы он гордился подобной дочерью!

— А вы не могли бы внушить ему, что этот ребенок его, спать с ним как можно чаще, а затем рассказать сказку о преждевременных родах?

Тиффани слабо улыбнулась.

— Нет. Он из тех людей, которые очень проницательны, тем более при столь внезапной перемене.

— В таком случае можете ли вы предложить другого кандидата?

— Да, — ответила Тиффани. — Да, полагаю, я знаю подходящего человека.

Мэтью услышал имя и улыбнулся.

— Замечательно, произнес он с тайным восторгом. — Великолепно. Тогда вот что мы сделаем…

Через некоторое время Тиффани спустилась в холл и там задержалась, пока Мэтью вызывал шофера, который отвез бы ее в отель. Ее внимание привлекло какое-то движение; она обернулась и увидела, как по лестнице спускается девочка.

Миранда. Сестра, которую терпеть не может Филип, папочкина любимица, забравшая себе всю его любовь и ничего не оставившая брату. Миранда, которая подкрадывается и шпионит, чье рождение убило их мать… дочь этого выдающегося человека. Миранда, у которой была нормальная семейная жизнь, которая была законной дочерью, которая пользовалась всем этим, зная, что ее брат лишен всего, что имела она; которая была так юна, счастлива и не знала сотой доли страданий, выпавших на долю Тиффани.

Все эти чувства, отразившись на лице Тиффани, зажгли пламя в ее глазах. Неприкрытая ненависть, высокая выразительная фигура, бледность прекрасного лица, оттененная траурным платьем, слились вместе в жуткое послание, пронзившее Миранду, которая, уже ступив было на последнюю ступеньку, со всех ног бросилась бежать обратно.

Не было произнесено ни слова, но это мгновение навеки запечатлелось в их памяти.

Владельцы отеля тактично переселили Тиффани в другой номер, и когда она вернулась, горничная уже закончила приводить его в порядок. Тиффани резко велела девушке выйти и не беспокоить ее в течении всего дня. Заметив встревоженный взгляд горничной, она слабо улыбнулась.

— Не волнуйтесь, — произнесла она. — Я не собираюсь следовать примеру отца.

Оставшись в одиночестве, Тиффани, до сих пор так мужественно державшаяся, наконец дала волю чувствам. Она металась по комнате, борясь с засасывающей ее удушающей трясиной несчастья. Наконец, издав приглушенный крик загнанного зверя, она бросилась на кровать и зарыдала.

Она оплакивала свое детское поклонение «Алиде»; мать, никогда не существовавшую; Филипа, того единственного человека, которого она хотела, но не могла иметь своим мужем; ребенка, которого не хотела, но должна была выносить. Да, в ее горе было и чувство жалости к себе. Но она не оплакивала Джона Корта.

Филип оказался ее братом. Этот грубый факт проникал в ее мозг через все преграды, терзая обнаженные нервы, так что голова Тиффани гудела и раскалывалась от бушующей боли. Не в состоянии больше выносить тошноту, она бросилась в ванную, наклонилась над умывальником, и ее вырвало. В ее животе разлилась боль и она опустилась на пол, охваченная надеждой, что зародившаяся в ней хрупкая жизнь не выдержит подобных испытаний. Но спазм прошел, а выкидыша так и не случилось.

Тиффани встала, вытерла с бледного как мел лица бисеринки пота и вернулась в спальню. Она не должна больше страдать из-за того, что Филип оказался ее братом. Она будет думать о нем как о любовнике, получившем отставку, не больше. Это единственный способ сберечь разум, вынести настоящее и встретить лицом к лицу лежащие перед ней годы. Эти часы слабости и горя сняли напряжение и сделали Тиффани даже сильнее, чем она была раньше. Необходимость действовать заставила ее почувствовать себя лучше. Будущее было не так уж и мрачно. Ее ждали удивительные возможности если она, конечно, сможет осуществить свой план. Если же не сможет — и ее лицо исказилось от омерзения — ничто не спасет ее от Рэндольфа. Ночью, одетая во все черное, Тиффани в одиночестве стояла на мосту Ватерлоо, глядя в темные воды Темзы, а потом швырнула вниз какой-то предмет. Украшенная бриллиантами рамка, обрамляющая крошечную миниатюру, вспыхнула созвездием лучистых искр и исчезла во тьме, камнем опустившись на илистое дно реки.

Глава тринадцатая

— Нет, я не верю в это! Ты просто расстроена! Твои чувства придут в норму, когда пройдет потрясение от гибели твоего отца! — Филип, отчаянно пытаясь утешить и успокоить ее, был не в силах поверить в свою окончательную отставку.

— Смерть отца повлияла на меня только в одном плане: она заставила меня пересмотреть свои чувства и виды на будущее. Ты мне очень нравишься, Филип, но этого недостаточно, чтобы выйти за тебя замуж.

— Ты говорила, что любишь меня! — потрясенно воскликнул он.

— Я ошиблась.

— А ребенок?..

— Не было никакого ребенка. В этом я тоже ошиблась.

— Как ты можешь? Как ты способна оставаться такой холодной и такой спокойной в то время, когда ты уничтожаешь меня?

— Не разыгрывай пошлую мелодраму, Филип. Я вовсе не уничтожаю тебя. Я просто говорю, что не люблю тебя. А это еще не конец света. Ты еще много раз в жизни будешь влюблен, поверь мне.

— Никогда! — Он беспомощно, как утопающий, цеплялся за последнюю соломинку. — Ведь это Рэндольф, правда? Ты боишься, что он не позволит тебе выйти за меня. Я готов подождать, пока ты не выйдешь из-под его опеки. Я буду ждать вечно.

— Я не хочу больше тебя видеть.

— Значит, есть еще причина. Ты влюбилась в другого?

— Да, честно говоря, я уже давно люблю его.

Филип уставился на нее в немом отчаянии.

— Тогда, почему ты согласилась выйти за меня? Почему занималась со мной любовью?

— Ты очень красивый мужчина, Филип — не стоит недооценивать свою физическую привлекательность, но, честно говоря, была и другая причина — ваша алмазная компания. Я полагала, что слияние «Корт Даймондс» и «Брайт Даймондс» будет для менял чрезвычайно выгодным. Однако, — Тиффани вздохнула, — когда пришло время сделать последний шаг, я поняла, что никакие расчеты не могут победить диктат сердца.

Филип, не в силах сдержать свой гнев, выругался сочно и грубо.

— Алмазы! — яростно прошипел он. — Как я ненавижу эти проклятые стекляшки! — Затем, словно вспышка молнии озарила его сознание, он с сомнением взглянул на Тиффани. — За этим стоит мой отец, да? Ты говорила с ним, когда я был в отъезде и он каким-то непостижимым образом заставил тебя изменить решение.

— Чепуха! — резко сказала Тиффани. — Положительно, Филип, ты слишком преувеличиваешь влияние своего отца.

— Не без основания. Он стоит за всем, что мешает мне жить.

— Ты ошибаешься. По-правде говоря, я думаю, что ты сильно ошибаешься относительно отношения отца к тебе. — У Тиффани была возможность совершенно объективно оценить, как Мэтью защищал своего сына, и даже позавидовать этому. — Но все-таки ты испытываешь к своему отцу то, чего я никогда не испытывала к своему.

— Что же?

— Уважение.

Филип горько рассмеялся. Ему было гораздо проще во всем винить Мэтью, чем взглянуть в лицо собственным недостаткам или вероломству возлюбленной.

— Черта-с-два я его уважаю. Но я все равно с ним еще справлюсь. К несчастью, я уже открыл ему, что Лемуан — мошенник, но может представиться и другая возможность.

— Я должна вернуть это, — Тиффани с видимой неохотой протянула грушевидный кулон.

Внезапно он вспомнил слова Лоры о том, что этот бриллиант приносит зло. Когда-то Филип решил, что, если он не может сделать так, чтобы Лора принадлежала ему, то в таком случае он вправе заставить ее страдать. Теперь он чувствовал то же самое к Тиффани. И если бриллианту действительно сопутствует зло, то пусть падет на нее это проклятие!

— Оставь себе, — небрежно произнес он.


— Твой корабль из Саутгемптона в Кейптаун уходит послезавтра.

Мэтью положил билет на стол перед сыном.

Филип упал в кресло. Его лицо горело, а голова кружилась — действие виски, которым он с утра накачивался. Он пил беспрерывно после разрыва с Тиффани, и почти преуспел в достижении благословенного забытья и невосприимчивости к сердечным мукам.

— Я не хочу ехать в Кимберли, — пробормотал он.

— Это необходимо для твоего дальнейшего обучения.

— К чему такая спешка?

— Особых причин нет. Возможно, это слишком короткое предуведомление, но в Кимберли освободилась вакансия, и эту возможность тебе не стоит упускать. Надеюсь, это ни в коей мере не повредит твоим планам, которые у тебя могут оказаться — твоему увлечению автомобилями, например?

— К черту автомобили! Ты прекрасно знаешь, что у меня уже нет никаких планов и обязательств — ты успешно содействовал этому.

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. Ты отправишься завтра. Я велю Генриетте уложить твои вещи и телеграфирую в Кимберли, чтобы к твоему приезду успели все подготовить.

— Я не поеду.

Мэтью вздохнул. Он надеялся, что в последнем доводе необходимости не возникнет.

— Думаю, поедешь, — мягко сказал он, — если не хочешь, чтобы все узнали вот об этом, — и разжал левую ладонь. На ней поблескивала горстка алмазов.

Филип вскочил на ноги и замер, с побагровевшим лицом глядя на алмазы, которые он в своей эйфории забыл захватить на континент.

— Эти камни ничего для меня не значат! Где ты их нашел?

— В твоем столе.

— Как ты смел обыскивать мою комнату?

— Смел, потому что ты — мой сын, это — мой дом, а эти алмазы — собственность моей компании. — Мэтью обыскал комнату Филипа в поисках возможных свидетельств его связи с Тиффани, потому что беспокоился, что лакей или горничная могут завладеть порочащей информацией, и нашел эти алмазы случайно. Его возмутил поступок Филипа, но потом он понял, что может обратить это обстоятельство в свою пользу.

— Что ты еще нашел и утащил — портрет Тиффани?

— Тиффани? Кто это? Ах да, дочь Джона Корта. Какая чепуха? Меня не волнуют твои отношения с ней.

— Ложь!

Мэтью с трудом сохранил самообладание.

— Ты поедешь в Кимберли, Филип, и останешься там по меньшей мере на год. И ты поостережешься присваивать камни — охранная служба там работает превосходно.

— Ты все предусмотрел, правда? Ладно, кажется у меня нет выбора.

Из груди Мэтью вырвался вздох облегчения.

— Когда ты вернешься, думаю мы сможем лучше понимать друг друга. К сожалению мы не были так близки, как бы я того хотел.

Филип, бросив на него недоверчивый взгляд, расхохотался. Все еще продолжая смеяться, он подхватил бутылку виски и неверной походкой удалился к себе в комнату.


Лоре было не по себе. Что-то неопределенно странное было в этом приеме на уик-энд, но она никак не могла понять — что именно. Дело даже не в чем-то конкретном, решила она, расставляя белые розы в серебряной вазе, просто несколько факторов, вроде бы не связанных между собой, неожиданно сложились вдруг в тревожное целое.

Возможно, все дело в ее огорчении и удивлении из-за поспешного отъезда Филипа в Кейптаун. Возможно, просто виновата тяжелая давящая жара и предчувствие грозы. Возможно, то обстоятельство, что обычно они никогда не устраивали приемов в имении до конца летнего сезона. В волнении уколов палец о шип, Лора коротко, совсем не по-дамски выругалась, и потеряв терпение, поставила сразу все оставшиеся цветы в вазу, — результат получился неважный, особенно после того, как она тщательно подобрала орхидеи для украшения обеденного стола, но ей стало все равно. Это состав приглашенных, внезапно подумала она, да, это именно он вызвал ощущение неотвратимой катастрофы.

Она взяла список, который продиктовал ей Мэтью, — он пока не мог пользоваться правой рукой — и еще раз пробежалась по нему. На первый взгляд все выглядело прекрасно: герцог и герцогиня Десборо, герцог и герцогиня Фонтуэлд, Джулия и Альфред — при обычных обстоятельствах Лора была бы только рада, ибо, при всем их личном несходстве, Джулия, благодаря своему очарованию, могла поддержать ее, развлекая гостей, — затем леди Элизабет Крафтон, леди Джейн и Роберт Брюс, и Эдвард, младший брат Джулии. Подозрение вызывали три последних имени: Рэйф Деверилл, Элвис Палмер и Тиффани Корт. Помимо того обстоятельства, что Мэтью питал отвращение к Рэйфу, как вообще он мог пригласить его вместе с невестой на один прием с Джулией? Их связь за последние пять лет стала так широко известна, что Лора была убеждена — это одно из самых бестактных приглашений светского сезона и оно даже могло быть истолковано как попытка шокировать мисс Палмер. Помолвка еще не была официально объявлена, но представлялась скорой и неминуемой.

Если приглашение Рэйфа казалось странным, то при чем здесь Тиффани Корт, было совсем непонятно. Девушка была совершенно чужой их кругу, в трауре по отцу, и Лора не представляла себе, как она станет вести себя с другими гостями. Бедная девушка страдает совсем одна в гостинице, где ожидает прибытия своего кузена — так сказал Мэтью, — сущее ханжество с точки зрения Лоры, — а он, по крайней мере, может оказать ей гостеприимство в память о старом друге. Он заверил Лору, что Тиффани не хочет, чтоб к ней отнеслись как-то по-особому, и что она желала бы, чтоб все гости развлекались и веселились, как обычно. Это все прекрасно, думала Лора, но станут ли люди вести себя как ни в чем не бывало, если она забьется в угол точно умирающая утка в бурю?

Кстати о буре… Лора распахнула окно и взглянула на небо. Атмосфера стала еще более тяжелой, душной и полной тревожного затишья, предшествующего грозе. Она внезапно вздрогнула, перенесясь в воспоминаниях на несколько лет назад: так же было перед концом осады в Кимберли, как раз перед гибелью Николаса.

Не глупи, резко приказала себе Лора, самое худшее, что может случиться это повальная скука на протяжении всего жалкого, скучного уик-энда, и искренняя радость гостей, когда он наконец кончится. И после такого оптимистичного решения она принялась распределять места за столом и четверки для бриджа. Распределение спален — всегда непростой и деликатный вопрос в такого рода приемах — было уже закончено и Лора надеялась, что она не ошиблась.

В данной ситуации это было не так уж трудно, поскольку все супружеские пары являлись таковыми лишь формально, поэтому мужей и жен можно спокойно размещать в смежных комнатах в главной части дома. Достопримечательностью Брайтуэлла были его две башни, каждая с винтовой лестницей и комнатами необычной формы и планировки. Восточная башня со своей относительно скромной обстановкой предназначалась для детей, но одна комната — Филипа — сейчас пустовала. Первоначально Лора предназначала Западную башню Элис Палмер, Рэйфу, Джулии и Альфреду, а комнату Филипа — мисс Корт. Однако Мэтью вмешался, уверив ее, что неприлично помещать Рэйфа и мисс Палмер так близко друг к другу, а дети, сами этого не желая, могут усугубить состояние Тиффани. Поэтому Лора перевела Элис Палмер в Восточную башню, Эдварда туда же в мансарду Тиффани, Джулия и Альфред заняли главные комнаты Западной башни, а Рэйф — ее верхний этаж.

Лора вздохнула и пожала плечами. Домашние приемы — это своего рода минные поля, нашпигованные неразорвавшимися бомбами человеческих отношений, но ей уже не казалось, что ошибка в обращении с этими устройствами может быть роковой. Она, по крайней мере, больше не проводила бессонных ночей, терзаемая мыслями о подобных материях — благодаря Рэйфу Девериллу.

Тень грусти легла на лицо Лоры. Элис Палмер — совершенно неподходящая для него женщина, подумала она, но здесь я ничего не могу поделать.

Спустя несколько часов ее настроение несколько улучшилось. Общество собралось в Западной галерее к чаю, старые друзья благодушно болтали, а кошачье личико Джулии было постоянно обращено к Рэйфу Девериллу, но она была вежлива с мисс Палмер. У Мэтью был измученный вид. Тиффани Корт еще не прибыла. Не зная ничего об ее личных пристрастиях, Лора беспокоилась о состоянии девушки и о том, останется ли что-нибудь к чаю, когда она прибудет. На самом деле было просто невозможно физически для восемнадцати человек уничтожить огромные горы сандвичей, кексов, печенья, тостов, бриошей с розочками джема от Типтри, имбирных бисквитов из Биаррица, но тем не менее Лора все равно беспокоилась.

Вскоре со смесью облегчения и страха она услышала, как двери в конце галереи распахнулись и голос дворецкого произнес имя Тиффани Корт. Все повернули головы и воцарилась абсолютная тишина, подобная той, какая бывает в театре, когда занавес перед кульминацией драмы взмывает вверх.

Это она, подумала Лора, узнав спутницу Филипа на Восьмой неделе.

Неужели, — Джулия, вспомнив венецианский бал, повернулась так, чтобы видеть Рэйфа.

Тиффани, — Рэйф не знал, что она приглашена, и на какой-то миг выражение лица выдало его.

— Тиффани! Дорогая! — Мэтью пошел в атаку, приветствуя ее, и пока представлял гостям, покровительственно держал под руку на отцовский манер.

Беседы возобновились, но уже не так громко, как прежде, поэтому Лора расслышала замечание Тиффани: — С капитанам Девериллом мы знакомы, — когда их представляли друг другу. О Боже, подумала она, снова придя в отчаяние, ясно видя, как хорошо, как гармонично они смотрятся вместе… и заметив, что ее правоту подтверждают злобные взгляды Джулии и жалкий, приниженный вид Элис Палмер. Тиффани села, приняла чашку чая, но от сэндвича вежливо отказалась. Ее манеры были безупречны, сохраняя внешнюю сдержанность, свидетельствующую о понесенной ею тяжкой утрате, но выказывая при этом достаточно живости, чтобы избежать впечатления уныния. Красота ее затмевала день и покоряла мужчин, в особенности Эдварда, который явно был сражен. И снова Лора испытала чувство, что перед ней разворачивается, некое представление, идет пьеса, причем, как сильно подозревала она, скорее трагедия, чем комедия, и где Тиффани — несомненная звезда труппы.

Лора, как это было ей свойственно, не ощущала ревности из-за внимания Мэтью к девушке, не удивилась его уверениям о дружбе с Кортом, о которой она прежде никогда не слышала, но принудила себя помочь другим почувствовать себя свободнее. «Джулия, ты будешь осторожна, не правда ли? Я знаю, как сильно ты сочувствуешь суфражисткам, но пожалуйста, не доводи дело до ареста…», «Элис, что за прелестное платье, какой очаровательный оттенок небесно-голубого. Когда вы с Рэйфом… ну, я надеюсь, что очень скоро мы будем видеть вас чаще». И наконец «Рэйф, вы счастливы? Действительно счастливы?»

Он улыбнулся и вынул из кармана портсигар работы Фаберже.

— Можно?

— Конечно.

Он закурил сигарету, но портсигар не убрал. Напротив, он вертел его в руках, несомненно, стремясь привлечь к нему внимание.

— Разумеется, я счастлив, а как же иначе. Вам нравится этот портсигар? Подарок от моей нареченной — гравировка и все такое, — и он снова открыл, чтобы показать ей, что там написано.

— Он очарователен… как и она. — Лора помедлила. — Простите, я просто не уверена в верности вашего выбора… портсигар прекрасен, но как-то не для вас.

— А, вы имеете в виду, что я продался? Принимаю дорогие подарки от будущей жены, вместо того, чтобы делать их самому? Младшие сыновья должны продаваться, Лора, это единственный путь к выживанию, и лишь так они могут поймать фортуну… ну, скажем, на алмазных копях.

— Я просто хочу, чтобы вы были счастливы, — Лора мягко коснулась гибкой белой рукой его плеча. — Я желаю вам счастья… как и всем людям.

— И я буду счастлив. В любом случае, жребий брошен. Я уже дал слово, и отступление невозможно, даже если бы я его искал, а я не ищу.

— Иногда, — медленно произнесла Лора, — я чувствую, что совсем вас не знаю.

— Если бы вы не были замужем и счастливы в браке, у вас была бы возможность узнать меня ближе.

С бьющимся сердцем и спазмом в горле, которые он всегда вызывал в ней, Лора с облегчением устремилась навстречу детям, пришедшим пожелать доброй ночи отцу и гостям. За Мирандой бежал большой датский дог, и Рэйф подошел, чтобы потрепать собаку по голове.

— Она порядком выросла, с тех пор, как я в последний раз ее видел! Ты можешь слышать, как она лает?

Миранда улыбнулась.

— Думаю, весь Беркшир слышит ее лай!

— Ей сейчас семь лет, правда? У нее были щенки?

Миранда покачала головой, и Рэйф заметил печаль в ее тазах.

— Собаки живут не так долго, как люди, — мягко сказал он, — и я уверен, что когда ее не будет, ты бы хотела иметь при себе сына или дочку Ричи. У меня есть пес, которого я могу с ней познакомить.

Лицо девочки просияло, и Миранда, тихая, застенчивая Миранда, бросилась к Рэйфу и обняла его. Он засмеялся и ласково сказал: — Я буду оказывать тебе и другие услуги, если захочешь. Но ты должна спросить у отца разрешения на щенков. — Он обернулся, глянул в помрачневшее лицо Мэтью.

— Довольно, Миранда, — резко сказал тот. — Иди, попрощайся с остальными гостями.

Но в этот момент Миранда увидела Тиффани и поспешила покинуть комнату.


Лора была занята организацией вечерних развлечений.

— Мэтью оказывается Тиффани — это та самая девушка, о которой я тебе говорила. Она была с Филипом в Бампсе два года назад. Какое совпадение.

— Да, конечно. Жаль, что Филипа нет здесь, чтобы возобновить знакомство.

— Думаю, это как раз хорошо — опасных подводных течений и камней сегодня более, чем достаточно. Джулия и Элис вне себя из-за того, что Рэйф не может отвести от нее взгляда.

— Только что Деверилл смотрел вовсе не на Тиффани. Он проявил исключительное внимание к тебе, а затем и к Миранде. — Резкость его тона была довольно заметна, хоть он и улыбался. — Но не загружай свою прелестную головку, дорогая. Предоставь весь этот замечательный квартет мне.

Но сам ограничился лишь тем, что проводил Элис Палмер к столу для бриджа в Красную гостиную, где они присоединились к Элизабет и Чарльзу. Два других стола тоже были заняты, и Рэйф, Альфред и Эдвард удалились в бильярдную, оставив Лору беседовать с Тиффани (которая не играла в бридж), Джулией и женой Чарльза — довольно вульгарной актрисой. Боже, подумала она, что за странный подбор гостей! И вздохнула с облегчением, когда пробило семь тридцать и все разошлись, чтобы переодеться к обеду.

Они собрались снова часом позже в Голубом зале. Тиффани снова появилась последней, одетая в черное кружевное платье. Низкий вырез подчеркивал великолепие ее алебастровой кожи и лебединую шею. Роскошные бриллианты блистали на ее труди, запястьях и в ушах — к счастью, грушевидного кулона на ней не было, иссиня-черные волосы были высоко зачесаны. За обедом она сидела между Чарльзом, чьи подчеркнуто косые взгляды она игнорировала, и лордом Эмблсайдом, на которого обратила все свое очарование. Вдобавок она находилась достаточно близко к Мэтью, чтобы поддерживать с ним беседу об алмазном бизнесе, благодаря чему до конца обеда оставалась в центре внимания восхищенных мужчин. Она отчасти польстила Мэтью, коснувшись его участия в приобретении алмаза «Куллинан» трансваальским правительством за его номинальную стоимость в 125 000 фунтов для подарка королю ко дню рождения. Она обсуждала различные аспекты так называемого «рабского труда» китайцев в южно-африканских штатах и планов правительства либералов насчет самоуправления Объединенных южно-африканских территорий. Короче, Тиффани Корт беседовала только с мужчинами и казалась уместнее в их обществе, чем в дамском, настолько, что когда Лора подала женщинам знак удалиться, у нее осталось неуютное ощущение, что вернее было бы оставить Тиффани потягивать портвейн. Тиффани чинно восседала среди дам в галерее, но беседа как-то незаметно увяла, и никто не удивился, что мужчины присоединились к ним уже через пятнадцать минут вместо принятых получаса, когда никто не выказал большого желания к возобновлению бриджа.

Лора заметила, что Тиффани распределяет свои милости равномерно, как на весах отмеряя порции своего внимания каждому — за исключением Рэйфа. Они совсем не разговаривали, исключая короткое приветствие при встрече. Рэйф также не принимал участия в общей беседе за столом, даже тогда, когда обсуждались обычно интересовавшие его темы. Тогда откуда, гадала Лора, взялось у нее отчетливое впечатление, что эти двое постоянно сознают присутствие друг друга, что Рэйф — ведущий актер происходящей драмы?

Прекрати, — приказала она себе, — ведь Мэтью сказал, что тебя не должно все это беспокоить. Предоставь их ему.

Вторая партия в бридж началась поздно, около одиннадцати, когда женщины вновь оставили своих спутников в Красной гостиной. Тиффани подошла к Лоре.

— Вы не обидитесь, если я уйду спать пораньше? Я очень устала.

— Простите меня. Этот бесконечный бридж может быть ужасно утомителен, если сама не играешь, — извиняющимся тоном воскликнула Лора.

— Не в этом дело. Я не играю, потому что нахожу карточную игру бессмысленной тратой времени. Но временами я действительно сильно устаю. Я ни разу не спала как следует с тех пор… с тех пор, как это случилось с папой.

— Еще раз простите. Могу ли я чем-либо вам помочь? Вам что-нибудь нужно?

Тиффани покачала головой, и пробормотав спокойной ночи, тихонько выскользнула из комнаты, оставив после себя ощущение, что с вечерними развлечениями на сегодня покончено.

— Двое для бриджа лишние, — бодро обратился Мэтью к Рэйфу. — Не совершить ли нам отступление в бильярдную?

— Но ваша рука?

— Настало время, когда я наконец-то должен начать пользоваться этой проклятой рукой. Надо же на чем-то попробовать. Давайте ускользнем прежде, чем Лора заметит, что у нее переизбыток дам за четвертым столом.

В бильярдной Мэтью освободил руку из повязки и взял кий. Боль была мучительной, но он продолжал улыбаться и шутить над своем неуклюжестью, продвигалась неспешно, черепашьим шагом, и стаканы с виски заполнялись чаще чем забивались шары. Минут через двадцать Рэйф, примерив очередной удар, небрежно спросил: — Так о чем вы хотели со мной поговорить? — и точно направил шар в центральную лузу.

— Скажем так — о людях, которым, с моей точки зрения, нежелательно встречаться с вами.

Рэйф осторожно отложил кий, взял стакан и пересек комнату по направлению к камину. Опершись рукой на широкую каминную решетку, он наблюдал за Мэтью, который, сняв смокинг, расположился в кресле поблизости.

— И кому-нибудь особенно? — спросил Рэйф. Его голос был полон ледяного спокойствия.

— Некоторым… но, да, кое-кому особенно.

— Кому же?

— Прежде чем я отвечу на этот вопрос, я попрошу вас, пользуясь привилегиями своего возраста и нынешнего увечья, сообщить мне — вы на самом деле собираетесь жениться на Элис Палмер?

— Не вижу, какое отношение к вам имеют мои брачные намерения.

— Они весьма меня касаются как мужа и отца.

— Какого черта! На что вы намекаете?

Лицо Рэйфа побелело от ярости, но Мэтью только улыбнулся.

— Возможно, мне следовало добавить; также и как дядю. Ваше панибратство, если не употреблять более сильного слова, с представительницами нашей семьи длится уже довольно долго.

Рэйф рассмеялся.

— В точности то же самое я уже месяцами твержу и Джулии. Хотел бы я, чтоб вы в отношений ее употребили силу своего убеждения, сэр Мэтью. — Он машинально достал портсигар и предложил Мэтью сигарету.

— Благодарю. — Мэтью снова улыбнулся, увидев гравировку. — Что ж, это и хорошие и плохие вести. — Когда Рэйф удивленно поднял бровь, Мэтью объяснил: — Хорошая весть, что вы женитесь, плохая — что эта дама мисс Палмер.

— Я гость в вашем доме, сэр Мэтью, но не заходите слишком далеко!

— Хорошая весть, — продолжал Мэтью с удовольствием, — потому что я, как большинство отцов в Англии не хотел бы, чтоб вы оставались холостяком, когда моя дочь вырастет. Я допускаю, что Джулия не была робкой девственницей, когда вы залучили ее в постель, но не позволю вам вольничать с Мирандой в том же доме несколько лет спустя.

— О, не волнуйтесь, Миранда в полной безопасности. Ее сходство с вами слишком разительно, чтобы я находил ее привлекательной.

— Однако, как я уже сказал, я желал бы, чтобы вашей избранницей оказалась не Элис Палмер, ибо она не способна надолго удержать вашу привязанность. И, конечно, я бы предпочел, чтоб ее состояние было больше. Вполне понятно, — Мэтью обезоруживающе улыбнулся. — Я тоже был младшим сыном, но ушел в большой мир и благодаря алмазам научился делать деньги — в поте лица добывая эти самые камни из земли своими руками, — он взглянул на руки, одна из которых была забинтована. — Вы должны были попытаться сделать то же самое.

— Единственное, что бы я хотел сделать своими руками — это двинуть вам по физиономии, — любезно сообщил Рэйф.

Мэтью, не обращая внимания на это замечание, поднялся, чтобы наполнить стакан и встал по другую сторону камина.

— Если вы хотите жениться на деньгах, то Тиффани Корт — идеальная кандидатура. Более того, у меня определенное впечатление, что она не будет против: я заметил, что весь вечер она с вас глаз не сводила.

— Тогда вы заметили больше, чем я. Вы удивляете меня, сэр Мэтью, поскольку я полагая очевидным, что раз я дал слово Элис, то уже не могу делать предложение кому-либо.

— Вы еще не помолвлены официально, а Элис — не та девушка, чтобы спешить с этим. Ваш отец, можно сказать, полностью покорен мисс Корт. Что до общественного мнения, то гарантирую — все мужья и отцы будут чувствовать то же, что и я, и только будут рады проложить вам дорогу скатертью на ту сторону Атлантики.

— Я знал о вашей растущей ко мне неприязни, — сдержанно сказал Рэйф, — и соответственно был удивлен приглашению на этот уик-энд. Я не понимаю, почему вы ведете себя столь неприкрыто оскорбительно, и не собираюсь предоставлять возможности для дальнейших выпадов.

Он коротко поклонился и направился к двери.

— Минутку, Деверилл, я еще не ответил на ваш первый вопрос. Не назвал имя особы, которой совсем ни к чему встречаться с вами. Это Лора, — Мэтью сделал паузу и глянул на Рэйфа в упор. Насмешлив огоньки исчезли из его глаз. — Лора, Деверилл, — повторил он. — Держитесь, подальше от моей жены!

Дверь хлопнула, и Мэтью откинулся в кресле.

— Я сделал свой ход, Тиффани, — пробормотал он. — Очередь за тобой.


Дверь в спальню Тиффани была слегка приоткрыта. Она отпустила горничную, и, накинув самую прозрачную и соблазнительную ночную рубашку, напрягала слух, стремясь уловить звук шагов на лестнице. Если Мэтью успешно отыграл свою роль, то время близится. Ага, вот! Тиффани осторожно подкралась к двери и мельком увидела Рэйфа на винтовой лестнице. Он поднимался к себе наверх. Мэтью был прав — Рэйф пройдет прямо в свою комнату, слишком возбужденный, чтобы задержаться с другими гостями.

Она вздохнула с облегчением. Итак, план сработал превосходно. Мэтью говорил, что Лора всегда отводила башни самым молодым гостям, и он позаботится, чтобы она и Рэйф оказались в одном крыле. Все, что нужно делать — это ждать, когда он спустится в ванную на ее этаже. Ожидание — хуже всего… искушение взбежать вверх по лестнице было слишком сильно… но нет, это он должен прийти в ее комнату, а не она в его — на тот крайний случай, если она будет вынуждена прибегнуть к запасному варианту.

Последний взгляд в зеркало на водопад волос, черных, как вороново крыло и прекрасное тело, мерцающее сквозь почти прозрачный шелк, но не выказывающее ни намека на беременность. И вот снова его шаги по лестнице, клацание открывающейся двери ванной… пора.

— Рэйф, я должна поговорить с вами. Пожалуйста!

Он был удивлен, рассержен и обескуражен одновременно. Одетый только в шелковый синий халат, он явно не ожидал кого-либо здесь встретить.

— Нам нечего сказать друг другу, — холодно произнес он, — тем более здесь и сейчас.

И он хотел пройти мимо нее по лестнице к себе, но она загородила ему дорогу.

— Пожалуйста! Я нуждаюсь в вашей помощи!

— Хорошо, — согласился он, — но только на пять минут.

И вошел в комнату.

Тиффани закрыла дверь и подошла к нему, встав очень близко, но он отвел глаза от восхитительной округлости ее груди, едва прикрытой ночной рубашкой, и отступил на несколько шагов.

— На самом деле я хотела извиниться.

— Вы хотели извиниться? Не думаю, что вы вообще знаете о существовании этого слова.

— Я была несчастна с тех пор, как мы с вами так нехорошо расстались в Нью-Йорке.

— Разве ваш любовник не заставил вас забыть об этой неприятности? Чем Филип не подходящая замена?

Тиффани растерялась, она даже не подозревала, что он знает о Филипе.

— Нет, это было невозможно. Когда я приехала в Лондон, то поняла, что совершила ужасную ошибку, и что я совсем не люблю его. — Она сделала паузу. — Я люблю вас.

— Тогда вы сделали вторую ошибку, — холодно ответил он.

Он стоял неподвижно, заложив руки в карманы синего шелкового халата, и Тиффани была уверена, что под халатом на нем ничего нет. Внутри у нее все сжалось, и страсть охватила ее тело, как пламя. На первом месте по-прежнему оставался план, но теперь она желала и его тоже. С дрожью она осознала, что всегда желала его.

— Почему? Конечно же, ваши чувства ко мне не изменились! Пожалуйста, скажите что ваши чувства не изменились!

Она приблизилась вплотную, ее пальцы развязали пояс его халата, пробежались по мускулам обнаженного тела, погладили твердые мышцы живота, прежде, чем нащупать восставший член. Она услышала как прервалось его дыхание и торжествующе подумала, что победила — он поверит, что ребенок от него — и заставит, или окружающее заставят согласиться Рэндольфа на брак.

— Мои чувства здесь ни при чем. Высокопарным выражением, уместным в мелодраме, мне следует ответить: «Я дал слово другой». — Но он не отодвинулся.

— Ах, она! Ты не любишь ее! Уедем со мной в Нью-Йорк.

— Странно, что обладая такой великолепной хваткой в вопросах бизнеса, вы, однако, так мало знаете о чести.

— Моя честь — одна из тех вещей, которыми я готова поступиться для тебя.

Она сомкнула руки на его голой спине, прижавшись к нему грудью и бедрами.

— А что об этом скажет Рэндольф?

— Он не сможет сказать ничего, — прошептала она, уткнувшись в его шею, — если ты займешься со мной любовью.

Он медленно извлек руки из карманов, и обхватил ее, прижав к себе еще крепче. Он целовал ее, ласкал ее груди, поглаживая соски, пока они не затвердели под его прикосновением. Тогда он поднял ее и понес в постель. Его губы обжигали, а пальцы касались ложбины между бедрами, доводя ее до экстаза в ожидании магического момента, когда он войдет в нее. Сегодня не будет отступления, потому что нет больше ни страхов, ни сомнений, и хотя Филип был хорошим любовником, он никогда не ввергал ее в такую бездну желания, как сейчас это делал Рэйф.

— Ну же, — настойчиво прошептали ее губы, — ну же?

Но со сверхчеловеческим усилием Рэйф Деверилл оторвался от нее, скатился с постели и встал, запахнув халат и решительно затянув пояс.

— Не знаю, какую игру ты затеяла, Тиффани, но я в нее не играю.

— Ты не можешь бросить меня так! — взмолилась она.

— Ты бросила меня… так, — напомнил он. Взгляд его серых глаз прожигал ее насквозь. — Что-то очень странное происходит в этом доме. Сначала Филип внезапно исчезает со сцены, а я получаю неожиданное приглашение только для того, чтобы быть грубо оскорбленным хозяином. Затем прибываешь ты, к явному удивлению всех, за исключением сэра Мэтью, и изображаешь сердечную перемену. — Он умолк и с сомнением покачал головой. — Тиффани Корт не умеет извиняться и никогда не скажет мужчине, что любит его, до того как он сам сделает ей подобное признание, — Тиффани Корт слишком горда, чтобы так поступать. Ты не любишь меня, Тиффани, ты используешь меня. А я не тот человек, которого можно использовать.

Тиффани словно окатили ледяной водой; любовный пыл умирал от холодности его слов, сменяясь отчаянием. Сначала Тиффани словно онемела: она проиграла и никак не могла решиться прибегнуть к последнему оружию.

— Кроме того, я не изменю своему слову Элис Палмер. Она не обладает ни твоей красотой, ни твоими миллионами, но никогда не была расчетливой и беспринципной стервой.

Тиффани поднялась с постели и встала между Рэйфом и дверью. Она потерпела поражение. Ей так хотелось выйти за него замуж, но теперь волей-неволей приходилось обращаться к запасному плану. Мука в ее глазах исходила прямо от сердца, потому, что ничто теперь не могло спасти ее от Рэндольфа. Странно, подумала она с удивительной отстраненностью, как неизбежно все вело к этому концу, как замечания, сделанные когда-то Джерардом, Рэндольфом и самим Рэйфом указывали на неминуемый финал.

Она бросила взгляд на часы — половина первого. И тогда Тиффани открыла рот и закричала.

Мэтью был захвачен врасплох, когда игроки в бридж начали зевать над сэндвичами и напитками уже к полуночи — на полчаса раньше, чем обычно. Уход Тиффани лишил вечер изюминки, и этот эффект усилился пребыванием в бильярдной двух наиболее привлекательных мужчин.

— Где Рэйф? — поинтересовалась Шарлотта.

— Пошел прогуляться. Похоже, его отсутствий достаточно, чтобы испортить настроение любой женщине в этом доме, — легкомысленно ответил Мэтью.

Гости, один за другим удалялись спать. Слава Богу, еще остались Джулия и Альфред, занимавшие комнаты в Западной башне — их он мог ненадолго задержать.

— Лора, я скоро поднимусь… Джулия, Альфред, не уходите — распейте со старым дядей по последнему бокалу.

Джулия широко зевнула.

— Очень любезно, что вы предложили, дядя Мэтью, но не сегодня. Я валюсь с ног.

Он усмехнулся.

— Тем хуже для тебя, ибо я в настроении выслушать перечень твоих наиболее насущных нужд, и обнаружил, что моя больная рука уже в состоянии выписывать чеки.

— Ну, в таком случае я предпочту виски. Так же и Альфред. Садись вон там, Альфред, как хороший мальчик… Так вот…

После двадцати минут разговора и нескольких обещаний Мэтью посмотрел на часы и ловким маневром завершил разговор. Альфред уже спал в кресле.

— Может, не будем его будить? — спросил Мэтью.

— Господи, конечно, а то он непременно заблудится, — Джулия подарила супругу взгляд, полный аффектированного презрения, и продела руку под локоть Мэтью. — Я наслаждалась нашей беседой, Мэтью.

Он улыбнулся, зная, что Джулия называет его по имени только когда она счастлива и смотрит на него с явно не предназначенной доброму дядюшке симпатией. Приятно быть уверенной, что ее чары все еще действуют. Он снова взглянул на часы. Двадцать пять минут первого.

— Я провожу тебя до комнаты.

— Господи Боже! Какая исключительная галантность! Нет необходимости, никто не попытается изнасиловать меня на лестнице… к сожалению.

— Я не хочу допускать даже малейшего риска, — их руки все еще соприкасались, он ласково сжал ее локоть. — Матушка мало занималась моим воспитанием, сосредоточив все усилия на твоем отце, который, как тебе известно, являл собой еще более неблагодарный объект для ее бесконечных попыток — но одно она мне в мозги все-таки вбила: джентльмен всегда должен провожать даму до самой двери.

— Не знаю, что нашло на вас сегодня, но это так приятно, что я не возражаю. Нет, знаю, это влияние американки. Она не выходит у вас из головы — надеюсь, это единственная часть вашего тела, которую она возбуждает.

— Дорогая Джулия, какое шокирующее предположение.

Они достигли подножия винтовой лестницы и начали подниматься.

— Хм. Не дурачьте меня. Если б вы были на несколько лет помоложе…

— Годы ничего не могут поделать со мной, — прервал ее Мэтью, — но ведь есть Лора…

— Я все еще с трудом представляю вас в роли верного семьянина.

— Если бы я не был твоим дядей, Джулия, я гарантирую, что ты сочла бы это еще более затруднительным. — Он стиснул ее руку и порочная усмешка осветила его лицо. — А так тебе придется поискать еще кого-нибудь успокоить там, где свербит.

— Мерзавец! — Она отступила на несколько шагов по лестничной площадке и возмущенно глянула на него. Потом расхохоталась: — Вы всегда были мерзавцем, Мэтью. Полагаю, это одна из причин, по которой я вас так люблю. Всегда питала слабость к мерзавцам. — Выражение ее лица изменилось. Печаль на нем смешалась с яростью и разочарованием. — Но вы не первый в списке. Худший мерзавец в Англии — это…

Пронзительный вопль как выстрел нарушил тишину. Мэтью и Джулия замерли, глядя друг на друга в явном изумлении и шоке, но когда вопли повторились, он выпустил ее руку и, взбежав вверх по лестнице, распахнул дверь комнаты Тиффани. Джулия не отставала от него.

Тиффани била кулачками по груди Рэйфа. Когда Мэтью ворвался в комнату, она с горькими рыданиями кинулась ему на шею. Мэтью освободил забинтованную руку из повязки, нежно обнял девушку, и, словно защищая, прижал к себе.

— Дорогая девочка, скажи мне, что случилось? Неужели он…

Тиффани кивнула.

— Я была в постели… он вошел в комнату… зажал мне ладонью рот, чтоб я не могла кричать и потом… — Она вздрогнула. — Я… не приехала, если… знала, что он здесь! — бессвязно воскликнула она. — Он уже пытался это сделать раньше, в Нью-Йорке.

Мэтью похлопал ее по плечу, но сказать ничего не успел, поскольку Джулия накинулась на Рэйфа как дикая кошка.

— Насильник! — завизжала она. — Тебе мало того, что ты получал законно или добровольно, ты накинулся на гостью в доме моего дяди! Постель — вот все, о чем ты думаешь! Новое тело, еще одна возможность проверить свое мастерство. Большое самомнение говорит тебе, что все женщины на свете только и мечтают заняться с тобой любовью! — Всхлип вырвался из горла Джулии при воспоминании о его объятиях, о прикосновениях, зажигавших в ней пламя. — Насильник! — вновь прошипела она. — Но не думай, что ты уйдешь от расплаты. Я буду кричать об этом на всех перекрестках. Я позабочусь, чтобы все узнали об этом!

— Довольно, Джулия. Полагаю, Тиффани больше нуждается в твоем внимании, чем он.

— Мы должны разбудить домочадцев. Пусть все узнают!

— Утром. Дай лорду и леди Эмблсайд хоть эту ночь поспать спокойно.

Рэйф не мог ни двинуться, ни говорить. Он только ясно понимал: отрицать что-либо тщетно — что будут стоить его слова против показаний прелестной невинной девушки, да еще находящейся в трауре по отцу. Ему все же удалось стряхнуть оцепенение и подойти к двери. Здесь он остановился и глянул в синие глаза Мэтью.

— Вы не последний раз слышите обо мне, сэр Мэтью, — четко произнес он, — и хотя я не понимаю, какая лично вам выгода от этого спектакля, я вас не прощу. И, раз теперь я не женюсь на Элис Палмер, возможно, вам придется лучше запирать свою дочь!

Он поднялся по лестнице к себе в комнату и хлопнул дверью. Мэтью, выругавшись, последовал за ним и повернул ключ в замке. Размахивая ключам, он повернулся к плачущей Джулии и Тиффани, стоявшей с каменным лицом.

— Я отдам его Лоре, — сказал он.

Много позже Лора приподнялась на подушках, убедилась, что Мэтью спит и выскользнула из постели. Она тихо подкралась по толстому ковру к туалетному столику, взяла ключ, извлекла что-то из ящика и покинула комнату. Затем она пробежала по длинным коридорам, по лестницам вниз, по лестницам вверх — до мансарды Западного крыла. Трясущимися руками она вставила ключ в замок и открыла дверь.

Рэйф, полностью одетый, стоял у открытого окна.

— Лора, я знал, что вы не покинете меня в этой идиотской ситуации.

— Это безумие. Полное безумие. Я знаю, что вы этого не делали, но…

— Мое слово против ее, — закончил он улыбнувшись.

— Знаю, но мы можем подождать завтрашнего дознания. Возможно, ваша мать сумеет заставить Тиффани отказаться от своего обвинения.

— Моя мать не так давно выразилась по этому поводу совершенно определенно. Она давно готова услышать обо мне самое худшее. Мать, — с уверенностью предрек Рэйф, — первой отречется от меня сегодня утром.

— Тогда вы должны бежать, потому что скандал вас погубит. Кроме того, — Лора серьезно взглянула на него, — вы должны поговорить с Элис. Она очень любит вас, и, думаю, выйдет за вас, несмотря ни на что.

— Нет, — он выразительно покачал головой. — Я, кажется, потратил весь последний день в заявлениях о своей верности ей, но вы, Мэтью, и Тиффани были правы — я не люблю ее и из нашего брака ничего бы хорошего не вышло. Нет, лучшее, что я могу сделать для Элис — это исчезнуть и дать ей возможность найти кого-нибудь другого.

— Я помогу вам покинуть дом, но могу ли я еще в чем-то вам помочь! Дорогой Рэйф, вы столько для меня сделали. Позвольте теперь и мне помочь вам.

Он заколебался, борясь со своей гордостью, но решился и взглянул ей в глаза.

— Деньги. Мне крайне неудобно просить, но не могли бы вы ссудить мне немного наличных? К сожалению, я не смогу обратиться в свой банк до понедельника.

— Я подумала об этом. — Лора протянула пачку банкнот.

Он спрятал деньги в карман.

— Не окажете ли мне еще одну услугу?

— Конечно.

Он быстро набросал несколько строк на листке бумаги.

— Пошлите записку сержанту Кингу вот по этому адресу. Пусть собирает команду и ждет меня на «Корсаре».

— А когда вы окажетесь на борту корабля, куда вы отправитесь? — Лора не скрывала печали.

— Куда-нибудь. Туда, где ветры и приливы примут меня. — Рэйф положил руки ей на плечи. — Но где бы я ни был, — тихо сказал он, — я буду думать о вас. — Он обнял ее, и в его поцелуе было чарующее сочетание нежности и страсти.

Затем, после того как Лора снова заперла дверь его комнаты, они выбрались на парадное крыльцо, и он исчез во мраке грозы.

Глава четырнадцатая

— Он действительно изнасиловал тебя?

Лицо Рэндольфа было абсолютно непроницаемым.

— Да.

— Теперь ты, конечно, выйдешь за меня?

— Не обязательно, Рэндольф. У: меня пока нет причин опасаться, что могут быть… последствия.

— Все уже говорят об этом происшествии. Мы должны пресечь слухи, или бизнес пострадает.

Тиффани держала себя в рука. Однажды она сказала, что сам дьявол не сможет создать обстоятельства, при которых она выйдет за Рэндольфа, но она не принимала в расчет Мэтью Брайта.

— Я выйду за тебя, Рэндольф, но при одном условии. Я оставлю тебе банк, однако «Корт Даймондс» — мой.

— Согласен.

Рэндольф ответил сразу же, поскольку предвидел, какую позицию она займет. Он также был хорошо осведомлен о странных обстоятельствах изнасилования, и не был уверен в случайности того, что нападение произошло в доме давнего врага Джона Корта и столь скоро после его самоубийства. Несмотря на постоянные расспросы, Рэндольфу так никогда и не удалось принудить Джона Корта посвятить его в причину этой старой вражды, но было совершенно ясно, что недавние события связаны с ней. Однако он не выдавливал у Тиффани объяснений — он получил что хотел и пока что был согласен довольствоваться этим.

Они прибыли в Нью-Йорк с гробом Джона Корта на борту, и были встречены истерией толпы и клацаньем фотокамер. После похорон Тиффани отправилась в Ньюпорт готовиться к свадьбе. Достойной церемонии при данных обстоятельствах представить было невозможно, но она преуспела достаточно, чтобы не разочаровать обожающую ее публику. Она была одета в великолепное белое платье и позировала фотографам на террасе, придав лицу выражение, в котором было достигнуто верное сочетание счастья и скорби. На фотографиях был виден Рэндольф, который нежно улыбался ей, однако руки его покоились на трости с серебряным набалдашником.

Ночью Тиффани вернулась в свою прекрасную белую спальню, где горничная расчесала ее блестящие иссиня-черные волосы и поправила мерцающие складки шелковой ночкой рубашки. Оставшись одна, Тиффани неустанно ходила из угла в угол. Желудок ее сжимался от зловещих предчувствий, а лицо было бледным как смерть.

Когда вошел Рэндольф, она вся напряглась, но взглянула на него гордо, в ее глазах был вызов. В явлении Рэндольфа было некое несоответствие — он был в халате, но по-прежнему держал свою трость. Пожалуйста, взмолилась Тиффани, пусть все это побыстрее кончится!

Рот его дернулся.

— Снимай рубашку! — грубо приказал он.

Она уставилась на него. Как смеет он так разговаривать? Но затем она истолковала его слова как признак нетерпения, и, надеясь, что это ускорит представление, подчинилась.

Темные глаза Рэндольфа блеснули при виде совершенства ее белого тела. Этого он и ожидал, но равное удовольствие доставляло ему воинственное выражение ее лица. Он отложил трость и обнажил тело, белое и гибкое, как у нее, но с широкими мощными плечами и мускулистыми руками. Он сгреб ее, привлек к себе, впился ей в губы и почти задушил грубостью своего поцелуя. Держа ее за плечи, он постепенно стискивал их все сильнее, пока Тиффани, высвободив наконец рот, не охнула:

— Ты причиняешь мне боль! Ради Бога, давай поскорее с этим закончим!

— Ну, Тиффани, ты меня удивляешь! Я думал, ты страстная женщина.

Он еще сильнее сдавил ее, и лицо Тиффани скривилось от боли.

— Твои постельные манеры, Рэндольф, оставляют желать много лучшего. Я вряд ли сравню тебя с Казановой — ты точно не тратил время, чтобы ухаживать за женщинами и завоевывать их.

— Нет, — тихо ответил он, — мои вкусы гораздо ближе к одному из его современников. А ты предпочитаешь манеры Рэйфа Деверилла, Тиффани? Опиши их мне.

— Не будь смешон.

— Опиши мне! — быстрым, сильным движением он швырнул ее на постель, так, что она упала на спину, и нависнув над ней, ухватил за локти, наслаждаясь властью своей физической силы.

— Нет! — ее лиловые глаза горели на белом лице, тело напряглось от отвращения и страха. От запаха его одеколона ее тошнило. — Ты что, какой-нибудь извращенец или вуайер, который возбуждается от подобных вещей?

— Можно сказать и так.

Внезапно он выпустил ее, и она с облегчением слегка отодвинулась, обхватив себя руками, поглаживая нежную кожу и багровые отметины, оставленные его хваткой. Она повернулась набок, так что могла погрузить лицо в шелковую прохладу покрывал, радуясь ощущению, что он отстал от нее. Но тут она почувствовала обжигающую боль от жестокого удара по ягодицам.

Тиффани закричала и перевернулась на кровати, глядя на него, стоявшего с тростью в правой руке.

— Просто маленькая предварительная игра, Тиффани. Я надеюсь, ты мне подыграешь.

— Игра? Ты называешь порку игрой? — Но она была испугана и это читалось в ее глазах. Тиффани осознала не только ужас нынешней ночи, но и всех последующих.

— Тебе не следовало быть такой гордой, Тиффани. И тогда у меня не возникло бы желания сломить твой своенравный дух.

Он снова занес трость с серебряным набалдашником, и Тиффани попыталась уклониться, но молниеносный удар настиг ее, она споткнулась и почти упала. Он замахнулся вновь, и она отчаянно рванулась, чтоб упредить его и дотянуться до колокольчика — вызвать горничную, но едва она коснулась звонка, как трость обрушилась на костяшки ее пальцев. Придерживая раненую руку, Тиффани забилась в угол. Однако она не сдавалась:

— Я с тобой разведусь! Я обвиню тебя в избиении!

Испарина выступила на его лице, он тяжело дышал, возбужденный насилием, как никогда раньше.

— Сделай это и потеряешь свою алмазную компанию. Конечно, алмазы стоят жертвы?

Она смотрела на него с сердечной болью, зная, что он прав, что она вынесет все ради алмазов.

— Ты не можешь бить меня! Люди заметят следы. Я не грязная девка, которых ты избивал, чтобы удовлетворять свою извращенную похоть!

Он знал, что она будет сопротивляться, хотел этого, потому что потом ее полная покорность будет еще приятней. Но она была права насчет следов на теле. Нельзя допускать, чтобы горничная их увидела, и догадалась, что произошло. Сегодня он не станет больше ее бить. Однако он пригрозил ей тростью. — Возвращайся в постель.

Молча, не отрывая глаз от его лица, Тиффани доползла до постели и со страхом следила, как Рэндольф бросил трость и достал из кармана халата несколько кусков ткани.

— Что ты делаешь?

Вместо ответа он ухватил ее правую лодыжку, обернул ее полосой ткани и начал привязывать к ножке кровати. На миг Тиффани растерялась, но потом начала яростно бороться, пытаясь высвободить лодыжку, пнуть его свободной ногой, расцарапать ему лицо и вырвать волосы. Рэндольф только смеялся, легко справившись с ее сопротивлением. Он поймал другую лодыжку и поступил как с первой, пока Тиффани не оказалась перед ним связанная, беспомощная, с широко расставленными ногами. Рэндольф встал между ними на колени, прижав ее запястья к постели.

— Пришпилена, как бабочка, — со смешком сказал он, — как я и обещал, — и вошел в нее так грубо, что Тиффани не могла сдержать крика. В экстазе он следил, как отражаются на ее лице ненависть, страх и боль, наслаждаясь каждой секундой своего триумфа.

После он развязал ей ноги, улегся рядом и вскоре уснул, но глаза Тиффани до утра оставались омытыми. Ради алмазов она вынуждена будет жить с Рэндольфом, но как она вынесет это? Что ей делать? Любое решение было плохим, выхода не было, к тому же в результате жестокости Рэндольфа на следующий день Тиффани потеряла ребенка Филипа! Последствием выкидыша было довольно тяжелое состояние, но несколько чудесных дней она смогла провести в определенном покое и постаралась дать уму и телу возможность исцелиться. Но возвращение здоровья означало возвращение Рэндольфа в ее спальню и вскоре с ужасом, не веря глазам, она увидела его, размахивающего плетью.

— Ты сошел с ума! — выкрикнула она в порыве ярости, вырвала у него плеть и хлестнула его. Только позже она вспомнила, что он не сделал никаких попыток удержать оружие. Пока же, в слепом гневе, она просто била его так сильно, как могла… пока не увидела его лица и не поняла, что он этим наслаждается.

Рэндольф был истинным садистом, он получал удовольствие, причиняя боль, а не испытывая ее. Однако с Тиффани его извращенность становилась более утонченной: он желал властвовать над ней, и существовало множество способов, коими он мог этого достигнуть. Поэт Суинберн был поклонником бичевания и описывал прелести порки, которые испытывает беспомощная жертва, бешеную ярость прекрасной женщины. Это было совсем не в стиле Рэндольфа, но его порочный ум измыслил вариацию темы.

Тиффани выронила плеть и закрыла лицо руками, глубоко униженная сознанием того, что ее сопротивление доставляет ему столь извращенное удовольствие. Она поняла смысл сделки: если она будет бить его, он воздержится от того, чтобы бить ее. Тиффани не боялась боли, но не могла допустить, чтобы шрамы и кровоподтеки уродовали ее прекрасное тело. Она медленно подняла плеть и ударила, постепенно осознавая, что удовлетворение Рэндольфа исходит не от боли, что она ему причиняет, а от того отвращения, что она испытывает, принимая участие в этом непристойном действе, что она должна каждый раз бороться с собой, что ей противно, но она вынуждена подчиниться, признавая тем самым власть Рэндольфа над ней.

Спустя три месяца она забеременела, и Тиффани, — которая ненавидела быть женщиной и вынашивать детей — была счастлива сверх меры. И вовсе не из-за будущего материнства. Нет, она просто предположила и правильно, что Рэндольф до рождения ребенка оставит ее в покое.

— Мы должны назвать его Джоном, в честь твоего отца, — заявил Рэндольф, когда их сын появился на свет.

— Ни при каких обстоятельствах я не назову никого и ничего в честь своего отца, и в последнюю очередь собственного ребенка.

— Ну, тогда Рэндольфом — в честь меня.

— Его имя будет Бенджамин.

— Бенджамин? Скажи на милость, почему Бенджамин?

Тиффани не ответила. Она взяла ребенка на руки и крепко прижала к себе, желая, чтоб ребенок пошел в нее, а не в Рэндольфа, унаследовал ее дух, ее веру и стремления, переносящие их на залитый солнцем двор в Оксфорде: никогда не сожалеть, никогда не объяснять, никогда не извиняться.

Часть третья

Германская Юго-Западная Африка

1908 год

Глава пятнадцатая

С моря берег казался абсолютно пустынным. Серые гранитные скалы, источенные песчаными бурями, придавшими им странные причудливые формы замыкали гряды голых, бесплодных гор посреди наползающих дюн пустыни Намиб. Нигде не росло ни дерева, ни кустика, не заметно было даже стебелька травы. Пронзительный ветер не мог разогнать безжалостную жару, восточный ветер, который готтенготы называли «зу-уп-ва», и вместо прохлады его порывы приносили лишь горячий жалящий песок. Мрачный, суровый, безжалостный мир… Филип считал Кимберли выжженным и угрюмым, но Алмазный город был сущим оазисом по сравнению с Людерицбухтом в Германской Юго-Западной Африке.

Он прислонился к перилам корабля, доставившего его из Кейптауна, руки его дрожали, но не от тягот путешествия — больше года он искал забвения в оглушающем потоке пива, вина и виски. Душевное напряжение, алкоголь, потеря аппетита и климат Кимберли подорвали его здоровье — он сильно похудел, руки его тряслись, а фиалковые глаза на темном от загара лице потускнели.

К нынешнему времени — августу 1908 года — он предполагал вернуться в Англию, но вместо этого отец направил его сюда. Оставайся там около двух недель, приказал Мэтью, проведи тщательное расследование, а затем можешь возвращаться домой. Филипп не волновало ни то, ни другое… вернется ли он домой, останется ли здесь или поедет еще куда-нибудь… после истории с Тиффани его не волновало уже ничего на свете.

Он, наверное, мог бы оправиться от того удара, если б остался в старом окружении со своими друзьями и своими автомобилями, которые не напоминали бы о Тиффани. В Кимберли же ему было тошно, и он глушил тоску алкоголем. Он не знал ничего о Тиффани с тех пор, как оставил Англию. Но поскольку он постоянно изводил себя, представляя ее бурные любовные увлечения во всех подробностях, то не осмеливался раскрыть газету, чтобы не столкнуться с реальностью, худшей, чем его самые страшные кошмары, и оставляя все личные письма нераспечатанными и непрочитанными.

Филип не забыл Тиффани так же, как не простил Мэтью за ту роль, что, по его мнению, он сыграл в этой истории. Кимберли не предоставил ему возможности для мести, но Людерицбухт обещал быть более полезным для этого. Там были найдены алмазы, и Мэтью требовал информации о количестве и качестве камней. Честно говоря озабоченность Мэтью новым месторождением просто била из каждой строчки телеграмм и писем, что он присылал по данному вопросу. И когда Филип увидел через темно-синие воды этот дикий берег, он впервые за все четырнадцать месяцев почувствовал вспышку интереса.

На берегу он был удивлен чрезвычайно активной для такого маленького поселка деятельностью. Немцы воздвигали прочные строения из камня и кирпича: дома, магазины, конторы, гостиницы и пивные, живописный калейдоскоп башенок и шпилей, высоких крылец и фронтонов, деревянных и металлических, раскрашенных в яркие цвета, подчеркиваемые полной бесцветностью раскинувшейся позади пустыни Намиб. Рабочие равняли песчаные тропинки, превращая их в удобные дороги, и прокладывали рельсы для конки, а наличие недавно открытого отделения «Дойче Африка Банк» усиливало атмосферу процветания и стабильности. Людерицбухт был шахтерским поселком, однако характерная тевтонская основательность немцев демонстрировала их веру, что в будущем открытие алмазов превратит его в огромный процветающий город.

Но до этого было еще далеко. Пока что это все-таки был пустынный аванпост, и Филип, проваливаясь по щиколотки в песок и чертыхаясь, рад был найти прибежище в «Каппс-Отеле». Он сразу направился в темный бар, отделанный красным деревом и сверкающий начищенной латунью, и сел на стул под портретом кронпринца Фридриха-Вильгельма и кронпринцессы Виктории — родителей нынешнего кайзера. Выпил пива и заказал еще. Шиллинг и шесть пенсов за бутылку и минеральную воду было дороговато, но Филипа цены не волновали, пока отец и Компания платили. После третьей бутылки пива он почувствовал себя почти человеком. Оглядев бар, Филип увидел неизвестного, наблюдавшего за ним от двери. Поняв, что его заметили, незнакомец решительно подошел к нему.

— Рад приветствовать вас, мистер Брайт, — молодой человек сел напротив. — Мы вас ожидали.

— Понятия не имел, что мои перемещения вызывают такой интерес.

— Сэр Мэтью и «Даймонд Компани» должны были прислать кого-нибудь проинспектировать наши разработки.

Филип угрюмо усмехнулся.

— Конечно, известен мой отец, не я. К сожалению, мы с вами в одинаковом положении — я не представляю, кто вы.

— Гуго Верт. — Немец протянул руку, которую Филип коротко пожал. — Я окружной офицер в Китмансхупе, но пока откомандирован в Людерицбухт контролировать здешнюю деятельность. По всей вероятности, я буду назначен представлять правительственные интересы в местной алмазной промышленности.

— Классная карьера!

Верт метнул на него резкий взгляд, но решил, что оскорбление не было намеренным.

— Вы знакомы с подробностями открытия алмазов?

— О, я знаю лишь некоторые факты, но не откажусь выслушать сагу полностью.

Тон Филипа был легкомысленным, слегка скучающим, как у человека, который слушает только потому, что ему больше нечего делать.

Алмазы были открыты железнодорожным рабочим по имени Август Стаух. Он квартировал в Грас-плаце, где работал вместе с бригадиром и примерно сотней цветных, очищая железнодорожную линию Китмансхуп — Людерицбухт от песка, который наносит ветер с ползучих дюн. По его словам о переводе из Германии на Юго-Запад он попросил потому, что верил в благоприятность здешнего климата для его астмы. Лично я не думаю, что пыль и песчаные бури пустыни Намиб помогли его здоровью, но ее недра, безусловно, помогли его карману.

— Вы говорите так, словно считаете, что он сознательно приехал за алмазами.

— Думаю, это возможно. Он не стал тратить времени, добиваясь старательской лицензии у «Дойче Колониаль-гезельшафт фор Зюдвест-Африка», которая имеет здесь концессию, а просто приказал цветным искать алмазы. Без сомнения, они решили, что он свихнулся — некоторые из них бывали в Кимберли и работали на брекчии[6], которая сильно отличается от здешней почвы.

Но в апреле этого года один из них принес Стауху маленький камешек, и когда тот провел им по стеклу своих часов, то понял, что перед ним настоящий алмаз.

— Однако новости достигли внешнего мира только в июне, — лениво вставил Филип.

— Стаух превосходно разыграл свою карту, укрепив собственные позиции, прежде чем сообщить о находке. Алмазная лихорадка разразилась в Людерицбухте, когда заявление подтвердилось, и тогда обычная шваль вкупе с несколькими опытными изыскателями заполнила город. Меня прислали из Кигмансхупа поддерживать закон, порядок восторжествовал, а вскоре и секретарь по колониям прибыл из Берлина. Скоро мы поставим добычу на промышленную основу — мы уже отказались от дальнейшей выдачи старательских лицензий.

Гуго Верт смолк. Он был чрезвычайно удивлен отсутствием у Филипа подлинного интереса, гадая, почему не были заданы вопросы, которые напрашивались сами собой. Он ожидал подробных расспросов о количестве найденных камней, их цвете, размерах и качестве, и что более важно, он ожидал, что «Даймонд Компани» будет заинтересована в том, чтобы поднять вопрос о маркетинге камней, и постарается достичь соглашения, по которому германские алмазы могут быть проданы через Синдикат. Филип Брайт обо всем этом молчал, однако он же не дурак, иначе отец бы не прислал его.

— Конечно, — медленно сказал Гуго, — вас вряд ли впечатлила наша младенческая алмазная эпопея после того, как вы были воспитаны на опыте вашего отца в Кимберли.

— О да, я провел все детство у отца на коленях, слушая захватывающие истории, об алмазах и их добыче.

Гуго уловил сарказм, но не понял его причину. Он встал.

— Без сомнения, вы захотите осмотреть разработки лично. Я буду рад сопровождать вас туда.

— Зачем мне нянька?

— Из соображения безопасности мы не допускаем туда посторонних. К тому же небезопасно ездить в пустыне в одиночку, хотя разработки всего лишь в нескольких милях от города. Значит, до завтра.

На следующий день Филип отнюдь не воспрял духом из-за того, что пришлось ехать из Людерицбухта на разработки в Колманскоп. Он преодолел свой детский страх перед лошадьми, но по-прежнему не любил ездить верхом, и был угрюм и молчалив на протяжении часового путешествия.

Гуго Верт пытался поддержать вежливую беседу, рассказывая об истории Людерицбухта, основанного немцами в 1883 году, но столкнувшись с мрачным молчанием своего спутника, вынужден был замолчать.

Однако подавленное настроение Филипа улучшилось, когда он увидел суматошную деятельность старательского лагеря в Колманскопе. Первоначально рабочие были вынуждены ползать на четвереньках, нащупывая алмазы под песком. Теперь они выкапывали камни. После наблюдения за утонченными высокотехничными операциями в Кимберли опытному глазу Филипа здешние методы добычи показались примитивными. Песок просеивали через большое сито около пяти футов длиной. Остаток пересыпали в ручное сито и встряхивали под водой так, что камни, которые были тяжелей, собирались в центре сита. Затем их переносили на сортировочный стол. Филип наблюдал за столом минут пять. За это время были отобраны шесть алмазов по два с половиной карата. Затем он ознакомился с результатами работы за два дня — собранием камней общим весом девятьсот каратов. Камни были маленькие, но превосходного качества, и Филип прикинул, что поскольку они мало потеряют при огранке, то принесут высокую прибыль.

— Полагаю, проводятся и другие изыскания? — спросил он.

Гуго раскинул руки жестом, словно обнимавшим весь простор пустыни.

— Средняя ширина Намиб около шестидесяти миль, и она тянется непрерывно на тысячу миль к северу от реки Оранжевой да Анголы. Будет довольно странно, если достойный обербанмейстер[7] нашел единственный источник алмазов в этой необъятной пустыне.

Филип кивнул.

— Это, конечно, аллювиальные[8] алмазы, — медленно произнес он, занесенные сюда какой-нибудь великой рекой или даже океаном. Интересно, где коренное месторождение… Прелестно! — он счастливо улыбнулся. Алювиальные алмазы! Конечно, таким будет его объяснение.

Неожиданно Гуго замахал одному из надсмотрщиков.

— Дани! Мне нужно тебе кое-что передать.

Человек приблизился, уставившись на Филипа. Он был невысок, коренаст, с черной шевелюрой и бородой, с темной загорелой кожей. Приковывали внимание его глаза — серо-зеленые, блестящие.

— Дани, Елена приехала из Китмансхупа и хочет тебя повидать.

Оторвав взгляд от Филипа, подошедший резко обернулся к Гуго.

— На ферме все хорошо? Надеюсь, с Сюзанной и детьми ничего не случилось?

— Нет, нет, все в порядке! Я так понял, что дело касается Елены лично. Она, наконец, собралась выйти замуж?

Дани, нахмурившись, пожал плечами.

— У этого человека, — объяснял Гуго Филипу, — самая прелестная свояченица на всю Юго-Западную Африку, но она повергает в отчаяние мужское население — которое намного превосходит женское числом — тем, что упорно отказывается избрать себе мужа. Между прочим, позвольте вас представить: Филип Брайт, Дани Стейн.

— Да, — медленно произнес Дани, — я слышал, что это он.

Все еще улыбаясь планам, складывающимся в его мозгу, Филип протянул руку, и после мгновенного колебания Дани пожал ее — но быстро, словно прикосновение обжигало.

— Я знал вашего отца в Кимберли до вашего рождения.

— Ах, так вы сподобились лицезреть великого человека в начале его пути, к славе и богатству. Но вы, похоже, не были так удачны в драке за успех на тех алмазных россыпях. — Филип пристально глянул на грязную поношенную одежду Дани, явно намекая на низкое, подчиненное положение собеседника.

— Нет, я покинул Кимберли двадцать пять лет назад, когда мне было восемнадцать.

— Тогда вам все же повезло! Менее счастливые остались в Кимберли и вынуждены были общаться с отцом.

Дани нахмурился еще глубже и задумчиво глянул на Филипа.

— Мэтью когда-нибудь упоминал обо мне?

— Нет. Сожалею, старина, но я никогда прежде не слыхал о вас.

Дани, казалось, мгновение боролся с собой, затем внезапно повернулся на каблуках и зашагал прочь.

— Что за странный тип, — небрежно заметил Филип. — Кто он?

— Дани Стейн — один из тех непримиримых буров, кто приехал в эту страну в 1902 году, после южноафриканской войны. Он держит ферму в Китмансхупе, но временами ему приходится туго, и зная, что он нуждается в деньгах, я предложил ему работу здесь. Он — подходящая кандидатура для надсмотрщика, поскольку прожил на приисках в Кимберли тринадцать лет, и хотя был тогда мальчиком, но набрался весьма полезного опыта.

— А кто присматривает за фермой в его отсутствие?

— Его жена Сюзанна. — Гуго рассмеялся, увидев поднятые брови Филипа. — Вы бы не так удивлялись, если бы знали фрау Стейн, — она очень крутая дама! Кстати, заметьте, ее сестра Елена ей тоже не уступает — она вместе с Дани служила в отряде коммандос во время войны.

— Как ужасно неженственно.

Но Гуго Верт только усмехнулся.


Вернувшись в отель, Филип сел писать письмо. Он начал с вполне точного описания разработок алмазов, которые он видел, и добытых камней.

«Однако, — заключил он, — мало шансов, что эти разработки разовьются в жизнеспособную индустрию. Большинство найденных алмазов небольшого размера и несравнимы с прекрасными камнями, добываемыми в Кимберли. Особенности здешних геологических пород в совокупности с трудностями разработок ставят под сомнение дальнейшие открытия. Очевидно, германский оптимизм окрашен желанием привлечь иммигрантов и инвестиции в эту забытую богом бесплодную страну.

Что важнее всего, алмазы — аллювиальные. Есть признаки, что камни расположены тонким слоем под поверхностью песка и месторождение скоро истощится.

Колмансхоп пустышка. В конце концов, кто когда слышал об алмазах в пустыне? Это не заслуживает вложения капиталов и, конечно, не представляет угрозы Компании».

Филип написал адрес на конверте и бросил его в почтовый ящик. Если отец поверит ему — а почему бы и нет? — Филип гарантирует, что Мэтью Брайт не примет участия в развитии алмазной индустрии Юго-Западной Африки. Но это еще не все — Филип улыбнулся, предвидя трудности, с которыми столкнется Мэтью, когда сверкающей поток здешних алмазов хлынет на рынок, который и так переполнен.


— Я приехала сказать тебе, что покидаю Юго-Запад и возвращаюсь домой.

Дани, уже выведенный из себя встречей с Филипом, яростно повернулся к Елене.

— Ты хочешь сказать, что присягнешь на верность британской короне? Потому что, если ты вернешься в Южную Африку, тебе придется это сделать.

— Какая разница между этим и жизнью здесь в качестве подданных кайзера? — парировала Елена.

— И ты можешь спрашивать после того, что видела во время войны? После смерти Марианны?

— Дани! Война закончилась шесть лет назад! Есть планы объединения четырех провинций и, конечно, премьер-министром станет африканец — возможно, Луис Бота.

— Бота! Я ему не доверяю. Именно Бота и Ян Смит заключили мир с британцами.

— Они стараются построить новую Южную Африку, где буры и британцы смогут жить вместе в мире и согласии и перестанут уничтожать друг друга. Это единственный путь развития для нашей страны, Дани. Я верю в это!

— Нашей страны, — повторил Дани, и его серо-зеленые глаза сверкнули. — Она принадлежит нам, не британцам, и нет причин, по которым мы должны делить ее с кем-то еще!

— Ох нет, не заводи снова свою волынку о «ютландерс»[9], которые крадут наше золото и наши алмазы! — Елена в отчаянии прикрыла глаза. — Ты должен перестать жить прошлым. Ты не видишь, что старые идеи и обиды разрушают тебя как личность?

— Мы сражались в войне за свободу, но Луису Боте придется плясать под английскую дудку, когда он станет премьер-министром. Южная Африка должна быть независимой, и придет день, когда она станет свободной, потому что множество африканеров чувствуют то же, что и я.

— Но большинство согласны со мной! — возразила Елена. — Дани, ирония в том, что одна из причин, по которой мы воевали, была в единстве народа африканеров. Но сейчас мы разобщены — половина собралась в самоуправляемых республиках Трансвааль и Свободный штат Оранж, другая половина живет под властью британцев. Все, в чем мы преуспели — в разделении народа на две партии — «хенсопперов» — «ручных», тех, кто осознал, что дело проиграно, и «бигтерейндеров» — таких же фанатиков, как ты!

— Никто бы и не подумал, что в тебе и Сюзанне течет одна кровь.

— Да, она согласна с тобой, и своих детей вы воспитываете в том же духе. Вот почему я не хочу оставаться. Я не могу больше жить в атмосфере ненависти и мести. — Елена умолкла, беспомощно глядя на него. — Дело не в войне и не в ютландерс. Дело в Мэтью Брайте. Ты больше ни о чем не можешь думать.

— Я сегодня встретил его сына.

«О Боже, нет! — мелькнуло в голове Елены. — Филип Брайт? Здесь?»

— Кто-то должен был приехать посмотреть на алмазы. Я надеялся, что это будет сам Мэтью.

— Оставь это, Дани! Ты уже пытался убить Мэтью после войны — разве недостаточно?

— Нет, недостаточно — потому что я не убил его!

— Я знаю все о твоих обидах против него, но самая страшная — это смерть твоей сестры, верно? Алида умерла, рожая ребенка Мэтью, но до тебя никогда не доходило, что она любила его? — Елена помедлила. — Вполне возможно, что бурская девушка полюбила англичанина, — тихо сказала она, и ее карие глаза затуманились от воспоминаний.

Лицо Дани исказилось. Он не мог ни допускать подобной возможности, ни обсуждать ее.

— Он ограбил меня, присвоив алмазную заявку моего приемного отца в Кимберли. Он преследует меня везде — сначала в Кимберли, потом на золотых рудниках Трансвааля и вот теперь здесь. Но здесь он проиграет — Мэтью Брайт не разрушит этот мир, как разрушил все остальное.

— Но здесь Филип Брайт, а не Мэтью, и с ним ты не ссорился.

Дани умолк, вспоминая высокую фигуру и красивое лицо Филипа, но ярость вновь охватила его от сознания, что сын Мэтью отрицал, будто имеет о нем понятие. Дани был так захвачен своими несчастьями, что не мог выносить мысли, что его враг избежал той же судьбы, что Мэтью счастлив и свободен от груза прошлого.

— Я говорил Мэтью, что борьба продолжится в следующем поколении, — сказал он наполовину про себя, — так и будет.

— Ты сошел с ума, — выдохнула Елена. — Ты воистину сошел с ума.

Он не обратил внимания на ее слова, не поняв, что говорил вслух.

— Ты собираешься отплыть в Кейптаун следующим пароходом?

— Да.

Дани оглядел гостиную крошечного дома, где квартировал в Людерицбухте.

— Он отходит послезавтра. Ты можешь остаться и подождать здесь. Я буду спать на софе, а ты на кровати. Завтра я буду на прииске, но, — он улыбнулся, — вернусь к отплытию парохода.

Елена прошла в спальню и села на постель. Он вернется… повидать Филипа Брайта? Ох, как она устала от Дани, его старой вражды, и как хочется вернуться к братьям в Трансвааль! Она, должно быть, обезумела, так долго оставаясь на Юго-Западе — а, если подумать, зачем она вообще осталась? Елена встала и пересекла комнату, подойдя к сумке, где было сложено ее скудное имущество. Медленно вытащила выцветшие брюки цвета хаки, такую же рубашку и мятую шляпу с обвисшими полями. Она задумчиво поглаживала вещи — беседа с Дани пробудила в ней воспоминания о войне. Все началось с «хенсоппера» — она осталась с Дани из-за Япи Малана.

Когда пришли «хаки»[10], Елена в отсутствии братьев, ушедших в коммандос, охраняла скот верхом на пони и с винтовкой. Она спряталась в овраге и в немом ужасе наблюдала, как «хаки» жгли их ферму. Видела она и жалкую процессию, когда ее мать, сестру Сюзанну (которая была беременна), невестку и ее троих детей утоняли в концентрационный лагерь. Она поняла, что Дани и Фрэнк, приезжавшие на ферму, чтобы взять провиант для коммандос, спаслись бегством, и Елена решила поступить так же. Зная приблизительное расположение базы коммандос, она последовала за Дани и убедила его позволить ей остаться.

Со стройной гибкой фигурой, скрытой бесформенной курткой, рубахой и штанами, забрав длинные черные волосы под шляпу, она была совершенно неотличима от юноши, но умела ездить верхом и стрелять не хуже мужчины, а последующие месяцы стали для нее школой выживания.

Это была «герилья» — партизанская война, как когда-то назвали подобные военные действия испанцы, где вместо старомодных сражений коммандос действовали небольшими отрядами, устраивая набеги на вражеские коммуникации и колонны. Это была жизнь в голоде и жажде, постоянной опасности, всегда под угрозой гибели, без сна, вымаливая еще одну милю у загнанных лошадей. В летних условиях было легче, даже когда лили дожди, но зимой коммандос изматывали жестокие пронизывающие ветра с пылью. Ночи они проводили дрожа от холода под походными одеялами или в спальных мешках. Утром жесткие одеяла были покрыты инеем, а в ближайших лужах хрустел лед. Но зимой ли, летом много рассветов разрывал крик: «Opsaal! Opsaal! Хаки идут», вынуждая уставших людей и лошадей снова бежать.

Когда провиант нельзя было украсть у врага и люди уставали от билгонга[11] и мучной болтушки или тыквы с картошкой, коммандос грабили местные фермы. Но потом Дани совершил налет на фруктовый сад Япи Малана. Между ними произошла яростная стычка. Дани обвинял «хенсоппера» в трусости и лени, в том, что он отсиживается дома, в безопасности, в то время, как коммандос сражаются с врагом. Япи не выказывал ни признака стыда и твердо стоял на своем.

— В самом начале войны я воевал из любви к своей стране и из долга перед ней, воевал, даже когда стало ясно, что наше дело обречено. Но теперь ты путаешь храбрость с тупым упрямством. Ты не допускаешь, что худшее уже настало, и чтобы принять это, требуется больше мужества, чем продолжать проигранную войну.

Ответ Япи привел Дани в бешенство. Он бросился к коновязи, где стояла его лошадь и вытащил из седельной сумки sjambok — смертоносный кожаный кнут. Размотав до земли его зловещий хвост, он взмахнул кнутом и опытным ударом обрушил сыромятный ремень на спину Малана, порвав его рубаху. Никто не двинулся с места — ни Елена, ни Фрэнк Уитни, ни коммандос, ни даже сам Малан, — никто не стал удерживать или связывать его, однако Япи и не пытался бежать. Елена живо помнила жуткую тишину, повисшую в саду под жарким полуденным солнцем, молчание, смешанное с напряжением, нарушаемое только свистом кнута, разрывавшего воздух, чтобы вновь и вновь впиться в человеческую плоть. Третий удар поверг Малана на колени, кровь струилась из порезов, лохмотья покрасневшей рубахи были почти неотличимы от лохмотьев кожи. Дани еще дважды взмахивал кнутом, но хотя Малан падал на землю, он отчаянно заставлял себя вновь подняться на колени. В глазах, устремленных на своего мучителя и зрителей, горел вызов, зубы были стиснуты, чтобы не дать вырваться крику боли.

— Вот что мы делаем с трусами, — прорычал Дани. — Я мог бы заставить тебя стать коммандос, но, как сказал генерал де Вет, мы не можем затравить зайца с ленивыми собаками! Но я предупреждаю тебя, Малан — это ничто по сравнению с тем, как мы поступаем с предателями, которые помогают «хаки»!

Несмотря на подобные случаи, в тех днях было особое очарование: чувство товарищества, вольный воздух, ночевки у лагерного костра, под звездами, с седлом под головой. В мире, который простирался не дальше холмов, синеющих на горизонте, Елена не могла понять, что Дани не дает им признать поражение и безнадежность этой войны. Затем события стали развиваться в убыстренном темпе. Дани знал, что его ферму сожгли кавалеристы Деверилла, и постоянно следил за ними, и когда в подрывах поездов, налетах на британские лагеря и казармы коммандос начали преследовать неудачи, стало ясно, что Деверилл тоже за ними следит. Вскоре Дани обнаружил причину: Деверилл пользовался услугами «хенсоппера», ставшего «хаки-буром» или «национальным разведчиком» Трансвааля, знавшего каждый овраг и складку на местности — и этим человеком был Япи Малан. С помощью Фрэнка Уитни Дани заманил в ловушку двух человек, которые ему были нужны больше всего, — Малана и Зулу, — и их казнили без всякого суда и следствия.

Когда общее внимание было отвлечено погребением, Елена поспешила вон из лагеря, чтобы побыть одной на пустынном склоне холма, где сгустившиеся сумерки могли бы скрыть ее ярость и стыд.

Елена уважала Дани, доверяла ему, и потребовалось потрясение основ всего мира Елены, чтобы она в нем усомнилась и разошлась во мнении так решительно, как сейчас. Но Дани был не прав… казнь была ошибкой… или она просто слабая женщина, неспособная служить в коммандос? Она старалась размышлять спокойно, избегая эмоций, и всегда приходила к одному и тому же выводу: каждый человек, белый или черный, имеет право на справедливый суд и ни один человек, даже Дани Стейн, не имеет право вершить закон своей рукой.

В то время Елена тоже ненавидела Япи Малана, как любого «хаки-бура», предавшего свой народ, но его убийство, а то, что она видела, можно было назвать только так, побуждало к переоценке происходящего. Малан был буром, и Трансвааль был для него родиной, также как для Стейнов и Гроблеров — он настаивал на этой точке зрения, и Елену, глядевшую вдаль, в сгущавшиеся сумерки долины и тьму будущего, терзало ужасное предчувствие, что после войны «хаки-буры», «хенсопперы» и «бигтерейндеры» уже не смогут снова жить в мире и братстве.

А что об этом думали тогда англичане? Она снова вспомнила выражение лица Деверилла, увидела скорбь молодого лейтенанта из-за смерти его верного слуги. Все, что совершил Дани, служило подтверждением высокомерной веры британцев, что буры — дикари и неспособны сами править страной. Дани опозорил народ африканеров в глазах врагов.

Елена сделала еще более тревожное открытие. На склоне того дикого холма она позволила себе задуматься о рассудке Дани Стейна и увидела, что тот… не совсем нормален. Она начала понимать, что его жестокость превосходила всякую меру, что ее герой — опасный и жестокий фанатик, а не честный африканер, преданный интересам своего народа. Он часто цитировал Библию, и она вспомнила строчки из Книги Левит, которые он выкрикивал, когда кто-нибудь обращал его внимание, насколько британские солдаты превосходят буров числом: «Если будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои хранить и исполнять их… то будете прогонять врагов ваших и падут они пред вами от меча. Пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму и падут враги ваши пред вами от меча».

Теперь Елена понимала, что у Дани не было иного бога, кроме бога ненависти.

Но даже тогда она бы не изменила свою точку зрения столь основательно, если бы не неделя, проведенная с Рэйфом Девериллом. Воспоминания затягивали, поглощали ее — серия сменяющихся, расплывчатых образов вельда, сгоревшие фермы, что словно издевались над красотой розовых и белых бутонов в садах; одетые в хлопок и широкополые шляпы женщины и дети на фермах, где они останавливались передохнуть — те мололи муку на ручных мельницах, месили тесто, закатав рукава, поджаривали на сковородках желуди, чтобы изготовить кофейный концентрат с мукой и сушеными персиками. Она вспоминала его коня, «беспошлинного гнедого» — так называли такую масть буры; поскольку в старые времена гнедым лошадям с белой мордой и четырьмя высокими чулками дозволялось миновать места сбора пошлин бесплатно.

Тридцать шесть часов ей удавалось притворяться мужчиной, но затем из-за ее молчания его терпение лопнуло.

— Ради Бога, скажи что-нибудь, даже если просто пошлешь меня к черту! И смотри мне в лицо, когда ты это скажешь — клянусь, ты даже моешься в этой шляпе, если ты когда-нибудь моешься, что сомнительно.

Он сорвал шляпу с головы Елены и ее волосы рассыпались по плечам. Они долго глядели друг на друга, а затем началось это — таинственный всепроникающий эротизм.

— Кто ты?

Она ответила, но сухо, как полагалось военнопленным: имя, звание, номер.

— Почему ты присоединилась к коммандос?

— Либо они, либо концентрационный лагерь. — Теперь она смотрела ему прямо в лицо, свет костра четко обрисовывал ее черты и негодования в ее глазах было не больше, чем он ожидал. — Но, думаю, ты все равно меня туда пошлешь?

— Я постараюсь найти другое решение, — тихо сказал он и протянул руку, чтобы успокоить, но она яростно шарахнулась прочь. — Ты в полной безопасности от меня, — произнес он резко, — особенно пока не помоешься.

Они улеглись спать на расстоянии нескольких футов друг от друга, но, несмотря на усталость, забвение к ним не приходило. Елена была в напряжении, догадываясь о его чувствах — чувствах мужчины, сохраняющего целомудрие в условиях войны, и ожидая, что он попытается изнасиловать ее, но он ее не тронул. Постепенно она подчинилась всепобеждающей усталости и уснула.

Состояние повышенной чувственности сохранялось у нее весь следующий день, пока они продолжали свою поездку на юг. Эта часть Трансвааля была исключительно плодородной и в своем изобилии красок и терпкого аромата цветущих деревьев казалась почти сладострастной. Сады при заброшенных домах обещали богатый урожай фиников, айвы, шелковицы, винограда, гранатов и опунции. Купы дубов и плакучих ив сменялись рядами голубых эвкалиптов и желтого терновника.

Елена чувствовала себя так, словно она едет во сне: все, кроме Рэйфа, представлялось ей туманным и расплывчатым. Она ощущала каждое движение его тела как свое собственное, и даже холмы принимали фаллические формы или очертания женских грудей. При свете дня эти чувства еще поддавались контролю, но когда теплая мягкая тьма окутала их своим бархатным плащом, Рэйф и Елена ощутили себя полностью отрезанными от окружающего мира, и, конечно же, он неизбежно должен был прийти к ней. Но он не пришел.

Когда она увидела, что он спит, она тихо поднялась и, прячась за деревьями, постаралась незаметно проскользнуть по склону к небольшому ручью. Оставив одежду на берегу, она с наслаждением вошла в воду. Бледный диск луны давал столь мало света, что на серебристой поверхности воды она выглядела лишь черной тенью. Когда Елена вышла из ручья, он уже ждал ее, и, хотя она была изумлена его появлением, все-таки не бросилась бежать прочь. Он снял рубашку и осторожно начал вытирать ее тело. Медленно и бережно он водил ей рубашкой по спине и бедрам, и его руки ласкали ее тело сквозь тонкую, легкую ткань, и потом, с возрастающим возбуждением, она почувствовала, как он вытирает ее груди — маленькие, острые, конической формы, что и позволяло ей выдавать себя за мужчину. Рэйф со вздохом выронил рубашку и с нежным пылом сомкнул пальцы на этих холодных как лед грудях, но Елена, до того стоявшая неподвижно, бросилась бежать по склону подобно лани, едва ткань, разделявшая их, была отброшена.

Он больше не прикасался к ней, и она знала, что он все понял правильно. Ее бесстрастное лицо ясно выражало: «Я здесь — однако меня здесь нет. Я твоя пленница телом, но мой дух еще не побежден». Рэйф осознал, что ее отказ заняться с ним любовью был вызван не физическим отвращением и не доблестным желанием сохранить девственность — то был отказ британскому офицеру-завоевателю. Он был врагом ее народа. И хотя Рэйф мог бы попытаться ухаживать за ней, чтобы добиться взаимности, он все равно не мог заставить ее покориться. Елена Гроблер осталась в его памяти символом несгибаемого духа африканерской женщины. Британцы победили буров-мужчин в военной игре, но женщин они завоевать не сумели.

Елена тоже сознавала символичность происходящего. Британцы насиловали ее страну, но этот мужчина ее не тронул. Она не забыла этого — как не забыла и его самого. И Рэйф так и не узнал, как боролась Елена со своими чувствами, как сильно ей хотелось, чтобы он был другом ее народа, а не врагом.

После разгрома отряда коммандос Стейна, когда она попала в плен, он намеревался, сопроводив ее в Мидлбургский лагерь, сдать ее там, но, въехав на холм и оглядев сверху скопище палаток, неожиданно придержал своего «беспошлинного» коня.

— Ты знаешь, где Дани может быть после сражения?

Елена подумала о базе коммандос, куда она отправилась, когда сожгли ее ферму.

— Да, но ты не сможешь заставить меня рассказать.

— Я и не прошу тебя рассказывать. — Рэйф повернулся в седле и взглянул на нее. — Твоего неприбытия в лагерь никто не заметит — военная администрация в таких местах исключительно небрежна. Если ты сейчас уедешь отсюда, об этом буду знать только я. А я обещаю молчать.

Он снял с седла запасную винтовку и протянул ей.

— Здесь шесть патронов, — добавил он. — Хочу верить, что ты не потратишь один на меня.

Елена взяла оружие и амуницию и молча поехала прочь. Но вскоре она остановилась и повернулась к нему, подняв руку в прощальном жесте, и Рэйф помахал ей в ответ.

Она и Дани завершили войну вместе со Смутсом в Нор-Вест-Кэйне, а затем уехала с ним в Юго-Западную Африку. Она инстинктивно чувствовала, что за ним надо присматривать, и что только она понимает, какую угрозу он представляет на самом деле — угрозу, становившуюся все более зловещей с каждым годом изгнания. Дани Стейн был подобен слону-одиночке, покинувшему стадо, опасному и непредсказуемому.

Елена пыталась подавить в себе крепнувшее убеждение, что слонов-одиночек надо пристреливать.

Глава шестнадцатая

На следующее утро Елена пошла за покупками. Она купила мяса и свежих овощей, чтобы приготовить жаркое, содрогнувшись от цен на продукты на алмазных приисках, и обнаружила, что Филип Брайт не выходит у нее из головы. Ее неодолимо тянуло в «Каппс-Отель», и она пошла туда, но только зачем? Из любопытства? У Филипа Брайта что — рога, копыта и хвост, как утверждал бы Дани? Елена знала только, что должна его увидеть, и не могла объяснить себе, зачем все-таки назвала его имя в гостинице.

— Мистер Брайт? — Ее сердце забилось сильнее, когда она увидела его высокую стройную фигуру и испугалась собственной смелости. — Я — Елена Гроблер, свояченица Дани Стейна. Он рассказал мне, что вы здесь. Я просто хотела… — Голос ее упал. Чего она хотела?

— Как любезно с вашей стороны, что вы зашли, — Филип очаровательно улыбнулся. Она была гораздо привлекательнее, чем он себе представлял, а он как раз скучал, ожидая парохода в этом пустынном аванпосте. — Почему вы не поставите свою корзину? Или, может быть, я вам ее донесу?

— Спасибо, здесь продукты для обеда, но вы можете разделить его со мной… если вам больше нечего делать. — Елена с трудом выдавила улыбку, черпая храбрость из того внимания, что она прежде получала от мужчин в Китмансхупе.

— День мой — зияющая пустота… до сего момента. — И Филип последовал за ней, взяв корзину.

До лачуги Дани было всего десять минут ходу, но Елене они казались бесконечными из-за того, что она пыталась скрыть свою застенчивость. Однако по дороге Филип купил несколько бутылок вина и расположился на стуле в кухне, следя за тем, как она готовит пищу, с явным удовольствием и с полной непринужденностью.

Ей исполнилось двадцать пять лет, она была высокой и стройной, с роскошными темными волосами, сколотыми простым узлом на затылке, и глубокими карими глазами, сиявшими бархатистым светом. Ее тело расцвело, а груди налились, став полными и зовущими, но цвет лица слишком сильно напоминал о прошедших годах: его бронзовую кожу не щадили ни иссушающая жара, ни пыль и ветры Юго-Западной Африки, грозя преждевременном старостью.

Филипу она казалась воплощением земной женщины, с простыми, лишенными сентиментальности, чувствами, и черпающей силы от самой природы. Он испытывал наслаждение, созерцая неторопливые движения ее стройного тела и спокойный взгляд бездонных чистых глаз. Случилось так, что ни одна женщина не готовила ему раньше еду; слуги — да, но не женщины… не такие.

Но он мог бы вскоре и забыть о своих чувствах, достойных отношения аристократа к пейзанке, если бы не одно замечание, брошенное Еленой, когда она говорила о Юго-Западной Африке.

— Мне не нравится эта страна, но многие немцы ее любят. Они говорят, что после Юго-Запада Европа внушает им клаустрофобию своей мягкостью, пресыщенностью, плодородием. Юго-Западная Африка — страна контрастов, сложная, дерзкая, яркая, стихийная. Здесь все ближе к жизни… и к смерти.

Стихийная. Да, такова была и Елена. Она была матерью-землей, которая дает человеку возрождение или смерть. Руки Филипа слегка задрожали от странного предчувствия — чего? Он встряхнул головой, стремясь освободиться от наваждения, однако эта аналогия, конечно, основание под собой имела, потому что в глазах Елены светилось материнское понимание и стремление развеять его печаль, и, безусловно, чувство материнской заботы заставляло ее щедро наполнять его тарелку.

Что-то в нем потянулось к ней, к ее исцеляющему материнскому сочувствию и вниманию, которые ни Энн, ни Лора, ни Тиффани не сумели ему дать.

Елена стояла рядом, собираясь забрать кофейную чашку, но Филип перехватил ее руку и осторожно прижал к своей щеке. Девушка вспыхнула, растерявшись, потому что неожиданно осознала свои недостатки. В простом хлопковом платье, с опаленной солнцем кожей, которую она считала безнадежно огрубевшей, она вряд ли могла сравниться с теми прекрасными, богатыми и утонченными дамами, среди которых должен был вращаться такой мужчина как Филип. Он хочет не любви, подумала она, совсем не этого… однако он чего-то хочет, в чем-то нуждается

— Это был самый лучший обед, что я когда-либо ел в своей жизни.

Она покраснела еще гуще, и в глазах ее вспыхнула обида, когда она решила, что он над ней издевается.

— Уверяю вас. — Филип встал и сжал ее руки. — Клянусь, я говорю чистую правду.

— В таком случае вы должны мне помочь помыть посуду.

— А вы уверены, что решите доверить мне эту задачу? Я за всю жизнь не вымыл ни одной чашки и ни одной тарелки.

Она усмехнулась и протянула ему полотенце.

— А после мы пойдем погуляем. Думаю, вам следует немного проветриться, — и она со значением поглядела на пустые винные бутылки.

Странно, но Филип не обиделся на этот мягкий упрек. Напротив, он был даже склонен почувствовать вину и некоторый стыд за свое чрезмерное пьянство. В Елене была прямота, способная заставить его постичь суть вещей, и он понимая, что ею двигало не осуждение, а искренняя забота о нем.

Оставив дом, они двинулись от поселка по направлению к гигантским дюнам, наползающим на скалы серого песчаника. Жара обжигала, ветер взметал колючие клубы песка, но по молчаливому согласию Филип и Елена продолжали идти до тех пор, пока не убедились, что их никто не увидит и не потревожит. На западе лежала бухта Людериц, сверкая сапфирами волн под кобальтовым небом, охраняемая тремя островами, скалы которых побелели от гуано[12], а на востоке — только серые скалы, белый прибрежный песок и бледное золото дюн. Но чудесным образом здесь было немного зелени, по тому же счастливому совпадению на Елене было зеленое платье… это означало для него зелень листьев, травы, всей природы… Свежая исцеляющая зелень матери-земли… и, когда Филип потянулся к ней и обнял, это показалось самым естественным в мире.

Песок обжигал, он был слишком горяч, чтобы можно было раздеться, но недостаточно горяч, чтобы помешать им упасть в его мягкие объятия: Филип расстегнул ее платье, обнажив груди, и улыбнулся их белизне по сравнению со смуглым лицом, шеей и плечами, затем углубился под юбку, не путаясь в нижнем белье — его не было при африканской жаре. Он скользнул в нее, и, двигаясь, не отрывал взгляда от ее лица. Елена была такой, как он и ожидал — цельной и чистой. Он никогда раньше не занимался любовью на открытом воздухе, но с ней это казалось правильно и хорошо. Как и надеялся, он почувствовал ее исцеляющее прикосновение, щедрость ее духа. С Еленой, внутри Елены, Филип был ближе к лону природы, погружаясь в защитный покров мира и тепла, к которому всегда тянулся, но никогда не обретал даже со своей матерью, Энн. Он с наслаждением смотрел, как Елена выгибает спину, содрогается и опадает; и когда Филип расслабился сам, его поразила мысль: жизнь или смерть, мать-земля, что будет?

Елена, поглощенная пламенем первого оргазма, изумилась половодью нежности, которую она испытывала к этому мужчине. Поначалу она не чувствовала никакого сексуального влечения, но отдалась ему, потому что понимала — он нуждается в ней… нуждается в чем-то от нее и чему ее тело служит источником и сосудом. Но когда он коснулся ее, страсть разгорелась совсем неожиданно. Не чувствуя ни малейшего унижения своего достоинства оттого, что он так походя ее использует, Елена была рада отдавать и благодарна за то, что получает. Но отдала ли она так же много, как получила? Она с тревогой глянула на него и успокоилась, увидев глубокое удовлетворение и покой в его лице, и, нежно гладя его по щеке, она знала, что это лишь краткая встреча в пустыне, не больше, но она сохранит ее в памяти навечно.

Вечером Филип с легким сердцем вошел в бар отеля и спросил пива. Снаружи, с моря, как обычно ночами на побережье, наползал туман, рожденный холодными течениями Южной Атлантики, чтобы затем, облаком собравшись над пустыней, осесть каплями росы, необходимой для поддержания жизни тем немногим насекомым и рептилиям, что обитали в суровых условиях Намиба. Но в тепле и уюте, среди огней, латуни и красного дерева бара «Каппс-Отель» жуть окутанной туманом пустыни казалась такой далекой. Целительное воздействие Елены померкло, и к нему вернулось воспоминание о письме, отправленном Мэтью. Настроение Филипа улучшалось с каждой бутылкой пива; он с удовольствием пообщался с несколькими незнакомцами, но когда к нему присоединился Дани, был еще далеко не пьян.

Дани весьма интересовался делами Мэтью, он всячески направлял разговор на него, а Филип заметив, что собеседник разочарован его ответами, слегка позабавился.

— Вы дадите ему хороший отзыв о наших алмазах, когда вернетесь в Лондон? — напрямую полюбопытствовал Дани.

— Я уже написал свой отзыв, — небрежно обронил Филип.

— Уже? — Дани остолбенел. — И что вы ему сообщили?

— Вы ведь не любите моего отца, верно?

Выругавшись, Дани разразился тирадой, в которой были упомянуты все обиды, что он претерпел от Мэтью. Филип слушал с необычным для него вниманием, поскольку его собственные огорчения так сильно поглощали его, что он мало интересовался проблемами других людей.

— Я не позволю Мэтью Брайту снова вмешаться в мои дела и дела Юго-Западной Африки! — в заключение прошипел Дани.

— Ну, если это все, что вас беспокоит, старина, то можете расслабиться. — Сейчас Филип был слегка пьян, но то было счастливое опьянение. — Я совершенно уверен, что отец никогда не объявится даже рядом с Юго-Западной Африкой. — И он рассказал Дани о письме.

Дани усиленно поддерживал запас пива на столе перед Филипом, но сам пил очень мало. Он выглядел более общительным, чем обычно, пока возможности, услужливо предоставляемые ситуацией, не поразили его полубезумное сознание.

— Я не верю, чтобы сын мог так обмануть отца, — сказал он наконец. — Покажите мне письмо.

— Я его уже отправил. Подождите минуту, кажется у меня есть черновик, который я набросал вначале. — Филип порылся в кармане и вытащил исписанный лист бумаги, а затем, улыбаясь, смотрел, как Дани читает — это письмо доставляло самому Филипу истинное удовольствие.

— Ну, хорошо, я вам верю. — Дани вернул письмо. Его серо-зеленые глаза впились в лицо Филипа. — Но почему вы так поступили?

Но Филип не был готов поведать всю правду.

— Он сломал мою любовь, — коротко ответил он.

Этот ответ привел Дани в восторг. Он хотел убить Филипа, потому что это была бы совершенная месть Мэтью — отобрать жизнь его красавца-сына, которого Мэтью, несомненно, безумно любит, наследника его неправедного состояния. Но странным образом Дани нуждался в причине, чтобы это сделать, и сейчас Филип сам ему такую возможность предоставил, ибо Дани абсолютно не верил, что тот по возвращению в Лондон сохранит молчание по поводу открытия алмазов. Молодой человек может скоро найти другую девушку, и обида будет забыта, думал Дани, но, если Филип не вернется, то уж точно не расскажет отцу правды.

Дани выглянул в окно бара. Осмелится ли он углубиться далеко в пустыню ночью, в тумане? Это будет вызов судьбе и игра со смертью, но он обязан попытаться. Он быстро оценил ситуацию. Большая часть необходимого осталась в его седельной сумке после приезда из Колманскопа, а остальное он просто позаимствует в конюшне. Потом он может вернуться на прииск и никто ничего не заподозрит. Елена, возможно, удивится, почему он не пришел домой, но она завтра уплывает пароходом в Кейптаун. Любовно огладив револьвер в кармане куртки, Дани снова заказал пива для собеседника и стал ждать, пока тот опьянеет еще сильнее.

— Забавно, — неуверенно сказал Филип, — но ваша фамилия мне о чем-то говорит. Я ее где-то слышал раньше… не от отца, от кого-то другого.

— Интересно, кто же это мог быть? Возможно, Рэйф Деверилл?

— Вы знаете Деверилла? Господи Боже… но нет, не думаю, что он. Да, я вспомнил, — черты Филипа напряглись. — Это была Тиффани. Она рассказывала о своей матери.

— Тиффани Корт? Так вы встречались со своей сестрой?

— Нет, — поправил Филип. — Вы не поняли. Не моя сестра, а Тиффани.

— Но, — тихо сказал Дани, — Тиффани и есть ваша сестра… ваша сводная сестра.

Филип в немом изумлении уставился на него с побелевшим лицом.

— А вы не знали? Мэтью и Джон Корт держали вас в неведении? Но если вы встречались, вы должны были заметить, что у вас обоих глаза леди Энн.

Комната накренилась и вздыбилась, и Филип, сползая со стула, вынужден был ухватиться за стол. Из страшной дали он слышал голос Дани, с удовольствием рассказывающий, как он раскопал эту связь.

— Алида — это имя Джон Корт придумал для ее мифической матери — но это имя моей сестры… в жизни Джона Корта не могло быть другой Алиды…

— Мне кажется… меня тошнит. — Филип встал, доковылял до двери и вывалился на затянутую холодным туманом улицу, где сел на землю. Его вырвало.

Дани оглядел переполненный бар. Внезапный уход Филипа остался незамеченным, и, хотя некоторые посетители могли припомнить, что они разговаривали, он был не единственным человеком с которым беседовал Филип, и никто не видел, чтобы они уходили вместе. Он последовал за Филипом на пустынную улицу, где плотный туман клубился над песчаной дорогой, скрывая их от посторонних глаз. Он поглядел на скрюченную фигуру удовлетворенно, но с отвращением, приписав приступ исключительно опьянению.

Сняв револьвер с пояса, он сильно ударил Филипа по затылку и потащил безвольное тело на задворки, откуда поспешил на конюшню. Он вернулся через десять минут с двумя лошадьми, несколькими флягами воды, ведерком, веревкой и компасом. Собравшись с силами, ибо Филип был значительно выше ростом, он взвалил его на спину лошади и, вскарабкавшись на второго коня, повел вьючную лошадь с ношей по пустынным улицам. Песок заглушал стук копыт, а их удалявшиеся фигуры скрывали ночь и туман. В нескольких окнах тускло блестели огни, из баров и пивных слышались пьяные голоса, но когда Дани достиг окраины городка, там уже царили тьма и молчание. Зловещая завеса тумана внушала страх, и на миг он заколебался, но затем его подстегнула ненависть. Он двинулся вдоль берега, прикинув, что может ехать, ориентируясь на звук прибоя, прежде чем свернуть вглубь пустыни, к дюнам, где, оставив свою жертву, он кружным путем вернется в Колманскоп.

Позади застонал Филип, поэтому Дани спешился, взял веревку и, связав пленнику запястья и лодыжки, снова устремился вдоль берега. Теперь, когда он выбрался из города, ему хотелось, чтобы туман рассеялся. Эта пелена внушала ему клаустрофобию, и он был бы более уверен в направлении, если бы мог видеть звезды. Продвигался он медленно, но ему повезло: туман рассеялся рано, и солнце, окрасив небо золотом и багрянцем, осветило дорогу. Дани повернул на восток, отыскивая удобный маршрут среди гигантских барханов. Найдя подходящий склон, он начал подъем, тщательно сверяясь с компасом и ориентируясь по солнцу. Это была самая опасная часть пути — здесь не имелось никаких ориентиров, а ползучие дюны постоянно меняли расположение и очертания. Заблудиться здесь было равносильно смерти.

Как только они миновали первый перевал, Дани остановился, стащил Филипа с коня и стал смотреть, как тот силится сесть и открыть опухшие глаза. С намеренной жестокостью устроившись перед своей жертвой на корточках, он медленно и с преувеличенным наслаждением принялся отхлебывать от фляги. Засмеялся, когда Филип жадно уставился на воду, но, покачав головой, вылил воду в ведро и напоил лошадей — сначала одну, потом другую.

— Деньги твоего отца теперь тебе не помогут. И за все алмазы мира не купишь в пустыне даже глотка воды.

Голова Филипа раскалывалась, сверлящая боль ослепила его — результат похмелья, удара револьверной ручкой и палящего солнца пустыни. Но несмотря на боль память возвращалась… Тиффани… этот человек мог лгать, но Филип почему-то был уверен, что это правда. Душевные и физические страдания, испытываемые им, были так велики, что он не боролся с ними, он был даже не в силах открыть пересохший рот и спросить своего мучителя, почему он с ним так поступает. В любом случае Филипу не нужно было спрашивать — он понял сам. Он был сыном Мэтью Брайта, и для Дани Стейна этого было достаточно.

Дани развязал лодыжки Филипа, но руки не стал, а прицепил веревку к седлу вьючной лошади и поехал дальше. Ноги Филипа онемели и он постоянно спотыкался в глубоком вязком песке, падал, и тогда лошадь волочила его ничком, прежде чем ему удавалось вновь подняться на несколько коротких шагов. Жажда стала главенствующим чувством, пересиливая даже головную боль.

Через некоторое время Дани снова остановился и во второй раз повторил ритуал с водой, который вернее было бы назвать пыткой. Оглядел оставшиеся запасы, прикидывая, хватит ли ему и лошадям на обратный путь. Он не осмеливался двигаться дальше, поскольку должен был вернуться на алмазные прииски до начала рабочего дня. На побережье и барханах еще оставались их следы, но Дани не боялся, что это сорвет его план — к тому времени, как в Людерицбухте поднимут тревогу, ветер и постоянное движение песка уничтожат следы полностью. Грубо развязав руки Филипа, Дани вскочил на лошадь, и, взяв повод другой, которую намеревался бросить ближе к Колманскопу, поехал прочь, ни разу не обернувшись.

Филип лежал разбитой, безвольной грудой, рубашка и брюки на нем порвались, в этих местах кожа была обожжена и ободрана песком. Он был полубезумен от жажды, отчаянно пытаясь освободить мозг от марева боли и стыда. Прошло довольно много времени, прежде чем он открыл глаза и с удивлением заметил, что не одинок. В нескольких дюймах от его лица из норки выбрался жук и заспешил прочь странной плавной перебежкой. Через пару минут он увидел ящерицу с лопатообразной мордочкой, которая чего-то испугавшись неожиданно нырнула в песок. Медленно с болезненными усилиями Филип принудил себя сесть. Песок рядом вновь зашевелился, появилась змея и извиваясь поползла по склону дюны, совершая всем своим гибким телом резкие отрывистые движения. Какая-то вера, инстинктивное желание жить забрезжили в измученном жарой и жаждой сознании Филипа. Вода, он должен найти воду! Проклятье, если эти твари могут жить в пустыне, сможет выдержать и он. С трудом поднявшись на ноги, он заковылял по песку, следуя отпечаткам копыт.

Губы его растрескались, язык страшно распух. Жажда была движущей силой, толкающей его вперед — мучительно, шаг за шагом — к воде, к берегу, где он мог найти помощь. Но его сил, подорванных годом тяжелого пьянства, было недостаточно для такого испытания, и он вынужден был постоянно останавливаться, в отчаянии оглядывая бесконечные гряды багрово-золотых дюн — безлюдных и безжизненных. Вскоре он уже полз на четвереньках, и его вывалившийся язык болтался как уродливый лоскут кожи. Он понятия