Book: Группа крови



Группа крови

Александр Кабаков

Группа крови

П.А. с благодарностью

Информация от издательства

Художник Валерий Калныньш


Кабаков А. А.

Группа крови: повесть, рассказы и заметки / Александр Абрамович Кабаков. – М.: Время, 2018. – (Самое время!)

ISBN 978-5-9691-1736-5

Новый сборник прозы Александра Кабакова, как и предыдущий, включает все жанры, кроме разве что романа. Здесь вольная фантазия fiction и почти протокольная достоверность non-fiction, рассказы о неназванных исторических персонажах и реальные истории выдуманных героев, рассуждения на свободные темы и свободные импровизации на темы заданные… Словом, что хочет, то и пишет, а получается всегда современная русская проза.


© А. А. Кабаков, 2018

© «Время», 2018

От автора

Только ленивый критик и еще более ленивый простой читатель не объявили в последние годы смерть беллетристики и торжество документалистики-публицистики. Для этих жанров, обходящихся без фантазии, придумано общее название – non-fiction, постепенно перешедшее на всю прежде называвшуюся серьезной литературу.

Однако полностью истребить в сочинителях фантазию оказалось невозможно. На то они и сочинители. Только отвернулся, например, мой внутренний литературный надзиратель, как я – раз! – и сочинил рассказ. Не успел приткнуть это художественное произведение в какой-никакой приличный – то есть вовсе денег не дающий – журнал, как еще одно такое же, в смысле художественное, образовалось. А журналы не резиновые, да и сколько же можно без денег-то?

Вот тут и пришла мне в голову мысль и быстро освоилась в ней, как дома. Я давно заметил: если нужно что-нибудь оправдать, хоть вредную привычку, хоть даже одноразовый дурной поступок, – подходящая мысль является немедленно.

Что и позволяет нам жить – и прожить всю жизнь.

В данном случае мысль состоит вот в чем: проза неделима. Нет никаких разумных причин для апартеида заметок и эссе, для романных привилегий, для каторжной доли рассказа… А если набраться смелости, то и внутри всей литературы, включая поэзию и вплоть до александрийского стиха и прочей аристократии, следует объявить полное эгалите, как уже давно объявлены либерте и, блин, фратерните! Все литературные жанры равны, а те, которые равнее, равны тоже. И всем предоставляется жилплощадь в сборниках, альманахах, ежемесячниках и в отдельных томах для наиболее заслуженных романов.

Оправдываемый этой мыслью, я поселил все свои рассказы и эссе, появившиеся в последние три-четыре года и до сих пор неприкаянные, под одну обложку, в литературную коммуналку. Вы ко мне? Заходите…

Повесть

Группа крови

проект текста с правкой

Красновато-черная лужа не могла впитаться в искусственный мрамор и еще не успела свернуться, так и стояла выпуклой каплей. Это должно произвести впечатление даже на привычных ко всему фотографов из прикормленных, подумал он. Вид крови действует почти на всех, в головы не приходит самое простое – умело подкрашенная вода. Или еще натуральней – томатный сок…

Накатило обычное чувство освобождения. Во всяком случае, все сделано профессионально. Пусть на таком уровне подготовит презентацию кто-нибудь из новых. Они и сами чувствуют разницу, сами придумали обращение «профессор».

Уходить не хотелось, уйдешь – и исчезнет это прекрасное чувство свободы, законченной работы. Но пора было возвращаться в жизнь, и радость освобождения сменилась раздражением против всего и всех…

Таким образом обозначен и главный герой – рефлектирующий старый мастер, и настроение – настроение человека, вполне еще живого, которого современная жизнь выталкивает из жизни… Кое-где почистить по стилю.

Контора, черт бы ее взял, перебралась на другое место.

При этом телефоны сохранились прежние, а сообщить новый адрес идиотка-ресепшионистка – двухметровая дура, с трудом умещающая ноги за стойкой рецепции, не потрудилась. Так что сначала он приехал в привычный окраинный, почти загородный переулок, большую часть которого занимал некогда шикарный доходный дом, превращенный в отвратительное вместилище офисов. Ремонтники сломали осыпавшиеся дровяные плиты на огромных бывших кухнях, разделили затхлые гостиные и заплесневелые будуары стеклянными перегородками, в ржавые лестничные клетки втиснули нестандартные узкие лифты… Контора занимала весь четвертый этаж, перед входом на который сидел дополнительный охранник.

Сюда он и приехал, как приезжал двадцать три года не реже раза в месяц, – и был остановлен уже первым, основным охранником в вестибюле. Увидев пропуск, секьюрити (так было написано на рукаве сторожа, именно кириллицей) молча сунул ему под нос бумажку с новым адресом конторы.

Ехать надо было через весь город и едва ли не через половину области. Метро с двумя пересадками, автобус по расписанию раз в сорок минут и метров восемьсот по разъезженной липкой грязи – к протыкающему небо карандашу зеленого стекла, вокруг которого гигантской горстью были рассыпаны леденцы автомобилей.

С новой ресепшии ответила прежняя долговязая идиотка. Одно профессиональное правило она почти усвоила – распознавать по голосам наиболее почтенных абонентов и помнить имена-отчества их, а также важных визитеров. В остальном полагалась на раздутый уколами до непристойного вида рот и обороты речи, переводные с делового английского…

– «Росстрах», слушаю вас, меня зовут Алёна, здравствуйте, чем могу помочь… А, Игорь Матвеевич, это вы! Вам кохо надо?

Англосаксонский офисный стиль девушка выдерживала не дольше двух фраз и переходила на неискоренимый южнорусский.

– А Ниночка Филипповна в отъезде, обещала быть послеобед, так же пробки чистый ужас, а вы хочете приехать? А вы вже приехали? А вы доховаривались? Так я сейчас пропуск в охрану зашлю, и поднимайтесь с вахты, кофа попьете пока, а можно, если срочно, по мобильному Ниночку Филипповну, только она может в метро ехать, потомушо пробки… А вам же невдобно было ехать в таку даль…

Поднимаясь в прозрачном лифте на шестнадцатый этаж, он думал, что привыкшие к таким лифтам относительно новые поколения, вероятно, вообще лишены страха высоты. И вообще, вероятно, любого страха. И название «Росстрах», вероятно, вообще не связывают ни с каким страхом, а исключительно с медицинской страховкой, которая входит (или не входит) в соцпакет и позволяет бесплатно (или за деньги) лечить, например, случайный гепатит C.

Да, и малограмотного произношения не стесняются, и все местные незаметно перенимают его у приезжих – акцент успеха…

Боже, подумал он кротко, как все они надоели.

Кофе из машины, похожей на дизайнерский самогонный аппарат, был хорош первыми двумя глотками и отвратителен, как только немного остыл. Идиотка Алёна, не извинившись, ушла в женский сортир – две двери с понятными картинками лезли в глаза, из женской уборной доносились громкие, с хамскими скандальными интонациями голоса.

Он поставил на край секретаршиного стола чашку и едва поймал ее, соскользнувшую. В очередной раз проклял повсеместную борьбу с курением, лишившую людей одного из последних удовольствий; но курить на воздух не пошел, представив себе езду в лифте и толпу у входа, вокруг мерзкой урны. Вместо этого пристроился звонить по казенному телефону – на этом не сэкономишь, но из принципа. В конце концов, «Росстрах» ему должен, пусть и платит.

В тот момент, когда он почти снял трубку, аппарат сам дернулся, словно под ним подпрыгнул стол, и зашелся звоном, как корабельная тревога. Он автоматически продолжил движение руки, взял трубку и произнес «алле!». На той стороне женский голос, видимо, тоже по инерции, неуверенно выговорил: «Алёна?..» и смолк.

Голос он, естественно, узнал сразу, но, чтобы выиграть время – это полезно в любом разговоре, – начал кривляться, как теперь говорят, включил веселого.

– Ну, дожил! Меня, мужчину в расцвете лет и сил, принимают за головоногую блондинку!.. Кто звонит? Или все же звонит…

– Это ты, – тихим вскриком перебила его натужную иронию женщина на той стороне, – Игорь, это ты?! Это я, Дарья… Ты что там делаешь?

– Секретаршу подменяю, – с разбегу, не меняя шутливого тона, ответил он. – Но пропуск тебе выписать не могу, пока не доверяют. Сейчас пойду в женский туалет, найду там Алёну…

Он продолжал нести чушь, чувствуя обычное, ничем не объяснимое волнение от разговора с женщиной, с любой женщиной, а уж с этой… Волнение это быстро стихало, ничем не кончившись, как мгновенный ливень в середине лета. Но несколько минут оно длилось…

Служебный роман между героем и героиней тянется четыре года и не развивается ни в какую сторону, ощущение невозможности сделать шаг…

– Дашка, – сказал он тихо и повторил еще тише, – Дашка…

Обычные офисные страсти и интриги, усугубляющиеся уже ощутимым возрастом героя и дамы. В сущности, теперешние офисные писари есть прямые наследники позднесоветской интеллигенции, несмотря на два свободных языка и ловко сидящий деловой костюм.

Оставив у Алёны две записки, каждый свою, для Нины – было похоже, что Нина в контору сегодня не вернется, – они обиделись и решили ее не ждать, обиду продемонстрировать. В конце концов, не мальчик и девочка, а ветераны конторы… Поспешили уйти, чтобы не встретиться с невежливой дамочкой ни в коем случае, помчались к лифту, в котором стали так, чтобы лица нельзя было разглядеть сквозь стеклянные стены.

Месяца три назад он уже попытался порвать, просто позвонив Даше на служебный телефон, так что она не могла пространно и внятно отвечать. В этом был его – ну, пусть подсознательный – расчет. Все кончилось, сказал он тогда, запас исчерпан. И добавил претенциозную пошлость: колодец пуст, ведро скребет по дну. Ты уверен, только и смогла спросить она. Зачем он тогда это сказал? Уже невозможно вспомнить, месяцы прошли в тумане…

Теперь он положил трубку, не то чтобы обрадовавшись, а придя почему-то в изумление. Это ж надо!.. Я так рад, что встретил тебя, повторял он, так рад!.. Ты не можешь представить, как я рад… Могу, наконец ответила она, могу, я сама очень рада.

В сетевой молодежной забегаловке орала музыка, половина стульев была занята сброшенными куртками, на столах кофейные кружки и салатные миски теснились среди ноутбуков. В соседней кофейне было то же самое…

Сейчас везде так, время, как их… ну, комплексных обедов, бизнес-ланчей, бормотал он, растерянно переминаясь с ноги на ногу в тесноте. Может, здесь где-нибудь есть нормальный ресторан? Давай по-человечески пообедаем, мы же не дети, чтобы глотать их синтетический как бы кофе… Давай, легко согласилась она, я завтракала рано.

И в давние времена очередь делала его совершенно беспомощным, а новая жизнь приучила к мгновенному исполнению любого мелкого желания, крупных же давно не было. Теперь он перестал смущаться, говоря с официантом, и, оплатив счет, спокойно сидел, сколько хотел…

Нормальный – по крайней мере, между столами в нем не валялись роликовые доски – ресторан, конечно, оказался тут же, в пяти шагах. Швейцар, он же гардеробщик, сделал вид, что не заметил на их обуви ошметков грязи, свидетельствующих о том, что солидная вроде бы пара передвигается без машины.

Странно: они почти не разговаривали о серьезных вещах, только обменивались светскими глупостями по поводу сменяющихся блюд. За едой о еде, как французы, констатировал он – и заговорили о поездках и гостиницах. С гостиниц плавно съехали на описание дач – по какому шоссе, можно ли жить зимой и так далее. Вероятно, обстановка диктовала и темы, и стиль беседы, раньше от свидания не оставалось времени на ресторан…

Непонятно почему, в разговоре возникла отчетливо различимая интонация хвастовства наперебой.

Они постоянно сталкивались в конторе – на бегу в коридоре, упирающемся в бухгалтерию, бухгалтерским дамам постоянно требовались новые справки и заявления; в группе, поскольку Нина по рассеянности назначала две встречи на одно время; на рождественских корпоративах, на первом из которых Даша подошла, поздравила его с полученной только что русстраховской внутренней наградой, «Серебряным Страхом». К действительно серебряному значку – лицо, закрытое ладонями, – прилагались порядочные деньги. Обычно же, случайно встретившись, удивлялся – представить себе, что несколько дней или даже часов тому назад составляли одно целое, было невозможно.

Он побаивается оперных страстей, которые ему чудятся в каждом свидании.

…Теперь он почему-то ничего не боялся. Заказал слишком большой обед, много выпил, но почти ничего не ел, вдруг – в разгаре беседы, неожиданно для себя, и она нисколько не удивилась – назначил следующую встречу… Казалось, что, договорившись о следующем свидании, можно было бы и разъехаться по другим делам, но не хотелось, очевидно, обоим. И решили все же вернуться в контору, вдруг Нина пришла, нужно использовать шанс, чтобы не приезжать снова.

И точно – Нина уже была на месте. Дылда даже не посмотрела в их сторону, дважды выписав пропуска, она, видимо, исчерпала лимит доброжелательности. Даша сразу пошла в кабинет начальницы, а он, едва не расплескав химический кофе, провалился в гостевое глубокое кресло, из которого гости выбирались с трудом, так что картина получалась довольно унизительная в буквальном смысле.

Время от времени ему казалось, что все поправимо – по нелепому, но запоминающемуся названию некогда популярного романа. Все его главные профессиональные успехи уложились в последние три-четыре года. Теперь он как бы писал черновик текущей жизни, как бы играл жизнь Игоря Матвеевича С. А настоящая жизнь еще впереди, она настанет и будет долго тянуться…

Прежде и Даша была частью его бесконечной игры в жизнь, в последнее время она стала частью неизменного реального фона. Так относятся к близким родственникам, с которыми видятся редко.

И он назначает ей свидание, неожиданно для самого себя. Отсутствие логики в поступках придает им естественность.

Она вышла из кабинета совершенно, как ему сначала показалось, спокойная, но потом он рассмотрел багровые пятна на ее скулах.

– Иди, я тебя здесь подожду. – Он выбрался из кресла, а она, уже провалившись в освободившиеся кожаные подушки, почти беззвучно закончила: – мне вообще предстоит долго ждать, у них полсотни замечаний, и они продлили договор.

– То есть денег тебе не дадут еще три месяца?.. – он сразу все понял.

– Не в деньгах дело, – пробормотала она, откинулась в кресле и закрыла глаза.

– Пожалуй, я не пойду к этой… к ней… сегодня, – по крайней мере во второй раз за последние полчаса он произнес слова, которым сам удивился. – Пойдем, я провожу тебя.

В такси сел с нею рядом на заднее сиденье и сразу положил руку на круглое полное колено, от которого даже сквозь джинсы шел жар.

– Давай поедем… – начал он и запнулся, не решаясь сказать прямо то, что хотел. – Поедем в гостиницу, там будет удобно…

– Ты всегда туда ходишь со своими дамами? – ответила вопросом она, и в вопросе было приглашение к конфликту. – Мне кажется, что нам это уже не совсем по возрасту…

Дальше, до самого подъезда к маленькой гостинице, в машине стояла совершенная тишина.

В номере было тепло, чисто, полотенца, лежавшие стопкой на краю ванны, оказались не просто чистые, а совершенно новые, в шкафу обнаружились разовые белые шлепанцы – словом, все выглядело так, будто за окном какой-нибудь Мюнхен. Не знаю, как мы выберемся из этой истории, успел подумать он, узел затягивается.

Вечером, лежа без сна, он глядел во тьму своей комнаты. Накопилось много всего, от воспоминаний можно двинуться умом.

Например, война.

Снова возникает страх с мистической окраской.

Ему казалось необходимым поехать на войну. Без войны проект не складывался, а в пересказе ее все равно что и не было. Война в пересказе не страшная, а это его первый проект, и он хотел добиться настоящего страха. Всякий страх «для избранных, для подготовленных» – шарлатанство, беспомощность с важным лицом, многозначительная бездарность. Настоящий страх – страх для всех, тот, который возникает не в голове, а в животе. Массовый страх. Страх на войне. Чтобы вызвать такой страх, надо испытать его самому. Если самому не страшно, не испугаешь никого. Искренность важнее мастерства… И так далее.

Он почувствовал такой страх, когда сквозь грохот двигателей услышал гулкие удары по дну вертолета и увидел ровные круглые дыры, возникающие в металлическом полу рядом с его новенькими, купленными перед командировкой и уже сплошь покрытыми засохшей грязью берцами. Это и есть животный страх, подумал он.

Страшно было на войне все время. От первого услышанного и увиденного – со стороны, со стороны! – залпа «Града» он на некоторое время потерял сознание. И не от собственно страха, а оттого, что такого не могло быть, но оно было, и в среднем одна установка убивала одним залпом человек пятьдесят врагов или столько же своих по ошибке. Не ошибается, как известно, тот, кто ничего не делает. А военные на войне все время что-нибудь делают и, соответственно, ошибаются почти все время. Кто меньше делает, тот меньше ошибается, он и победит.



Естественно, война – любая – сильно отвлекает человека, уже готового рехнуться на почве отношений с женщиной.

Он и отвлекся.

Адюльтер как адюльтер, с робкой постельной сценой, вставленной просто потому, что так полагается. Правильно, начинать надо сдержанно, нейтрально, а потом текст взорвать.

…И отвлекался, совершенно искренне не думая о смерти, изображая жизнь не свою, а Игоря С., играя роль даже в абсолютном одиночестве. Открывал утром глаза – и начиналась игра, будто, ткнув в кнопку ночника, он включал рампу. Прекрасная, ясная шла чужая жизнь. Пока, прожив этой жизнью четыре года, он сегодня утром не снял трубку казенного телефона, и все прервавшееся в телефоне в телефоне же и восстановилось. Он уже снова думал о смерти и не помнил о пожизненно приставленном зеркале притворства, не косился в него с самого утра…

А в гостинице стало ясно, что его силы кончились, ушли в паузу, и с этим ничего не поделаешь. У него долго и оскорбительно не получалось, и она стала смотреть в сторону, чтобы не встретиться глазами. Потом, когда отрицательный результат его стараний сделался очевиден, легли просто рядом, глядя в потолок, и принялись рассказывать, эпизод за эпизодом, на что поиздержалась жизнь. Снова возникло ощущение хвастовства, хотя ведь ничего не скажешь – эпизоды бывали один оглушительнее другого. Однажды все происходило в альпийской гостинице, и под окнами бренчали огромными колоколами пятнистые коровы. Есть, повторила и она, что вспомнить. И добавила: «Только лучше не вспоминать». А сама снова принялась вспоминать.

– Ты тогда позвонил, сказал какую-то пошлость про колодец и ведро…

Он дернулся – пошлость действительно была нестерпимая, он постарался и забыл ее, а Дашка, оказывается, помнила все время.

– Вот после этого ведра меня и понесло, – она резко оборвала себя.

И он успел перехватить едва не вырвавшееся «меня тоже». Все время их на похвальбу поворачивало, но тут ему хвастаться не следовало, проклятое ведро еще скребло по дну колодца, и она слышала этот звук.

Замолчали оба, остыли и, почти не попрощавшись, не говоря уж о том, что без поцелуев, разъехались. В воздухе пронеслось раздражение, подростковое хвастовство сделалось обидой.

Она, не оглядываясь, пошла в метро.

Он постоял, пока шар мелких каштановых завитков, плывя над эскалатором, не скрылся в сияющей бездне, и пошел ловить такси – ноги подгибались, тяжелый был день…

Вдруг подумал о ней, как о родном, именно родном человеке – бедная, как же она устала за этот день, контора, высокомерие Нинки-начальницы, и разговоры в ресторане, и продолжение в гостинице, напряжение без разрядки… А теперь еще ехать черт его знает куда, метро с пересадками, троллейбус, идти от остановки… Вот дурак, со спокойным презрением мысленно обругал он себя, почему не настоял сначала отвезти в такси ее, а уж потом ехать к себе, через кольцо… Сэкономил.

Дома он совсем потерялся – ходил из угла в угол, хватался безо всякой причины за телефон, потом сообразил, что уже довольно поздно и ей, вероятно, неловко звонить. Наконец не выдержал, набрал сам и, услышав ее голос, успокоился, молча отключился.

Теперь можно было передохнуть и заняться неотложным делом, утром навалится обычная суета, толком ничего не сделаешь. Сел на кухне ужинать, налил полстакана и, быстро выпив и поев, не замечая вкуса, торопясь, чтобы не растерять драйв, принялся за письмо Нинке. Не то письмо, не то служебная записка, не то меморандум.

Больше они в гостиницу не ездят, стесняются друг друга… Остается телефон.

Теперь он писал, пропуская буквы и не попадая по клавишам, торопясь сформулировать, пока не ушла решимость. Написать было необходимо, но все в нем протестовало – так в кабинете врача понимаешь неизбежность болезненной процедуры и ее отчаянный результат, но психика сопротивляется.

Тут возникает некий уже мельком упомянутый служебный документ, рапорт (надо его воспроизвести как бы по памяти):

«…изменить главный персонаж. Краткие характеристики нового главного персонажа прилагаются. В связи с изменением главного персонажа очевидно следует выбрать другой его прообраз. Пружина проекта – отношения главного персонажа с близким человеком, конфликт мировоззрений на фоне конфликта общественных интересов и, как следствие, доведение ситуации до крайности.

Необходимая переработка проекта может быть сделана в рамках первоначально определенных сроков, увеличенных на 15–20 %, это увеличение неизбежно в любом случае.

Предлагаю Заказчику, именуемому “Росстрах”, в недельный срок предложить переработанный соответствующим образом договор для подписания Исполнителю, именуемому С. Игорь Матвеевич…»

Он налил еще полстакана, с сожалением отметив, что и в посланной небом бутылке осталось меньше половины. Проклятая работа, думал он, допивая, да разве другие лучше… Дашку, конечно, жалко и себя жалко, но что ж жалеть, если предстоит неизбежное.

А как она будет жить после этого? Жизнь после смерти. Хорошо, если контора выполнит свои обещания. Вторая жизнь. Без веры.

Без веры, вот в чем дело. Вторая жизнь без веры – это Ад.

За последние пару месяцев все действительное расплылось, стало фоном, жизнь перетекла в бесконечные телефонные разговоры. А людей, реально существовавших вокруг, они вспоминали как персонажей, марионеток на ниточках слов.

Вполне бессловесными и как бы глухими свидетелями безумной суеты, как всегда, были муж и жена. Бессловесные и бесправные.

Позволяя себе невообразимую откровенность, рассказывали друг другу такое, что он и себе самому не разрешал описывать в ясных словах.

Да, повторяли время от времени то она, то он, как говорят беспутные бабы из простых, есть что вспомнить.

При этом любовные похождения – самое малое из их воспоминаний. Куда важней была работа, вернее, их отношение к работе. В сущности, все его рассказы о том, чем он занимался в минувшие до нее годы, были попытками доказать недоказуемое: средства важнее цели, а форма – содержания, эстетика первостепенна, этика вторична. Вся его работа доказывала только одно – «что и как» важнее, чем «зачем и почему». Во всяком случае, так ему казалось. Точнее – он говорил, что ему так кажется.

– Когда мы проживем долго и счастливо и умрем в один день, – он переложил телефон из затекшей левой руки в правую, – на нашей общей могиле поставят памятник, мраморный мобильник…

– Ты забыл, что мы не будем жить вместе и потому не умрем вместе, и не похоронят нас рядом, – со сдерживаемым раздражением перебила она, – а общий памятник поставят всем нам, тем, кто работает по заказам конторы, памятник мраморным слухам и гранитному страху. Ты всегда все забываешь… Мраморные слухи и гранитный страх.

Так разговор постепенно сползал на одинаково интересное обоим – на работу. Ей не нравился его подход к выбору персонажей, ему – ее бесконечное дублирование одних и тех же приемов. Они начинали спорить и даже ссориться по телефону, потом по телефону же мирились…

Висит вечный вопрос: можно ли и нужно ли решать всякий раз, хороших или дурных целей достигает работа, или важно лишь, хорошо либо дурно она сделана.

Время от времени она пыталась закончить разговор – мол, как-нибудь решим эту философскую проблему в мирное время… Но сама же возвращалась к этой теме, и остановить ее было невозможно. Даже рассказы о его экзотических связях, которых за пятнадцать лет было не так много, как у нее, но и не мало, рассказы, от которых сначала она сходила с ума и требовала повторений, – увлекали ее все меньше. В конце концов, эти приключения ничто по сравнению с работой, сказала она однажды. Впрочем, потом она много раз утверждала противоположное…

Вдруг контора объявила общее собрание, вернее, это для всех было вдруг, а он ждал чего-нибудь подобного в любой день. В тексте должно звенеть напряжение, в воздухе текста.

Позвонила дура Алёна, долго и невнятно бормотала и уже, очевидно, собралась повесить трубку, – творческих успехоу, Игорь Матвеевич, и крепкого здороввя, – но он успел спросить, в котором часу сбор. Назначено было странно, не днем и не вечером, в пять «послеобед», уточнила на своем наречии девица…

В ожидании содержательной части коллеги слонялись по залу с кофейными чашками в руках, проталкивались к столу с бутербродами и пирожками. В толпе мелькнули золотисто-каштановые кудри, но с поразившим самого себя безразличием он дал им затеряться. По ходу, у нас чисто телефонный роман, помимо голоса в плоской коробочке она не существует ни в каком воплощении, подумал он. Чисто по телефону, подумал он и мысленно сплюнул, как сплевывал мысленно всякий раз, когда спотыкался о такие слова все более чужого языка. Ни разу не свой язык, подумал он самым ненавидимым нынешним оборотом, и его едва не вырвало. Ишь, какой нежный, подумал он, лучше бы вспомнил о главном персонаже. Срок приближается… Для того, конечно, и собрали, чтобы все отчитались за главных, думал он, пробираясь к свободному стулу. Поднимут – и пожалуйста. Объясните, Игорь Матвеевич, чем вызвана ваша служебная записка с просьбой заменить очередного главного. Только без имен и персональных данных, помещение не режимное…

Начальство уже рассаживалось в президиуме, за маленькой трибуной стала Нинка, разложила листочки речи. Значит, так и есть, бенефис нашей группы, подумал он. Плохо дело, обязательно доберутся.

– Дамы и господа, друзья, – торжественно начала Нинка, точнее, применительно к такому ее обращению, Нина Филипповна М., начальник группы преодолимых осложнений, – прежде всего я должна вам напомнить, в чем состоит смысл и цель нашей деятельности. Вероятно, многих удивит и даже обидит такое напоминание. Действительно, люди по двадцать лет, а то и по четверти века трудятся в нашей компании, создавали ее с нуля, вырабатывали критерии и методики, задавали стандарты качества, участвовали во всех значительных событиях, в которых были призваны участвовать, а им, как стажерам, рассказывают об азах профессии. Однако у руководства компании – конторы, как мы ее называем, – в последнее время сложилось мнение, что в нашей работе утрачено главное: ее сверхзадача. Мы даем обществу все меньше того, что должны давать, той важнейшей составляющей общественного климата, социальной атмосферы, без которой хаос беспрепятственно овладеет нашей жизнью. Мы забыли цель нашей деятельности, даже больше того – нашего существования, а ведь эта цель определена самим названием – «Русстрах»! В этом сочетании двух важнейших понятий и слов…

Нинка перевернула последнюю страницу, отпила несколько глотков из стоявшего на трибуне стакана, громко вздохнула и продолжила без бумаги:

– О каком страхе может идти речь, если некоторые из нас начинают относиться к главным персонажам проектов, как к реальным личностям, начинают испытывать к ним симпатию, привязанность и тому подобное, вплоть до так называемой любви!

На минуту Игорь отключился и прослушал фразу или две.

…определить другого главного персонажа, мотивируя это свое предложение личными причинами! Таким образом, он откровенно признает, что собственные эмоции ставит на одну доску с интересами компании и общества в целом, если не выше… И это касается всех нас, а результат не заставляет себя ждать. Спросите любого прохожего, полностью ли владеет им страх окончательной утраты национальной идентичности, традиционных ценностей, государственного величия? Или наоборот – гражданских свобод, самостояния личности, гуманитарных достижений?..

Расходясь, почти не разговаривали. Стулья скребли по полу, этот звук подчеркивал общее молчание.

Мурашки ползут по спине. Чего можно было ожидать? В любой конторе все становится известно всем в течение одного дня.

Видимо, нам включили прослушку, думал он, и мысли торопились, толкались, обрывались. Ладно, ничего существенного по сравнению с его служебной запиской они все равно не узнали. А в обычных семейных конфликтах служащих контора всегда была на стороне своих, помогала – иногда даже оплачивала адвоката, если развод делался особо склочным. Так что телефонный адюльтер вряд ли кончится реальным скандалом… Да, служебная записка уж точно гораздо круче всего, что он наговорил ей по телефону. Прямой призыв пренебречь не чем-нибудь, а страхом! Что могло быть круче? Ну разве что столь же прямое выступление против всепроникающего коллективизма, употребление полузапрещенного оскорбительного прозвища существующего строя – «колхоз». Но ничего похожего они не произносили.

Вдруг его потянуло к ней так, что он почувствовал физическое давление – будто сильный ветер толкнул в спину.

Он начал суетливо пробираться к дверям, надеясь перехватить ее на выходе, но не успел – ждал до последнего уходящего, ее не было. Может, прозевал…

На окружающем стекляшку пустыре грязь подсохла, но вид все равно был омерзительный. У высокого, в десяток ступеней крыльца, облицованного скользким искусственным мрамором, топталась компания, пятеро коллег – не сказать, что его приятели, но давние знакомые. Решили пойти где-нибудь выпить за встречу, посидеть за необязательным разговором. Когда-то виделись каждый день, а в последнее время редко и с каждым годом реже – общение становится все обременительней. Мир меняется с ускорением, будто катится, разгоняясь, с горы, а внизу, у подножия, темнеет овраг, заросший пыльной зеленью и серым сухостоем.

Пошли, как и следовало ожидать, в тот ресторан, где два месяца назад… да, кажется, всего два месяца назад… сидели с нею. Как все изменилось за эти два месяца, подумал он, телефонный роман вытеснил из жизни все остальное. Ну, почти все – работа оставалась физиологической зависимостью… Да и практической необходимостью, чего уж делать вид.

…Говорили, конечно, о том, как их деятельность влияет на кошмар, в который погружается прямо на глазах весь мир. Страх неудержимо окутывает всё, страх становится всем, и всё становится страхом. Пытались вспомнить хотя бы что-нибудь, что не порождает страх и не порождается страхом, – не вспомнили. Постепенно разговор становился все менее осмысленным, топтался на месте, запутывался – повторяя выпивку порциями, порядочно набрались.

Как разъехались, из памяти выпало. Утром скрутило все сразу – под ребрами ворочался узловатый кулак, дышать было тяжело, голова уплывала, отделившись от прочих частей организма, и фоном всего была чудовищная изжога, хотя пили в заведении вроде бы приличном и напитки вроде бы не поддельные.

Всякий раз немного поколебавшись, он звонит ей каждый день по крайней мере дважды. И не замечает, что становится совершенно другим, другим человеком, и думает по-другому, и чувствует. Чем-то надо передать и необратимость, и непоправимость этих изменений. Передает ли их текст?

Она говорила холодно и малословно. Если хотел после собрания повидаться, что ж не предупредил? А, вы пошли выпивать… Кто же да кто?.. Ну, в такой компании я все равно не пошла бы…

Разговор увял, скоро вообще прервался и, конечно, улучшению настроения не способствовал. Он вспомнил о своей злополучной докладной, вчера анонимно прогремевшей, и обязательный для серьезного профессионала навык вытеснения реальной трагедии в игровую не сработал. Тянуло снова позвонить, но удержался. Мы все мертвы, напомнил он себе, а после смерти трагедии невозможны. У Бога нет мертвых, возразил он сам себе и сам себя одернул – сколько раз зарекался ссылаться на Писание.

…И еще через три месяца жизнь становится совсем другой, окончательно.

Совершенно нелогичное, но предсказуемое отступление в сторону одежды. Это всегда хорошо получается.

До его сообщения оставалось еще часа полтора, следом за испанцем, у которого была любопытнейшая тема – механизмы внедрения образов и понятий в общественное сознание. Но суть испанского доклада он уловил из аннотации в буклете конгресса, отказываться от прогулки ради подробностей не имело никакого смысла – по проблеме он знал больше любого испанца, хотя бы и доктора философии. Тем более, что их PhD еле тянул на нашего кандидата.

Прямо из подъезда гостиницы свернул наугад за угол и вышел на какую-то небольшую площадь, вдоль дальнего края которой подпирали небо неровно обломанные поверху колонны. Между колоннами был виден будто тоже обломанный поверху храм без кровли, сложенный из огромных камней, а вокруг храма лежали ленивые, не интересующиеся людьми разноцветные кошки. На той же стороне площади имелась, конечно, лавка, торгующая кормами для животных, к которой он и отправился, с некоторым усилием разобрав и поняв вывеску. Купил удобный небольшой пакет хорошей кошачьей еды, высыпал весь в специальную, метра в два диаметром каменную плошку у стены храма и, продолжая путь по периметру площади против часовой стрелки, пошел обратно в гостиницу, как раз к кофе-брейку…

Но тут же и остановился, приклеившись к витрине по левую сторону храма.



В витрине висели – на простых плечиках, не на манекенах – твидовые пиджаки, сделанные словно по его заказу, точно такие, которые были ему не по деньгам в Лондоне, Бостоне, Милане. На обычных гвоздиках, как в коммунальной прихожей, висели твидовые же кепки английского фасона. В плетеной корзине, вроде тех, в которые складывали в годы его детства грязное белье, лежали грудой рубашки, голубые в мелкую белую крапинку. Как говорили когда-то в его молодости, то, что доктор прописал. И на спинке зачем-то всунутого в витрину стула висели самые желанные – шерстяные галстуки…

Он, конечно, входит и сразу понимает, что это не совсем магазин, а наполовину магазин и наполовину швейная мастерская.

Вся одежда была недошита и нуждалась в подгонке. Однако никто мерку не снимал, просто старый итальянец или, возможно, местный еврей, с идеальным седым пробором и в классической портновской жилетке, оглядел его с головы до ног, обойдя вокруг, и записал что-то на маленьком бумажном квадратике. Тут он сообразил, что вечером улетает, и кое-как объяснил это портному. Во сколько вы едете во Фьюмичино, спросил итальянец, в аэропорт? Портновский английский был вполне соответствующим британскому стилю его шитья. В восемь вечера? Приходите в семь, все будет готово.

И все было готово и сложено в большой мешок из толстой глянцевой бумаги с адресом портняжной мастерской и фамилией портного, и он носит все это – рубашки, и пиджак, и вельветовые штаны – по сей день, все вытерлось, но цело, а вельветовые брюки с твидовым пиджаком за это время стали с его подачи униформой преуспевающих мужчин в культурной среде…

Расплатиться тогда хватило как раз гонорара, полученного за перевод на словацкий его знаменитого в среде специалистов «Испуга и страха». Словак безо всяких формальностей сунул ему в руку узкий конверт – оказалось, очень кстати.

Прекрасные там были кошки, вспоминает он. Такой перебивкой, контрапунктом к одежде. Хотя какой тут контраст?

…Ночью после собрания, на котором Нинка, Нина Филипповна, так внятно, хотя и не назвав фамилии, предупредила, что ни под каким видом избежать завершения текущего проекта ему не удастся, у него прихватило сердце, вызвал скорую. Приехали два здоровенных парня, похожие больше на бандитов, чем на врачей, одетые как для подледной рыбной ловли. Записали кардиограмму, долго советовались с кем-то по телефону, госпитализировать его или нет, потом сделали укол и оставили дома. После их отъезда заснул ненадолго, а потом просто лежал до утра и пытался представить, как будет жить, завершив проект.

И вдруг понял, что жить будет точно так же. Ну вот не звонит – и что? Не умер же он. А она вроде бы умерла, хотя знаешь, что не умерла. А хоть бы и умер, хоть бы и умерла… Кажется, китайцы придумали – то, что совершится в будущем, уже совершилось. Ее уже нет. Надо плакать, колотиться головой о стену сегодня, не дожидаясь, когда в вестибюле выставят портрет с косой черной лентой и красные гвоздики в банке. А если сейчас ты не рыдаешь, только в груди что-то дергается через неравные промежутки, то и потом не должно наступить отчаяние. Все уже умерли.

Так постепенно проступает некий смысл этого сочинения. Какое-то учреждение, «контора», производит в рамках «проектов» нематериальную сущность, называемую «страх». События и явления вбрасываются в общественное сознание и повергают человечество в парализующий испуг. Герой в безвыходном положении: реализация его проекта убьет – создаст видимость убийства – его любовницу, отказ от реализации убьет – как бы убьет – его самого.

И вообще, работу надо доделать, это уж обязательно, тут никакой философии, сказал он себе. Почему? А по кочану. Потому что это работа. Да, всем страшно. Все боятся всего.

Страх.

Не стань его – не станет и работы; вот тогда кончится все.

Надо показать, что даже всего лишь допущение, что «страх» исчезнет, есть служебное преступление. Как у Оруэлла, мыслепреступление. Уместна ли ссылка на Оруэлла?

Мир вечен только потому, что вечен страх.

Просунул руку между тахтой и стеной, с трудом вытащил бутылку, опущенную туда перед приездом медицины. Оставалась в ней треть. С таким резервом можно и в конфуцианцы, про себя усмехнулся он.

И тут же задохнулся, поплыл, в голове началась суета, чей-то – его собственный? – голос завопил: «Не могу, не смогу, и представить это не могу, никогда, никогда, никогда…»

Вдруг так же, как возникла, тревога потухла. Просто не хотелось вставать, не хотелось начинать жизнь, ничего не хотелось, точнее хотелось: бесконечного неделания, независимости от каких бы то ни было сроков, ничем не ограниченного полусна…

Понемногу выработался режим, график.

Просыпался рано, часов в пять-полшестого, а иногда и в три. Спать хотелось невыносимо, почти до потери сознания, он лежал в постели, и ему все равно хотелось лечь и укрыться. Сделав усилие, вставал, чистил зубы, сонливость не проходила. Включал радио. Всякий раз натыкался на развлекательную программу – радиостанция со второго-третьего прослушивания отбирала ведущих, не прошедшие кастинг рыдали в эфире, рейтинг передачи «Неестественный отбор» рос от минуты к минуте.

В семь вставал окончательно и начинал, по собственному выражению, краткий курс реанимации. Когда-то главной процедурой в нем был контрастный горяче-холодный душ по методу Джеймса Бонда, теперь, опасались врачи, контраста могло не выдержать сердце, так что приходилось ограничиваться холодным умыванием лица. Потом приличная, но не самая дорогая туалетная вода хорошей марки, потом той же марки пиджачок в «рыбью косточку» и соответствующая прочая одежда, потом овсяная каша и зеленый чай…

Было не то что ощущение, а уверенность – это навсегда. И даже весьма неспокойная в самой своей сути работа не нарушала полусонного покоя, происходящего из повторяемости ежедневных событий.

Опять сегодня не спал почти всю ночь, отмечал он утром, еле разлепляя глаза. Но к полудню вполне объяснимая недосыпом сонливость уравновешивалась служебной суетой, рутина не вызывала эмоций – требовались только минимальная сообразительность и внимание.

Вдруг все сдвинулось и стало разваливаться, как небрежно установленные и плохо закрепленные декорации, сцена поворачивалась все быстрее, задник ехал, слегка вздрагивая и покачиваясь.

Обнаруживается, что в спектакле участвуют живые люди, что от страсти повышается давление, особенно нижнее, и болит голова.

Говорили по телефону в раз и навсегда назначенное время, утром и вечером в девять. Ничего не скрывали, даже подчеркивали откровенность, рассказывая об очевидно тайных событиях и переживаниях. В этом были и суть отношений, и главное их очарование – в абсолютной открытости.

Явный повтор, но надо оставить – усиливает ощущение монотонности.

Все рухнуло в одно мгновение – когда он получил окончательное решение по текущему проекту.

И теперь он лежал, всматриваясь в неприязненный рассвет за окном, понемногу проникавший в комнату. Он отчетливо понимал, что прежняя жизнь кончилась и продолжение ее невозможно. Но, как всегда, острое чувство держалось недолго, боль стала тупой, ее поглощали оцепенение, безразличие, усталость. Выхода не было, и как только это стало очевидно, наступило смирение. Оно подкреплялось обычным недоверием, знакомым всем, кто переживал огромное и неожиданное горе. Не может быть, что это случилось со мной, не может быть, ведь никогда ничего подобного со мной не случалось, за что, почему со мной, нет, не со мной, со мной все обойдется, обойдется, обойдется…

Самые трусливые и покорные скрывались за твердым «Бог не попустит, Бог все управит, Господь спасет…» Другие отвлекались логикой – вероятность, что это выпадет на меня, ничтожная, значит, нечего бояться… Третьи сосредоточенно обдумывали линию поведения «потом», когда все худшее уже случится и минует и небо не рухнет на землю…

Но стоило отвлечься, на минуту ослабить руки на горле судьбы, как наступало отчаяние, и оно было сокрушительным. За ним следовало разъяснение. Горло судьбы – пафосно, но точно. Надо держать, не отпуская, руки на горле судьбы. Иначе – конец.

Он сидел за столом, не замечая, что народ разошелся на обед, что в рабочем зале пусто, смотрел на компьютерный монитор, по которому ползли капли, будто с потолка капал мелкий и редкий дождь, и не сразу понимал, что капли на мониторе – не дождь с потолка на мониторе, а его собственные слезы на стеклах очков.

Наконец для разъяснения указаний, которые он получил уже довольно давно по локальной сети, его пригласили к Нине Филипповне. Так Алёна и сказала: «Ниночка Филипповна вам все объяснит». Он зашел в сортир, увидел в зеркале неожиданно спокойное, даже какое-то самодовольное лицо и отправился к Нинке, не чувствуя ни малейшего волнения. В лучших своих традициях последних лет – будто со стороны наблюдая жизнь Игоря Матвеевича С.

– Ты можешь считать меня чудовищем, – пользуясь некоторой как бы экстерриториальностью кабинета, Нинка закурила. – Уверена, что считаешь, и все вы считаете меня бесчувственной гадиной…

– Кто все, – перебил он в склочном тоне, совершенно не подходящем для такого разговора, но почему-то установившемся с самого начала, – кто все? Крепостные?

Он ткнул большим пальцем через плечо, за стеклянную стену, отделяющую ее начальнический закуток от общего зала. Нинка не ответила, будто не услышала, продолжая свое.

– А ведь это не я вас всех сюда собрала, и профессию всем вам выбирала не я, и не я рвала жилы, готова была на все, чтобы в этой гребаной профессии выбиться в первый ряд! Что, не знали, какой продукт будете производить?! А теперь Нинка, тварь, вас в упыри толкает, все человеческое истребляет!

Раздавив окурок на затертом пеплом блюдце, она замолчала, глядя сквозь стекло в рабочий зал, на прижавшихся щекой к телефону, на уткнувшихся в экраны, на беззвучно разевающих рот в смехе, на упавших головой на стол в приступе мгновенного сна…

– Мы делаем самое важное из всех важных дел, – после паузы она заговорила тихо, будто сама с собой. – Мы сеем страх, именно так, как говорили когда-то, именно сеем. Страх быть убитыми, разоренными, потерявшими все, что имеем, страх гибели и страх жизни, страх мучений и страх благоденствия, страх, страх, страх… Двенадцатилетние девочки издеваются над такой же девчонкой, бьют, таскают за волосы… Трое, их безрезультатно ищут по следам, забрались ночью в дом священника, вырезали всю семью, дом и церковь подожгли… На шоссе столкнулись пять машин, трое погибших на месте, водитель фуры, по вине которого произошло ДТП, был пьян… К концу года инфляция достигнет семи процентов… Задержан при получении взятки глава городской администрации…

Нинка замолчала, но казалось, что ее тихий крик еще висит в воздухе.

– А, думаешь, там, – она махнула рукой в неопределенном направлении, – думаешь, там не то же самое? Уволенный служащий расстрелял бывших сослуживцев, беженцы захватили мэрию, перевернулся паром…

Нинка невменяема, подумал он, с нею никто не разговаривает, кроме как по делу, и поэтому никто не замечает, что она невменяема. Сидели минут пять молча, только в воздухе летали тени ее безумных речей. И кроме нее в конторе уже никто не курит, бессмысленно отметил он.

– И все это страх, – закончила она совсем тихо. – Если бы не страх, мы уже давно сожрали бы друг друга. Почитай Ветхий Завет, давно читал? История кровавого уничтожения одних людей другими, и только страх держал их в узде. Тогда это называлось страхом Божьим, но с тех пор, как Бога высмеяли и отменили, мы работаем за Него. Страх. Ты не хуже меня знаешь, что наша группа занята только в тех проектах, в которых проливается кровь. Группа крови. Кстати, хорошая игра слов, можно использовать…

– Не понял…

Он действительно сначала не понял.

– Чего ты не понял?! Мы создаем поддельные трагедии с жертвами, большей частью детскими, с уничтожающими друг друга родственниками, с пытками и тому подобным, – продолжала с середины фразы Нинка. – Я должна тебе напоминать, объяснять? Я – тебе?! А не ты сам участвовал в разработке и планировании таких проектов на ближайшие пять лет? Наиболее эффективным из проектов, легко внедряющихся в сознание образованных служащих, все сочли твой собственный, вполне логично реализацию поручили тебе же. А ты устраиваешь рыдания, как…

Не подобрав сравнения, Нинка замолчала и принялась давить старый окурок.

– А ты готова к тому, что завтра сама попадешь в такую ситуацию? – Он задал этот по любым меркам непозволительный вопрос, понимая, что не только как начальник, но и просто как старый товарищ Нинка имеет все основания, вместо того чтобы ответить, просто выставить его из кабинета…

Но она ответила.

– Готова, Игорь. Готова в любую минуту. – Она произносила слова без интонации и так тихо, что он почти не слышал, скорее догадывался. – А почувствовала бы, что не готова… Заявление на стол, и привет. Без объяснений. От пенсии, спасибо начальству, мы не зависим…

Она снова закурила, долго выдувала дым первой затяжки и закончила:

– Ты знал, куда идешь, когда переступил порог конторы. Контора не занимается мелочами, она выбирает главное…

В сущности, убийство и самоубийство – одно и то же. Церковь на этом стоит, и обсуждать тут нечего. Так ведь все стоит на том, на чем стоит вера, нового ни в одном тексте нет.

…Это действительно классный проект. А если сюда добавить причастность главных персонажей к нашей же, самой загадочной и романтичной сфере, к созданию и поддержанию общественных «страхов», в частности страха предательства!..

Нинка резко перебила себя:

– Пошли кофе выпьем. Уже обед скоро кончится, а мы хотя бы булку какую-нибудь сожрали.

Подождав, пока потускнеет монитор и останется на нем только грубое «введи пароль», Нинка прямо из-за стола шагнула к двери своего кабинета – миллиардный бизнес «Росстрах» экономил на офисных площадях.

Пошли все в тот же ресторанчик, с ним здешние официанты уже здоровались по имени-отчеству. Нинка действительно взяла большой американский кофе и творожный кекс, он под неодобрительным взглядом начальницы почти демонстративно заказал только двойной скотч. Некоторое время сидели молча, потом Нинка заговорила еще тише, чем в конторе.

И тут он вдруг понял, что все про эту проклятую идею и про своих коллег, ее жрецов и жертв, он знает, а если чего-то не знает, то и знать не хочет, а хочет туда, где не было ничего, ни идеи, ни ее служителей, а были только обычные страхи – высоты, темноты, перед экзаменами и вялый, скучный страх смерти.

И он отправился туда.

Ему надоедает все, и он становится собой. Отступление историческое – как бы Фауст, как бы Мефистофель – и снова в сторону одежды. Идет к концу сочинение, идет к концу…

В начале семидесятых зимы были такие морозные, какие сейчас даже представить невозможно. Когда поднималось выше минус двадцати, говорили «потеплело». Снег не таял до конца марта и не толокся в грязную кашу, как теперь, а утаптывался в скользкое покрытие, вроде асфальта, но, пожалуй, тверже. По обочинам тянулись снежные валы, прерывавшиеся проходами к подъездам. Днем мостовую до слякоти разъезживали шины, но за ночь все застывало в снежно-глиняный проселок с ухабами и колеями. В улицах между Садовыми и бульварами гуляли сквозняки, за пять минут отмораживавшие носы, щеки, подбородки и лбы. Ноги даже в чешских ботинках на цигейке и руки даже в китайских кожаных перчатках тоже на цигейке – леденели. Позорные голубые кальсоны из толстого ворсистого трикотажа делали холод терпимым – и только. Уши даже под опущенными наушниками шапки потрескивали, и по крайней мере раз в неделю их приходилось, едва добежав до теплого помещения, растирать водкой.

Его положение было отчаяннее, чем у других юных нищих, потому что он недавно приехал из слякотной, зато теплой Малороссии и к морозу оказался никак не подготовлен. У него имелось весьма приличное на вид, но тонкое и вытертое гэдээровское демисезонное пальто, под которое ради тепла была поддета монгольская, но великолепная, слишком дорогая для него кожаная куртка, купленная родителями, никак не предназначенная для ношения под пальто.

Он зашел в гастроном на Смоленской, работавший допоздна, кажется, до девяти. Огромное помещение, буквой «г», было заполнено сырым паром от одежды, под ногами на плиточном потрескавшемся полу расползалась слякоть. Пробившись в дальний угол, где над магазинным прилавком на стене была крупная надпись «кафетерий», он выкупил свой обычный ужин – два бутерброда с распространявшей притягательный запах чеснока «любительской» на свежем белом хлебе и граненый стакан «кофе на сгущенном молоке», приторного напитка обольстительно элегантного бежевого цвета. Протиснувшись с занятыми руками к свободному высокому столу, он сервировал на круглой мраморной столешнице обрывок оберточной бумаги с колбасой и зеленоватый сосуд с бодрящим напитком, когда снизу, примерно с уровня его желудка прозвучала явно принадлежащая культурному человеку фраза:

– Ужин интеллигентов оскорбляет зрение, но ради красоты не стоит умирать с голоду.

Костюм всегда и везде говорил и говорит о человеке больше, чем самый полный пакет документов. Прямо ввести это в текст.

Стилистика местечковой мудрости в сочетании с весьма распространенным стилем одежды, пришедшим в ледяной город через полмира, из входивших в Лигу плюща богатых университетов Восточного побережья, – то и другое безошибочно указывали на принадлежность господина к числу поклонников североамериканской культуры. Черный плащ-реглан на теплой, из шерстяной байки, но все равно никак не соответствующей погоде подкладке, твидовая шляпа-панама с обвислыми полями и тяжелые ботинки на толстой подошве, с выстроченными на носах узорами – всем этим вместе и по отдельности мог владеть только так называемый «фарцовщик», точнее типичный экземпляр из ограниченной подгруппы этой группы – «штатник». Именно так: происходящий от States.

Разговорились, стоя за высоким столом, в общеупотребительной иронической манере, обнаружив, несмотря на ерничество, серьезное увлечение всем, чем положено было таким, как они, тогда увлекаться: джазом, новой и старой прозой и поэзией, изобразительным искусством, знакомым по завезенным альбомам, и одеждой в стиле Ivey League, вышеназванной Лиги плюща.

При этом, естественно, обнаружилось и несомненное превосходство по всем линиям господина в холодном, но американском плаще над гражданином в холодном и лишь гэдээровском пальто. Как же не быть превосходству, если плащ коренному жильцу коммуналки первого этажа в Девятинском переулке достался через уборщицу близкого посольства, а пальто было куплено в магазине «Одежда» города Харькова, в небольшой очереди за гэдээровскими пальто.

Несмотря на явную западную ориентацию, знакомство продолжили отечественным способом. Взяли (на последние у обоих, несмотря на различия в происхождении и общественном статусе) узкую бутылку молдавского, пару небольших батонов черного с изюмом, четыре плавленых сырка обычных, «Дружба» (если это не сырки были бы, а, допустим, небольшие кафе или ночные поезда в Ленинград, то назывались бы они «Юность», а более никаких названий не было), и четыре плавленых же, но шоколадных, треугольных, ради которых абориген и ходил в Смоленский гастроном, где они бывали. С этими припасами в заготовленном москвичом на такой случай, слегка потертом пластиковом мешке с надписью Marlboro побежали в Девятинский, негромко постанывая от жгучих дуновений.

Ночные разговоры отличаются не столько, как принято считать, откровенностью и глубиной, сколько готовностью принять всерьез и без аргументов любой вздор. Именно передать эту серьезность легкого опьянения в пустом разговоре.

Извилистым путем пришла беседа к обсуждению связи между так называемым творчеством, то есть процессом достижения некоторого результата, от математической формулы до табуретки, и самим результатом, от той же легко становящейся в метафору табуретки до поэмы в сотни две строк. Коньяк был почти допит, чай по второму разу заварен, шоколадные сырки с нетрезвой аккуратностью намазаны на ровные полукружья черного, но рассвет еще не всю жизнь отравил серым. И потому вполне логичным казалось, что поэмой по решению автора могут стать пустые страницы, возьмите хотя бы того же Стерна, а табуретка вполне может считаться и дизайнерским, и технологическим прорывом, стоит мастеру ее назвать прорывом, не говоря уж о формулах, которые одновременно и процесс, и результат…

И прочая чушь, включая знаменитый дюшановский унитаз.

Кто же произнес тогда эти слова, переменившие всю его жизнь, определившие и все лучшее, и все худшее в ней? Он сам? Но почему же он всегда считал их не самостоятельно достигнутой мудростью, а неким откровением, данным ему свыше?

Неужели тот человек с распространенной еврейской внешностью, вроде Спилберга или Аллена, знал тайну, которая крутит всем миром, всеми людьми и всеми богами?

Эта тайна вот какая: миром, людьми и богами владеет страх, а тот, кто владеет страхом, владеет всем, что невозможно и представить себе. Жизнь стоит положить на то, чтобы завладеть всеми страхами, потому что все люди рабы страхов, и владение страхами есть владение людьми. Можно держать людей в тюрьмах, пытать и казнить, но не владеть их страхами, так что казни, пытки и каторга будут просто физическими упражнениями. Значит, истинными владельцами и распорядителями страхов следует считать тех, кто переносит их, словно инфекционную болезнь, от уже заразившихся к еще здоровым. Эти люди – вирусы страхов, а шанс выжить в вирусной пандемии единственный: стать вирусом.

Стать вирусом.

Он решился.

И положил жизнь на то, чтобы стать вирусом,

и закрепиться среди вирусов,

и выйти среди вирусов в самые главные и страшные, непобедимые, разносящие неизлечимые болезни.

Все удалось. Страхи.

Сбылось по сказанному. Он хотел сидеть за столиком популярного кафе, чтобы к нему подходили с почтительными приветствиями приличные люди и чтобы собака дремала под его стулом, то есть чтобы он был, в соответствии с пошлым присловьем, широко известен в узких кругах.

Так и случилось, все стало, как мечтал и даже с превышением, только вместо собаки, дремлющей под стулом, примостилась и спала на коленях кошка. К тому же кафе было парижским, поскольку в московские с кошками все еще не пускали. Пришлось довольствоваться бедняге арабским захолустьем на Сене вместо нашей мировой столицы и Café de la Paix – вместо ЦДЛа. С этого места все более отчетливый оттенок безумия.

Рассвет был уже полон пролезшим под веки суицидным серым. Он полулежал в плетеном кресле-качалке, ввиду возраста перекосившемся и потому не способном к качанию, а Спилберг-Аллен свернулся пельмениной на узкой тахте, укрытый клетчатым байковым одеялом. Глаза обоих были закрыты, и если б не тихий, словно предсмертный бред, разговор, они казались бы спящими.

– В общем, – закончил фразу Спилберг-Аллен, – надо бы тебя в «Совстрах» устроить. Есть там один мой старый знакомый, агентом, кажется, работает. А у меня когда-то мастерская была рядом с их страхакадемией, ребята приходили выпить, он – чаще других…

Этот агент, сделавшийся, конечно, уже старшим аналитиком, оказался неплохим парнем, закомплексованным, но добрым. Устроил недавнего знакомого по просьбе Спилберга-Аллена (давно им оставленного в буйной молодости и забытого) в «Росстрах» (тогда «Совстрах») средним аналитиком, хотя всем известное правило состояло в полной невозможности такого устройства. Ты его порекомендуешь, несмотря на беспартийность и пятый пункт, а он возьми да по израильской визе с целью воссоединения семьи… Но в группу общего анализа идти никто не хотел, бесперспективно. Вот его, черт знает кого с улицы, и взяли…

В ближайшие сто лет имеет смысл предлагать людям только страх. За страх они будут миллионы платить, памятники будут ставить. Текст должен внушать это.

Ну, памятник – не первой необходимости вещь, но и более практичные были доступны производителям страха. Хотя Игорь Матвеевич С. пришел в контору на излете ее могущества, в стране все еще не существовало чего-либо, что он хотел, но не мог получить. Он лез вон из кожи, и вылез, и стал одним из монстров «Росстраха», и зарабатывал один столько, сколько приличная группа в полном составе, и вот теперь сидел в стекляшке на окраине, пил неописуемо мерзкий коньяк и старался не думать о том, что придвигалось, стреляя сразу во все стороны адским пламенем.

И ни на мгновение не вспомнил ее.

Тоска – стоило утратить на минуту контроль – пролезала во все углы, пряталась под подушкой, стягивала голову, словно бочку обручами. Тоска делала жизнь невыносимой, но именно невыносимая жизнь оказалась самой эффективной, если можно так оценивать жизнь.

Главное из правил, которым он теперь следовал, не замечая, что следует им, – он твердо решил никогда не спорить ни о чем и ни с кем. Он соглашался с любым утверждением, принимал любое предложение, и те, кто с ним имел дело, прекрасно понимали, что он все врет, абсолютно все, но им было лень не верить ему.

Этого оказалось достаточно, чтобы сделать карьеру. Прежде всего считался хорошим парнем, а потом, хотя звезд с неба не хватал – по невысказанному, но общему мнению, точнее не хватал последнюю, самую важную, решающую звезду, – считался и способным.

И вот, когда карьера была уже сделана, скромная, но зато не постыдная, в ней обнаружилось много неприятного и даже отвратительного. С ужасом он повторял про себя: «А если б настоящую сделал… В петлю, только в петлю!» Так он относился к неизбежным жизненным компромиссам. И не то что был таким уж совестливым, а просто понимал, что «скромная, но не постыдная» была бы обязательно постыдной… В общем, гордо отрекался от успехов, которых не было.

Начальники бывают со стороны начальников и со стороны подчиненных. Те, что со стороны начальников, постепенно сами становятся все большими начальниками. Те, что от подчиненных, при первом же сомнительном случае срываются, слетают в свою компанию – в подчиненные. Первые не проявляют ни малейшего понимания и, тем более, сочувствия по отношению к мающимся на плацу подчиненным. Мотаются под ветром фонари над ледяными военнослужащими. Щиплются и горят в сырых валенках ноги и руки. КРУ-У-ГОМ! Опять первые стали последними и въехали в арьергард…

Итак, никаких критик! Пусть радуются хотя бы тому, что возможно.

Итак, не продолжаю, нет нужды. Вцеплюсь, удержусь из последних сил. В конце концов, столько лет внушая страх другим, ты не мог уберечься.

Встать, умыться, привести в порядок себя – и в контору.

Нет ничего, кроме конторы.

И я буду служить в конторе, конторе и для конторы.

Вот о чем то, что вы уже прочитали.

Ну, и хватит.

Рассказы

Вне зоны действия сети

Жил-был старый человек мужского пола, то есть старик.

Ему было уже столько лет, сколько было Сталину, когда тот умер или погиб, тайно убитый товарищами.

Мы тут Сталина приплели неизвестно зачем, вернее вот зачем: без него теперь ничего не обходится – ни телевизионные передачи, кроме тех, которые про еду, ни… ну, собственно, опять же телепередачи и, пожалуй, интернет. А кроме телевизора и интернета, как известно, ничего нет в мире. Так что без Сталина не обойдешься, вот мы и решили в первых строках от него отделаться. А дальше никакого Сталина не будет.

Да, старик.

Собственно, мы однажды уже писали про старика. Точнее, не однажды, а по крайней мере дважды. Даже черт его знает, сколько раз. Но из этого не следует, что больше про старика писать не следует…

Вот язык! Ну что с ним делать? Не следует, что не следует. Тут в двух строках два раза одно слово вылезает, не говоря уж о повторении корней, а классик издевательски требует, чтобы в пределах страницы ни-ни. Да наплевать на его требования! И впредь, сколько потребуется, столько и будем повторять.

Итак, жил-был старик, то есть пенсионер.

Как же он умудрялся жить в таком незавидном качестве?

Ну во-первых, будучи пенсионером, он получал пенсию. Вот все говорят, что на пенсию жить невозможно, и старик то же самое говорит, но на самом деле возможно, вот старик и жил.

Больше выделять курсивом повторы не будем, что хотели сказать, то уже сказали.

Получал пенсию, да.

Пенсия была довольно большая, потому что старик много лет до того, как стал пенсионером, работал довольно большим начальником и получал довольно большую же зарплату. В общем, пенсия была побольше, чем у многих зарплата, так что ее вполне хватало на сосиски баварские белорусские и картошку в обед, помидор с огурцом к этому обеду и бутылку водки «Ужасная классическая» ноль семь на три дня, для несильно пьющего как раз хватает. А других потребностей, для удовлетворения которых требуются деньги, у него и не было.

В общем, неплохо жил этот человек.

Если не придавать значения бессоннице, которая его мучила много лет, пожалуй, лет двадцать или даже больше, так что попробовал бы он не придавать ей значения. Тут не то что значение придашь, а просто умом двинешься, если ночь за ночью не спишь, ворочаешься под неприятным светом прикроватной лампы, которую когда-то сам и повесил так, что светила она прямо в глаза, да все руки не доходили перевесить. И свет ее пробивался сквозь закрытые веки, приобретая неприятный кровавый оттенок… С вечера, в одиннадцать-двенадцать, засыпал быстро, будто в обморок падал, а часов около трех ночи просыпался – и все, хоть глаз коли.

Вообще три ночи – время важное. Как раз многие самоубийцы начинают осуществлять свое намерение. Уже не сидят, обхватив голову ладонями и уперев локти в колени, так что на ляжках остаются красноватые вмятины, не размышляют о прекращении личного физического существования и о бессмертии метафизическом, а занимаются делом. Тащат из кухни шаткую табуретку, снимают с крюка и ставят к стене чешскую еще советских времен люстру, с третьего раза вяжут более или менее скользящий узел, натирают его крошащимся мылом… И, повисев секунд десять, рушатся на пол вместе с крюком и здоровенным куском потолочной штукатурки. Легкое сотрясение мозга от штукатурки и жуткий кровоподтек на шее, под нижней челюстью.

Это все в три ночи.

А наш герой в это время встает и начинает одеваться.

…он одевается тихо, осторожно становясь на скрипучий пол (вокруг него все скрипит, шатается, рвется и ломается, поскольку все такое же старое, как он сам)…

…боясь потерять равновесие, когда с трудом продевает ногу в штанину…

…опасаясь что-нибудь задеть и уронить (например, пульт от телевизора, который все же задевает и роняет)…

…он почти не дышит, будто, если его одевание обнаружит кто-нибудь из домочадцев, наступит конец света.

Между тем все в доме крепко спят. Чтобы он не слишком гордился своей бессонницей, все жильцы дома тоже жалуются на бессонницу

и даже иногда встают с постелей,

зажигают под потолком нелепый в ночное время яркий свет,

включают, приглушив, телевизоры

и смотрят ночные странные передачи,

но быстро устают, свет гасят, телевизоры выключают

и ложатся снова в постели.

Они знают по многолетнему опыту, что оденется он тепло, по погоде и по ночной температуре,

и как бы ни оделся, далеко не уйдет

и не потеряется,

и под утро вернется, замерзший, несмотря на одежду, усталый, но довольный тем, что вернулся, а не упал на шоссе, сбитый с ног вихрем, несшимся за гигантским полуприцепом, называемым в народе фурой.

Опять о смерти.

А что поделаешь? Возраст, который одна трудящаяся женщина назвала непреклонным, плюс дополнительное плохое настроение неизвестно отчего, плюс общее ощущение эпохи упадка, плюс смерть-то не выдумка, вот она, только руку протяни, вернее, только протяни ноги – и умер.

В общем, жил-был старик-пенсионер.

По ночам, часа, значит, в три, он одевался и обувался для прогулки, без щелчка (хотя, как уже сказано, в доме все спокойно спали, привыкнув к его ночной активности) отпирал замок, почти без скрипа (почти, потому что все вокруг него, как уже сказано, скрипело) открывал дверь веранды и выходил за ворота.

Из чего можно понять, что жил-был он на даче.

На зимней даче, уточним мы.

Пыльная дачная улица с ошметками прямо в пыль когда-то положенного асфальта светилась под темным, в булавочных проколах звезд небом. Впрочем, можно было предположить, что светилась пыль, поднявшаяся под ночным ветром с земли в небо.

Он шел по обочине.

Время от времени под фонарем у ворот какой-нибудь дачи из наиболее благоустроенных он останавливался и принимался рыться в допотопном кнопочном мобильном телефоне. Носил телефон он в кармане брюк, потому что как-то узнал, что носить мобильник близко к сердцу вредно. На скабрезное замечание приятеля относительно вреда телефонного излучения для органов, расположенных вблизи брючных карманов, скабрезно же отвечал, что вреда этим органам бояться уже поздно. Вообще шутки относительно полового здоровья и даже самой смерти в его компании были популярны – несмотря на то, что шутки эти становились все менее шутками буквально день ото дня. Но они шутили и на похоронах…

Остановившись, он пытался выполнить какую-то операцию на телефоне, но даже издали было видно, что операция эта не удается. Мир стал в последние двадцать-тридцать лет чужим и даже неприязненным тем из нас, для кого это последнее тридцатилетие составляет только половину, а то и всего треть жизни. Зажигание не зажигается, а кнопку, которая зажигает, с тем же успехом можно искать в другом автомобиле… Приемник настраивается сам, но неизвестно, на какую волну… Компьютер, совмещающий в себе пишущую машинку, справочную библиотеку, все словари всех языков и все агентства всех новостей, имеет клавиатуру, отличающуюся от клавишей «ундервуда» очевидно в худшую сторону – кнопки малы мужским пальцам и расшатываются за полгода… Мотороллеры, вернувшиеся на улицы спустя полвека и все еще уступающие оригиналам… Повторения, не усвоившие учения…

Наконец ночной путник получал из плоской черной коробочки то, чего хотел, гасил в ней голубой огонек, прятал ставшую невидимой коробочку в карман (брюк, конечно брюк), говорил в пространство неразборчивую фразу и, резко свернув налево, в улицу еще более темную, чем та, по которой мы с ним шли вместе, пропадал.

Опять, хочешь или не хочешь, обратишься к сложностям родного русского языка.

«Пропал» в смысле опустился, махнул на себя рукой, перестал думать о вечной жизни, что наступит после временной, отдался, попросту говоря, на волю волн дауншифтинга… Словом, чую с гибельным восторгом – пр-р-опадаю, пррропадаюу…

Или «пропал» в смысле удалился, скрылся из глаз, ушел навсегда…

Русский – свободно.

…Утром начались вялые, но всеобщие поиски.

Вот шум:

кто видел последним не говорите так последний надо крайний направо пошел или налево в его возрасте налево не ходят ты все шутишь а что ж плакать еще рано телефон вне доступа выключил или батарея села вроде все-таки налево повернул там где дача этого академика гребаного там фонарь так вот под фонарем он разобрал адрес и пошел по адресу анекдот знаешь тебя на хер послали а ты куда пошел в партком

Вот такой был шум.

Но и на дачу академика гребаного никто ночью не заходил.

Сгинул старик. Не двусмысленное «пропал», а именно сгинул. В городе и области десятки стариков пропадают ежедневно. И старух. Выйдут – и с концами. Ничего не помнят, телефоном толком пользоваться не умеют…

А вот интересно – в рамках борьбы с родным языком: как будет несовершенная форма от этого глагола? Сгинывает? Сгинает? Сгинает можно, но это другой глагол…

В общем, сгинул.

Но это он только для нас, наблюдателей, сгинул. А сам свернул и дальше пошел под звездами и облаками, серые пятна которых на черном небе казались упомянутой пылью, поднявшейся с земли.

Телефон в его кармане зажужжал, звякнул, карман изнутри осветился голубым, и женский голос почти детского тембра сказал: «Теперь иди прямо, не сворачивай никуда и придешь куда надо, я тебя жду». И карман погас.

А он и без этого указания никуда не сворачивал и сворачивать не собирался.

Он шел и шел, пересекая область с северо-запада на юго-восток.

Он вышел на шоссе и шагал по обочине встречной полосы – это, как известно, самый безопасный способ идти по шоссе, иначе того и гляди какая-нибудь фура (см. выше) собьет. Впрочем, и так идти было неприятно, поскольку летящие навстречу фары слепили, а когда очередные проносились, наступала совершенно непроницаемая чернота.

Он прошел насквозь большой, вполне по-столичному застроенный город, который вообще-то был не более чем райцентром, но выглядел совершенным мегаполисом и по окраинам, как положено порядочному мегаполису, был оцеплен прерывистыми скоплениями так называемых коттеджей. Каждый из них в отдельности походил на кукольный терем, стоявший во времена его детства в витрине магазина «Детский мир», а вместе они выглядели ландшафтом из крашеного папье-маше, по которому в другой витрине того же магазина петляла игрушечная железная дорога.

Миновав районный мегаполис, многоэтажные дома которого почему-то тревожно светились окнами в такое не то позднее, не то раннее время, а малоэтажные, огороженные заборами из дорогого желтого кирпича, осторожно темнели в темноте, – миновав все это, он вошел в лес. Конечно, не совсем настоящий лес, потому что, не говоря уж о высоковольтке, которая шагала сквозь этот так называемый лес, шла сквозь него и асфальтовая дорога, продолжение шоссе. Однако в лесу все же было темней, чем в открытом поле, шевелились затаившиеся по сторонам кусты и молодые деревья, легкий шум, похожий на бормотанье, окружал со всех сторон… Конечно, не должен был бы мужчина бояться лесной нечисти… Но боялся, что поделаешь.

Потом пошли индустриальные конгломераты. Даже ночью было видно, что это просто чрезвычайно грязные свалки и руины кирпичных бараков, вот и вся индустрия. Устроить такое люди могли только специально, но над воротами, пробитыми в заборе из бетонных плит, вздувалось и опадало узкое и длинное полотнище с белыми буквами «Встретим год качества», значит, когда-то здесь предполагалась иная форма жизни.

И здесь было страшно, может еще страшней, чем в лесу.

Так он и шел от одного ночного видения к другому, среди воздушных теней и звездных мерцаний… И никогда не доходил до цели. Да и то сказать – разве пройдешь за полночи восемьдесят три километра? Это он по карте высчитал… Да еще вернуться надо успеть до рассвета.

Он останавливался, доставал телефон и объяснял, почему и сегодня не придет – силы не те. Если бы шел быстро, то успел бы, но быстро идти уже не получается. Есть такое выражение «песок сыплется», вот он теперь начинает понимать, что оно значит: будто действительно с каждым шагом из него что-то высыпается, именно как песок из детского кулачка, песочница, лопатка, ведерко, куличики… Извини, не получается.

И он возвращался домой, и домашние делали вид, что не заметили его отсутствия, и даже если он сам признавался, что за полночи прошел не то восемьдесят, не то и все сто километров, никто этой его очевидной, но маленькой лжи не придавал значения. Тяжело старику, никак он не смирится со своей немощью…

Когда он не вернулся, паника началась сразу, еще на рассвете. То есть сначала паника была сдержанная, паника, но без истерики, а потом разошлось…

Выше приведен сопровождавший эту панику шум.

А между тем ничего ужасного не произошло. Сгинул старик вот как: просто исчез, и все. Вот стоял в начинавшей светлеть тьме, а вот уже исчез – и нету. Стоял, негромко разговаривал по телефону: «Сегодня я точно приду, мне уже немного осталось, к утру приду, на этот раз обязательно приду» – и растворился, пустое место осталось на этом месте.

Точнее, на этом месте, на обочине лежал телефон, старомодный кнопочный телефон, он светился голубым светом, и женский голос детского тембра повторял: «Алле, не слышно тебя, не слышно!»

Но никому, конечно, в голову не пришло искать этот телефон на обочине дороги, пересекающей область с северо-запада на юго-восток. Там восемьдесят три километра по карте.

И как его было там искать?

Под снос

Большую часть своей жизни я посвятил размышлениям о том, почему она, моя жизнь, так сложилась, как сложилась. То есть я не жил, а думал о жизни, но поскольку никакого другого содержания в моей жизни не было, то получалось, что я думаю только о своих мыслях, а мысли эти состоят в том, что я о них думаю.

При этом я вот кто: мне пятьдесят шесть лет, и меня только что выпроводили на пенсию из милиции, то есть из полиции.

И вот я сел на кухне за отвратительно грязную клавиатуру моего ноутбука, в котором курсор совершенно самостоятельно прыгает из строчки в строчку, выкинуть давно пора эту рухлядь.

И начал эти как бы записки о моей как бы жизни.

Ничего себе внутренний мир у отставного мента?!

Ничего себе первые пассажи его мемуаров?!

Прямо Джойс какой-то, а?

Джойс не очень идет бывшему ментовскому полкану.

Как, впрочем, не шел бы и действующему. Бывшему даже как-то ближе.

Отправленному на пенсию не только по выслуге, а, прямо скажем, в связи с непрерывным, упорным и незаурядным даже по ментовским понятиям пьянством – правда, тихим. Единственная беда – мешающим исполнять даже не очень обременительные обязанности начштаба райотдела внутренних дел. Стакан, еще стакан… И только вздрагиваешь, просыпаясь от опасной близости своей мусорской отечной рожи к поверхности служебного стола… И надо как можно быстрее уйти от греха подальше, на ходу неразборчиво сообщив дежурному: «Командир спросит – я в управлении»…

Однако ж согласитесь, что действительно очень странный мент пишет вот это – то, что вы читаете. Не мент прямо, а, как сказано, Джойс. Или на худой конец Пруст какой-нибудь.

Сейчас все объясню.

Происхождение и краткая автобиография:

Папа – действительно профессор, доктор юриспруденции, специалист по наполеоновскому, кажется, праву, неведомо зачем содержавшийся советской властью, и неплохо содержавшийся – квартира на Восстания, дача на Пахре, кубометры павловской мебели красного дерева, обшитого полосатым шелком, черный, хотя не персональный, а частный, автомобиль «Волга» ГАЗ-24, шофер и домработница. Быт героя научного труда. Конец шестидесятых.

Мама – вы будете смеяться – тоже профессор, только в консерватории, история искусств, тоже почему-то необходимая трудящимся, хотя какие уж там трудящиеся, студент если не коган, то резник… Мама ж, однако, была из дворян, тоже сомнительно, но не так противно коллегам, как если бы и она была коган. Ведь где искусство, да хотя бы и его теория, там же и борьба идей, в основном по пятому пункту.

Да, а папа-то как раз из самых что ни есть трудящихся, из крестьян Саратовской губернии, деревня Татищево. Так что и не поймешь, откуда взялись голубовато-белая бородка клинышком, круглые серебряные очки, постоянно съезжавшие на кончик носа, и привычка сидеть, поместив между колен тяжелую суковатую палку с медными заклепками, сложив на ее набалдашнике руки и оперев на них полную глубоких знаний голову. Столп науки. Начало семидесятых.

А мама ходила в английском костюме. Всегда. И коротко стриглась. Так что сзади, если, предположим, фигуру ее ниже пояса что-нибудь заслоняло, можно было принять историка искусств за некрупного мужчину. Потом уж, растлив жизнью свое воображение, сопоставил я маменькин стиль с широко известными консерваторскими нравами.

Спали они, сколько я, поздний ребенок, помнил, врозь, по своим кабинетам, так что прислуга каждый вечер стелила на диваны простыни, а утром убирала их в корзину, стоявшую в кладовке…

Вспомнил имя домработницы, но приводить его здесь не буду, поскольку не привожу никаких фамилий и даже имен, оставшихся в той моей жизни. Фамилии главных героев известные, что ж их полоскать. А имена второстепенных не имеют значения.

Ну, теперь понятно, почему ментяра так пишет, словно гимназию кончал? У нас в доме и говорили так.

А вот каким образом сын членкора попал в ментуру и, считай, всю жизнь в ней оттянул от звонка до звонка – это остается пока непонятным, верно? Сейчас продолжу объяснение, как только смогу.

Наливать надо граммов по тридцать-сорок, чтобы одним глотком, а если сразу полстакана, то может не в то горло пойти… Да.

Итак, продолжаю.

Учился я в той известной школе в переулке, куда водили через Садовую всех детей нашего дома. Учился хорошо, читал много и все подряд, но вел себя так, что временами и сам удивлялся: откуда эти черти во мне взялись и что ж они так бушуют? К пятому классу был не последним человеком в банде шпаны, подчинившей себе весь район вокруг зоопарка, и даже серьезные местные мужики, державшие Пресню, приветливо скалили стальные зубы, ручкаясь с приблатненным пацанчиком. Финку завел в тринадцать, в пятнадцать – роман с учительницей английского, отчасти поддавшейся обаянию юного разбойника, отчасти же просто испугавшейся безоглядного и опасного напора. Учительницу директор спровадил в другую школу, с моей матерью говорил час, пока я в пустом школьном коридоре учился вытаскивать трефового туза из любого места колоды. Выйдя из директорского кабинета, мать прошла мимо меня, как мимо пустого места, и правильно сделала.

Я же без стука вломился к директору и молча показал ему перышко с канонической, в стиле ретро «пластигласовой» наборной розово-зеленой рукояткой. Перо вынул из петель, собственноручно пришитых к изнанке школьного серого кителька… В общем, англичанку в школу не вернули, больше я свою первую женщину не видел никогда в жизни. Но и меня окончательно оставили в покое, бдительно следя лишь, чтобы не было у негодяя всех пятерок и таким образом исчадие ада не могло претендовать на медаль.

Все это, как нетрудно догадаться, совершенно не помешало мне поступить на юридический, тем более что экзамены я сдал действительно хорошо – при том, что хватило бы одной только папиной фамилии.

Но уж в университете я окончательно распоясался. Пьянство, девицы – в основном, как было принято, из «инъязаморисатореза», карты сутками, опять пьянство… Денег мне отец и мать давали немного, исключительно на необходимое по их мнению. И стипендию я не получал, поскольку семья была обеспеченной… Короче, я нашел себе доход: стал посредником между уголовной пресненской средой и фарцовщиками, собиравшимися перед знаменитой комиссионкой возле планетария. Комиссионка специализировалась на японской и европейской электронике, часах и фотографической технике. Суммы там крутились огромные, я обеспечивал сосуществование: уголовники не трогали и даже крышевали – тогда и слова-то такого не было – фарцу, а спекулянты добровольно платили дань. Отношения между купцами и рыцарями, известные с древних времен…

И все шло отлично. Я обзавелся часами Seico на полупудовом стальном браслете, югославской дубленкой, аргентинским кожаным пиджаком из «Березки» на Сиреневом бульваре, джинсами Montana – в общем, полным набором. В моей комнате, при ледяном неодобрении родителей, утвердился огромный, совершенно марсианского вида двухкассетник Sharp. Отдадим должное моим вполне благонамеренным, но безразличным ко всему ответственным квартиросъемщикам: естественный вопрос, где я взял на этот агрегат три академические зарплаты, не был задан. Я допускаю, что он им просто в голову не приходил, хотя скорее, конечно, был из этих ледяных голов сознательно изгнан. Думаю, что они – ну хорошо, пусть подсознательно – просто с нетерпением ждали, когда мною вместо них займется наконец государство и на какой-то срок избавит их от неприятного соседа… На всякий случай у меня было заготовлено объяснение: я уже не катал в буру по пятачку, а играл на бегах, и играл, быстро войдя в среду беговых жучков, успешно. Пользовался уважением среди богемных знаменитостей, регулярно угощая в буфете коньяком известных писателей и актеров, – словом, был вполне легальным мажором, удачливым игроком, а для посторонних еще и академическим сынком, посторонние-то не знали о принципах моих воспитателей. И не отличался от других таких же, слонявшихся между ВТО, ЦДРИ и ЦДЛом. Были нас десятки, если не сотни, и не гнушались нами лауреаты и космонавты…

Уф-ф!.. Пора. Вот и естественный перерыв для восстановления сил. Все же насколько водка натуральней коньяка – особенно в наши фальшивые времена!

* * *

Кончилось тем, чем и должно было кончиться.

Попал в облаву у планетария, пришло письмо в университет.

Я между тем уже перешел на четвертый курс, учился не то чтобы отлично, но вполне прилично и твердо рассчитывал на адвокатуру: кто ж из великих мэтров не возьмет к себе на стажировку сына N., тем более и самого по себе неглупого парня?

Все, натурально, накрылось в ту же неделю.

За аморальное поведение, несовместимое и так далее, в одно касание выперли из комсомола. Без формулировки причины предложили расписаться в приказе об отчислении студента четвертого курса юридического факультета такого-то с правом восстановления. «С правом восстановления» – все еще действовала батюшкина фамилия. На третий день пришла повестка в военкомат, и ровно через неделю после окончания вольной жизни я уже ехал к месту службы – как оказалось потом, в Рязань, в школу сержантов и впоследствии в комендантскую роту. Кто и как додумался идеологически сомнительного призывника определить на такой участок борьбы за морально-политический облик Советской армии, не представляю. Впрочем, в армии я постоянно сталкивался с идиотизмом, а иногда – с вредительством без умысла.

Вначале я был плохой солдат. Служба моя проходила по принципу «через день на ремень», то есть через сутки я ходил в караульный сержантский наряд, то часовым, то разводящим. Четыре часа спишь, не снимая сапог, на вонючем матрасе. Еще четыре часа, сидя в караулке, клюешь носом. И еще четыре – на октябрьском ветру, февральском морозе, в медленно остывающем ночью июльском пекле, во тьме, брызгающей искрами временной слепоты…

В ночных караульных сменах я стал тем, кем я стал.

Воспоминания скребут душу. Как у всякого советского мужчины, у меня армия – фундамент биографии, основа личной мифологии.

Ну, немножко. А-ах… Передохнуть – и дальше.

* * *

Лишь к концу первого года в армии я понял, что есть только один способ жить и выжить там, где мне предстоит жить и выживать.

Несмотря на мое весьма буйное детско-юношеское прошлое и закалку среди отпетой пресненской шпаны, боевые друзья чморили меня по полной.

С одной стороны, я был «москвич», то есть ЧМО безо всяких причин, от рождения, и аббревиатура эта так и расшифровывалась – «человек московской области», чмо. Москвичей вся страна ненавидела, ненавидит и будет ненавидеть, в армии и тюрьме это проявляется особенно резко. Били меня не сильно и только в сержантской школе – там я был салабоном, так что и претендовать ни на что не мог. Но в решающий момент я хватал табуретку, в каптерке – лапу для ремонта сапог, в кухонном наряде – пятилитровую поварешку, и несколько раз пускал это оружие в ход, так что слыл припадочным, и меня не дожимали. Однако когда из школы нас выпустили в части младшими командирами, я понял, что репутация опасного истерика больше помогать не будет – наоборот, такого при первом же подходящем случае утихомирят бесповоротно, и чем решительней буду сопротивляться, тем бесповоротней. В караул мы ходили со штыком, с двумя снаряженными обоймами в подсумке и одной воткнутой в СКС. Неучтенных патронов было – завались… А в карауле мы охраняли гарнизонную гауптвахту. Устроить побег с оружием какого-нибудь за поножовщину арестованного стройбатовца-туркмена, не понимающего по-русски, да на него и повесить… В комендантской роте народ подбирается обычно решительный и полностью бессовестный. К тому же в моем призыве большая часть была из пролетарско-хулиганского донбасского города Попасного. «Попасный город опасный», – с удовольствием повторяли они. Дрались умело и зло.

Это все было – с одной стороны. А с другой был ротный, ненавидевший, как все, москвича за то, что москвич, но еще и сверх того. За четыре курса юридического при его двух, да и то заочного педа. За отца-профессора – изображая простодушный интерес, расспросил про пятикомнатную квартиру, «Волгу» с шофером, дачу… и, недослушав, скрипнул зубами, встал и ушел. За приходящие в посылках – нечастых, но все же – горький шоколад «Бабаевский», копченую колбасу «Брауншвейгскую» и журнал «Иностранная литература», подписка на который в армии была запрещена. За все, одним словом.

И вот однажды, стоя ночную смену в карауле и всерьез всматриваясь в тени, скользящие во тьме, – последний конфликт с сослуживцами сделал страх выстрела из темноты вполне обоснованным, – я понял, как жить между начальством и народом, не принадлежа ни тому ни другому. Как стать необходимым начальству и недостижимым для простолюдинов. Путь к этому был обозначен на плакатике, приклеенном замполитом к двери ленкомнаты. Это было объявление о наборе в высшую школу милиции. Предпочтение отдавалось имеющим незаконченное высшее образование, в первую очередь юридическое, и отслужившим не менее половины срока действительной службы. Не замполит, а ангел-хранитель мой приклеил эту бумажку с розовощеким, в ярко-синем мундире ментом – впрочем, немного смазанным при печати.

Вот и все.

И ни разу не пожалел.

* * *

Погоны удержали меня от безвозвратного ухода в мелкий криминал, куда я посматривал с невинного детства.

Погоны удержали и от рывков в карьеру. Я наблюдал за соучениками по юридическому, теми, кто всплыл на поверхность, и радовался своей мусорской безвестности.

Адвокаты с гонорарами, фантастическими и по нынешним, не только по тогдашним советским временам. Но бешеные деньги из общака взвинчивали адвокатскую гипертонию, а «мерседесы», списанные из дипкорпуса, жгли задницы кожаными сиденьями, и дачи обшивались ворованной вагонкой. В нашей стране адвокат всегда считался союзником бандита, да многие такими союзниками и были. Все они ждали либо ножа в подъезде, либо закрытого процесса, а я раз и навсегда решил устроить свою жизнь так, чтобы избежать и того и другого…

Судьи жили между райкомовским звонком и взяткой – иногда настоящей, а иногда спровоцированной. Можно было жить и по-другому, но тогда ты становился таким же чмо, как москвич в армии – все люди из Гниловска, а он, подумаешь, из самой Москвы…

Еще можно было уйти в науку, в ученые правоведы второго поколения. Но я отдавал себе отчет в том, что и по крепости задницы мне до папаши не дотянуться, и по реальному таланту вытаскивать из книжной пыли отчетливый, да еще и угодный начальству смысл.

А тут еще…

Нет, надо эту бутылку дожать, чего тянуть… Уф. Да пока ноги ходят – в круглосуточный на углу. Слава свободному рынку! Сохраняем текст – и быстро, быстро, встал и пошел, боец!

* * *

Так вот – только не надо слез. Перед кем делать вид?

Год, который был первым в моей армейской службе, на пятом месяце стал последним в существовании вышеописанной семьи: самолет Ил-14 Москва – Адлер рухнул где-то на Украине. Там много было больших людей – артисты, писатели и прочая, бархатный сезон…

Меня отпустили на похороны. Как раз пришла посылка от уже мертвых, я ее всю и отдал старшине, кроме «Иностранки». В самолете всю дорогу читал «Женщину в песках» Кобо Абэ, здорово отвлекся.

Хоронили в закрытых гробах. Я на кладбище не поехал. И на поминках сидел тихо – все устроила домработница. Выглядела она так, будто сама умерла. В квартире было полно незнакомых важных людей, некоторое время я угадывал, кто из консерватории, а кто из академии, потом бросил – слишком просто. На меня никто внимания не обращал – я успел сменить форму на свою гражданку, вполне мог сойти за какого-нибудь аспиранта из богатеньких. Незамеченным и выбрался за дверь, пошел в одиночестве поминать моих странных родителей – именно что родителей: родили, да тем и ограничили свое участие в моей жизни. Поминал в шашлычной, которая как раз тогда переехала от Никитских ворот на Пресню. Напился до полного беспамятства, однако каким-то чудом к середине ночи добрался домой. Домработница дотащила до тахты, села рядом на стул, широко расставив ноги под ситцевой синей в мелкую розочку юбкой – только край этой юбки я и видел, остальное уплывало. Между прочим, была она старше меня лет на семь всего… Кажется, договорились, что она останется жить в этой квартире, сколько захочет, один гость на поминках пообещал помочь ей с пропиской. Заснул я, как умер, – просто все исчезло. Утром по какому-то наитию сразу влез в тот ящик отцовского стола, который был нужен, – там, в глубине, громоздились пачки по десять тысяч тех еще рублей, сто на сто. Одну взял себе, остальные вбросил в карман фартука домработницы, как она ни сопротивлялась.

По воинскому требованию взял билет на ближайший поезд до Рязани, поймал приличного на вид ханыгу, дал ему четыре десятки, он вынес две узкие бутылки молдавского – солдат в вокзальный ресторан не пускали. Всю сдачу оставил за честность ему и, еле не падающего от благодарности, отпихнул.

За ночь пропил с дембелями и вербованными рыбообработчицами, начавшими еще в Калининграде долгий путь во Владик, каким-то образом почти тысячу, но остальное уцелело, не ограбили. В Рязани успел нырнуть в такси, уйдя из-под носу вокзального патруля. Пару часов передремал в ленкомнате – жадный старшина пустил за последнюю бутылку. Там, проснувшись, и увидел румяного милиционера на двери.

И все решил.

Нет, силы кончились… Взять сразу две, чтобы так не мучиться потом… Последние десять капель… Дверь запереть… Что ж меня так водит-то?!

* * *

Задремал… Да, все хуже удар держишь, товарищ полковник.

Она была старшим преподавателем на кафедре марксистско-ленинской философии, восемь лет разницы в мою пользу. То есть в ее, как постепенно выяснилось.

Так и сказала: «У нас роман не получится, либо женимся, либо забудь, ночь прошла – и конец». К тому времени я уже знал за собой неодолимую слабость к таким женщинам, крупным и властным, – видимо, по контрасту с моей кровной мамой, с ее обликом невысокого джентльмена в юбке. Доктор Фрейд вовсю орудовал в моей пустой душе, и я охотно ему подчинялся.

Жизнь шла – да и прошла, незаметно, как похмельный выходной день.

Ну, еще по одной – и спать. На службу не вставать, конечно, но подремать надо. Вон уже светает… Все, последняя.

* * *

На следующий день после того, как мне исполнилось сорок лет, я простился в морге Боткинской с дожившей, слава богу, в относительном покое домработницей. Кажется, хоронил в том самом платье в розочку… Царствие небесное. Только ее я и не сдал марксизму-ленинизму, по всем прочим линиям капитулировал безоговорочно.

На условиях, назначенных победителем.

И чего она взбесилась? Домработницы – ровесницы, к которой ревновала всегда, уже не стало. Живи себе, диссертацию высиживай. По интимной части ее интересовали только двадцатилетние аспиранты, так я этому не мешал, партком мешал…

В общем, разошлись без суда – ей не рекомендовалось как идеологическому работнику, а мне как офицеру милиции. И без того звездочки падали на плечи с опозданием… Да мне и ни к чему была свобода, регулярное употребление родного напитка избавило меня по крайней мере от практического интереса к дамам. Так чего разводиться, если потом не жениться? Слава Богу, детишек Он не послал.

А фамильные мои хоромы разменяли.

Мне – узкая и длинная, как вагон, двухкомнатная в бурой четырехэтажке, приткнувшейся позади социалистического небоскреба. По легенде в этих сравнительно скромных условиях жило некогда начальство охраны, сторожившей покой нашей Башни Избранных. Я, как дурак фантику, был рад, что остаюсь, в сущности, на своем месте. Тот же огромный гастроном с колоннами для стиля и шпикачками в продаже, когда повезет, та же вареничная на другой стороне, та же рюмочная, дверь в которую находили только местные.

Я и сейчас здесь, в своей двушке, перекрытия деревянные, выпиваю.

Ну, за здоровье.

* * *

А ей, некогда вселившейся в профессорский рай из панельной малогабаритки с видом на металлобазу… Вот решил на письме не материться, не привык, так ведь не удержишься! Ей пришлась впору тоже двухкомнатная – сорок жилых метров, доходный дом на Ордынке после капремонта. Сейчас миллионы стоит, точно…

Ну и доплата, а доплата за пятикомнатную в высотке была порядочная, вся, конечно, ей. Мы же не кто-нибудь, мы знаменитую фамилию носим, к тому же мы офицер и джентльмен. Любимая шутка пошлых идиотов – гусары с дам денег не берут.

Будь здоров, мент. Дурак ты оказался дураком. Будь здоров.

Сдавая свою шикарную ордынскую, да получая проценты с той доплаты, ловко вложенной, да какую-никакую пенсию… В общем, прекрасно живет марксистка-ленинистка в полюбившейся ей за последние лет десять Болгарии. Море, теплынь… А скучно интеллигентному человеку не бывает, говорила она мне снисходительно.

А мне бывает! Мне, например, без круглосуточного за углом будет скучно.

* * *

Какой-то грохот на лестничной площадке, наверное опять бомжи в подъезде дерутся… Или очередной капремонт начинают. Чего-то было на той бумажке, да я не прочел… Нет, это не на площадке, это у соседей… А их чего-то в последние дни не видно… Может, съехали, весь дом за последнюю неделю съехал…

И тут я все вспоминаю.

Поездки со смотровыми ордерами в толпе соседей куда-то еще дальше, чем эти выселки, к которым уже привык за годы… Заказ грузового такси и подъем в грузовом лифте обломков окончательно рассыпавшегося в поездке подобия мебели… Какая-то бумажка, в которой велела расписаться тетка из жэка, какая-то дата…

«Вниманию жильцов! Снос здания начнется в воскресенье, 22 октября. Просьба к этому времени вывезти из освобожденных квартир мебель и все другое имущество. ДЭЗ».

Кажется, сегодня.

* * *

Нет, не на лестнице этот грохот, это снаружи раздается второй удар – будто великан трахнул великанским молотком в стену. Вылетели стекла, один осколок попал в лицо, кровь залила глаза. Многовато оказалось – две бутылки на одного за вечер. Идти надо бы, а ноги не идут.

Перебрал.

Меня тащит по лестнице соседка, я ее раньше видел много раз, но никогда не обращал внимания на то, что она весьма и весьма фигуристая баба. Крови много вытекло, видно. Голова кружится. Да, приятная баба.

Вырубаюсь.

Она вытащила меня на улицу, и тут дом рухнул. На его месте поднялась огромная куча мусора, а над ней облако пыли.

Опять вырубаюсь.

В «скорой» она поехала со мной, еле уместившись на откидном боковом сиденье.

* * *

В конце концов, подумал я перед тем, как потерять сознание в очередной раз, если будет настаивать, завяжу пить.

Или хотя бы ограничусь.

Маленькая слабость Л

На старых участках метались под ночным ветром тени гигантских сосен – проклятый ветер вдруг поднялся такой, что раскачал эти деревья в два обхвата на уровне человеческого роста, и они двигались, скрипя и вздыхая, как шекспировский лес.

Когда поселок начинали строить, сосны уже были старыми, и их пощадили, не вырубили, хотя вообще стариков не щадили. За семидесятилетним Ш. приехали даже не ночью, а в сумерках. Другим будет наука… Б., стоя на своем крыльце в полосатой атласной пижаме, так и сказал: «Поделом старой сволочи. И некоторым подобным белогвардейским блядям пора следом… То-то, господа хорошие, пожалте-с бриться». Пузо Б. под пижамой выпирало, будто он был на восьмом месяце. Говорил Б. – да и писал, к отчаянию редакторов, – на собственного изобретения смеси матерного и старорежимного, мог себе позволить. Слова его разнеслись над пустой улицей, поскольку жильцы еще недостроенных по большей части дач попрятались на всякий случай. «Эмка» захлопала дверями, рыкнула мотором и, оседая колесами в мелкой пыли, тяжело покатила к шоссе.

И тогда ночью тоже поднялся ветер, вспомнила она. И сейчас так же пусто на улице, хотя ни за кем не приедут. Но время позднее. Пьяницы местные по домам приканчивают кто вторую, а кто бессчетную бутылку. Разве что какой-нибудь вовсе пропащий Т. встретится, бредет на станцию в ларек, торгующий для своих круглые сутки, – не хватило… Но к утру Т. о встрече забудет.

Она заплакала.

Если бы кто-нибудь из сотен, знавших Л. за бесконечную ее жизнь, мог видеть ее сейчас и разглядеть слезы в темноте, он решил бы, что они выбиты ветром, подумала она. Тем более правдоподобно, что ветер поднимал и нес вечную здешнюю пыль, мелкую и жгучую.

Если бы кто-нибудь знал, из-за чего действительно плачет Л., подумала она.

Уже очень давно, со времен тщеславной и бессильной юности, она думала, а иногда и говорила о себе в третьем лице. Назло своей чужой фамилии…

Л. плакала на ходу.

В конце концов, Л. имеет право плакать ветреной ночью, подумала Л. В конце концов, она может иметь слабость, маленькую, пусть даже постыдную слабость, а кто не имеет таких слабостей, тот упрекни ее, брось в нее камень… Конечно, все равно найдется много желающих упрекнуть Л., но как бы не так, вы никогда не узнаете о ее маленькой слабости. А если и узнаете, то не решитесь наехать, как теперь говорят молодые люди. Те, кто сменил последних великих в ее гостиной. Вам дорого обойдется такой наезд. Все ее великие, все их знаменитые тени заслонят ее.

Л. продолжала плакать на ходу.

Она скорбела о жизни, потраченной на обретение того, что должно было принадлежать ей по праву ее существования. Жизнь много взяла у нее в долг и не спешила отдавать долги. Огромные эти долги приходилось взыскивать с мужчин, иногда даже с женщин, а это опять был труд, тяжкий ежедневный труд соответствия между самой Л. и собственной ее ролью, главной ролью, от начала до конца прописанной ею самой.

Л. уже плакала в голос. Тут заплачешь, думала Л.

Все можно поправить, все можно закрасить, запудрить, скрыть. Но сияние глаз, которое никуда не делось, не соответственное цифрам в паспорте… Но багровая тень страсти, мерцающая в сумерках обычного дня… Но маленькая постыдная слабость…

Л. дошла до конца улицы, носившей то же, что и она, имя – вернее, фамилию, – и повернула за угол, после которого старые участки кончались, и кончалась ее прежняя жизнь.

* * *

Как обычно, в мыслях она оценивала себя сухо, даже беспощадно.

Она признавалась себе в том, что ей никогда и ничего не приходилось решать, это очень облегчало жизнь. Решения без ее участия принимали жадность и жестокость, такие же естественные для нее, как для младенца, вырывающего чужую игрушку и, в обиде от неисполненного желания, колотящего мать пухлым кулачком по лицу. В сущности, она представляла собой идеально налаженный механизм для захвата любых крепостей, думала Л. К концу любого сражения она просто оказывалась в лагере победителей. При этом самым поразительным было то, что прирожденная перебежчица имела репутацию безгранично преданной жены, символа преданности. И победитель, которому она доставалась – вернее, который в силу безошибочного ее инстинкта доставался ей, – верил в эту преданность и утешался ею до самого своего, когда приходил срок, поражения.

Следует признать, думала Л., иногда этим поражением бывала просто смерть.

И еще одно, необходимое для справедливости, дополнение, думала Л.: ее темперамент терзал не только ее жертву, но и ее самоё, особенно в начале каждого романа. Некоторые этот недолгий период буйства называют любовью, Л. избегала этого слова…

А потом начиналось освоение захваченной территории, колонизация завоеванного.

Еще почти девочкой она поняла, что жизнь полностью подчинена мужчинам, они устраивают мир по своим представлениям о правильном и неправильном, хорошем и плохом, полезном и вредном. Изменить это невозможно, эти вздорные, суетливые, мелочные существа будут властвовать всегда, а те женщины, которые смогут отвоевать среди них место для себя, докажут лишний раз, что окончательная победа все же остается за мужчинами. Потому что женщины могут победить, только присвоив и освоив все мужское, став, в сущности, мужчинами. Она знала нескольких таких, с тяжелыми подбородками и глубокими крупными складками от носа к углам рта. Одна, старая партийка с генеральским чекистским званием, все же затащила ее в постель, это было не то чтобы отвратительно, но ужасно однообразно и скучно – как с настоящим солдатом…

Мысли засуетились, налетая одна на другую, обычно это ощущение приходило вместе с одиночеством – будто в голове у нее шумит толпа, как в метро или на оживленной улице, шум нарастает, раздаются неразборчивые крики, становится страшно… Оставшись одна и расслышав этот нарастающий шум, почувствовав приближение толпы, она начинала петь, или включала радио, или просто громко, во весь голос читала стихи.

Читала обыкновенно стихи того, чью фамилию носили она и эта улица.

И на этот раз начала со знаменитой поэмы, которую до сих пор учат в школе.

И тут же прервала чтение.

Потому что из тьмы всплыла и уставилась на нее мертвыми глазами его голова.

Она выругалась, как грузчик. Голова М. исчезла.

В свое время все было ею сделано правильно. Когда утихло бешенство страсти, помутившее рассудок обоим, она принялась за М. планомерно и спокойно. Этот непредсказуемый холерик, готовый в любую минуту впасть в истерику, простодушный и коварный, наивный и расчетливый, за год их жизни под одной крышей был ею совершенно подчинен – для этого хватило нескольких самых простых приемов, известных любой девице из простых. Буйная страсть, рваные простыни – и на третий день абсолютная холодность, удивленный взгляд «что вы хотите от меня, как вам в голову это пришло?!» Нежные прикосновения, старательно приготовленный обед, домашний уютный вечер с чтением вслух – и светские развлечения сутками напролет, бег с вечеринки на вечеринку, оголтелое кокетство со всеми подряд, а особенно с его литературными конкурентами… Беззвучные слезы – и неудержимая истерика с битьем хрусталя и с острым осколком в запястье, впрочем, воткнутым тут же, в соседней комнате, не слишком глубоко…

Но, перекрывая всю эту глупую и пошлую суету – постоянная, неутомимая, искренняя забота о его таланте. Нет, не о таланте – о гении, о его несравненном даре, о его сиюминутных успехах и безусловности его заслуг перед вечностью.

И он верил в эту преданность его таланту… нет, гению, великому дару.

Верилось тем более просто, что дар действительно был, хотя расходовался быстро – водка размывала.

* * *

М. забрали на улице, напротив дома – на ступеньках телеграфа.

Когда впихивали в машину, один из гэпэушников нечаянно наступил на его шарф, стащил с шеи М., отбросил ногой в сторону. Шарф остался лежать на ступенях, извивающаяся пестрая лента.

Принесла знакомая официантка из кафе на углу.

«Я шла на смену, смотрю, твоего потянули…»

Л. не сразу поняла, что произошло.

* * *

По короткой улице, обсаженной уже в новые времена густым кустарником, Л. дошла до пруда и повернула направо – на дорожку, огибающую пруд. Предстояло идти по ней в почти полной темноте, только под отблеском дальнего городского зарева, отражавшегося в ночных облаках, минут двадцать. Она сама удивлялась своему бесстрашию, но не боялась совершенно. Объяснить это можно было только истерическим состоянием, когда все внутри дрожит и не вполне отдаешь отчет в происходящем.

А тогда, в том июне, она боялась, смертельно боялась. Жен брали по-разному – некоторых сразу следом за мужьями, некоторых через полгода или даже год. Закономерность уловить было нельзя, от этого было еще страшнее. Именно от страха она и додумалась, поняла: все зависело от мужа. Если он сразу признавал, что жена тоже участвовала в троцкистско-зиновьевской банде, ее и брали сразу. Если же упорствовал – говорили, что упорствующих сильно бьют, так что запираться было вдвойне бессмысленно, – то жену арестовывали тогда, когда муж наконец подписывал показания…

– И кому будет лучше от его правды? – спрашивала неизвестно у кого Л. – Кому поможет его правда?

Тем более что он правды не знал и не хотел знать.

Но М. нашел третий вариант финала – драматургическая его изобретательность не уступала поэтической. Как ему удалось в набитой битком камере разодрать на ленты свою рубаху и привязать петлю из этой ленты к внутренней оконной решетке – неизвестно. «Я не вынесу допроса, – сказал он ей беззвучно, одними губами, наутро после ареста, во время первого свидания, ставшего и последним. – У меня только один выход…»

Она посмотрела ему прямо в глаза и согласно кивнула. Это был выход и для нее, во всяком случае шанс отделиться и уцелеть.

И даже фамилию ей не пришлось возвращать свою, местечковую. Начальство оценило ее деликатность и готовность сотрудничать в решении проблемы, называвшейся «выдающийся поэт М.». В газетах сообщили о «трагической гибели», в то же время почти официально на всех углах говорили о белой горячке и самоубийстве. Правдоподобная эта версия ползла из кабинетов и дежурок бывшего страхового общества «Россiя», едва ли не из-за кремлевской стены… И про Л. будто забыли, никуда не вызывали, но никуда и не приглашали, ни на какие вечера памяти. Впрочем, отчисления от мгновенно изданного двухтомника пришли исправно, она получила деньги, как получала всегда, по доверенности, и никто слова не сказал – мол, доверитель-то… того… Все молча согласились считать переданную из камеры, непонятно кому адресованную невнятную записку официальным завещанием. Следовательно, Л. была признана вдовой.

И она боялась непереносимо, как и следовало вдове, и чем дольше продолжалась спокойная жизнь, тем она больше боялась.

В начале третьего месяца, не выдержав страха, она пришла к человеку, от которого зависели и сами писатели, живые и мертвые, и их жены или вдовы, – к Ф. Пришла, как к старому знакомому и человеку своего круга – когда-то на каком-то торжестве в Кремле М. их познакомил…

* * *

Костлявая мымра в круглой глубокой шляпке, из-под которой торчал клок желтых, как у клоуна, паклеобразных волос, – такая внешность секретарши исключала любые слухи, – загородила рукой телефонную трубку и что-то в нее пробормотала. Выслушав ответ, она мотнула головой в сторону двери с латунной дощечкой, на которой не было ни должности, ни званий – только имя и фамилия.

Кабинет Ф. был весь, до потолка, обшит лакированным деревом. Гигантская шкатулка, туго заполненная тошнотворно сладким запахом трубочного табака и еле уловимым едким дуновением какой-то химии…

Потом она узнала о его больных почках и диабете, и научилась сама впрыскивать ему инсулин, когда лицо его делалось зеленовато-желтым, и даже наловчилась стимулировать массажем испускание мочи. Для этой цели оборудовали специальный чулан за кабинетом, и оба очень опасались, что кто-нибудь доложит об этой роскоши наверх – объясняй потом насчет болезней. Больных там, на самом верху, вообще не любили, они напоминали о человеческой смертной природе. А уж такое неприличие, как особое отхожее место, которое посещается в компании любовницы, ему точно было не по чину…

Он ни разу не посмотрел на нее за полчаса разговора – занимался трубкой. Постукивал ею о край стола, выковыривал какой-то специальной лопаткой пепел, протягивал витую проволоку с вплетенной щетиной сквозь узкое отверстие мундштука… Потом начал сосредоточенно трубку набивать, утаптывать табак широким большим пальцем с плоским ногтем…

Она еще не знала, что он давно стал совершенно бессильным в постели, что, кроме всех прочих болезней, у него тяжелый, безнадежный алкоголизм, и в запое он обязательно развлекается русской рулеткой, крутит барабан наградного кольта с перламутровыми щечками рукоятки, щелкает спуском. А потом она узнала секреты, хранящиеся еще глубже… Что мужское бессилие у него не от возраста и не от водки, а с молодости. Что даже в самом отчаянном запое он всегда отдает себе отчет в поступках и не делает ничего, что могло бы вызвать кремлевское неудовольствие. И что патрона в барабане нет ни одного.

Но даже себе самой она никогда не признавалась в том, что живет с Ф. из страха и корысти, – просто потому, что это было бы неправдой. На самом деле была любовь, она чувствовала настоящую, необъяснимую и непреодолимую тягу к этому монстру, в ранней юности патологическому садисту – чего стоила служба в истребительном отряде ЧОНа, а сейчас вершителю судеб, откровенно наслаждавшемуся властью над слабыми, полностью от него зависимыми… И несмотря на отвратительный запах, не перебивавшийся ни голландским табаком, который ящиками привозили ему дипломаты, ни крепким мужским одеколоном, который при каждой поездке в Европу покупал сам; несмотря на абсолютное скопчество, которое он преодолевал после долгих стараний, вовсе не волнуясь о ее удовлетворении; несмотря на невыносимые кошмары запоев – она жаждала его телесно, и отвратительные детали физической близости с ним возбуждали ее особенно…

– Вам что, деньги нужны? – спросил он, довольно долго помолчав после того, как она закончила свою до последнего слова подготовленную и заученную речь.

– Мне нужно полное собрание сочинений М.! – довольно натурально закричала она, но тут же, испугавшись, сбавила тон. – И стране оно нужно…

Ф. поморщился – впрочем, почти незаметно, сильно затягиваясь и выпуская из трубки голубой с рыжими прослойками дым.

– Вы только мне не врите, – сказал он.

И с той минуты раз и навсегда она перестала ему врать так прямолинейно, ему можно было врать только всем своим существом.

– Не врите, я сам такой… вроде вас… скрытый враг.

* * *

Почти год даже он не мог пробить полное собрание, договор с нею Худлит заключил только зимой, назначили составителя, комментаторов, автора предисловия – все мерзавцы.

За год многое изменилось. Обычным для нее образом безумный период первоначальной, жадной страсти сменился долгим временем укрощения – ее методика подчинения мужчины осталась прежней, только сменился объект. При абсолютном внешнем несходстве между М. и Ф. она нашла много общего. Например, оба оказались склонны к укреплению и углублению отношений, к быстрому сближению и полному уничтожению какой бы то ни было отдельности, свободы. И этот – так же, как прежде тот, – не просто впускал ее в самые тайные уголки своей жизни – он тащил ее в эти уголки. Собственно, этим она и пользовалась.

Правда, и сам лип, лез во всё. Выдерживать дистанцию, оставлять между собой и им зазор было почти невозможно.

Пренебрегая вероятным осуждением кремлевских моралистов – один бесчинствовал с гибкими балетными примами, другой отдыхал душой и телом с грудастыми оперными дивами, для третьего просто ловили рано созревших старшеклассниц на улице, но на Ф. привилегии этого круга не распространялись, – он взял ее с собой на совнаркомовский прием. Собрали около тысячи избранных, – командующие округами и командармы, секретари республиканских комитетов и наркомы, академики, народные артисты, писатели-орденоносцы…

Во главе стола толпа как бы сгущалась, хотя, конечно, все гости сидели на приличном для правительственного приема расстоянии друг от друга. Но там клубилась какая-то мгла, фиолетового оттенка слоистая мгла. И на мгновение ей показалось, что эта мгла плывет, летит к ней…

Тут же официант выдвинул из-за ее плеча поднос, посреди которого одиноко стоял большой бокал, на две трети налитый темно-красным вином.

– Вам приказали подать, – тихо, но не шепотом сказал официант.

Она обернулась, близко увидела лицо официанта и очень удивилась: лица не было совсем.

– Кто приказал? – спросила и она не шепотом, но тихо.

Но ответа не было, как не было лица у официанта, и самого официанта, и подноса… Только бокал чуть вздрагивал в ее руке, и вздрагивала в бокале фиолетовая слоистая мгла.

Я напилась, подумала она, как неловко, я напилась на приеме. И неприятности могут быть, подумала она.

* * *

На следующий день телефон звонил, не переставая. Никто не говорил о вчерашнем происшествии, о том, как она уронила бокал, полный красного вина, на скатерть, как суетились, оставаясь невидимыми, официанты… Обсуждали всякую ерунду – премьеры, грядущий дачный сезон, давно всем надоевшие измены и сожительства никого не интересовавших людей… Среди звонивших были и такие, кто прежде обращался к Ф. только в случае крайней нужды, а тут принимались болтать обо всякой ерунде, как близкие приятели. И, что не могло остаться не замеченным Л., – если трубку брала она, никто не звал к телефону Ф., беседовали с нею, хотя в последнее время ее избегали еще очевидней, чем самого Ф. Общая подлость ситуации бесила даже ее, вообще-то терпимую к любым естественным проявлениям человеческого ничтожества.

На очередной звонок ответила нелюбезным «да!».

– Комиссар госбезопасности А., – услышала она знакомую фамилию. – Нам надо встретиться… В ресторане «Савой» завтра, в два часа дня…

– У меня нет никакой нужды с вами встречаться, – начала она и тут же замолчала, опомнившись, но А. будто не расслышал ее наглых слов.

– В два часа дня, – повторил он и добавил: – Только Ф. ничего не говорите о встрече. Слышите? Ни слова. Если скажете, мы это будем считать изменой Родине…

Она вернулась в комнату, распахнула шкаф и принялась выбирать платье на завтра. Более всего подходило для важного обеда в «Савое» темно-синее плотного китайского шелка, в белый горох и с белым репсовым поясом. Но его надо было по новой моде отпустить не меньше, чем на ладонь, да еще отгладить сгиб, который наверняка останется на подоле… И что-то надо придумать с сумочкой… Хорошо хотя бы, что белые танкетки есть, почти не ношеные…

* * *

Война не слишком сказалась на ее жизни. Эвакуировали ее в Куйбышев, А. хотел, чтобы она была под рукой. Было скучно, но не так голодно, как в Азии, где знакомые действительно страдали. Вскоре Л. вернулась в Москву и поселилась в квартире Ф., приезжавшего с фронта на день-два раз в месяц. Немытый, истерически оживленный, он в эти приезды бывал способен даже на скромные постельные подвиги. Во всех театрах страны шла его пьеса «Западное направление», он вновь приобрел репутацию настоящего драматурга, а не только литературного начальника. Понемногу писал и большой военный роман…

После спектакля шли к кому-нибудь в номер, в гостиницу, где жили все знаменитости, даже имевшие в Москве квартиру, – в гостинице было удобней, к тому же укреплялись репутации государственных людей, которым следовало постоянно быть рядом с Кремлем. Пили отдающее самогоном союзническое виски из гостиничного буфета, закусывали жирной рыбой, привезенной из богатой Сибири для разнообразия начальнического стола… И старательно угощали бледных, неуверенно державшихся на ногах, недавно вывезенных ленинградцев.

Л. нравились старые знакомые, даже некогда близкие друзья, надевшие военную форму. Некоторым она так шла, будто они родились офицерами.

В те два-три года военной бесшабашной жизни она, не испытав никаких мучений и даже просто трудностей, резко постарела, но не замечала этого, привычно вела себя, как положено красавице. Между тем ее рыжие тугие кудри сделались тонкими, посекшиеся их концы летали в воздухе, как весенняя паутина… И ее круглое личико дорогой куклы оплыло, короткий вострый носик сплюснулся, все вместе стало похоже на морду маленького льва… Такие лица, как известно, бывают у прокаженных больных и бездомных пьяниц. К тому же Л. очень отяжелела, крупные и прежде – не пропорционально общей мелкости – зад и бедра выглядели постаментом узкогрудого и узкоплечего верха.

* * *

Они прожили с Ф. восемнадцать лет. Упрекнуть его было не в чем. Собрание сочинений М. вышло, она исполнила данный себе самой обет – искренне считала М. гением – и получила приличные деньги.

В пятьдесят втором году Ф. не отказался от нее, не бросил космополитку, как сделал кое-кто из имевших даже неплохую репутацию. А ведь они и зарегистрированы-то не были…

В середине пятидесятых она начала ездить по всему миру, делилась воспоминаниями о жизни с гениальным поэтом. Одежду и обувь привозила гигантскими чемоданами, под которыми гнулись носильщики на Белорусском и Киевском. А ведь достаточно было одного его звонка в выездную комиссию – и кончились бы эти ее сомнительные поездки за покупками…

Когда же он ездил бороться за мир в Париже или Риме, ее включали в делегацию как «общественного деятеля и близкого друга поэта М.», даже не дожидаясь указания Ф. В гостинице, если их номера оказывались не рядом, старший группы похабным шепотом извинялся и предлагал поменять комнаты…

Словом, жизнь сделалась удобной. Вероятно, еще через пару лет они поженились бы.

Но в пятьдесят шестом, когда все вокруг стало и без того шататься и сыпаться, у него совсем отказали почки. Ф. слег, наиболее важные проблемы решал, не вылезая из постели, которую приходилось перестилать дважды в день – недержание усилилось. Она безропотно выносила все, работала больше прислуги, исхитряясь при этом безотлучно сидеть рядом с больным, читала вслух документы и помогала, надписав резолюцию, поставить не изменившуюся твердую, разборчивую подпись.

Его похоронили на том же начальническом кладбище, где М., в соседней аллее. Ей было удобно навещать их, и цветы на могилах всегда лежали одинаковые.

* * *

Два завистника в это время гуляли по кладбищу.

– Да, цветы у них одинаковые, зато всегда свежие, – признал один.

– Вон оно, переходящее знамя отечественной литературы, – ответил расхожей шуткой второй, указывая на Л., спешащую по центральной дорожке к воротам и роющуюся на ходу в сумке, где лежали ключи от известной всей Москве кремовой «победы»-кабриолета. С этой тяжелозадой, как и ее хозяйка, машины была писана знаменитая картина роскошной советской жизни, украшение современного зала государственной галереи. И для картины остряки придумали обидное название: «Коммунизм, вид сзади»…

Тяжело вздыхая, завистники отправились в популярную близ кладбища пивную.

* * *

Ветер кончился так же внезапно, как начался.

Она уже обогнула пруд и толкнула дверь на веранду странного маленького домика, стоявшего у самого берегового среза. Позади него светилась ночным свечением вода, с трех других сторон его окружал покосившийся, волной полегший штакетник.

Сооружение это нельзя было даже назвать домом, скорее это была будка вроде тех, в каких на городских бульварах хранят лопаты, грабли и метлы озеленители, толстые тетки в брезентовых штанах. От обычной такой будки домик отличался непропорционально большой верандой, словно пересаженной от настоящей дачи. Через эту веранду она и вошла. Когда она закрывала за собой дверь, ветер снова подул так, что с деревьев посыпались сухие ветки.

Она оступилась в темноте и упала.

* * *

Поздней осенью, зимой и ранней весной в квартире на Усиевича, полученной от Союза уже после смерти Ф., было тесно, но пусто – Л. неустанно набивала две маленькие комнаты и шестиметровую кухню антикварной мебелью, бронзой, картинами – было время, когда в комиссионках на Арбате и на Фрунзенской ее хорошо знали. Но ощущение пустоты в городской квартире возникало оттого, что маленькая женщина, опираясь на тонкую трость, бродила здесь одиноко, словно случайный посетитель в музее. Соседи по литературно-художественной резервации – между Красноармейской и Ленинградкой – сторонились Л., осуждая ее прежнее беспутство и нынешнюю расчетливость, видные всем, кроме ее оголтелых поклонников. Среди этих мужчин количество лауреатов и героев труда за выдающиеся художественные или научные достижения было больше, чем среди депутатов Верховного Совета… Впрочем, в гости к ней они не ходили, опасаясь неизбежных сплетен.

Зато весь дачный сезон в оставшемся ей от Ф. загородном особняке народ толпился постоянно, полсотни и больше гостей одновременно. Пили, но не только пили – прежде всего демонстрировали свое положение друзей этого знаменитого дома, завсегдатаев главного столичного салона, прибежища социалистической богемы…

Теплая погода будто бы смягчала нравы и снимала запреты. В гостиной стояли вплотную, как в трамвае. Тем, кто не расслышал, пересказывали мо, пущенные Л. Бродили по комнатам общеизвестные знаменитости и неведомые люди, просто затесавшиеся с улицы. Дамы пили не переводившееся у Л. дефицитное шампанское «Новый Свет», но некоторые вполне по-боевому наливали в фужеры водку. Сильный пол налегал на дорогие коньяки с красивыми грузинскими названиями «Греми» и «Энисели», но был и молодой человек из здешних завсегдатаев, имени которого никто не знал, эстет и гурман – он пил специально для него подаваемый шартрез, держа узкий бокал за высокую ножку.

Л. сидела в кресле на колесах.

Той ветреной ночью она сломала шейку бедра, что часто бывает со старухами. Кость не срасталась, плед укрывал перекошенное тело. Клоунский грим не скрывал общее омертвение лица. Однако себе она казалась той же красавицей, какой была и пятьдесят, и шестьдесят лет назад. И, как всегда, сколько себя помнила, непрестанно размышляла о телесных радостях, бредила ими – это было до сих пор единственное, что интересовало ее по-настоящему. А огорчали только огромные черно-коричневые родинки в декольте…

К. появился на одном из таких суаре, когда она еще принимала гостей на ногах – на прекрасных, что называется «точеных», ногах, до круглых коленей открытых новым платьем. Она размышляла как раз о последней моде на неприлично короткие юбки – состояние ее ног все еще позволяло Л. открывать их хоть до самой задницы, ни варикозных узлов, ни багровой сосудистой сеточки, ни даже подагрических отеков… Но не в одном же виде дело. Мужской контингент ее поклонников и по возрасту, и по положению в обществе склонен был к вкусам консервативным. Мужчины ее окружения не приняли «мини» из соображений моральной сомнительности.

К. на фоне этих «носорогов» – пьеса только что вышла в «Иностранке», и в вольнодумных разговорах образованные люди принялись честить «носорогами» партийных функционеров и вообще конформистов – выглядел одновременно суровым инсургентом и легкомысленным франтом. Непременная косынка под распахнутым воротом рубахи, обязательный толстый свитер грубой прибалтийской вязки, сумка KLM… И едва ли не единственные на всю компанию джинсы. И прекрасный торс не спортсмена даже, а просто огромного, мощного от природы мужика. И умение любой разговор вывести из серьезного пространства напряженной мысли на поле изящной болтовни.

И страсть, неутолимая страсть в каждом слове и каждом жесте…

К. и Л. совпали.

* * *

Он был младше ее на тридцать шесть лет.

Чем К. занимался профессионально, Л. за все время так и не смогла понять. Вдруг за его подписью вышла целая полоса в «Литературке», острая и бездоказательная, обозначившая словами то, что уже носилось в воздухе. Все принялись обсуждать публикацию и поздравлять автора, а он, принимая поздравления, вручал каждому экземпляр «Огонька», в котором опубликовали интервью с ним. Интервьюер называл К. молодым ученым, но само интервью вызывало большие сомнения в учености их обоих…

Вскоре К. был представлен в каком-то нудном теледиспуте как литературовед и профессор. С коллегой из Бостона он говорил на свободном английском и в два счета разгромил американца, робко тосковавшего по свободе творчества.

Он снял домик на берегу пруда, жил там один и появлялся только у Л., зато к нему в домик шло паломничество одиноких женщин гуманитарного склада. Иногда интеллектуальная беседа длилась меньше часа, после чего сменялась общением сугубо лирическим, в ходе которого туго свернутое белье гостья на время прятала под сложенной в стопочку верхней одеждой… А еще через полтора-два часа дама робко протискивалась из двери веранды наружу и припускалась едва ли не бегом в обход пруда, в сторону знаменитого поселка Малая Правка… Если бы какой-нибудь наблюдатель еженощно следил за упомянутой верандой, он обязательно зафиксировал бы и несколько случаев, когда дамские визиты были нанесены вдвоем.

Л. поначалу бегала в маленький дом у пруда на общих основаниях, что было противно ее натуре – во все времена она была среди тех, кто не ждал очереди. Правда, возраст давал ей некоторое преимущество перед прочими посетительницами маленького дома – с самого начала ей было точно известно, что К. интересуется женщинами только после их сорока.

* * *

Теперь она обычно вызывала такси на половину первого или час ночи. Отбегалась…

Опираясь на палку, Л. из последних сил взбиралась на крыльцо, вступала во тьму, ежесекундно боясь снова споткнуться…

Он ждал ее, стоя в дверях единственной в доме комнаты, но не помогал…

Она минут пятнадцать стояла неподвижно, глаза привыкали к темноте. Потом она садилась на стул, уже вытащенный им в центр пространства.

Тьма плыла вокруг, слоистая фиолетовая тьма…

Тьма изливалась из нее…

* * *

Собственно, ей уже было около девяноста лет, так что смерть проще всего было признать естественной.

Да и то сказать: что может быть естественней смерти?

Вера, Надежда, Любовь и матерь их Софья

а также ряд других вопросов XVIII съезду

Тогда, в парижской прокуренной кофейне, все началось.

Вернее, все кончилось.

Она умела слушать и, следует отдать должное, в эти часы была необыкновенно привлекательна той привлекательностью, которая присуща чувственным женщинам, легко и с радостью отдающимся страсти. В этом и был ее секрет: она умела слушать, просто слушать, не отводя глаз, в которых всегда горел понятный мужчинам огонек. Наследственное актерство.

А он, тоже настоящий артист в своем роде, загорался от собственных слов. И уже никто не замечал его клоунских рыжих волос, не покрывавших огромного черепа, тугих простонародных скул, маленьких, постоянно прищуренных, желтых, как у кошки, глаз… Он и любил кошек, к прочим живым существам был равнодушен и даже жесток, как всякий охотник. Под самый конец, в имении, не спускал с колен приблудную мурку, а в соловья, мешавшего заснуть, кидал камнями из последних сил.

Да, в Париже все кончилось. И кончиться иначе не могло.

«Будьте моей женой», – написал он мне когда-то, полвека назад. У наших отношений уже была история, начавшаяся с его вялых ухаживаний за Аполлинарией, – получил отказ и будто не заметил его, а рядом оказалась я… Слова «любовь» не существовало в его русском лексиконе, не случайно ведь своей француженке он писал по-английски.

И уже никто не замечал его клоунских рыжих волос. Впрочем, и я была не лучше, ответила ему достойно: «Ну, женой, так женой»… И поехала в тот ледяной край, где прошли лучшие месяцы нашей жизни. Он даже прислугу мне нанял, местную крестьянскую девчонку, был любезен с маменькой, приехавшей со мною вместе, сто рублей дал на врача, когда я начала болеть, хотя вообще, по привычке к постоянному безденежью, бывал прижимист… Охотился, объедался сметаной – кот, кот! – и растолстел… Медовый месяц.

Но – Болезнь. Тогда и начались мигрени, сердце колотилось так, что мне казалось – все слышат его удары… И женские недомогания стали приходить болезненно и беспорядочно. И шея стала оседать, расплываться, как догорающая свеча. И главное, самое заметное – глаза.

Зачем же я обманываю себя?! Не в ней, не в дамочке была причина и не в нем, а во мне. Болезнь.

Вчера мне исполнилось семьдесят лет.

И я снова подхожу к зеркалу и вижу эту печать. Это проклятие, сказала бы я, если б верила в проклятия. Глаза… Глаза! Это не мои глаза, это глаза Миноги – он придумал мне такое прозвище. Жалости в нем никогда не было.

Во многих своих вкусах и представлениях, едва ли не во всем, кроме единственно важного дела, он был, я это почти сразу поняла, совершенно зауряден, если не сказать пошл. Выглядел вполне своим на европейской улице, в венской кофейне, берлинской пивной, недорогой цюрихской столовой – обычный мелкий буржуа в поношенном, но вполне приличном костюме, при хорошем галстуке, туго повязанном вокруг крахмального воротничка. Приходил раньше всех, брал со стойки Le Figaro, защемленную в палке-держалке, листал, не замечая оседающей пивной пены. Понемногу сходилась компания, буфетчик привычно сдвигал столы, а он сразу становился главным, хотя никто его не выбирал. И тут же переводил разговор в спор…

Его бюргерский вид вполне соответствовал его мещанским вкусам и представлениям. Когда-то, еще лет за двадцать до того, как я ушла с головой в методику создания новых людей, в домашнем разговоре мельком посвятила его в один из своих – да, признаю, резких, но ведь целесообразных! – замыслов: все, что не идет на пользу делу, должно быть исключено из учебных занятий, удалено из библиотек. Сказки, выдумки, всяческие фантазии, илиады и коньки-горбунки не нужны и, следовательно, вредны нашему воспитанию народа… Он посмотрел на меня с ужасом, как посмотрел бы его отец, если бы ему предложили в подчиненных гимназиях отменить Закон Божий. «Это уж слишком, – робко возразил он, в его возражениях всегда была некоторая робость передо мною, он знал, что я легко нахожу слабые места в его вечной полемике обо всем и со всеми. – Сказки бывают весьма… э-э… поучительны. Вот даже у Пушкина… о попе… как раз нам на руку в уничтожении поповщины… Как там… От третьего щелчка прыгнул поп до потолка… Именно до потолка! Или даже так: от допроса в вечека прыгал поп до потолка. А? Недурно?..» И расхохотался так, как умел только он, – по-детски.

Да, он был привержен традиции, и не только в быту, но и в искусстве, плакал от шопеновских пассажей и считал Репина гением, новое же искусство, как и новую жизнь, не понимал. Язвительная Александра над ним подшучивала, он же от ее разговоров о стакане воды брезгливо морщился… И как простой мужик хочет наследника и работника в семью, так и он, не задумываясь о природе этого желания, жаждал детей.

Но уберегли бы дети нас от его отдаления и, в конце концов, от этой постыдной, известной всем в нашем кругу связи? Вряд ли. Ведь не помешали же им ее шестеро…

Но Болезнь, моя Болезнь! Вот все же главная причина всему. В конце концов, если бы детей не было по нашему обоюдному согласию, он не чувствовал бы себя бессильным перед обстоятельствами, обстоятельством же была Болезнь, а сдаваться обстоятельствам он не умел – и отверг сам источник этих обстоятельств – меня. Мои глаза.

Минога. Товарищ. Помощница. Партнер в дискуссии.

И – не больше.

А вокруг кипели страсти. Passion, черт бы их взял! Его друзья искали и находили приключения. Нижегородский босяк жил со снохой по деревенскому обычаю. Теоретик всеобщего счастья женился по третьему разу. Неудачливый драматург и начальник искусств собирал гарем секретарш… Мы же все дискутировали, и понемногу из жены я превратилась в одного из участников вечной дискуссии, и прочие участники принялись на меня покрикивать.

Меня трудно упрекнуть в симпатиях к церковному мракобесию. А он… Сколько он прошений и жалоб написал, добиваясь разрешения на брак, как покорно стоял под венцом… Потом, в избе, гости – все наши, просвещенная и серьезная молодежь – пели, как заведено у русских людей, хоть уши затыкай, и вся деревня заснуть не могла… Мне стыдно в этом признаваться даже себе, но иногда мне кажется – потому и выродился наш союз, что он, суеверно боясь церкви, восстал против нее и разрушил то, чего боялся. Так дикарь делает идола, а если охота не удается, колотит своего бога палкой… И вот нет церкви – и венчания словно не было – и семьи не стало. Осталась просто стареющая бездетная пара. И распутная дамочка была встречена вовремя. И моя Болезнь случилась как нельзя кстати.

Но вот еще то, о чем я и думать всегда боялась: только ли мое слабое здоровье и его одержимость делом лишили нас детей? И что я не могла от него зачать – только ли в моем устройстве была тому причина? А не в его ли болезни, куда более страшной, чем моя? Бродяжническая жизнь во всех европейских столицах могла иметь любые последствия. И будь у нас дети, не унаследовали бы они от него то, что назвать не решусь?..

Когда я узнала об их отношениях, сразу предложила ему свободу. Но он твердо отказался, настоял, чтобы мы приняли образ поведения современных, разумных людей, остались товарищами. Зачем я согласилась? Вернее всего – мне показалось, что я ему нужна для дела, для соратничества. Эта причина сразу остудила – так мне тогда казалось – мою обыкновенную женскую ревность, важнее дела не было ничего. Долгое время, годами я старалась не думать о нашем отвратительном, в сущности, положении.

В чем я поднаторела – в умении не думать.

Например, я никогда не думаю о ее смерти.

Она собиралась на родину, отдохнуть в парижском голубом воздухе, посидеть в кофейнях на Бульварах, побродить в лавках Bon Marche… Но он уговорил ее поехать на юг, к кавказским товарищам, которые должны были принять ее, как королеву. Доехала благополучно, а через месяц телеграмма: «…холера… кончилась 24 сентября. Назаров». Какой Назаров?! Почему? Там и холера в это время не ходила.

А вскоре за нею слег и он.

Могла бы я ее убить? Могла бы. В нашем кругу не было благоговения перед жизнью, почтительного страха своей и, тем более, чужой смерти. Среди товарищей, особенно эс-эр и выходцев из южных горных краев, встречались настоящие разбойники, которым зарезать человека не стоило ничего, и причины для этого особенной не требовалось. А уж если речь шла об интересах дела… Разве же не в интересах дела разрубить узел в частной жизни вождя? Разве у вождя может быть частная жизнь? Подруга, товарищ – да, даже обязательно, но эта… Да намекни только я!.. И всегда нашлось бы кому поручить. Немного порошка в кислое местное вино – вот и все. Странная какая-то холера. Назаров… Нет уж, вряд ли Назаров был исполнителем, скорей какой-нибудь «швили», как их там…

А мог ли он ее убить? Мог и он. Сколько ж можно терпеть двусмысленность! Разве не в интересах дела разрубить узел в частной жизни вождя? Разве у вождя может быть частная жизнь? Ну и так далее, все те же соображения… Ему даже и приказывать не пришлось бы, только бровью шевельнуть… А уж там Сергей все устроил бы… Ах, странная холера!

И сам Сергей мог бы. И Николай. И Григорий. И любой из них – только телеграфировал бы этому же Назарову шифром…

Или не Назарову.

Многим не нравилась наша жизнь.

Кроме нас.

Мы привыкли, и в наших вечерах втроем был совершенно не свойственный существованию в прочее время уют, и покой, и счастье, как ни странно это казалось бы посторонним.

Все же не во всем он был филистер. Оказался способным к чувству и пренебрег ради него всеми своими обывательскими правилами.

Все чаще мне хочется обратиться к Кому-то, Кого даже не знаю, как называть, гимназические уроки забылись, а на Бестужевских… Я, например, со времен курсов более всего запомнила унижение, которое испытывала от того, что учусь на казенный счет. Да так и не смогла простить этому ненавистному государству его благодеяний. И вот теперь сама хочу попросить о снисхождении, но Кого?!

А ведь когда он умирал в имении и я заставляла себя верить, что этот ссохшийся паралитик с выражением исключительно одного страдания в глазах есть мой неутомимый и никому никогда не уступавший муж, я однажды все же вспомнила это обращение.

Господь Вседержитель.

Но произнести не смогла.

Будто и меня парализовало, будто губы мои замкнул тяжелый замок, будто глотка высохла и не может издать ни единого звука.

Господь Вседержитель.

Вот писать могу, а произнести – нет.

Не верила тогда, не верю сейчас и никогда не поверю тифлисскому грабителю, будто он сам велел дать ему яду. Одно из двух – либо он еще был непреклонен и тверд, как всегда, и, следовательно, не мог сделать такого распоряжения; либо он уже был не в себе и не мог сделать вообще никакого распоряжения из-за бессилия. А сколько разговоров было вокруг этого яду! Все шептались, кончая последней поломойкой. Чтобы привыкли к мысли – больной просит смерти, не может выносить свое отчаянное положение… И наконец яду действительно дали. То ли сестра милосердия по указанию изверга, то ли сам убийца – ему не привыкать, у себя в горах десятками убивал.

Но вот что мучает меня, чем дальше, тем сильнее: а уж не я ли дала…

Не помню.

Совершенно не помню.

Как говорили с мерзавцем об этом – помню. Как он непозволительный тон со мной взял. Как я побежала к мужу и пожаловалась на распоясавшегося хама. И тут же последний апоплексический удар, который почти добил умиравшего, – помню.

Все помню.

А вот отравила ли его я или тот, в толстых усах, с низким лбом выродка – не помню.

Ведь могла же отравить? Могла. За все эти лживо мирные годы, за письма ее, которые он не трудился прятать, за Миногу.

Могла – значит, и отравила.

И осталась бесправной и беспомощной перед горским душегубом и хитрецом. Подлец для того и устроил все так безобразно, не по-человечески, чтобы в любое время мочь увидеть его мертвым, бессильным, неопасным, не способным защитить не только своих старых товарищей, которых башибузук принялся истреблять и вот всех уж, почитай, истребил, но и жену…

Однако же… Не потому ли негодяй этот со мною всегда был груб, что не считал меня – не безосновательно, вот ведь в чем дело! – настоящей женой. И, говоря «мы ему можем и другую вдову подобрать», знал, что и многие товарищи не возразят, не вступятся. Сергей – тот всегда поддерживает, когда меня шельмуют. И Лазарь бросается по любому поводу, как цепной пес.

Да они и есть псы, готовые вцепиться, натравленные хозяином. А он быстро осмелел. Как перекашивается, когда я обращаюсь к нему его старой звериной кличкой! Тот единственный, кого он боялся, теперь не страшен – под толстым стеклом. Вот и меня с радостью прикончил бы, чтобы не напоминала прежние времена.

Но на этот случай я все предусмотрела, не зря годами делала нелегальную работу. Эти записки еженедельно отсылаю через старых иностранных товарищей – еще не все лижут проклятые сапоги! – в С.А.С.Ш., в Нью-Ёорк. Там они попадают на хранение тоже к старым друзьям, еще со ссыльных времен – к Гурскому, Арбитману и Кацу. Как все американские евреи, эти трое одержимы идеями Льва, но личной дружбе преданы и этот мой дневник сохранят или уничтожат в случае опасности несвоевременного оглашения. Себе же я не оставляю ни копий, ни черновиков. А когда-нибудь придет время – когда никого из нас не останется…

К слову: второй день крутит, тянет низ живота. Поскольку я уже старуха, следует предположить, что это не прежние мои женские хвори, а нечто экстраординарное. Зачем я вчера съела конфету из той коробки! Иудин подарок. Ведь и Алексею он конфеты прислал… Ну да теперь уж поздно. И пусть.

Я слишком долго живу без него.

Иногда он называл меня Наденькой.

Хватит. Надежда умирает. Последней из нас троих.

Вчера вышло неловко – приехали гости, а я того гляди без сознания грянусь. Будто специально демонстрацию устроила перед съездом. Могли истолковать… И точно: все спешно и словно стыдясь разъехались.

Прислуга вызвала врачей. Скорая карета ехала три часа. Конечно, к нам, в юсуповскую усадьбу, неблизкий путь, но могли бы поспешить.

Я умираю.

Аппендицит, гнойник, а операцию не назначили.

Я умираю.

Вспомнила. Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Я умираю.

Всё.

Статья из энциклопедии Брокгауза – Ефрона (в современном правописании):

Базедова болезнь. – Этим именем называется заболевание, описанное впервые в 1840 г. Базедовым, имеющее следующие симптомы: сердцебиение, ускорение сердечной деятельности, усиленную пульсацию головных и шейных сосудов. Впоследствии к этим первоначальным симптомам заболевания присоединяется опухание щитовидной железы (зоб) и выпячивание глазных яблок (Ехорhtalmus). Причина заболевания лежит, по всем вероятиям, в паралитическом состоянии сосудодвигательных нервов головы и шеи, заложенных в шейном симпатическом сплетении. Болезнь эта встречается преимущественно у женщин, особенно в молодые годы, и имеет очень продолжительное течение (месяцы и даже годы). Часто базед. болезнь появляется внезапно, после ранения головы, сильного испуга или психического возбуждения. Лечение ограничивается, по преимуществу, укрепляющей диетой, железом, хинином, переменой климата, речными купаниями и применением гальванизации симпатического шейного сплетения.

Дачная местность, зимний пейзаж

В ранней молодости я дружил с музыкантами и художниками, а писателей не знал буквально ни одного. Не то что друзей, но и просто знакомых не было. Сторонился, словно предчувствовал будущее взаимное раздражение. А как ему не быть, если теперь все наоборот: кроме литературных людей, в иной месяц и словом ни с кем не перекинусь… Поначалу человек живет свободно, но с возрастом становится слаб, труслив и укрывается от мира в толпе себе подобных, а потому неприятных. Впрочем, и в те давние времена молодости мой выбор компании был, теперь можно признаться, подсознательно корыстным. Дружба с музыкантами давала доступ к захватившей меня еще в отрочестве джазовой музыке – она была полузапретной, американскими пластинками торговали из-под полы, нарываясь на срок, но у музыкантов всегда было что послушать. А уж на редкие концерты отечественных джазовых гениев только с помощью этих гениев и можно было прорваться. К тому же большая часть советских джазменов принадлежала к числу так называемых стиляг – щеголей, носивших западную, желательно американскую, одежду и вообще придерживавшихся американского стиля во всем. Изображать потенциального противника было интересно, поскольку немного рискованно…

Что касается художников, то склонность к общению с ними объяснялась еще более материальными причинами. Кроме искреннего восхищения их ловкостью в ручном труде, которым, пренебрегая духовной составляющей, я считал всякое пластическое искусство, мною руководили соображения прямой пользы: многие художники имели мастерские, частично – и весьма умело – превращенные в жилье, как правило, довольно просторное. Там можно было переночевать и даже пожить месяц-другой, стараясь не путаться у хозяина под ногами, там можно было перехватить чаю с бутербродом, а то и рюмку, туда приходили девушки, тянувшиеся к искусству, особенно к непризнанному… В нищей и бездомной молодости все это было существенно.

Теперь из них, звезд советского андеграунда, остались только несколько старых друзей, чьи телефоны записаны в памяти моего мобильного и уж пребудут там до тех пор, пока не настанет время стирать, один за другим – абонент навсегда недоступен, он находится вне досягаемости сети и останется там во веки веков. Аминь.

Среди тех, кому пока еще можно позвонить, есть живописец и график, признанный мэтр, едва ли не классик современного отечественного искусства, чьи работы очень прилично продаются и на родине, и даже в Европе. Поскольку сочинение это абсолютно документальное, назовем его, чтобы остался неузнанным, N.

Итак, N., многими считающийся порождением новых времен, мне хорошо знаком больше тридцати лет, и все тридцать он менялся непрерывно, каждую минуту становясь новым в полном соответствии с обновлением самого искусства. Когда-то с фотографической точностью переносил на холст все безобразие позднесоветского быта и именовался суровым реалистом, теперь, как положено, изображает нечто, требующее долгих пояснений, – концептуалист… Нет, не новые времена породили его, а он и подобные ему создали эти времена. Его товарищи по цеху и поколению, закостеневшие, упершиеся лбами в стену принципов и навыков, бедствовали, подвергались уничтожающим рецензиям новейшей критики после каждой выставки. В результате элементарно не хватало на жизнь… А N. постоянно и почти безоговорочно хвалили. Он и еще с десяток удачников его возраста крутились в галереях, ездили на биеннале (иногда за счет министерства, соответственно, эстетики), продавали работы, строили загородные дома со стеклянными мансардами, так что сразу было видно – не просто нувориш живет, а творец, маэстро…

Молодых-то таких было много, сотни. Они давали долгие интервью, непонятно объясняли смысл своих непонятных работ, дразнили власть непочтительностью и просто грубостью, из которых, собственно, эти работы и состояли… Но молодые на то и молодые, чтобы грубить и тем отвоевывать свое место. А N. и ему подобные были возраста вполне академического, и их пребывание среди бойких художественных тинейджеров вызывало презрительное удивление у не столь удачливых ровесников и, конечно, зависть, скрыть которую было невозможно, да завистники и не пытались.

Сказать по чести, я совершенно не интересовался тем, что в последние годы делает N. То есть мне было достаточно знать, что он далеко не бедствует, жизнью удовлетворен и вроде бы здоров в пределах, как говорят врачи, возрастных норм. В конце концов, это и есть дружба – то, что не зависит от профессиональных успехов и даже от общественного лица. Хоть бы он и негодяй был, а нет уз святее товарищества, как писал писатель Гоголь в своей чудовищной повести о сыноубийце.

Да я и сам оказался в числе немногих выживших в своей профессии. Издавали меня легко и безотказно, критика была не восторженная, но почтительная, читали… Ну читали вроде бы, а в подробности читательского отношения я не вникал. Большинство товарищей по, так сказать, перу выпало в осадок – а дружбе очень вредит, когда один в осадке, а другой вполне благополучен. Дружить, как это ни отвратительно звучит, можно только при более или менее равных доходах.

Так что время от времени наезжал я на дачу к N., садились мы на его сплошь стеклянной веранде, где иногда он писал маслом, выпивали в свое удовольствие – он гнал прекрасный самогон, чем очень гордился (и что не мешало пить и дорогие виски односолодовых сортов). Жил N. одиноко, как и подобает старому художнику. На стол подавал его не то приятель, не то слуга, который присаживался тут же, потом незаметно исчезал, когда разговор заходил о тайнах и, так сказать, божественной сущности творчества… Да.

А что именно делает сейчас N. как художник, я никогда не спрашивал. Просто не было интересно.

…В тот раз я приехал довольно поздно, еле продрался сквозь пробки. Оба мы были в плохом настроении. Я, из-за проклятых этих пробок недовольный миром больше обычного, и он, явно чем-то раздраженный, нервы натянуты, рот дергается, говорит отрывисто – того и гляди, сорвется в истерику…

За ужином почти не разговаривали. Приживала его не было почему-то, закусывали самостоятельно всякой сухомяткой из пластиковых плоских упаковок. Он торопливо выпил полстакана, налил еще, выпил с такой же жадностью…

– Что случилось? – не выдержал я. – Расскажи, а то ведь лопнешь…

И тут же пожалел о своем легкомысленном тоне.

Он молча сунул мне какой-то журнал, с первого взгляда распознаваемый как культурный глянец – фотографий и описаний дико дорогого барахла в таких журналах бывает поровну с как бы культурологическими и даже политологическими эссе. Журнал был открыт на разворотном тексте под заголовком «Время пустоты. N. и мошенничество как художественный прием». Некоторые, и на мой взгляд наиболее оскорбительные, слова были закрашены красным фломастером. Имя над публикацией стояло знакомое даже мне, совершенно далекому от актуального искусства: автором выступала дама, которую едва ли не первой стали называть культурологом. На мой взгляд, примечательна она была прежде всего своими гигантскими формами и только во вторую очередь страшноватой самоуверенностью – без которой, впрочем, не бывает, да и быть не может никакой художественной критики.

Как писали в древних романах, я погрузился в чтение.

Суть мною прочитанного можно изложить в нескольких фразах – если, конечно, излагающий не культуролог.

Уже много лет известный художник N., некогда скучный, но честный реалист, издевается над культурной общественностью, выдавая свои пустые, ничем не заполненные холсты за произведения в изобретенном им – и только им представленном – стиле «емпти-арт», от английского слова empty, пустота. Предполагается активное участие зрительского воображения в создании законченного художественного образа. Между тем никакого художественного образа возникнуть не может, поскольку экспонирование обычных пустых холстов есть лишь ловко придуманное шарлатанство, лишенное какого-либо концептуального наполнения… Что-то было написано вроде этого – если пропустить уличные ругательства и совершенно не известные мне слова из культурологического лексикона.

Больше всего меня поразила наглость фигуристой авторши – королева шарлатанства уличала в шарлатанстве одного из ее подданных…

Между тем, пока я читал, мой друг успел сделать многое.

Он повернул пустым, но, очевидно, уже загрунтованным холстом к себе подрамник на мольберте.

Надел клеенчатый фартук.

В несколько минут обозначил углем контуры будущего изображения – само собой разумеющегося: дачный пейзаж с неглубоким снегом и кривыми голыми ветками, увиденный сквозь рассеченное частым переплетом стекло веранды.

Как тоскливо на даче в начале зимы! Боже, как все тоскливо…

К тому времени, как я закончил читать пасквиль, он вовсю писал, роняя с кисти капли то белил, то испанской сажи. Уже проступало будущее изображение – он всегда работал быстро. Именно скучный, но добросовестный реализм.

Бутылка почти опустела, мое участие в опорожнении было незначительным – зачитался.

Все происходило в полной тишине, он так ничего и не ответил на мое предложение излить душу.

И тут я – со мною это бывает, как будто черт за язык дергает, – ляпнул еще одну бестактность.

– А почему бы тебе действительно не вернуться от своего пустотизма или как его – вот к такой нормальной живописи? Она, конечно, нахальная дура, но…

Это мое «но» не прозвучало бы, если б культуроложеские ругательства не были иллюстрированы. Но фотографии пустых выставочных залов с не менее пустыми полотнами на стенах меня, скажу прямо, убедили. Другое дело – кто меня просил вылезать со своей откровенностью?

Я убил бы за такую правду-матку, а N. сдержался.

– Подожди, я закончу, – сказал он. – А пока сходи за новой бутылкой. Там, в гараже, стеллажи…

Я нашел подходящую настроению бутылку, едва не обрушив полки его винного погреба, и принес ее на веранду. Он уже действительно закончил писать и убирал лишнее шпателем. Получалось вполне симпатично – холст вобрал и мое растерянное молчание, и его беззвучную истерику, и общее уныние буднего дня на даче, и даже кисловатый запах виски. Неплохой он живописец, подумал я, неплохой. Был.

Законченную работу он повернул лицом к стене, сам сел в плетеное кресло напротив меня. Вдруг зашел обычный пустой разговор – об окружающем повальном пьянстве, о нашем месте в этом общем деле, о сопутствующих и самостоятельных болезнях, об удручающих новостях из телевизора, о старости вообще и потере сил в частности… И о женщинах, конечно, поголовно глухих к шуму жизни.

Говорил он спокойно, только рот время от времени дергался, да рука дрожала – уж не из-за этого ли тремора изобрел он свой емпти-арт? Руки-то не нужны…

Минут через сорок он перебил сам себя.

– Пора, высохла, – сказал он, – приготовься.

Я не успел спросить, к чему мне надо приготовиться.

Он повернул подрамник холстом наружу.

Холст был пуст, только в том углу, который он записал последним и который еще не совсем высох, проступали тени мазков.

– Ты понял? – спросил он. – И ничего сделать нельзя. Я пробовал.

Я все понял, но не ответил.

…Когда я уезжал, он начинал третью бутылку. Пил он уже полулежа в кресле, при каждом глотке сползая с него.

Не следовало мне ехать – из выпитого литра с лишним граммов триста приходилось на меня.

Но я все понял и уже не мог ждать, пока виски выветрится.

Судьба, как известно, хранит пьяниц и сумасшедших. Я доехал без осложнений.

Почему я никогда не открываю авторские экземпляры, бессмысленно упрекал я себя всю дорогу, почему не прочел ту рецензию, о которой мне говорили нечто странное. Ведь я был неплохим беллетристом, думал я.

Слежавшаяся в стопке книжка захрустела и раскрылась.

Страницы развернулись веером.

Не жди меня, сосед

За последние годы подъезд наш неузнаваемо изменился. Перемены эти шли параллельно переменам в жизни вообще и в жилищных условиях населения в частности.

Одни, приехавши из города, допустим, Каменска Шахтинского, пожили годика три в съемной (так теперь все говорят) квартире, потом удачно прикупили двушку сразу за МКАД, потом еще поднялись и взяли в ипотеку трехкомнатную, в центре, точечная застройка, монолит, свободная планировка без отделки – ну и так далее… А другие, прежде спокойно и даже уютно жившие на 2-й Брестской в довоенном доме с деревянными перекрытиями, с пристроенным лифтом в стеклянном стакане и с доской для жэковских объявлений об отсутствии горячей воды – вдруг обнаружили себя в бомжатнике с устойчивым запахом на лестнице и со следами небольшого пожара – да еще и зарплату в институте стали платить редко…

В таких обстоятельствах прошли десять, а потом и пятнадцать лет, как вдруг все опять поменялось. Из свободной планировки в районе Патриарших каменск-шахтинский герой своего времени вынужденно перебрался в планировку неизменную – небольшой дом с тонкими колоннами в лондонском районе Белгрэвия. Там как-то спокойнее… А в нашем подъезде отчего-то возбудившаяся ДЭЗ сделала капитальный ремонт, поставила домофон, запах почти выветрился, население радикально сменилось. В лифте постоянно ездят черноглазые дети, вежливо здоровающиеся по-русски, их матери при встрече смотрят в землю, а отцы появляются под вечер – ставят свои дорогие машины багажниками к входу и, серьезно пожав руку соседу, молча едут в лифте до своего этажа.

Во всех квартирах совершен евроремонт, мусор работяги аккуратно вынесли.

Рабочие и хозяева говорят на одном языке – понемногу на него перешел и весь наш квартал.

* * *

За прежними владельцами в подъезде остаются только две квартиры – моя и соседняя. В моей я живу один – жена, вслед за кошкой и собакой, переселилась на дачу, и так оказалось лучше всем четверым. А в соседней живет старый, когда-то довольно известный художник, сильно, конечно, пьющий, не соломенный, а настоящий вдовец – с год назад тому отдал он раку жену и с тех пор принялся за пьянство уж совсем бескомпромиссно. Квартира его, которую он всегда использовал и как мастерскую, теперь завалена подрамниками, рамами и засохшими кистями наравне с бутылками и заплесневелой закуской – а раньше баланс все же был в пользу художественных предметов.

Мы иногда выпиваем вместе, но не часто. Во-первых, я не могу выдерживать его темп спринтера – три стакана без интервала – и финиш. А я стайер… Во-вторых, разговаривать с ним не о чем, интересуют его только сугубо профессиональные вещи – материалы для акварели и масла, выбор которых сделался огромен, а он никак не может к этому привыкнуть, радуется. Я давно заметил, что мастера, поддерживающие традицию, – что художники, что музыканты, что даже наш брат-ученый – в беседе не привлекательны, поскольку ничем всерьез, кроме своего ремесла, не интересуются. Вот экспериментаторы, авангардисты, деятели современного искусства и сенсационной науки – те всегда готовы поговорить о своих теориях и концепциях. При том, что, как говорит сосед, этюдика школьного не напишут. «Шарлатаны», твердо, без сомнения и робости объявляет он приговор перед третьим стаканом, «и квадрат их знаменитый – главное шарлатанство». Возмущаться этой его кощунственной темнотою, «воинствующим обскурантизмом», как припечатал один культуролог – пил, как приличный человек, а потом понес модную чушь, – было бессмысленно. Кощунник уже спал, а проснувшись, остался на своей позиции и опять не желал выслушивать возражения…

Так оно и шло к освобождению наших двух квартир путем естественного выбытия ответственных квартиросъемщиков. И к заселению их подступившими с нижних этажей южанами…

В общем, его жилье освободилось раньше.

* * *

Ночью я ничего не слышал – тяжек, когда одолевает бессонницу, алкогольный сон.

А утром я увидел жэковского хмурого слесаря, менявшего замок в соседской двери. За его мастерством без интереса наблюдал милиционер, что я определил по форменным брюкам, видным из-под гражданского модного плаща. Под мышкой милиционер, как принято среди милиционеров, держал тонкую пластиковую папку. Рядом с милиционером – точнее, полицейским, потому что это был, разумеется, уже полицейский, – стоял человек, которого я часто встречал во дворе, где он делал грубые замечания киргизам в ярких жилетах, сгребавшим мусор в специальную, жутко пахнувшую соляркой грузовую машину. Таким образом я понял, что вместе с полицейским пришел представитель власти дэзовского уровня.

За открытой дверью соседской квартиры было совершенно темно.

– Он успел скорую вызвать и дверь для них открыть, – сказал мне, не поздоровавшись, работник жилищно-коммунального хозяйства. – Вы с ним… ну, дружили, что ли?..

Оказывается, в дворницкой знали о наших грустных вечеринках.

– Не говорил он вам, родственники какие у него остались? А то мы квартиру на баланс примем, ремонт сделаем, а тут и они, через суд… И картины его кому отдать? Может, возьмете?

При словах о принятии квартиры на баланс глаза управдома мечтательно блеснули и тут же погасли, а полицейский чин вступил в беседу.

– Ты, Арнольд, не торопись по ходу, – сказал офицер, продолжая пристально наблюдать за слесарными работами. – А то квартиру на баланс, картины раздать… А может, они имеют материальную и культурную ценность? Может, за них наследники миллионы получат…

Он раскрыл папку и, сразу взяв суровый тон, тоже обратился ко мне:

– Вы тут зарегистрированы? Фамилия-имя-отчество…

Разговор у нас вышел короткий и бессодержательный. Подозревать меня в убийстве было никак невозможно: прежде чем увезти тело, врачи – или кто там был, в бесполезной «скорой», – оплошно, при свидетелях, внятно сказали о смертельном инфаркте. А кроме как с возможным убийцей, говорить со мной не имело смысла, поскольку даже беглый осмотр наверняка показал, что в последний раз покойник выпивал один… Так что все со мною просто. Вышел человек утром с целью пива выпить или на работу ехать – а вы еще работаете? здоровье позволяет? вот, Арнольд, поколение, и выпивают неподецки, и работают в таком пожилом возрасте – и видит, что сосед помер. Выпил полную бутылку без ста граммов и помер. Только и всего.

* * *

Мне совершенно расхотелось идти на службу – я служил вахтером в том институте, из которого десять лет назад ушел на пенсию замом директора. Доктор, между прочим, наук. Хорошо, что теперь этого никто уже не помнит, да и я сам не вполне…

Позвонил в дежурку, попросил, чтобы меня подменили на полсмены, потому что моя социальная карточка, оказывается, кончилась, и мне в собес надо. Это была даже не совсем ложь – карточка действительно кончилась, и мне следовало получить новую, уже вполне готовую, на что требовалось полчаса. После чего можно было зайти в чебуречную рядом с собесом и немного помянуть соседа. Кто ж его хоронить-то будет? Вот беда…

Помянуть в чебуречной я помянул – действительно, не сильно. Полсмены, которые оставались за мной, продремал рядом с автоматическим турникетом – институт все площади сдавал в аренду под офисы. Дремал, разложив для виду бдительности перед собою журнал кроссвордов… А освободившись, успел в винный до запретного часа, взял бутылку недорогой, но проверенной водки, к кассе подошел еще и с сосисками в целлофане, и с нарезанным батоном – помидор с огурцом у меня дома были.

Ну и помянул уже как следует, оставив сотку на утро – мало ли что. Потом проверил, выключен ли газ под кипятком от сосисок, а сами две оставшихся молочных прямо теплыми засунул в холодильник – на утро же…

И лег спать.

* * *

Проснулся я, как бывает после выпитого, совершенно не понимая, пять вечера или утра показывают мои старые, еще советские светящиеся часы. Вставши, я пошел на кухню, там, не задумываясь, допил заначку и остался сидеть на табуретке неподвижно – курить я давно бросил из-за дороговизны этого занятия, не столь жизненно необходимого, как выпивка. Вот теперь выпил и сижу, как дурак, без дела.

Тут-то и услышал я за стеною шум, стуки и вроде бы человеческую громкую речь…

Стена, насколько я мог понять, была общая со стеной кухни, еще сутки назад принадлежавшей моему соседу, а теперь неизвестно кому.

Шум сделался громче, что-то грохнуло, кто-то вскрикнул, как будто от боли…

Время было ночное – я наконец сообразил, что сейчас пять утра, а не вечера.

Сочетание обстоятельств и алкогольная эйфория заставили меня взять из мойки с потемневшими ложками и криво согнутыми вилками молоток для отбивания мяса. На черта он там лежал? Никакого мяса на этой кухне не отбивали уже не знаю сколько лет.

Видно, для того и лежал – чтобы я взял его и вышел прямо в трусах на лестничную площадку.

Дверь в квартиру мертвого соседа была открыта настежь. Из темноты, густо стоявшей за пустым дверным проемом, раздавались грохот и невнятные крики.

* * *

Тут я отвлекусь на короткое примечание к моему безумному рассказу.

Квартир наших было, как сказано, на площадке всего две, как и вообще в нашем подъезде – по две на этаже. Этаж наш был последний, шестой, чем и объясняется то, что мы не последовали давным-давно за бабками, склочными ветераншами войны и труда, некогда населявшими подъезд и как-то незаметно куда-то исчезнувшими. А квартиры под чердаком – ко мне однажды голубь зашел с чердака через дырку в потолке, я чуть умом не двинулся, решил, что глюки начались, – такие квартиры не нужны ни молчаливым владельцам дорогих машин, ни их женам, не поднимающим глаза на чужих мужчин, ни их черноглазым вежливым детям.

Вот мы с соседом тут и жили, а теперь вот я живу и стою в трусах с железным молотком на пустой и холодной лестничной площадке, слушая, как в квартире покойника бесчинствуют призраки.

* * *

Переступив порог темноты, я привычно протянул левую руку и щелкнул выключателем – у нас планировка была одинаковая.

В прихожей было пусто и сверхъестественно пыльно – впрочем, как всегда.

Необычное было вот что: посередине этой свалки пустых старых рам и подрамников, повернутых холстами к стене, валялась рама, вдребезги разбитая. Еще позавчера ее не было, я мог ручаться. А теперь она лежала, растерзанная в щепки, словно ее топтали крепкими ногами…

Между тем из глубины квартиры опять донеслись крики и грохот – будто там в скандале опрокидывали и ломали мебель. Слышался мужской голос, и вроде бы даже можно было разобрать матерные слова.

Обойдя руины рамы, я двинулся по коридору в глубь покойницкого жилья.

При этом я подумал, что надо бы еще где-нибудь включить свет, а расположение выключателей в комнатах я знаю не так наверняка, как в прихожей, потому что за пятьдесят лет существования дома даже мы с соседом, безответственные квартиросъемщики, сделали пару ремонтов… Едва я это подумал, как свет везде вспыхнул сам собой.

Одновременно прекратились крик и грохот.

Я стоял посреди пустой, ярко освещенной запущенной квартиры в трусах и с бессмысленным молотком в руке.

Вокруг, заполняя всю большую комнату, валялись обломки мебели – включая надвое расколотый нечеловеческой силой венец старого резного буфета и, вперемешку со спинками стульев, разодранные в труху рамы и треснувший подрамник. Тренога мольберта, разъятая на планки и шарниры, валялась посередине.

Что сразу, несмотря на полную потерю способности думать, показалось мне странным – это абсолютное отсутствие среди обломков готовых или хотя бы незаконченных картин и этюдов. Сильно смотрелись бы изрезанные холсты, изломанные струпья мазков… Но нет – только неиспользованные материалы, кисти, тюбики краски…

Тут свет погас.

Одновременно хлопнула входная дверь и сделалось странно душно – будто закрывшаяся дверь перекрыла воздух.

* * *

Наугад, натыкаясь на деревянный лом и пару раз упав, я вернулся в прихожую, нащупал выключатель – и увидел наглухо закрытую входную дверь, обитую рваной клеенкой. К счастью, поставленный жэковским умельцем казенный замок был самым дешевым и, соответственно, примитивным: я просто отодвинул защелку и вышел на свободу лестничной площадки.

Совершенно пустой и очень холодной – особенно для человека в одних трусах.

Дверь позади меня снова захлопнулась.

Я обернулся – печать ДЭЗа на длинной узкой бумажке легла на то же место, где ее оставил жэковский человек, будто никогда с этого места не удалялась.

* * *

Интересно, кто на моем месте поступил бы по-другому? Если бы вообще опомнился от такого нервного потрясения…

А я опомнился.

Прежде всего с самого раннего утра дозвонился нашему начальнику службы безопасности – так грозно у нас называлась охрана – и договорился, что на днях заеду, оформлю задним числом отпуск. Вообще-то отпуск мне полагался, у меня его накопилось полтора месяца, но в принципе мог начальник и закапризничать – так, без заявления хотя бы за неделю, в отпуск не уходят, тем более надолго. Однако начальник наш был хороший мужик. Отставной, понятное дело, известно кто, но добрейший человек… В общем, договорились.

Потом сходил в магазин и в счет будущих отпускных вышел из бюджета – много чего купил вредного вообще и особенно в моем возрасте. Грудинки копченой, например. Ну и, конечно, пару бутылок самой лучшей, она же самая дорогая, водки.

О, будь она проклята!..

Сел перед телевизором, поужинал, за ужином выпил примерно треть того, что купил, и остановился. Не поверите – желания продолжать не было.

По телевизору показывали дурные новости. Вопреки обыкновению, я не пришел от этого в бешенство, а, наоборот, смотрел с интересом, стараясь вникнуть.

Потому что стоило отвлечься от телевизора, как всплывали одна за другой картинки минувшей ночи, и появлялась твердая уверенность в приходе «белочки» – я знал от приятелей, что она начинается не во время запоя, а именно в такие перерывы, когда выпиваешь умеренно или совсем не пьешь. Ночные приключения в соседской квартире как нельзя лучше соответствовали моим представлениям о симптомах белой горячки. Не обязательно же видеть мышей или маленьких человечков, можно обойтись и следами невидимки-разрушителя…

* * *

Тут я заметил, что, несмотря на вопли телевизора, думаю о вчерашнем, совершенно потеряв интерес к текущим событиям из жизни шалав и мошенников.

И как только я это заметил, вчерашнее вернулось: за кухонной стеной раздался мерный стук, будто в смежной кухне кто-то забивал гвозди, один за другим.

Допустим, сколачивал гроб.

На этот раз я не стал брать с собой молоток для отбивания мяса – я был трезв достаточно, чтобы отказаться от дуэли на молотках с призраком. Кроме того, в отличие от предыдущей экспедиции на тот свет, в нынешнюю я отправился вполне одетым – в домашних кроссовках с примятыми задниками, в старых джинсах еще польского производства и охранной форменной куртке на голое тело.

Дверь в квартиру покойного соседа была закрыта и опечатана, будто никто ее и не трогал.

Все же безумие вполне присутствовало в моих поступках, хотя я был одет и без кухонной утвари в качестве оружия. Паранойя проявилась вот как: ни на одну минуту не задумавшись, я содрал бумажку с неразборчивым оттиском какого-то штампа, толкнул дверь, которая легко подалась, вошел в прихожую и, уже привычно протянув руку в сторону, щелкнул выключателем.

Светильник, с которого, очевидно, стерли полувековую пыль, засиял.

В прихожей было не только идеально чисто – здесь не было никаких лишних вещей. Бархатная, потертая, но вполне исправная банкетка, высокое, до потолка, зеленоватое зеркало в темной резной раме, рогатая вешалка с одиноким старым пальто – и все. Даже представить себе изломанную в щепки раму валявшейся посреди этого порядка было невозможно.

И во всей квартире стояла совершенная тишина.

И повсюду сияли люстры, светильники, бра – в коридоре и комнатах.

И по стенам сплошь, как и полагается в обители живописца, висели картины.

А посреди большой комнаты, в которой у покойника была мастерская, стоял совершенно исправный мольберт с незаконченным городским пейзажем на подрамнике.

* * *

От тишины по спине моей поползли мурашки – пожалуй, это безмолвие было хуже дьявольских стуков и криков. В тишине, не нарушаемой даже скрипом щелястого паркета, беззвучно качавшегося под ногами, я вернулся в прихожую.

И нисколько не удивился, посмотрев в зеркало: в толстом стекле моего отражения не оказалось. Собственно, тут и не было ничего удивительного.

Входная дверь была открытой, какой я ее оставил. Я выглянул – по лестнице, к промежуточной ее площадке, к лифту, спускался человек в пальто. Я обернулся к вешалке – все ее рога были свободны.

В эту секунду у меня, видимо, подскочило давление – в глазах потемнело, и я аккуратно сполз по стене рядом с соседской дверью.

* * *

Жизнь моя наладилась – в том смысле, в котором только и может наладиться жизнь: все, что в ней происходило, было ожидаемым, рутинным.

Я уволился с работы, предварительно подсчитав, что и одной моей пенсии хватит на существование скромное, но вполне для меня достаточное. Разве что выпивку придется немного ограничить, раза в полтора уменьшить. Во всяком случае, акцент надо было перенести с забегаловок на магазины. Так оно и хорошо: если не по медицинским соображениям, то хотя бы по экономическим это давно следовало сделать.

Уволившись, я довольно быстро изменил свой режим – стал спать до десяти-одиннадцати утра, к чему прежде был решительно не способен, я «жаворонок». Но теперь, поскольку засыпал я не раньше двух-трех ночи – да и то не засыпал, а только ложился в постель, в которой ворочался до позднего рассвета, – я начал добирать сон утренними часами до необходимого даже мне, мучающемуся бессонницей с молодости, минимума.

Днем бесцельно и бессмысленно бродил по городу, позволяя себе время от времени чебурек с рюмкой – при этом нервничал, потому что такая расточительность могла вернуть меня на службу ради заработка, а на службу я не хотел, да и не мог – безумные ночи не оставляли сил.

А ночи были безумными, одна за другой, без исключения.

Однажды я обнаружил в большой комнате тело юноши в какой-то древней одежде. Он лежал на полу, неловко подвернув ногу – мертвецы часто лежат в неловких позах. В виске убитого зияла кровавая дыра… В комнате стоял сладковатый запах трупа. Я вылетел из квартиры, отдышался – и, вспомнив Третьяковку, довольно решительно вернулся на место преступления. Нужно ли говорить, что тела там уже не было?

В другой раз я провел благодаря обитателям соседской квартиры прекрасную музыкальную ночь. Вначале, как заведено, две гитары за стеной жалобно заныли, но потом музыка превратилась в мою любимую смесь фламенко и джазовой гитары, от которой выступают нестыдные слезы и теснит грудь. Я толкнул входную дверь в приют томящейся души художника, но чертова дверь оказалась заперта самым реалистическим образом. Между тем музыка становилась все громче, все отчетливей в ней слышались испанские рыдания и проклятия – и вдруг кончилась, оборвалась на отчаянной ноте – и послышались аплодисменты, свист, крики «браво!»…

* * *

Если не ошибаюсь, седьмая ночь прошла без каких-либо событий, за стенкой моей кухни оставалось тихо до самого утра. Причем тишина не была леденящей душу, какой бывает тишина, например, в главном эпизоде фильма ужасов, когда саспенс делается почти невыносимым, – нет, тишина стояла уютная, тихая.

И вот часов в шесть утра я не выдержал, решил заглянуть к мертвому соседу, узнать все же, не случилось ли чего… Все было спокойно, и серый рассвет тихо наполнял соседскую кухню. Посреди нее на табуретке стоял небольшой эмалированный таз, в тазу помещалась человеческая голова, в которой я мгновенно узнал вечно растрепанную, подпертую большой бородой, будто бы высокомерно закинутую назад, голову неугомонного соседа.

– А в цирке, когда ассистентка фокусника вся помещается в такой же величины ящик, как эта табуретка, ты не удивляешься? – заговорил сосед хрипловато, как обычно говорят пьющие люди, да еще после долгого молчания. – Вот я сейчас встану, табуретку эту фальшивую разложу на детали, покажу тебе, как я весь скрючился, и все зеркала, в которых меня спрятали, покажу…

– Ты что, теперь цирком занялся? – неуверенно спросил я. В глубине души я, конечно, был уверен, что все эти ночи мне снился один бесконечный сон, свидетельствующий о моей психической болезни. И сейчас, конечно, я считал, что соседская голова мне снится.

– А ты знаешь, что из всех искусств для нас важнейшим является кино, не считая цирка? – строго спросила живая голова. – Ну, к нам попадешь, узнаешь от самого…

Как я вернулся в свою квартиру, не помню.

В последующие ночи таких ужасов мне уже не показывали.

Только однажды ко мне обратился довольно халтурно написанный автопортрет покойника.

Возвращаясь из ночного магазина, я зашел в опечатанную квартиру, привлеченный неясным и негромким шумом – будто кто-то читал вслух по написанному или по книге. Войдя, я сразу увидал холст на подрамнике, которого вчера в прихожей не было. Картина стояла на полу, лицом к стене. Я повернул ее изображением к зрителю и увидел портрет художника в юности – в такой давней юности, что и опознать его можно было только по лохматой голове и гордо выдающейся вперед бороде.

– Знаешь, что тебя портит? – спросил портрет, продолжая, видимо, ту речь, начало которой я слышал на лестничной площадке. – Начитанность, вот что. Ты же, вместо того чтобы по-людски, по-соседски посидеть с человеком, поговорить…

Тут он, видимо, поймал взглядом мое движение, свидетельствующее о том, что я собрался его перебить, и хрипло заорал:

– И что с того, что мертвый?! И с мертвыми говорить надо, мертвые тоже люди! Да тебе что мертвые, что живые – ты не видишь никого, не слышишь… И всему объяснения знаешь. Ну скажи, Булгакова вспомнил? А как же. Гоголя? Конечно. Даже и Джойса, интеллигент хренов, сюда же приплел… И ведь приличный человек, ученый, а начитался за жизнь беллетристики в журналах, крыша и поехала… Тьфу!

Он вполне материалистически плюнул в мою сторону, после чего краски пошли струпьями, как бывает с плохими красками даже на нестарых холстах, и осыпались почти полностью. Безо всякой причины перекосился подрамник, и от него отвалилась планка. Тут же в еще отчасти сохранившемся центре изображения появилась дыра. Хриплое бормотание возобновилось, но стало совершенно неразборчивым…

* * *

Понимая, что портрет совершенно прав, я наутро приступил к борьбе с болезнью.

Для начала я перечитал все, о чем говорил мертвец. Прислушался к себе – нет, ничего страшного и необъяснимого, обычная литература, ну пусть хорошая.

После этого я попытался попасть в соседнюю квартиру днем. Из затеи этой ничего не вышло.

И тогда я просто все забыл. Ну, почти забыл.

* * *

То есть я вернулся на работу. Нельзя сказать, что там ждали, но место среди пузатых злобных стариков и костлявых тридцатилетних хамов нашлось сразу, а черная униформа у меня сохранилась – не успел сдать. Жизнь сразу установилась однообразная, размеренная сменами. Сон не наладился, алкогольная бессонница излечивается только вместе с алкоголизмом, то есть никогда. Но шум за кухонной стеной утих, и причин по ночам захаживать к покойному соседу больше не было.

Тем более что жизнь шла своим чередом, и у соседской двери стали накапливаться мешки цемента, пластиковые упаковки шпаклевок и прочей строительной дряни, из чего следовало, что ушлый домоправитель квартиру «на баланс» принял и уже вот-вот начнет евроремонт.

Так прошла еще неделя, и однажды я вдруг как-то понял – именно не подсчитал, и не вспомнил, и не почувствовал даже, а именно понял, что завтра будет сорок дней, как помер сосед-то мой.

* * *

Едва я это понял – а дело было поздно вечером, я ужинал обыкновенным образом, – как за стеною раздался не то чтобы стук, но и не шорох, а так, вроде бы шаги человека в домашних тапочках, шарканье.

Дверь была распахнута, и он стоял на пороге, точно вписываясь в дверной проем.

Не знаю, как я догадался поздравить.

– С сорокадневием тебя, сосед, – как букет, я поднес ему непочатую бутылку, к случаю нашедшуюся в запасах. Это позволило мне избежать объятий или рукопожатия. И он ответил соответствующе – молча поклонился и, словно помогая загнать машину в ворота, двумя руками поманил меня, пригласил войти.

В квартире повсюду были включены все светильники. В большой комнате был наведен порядок – подрамники с холстами и без стояли на полу вдоль стен. А посреди, не совсем к месту, стояли принесенный из кухни стол и две кухонные же табуретки. Стол был накрыт для обычного нашего ужина: колбаса-сыр-хлеб, точно такая бутылка водки, как принесенная мною, две разные вилки – одна серебряная с полустертой монограммой, другая из нержавейки, явно общепитовская, – и две стопки, одна граненая, старая, если не старинная, другая тонкая, с золоченым ободком, советских времен.

Мы сели, он молча налил себе из своей бутылки, я себе – из своей.

– Не чокаясь, – напомнил он, я кивнул, выпили.

Он закурил, как и прежде, дешевую и крепкую сигарету, запылавшую, правда, сильнее обычного – словно пустая бумажная трубочка, хотя табак из нее не высыпался. Я тоже не стал закусывать.

– Ну что, старик, – он любил это архаическое обращение, – освоился здесь? Молодец, что не стал по врачам бегать и спрашивать, как очнуться от бреда…

– Чего ж по ним бегать, – я пожал плечами, – если они с твоим портретом не говорили, а я говорил. И слова твои помню…

– Позорная халтура, – перебил он, – но что ж делать, если эта мазня разговаривает, а другие, приличные работы молчат, будто немые… Картине не прикажешь.

Выпили по второй, он прикусил ломоть поддельной любительской, потащил из зубов ленточку синтетической оболочки… Мне, пожалуй, тоже не помешало бы что-нибудь съесть, но я снова воздержался и поймал его взгляд – он смотрел на мою руку, потянувшуюся было к пластиковому лотку с нарезкой и отдернувшуюся.

– Освоился, – повторил он уже с утвердительной интонацией. – Вот и давай практические вопросы решим… Смотри, как кидаем карты: ты переезжаешь сюда, – я было перебил его, но мертвец поднял предостерегающе руку и продолжал, – а твою квартиру мы продаем, и нам до второго пришествия, – тут он зачем-то посмотрел на часы, – хватит. Уйдешь из своей охраны, днем свои книжки дурацкие перечитывать будешь, я малевать понемногу снова стану… А ночью выпьем, посидим вот так, поговорим… Времени-то много освободится…

Я снова собрался ему возразить, но он опять не дал мне этого сделать.

– А дурак этот из домоуправления свои мешки скоро отсюда уберет, ты не волнуйся, – он снова налил себе, подержал свою бутылку над моей стопкой, но сдержался. – Я еще за год до того, как меня кондратий хватил, на тебя завещание написал, квартиру и все имущество. Так что нотариус со дня на день порадует этих ворюг…

То ли потому, что я не закусывал, то ли от нервного напряжения – вы хоть представляете, что такое выпивать с покойником?! – я уже сильно поплыл. Настолько сильно, что едва не согласился с адским планом. «Можно и наоборот, – подумал я, и уже то, что подумал об этом всерьез, доказывает, что я был не в своем уме. – Он ко мне переедет, а его квартиру чертову продадим… Нет, нельзя – жена будет против…»

– И картины все перетаскивать, – отверг и он мое невысказанное предложение. – Нет, давай уж ты ко мне. Все равно – не сейчас, так через месяц, а не через месяц, так через пару лет… Все равно ведь догонишь, а так хоть квартиру сохраним…

Его аргумент насчет квартиры доконал меня. Как-то я оказался не готов к такой практичности мертвецов по части недвижимости.

Одним движением смахнул я дьявольский банкет на пол, вскочил, опрокинув табуретку, и бросился в переднюю.

Дверь была по-прежнему открыта настежь.

Каким-то образом он оказался впереди меня, он уже стоял на лестничной площадке – все тот же, с растрепанными кудрями и высокомерно задранной большой бородой, в своей вечной, заляпанной красками джинсовой куртке на пару размеров больше нужного…

– Я остаюсь, сосед, – сказал я, – я остаюсь.

Теперь он уже был позади меня, в своей прихожей. Там было сверхъестественно светло, свет клубился и кипел.

– Смотри, – сказал он, – передумаешь, а поздно будет. Трехкомнатные в центре на дороге не валяются.

– Иди, сосед, – сказал я, – иди, а я пока остаюсь.

Свет в адской прихожей вскипел нестерпимо, сосед сделался невидим, дверь захлопнулась, и бумажка с печатью легла на свое место.

* * *

Завязать хотя бы на месяц, что ли, думал я по дороге на работу.

Книга в твердом переплете

Проживание оплачивала принимающая сторона, поскольку конференция происходила в то недолгое время, когда страна наша была симпатична всему цивилизованному миру и даже этим миром любима. Как обычно в этих чувствах, тут соединялись любопытство, удивление, тщеславие и корысть. Потом, как обычно же, любопытство удовлетворилось, удивление рассеялось в привычку, тщеславие померкло, а корысть достигла желаемых целей. И оказалось, что никто никого не любит за пределами вышеназванных составляющих, которые сделались очевидны… Впрочем, одним они были очевидны всегда, другим стали внятны по мере их проявления, а третьи продолжали упорствовать в идеалистических обольщениях – правда, идеализм этот оказался, как часто бывает с идеализмом, в хорошей цене.

Однако до всего этого было еще далеко, а пока активные творцы новой реальности танцевали карибские танцы в кооперативных ресторанах и ездили по международным конференциям «Карибские танцы как лицо нового русского идеализма» и «Международные конференции как лицо новых русских карибских танцев». И в тех и в других событиях наиболее важное участие принимали специалисты по восстановлению человеческого лица с еще оттепельным стажем, отставные физические академики, поэты, энергичные филологи, журналисты-международники в больших званиях и вообще партработники среднего и высшего звена, а также кандидаты экономических наук и другие дети избранной творческой интеллигенции, которые за отцов отвечали только в дачных ведомственных поселках, занимая там лучшие участки – ну не экспроприацию же было снова устраивать…

Затесался в эту компанию и Шорников Юрий Ильич, от рождения беспартийный, да и по пятому пункту того… вроде бы отчасти…

И этого оказалось достаточно, чтобы приехать в небольшую северную страну в составе русской группы участников конференции «Человеческое лицо как лицо нового русского человеческого лица» и поселиться в трехзвездной, как герой-летчик, гостинице мировой сети, проживание в которой и оплачивала принимающая сторона.

С утра она оплачивала завтрак в полуподвальном, но крахмально-мельхиоровом зале со столом самообслуживания, названным как раз в честь окружающей страны. За завтраком физический академик здоровался с каждым входящим по-английски «монинг, сэр». Назойливость академического приветствия оправдывало только полное незнакомство ученого с английским языком. Юрий Ильич вежливо кланялся, но садился самостоятельно, налегал на яйца пашот, жареные сосиски и бисквиты к кофе.

Позавтракав, интеллектуалы болтались в лобби, которое упрямо именовали вестибюлем, повесив на грудь бейджики со своими фамилиями и непривычным названием родины. Самые опытные обсуждали местную дороговизну и перспективы субботней поездки на оптовый рынок, пугливые новички напряженно прислушивались и разумно молчали. Потом приходил шикарный автобус с затемненными панорамными стеклами и кондиционированными сквозняками в салоне. Автобус вез всю компанию в университетский городок, где в полупустых аудиториях и происходила битва умов.

Битва эта, как в форме тематических панелей, так и пленарных заседаний, была невыносимо скучна. Синхронист переводил «ускорение» как «увеличение скорости», а докладчики рассказывали русским, среди которых были жители Капотни и других суровых мест, о скором расцвете свободной экономики и еще более свободной культуры. Капотненские, привыкшие за последние годы спокойно спать и даже писать диссертации под еженощную пистолетно-автоматную стрельбу, верили европейским коллегам на слово. Американцы улыбались, но их улыбкам все знали цену, даже наивные западные европейцы, не говоря уж об изощренных русских, еще заставших выездные райкомовские комиссии старых большевиков. Американцам не верил никто, и все оказались правы.

Потом был быстрый и поразительно невкусный обед, потом уже откровенно сонное продолжение дискуссии, выступление двадцать минут, ответы на вопросы пять. Но вопросов, как правило, не было, только один тайваньский китаец приставал ко всем.

В начале шестого автобус возвращался в гостиницу. Одни отправлялись бродить по ближним к отелю улицам, рутинно удивляясь чистоте священных европейских камней, другие просто дремали по номерам в ожидании дружеского ужина (оплачивает принимающая сторона), к которому выносили очередные две бутылки обобществленной для таких случаев водки «Русская демократическая» с винтом.

Время до ужина Юрий Ильич проводил в нравственных муках.

Дело в том, что номер в этой гостинице, как и во многих других по всему миру, был как бы специально устроен для мук русской интеллигенции. И не постоянное наличие горячей воды, и не свежие полотенца каждое утро, и даже не унизительно бесплатный шампунь, всегда не вовремя выпадающий из сумки, подвергали наибольшему испытанию духовную прочность граждан страны побежденного социализма. Нет.

Величайший соблазн заключался в Священном Писании.

Напомним: сегодняшний день от времени действия нашего рассказа отстоит не менее чем на двадцать пять, а то и тридцать лет. Отношения тогдашних начальников с религией и особенно с церковью были осторожными. На праздниках они еще не стояли со свечками в неловких руках и крестное знамение клали с натугой… Крестили многих по домам, особенно взрослых, которые тогда, будто прозрев разом, прямо толпами и крестились; крестные ходы допускались только внутри церковных оград, а в колокола звонить и вовсе запрещалось, чтобы население не беспокоить; крестик, хотя бы медный, купить было негде, и некоторые многосемейные батюшки, склонные к рукоделию, сами и крестики выколачивали, и даже образки нагрудные небольшие чеканили – для приработка, а где металл брали, это особый вопрос… Ну и, само собой, Святую Библию продавали в подсобке единственного такого на весь город книжного магазина по предъявлению ксивы не ниже секретаря райкома или доктора наук типа философских. Можно было еще купить у прохиндея карманную, в пластиковой обложке и на почти папиросной бумаге, изданную по-русски Библейским обществом, – но это, ввиду явной контрабандности товара, отдавало уже идеологией. На границе таможенная дама так и спрашивала одним словом: «Библиюпорнонаркотики везем?» Так что на внутреннем рынке такая Книга стоила четвертной – и еще надо было найти продавца.

Это – с одной стороны.

С другой – Европа и даже Америка были тогда еще почти христианскими. В некоторых школах перед началом занятий читали молитву ко Христу. Детям не запрещалось и крестики носить на груди. Ни в одной европейской столице не было и даже быть не могло никакого мэра, кроме христианина… Вот до чего доходила дикость, пока всех не победила политкорректность, всесильная, потому что верная, – что было сказано по слегка иному поводу.

Словом, как это от веку водилось в европейских гостиницах и даже сейчас кое-где не вывелось, в тумбочке рядом с гостиничной необъяснимо широкой кроватью лежала Библия. Русский перевод! То есть соответственно постояльцу – вот гостеприимство! Не карманного, но вполне удобного формата, помещающаяся в меньшее отделение сумки совершенно незаметно. В едва ли не шелком обтянутом твердом переплете с едва ли не золотым тиснением – Святая Библия.

Спросят – да, везу, подарили коллеги, я, между прочим, историк, кандидат, извините, наук, мне по работе надо иметь.

А не спросят – и будет дома Книга. В твердом переплете.

Но в первый вечер совать Книгу в сумку не стал.

Взял в постель, почитать перед сном.

Просто так.

Нельзя сказать, что раньше не читал.

Но и нельзя сказать, что читал.

Содержание, конечно, знал в общих чертах, но как-то так, из воздуха.

Открыл на середине – и только утром закрыл, когда уже было пора принимать душ к завтраку. В голове шумело, не то от давления, не то от непривычных мыслей. Пересказывать все, что Юрий Ильич передумал в ту ночь и продолжал думать утром, никакого времени не хватит, скажем только, что получалось «в сухом остатке», как любил говорить вышеупомянутый академик, будто Юрий Ильич Шорников страшный грешник, страшней не бывает, гореть ему в адском пламени, и пусть еще спасибо скажет, что не придумано для таких, как он, ничего пострашнее ада. Выходило, что все заповеди, сколько их ни есть, он нарушал злостно и постоянно. К примеру, ближних своих не то что не любил, как самого себя, но многих вообще терпеть не мог, да и себя тоже не больно жаловал.

Тут надобно сообщить для полноты картины, что полгода назад покрестился он в православную веру. Прежде ни к какой религии не принадлежал, будучи ребенком партийных родителей, а теперь стало как-то неудобно, вот он и пошел в православные. Все ж естественней, чем, например, в кришнаиты, зимой поражавшие публику синими голыми ногами из-под оранжевого облачения, или не дай Бог, в пятидесятники…

И в качестве начинающего верующего Юрий Ильич переживал прочитанное особенно глубоко. Он стоял под душем, не замечая текущей по его телу воды, не замечая текущего времени, не замечая ничего.

Результатом его размышлений стал вот какой поступок: он вышел из-под душа, вытерся и голый, как праотец наш Адам, пошел к постели, взял оставленную там Книгу и вернул ее в ящик прикроватной тумбочки. А на ни в чем не повинную сумку посмотрел с осуждением и даже отвращением.

День прошел незаметно. Шорников уже совершенно не слушал выступавших, мысленно выдвигая один за другим аргументы против категорического запрета «не укради» – откуда-то он знал, что в этом контексте правильное ударение в глаголе приходится на второй слог… Аргументы в основном напирали на то, что ему Книга нужна для дальнейшего нравственного развития, а здесь, в ящике, она никому не нужна. Стандартные воровские оправдания.

Вечером, вернувшись слегка перевозбужденным после очередного дружеского ужина (оплаченного муниципалитетом, плюс две «Русские демократические» из общественного фонда), он еще в лифте подверг полностью разрушительному логическому анализу все заповеди за исключением запрета убивать. Насчет прелюбодеяния вышло особенно убедительно, потому что иначе пришлось бы расстаться с близкой подругой, а она ни в чем не виновата… Ну и главное – с Книгой решилось: не раскрывая, он переложил ее из тумбочки в сумку.

То есть не сразу в сумку, а взял опять почитать перед сном.

И читал снова до рассвета.

И посреди чтения заплакал, и нельзя сказать, что это просто хмель дружеского ужина выходил – не без этого, но не только.

А на рассвете положил Книгу опять не в сумку, а на место, в ящик тумбочки…

Гостиница у них была заказана на три ночи, до полудня четвертого дня. Так что в одиннадцать, по местному времени, утра этого последнего дня Юрий Ильич Шорников стоял у стойки рецепции с целью расплатиться за дополнительные, не предусмотренные принимающей стороной услуги. Ну международный телефон, бутылочку-другую из мини-бара… Однако это он просто для порядка подошел к рецепции, потому что по международному он не звонил и, тем более, из мини-бара ничего не брал. Не до того было: Книгу читал.

И возле рецепции произошло поэтому вот что: молодой человек, похожий на нашего кавказца, а на самом деле наверняка их араб или другой какой-нибудь приезжий – они уже были тогда, но не в таких количествах, как теперь, и мирно работали вот, например, в рецепции – этот молодой человек обратился к Шорникову на очень плохом английском, хуже, чем у самого Шорникова, и поэтому совершенно понятном.

– Зе Холи Байбл, – сказал он, – ю мэй тэйк ит фри, тэйк ит фри…

И молодой человек показал на сумку Юрия Ильича, стоявшую на полу в порядочном отдалении.

Вот, собственно, и все. Такое обслуживание в номерах.

Как-то не верится, что у них уже тогда были в каждой комнате скрытые телекамеры.

Но если не было таких камер, то как же получилось?..

Бесплатная Библия уехала в Россию, тогда еще Советский Союз, куда ей ехать – как гостиничному имуществу с одной стороны и религиозной пропаганде с другой – совершенно не полагалось.

И таможенная дама ни о чем не спросила – вероятно, надоело ей спрашивать одно и то же.

Библия с тех пор лежит у Шорникова под подушкой.

Лежит себе и лежит, есть не просит.

Зато никогда больше он не подвергал и не подвергает сомнению заповедь «не укради».

А с некоторыми другими, надо признаться, есть проблемы.

Заметки

Понять – значит простить

Традиция понимания – то есть оправдания – бандитов стара. Возникновение гитлеризма европейские левые и безоглядные гуманисты объясняли несправедливостью и жестокостью Версальского договора, а Черчилля, предостерегавшего от попустительства фашистскому наращиванию сил, поносили как агрессивного труса – обвинение «ястреб» тогда еще не было в ходу. После Второй мировой войны каннибальские режимы в Африке советские пропагандисты называли прогрессивными, истребление белых в Родезии – справедливой борьбой против неоколониализма. И даже Ирландскую республиканскую армию поддерживали некоторые поборники справедливости, ведь она боролась с британским империализмом.

Об Исламском государстве (ИГ, запрещено в РФ) рассуждать особо не будем, потому что ему, собственно, и посвящен этот крик отчаяния. Оно ведь не с неба упало, его выращивали заботливые селекционеры… Добро пожаловать, любимые беженцы.

С тех уже давних пор, как бороться за свободу и справедливость начал сперва «Черный сентябрь», потом Организация освобождения Палестины, а в конце концов и «Аль-Каида», ситуация стала, боюсь, необратимой. Несколько лет назад, будучи в одном из германских университетов, я удивился обилию сверх обычного красных и черных флагов, вывешенных из окон студенческого общежития. Мне объяснили: это местные коммунисты и анархисты «празднуют – внимание! – удачный теракт в Тель-Авиве». Только и всего.

Неужели они так ничего и не поймут до тех самых пор, пока снова не задымят крематории – или что там будет вместо них с учетом прогресса? Идет война на истребление – неужели не ясно? Терроризм кто-то справедливо назвал «атомной бомбой бедных», но, в отличие от настоящей атомной бомбы, террористические используются не раз, и не два, и не сотню раз – эти атомные бомбы взрываются тысячами. А гуманистам все нипочем. Они продолжают рассуждать о справедливости и оправданности ответных ударов, которые наносит по слишком богатому, зажравшемуся, агрессивному Северо-Западу нищий, голодный, жаждущий свободы и мирного равенства Юго-Восток – в основном арабско-мусульманский. Говорить прямо, что речь идет именно об очередном «окончательном решении вопроса», считается в современном политически корректном и либеральном до потери последних остатков рассудка обществе неприличным.

К слову, «окончательное решение» еврейского вопроса уже давно стало частным случаем холокоста всего западного мира. На международной арене вполне легально действует организация, провозгласившая в свое время основной уставной целью уничтожение государства Израиль, боевые отряды этой организации орудуют под общеизвестным лозунгом «Убей еврея!» – и ничего, главарям этой банды пожимают руки законные президенты и премьеры.

При этом реальные особенности идущей в последние десятилетия войны «за справедливость» не смущают, похоже, человеколюбцев. То, что на куски разорваны и раздавлены грузовиками сотни не только коренных европейцев, что в Сирии и Ираке уже давно отрезают головы не столько американцам и прочим неверным, сколько своим же мусульманам, виноватым только в исповедании «другого ислама» и «коллаборационизме», то есть во вступлении в местную полицию и армию, пытающуюся навести хоть какой-то порядок, что впервые в мировой новейшей истории целенаправленно уничтожают детей, – по этим поводам раздаются вздохи, но не больше. Мол, что же поделаешь, лес несправедливости рубят, щепки летят…

Отдадим себе отчет: хотят ли с нами заключить мир те, к миру с которыми нас призывают пацифисты, ищущие оправданий нынешней форме фашизма – терроризму? Может, убийцы готовы сложить оружие и искать компромисс? Что-то не похоже… Может, их действительно заботит нищета собственных народов? Как-то не получается – все немаленькие нефтяные и наркотические деньги, которыми они располагают, идут на оружие и взрывчатку, а тем, кто везет их женщинам и детям лекарства и еду, они имеют обыкновение отрезать головы специальными ножами или стрелять в лицо перед телекамерами. Они ведут войну, это война до последней капли нашей крови, война на стирание с лица земли всех, кто не готов признать себя побежденными. Неужели можно поверить в то, что они хотят справедливости в нормальном человеческом понимании – то есть некоего равновесия, терпимости и сосуществования? С такими же основаниями можно было верить в благодетельность «нового порядка», который собирался установить Гитлер на завоеванных территориях. К пониманию по отношению к террористам можно призывать точно так же, как к пониманию разбойника, с ножом отнимающего у вас кошелек – ведь у него, бедняги, совсем нет денег, или как к сочувствию бешеной собаке, которая ведь тоже живое существо и просто больна водобоязнью.

Нам и им нет места на одной планете, или они истребят нас, или мы – их. Они так решили и уже действуют соответствующим образом. Нам надо это хотя бы понять – тогда появятся и силы для противостояния.

Гуд бай, Америка

Извиняться нелегко. Дело не в форме, слова-то любые произнести или написать можно, мы люди опытные, словам большого значения не придаем – дело в сущности: очень трудно менять свои мнения, представления о жизни, принимать иную точку зрения, до этого совершенно чуждую. Трудно тем более, что в обществе, особенно в нашем, способность к переосмыслению своей позиции уважением не пользуется. С давних революционных времен у нас одобряются и даже почитаются твердокаменные убеждения, узость и ограниченность отождествляются с принципиальностью, а подвижность мышления и критическое отношение к себе – с беспринципным оппортунизмом, которого генетически боимся, как огня.

Один из самых показательных примеров нашей, особенно характерной для интеллигенции, непоколебимости – отношение к Соединенным Штатам Америки.

Отношение это формировалось в коммунистические времена, когда диссидентски или полудиссидентски настроенные круги советского общества смотрели на США как на главного оппонента нашего уродливого и бесчеловечного политического строя. Противостояние Восток – Запад тогда для нас – а я, естественно, и сам был ожесточенным, непримиримым противником коммунизма, да и остаюсь им – воплощалось в противоборстве СССР – США, и не нужно объяснять, на чьей стороне мы были. Мы не обращали внимания на то, что казалось нам мало существенным, – на поддержку американской властью многих тиранических режимов, на готовность ее идти на сделки даже с Советским Союзом ради тактических целей, на политический цинизм и высокомерие. Мы были против советского строя – и, значит, фактически против СССР. Я очень хорошо помню, как наша компания молодых антисоветчиков болела за чехословацкую команду, выигравшую у советской в хоккей, – шла зима 69-го года, и мы радовались победе чехов, как реваншу за август 68-го… Я помню, как в споре с отцом, никак не находившим в себе сил понять мою логику, я крикнул: «Никогда не поставлю ЦРУ на одну доску с КГБ, потому что за ЦРУ не числится ГУЛАГ!»

Перестроечные времена только усилили эти настроения.

И вот прошли, как пишут в романах, годы. Нет – и, уверен, никогда уже не будет – той советской власти, с тотальным контролем частной жизни, с парткомами и выездными комиссиями, с дефицитом и всеобщим лицемерием, с не знающей исключений и параноидально подозрительной цензурой, с полной милитаризацией отечественной экономики и поддержкой террористов по всему миру… А Америка есть – и обнаружилось, что это совсем не та страна, которую мы так любили за ее свободу, уважение к человеку, за ее нажитое трудом и умом богатство, за ее вольную культуру. Потеряв безусловно отвратительного врага в виде советского коммунизма, Америка стала суетливо искать других врагов, и они быстро нашлись. Сначала это были все те же террористы, и казалось, что все правильно и справедливо, это наши общие враги, теперь мы вместе. Но постепенно стала проясняться истинная ситуация: Россия, пусть и не коммунистическая, никак не нужна Америке в качестве друга или хотя бы постоянного союзника, идеологическое согласие – не главное, наступательная геополитика важнее.

Я стал ловить себя на детском, наивном внутреннем диалоге с Соединенными Штатами: «Ну чего же вы еще хотите? Нет соцлагеря, нет угрожающего западному миру Варшавского договора, ничего нет – есть только Россия, пытающаяся справиться со своими внутренними или, в крайнем случае, приграничными проблемами и вовсе никому не опасная… Почему же такая вражда?!» Но на эти глупые вопросы я регулярно получал твердые политические ответы – влияние России надо нейтрализовать на Балканах, в Прибалтике, в Грузии, на Украине, в Средней Азии… России надо противостоять… Россию надо сдерживать… Будто речь идет не о партнере, а о прежней «империи зла», которую необходимо было окружать базами ради охраны западной цивилизации. Жизнерадостные американские сенаторы сулят продолжение разноцветных революций вокруг России и прямо связывают их не только с «распространением демократии», но и с давлением на русских, которых надо таким образом подтолкнуть к внутренним переменам в желательном для США направлении. Нас по-прежнему учат свободу любить, как Северную Корею, лишь время от времени вспоминая о том, что Советов уже нет, и снисходительно отмечая, что «в целом Россия идет по демократическому пути».

А интеллигенция наша, во всяком случае наиболее непримиримо либеральная ее часть, по-прежнему зачарованно смотрит на Америку и повторяет, как в семидесятые: «Цивилизованный мир нас окружает… Америка критикует…» Не замечая, что нынешняя Америка оголтелой политкорректности и ограничения гражданских свобод, экспорта демократии и выборочной борьбы с терроризмом, воюющая с педофилами так, как некогда с коммунистическими агентами, и культивирующая внутри себя доносительство, превосходящее советское, – это, как уже сказано, совсем другая страна, чем та, которую мы так любили в молодости. Другая Россия, другая Америка – а наши инакомыслящие остались теми же, мыслящими инако лишь потому, что просто мыслить не научились. Не способными признать, что в новой реальности пришло время извиниться перед своими за то, что слишком доверяли чужим.

Я же хочу извиниться перед Америкой.

Извини, Америка, любовь прошла.

Я любил джаз, Фолкнера, вестерны, Керуака, джинсы, Кеннеди… Многого из этого больше нет, а то, что есть, перестало быть приметами собственно Америки. То же, что есть Америка нынешняя, я любить не могу. Есть просто очень большая и мощная страна, довольно откровенно лезущая в чужие дела только потому, что другие слабее, и только ради того, чтобы эти слабые не становились сильнее.

Раньше я был на твоей стороне, Америка, потому что хотел добра России – то есть хотел, чтобы коммунистическая напасть кончилась. И в Америке я видел тогда силу, которая поможет нам справиться с этим кошмаром. Теперь я вижу, что Америка не за лучшую Россию, а против всякой. Мы их заботим только как потенциальные соперники, и это не то соперничество, в котором упавшему помогают подняться на ноги.

Мы разошлись – прости, Америка.

Следует ли продолжение

Старый любимый халат, дымящаяся чашка кофе, еще более дымящаяся сигарета (ну, прилипла «дымящаяся»! хорошо, хоть не трубка…).

Прекрасная первая фраза, масштабный общий замысел, главный герой с легкой тенью авторского альтер эго… Месяца за три роман будет готов и наделает легкого шуму в среде газетно-журнальных критиков.

На самом же деле этот роман не будет готов никогда.

Дальше неполной третьей страницы он не пойдет никакими усилиями.

И когда через полгода, срочно заканчивая колонку по щедрому заказу полуглянцевого журнала, ты случайно откроешь забытый файл, никакое чувство, кроме удивления – как же можно писать так плохо! – не посетит тебя…

Надо же – откуда-то вылезло старорежимное «посетит».

Начать сочинение можно только нечаянно. Не дописан абзац, вот и все. А бросать вообще как-то обидно, уже столько сделано. Надо лишь переписать первую главу, вечером выкроим часок.

И вплоть до вычитки корректуры все будет происходить случайно. Планомерным и обдуманным сочинение делается только в переплете. Творческие планы становятся ясны после их выполнения. Urbi et orbi, как правило, неразборчивы.

Жизнь не диктует свой текст по буквам.

Идеологическое отступление

Точнее, онкологическое.

Начали операцию и обнаружили, что метастазы везде. Удалять надо все внутренние органы, потому что дьявол просочился всюду. А после удаления нужна долгая и мучительная химия, но прогнозируемый срок жизни все равно сокращается… Опухолевые клетки смешались со здоровыми, здоровые лезут под скальпель и тут же превращаются в больные. Когда освобождают заложников, на первых порах их помещают вместе с террористами – пойди разберись, кто среди них кто.

Россия операцию выдержала, но радикальных результатов нет. Метастазы коммунизма проникли везде, мучительная, но эффективная химия пока не найдена. Здоровые клетки попадают под нож прежде живых.

Однако есть ощущение, что в принципе болезнь излечима. Так бывает, когда в ледяном декабре вдруг проглядывает сквозь сизое небо совершенно весенний, ничем не обоснованный свет.

Одна из банальнейших цитат (по памяти): «Не в том дело, что смертен, а в том, что внезапно смертен».

Как это – не в том? Именно в том. Если конец неизбежен, то не все ли равно, внезапно он наступит или подкравшись? Главное – конец всему.

Как было написано частично перегоревшими газосветными трубками над вокзалом в еще Алма-Ате: «Победа коммунизма неизбежна!»

Вот хрен вам! Помереть – это да, все там будем.

А коммунизм пронесло.

Бьют своих

В последние годы в странах, давно живущих по канонам либерализма, а следом и в нашей, сложилось странное на непредвзятый взгляд и, в сущности, несправедливое положение. Создали и продолжают поддерживать эту несправедливость прежде всего средства массовой информации: постоянно проявляется их двойной стандарт в подходе к взаимодействию между обществом и религиозными институтами.

Сравнительно недавно светские газеты и журналы всего мира, в своем воинствующем атеизме и особенно антиклерикализме едва ли не превосходящие известного большевистского богоненавистника Емельяна Ярославского, с полнейшей самоуверенностью положительно оценивали деятельность папы Иоанна Павла II, то есть главы римско-католической церкви и, по убеждению католиков, земного представителя Творца. Его похваливали за борьбу с коммунизмом и те реформы, которые он, на взгляд вольномыслящих комментаторов, правильно провел в католицизме, мягко корили за открыто проявляющуюся жесткость позиции по отношению, например, к женскому священству, однополой любви, абортам и контрацептивам… И не замечали заключенной здесь несообразности: значит, когда папа сообщал свой взгляд на какие-то проблемы, обращаясь прежде всего к католикам, то есть своим духовным детям, это было вмешательством церкви в светскую жизнь, а когда его деятельность стали обсуждать светские авторы – это просто разнообразие мнений.

Особенно категорично высказывались американские издания. Ведь всесильная в Соединенных Штатах, фактически официальная идеология политкорректности никак не сочеталась с непримиримостью Ватикана (к слову: и с сегодняшней) во всем, что касается современной общественной нравственности. Без тени сомнения в своем праве судить строгие либералы одобряли общественную активность папы, его бесчисленные поездки по миру, рассматривая их не как пастырское попечение, а как политические акции; ставили в вину прямые высказывания о кощунственных книгах и фильмах, о безусловно греховных явлениях нынешней жизни, таких как полная сексуальная свобода и постепенная легализация наркотиков…

Нет ничего удивительного в том, что либеральные вольнодумцы не способны понять религиозную логику – безусловность даже для просто верующего человека, не говоря уж о хранителе завета, многих ограничений. Но странно, что они, всегда чуткие к справедливости, не в состоянии заметить несправедливости своей собственной. Привычно признавая свободу совести, то есть исповедания любой религии или отказа от какой бы то ни было, забывают просто о совести, которая требует равенства сторон в любом диалоге.

А в России либералы, вполне принимая деятельность любого папы, в котором они видят исключительно общественно-политическую и прогрессивную, на их взгляд, фигуру, неукоснительно высказывают претензии православной Церкви, многими из них необъяснимо ненавидимой. При этом упреки русскому православию сыплются за те же «провинности», которые вполне прощаются католикам – а протестантские конфессии у либералов вообще в особом почете. Пап не пускают в нашу страну, католическому примеру в модернизации церкви не следуют, вообще сильно проигрывают в сравнении с европейской, «цивилизованной» религиозностью – вот неполный список упреков, которые предъявляют наши ревнители духовной вольности иерархам русского православия. А в Европе тем временем, в лучших наших большевистских традициях, христианские храмы отдают под культурно-развлекательные центры и детям запрещают появляться в школе с крестиками на груди…

И конечно, ни одной минуты не сомневаются наши усердные борцы за духовную свободу в том, что могут упрекать и указывать Церкви на ее «ошибки». Когда Русская Православная Церковь несколько лет назад осудила показ (опять отступление: следом за многими западными христианскими конфессиями) по телевидению в Страстную неделю весьма двусмысленного фильма на евангельский сюжет – заметим, не запретила, поскольку запретить ничего не могла и не может, а лишь осудила, – это назвали вмешательством в жизнь общества, клерикальной диктатурой и мракобесием. А когда за это едва ли не все газеты в самом резком и даже издевательском тоне судили саму Церковь – это свобода слова. Когда Русская Православная Церковь, стоя на фундаментальных основах своего существования, возражает против прозелитизма – активности и расширения других христианских конфессий на традиционно православных землях – возражает, а не запрещает, поскольку и это запретить не может, тут уж караул, давление на государство. А когда развязный и не слишком чистоплотный в использовании источников информации журналист обвиняет мимоходом Церковь в коммерческой активности – обратим внимание, нисколько не противозаконной по светским нормам, да и не совсем доказанной, – это борьба за правое дело и даже «за чистоту риз».

При этом во внимание не принимается существенная разница в положении оппонентов, причем не в пользу Церкви. Осуждая или поощряя словесно то или иное явление, Церковь адресует оценки и рекомендации только пастве. Таким образом, церковная власть обращается к своим подданным, и подданным добровольным. Когда же в делах Церкви берутся публично разбираться сторонние недоброжелательные наблюдатели, получается буквально вторжение в чужой монастырь, в котором есть устав, совершенно не знакомый вторгающимся.

И год от года несправедливость только усиливается. Тем не менее светские журналисты почему-то уверены в своей миссии воспитателей, отказывая в этом предназначении религиозным лидерам, прежде всего православным. Уже названного Папу Иоанна Павла II в свое время самые разные публицисты вполне откровенно ставили в пример тогдашнему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II – вот, мол, учитесь, какой прогрессивный папа, брейк-дансеру аплодировал, рок-певцов слушал, по всему миру путешествовал, на стадионах выступал… Можно себе представить, что они же написали бы, позволь себе Патриарх когда-нибудь хотя бы что-то из перечисленного! В головы советчикам не приходило, что папа ведет себя так, как ведет, именно потому, что он глава своей церкви, а Патриарх ведет, как ведет, именно потому, что глава своей. Без стеснения вмешиваясь в сугубо внутренние дела православной Церкви, наставники откровенно требуют от нее обновления, демонстрируя свое полное непонимание сущности того, о чем рассуждают, – православие на то и православие, ортодоксия, чтобы стоять на древних догматах, а не меняться на глазах.

Впрочем, дело не в этом, а в самой по себе бесцеремонности критиков. Привыкнув, что они «четвертая власть», многие работающие в средствах массовой информации приобрели уверенность в том, что их власть – высшая. Выше не только той земной, что тоже от Бога, но и самой Божьей. Так что Предстателю православных можно указывать и пенять едва ли не как управдому, да еще и не опускаясь до доказательств, а папу снисходительно хвалить за старания не отстать от моды. Если же сказать им, что и хвала их, и хула есть не что иное, как самомнение и суетное влезание в дела не их ума, – очень удивятся.

Плюнет, поцелует

Влюбленного интересует ответ на единственный вопрос – ты меня любишь? И он его непрерывно в той или иной форме обращает к объекту любви. Драма состоит в том, что именно таким образом вернее всего получаешь отрицательный ответ.

Старость ужасна тем, что у нее нет продолжения.

После детства наступает отрочество, после отрочества юность, потом зрелость… А за старостью – ничего. Вечная жизнь для тех, кто в нее верит, но это жизнь души. А старое тело – прах. Конец и есть конец. Отсутствие перспективы сокращает время старости, ускоряет его.

Ну да бог с нею, со старостью. Не больно-то и хотелось растягивать… Нет, соврал. Очень хочется растянуть, но что ж делать. Просто жить, пока живешь. Жить, пока живешь, – тоже жить. Такая жизнь отличается от настоящей жизни, вкус другой, но выбора нет, давайте одноразовую и быстрорастворимую.

Телесная любовь веками изгонялась из благородного обихода. Религии вытесняли ее едва ли не в отхожие места – что поделаешь, низ, телесный низ. Романтические фантазии оставлялись для строго воспитываемых подростков, а взрослые забавы и вовсе приравнивались к безусловным порокам.

Между тем может ли быть что-нибудь глубже проникающее в душу, именно в душу, чем ощущение обнаженного тела другого человека? Его душа близко, всего лишь снаружи твоего и внутри его тела. Сафьяновая очаровательная коробочка, а внутри то ли бриллиант, то ли мусорная крошка – не разберешь…

Писательство – пение, как было сказано по другому поводу, в клозете. Точнее, под душем. Голос гулко отражается от кафеля, шумит вода, а в пустой квартире какие-то звуки, будто ходит кто-то… Но когда выскакиваешь, обернувшись в полотенце, не обнаруживаешь никого. В квартире пусто, только за окном тихий грохот вечной стройки. А на паркете остаются мокрые, быстро стягивающиеся по краям следы.

Пение в пустоте. И даже те, кому Бог дал самые мощные связки, через короткое время понимают, что пустоту не заполнишь ничем. А все поешь, голый и фальшивящий в среднем регистре…

Пока не сунешь шею в петлю или, серо-желтый, не выпьешь последнюю каплю цирроза.

Любовь – ничего нет отвратительней.

В другой раз объясню, что я имею в виду.

А сейчас лучше включу телевизор. Там либо орут, либо хохочут под фонограмму.

«Скажите, а он вас бил? Сколько раз?.. Вот что пишет об этом обозреватель Си-эн-эн…»

И все же это лучше любви. От телевизора хотя бы не плачешь. А от любви… Да идите вы все на хер!

Новый мир

Сразу скажу: честное слово, я ничего не имею против этих людей. В коммунистические времена, когда им светила статья и до пяти лет лагерей, я очень сочувствовал беднягам. В нашей компании был один парень, его, как тогда водилось, поймали на провокатора из КГБ и устроили полупоказательный процесс. Свидетелями со стороны защиты выступали все наши девочки, упорно лгавшие, что наш друг спал с каждой из них и проявил себя вполне достойно советского холостого мужчины. А со стороны обвинения давал показания гэбэшный прапорщик, прямо в форме, и суд, конечно, поверил этой мерзкой скотине с обрюзгшим не по возрасту безволосым лицом и пискливым голосом. Что в нем нашел наш друг… Дали четыре года, и изысканный юноша, специалист по древней китайской поэзии и сам поэт, сгинул в колонии – говорили, что покончил с собой. Страшная была жизнь.

И очень хорошо, что все это далеко позади.

Но очень жаль, что все чаще мое отношение к происходящей гей-революции совпадает с отношением тех, с кем вообще-то я на одном гектаре не хотел бы оказаться.

Вообще, тем больше у меня претензий к окружающей действительности, чем последовательней она загоняет меня в отвратительную компанию, в которой и оголтелые коммунисты, и вполне откровенные фашисты. А что делать? Либералы-то выбора не оставляют…

А я ну никак не понимаю, например, смысла Дня гордости геев, который прогрессивное человечество ежегодно отмечает шумными костюмированными парадами в европейских столицах.

Попробую оставаться в рамках логики.

Логика такая: все люди имеют равные права на частную и интимную жизнь, никто никого не должен дискриминировать по признаку половой ориентации (как и по каким бы то ни было другим признакам), однополые любовные отношения должны давать партнером те же юридические права, что и традиционные.

Ладно. Заявляю, что я с этим согласен.

Но при чем здесь гордость? Чем гордиться? Если какая-то часть людей устроена иначе, чем остальные, почему это должно быть поводом для выхода на улицу ряженых в, мягко говоря, фривольных костюмах, битья в барабаны и танцев? Почему, например, при всей нынешней свободе ничего не слышно про демонстрации сторонников обычного межполового промискуитета или любителей детей (не педагогов)? Почему Майкла Джексона судили, и его сторонники не демонстрировали с плакатами поддержку педофилии, а лишь доказывали, что несчастный певец-недоросль ничего такого не делал? Если все дело в том, что секс с детьми до сих пор незаконен, так, может быть, настало время отменить и этот закон – ведь он дискриминирует по половой ориентации немалую, судя по непрерывным скандалам, часть западного либерального общества. В конце концов, и гомосексуализм каких-нибудь пятьдесят лет назад преследовался по закону во многих ныне абсолютно свободных странах, а с тех времен, когда судили Оскара Уайльда, прошел всего лишь век, и, между прочим, в Великобритании за это время не изменилось общественное устройство.

Вслед, увы, за юродивыми сенаторами и истеричными телепублицистами я спрашиваю: а отчего бы не выйти на парад гордости гетеросексуальным мужчинам и любящим их женщинам? Что, нам так уж нечем гордиться? В конце концов, это мы заселяем планету, в том числе и гордыми геями. Это мы написали «Идиота» и «Голубых танцовщиц» (что ничуть не унижает «Балладу Реддингской тюрьмы» Уайльда и Первый фортепианный концерт Чайковского). Мы – до введения равноправия на флотах и в армиях – плавали по морям, защищали с оружием в руках человеческие свободы, включая, как оказалось, и свободу геев быть геями, открывали термоядерный синтез и изобретали колготки…

Выйти на улицы, чтобы себя показать и на удивленных людей посмотреть, могли бы также блондинки – заодно они протестовали бы против анекдотов о себе; люди очень высокого роста – их дискриминируют потолки и дверные проемы; левши с требованием отменить деление на правых и левых в политике; длинноносые с протестом против сказки о Буратино и легенды о Сирано… Но почему-то именно геи, наряду с феминистками, «зелеными» и антиглобалистами, требуют к себе особого отношения.

Это тем более странно, что особого отношения они уже вполне добились. Европейские парламенты один за другим полностью узаконивают их браки и усыновления ими детей, сделанных другими людьми. При этом международного чиновника не утверждают в должности только из-за того, что он считает – просто считает, по Священному Писанию – гомосексуализм грехом… Интересно, если бы он так же категорически высказался относительно сотворения кумиров, почитания родителей и по другим вопросам библейской тематики, были бы столь бурные протесты?

И уж совсем вопиющий пример нетерпимости на фоне всеобщего смирения перед гей-атакой – это отношение в цивилизованных странах к курящим. Нет смысла описывать унижения, которым подвергают этих несчастных, от создания для них тесных и неуклонно сужающихся гетто до нанесения на пачки сигарет кошмарных надписей. Между тем, что они такого страшного делают? Ну, сокращают свою жизнь. Так неужели же за это надо их так изводить? И это, к слову, на фоне легализации в наиболее продвинутых государствах эвтаназии и наркотиков…

История всех революций учит одному: угнетенные, вырвавшись из-под бесчеловечного, ужасного и унизительного угнетения, устанавливают власть, бесчеловечно, ужасно и унизительно угнетающую прежних угнетателей. А через некоторое время она начинает давить и самих освободившихся еще круче, чем прежняя… Социальная месть – хоть в виде классовой борьбы, хоть в форме феминистских требований исключить родовые формы из грамматики, хоть в преследованиях «антидемократических элементов» – всегда ударяет и по самим мстителям. А уж как именно, это история покажет. Уже сейчас во многих сферах человеческой деятельности те, кого принято называть сексуальным меньшинством, стали если не большинством, то безоговорочно влиятельными самодостаточными группами, а безоговорочно влияющие группы всегда тяготеют к мафиозным порядкам – будь это ЦK КПСС или сообщество эстрадных звезд с одинаковыми интимными вкусами. И, как показывает исторический опыт, даже «справедливость» держится – в исторических же масштабах – недолго. Победившая сексуальная революция вряд ли избежит судьбы других революций, пожравших своих детей. Даже самые упертые атеисты, считающие предание о Содоме и Гоморре лишь мифом и аллегорией, должны согласиться – если есть аллегория, то есть в ней и некоторый, историей выработанный, смысл. Может, СПИД не стал достаточно убедительным объяснением, в чем этот смысл. Однако кто сказал, что на синдроме иммунодефицита, когда его научатся лечить, все и кончится?..

Все люди свободны жить так, как они хотят, – если это не задевает жизненных интересов других людей. Формула известная, совершенно исключающая из рассмотрения любые высшие установления, неподвластные арифметике эгоизма. Однако есть по крайней мере два соображения, по которым сфера действия этой формулы ограничивается. Первое: жить-то можно, но не следует ожидать и требовать безусловного и всеобщего одобрения такой жизни. И второе: от того, что кому-то сомнительно могущество высших сил, Высшее не перестает действовать и вмешиваться в жизнь людей.

…На днях промелькнули два сообщения, поразившие даже теперь, когда поразить кого-либо чем-либо становится все трудней.

Первое: в Голландии узаконена принудительная эвтаназия. То есть родственникам дедушка надоел – и готово, самого старика никто и не спросит. А поводом для внимания СМИ стало умерщвление тяжело больной женщины без согласия любящей родни. Если бы по согласию, то убийство было бы вполне, современно выражаясь, легитимным. А так бабушка отбиваться начала… И врачу объявили выговор. Не сказано – возможно, даже строгий. За то, что не провел с родственниками усопшей – то есть усыпленной – должную разъяснительную работу относительно свободы умереть в назначенный либеральным обществом срок.

И второе: в Норвегии объявлено, что к 2050 году страна фиордов станет страной среднеполого населения. И называться такое государство будет как-то вроде «гомолэнд».

Впрочем, в Германии уже зарегистрировано рождение ребенка, пол которого без физиологических причин указан как средний. Вот вам тевтонские воины, вот вам викинги.

А мы что же, чего ждем? Отсталая мы все же страна…

Белый конь принцу больше не нужен

Великая любовь – большое счастье для читательниц дамских романов и зрительниц телесериалов, наблюдающих страсть со стороны, да еще и игрушечную. Для тех же, кого оно посетило, настоящее чувство – всегда тяжкое испытание, в лучшем случае ломающее судьбу, в худшем просто отнимающее жизнь. Счастливой любви не бывает, счастливыми могут быть брак, нежная дружба, мимолетная связь, но не истинная любовь, разрушающая предохранительную скорлупу одиночества, в которую заключен каждый из нас, открывающая душу ледяным ветрам бессердечного мира. Полная и абсолютная зависимость от другого человека, противостоящая естественному эгоизму, совершенная потеря личной свободы, взамен которой наступает добровольное рабство отношений, – вот что такое любовь между двумя людьми. Потому-то имеющие отношение к литературе, а не изготовленные энергичными тетками любовные истории все суть трагедии, хоть «Ромео и Джульетта», хоть «Анна Каренина». Впрочем, есть любовь безусловно и всегда счастливая – христианская любовь к ближнему своему и всему сущему, но не о ней сейчас речь. Мы поговорим о любви трагической, угрожающей близкому нашей ретроградской душе общественному устройству – монархии, точнее ее наиболее значительному британскому воплощению.

Всякий, имеющий сердце и телевизор, около десяти лет назад с умилением и сочувствием наблюдал долгожданную прекрасную развязку одного из знаменитейших в истории любовных романов, герои которого, принц Уэльский Чарльз и леди Камилла Паркер-Боулз, поженились, и теперь, как положено в сказках, им предстоит жить долго и счастливо и умереть в один день. Это было действительно трогательно: пожилые люди, тридцать три года мечтавшие соединиться и дожившие до осуществления своей мечты. От их лиц исходило сияние, которое невозможно было скрыть за привычной официальностью.

Однако…

С этого «однако» и начинается реальность, отличающаяся от сказки тем, что в ней существуют оттенки и полутона, а все хорошее, увы, часто имеет дурные причины и почти всегда – плохие последствия.

Я уверен, что вместе с радостью за дождавшихся своего часа терпеливых влюбленных даже самый доброжелательный свидетель этого торжества любви испытывал некоторое смущение, и что-то скребло на душе.

Нетрудно понять, что ощущения эти идут прежде всего из мрака парижского тоннеля, в котором закончилась такая прекрасная, страстная и нескладная жизнь принцессы Дианы. Мрак этот никогда не рассеется, тень погибшей не исчезнет, она всегда будет рядом со счастливой парой. Любовь взяла свою жертву, выбор ее был слеп. Для рядового сознания не имеет значения то, что принц и принцесса к тому времени уже были разведены, оно выстроило свою картину драмы. А если добавить к этому смутные слухи, которые ходят вокруг роли британского королевского дома и спецслужб в том, что случилось с беременной от арабского нувориша бывшей женой наследника престола, получается совсем нехорошо…

Но есть еще одна причина испытываемого нами раздвоения чувств, и она уже не мистического, не конспирологического, а вполне конкретного, социального и даже политического характера.

Сердечные катаклизмы, выпадающие на долю обычных людей, задевают только их самих и их близких. Бывает даже, что и в любовных треугольниках, составленных простыми обывателями, одной из вершин касается смерть, но все это остается историей сугубо частной, никак не сотрясает общество в целом, не отражается на делах государственных. И потому простые граждане имеют, если можно так выразиться, право на любовные драмы. Кому плохо, если банковский клерк разводится со своей нелюбимой женой ради страстно любимой чужой? Только эти трое, или четверо, или, бывает, пятеро и даже больше участвуют в ситуации, терзаются, не спят ночами… Когда же наследник короны много лет имеет замужнюю любовницу, потом разводится со своей тоже не безупречного поведения женой, а впоследствии женится на любовнице, разведшейся, в свою очередь, с мужем, – бессонница начинает мучить если не всю страну, то, по крайней мере, тех, кого заботит судьба монархии, традиционного института, в значительной мере формирующего жизнь нации, общественную психологию.

В сущности, все очень просто: британский народ содержит королевскую семью, причем содержит весьма щедро. На что идут эти деньги? Вряд ли люди готовы оплачивать существование в роскоши обычных, таких же, как они, людей, поддающихся слабостям, потакающих своим желаниям. Содержание монаршей фамилии и двора с тех пор, как монарх перестал играть практическую роль в управлении государством, имеет только один смысл: общество платит тем, кто должен подавать обществу пример во всем. В том числе в следовании чувству долга, а уж потом прочим чувствам, даже самым сильным. Собственно, единственная профессия современных королей – это безупречная частная жизнь. Люди они публичные и вполне прикасаемые. Когда же из дворцов начинают доноситься сплетни, а небожители предстают слугами и жертвами страстей, пусть даже незаурядных, смысл такой монархии, какой она существует в последние сто лет везде в Европе, исчезает.

Понимание этой простой и непреложной истины в большой степени свойственно членам королевских домов Скандинавии и Испании. Там почти все благопристойно, тихо, ничто не оскорбляет даже самых суровых моралистов и не распаляет воображение толпы. А нравы британских Виндзоров в течение почти всего прошлого столетия были источником соблазна для подданных и пополняли аргументы противников монархии как института. Начиная с тридцатых годов, когда Эдуард VIII отрекся от престола ради разведенной американки, Виндзоры своей частной – точнее, несчастной – жизнью постоянно давали пищу для пересудов, позволяя себе то, что допустимо для голливудских звезд, но никак не для особ королевской крови. История Чарльза, Дианы, Камиллы и всех, кто имел к ней отношение, стала главной и самой соблазнительной среди подобных историй.

Что будет теперь? Станет ли через какое-то время королем (и, заметим, соответственно главой англиканской церкви) разведенный и женатый на разведенной Чарльз Виндзор или трон перейдет его сыну Уильяму? И так ли уж безукоризнен этот юноша из неблагополучной, как у нас принято говорить, семьи? И не надоест ли окончательно монархия британцам, ставшим свидетелями драматических, трогательных, но не совсем подобающих будущему монарху поступков принца Чарльза? Захотят ли они жить, имея не королеву, а лишь принцессу-консорт, которой будет леди Камилла? Не рухнет ли, в конце концов, от всего этого династия? Тревожные вопросы для всех, кто считает монархическое устройство разумной традицией, доказавшей уже в наше демократическое время свою полезность во многих странах…

Впрочем, мой счет за XX век к британцам другой. Царственного кузена Ника с семьей не приютили, белых казаков отдали на растерзание большевистским людоедам… Ну, Бог им судья. За корону Он спрашивает строго.

…А любовь никогда не бывает счастливой. Если же влюбленные добиваются счастья, не считаясь с ценой, – за это, как правило, платят несчастьем многие другие.

Старье не берем

Вышел из строя холодильник, проработавший пятьдесят два года.

Оказывается, столько живут.

В 1965 году моей тогда вполне еще юной жене, точнее еще не жене, записанной, как положено советскому человеку, в очередь на покупку холодильника, сообщили, что в ближайшее время поступления отечественных аппаратов не ожидается, но можно купить финский. Тем, кто записан на дешевую «Оку», предлагается небольшой UPO, а жаждавшим ЗИЛа – дорогой Rosenloew. На финские желающих почти нет, потому что они подороже, а запасные части для них наверняка будет не достать.

Отважная жена купила UPO, и он проработал, как сказано, с лишним полвека. За это время в доме перебывали его напарники – и один из последних советских «Мир», безнадежно вышедший из строя на втором году, и купленный в первое последефицитное время шикарный по тем меркам Siemens, уже ремонтировавшийся раза три, и, совсем недавно, роскошный гигантский Bosh, первый раз сломавшийся на следующий день после истечения гарантийных месяцев… А поселившийся на дачной веранде и назначенный хранить еду для кошек и собак финский трудяга средних человеческих лет все работал и работал, и никакие запасные части для него так и не понадобились. Он умер тихо однажды ночью, и мы, снисходя к возрасту, решили не терзать его реанимацией.

За последние примерно тридцать лет мир вокруг нас решительно изменился – он наполнился совершенно новыми предметами в сущности одноразового пользования. Срок их службы, как правило, определяется сроком гарантии, после истечения которого они начинают бесповоротно рассыпаться. Между тем, это все продукция вполне почтенных мировых фирм, правда собранная в основном в Китае и Малайзии, но под громкими именами. Логично предположить, что ее недолговечность продумана и запрограммирована, что она есть важная часть нынешней стратегии, общей для всей индустрии потребительских товаров. И никакого открытия в этом нет: общеизвестно, что ремонт мобильного телефона стоит практически столько же, сколько новый прибор, японские и корейские автомобили безукоризненно ездят все гарантийное время, потом же мгновенно стареют, как клонированные животные. Моя первая Motorola в металлическом корпусе, представлявшая собой мобильный телефон и только, многократно падая на кафельный пол, исправно прослужила пять лет. А предпоследний iPhone, в котором собственно телефонные функции просто терялись среди интернетных, фотографических и игровых, выдержал год и отказал категорически. Моя телевизионная «тарелка» нормально действовала месяцев десять, потом в ней заменили электронику – ремонту практически не подлежала – и новая сломалась тут же…

У всего описанного есть вполне логичное объяснение: в условиях необходимого (во всяком случае, признанного необходимым в современном обществе) ускорения технического прогресса сроки морального и физического устаревания техники должны совпадать. Однако это не снимает вопроса, касающегося нас лично: какой же становится жизнь людей в таком одноразовом окружении? Ведь не могут не влиять на человеческую психологию повседневно и ежечасно используемые предметы…

Первым и, мне кажется, самым непосредственным следствием стал культ молодости, распространившийся за последние десятилетия с Запада на весь «цивилизованный» и быстро цивилизующийся по западному образцу мир. В новом вещном окружении комфортнее себя чувствуют – да и естественнее выглядят – люди молодые, не нажившие еще привычек и опыта, заставляющего критически воспринимать любые, в особенности новые, явления действительности. Мир не то чтобы молодеет – наоборот, развитые страны, особенно Европы, стремительно становятся «домами престарелых». Но универсальной модой сделалась «моложавость», легковерность и легкомыслие не по возрасту. Старость утрачивает свое главное, если не единственное, назначение – создавать баланс прогрессистским, безоглядным общественным устремлениям. Социальный корабль, лишенный такого балласта, становится неустойчивым, любое интеллектуальное волнение его опасно раскачивает.

Второе – западный мир в целом, я думаю, оказывается бессильным перед третьим миром. Юго-Восток не только беднее Северо-Запада, он еще и моложе его в производственной сфере. Там использование технологических новинок не сдерживается традициями почтительного отношения к продуктам человеческого труда, там hi-tech быстро осваивается, но он привнесенный, не местного происхождения. И если сегодня повсеместно славятся программисты индийской школы, мгновенно выросшей на пустом месте, то что помешает появлению индонезийских, например, хакеров, да еще и зараженных исламским радикализмом, способных с помощью ноутбука и мобильника мгновенно парализовать всю мировую банковскую систему или работу авиационных диспетчеров?

Третье – мы становимся все более зависимыми от управляющих работой бытовой техники структур. Свобода информации и передвижений, которую дают сотовые телефоны, интернет, спутниковое телевидение, электронное банковское обслуживание, современные, набитые электроникой автомобили, разветвленная сеть авиационных сообщений, представляется мне не более чем иллюзией. Трансляционные станции, управление сигналом, обязательная быстрая замена морально устаревших элементов, влияние рядовых служащих, занимающих ключевые места в системе, требующий высочайшей квалификации и сложнейшего оборудования ремонт наконец! Как известно, «Волга» ремонтировалась самодеятельно с помощью кувалды и трехсловного выражения, а обслуживание модной «трешки» Mazda требует компьютеров и специалистов с высшим образованием. Зато комфорт – в общем-то, даже чрезмерный… Все это превращает нас из автономно действующих взрослых индивидуумов в неусыпно опекаемых детей, бегающих в рамках той свободы, которую дают удерживаемые «родителями» технологические помочи. Большинство этого не осознаёт, но все подсознательно ощущают. Нас можно остановить в любой момент…

Резонно возникает сакраментальный вопрос: «что делать», чтобы если не преодолеть болезненную зависимость от вездесущих и непрестанно меняющихся продуктов неудержимо обновляющейся технологии, то хотя бы противостоять их влиянию?

Увы, по-моему, эффективного ответа на этот вызов не существует. Единственное, что в наших силах, – осознать наступление неизбежного, если мы не можем, да и не хотим ему противиться. Не всегда человек, ясно видящий проблему, способен ее решить, но он имеет больше возможностей подготовиться к последствиям. В конце концов, присмотритесь к своему мобильнику – обязательно ли его уже менять или по нему вполне еще можно говорить? Потребление ждет от вас рабского послушания – обманите его ожидания…

Вот ведь на какие мысли наводит сломавшийся старый холодильник.

Размышления у закрытого подъезда

Логика отечественной бюрократической деятельности кажется мне настолько понятной, что постоянные общественные охи и ахи, которые ее сопровождают, представляются или отражением какой-то сверхъестественной наивности, или сознательным лицемерием. «Как они могли принять такой глупый и вредный закон?! Кто же им позволил так себя вести?! Зачем они так поступают, это же глупо?!» Нет, дорогие соотечественники, отнюдь не глупо, и так себя вести позволяют они себе сами, и законы, подзаконные акты и прочие правила принимают сами в своих же интересах, и шаг за шагом превращают нас из граждан страны в своих, прямо скажем, рабов. В живую собственность бюрократии.

Почему гаишник даже после всех прогрессивных реформ может просто так остановить вас и проверить не водительские права, которые только и должны быть ему подконтрольны по логике нормальной жизни, а документы на машину? Что, ваша ржавая «шестерка» вызвала у него подозрения сходством с угнанной «семеркой» BMW? Почему вас подозревают в воровстве безо всяких на то оснований? С таким же успехом обычный мент на улице может остановить вас и потребовать документы, подтверждающие право собственности на пиджак или часы, – их вы ведь тоже, скорей всего, украли… Все это чепуха. Гаишнику нужны деньги. И все устроено так, чтобы по любой мыслимой и немыслимой причине вы их ему дали.

А вот совершенно другая, недвижимая сфера: вы построили или купили дом. Логично было бы, чтобы из официальных институтов вами заинтересовались фискальные – справедливость налога на землю и дом не вызывает сомнений. Но почему наибольшие страдания новому домовладельцу причиняет организация с вроде бы невинным названием «бюро технической инвентаризации»? БТИ, будь оно проклято! В своем роде тоже ГАИ, между прочим, кто сталкивался, тот согласится. Почему надо там выстаивать многодневные очереди и почему именно там решают, имеете ли вы право уничтожить стену между ванной и спальней, или пустить лестницу на второй этаж по стене гостиной? Если проект сделан профессиональным архитектором, имеющим лицензию на такую работу, почему пожилая тетка с неоконченным средним должна его контролировать? Заметьте: не профессиональный пожарный или специалист по сейсмостойкости, а совершенно ни в чем, кроме способов собственного кормления от должности, ничего не понимающая служащая. Ей и зарплата назначается с учетом ее реальных возможностей портить людям существование…

Между тем жизнь идет своим чередом, и, чтобы она не казалась совсем уж прекрасной, к вам приехал родственник из Курска. Вы никогда не ходили с родственником из Курска в соответствующее учреждение с нечеловеческим названием, чтобы зарегистрировать его пребывание? Значит, судьба еще не испытывала вас по-настоящему. Там, в милицейском предбаннике с висящими на стенах непонятными и не читающимися на расстоянии хотя бы десяти сантиметров образцами анкет, среди смуглых, но бледных от ужаса граждан сопредельных стран, у дверей кабинета, хозяин которого все еще задерживается, хотя время приема уже заканчивается, вы многое переживете и о многом задумаетесь. Вы даже примете допущение, что родственник ваш – член оргпреступной группировки, но все равно не поймете, как регистрация это выявит и предотвратит проникновение курского криминала в Москву. Зато, если не дурак, сразу поймете, почему некоторые умельцы входят в пустой вроде бы кабинет безо всякой очереди и выходят довольные.

Вообще-то в любой стране бюрократия не доставляет своим существованием удовольствия гражданам и особенно иностранцам. Кто сталкивался, например, с немецкими или французскими чиновниками, тот знает, что любая попытка общаться с ними, как с человеческими существами, бессмысленна и будет пресечена ими же. Но есть два важных отличия их бюрократов от наших. Во-первых, правила, которым следуют у них, за редкими исключениями кажутся разумными даже страдающему от этих же правил просителю, в них есть целесообразность, они основаны на предположении, что каждый человек добропорядочен, если не доказано обратное. Во-вторых, рядовые чиновники этим правилам следуют неукоснительно, не делая никогда и никаких исключений.

То, что такая система в последние годы дает сбой за сбоем и мигранты из Северной Африки за компанию с ближневосточными единоверцами того и гляди разнесут толерантную Европу по камешку, – это особый разговор. Потому и разнесут, что к ним, как и ко всем людям вообще, здесь относятся как к людям. И на бандитский рев: «Откройте доброму человеку, а не то он выломает дверь» – отвечают: «Простите, сэр, что заставили вас ждать». И делают вид, что не замечают молодых амбалов, идущих на штурм символических европейских границ, пропуская, как принято у джигитов, вперед, под дубинки, теток с младенцами… Естественно, что и там, откуда бежали эти добрые люди (с младенцами, которые через пару десятков лет окончательно выдавят из европейской демографии своих местных немногочисленных ровесников), есть коррупция, она есть везде, где имеется славное чиновничество. Но их коррупция в основном поражает верхние слои бюрократов – на нижнем же уровне государственные законы действуют с неотвратимостью природных. Это примиряет с действительностью, даже если тебе эти законы вредны: что делать, всем одинаково плохо.

У нас все наоборот. Все законы и правила производят впечатление придуманных исключительно для того, чтобы выборочно издеваться над людьми, которые заведомо считаются все как один преступниками – этот на машине ворованной ездит, тот в столицу проникает под видом дядьки, решившего проведать племянника, а на самом деле по своим мафиозным делам… Естественно, что именно такой подход позволяет, во-первых, чиновникам бесперебойно получать взятки с невинных и, во-вторых, спокойно жить именно тем, кого законы вроде бы должны прижимать, ограничивать и искоренять.

В советские, почти уже всеми забытые времена действовало негласное правило: по меньшей мере половина дверей была закрыта. Из четырех входных в гастроном – две, из шести в кинотеатр – четыре… В сущности, в этом не было никакого глубинного смысла, в основном просто самоутверждались завхозы и уборщицы. Теперь стремление перекрыть все входы и выходы законами и ограничивающими правилами приобрело практический смысл для тех, кто к узким местам приставлен. Наша страна, давно заслужившая право считаться родиной дискомфорта, уверенно отстаивает свое первенство в нелегком деле причинения максимальных неудобств собственному населению за его же деньги.

«Прошу никого, кроме меня, не винить»

Старики очень редко кончают самоубийством. Жизни остается мало, этим обрывком дорожат так, что руки трясутся. Но если все же глотают две упаковки просроченного, накопленного клоназепама, то исключительно от страха.

Они так боятся смерти, что умирают раньше срока.

Нет сил терпеть.

А у многих энергичных людей среднего возраста постоянное ощущение, что все главное происходит там и тогда, где и когда их нет. Они переходят с одной тусовки на другую, читают критические обзоры и светские хроники – и все равно не успевают. В обзорах и хрониках они ищут свои фамилии и огорчаются в любом случае – и если находят, и если не находят.

Им нужны постоянные подтверждения того, что они существуют. В зеркало они смотрят с подозрительным выражением, как пограничная прапорщица в паспорт – ее смущает модная щетина. Их главное утешение – сплетни о них же. Все в порядке, о фантоме гадостей не рассказывают.

Между тем, опять про любовь.

Состояние действительно болезненное. Но не настолько же. В конце концов, есть много способов причинять себе вред, не впутывая второго человека. Налил стакан – не говоря уж о кокосе – и вперед…

Тут все дело в счастье. Это ведь счастье – сидеть ночью на кухне, утирая чем попало натуральные слезы и сопли, ловя в воздухе расплывающееся единственное лицо и понимая, что выхода нет и не будет. Это счастье. Заметим, что со стаканом – с прочими аксессуарами не настолько – это счастье совмещается. В том смысле, что стакан его вытесняет, спокойней становится на душе. Душой, как известно, управлять посредством стакана можно. Но когда слезы высохли, а сопли вытерты, лицо вновь всплывает ниоткуда, и все течет снова. Выхода нет, нет выхода, родная моя, не-е-ет выхода!..

Безвыходное счастье.

А наука живет сама по себе.

Средней толщины – в кирпич – книга в довольно убогом сером картонном переплете. И нелепое название – «Краткий курс истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)». То есть, значит, может существовать не краткий, а полный, и не большевиков, а меньшевиков.

Впрочем, многие учебники назывались в таком стиле – мол, еще намучаетесь. Едва ли не самый сложный предмет из тех, что мы учили на мехмате, излагался в учебнике толщиной в целых два кирпича под вызывающим названием «Введение в теорию функций комплексного переменного». Я переписал под партой амфитеатровой аудитории две страницы, которые показались мне ответом на попавшийся в билете вопрос, а потом мы с доцентом часа полтора вместе пытались разобраться в списанном из введения. Не хотелось думать, что после введения может следовать основная часть… Слабеющей рукой доцент вписал в мою зачетку «хорошо», я вышел на крыльцо университетского корпуса, присел и потерял сознание.

Любите книгу, источник званий (шутка ротного старшины про строевой устав).

Итак, эти мои записки называются «Краткий курс». Увы, полного курса истории меня – не будет, не успею. А полное собрание сочинений выходит только посмертно, все изданное до этого – неполное, избранное.

День рождения

Ужас.

Больше обычного не хочется писать. Но должен…

Кому должен? Что и у кого я брал? Что и кому обещал? Ничего и никому… Нет, точнее кому-то, кто сильнее и важнее меня и всех моих возможных кредиторов. Кто не потерпит уклонения от расчета. А что должен? Время, время моей жизни – оно принадлежит ему. Он ведет учет и в любой момент может прекратить кредитование…

Примерно такие рассуждения лежат в основе самодовольной уверенности в божественной сущности сочинительского ремесла. И только наше все честно сказало – «Пока не требует поэта к священной жертве…»

Да и то в «быть может, всех ничтожней он» много кокетства.

Нет, не хочу писать и не буду. А про конец света напишу в другой раз. Может, завтра.

Между тем кошка садится посреди комнаты и принимается подмываться. Если бы чем-то подобным, да еще так же демонстративно, занялась даже самая очаровательная девушка, мы испытали б не только смущение, но и отчетливое отвращение. Потому что девушка – это девушка, чего тут. А кошка – это кошка! С очевидной целью обидеть человека грубого, беспардонного, примитивного, короче – хама, называют «животным». А ведь животные деликатны и целомудренны. Как же ругаться? «Ну ты, человек!» Но в силу нашего самодовольства смысл получается обратный желаемому.

Болезни – наказание или испытание? А бедность? А одиночество? Я думаю, что и то, и другое, и третье – испытание и наказание одновременно. За все сразу. Вернее, наказание за то, что испытания не выдержали. Никто из нас не выдержал испытания.

И еще раз

А в оригинале сначала название было «Еще раз про любовь». Именно такие драмы были при советской власти – их нам показывали, чтобы мы переживали. Нужно переживать, но не из-за советской же этой власти! Есть такие понятные человеческие переживания, Доронина поет по-деревенски, у Ефремова лицо умное, он такой интеллигентный в роли московского таксиста, почти как потом Баталов в роли слесаря высшей квалификации, и у всех человеческие чувства, а кого всякие права интересуют, тем добро пожаловать в институт судебной психиатрии им. Сербского, потому что нормальному человеку невозможно отличить советский Ленинград от Москвы, они неотличимы, а счастье – Брыльска в лохматой шапке…

А пьеса называлась «Сто четыре страницы про любовь», а фильм – «Еще раз…» Пьеса была Радзинского. Сколько же он зарабатывал такими пьесами! Впрочем, теперь мелодекламацией про Ленина со Сталиным – думаю, не меньше. Обличения еще и за границей переводят, не хуже любви, а то и лучше. Я очень хорошо отношусь к этим сочинениям и их автору, честное слово, дай ему бог здоровья. Просто к месту пришлось упомянуть.

В соответствии с прогрессивным режиссерским замыслом в эпизоде вечеринки твист танцевали, и не шуточный, как у Гайдая, а такой как бы лирический…

Потом обнаружилось, что секса нет. А я вам скажу как очевидец и участник – такой секс, как был, теперь не снится даже голландцам с их красными фонарями и эротическими театрами. Тоска у этих голландцев. Вполне над входом можно написать «Художественный Академический сексуальный театр»…

А тогда одна молодая дама из нашей компании стояла во время вечеринки, склонившись и опершись на балконные перила, и разговаривала с мужем, который стоял внизу, во дворе, а другой мужчина тем временем стоял позади нее, колеблясь, как мыслящий тростник… И многие из нашей компании догадывались, а некоторые и видели, что происходит. Это не все, что было, но это было. В середине семидесятых.

Еще раз про любовь. Эх, раз, еще раз… Не помню уж, кто принес запись Дмитриевича.

Нарушение сна

Все чаще, преимущественно ночью, поскольку тихо, становится страшно и странно – вот и этому придет конец. Как же так? Все будет, а я – нет, не буду. Непонятно. Если все будет, то куда же я денусь? Ведь если меня не будет, кто же увидит, что все есть?.. Можно, конечно, согласиться, что и всего остального не станет вместе со мною, но как же – вместе с каждым умирающим исчезает весь мир?.. Миров не напасешься.

Впрочем, рассуждениям этим сотни лет. Даже религиям не вполне удавалось и удается мирно пресечь их.

И еще интересно: почему нас так занимает прекращение физического существования после физиологической жизни и нисколько, ну очень мало, – возможное существование до нее?

Как всегда, стоило начать эти размышления, тут же безнадежно запутался.

Все мы, живые существа, кроме самых жутких человеческих извергов, к детенышам не только своей, но любой породы относимся особенным, не то что мягким, но сентиментальным и даже нежным образом. О тигрице, выкормившей козленка, и прочих искривлениях инстинкта в трогательную сторону даже телевизор говорит довольно спокойно, поскольку часто. Сказку о мальчике, воспитанном волками, написал английский колонизатор Киплинг, зато соответствующие пословицы и прочие, как теперь говорят, мемы придумал литературоцентричный русский народ: человек человеку волк, с волками жить – по-волчьи выть, сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит, так что тамбовский волк тебе товарищ…

Однако не все мы волки.

Взбунтовавшихся, но усмиренных сипаев англичане привязывали к орудийным стволам, так что ядро пролетало сквозь пленного. У волков пушек отродясь не бывало.

И когда в новостях показывают мальчишку лет десяти, отрезающего специальным ножом голову стоящему на коленях крупному мужчине, я жалею, что атомная война не состоялась. Общими усилиями мы ее вполне заслужили. Вот то-то и оно…

Общими же усилиями восполним пробел и рассмотрим мир среднего младенца. В глазах новорожденного этот мир перевернут, Божью благодать видим мы кверху тормашками – до тех пор, пока не научимся поворачивать окружающее еще на полкруга. Висящие в действительности, как в отряде космонавтов, мы тренируемся жить в страхе. Ну да ладно. Спокойно. Все наладится. Нам ничего не остается, кроме как верить в этот счастливый конец.

Мы устроены страннейшим и сложнейшим образом. Причем не только о душе речь, Бог с нею. Нет, о чистой анатомии и даже просто механике. Присмотритесь, чем и как мы ходим и бегаем – впрочем, бег есть частный случай ходьбы, ноги те же и даже передвигаются почти так же, только быстрей. Так вот, присмотритесь. Это же можно с ума сойти! Каким образом сохраняется равновесие, как выдерживается и меняется направление, как успеваем выдвигать вперед и оставлять в тылу попеременно то одну, то другую ногу? И на ходу принимаем решение, какую именно… Причем регулировка индивидуальная, походки у всех разные. Представьте себе, что каждое колесо крутилось бы по-своему и трение качения не подчинялось бы никаким общим законам!

Так передвижение – еще не самое хитрое, чему мы научаемся в самом начале эксплуатации нашего организма. Вот, например, мы едва заметно подмигнули едущей на встречном эскалаторе симпатичной девушке, одновременно скорчив для нее забавную и никем не замеченную рожу. Вы отдаете себе отчет в степени сложности этих действий, каждого в отдельности и всех в сочетании? Не отдаете. И не задумываетесь. И хорошо, потому что если о таком задумываться без привлечения математического аппарата и вообще научных методик, а простым человеческим умом, то обязательно с него сойдешь.

С ума.

Сойдешь – и остановишься на секунду…

Лучше уж привычно смотреть в одну точку, как нормальный псих, и повторять беззвучно: «Что же делать, что же делать?»

Красота спасет мир. А нас?

Хорошим тоном среди большей части интеллигенции, да и вообще в нашем народе считается обычай поносить самих себя, говорить про русских гадости в форме анекдотов или серьезных обличений национального характера. Как говорится, рашен сам себе страшен, к чему еще можно было бы добавить – смешон и неприятен. Для меня такое отношение к землякам чем дальше, тем все более становится неприемлемым. Этому способствуют и сильно углубившееся за последние десятка три лет знание других народов, с которыми познакомился в их естественной среде обитания; и достойное поведение соотечественников во многих пережитых за это же время ситуациях, вроде путчей, дефолтов, переделов собственности и стабилизаций; и просто собственная уравновешенность взглядов, пришедшая с возрастом.

Но есть одно качество нашей народной психологии, существенным образом влияющее на общественный быт, которое чем дальше, тем больше меня раздражает. Я имею в виду почти полное отсутствие эстетического чувства в повседневных, житейских его проявлениях, нежелание и даже неумение довести любое практическое дело – хоть ремонт подъезда, хоть сборку автомобиля – до завершения, до безукоризненного конца, до состояния, радующего глаз и душу нормального и особенно знакомого с цивилизованными стандартами человека.

Каждый день два раза, на службу и обратно, я до недавнего времени ездил по ставшему знаменитым в последнее время подмосковному шоссе. Дом мой стоит от самого шоссе километрах в пяти, которые пролегают по тоже вполне прилично заасфальтированной узкой дороге-просеке. Несколько лет назад, когда я перебрался сюда из московской квартиры, именно езда по этому пятикилометровому отрезку в сосново-смешанном старом лесу доставляла мне наибольшее удовольствие от загородной жизни. Высоченные сосны стояли ровными шпалерами, дорожное полотно летело меж ними ровной лентой – что еще нужно для душевного спокойствия… Разве что хорошая музыка, так она вот, пожалуйста, в автомобильном аудио.

Но постепенно дорога стала обстраиваться дорогими коттеджными поселками, выросли красно- и желто-кирпичные стены, купола и минареты индивидуальной архитектуры, за которую шоссе и переименовано из Новорижского в Нуворишское… Ну и ладно. Не такой уж я эстетический пурист, чтобы из-за этого всерьез расстраиваться. Потомки подучатся, наберутся культурки, башенки снесут, лужайки, напротив, достригут до среднеевропейского состояния – все лучше, чем серые избы и провисшие заборы традиционных подмосковных дач. Будет нормальный буржуазный пригород…

Как бы не так. Безобразие и грязь, от века сопутствовавшие всякому российскому строительству, одновременно с небывалым прежде богатством пришли и на нашу дорогу. Традиции возведения свинооткормочных колхозных комплексов, усугубленные расцветом частной инициативы, изуродовали окрестности.

Прежде всего за подлое дело взялись предприимчивые шоферы, торгующие с самосвальных бортов грунтом и щебенкой. Они расположились бивуаком-базаром на перекрестке и немедленно превратили прекрасную обочину леса в свалку. Сломанные доски, полиэтиленовые пакеты, мятые канистры и грязные кострища покрыли лужайку. Почему эти довольно ленивые бизнесмены, целыми днями ожидающие единственного покупателя – цены-то у них безумные по сравнению с теми, которые существуют на строительных ярмарках, – охотно создают вокруг себя помойку? Вот это-то и есть, на мой взгляд, самая неприятная из многих загадок нашей души. Почему им самим не противно, почему им не жалко леса, примыкающего к поселениям, где они сами живут, почему они не могут потратить несколько все равно ничем не занятых минут, чтобы прибрать там, где проводят сутки? Ответ неприятный, но наиболее убедительный: а им наплевать. Они не видят безобразия, не замечают грязи, и место, где живут, их совершенно не интересует с точки зрения бытовой эстетики. В конце концов, общий лес, не собственный же двор… Впрочем, знание отечественной жизни и логика почему-то подсказывают мне, что и собственные их дворы такие же, вряд ли они там стригут газон и сажают терновые кусты.

Следом за шоферами-вредителями повели наступление на умиротворяющий пейзаж лесной дороги строители колодцев под ключ, продавцы дров для камина, раствора под заказ, стальных ворот и прочего коттеджно-дачного ассортимента. Двадцатисантиметровыми гвоздями они стали приколачивать к несчастным древесным стволам свои криво написанные на грязной фанере объявления – и постепенно превратили сосновую аллею в выставку дикой коммерции и полуграмотного свинства. Возможно, другие не так впечатлительны, но у меня теперь проезд по этим пяти километрам меж плодов самодеятельной рекламной активности вызывает тошноту и тяжелую ненависть к мелкому бизнесу. С упорством маньяка я думаю каждое утро и вечер, когда вижу несущиеся по сторонам машины изувеченные деревья: ну неужели же им самим это не режет глаз, не корежит русскую душу? В конце концов, в этих краях земля под строительство теперь идет уже по тридцать, а то и пятьдесят тысяч за сотку – неужто ее не обесценивает такой пейзаж вдоль подъездной дороги?

Бессмысленны и бесполезны эти вопросы. Их можно задавать бесконечно. Вот на краю моей деревни растет свалка из ржавых холодильников и старых ванн, примыкающая прямо к местному кладбищу с новопостроенной часовней… Глянешь вдаль – ручей, прекрасный простор лощин и холмов, черная полоса леса на горизонте… А под ноги посмотришь – неподъемные железяки и битый кирпич. Это ж их притащить сюда надо было, не поленились! И кругом, кругом так. В столичном потоке легковых машин, уже много более шикарном, чем в европейских и американских городах, продираются такие грязные, проржавевшие, страшные грузовики, что диву даешься – как они еще передвигаются… Перед пятизвездочной московской гостиницей высшего мирового уровня стоит не просыхающая миргородская лужа, а рядом с элегантным швейцаром в ливрее ходит неуклюжий охранник в наваченном камуфляже… Цветы на балконах или на специальных креплениях под окнами, обычные везде в Европе и Америке, – почти не встречающаяся у нас редкость, а уж растения в кадках, стоящие в обычных парижских и берлинских домах на лестничных площадках, у нас и вообще непредставимы. Известно, какие свидетельства жизнедеятельности человека можно увидеть в московских подъездах. И даже в так называемых элитных новостройках по части прекрасного не всё, не всё в порядке. Своими глазами видел корявое рукописное объявление «Граждане, берегите лифт!», прилепленное к мраморной стене холла в таком доме…

Конечно, возникает по ходу дела еще один вопрос: а куда смотрят наши правоохранительные, а также природоохранные и другие контролирующие органы? Почему они, прервав хотя бы ненадолго снос недостроенных дворцов, не явятся в наш лес, не погонят с загаженных мест уничтожающих красоту шоферов, не сорвут чертовы таблички, не оштрафуют показательно их вешателей – благо на каждой указан телефон? Кстати, почему строгие налоговики по этим же телефонам не вычисляют предприимчивых производителей стальных ворот и раствора, почему не являются к ним с претензиями? А, да что говорить… Любому ясно, что такие вопросы относятся к категории чисто риторических. Что же касается конкретной вышеописанной ситуации, то даже младенец, обитающий в районе поворота с Новой Риги на Нахабино и Ильинское, уверенно скажет: «Шоферов-торговцев крышуют менты, налоговой и так хорошо, сдались ей авторы табличек, лесов в России хватает, а красота нас не колышет». И все это будет чистая взрослая правда.

Коттедж построить – это мы уже можем. Но подмести перед его крыльцом, а тем более вокруг, – это уж слишком. Страна большая, великая держава, всех свалок не уберешь.

Вот и вся любовь

Все утверждают, что любят Родину.

Но между Родиной и государством есть большая разница, спешат добавить некоторые из любящих. Родина – это святое, а вот государство они терпеть не могут, оно бессовестное, жестокое и несправедливое. Государство – это правительство, власть, а власть порядочный человек просто обязан ненавидеть, потому что она отвратительна по определению. «Как руки брадобрея», цитируют они поэта, высказавшегося, между прочим, про вполне конкретную сталинскую власть, которая его, в конце концов, и убила. Цитирующие, таким образом, примеряют на себя роль жертв, а ненавидимой ими нынешней власти отводят роль палаческую, делая вид, что вот-вот жертвами и станут. То, что никто их не трогает, комментируют трагическим «пока». Действующей власти в пример приводят власть предыдущую. При этом старательно забывают, как враждовали в свое время с нею, как поносили и ее за недостаточную свободу слова, за воровство, которое теперь называют предпринимательством, как сравнивали с пред-предыдущей, останавливаясь – и то не всегда – только на границе с временами чисто советскими, которые хвалить и ставить в пример пока вроде неловко…

В общем, кровавый режим.

А народ? Может, они народ любят? Нет, народ тоже никуда не годится. Во-первых, потому что дурно зарекомендовал себя в качестве электората, всякий раз выбирая не того, кого советовали вечно недовольные. Даже если считать, что административный ресурс и подтасовки существенно искажали картину, основная вина за то, что у нас такая власть, ложится на народ – как ни крути, а он голосовал, и социологи утверждают, что результаты в принципе соответствуют его выбору. Во-вторых, народ вечно тоскует по все более сильной руке, не способен извлечь уроки из прошлого, а потому спит и видит в Кремле нового Сталина или, по крайней мере, царя. А царь, натурально, плох так же, как и Сталин, – принципиальной разницы образованные люди, вроде бы обязанные понимать, чем отличается узурпатор и бандит от законного государя, не видят. В-третьих, народ вороват, ленив, завистлив, недолюбливает чужаков, невосприимчив к общечеловеческим ценностям и склонен к некрасивому пьянству. Народ попался не тот, это ясно.

Ладно. Так, вероятно, они, будучи хранителями и даже создателями культуры, любят и чтут ее отечественные традиции? Нет, как можно любить эту отсталость и темноту! Абсолютными – и недостижимыми – считаются европейские и американские образцы. Со странным удовлетворением констатируется: никогда нам не подняться до их уровня. Примерно с такой же радостью принято говорить о непоправимой третьесортности нашего автопрома. Снисходительного одобрения заслуживают только те творцы, которые старательно повторяют западные эксперименты примерно полувековой давности. Новизна приемов, пусть весьма относительная, сделалась синонимом высшего художественного качества. Самая большая гордость – наш художник, удачно продающийся там. В понятие «мировое признание» не входит признание в отечестве.

Так что же они любят? Историю? Сплошная тирания и кошмар. Природу? Нет, природа у нас нищая, скудная, к тому же изуродованная вышеупомянутым народом, а по поводу родных березок принято иронизировать. Просторы считаются существенным недостатком – нескладная страна, слишком большая, можно бы кому-нибудь что-нибудь отдать, пусть наведут порядок. Смердяковщина, которой несет от такого отношения к стране, считается современной – мир един, хватит держаться за свои пяди. Ну, про климат и говорить нечего, у нас даже наводнений и землетрясений, случающихся в приличных цивилизованных странах ежегодно, не бывает. Короче, «эта страна».

Но мы ее, конечно, любим, как же иначе.

А на улицы уже выходят истинные патриоты, истинней некуда. Не в пример вышеописанным. Они-то отечество так любят, так любят, что сил нет… Только власть хотят свергнуть, это правда. Плевать, что она какая-никакая, а избрана соотечественниками – все равно антинародная, кровавый, опять же, режим… И народ, который этого не понимает, – это тоже неправильный народ, стадо, подчинившееся хитрым демократам во главе с евреями… И вокруг одни враги, которые мечтают исключительно о захвате нашей нищей, но гордой России. Не совсем понятно, зачем им нужна такая головная боль, если нефтью и коммунисты бесперебойно снабжали, и демократы снабжают, но точно, что они нас хотят оккупировать и уже оккупировали. Кто оккупанты? А евреи, опять же, по поручению мирового правительства… Понять, что утверждение, будто несколько сот тысяч человек подчинили себе великий русский народ, оскорбительно и унизительно для русских, эти обиженные не в состоянии.

За любовь к родине они выдают клиническую паранойю, питающуюся страхом и злобой. Они ненавидят «черных» – впрочем, не всех: те, которые взрывают Нью-Йорк, те молодцы. А вот наших, вкалывающих, пока патриоты вырабатывают национальную идею, – вон! Еще не любят растленную современную культуру, с которой желают бороться исключительно сожжением книг. Что противопоставить нечего, что некогда талантливые, но заболевшие ненавистью люди утратили в наказание дар – этого они видеть не хотят, да и не могут, их вкусы исчерпываются пошлостью посконных подделок и революционной романтикой. Главные же враги – буржуи (те же евреи). А что националистические и революционные эскапады давно стали просто развлечением для буржуазной публики, что национал-революционные вожди превратились в клоунов, репризы и трюки которых доброжелательно рецензируются в буржуазных глянцевых журналах, – этого будто не существует.

Вообще с логикой у них беда. Вперед за дело Ленина, не трогайте, гады, мавзолей! А Ленин был германским шпионом и декларировал интернационализм, развалил империю и начал братоубийственную гражданскую войну, поносил русских и расстреливал православных священников, да и вообще, как доказали те же национально озабоченные, Бланк… Слава великому Сталину! А он половину русского народа убил руками другой половины, истребил крестьянство, хранившее национальные ценности, безошибочно вычислял и давил национальных гениев, к тому же, как ни крути, а, выражаясь по-нынешнему, «черно…» Отстоим Россию! А флаги несут почти те же, под которыми шли на Россию последние захватчики, и руки вскидывают, будто не Россия тогда победила… Выметем из Москвы дворников-таджиков! А кто город мести будет? Что-то русские не хотят, и предвыборных плакатов «Отдайте метлу в русские руки!» не видно… Смерть американскому империализму! А тащит этот лозунг на палке бритоголовый малый в американской кожаной куртке-косухе, джинсах и высоких шнурованных ботинках – вылитая американская шпана, среди которой много как раз тех, кто ненавидит и презирает русских среди прочих врагов Америки… В одном ряду маршируют хоругвеносцы и отрицающие иудео-христианскую мораль язычники, престарелый автор романов из собственной беспорядочной жизни, сменивший беллетристику на политический театр, и его поклонники из числа страдателей за нравственное здоровье народа, твердокаменные коммунисты-ленинцы и черносотенцы, евразийцы и вполне европейские анархисты, борцы против западного культурного влияния и рок-бунтари…

Общее у них одно: все они очень любят Родину. Только без прислужников режима, демократов, капиталистов, инородцев, растленных художников-авангардистов, продажных художников-конформистов… И главное, без законопослушных обывателей, променявших великую русскую духовность на мещанскую колбасу. Без народа, в общем.

Что касается природы и прочих лирических красот, то их идейные патриоты не замечают. Загажено все, работать надо неустанно лет сто, чтобы разгрести вечную всероссийскую помойку, – это недостойно идейных борцов. Их высшая цель – устроить национальную революцию, то есть пожар, разруху и резню, в этом их любовь к стране и выразится полнее всего.

…И вот-вот они соединятся, смыкающиеся антиподы, уже соединяются, и дальше – вместе, под общим лозунгом «Долой!»

Несчастна страна, которую они любят. От такой любви бывают дурные болезни.

Идущие следом

Прихожан в храмах – и, что особенно заметно, самих храмов всех конфессий – становится в России все больше, а в умах и душах торжествует стихийный материализм. Историю страны, в частности новейшую, рассматривают с материалистической, в сущности марксистской точки зрения даже те, кто искренне и твердо заявляет о своей неприязни к единственно верному учению. Истинные причины всего происходящего наши профессиональные и особенно самодеятельные мыслители ищут и находят исключительно в прагматических интересах тех или иных социальных групп. Перестройка с такой позиции видится отчетливо: захват власти созревшими в партии технократами, жаждавшими больших легальных денег и обнаружившими слабость планового хозяйства, разрушив которое они и приобретут желанные капиталы. Ельцинское время, соответственно, определяется как специально приспособленное для своего обогащения перехватившими инициативу хитрыми и жадными расхитителями национального добра, прошедшими при советской власти не заскорузлую партийную, а эффективную комсомольскую или научную школу. Что же касается последних лет, то проницательные аналитики в любой сфере российской жизни легко находят нефтегазовый след – Кремль отнимает трубу у олигархов и передает своим, оппозиция отрабатывает вкачанные в нее нефтяные деньги, и все вместе вытаптывают страну, вырывая друг у друга деньги, деньги, деньги…

Между тем другая – возможно, не единственно правильная, но любопытная во всяком случае – версия истории лежит на поверхности. Суть ее в том, что естественная смена поколений проходит все болезненней, потому что демократия по самой своей природе не способна сдерживать напор молодых, рвущихся вытеснить отцов как можно быстрее. Не ради чего-то материального или, скажем точнее, не ради материального в первую очередь, а для того, чтобы не чувствовать никого «над собой». Такой молодежный натиск есть бунт в чистом виде, бунт ради ниспровержения – собственное воцарение есть лишь приятное последствие.

В традиционном обществе, не демократическом и, уж конечно, не либеральном, об этом и речи быть не могло. Большой смысл заключался в том, что обществом руководили «отцы народов» – монархи-самодержцы или узурпаторы, добрые опекуны или диктаторы. Отцы властвовали и внутри общества, во всех его сферах, причем властвовали пожизненно. Главы семей держали в руках до последней своей минуты фамильное дело и ценности, опытные профессионалы пользовались непререкаемым авторитетом у младших коллег, мудрые старцы были властителями дум… По мере демократизации и либерализации молодежь получала все большие и формальные, и нравственные права, а права старших, принадлежавшие им прежде просто по возрасту, стали сомнительными – если все равны, то и дети равны отцам, а среди равных свобода дает больше шансов тем, кто сильнее. «Если б молодость знала, если б старость могла…» Первая часть этой грустной формулы потеряла смысл потому, что знания перестали ассоциироваться с опытом, их получают все раньше и быстрее в процессе целенаправленного обучения. А вторая констатирует, что старость немощна и потому провоцирует собственное изгнание с поля деятельной жизни.

Перестройку сделали шестидесятники, именно они были и «прорабами», и рядовыми рабочими этой, как теперь говорят строители, «реконструкции со сносом». И убрали таким образом с исторической сцены именно поколение своих отцов, еще державшихся за власть и слишком медленно поддававшихся естественной убыли. Шестидесятники засиделись в молодых именно потому, что зажилось недемократическое общественное устройство – власть старческого политбюро была демонстративно «отцовской». Использовала перестройку для быстрого подъема к властным вершинам и похоронила ее уже следующая генерация – олигархи, фактически правившие страной в ельцинские годы, были действительно молоды по любым меркам. С самим Борисом Николаевичем они мирились в качестве переходной фигуры, страна еще не отвыкла от седовласого начальства… Теперь возрастного конфликта в элите вроде бы нет – и власть, и ее оппоненты принадлежат примерно к одному поколению. Возможно, именно этим и объясняется очевидная, при всей ожесточенности противостояния ровесников, стабильность ситуации, называемая недоброжелателями стагнацией. Однако в ближайшем будущем предстоят безусловные и неизбежные перемены. И главный вопрос, которым задаются сейчас – при одинаковой осведомленности – и статусные политологи, и простые пикейные жилеты, состоит в том, кто в результате перемен поднимется, какая категория граждан всплывет в верхние слои вслед за новым главным персонажем.

Абсолютно точных прогнозов не бывает. Но если принять в качестве гипотезы сформулированное выше, можно с большой степенью уверенности сказать: проблема будет возрастной и, возможно, решится с выходом на главные позиции совсем молодых даже по нынешним понятиям людей. Во всяком случае, эта смена караула уже произошла во многих важнейших областях жизни – прежде всего в культуре и вообще в медийной сфере. Энергичный, агрессивный прорыв тридцати- и двадцатипятилетних к вершинам этой деятельности заметен даже не очень внимательному наблюдателю. Полное обновление «звездного неба» в искусстве и литературе, в журналистике и общественных науках за последние два-три года завершилось, пока пришли в основном сорокалетние. Но процесс идет по нарастающей. Следующие в очереди, одаренные ребята, изготовленные в восьмидесятых и даже в девяностых, не желают ждать и врываются в пространство общественного внимания на плечах «стариков», родившихся в конце шестидесятых и начале семидесятых. У совсем юных много преимуществ: от органической, с младенчества, приспособленности к IT-технологиям до соответствия бытовой моде, уже давно признающей только молодость, а в последние годы вообще сделавшейся подростковой… В самом начале этой очередной молодежной революции один начинающий деятель культуры сказал в телевизионном ток-шоу, адресуясь к пожилому, на его взгляд, коллеге: «Пора, папики, освобождать поляну». Точнее не выразишься.

В политике до сравнительно недавнего времени ничего похожего не происходило, однако теперь главные действующие лица заметили, видимо, что творится вокруг, и начали спешно «решать вопрос». Все партии и политические группы, престарелые и лишь вошедшие в зрелость мастера пиара лихорадочно создают молодежные структуры, не вспоминая, наверное, что в свое время именно комсомол стал школой для тех, кто перехватил у КПСС ее собственность – страну. Пока юные оппозиционеры и государственники, националисты и либералы враждуют друг с другом, разминаются в предвкушении настоящего дела. Но когда придет срок, они объединятся против общего врага – папиков, не желающих уступать поляну. Этим молодым не нужно даже очень большого богатства, им нужно просто все. Юность всегда революционна, ее трудно удержать в границах отведенной старшими «площадки молодняка». У тех, кто готов любой ценой войти в круг молодых, есть единственный шанс, всегда использовавшийся профессиональными лидерами толп: не имея сил обуздать движение, встать во главе него. Впрочем, после победы от них все равно довольно быстро избавляются…

Оценки и рекомендации невозможны. Сопротивляться ходу времени, сверхъестественно ускорившегося в новом столетии, бессмысленно и бесперспективно. Молодежь – точнее, значительная ее часть – представляет сейчас реальную угрозу для существующего общества, причем не только в нашей стране. Думаю, что такой ситуации не было с предреволюционных времен начала прошлого века. Опасность усиливается тем, что молодежные настроения во многих западных (и мусульманских, но это особый разговор) странах спустя сорок с лишним лет после предыдущей молодежной революции – хиппи и прочих мирных протестантов – становятся столь же, если не более, радикальными и антиобщественными.

Разрушительный характер образа мыслей и поведения проявляется по-разному в разных социальных слоях молодежи. В самое последнее время ситуация несколько стабилизировалась, и сформировались три вида молодых врагов общества: идейные радикалы-бунтари, нацистские штурмовики-ксенофобы и уголовники-гопники. Деление это весьма приблизительное – в идейных акциях протеста обычно принимают участие «непрошенные» нацисты и хулиганье, а побуждения у тех, кто избивает и убивает инородцев, как правило, не только нацистские, но и примитивно грабительские… Однако сформировать представление о том, что происходит в молодежной среде, такое деление помогает.

Идейных, в свою очередь, можно разделить на левых и правых революционеров. К ним примыкают многие молодые деятели так называемого актуального искусства, радикально настроенные (или, чаще, демонстрирующие наигранную радикальность ради привлекательного для молодой аудитории эпатажа) журналисты и писатели, наиболее бескомпромиссные правозащитники, вообще молодые интеллектуалы-гуманитарии. Штурмовиков (скинхедов) можно условно поделить на антикавказцев, антисемитов и расистов, ненавидящих и преследующих черно- и желтокожих, – впрочем, как правило, каждый из них ненавидит всех «нерусских». Что касается молодых уголовников-гопников, то среди них выделяются футбольные фанаты и обычные хулиганы, в основном жители пригородов, просто завидующие обитателям мегаполисов, их «богатой жизни», – однако и эти категории перемешиваются и сливаются.

Получается, что молодые бунтари представляют две категории населения, равно опасные, как показывает исторический опыт, для социального и политического статус-кво: инакомыслящую интеллигенцию и люмпенизированный «народ». Такое сочетание никогда не приводило ни к чему хорошему. Следует признать, что вообще культурная молодежь, студенчество в особенности, начиная с XIX века постоянно бунтует. В России перерыв был только на семьдесят лет советской власти, которая любому инакомыслию успешно противопоставляла превосходство силы (и о которой с ностальгией не пострадавших как бы вспоминают теперь юные бунтари). Однако российские народовольцы и безумные бомбисты из юных дворян, парижские гошисты шестьдесят восьмого из буржуазно-интеллигентских семей проявляли некоторую – не афишируемую ими, но глубоко сидевшую – брезгливость. Они не смыкались с «народом», то есть с пьяной швалью, уличной шпаной, погромщиками, всегда готовыми разбить витрину лавки и ограбить несчастного лавочника, пустить красного петуха и покалечить толпой полицейского. Именно в этом высокомерии упрекали интеллигентских революционеров революционеры настоящие, вполне бессовестные – большевики. Именно объединения инакомыслящей интеллигенции с толпой мародеров и насильников добился Ленин – известно, чем это кончилось.

Нынешние беспорядки в Европе и прежде всего во Франции, где сжигание автомобилей и прочие бесчинства стали едва ли не рождественской традицией, пугают как раз трогательным единением молодой интеллигенции и злобных, завистливых пригородных недорослей, к тому же подогретых религией, которую они не знают, но за которую готовы пролить реки крови – чужой. Хочется надеяться, что их пока не дергает за ниточки ловкая рука какого-нибудь Ленина, иначе дело совсем плохо.

В России, как обычно, расклад особый. Маменькиным сынкам, собранным под вызывающие, почти гитлеровские по рисунку знамена престарелого фюрера Лимонова, понемногу ставшего светским персонажем, сочувствует гуманная, просвещенная и всегда готовая сочувствовать шпане русская интеллигенция. Негодяям, убивающим иностранных студентов и среднеазиатских детей, сочувствуют типичные представители «простого народа», набранные в присяжные и оправдывающие убийц, поскольку сами ненавидят «черных». Хулиганью, громящему стадионы и отбирающему дубинки у ОМОНа, и налитым пивом мерзавцам, затаптывающим пожилого человека, пожурившего их за мат, профессионально сочувствуют правозащитники, всегда готовые сочувствовать поганцу, разбившему в кровь свой кулак о милицейский шлем, – ведь это же дети (благоглупость, аукнувшаяся у соседей Майданом), их надо воспитывать, им надо создавать социальную перспективу… Теперь дело за малым: свести всех этих идейных и безыдейных в одну стройную колонну – и на Болотную, оттуда на райотдел милиции, потом на Кремль, на очередной Зимний… Проблема вполне разрешимая, тем более что время от времени такие колонны уже выстраиваются для общих шествий. И ободряют их «властители дум» из телеведущих, журналистов и прочих присяжных поверенных нынешнего времени, которых защищают от революционного ветра заграничные паспорта в глубоких карманах. Из Цюриха, как известно, возвращаются в подходящее время…

Естественно, эти страхи даже мне самому иногда кажутся преувеличенными. Однако еще раз напомню: именно с молодежного, в сущности, протеста началось сползание России в самую страшную со Смутного времени катастрофу, в революцию, в которой коренились все мировые беды XX столетия. Или ближе: то, что творится уже не один год у соседей под детскую кричалку «Кто не скачет…»

Молодежь наследует мир, уже поэтому ей дано быть победительницей предшествующих поколений. Неприятие молодыми того устройства жизни, которое им предлагают старшие, совершенно естественно, если бы молодежь всегда была довольна, ничто на свете не менялось бы, в том числе и в лучшую сторону. Но жажда перемен может быть плодотворной только в том случае, если не дать ей возможности революционного выхода. Либерализм поощряет свойственную юности любовь к свободе, поднимающую давление в общественном котле, а встроенные в либеральный механизм предохранительные клапаны не всегда срабатывают вовремя. В какой-то момент может рвануть…

Скажу честно: я не знаю точно, что со всем этим можно поделать. Многие, уверен, сочтут мои страхи проявлением патологического старения. Что ж, я готов принять упрек – но только от того, кто не переходит на другую сторону улицы, увидев толпу подростков.

Вещи и люди

Я безумно люблю стрелковое оружие, механические часы, пишущие машинки… Что общего у этих устройств? В смысле, что значит «люблю»? Может, мне нравится представлять, как пуля, посланная из автомата всех времен и народов АК (некоторые считают, что автомат этот его автор, тогда старший сержант Михаил Калашников, придумал по природной переимчивости, имея под руками немецкую штурмовую винтовку «штурмгевер-44» и с помощью трофейного инженера Хьюго Шмайссера), как эта пуля разрывает человеческие внутренности? Может, я пишу пьесу «Кремлевские куранты», насквозь лживую, да к тому же давно написанную? Может, мне видится смысл в любом машинописном тексте? Да ведь чушь главным образом!

Нет. Не в этом секрет страсти.

Среди многих определений и толкований любви я предлагаю такое: глубокое проникновение в сущность человека (предмета, страны, идеи), вследствие которого не возникло отвращения (скуки, равнодушия, усталости). Прикиньте: именно так… какая уж там скука… десять часов на боковом, в отечественных запахах… только увидеть…

Именно в этом смысле я люблю, например, револьвер системы Леона Нагана, часы фирмы «Павелъ Буре» и кабинетную печатную машину Remington, похожую на большого шумного паука, из которого выползает паутина лживых слов. Мне внятны, как сказал бы поэт, и отчетливая тяжесть бронзовой отливки, и упрямство пружины, и мелкие прыжки рычажков… Именно любовь задает и задает мне вопрос: ну почему у нас нет цветов на внешних подоконниках, а даже в Польше есть? Именно любовью подавляются последние остатки здравого смысла, и несешься неизвестно куда и зачем, а что там – Бог его знает…

И никакой электроники. Только крючочки и шестеренки, колеблющиеся колесики и остроносые грузики на ниточках, мелкая стальная дробь, высыпавшаяся из треснувшего подшипника, левая резьба, чтобы сама не развинчивалась, слегка болтающаяся на оси металлическая катушка и связанная тонким шнурком пружинка – вот втиснули ее на место, пережгли спичкой шнурок, и то, что должно было защелкнуться, защелкнулось…

Совершенно изумительная фраза из инструкции: входит на место со щелчком.

Под лестницей у меня стоит ножной Singer, он на ходу, только иголок не могу найти… Собственно, они мне и не нужны, шить разучился.

На гвоздике, вбитом в торец одной из стеллажных полок, висят часы, именно «Павелъ Буре». Едва ли не первая наручная модель. Ремешок пришлось вдеть дамский – мужской не влезал. Изумительной элегантности циферблат, черные греческие цифры на белом, и только 12 нарисована красным… Спешат минут на пять за сутки, ну спешат – не отстают…

А вот подарок от друга на день рождения лет десять назад – складной патефон. Тяжелая, будто свинцовая, круглая коробочка, на крышке глубокая гравировка: Pocket Phonograph. MIKIPHONE. System patented in all countries. Открыть коробочку не удается, да и зачем? Пластинок-то все равно нет… И еще одна круглая коробочка, поменьше: «Тульский патронный завод. 1920 год». И редкие ветви выгравированы вокруг… Коробочка латунная, под какой патрон – непонятно, никакой калибр не подойдет, мала.

А вот исключение из правил – электроника, хотя какая уж это электроника: всеволновой супергетеродин выпуска еще довоенного Рижского радиозавода. Во времена моей молодости про такие приемники говорили «на дровах». А не на дровах были гигантские и мощные «Мир» и «Фестиваль»… Минут пять после включения в сеть он работает, звук глубокий, это не стерео, нет, это еще не стерео и, уж конечно, не нынешние 20 герц – 20 килогерц… Это звук! Но через пять минут лампы садятся, и прибалт умолкает…

А в ящике стола, как настоящий, лежит наган, именно так, с маленькой буквы – он заслужил. Только эта игрушка из прессованного металлического порошка стреляет непонятно чем. В сущности, это пугач. Тоже друзья подарили. Купили в оружейном магазине… Впрочем, все детали на месте, разобрать – собрать…

«И время ни на миг не остановишь!»

Ночь с социализма на капитализм

У нескольких человек в «Московских новостях» незадолго до буйного октября девяносто третьего года появились мобильные телефоны. Получили мы их как оплату тогда еще только зарождавшейся рекламы – штук пять – «для руководства». Перестроечные обычаи отличались от просто советских не более, чем сама перестройка социализма от любой великой стройки коммунизма…

(а демократия от демократизации – как канал от канализации, шутка того времени)

Получил светло-серый двухкилограммовый аппарат Motorola, похожий на милицейскую «уоки-токи», и я.

Тут пришла осень и грянула очередная пролетарская революция. Вооруженных дубинками – да и то через одного – милиционеров толпа трудящихся смела на Октябрьской, одного мента задавили грузовиком. Генерал Макашов, похожий усами и беретом на английского полковника, пообещал искоренить мэров, пэров и прочих херов. Затем он покрошил стекла телецентра в Останкине, а сбитый летчик Руцкой призвал своих боевых товарищей бомбить беззаконный ельцинский Кремль. Опомнились и демократы – сначала ученые экономисты вывели безоружных обывателей грудью против танков, а потом вечные охранники и собутыльники начальства послали танки усмирять непокорных депутатов. Конечно, танками двигать историю удобно…

И вот второй раз за три года я сидел у себя дома на Белорусской и объяснял домашним, как и куда надо бежать, если что. Со стороны Пресни трещала бестолковая стрельба, на Тверской рычали моторы, сквозь закрытые окна несло горелой соляркой… Дело шло к полуночи, когда зазвонил телефон – обычный, домашний. Коллега, дежурившая по номеру, попросила, чтобы я пришел не в очередь – помог бы придумать шапку на первую полосу, то есть сформулировать главную мысль для первой страницы. Оно и обычно у меня неплохо получается, а тут ситуация обострилась, надо придумать что-нибудь посильнее…

Я шел привычной дорогой, которую для себя обозначал как «путь Невозвращенца» – в честь героя нашумевшей незадолго до того моей повести. Он в течение сюжета двигался от Белорусской по 1-й Тверской-Ямской к Триумфальной (Маяковской) и потом по Малой Дмитровке (Чехова) к центру… Ну, понятно? И я так ходил из дому, с Грузинского вала, до редакции на Пушкинской. Хороший маршрут.

Не дойдя до Пушкинской, я их и увидел.

Они стояли на свету.

Те и другие.

Перед подсвеченной застекленной афишей популярного театра, ставшего еще популярней после того, как режиссер публично изорвал партбилет… крепкие, надо признать, руки, партбилеты и прочие ксивы нелегко рвутся… и все же чего он раньше-то не рвал… да, так вот, перед застекленной афишей стояла небольшая, человек пятнадцать, разношерстная толпа. В свете от афиши поблескивали монтировки, проплыла и, подмигнув, пропала во тьме короткая – так называемая саперная – лопатка. Лопатки эти, вроде коротких римских мечей, были в моде по всей бывшей империи…

А на противоположном углу, перед новеньким офисом оператора сотовой связи – того самого, который снабдил меня мобильным, – стоял армейский патруль. С утра их вывели из казарм на перекрестки, мальчишек в линялых пилотках и волосатых шинелях, из которых торчали тонкие шеи. Тяжелые грузовики, доставив этих закаленных воинов, перекрыли переулки. Защитники новой России с короткими «десантными» калашами, обтертыми до белого металла, остались на перекрестках города, который они ни разу не видели за годы службы и который внушал им страх нечеловеческими размерами. По Пресне и Смоленке проходили, гремя берцами, короткие озабоченные колонны сурового спецназа. А по всему городу стояли угрюмые плохо кормленные мальчишки с пустыми солдатскими погонами и еще более угрюмые лейтенанты в необмятой полевой форме…

Тут зазвенели, выскальзывая из афишной рамы, осколки и раздался короткий и ясный крик «ломай синагогу!» Поразительно все же, как точно осведомлены некоторые наши люди о национальном составе любого учреждения, даже и театра!

И снова зазвенело стекло.

А лейтенант выдернул из кобуры «макарова» и пальнул в небо. Решительный парень, может, Господь оценил это в Чечне через год…

Звонко отдался в ночном городе пистолетный выстрел. Металлический щелчок еще отражался от стен, а группа патриотически настроенных театралов уже исчезла в переулках, ведущих вниз, к Петровке, – только топот донесся.

И настал мой черед.

– Подошел! – обратился ко мне офицер.

Интересно, как нашим людям удается в считанные минуты научиться обращению в третьем лице единственного числа!

Я подошел.

Хотя вообще-то в младших классах у меня была репутация заносчивого.

Да, забыл: выглядел я вот как:

– во-первых, как раз переходил от семидесятнических ухоженных усов к постмодернистской трехдневной щетине а-ля бомж;

– во-вторых, был покрыт длинным и широким брезентовым плащом в стиле спагетти-вестерн, купленным в бывшем Западном, но уже давно просто Берлине;

– в-третьих, нес на плече рюкзак, что еще не было обычным среди взрослых людей, цветной рюкзачок, привезенный неделю назад из Франции.

(Тогда нас везде встречали, как родных, из России за любовью, такие мы были симпатичные получатели гуманитарной помощи, так неутомимо разбирали стены, не то что сейчас.)

Словом, не лучший я имел вид для знакомства с армейским патрулем.

На ходу я достал и развернул удостоверение газеты, еще имевшее на еще красных корочках герб еще СССР.

– В переходе купил, – твердо определил офицер, обнаруживая неожиданное знакомство с возможностями московского уличного рынка. – Вещмешок открыл!

Совершенно парализованный знакомым еще со службы в Советской армии единственным числом третьего лица, я сбросил с берлинского плеча парижский рюкзачок, растянул шнурки, которыми была схвачена его горловина…

…и едва не потерял сознание еще раньше, чем лейтенант заглянул в модную торбу.

Я вспомнил, что в рюкзаке лежит моя Motorola, размером и формой более всего похожая на милицейскую рацию.

Из подозрительной личности я немедленно превратился в организатора беспорядков, агента всех врагов.

– Координируешь по радио? – утвердительно спросил лейтенант. – В американское посольство докладываешь?

Политическая и даже идеологическая каша его представлений давно остыла и загустела.

Впрочем, я был не многим лучше: все ходившие в те дни по городу рассказы о задержанных, которых свозят в подвалы гарнизонной комендатуры, всплыли в моей памяти, и я приготовился к пыткам крысой – я и до сих пор нахожусь под сильным влиянием разочаровавшегося в коммунизме англичанина…

(Рассказы усиливало дополнение – в тридцатые в этих подвалах расстреливали.)

Все же я попытался объяснить лейтенанту принцип сотовой связи. Внимательно слушал только один из солдат, вероятно ходил в кружок радиолюбителей во дворце пионеров. Постепенно я стал сворачивать знакомство с матчастью…

Тут-то телефон и зазвонил! От неожиданности лейтенант не помешал мне ответить.

– Ты где? – мягкий женский голос задал вопрос, который в следующие двадцать лет стал и остается главным телефонным вопросом. Трубка усиливала на всю улицу. – У нас же номер стоит!

– Меня задержали, – в моем тоне смешивались естественный страх и мгновенно возникшая в новых обстоятельствах наглость, – задержали неизвестно почему. И ничего не объясняют…

– Дайте трубку их старшему, – теперь на том конце провода возник мужской голос. Это был хорошо мне знакомый голос мужчины, не допускающего мысли, что кто-нибудь способен ему возразить. Наш главный редактор за годы борьбы с партийной номенклатурой овладел всеми ее манерами и приемами.

В следующие пять минут из трубки, которую лейтенант осторожно держал довольно далеко от уха, раздавалось рычание, в котором можно было разобрать «цека», «верховный совет» и «генштаб»…

В общем, все обошлось. Посматривая на удивительное средство связи, офицер отдал честь. Я перебежал площадь и через полчаса забыл приключение. Шапку придумал вот какую: «Война объявлена и может состояться».

Она и состоялась.

Когда все кончилось, утром на третий день я провожал коллегу – это еще не было государственным обращением – в долгую заграничную поездку. Мы всё ездили, всё несли миру слова правды… По дороге мы жутко поссорились; думали, что навсегда, оказалось – всего лишь надолго.

С возрастом я стал сильнее бояться боли и теперь тоже хочу мира, а не победы.

Счастья, а не справедливости.

Любви, а не страсти.

Дурная компания

Все, что мы знаем, чувствуем, переживаем, представляем, во что верим, на что надеемся и что любим, не возникает внутри нас само по себе – все внушено нам снаружи, во всем нас убедили, все сообщили и объяснили. Так было даже до телевизора, когда раздавались голоса с неба, а не из студии, – все равно нас создавали из пустоты, из ничего возникало нечто, и это нечто было мы. Нам пересказали Нагорную проповедь и повесть «Дубровский», описали единственными словами свечу, горевшую на столе, и утешили относительно судьбы рукописей, показали, как повязывать галстук, и вдолбили, что любовь не бывает без грусти, резонно заметив, что это ведь лучше, чем грусть без любви… И получились мы – с нашими тяжелыми характерами, зависимостью от денег, склонностью к алкоголю и обыкновенной ленью. Так получился человек.

А с телевизором все пошло еще резвее. С ним уже нет вариантов, другие источники наших мыслей и чувств, помимо ста двадцати или сколько там каналов, непредставимы. Вот ухудшились отношения с Америкой, это огорчительно, но не очень, потому что сразу же возник вопрос: а она есть, Америка-то? Вот репортажи из нее есть, комментарии к этим репортажам тоже регулярно появляются, а сама? То есть такая страна? Заодно неплохо бы выяснить, что это за люди ползают там, по экрану, как забытые на зиму мухи.

И тут!.. И тут такое!.. Не успели привыкнуть к телевизору и его осложнениям, как рвануло: интернет. Тот же телевизор, только выключатель не на нем, а на нас. Ничего невозможно узнать, потому что все стало известно, как только произошло, причем что произошло, не имеет значения. Политическая корректность, как теперь называется одиночное пожизненное заключение, непобедима, потому что верна.

Однако, как сказано в анекдоте, что это я все о себе да о себе. Да, нами манипулируют.

Но:

неизвестно кто,

неизвестно зачем

и неизвестно как.

Немедленно возникает естественный вопрос: а какая разница? Будем серьезны – никакой. Мы уже достаточно подготовлены, чтобы воспринимать жизнь совершенно независимо от жизни. Мы абсолютно свободны, потому что давно уже никому не нужны. Очень характерная для нашей жизни шутка: независимый человек – человек, от которого ничего не зависит.

История посмеивается над нами, причем посмеивается недобро. Как сказано? Да: хочешь рассмешить Бога – скажи громко о своих планах. Если бы к нам сверху относились сочувственно, склонность к безнадежному прожектерству и к тому подобному не была бы в нас заложена. А кто ее заложил? Неужто не знаешь? Да не притворяйся. Никаких иллюзий относительно своих возможностей, никаких «высоко в горы вполз уж…» Чего делать ужу в горах? Чем питаться? Где прятаться? Тут, на голых камнях, его и сцапает какой-нибудь крутой орел и резко пойдет вверх, а безопасное пресмыкающееся будет извиваться под грохочущей стрекозой цветов старой эмалированной кастрюли – зеленой по краям и закопчено-бурой по бортам внизу. И вертушка рассосется в светло-сером пространстве, еле проталкивая над собой грохот… Так что никакой романтики или как там ее…

Вот, например, год за годом отмечаешь, что большая часть твоей жизни все еще прошла спокойно, за окнами дома не стреляли, и даже обыска ни разу не было… Но не успел ты порадоваться такому везенью, как слово «война» из воспоминаний перешло в романы, из беллетристики в сводку новостей, и уже звучание его не кажется лишенным какого-либо содержания. Снятие с воинского учета по возрасту не утешает, есть родственники в запасе, которых еще призывают на сборы, да и вообще людей жалко.

«И время не на миг не остановишь…» – пела гениальная тетка, похожая на всех теток Советского Союза, только гениальная. Она налегала на неграмотное Е, а тетки, на которых она была похожа, смотрели на нее поверх дефицита со всех концов стола – с ненавистью.

Постепенно эти записки становятся похожи на рассказ о жизни старого еврея старому знакомому. «Изю помнишь? Да, рыжий… Схоронили в прошлом году, рак. А жену его помнишь? Ну Цилька, с вот такой жопой… Так она еще раньше, по женским, а потом рак. А Кольку помнишь, он сорок лет прожил с Ханной, уже сам был, как аид… Прямо посередине улицы упал и все, обширный инфаркт. А Нёмку… Ты не знал Нёмку? Не морочь бейцы, как ты мог не знать Нёмку, если ты его точно знал? Инсульт, теперь сидит дома на одну сторону косой, слюни пускает…»

Все умерли, а кто не умер, тот вот-вот.

Ну и что? Если все умирают, так нам вообще не жить?

Никакого отношения к чему бы то ни было, к чему имеют отношение эти записки, точнее часть их, следующая вот за этими строчками… ну ладно, сами разберетесь, так вот, нижеследующее к вышеизложенному никакого отношения не имеют… то есть не имеет.

Просто давно хотелось об этом написать.

Обратная сторона обратной стороны

Ничто не создает таких проблем, как решение проблем. Неистребимая человеческая вера в то, что жизнь можно устроить к полному всеобщему удовольствию, порождает трагедии, по сравнению с которыми обычное, от века существовавшее жизненное неустройство начинает казаться безоблачным счастьем. Великая фраза гениального афориста, некоторое время работавшего российским премьером: «Хотели, как лучше, а получилось как всегда» – есть исчерпывающее описание не только отечественных исторических преобразований, но и вообще прогресса. Соглашаться с этим не хочется, обидно признавать, что за любую попытку улучшить свое существование человечество платило, платит и всегда будет платить цену, которая это существование ухудшает. Но что же делать – пессимист лишь предупреждает о грядущих неприятностях, а оптимист приближает их своей беспечностью.

Странно, как могут люди образованные и неглупые постоянно пренебрегать известной любому ребенку банальностью – у всего есть оборотная сторона. Вот выходят на демонстрации протеста сторонники бережного отношения к природе, приурочившие свои акции к международному съезду специалистов по проблемам климата. Основное требование протестующих: сократить и даже вообще прекратить хозяйственную деятельность, влияющую на климатические изменения. Сократить до крайнего минимума выбросы в атмосферу, уменьшить выработку энергии, ведущую к перегреву атмосферы, остановить вырубку лесов… Прекрасные, пронизанные заботой о будущем планеты идеи. Однако стоит задать несколько вопросов любому участнику демонстрации, чтобы понять – они хотят как лучше, но слава богу, что не получится. Как можно сократить выбросы, не свернув промышленность, и что делать с миллионами новых безработных, которые появятся в результате такого сворачивания? И еще: каким образом уменьшить производство энергии и, соответственно, ее потребление, не отказавшись от большой части жизненно необходимого транспорта, от минимально комфортных условий – хотя бы элементарного отопления – для большинства людей? Чем заменить древесину – пластиком? А куда девать пластиковые отходы, навсегда замусоривающие Землю, против чего выступают те же самые защитники среды?

Антиглобалисты борются против транснациональных компаний, против унификации образа жизни и утверждают, что тем самым защищают интересы бедных народов. Между тем, исчезни сегодня международные корпорации и, как следствие, прекратись создание и внедрение новых суперэффективных технологий – бедные-то в первую очередь и пострадают, вплоть до вымирания от голода и эпидемий, что всегда было неотъемлемой частью «самобытных образов жизни». Западная цивилизация ужасна, она нивелирует культуру и быт, но именно ее проникновение в страны остального мира, теперь гордо отвергающего глобализм, во много раз уменьшило детскую смертность, препятствует самоистребительным войнам, хотя бы как-то кормит неудержимо растущее население. Единственное же занятие, которому охотно предаются коренные жители там, откуда проклятых глобалистов окончательно изгнали вслед за нео- и просто колонизаторами, – взаимное уничтожение друг друга. Там так всегда было. Сначала колониализм победил первобытность, какой шаг вперед! Но расизм, эксплуатация, жестокость… Выгнали колонизаторов, кто не успел убраться – убили. Но гражданские войны, нищета, диктаторы-людоеды… Теперь долой глобализм, американское проникновение, насильственную демократизацию. И – терроризм, средневековое изуверство при неудержимом стремлении к собственной, антиглобалистской атомной бомбе…

А мечтатели, радетели небывалых братства и справедливости нашли новый рецепт счастья и любви всех ко всем – мультикультурализм. Создание духовных и эстетических ценностей не может быть ничьей монополией ни в какой части мира, пусть везде сосуществуют на равных все культурные традиции. Агрессивная природа всякой культуры, присущая ей экспансия в расчет не берутся. В результате никакого мультикультурализма не получается, а получается вытеснение традиции ослабленной, поддающейся давлению, традицией более сильной. Политкорректные милые ребята принимают чужих с распахнутыми объятиями, а им, удобно открывшимся, – по морде. Потому что следовало бы, прежде чем объявлять о своем желании жить в мире со всеми, поинтересоваться, все ли хотят жить в мире с вами. Но слишком это мудрено для евросоюзных президентов и канцлеров…

Односторонним прекращением борьбы всегда пользуется сторона, вовсе не желающая ее прекращать. Хотели мультикультурализма, а получилось как всегда – погром.

Последствия революций и освободительных войн, радикальных политических и экономических реформ, реализации утопий и даже внешне безобидных технических усовершенствований быта должны были бы научить людей жизни по врачебному принципу «не навреди». Но не научили. Чего далеко ходить: последствия такого безоговорочно принятого всем миром явления, как тотальная автомобилизация, чудовищны. Мирного населения на дорогах гибнет больше, чем в войнах, но никто не задался вопросом, стоят ли эти жертвы тех прелестей, которыми одарил человечество двигатель внутреннего сгорания. Добавим еще самолеты, не говоря уж о старомодных поездах… Ну стоит так спешить? Нам, видно, мало цунами и землетрясений, которые не мы изобрели, не нам и прекратить. А ведь какая прекрасная вещь, основа всякого процветания – быстро катящееся колесо. Особенно большую пользу оно принесло тем, кого переехало.

Пример, конечно, крайний. Но, мне кажется, убедительный. Тысячи лет назад человек придумал для себя большое удобство – и все дороже за него расплачивается. И за все продолжает платить – за порох и просвещение, за электрическую энергию и демократию, за пластическую хирургию и либеральные идеалы… Но никак не привыкнет учитывать то, что сам же давно зафиксировал банальными мудростями: все хорошее имеет дурные последствия, недостатки есть продолжения достоинств и так далее.

Впрочем, на эти пошлости есть другие, не менее справедливые – вроде того, что «жизнь невозможно повернуть назад». Не стоит и пытаться, но… Поосторожнее ведь можно? С оглядкой, не торопясь, с оговорками, шаг вперед – два назад и подождать, что получится…

Но нас не удержишь. Мы, особенно самые честные и добрые, хотим дать всем все и сразу – мир тем, кто не хочет мира, справедливость признающим только силу, благополучие ленивым, доверие лживым, свободу жестоким, технические чудеса современникам и нетронутую планету потомкам. Самое трагическое обольщение человека – уверенность в том, что счастье возможно без несчастья.

Особенно обидно, что эти идеалы лучших служат интересам худших: политиков, тщеславных властителей умов, маньяков власти. Они-то помнят, что все будет, как всегда. А по телевизионным экранам мечутся толпы честных, добрых людей под красными, зелеными, оранжевыми флагами, требуя одновременно «сберечь планету» и «накормить Африку», – хотят, как лучше.

Это страшное слово – свобода

Некоторые слова за тысячелетия использования приобрели стойкую окраску. Вот, например, «деньги». Сразу возникают культурно-исторические ассоциации, накладывается личный негативный опыт, вспоминаются народные мудрости и идеологические клише. Боже, сколько крови и слез, праведного пота и ядовитой слюны пролито из-за этих желтых и белых металлических кружочков, цветных бумажек с более или менее красивыми картинками, наконец – возле железных ящиков, жадно заглатывающих пластиковый прямоугольник с вашей тисненой фамилией и бесстрастно показывающих нулевой остаток на счете…

Зато «свобода», это сладкое слово, как назывался старый, еще советский, литовский фильм! Она прекрасна и притягательна – свобода слова, печати и собраний, не говоря уж о совести, свобода торговли и опять свобода слова, за которую мы все, в едином с кем угодно порыве… Свобода!

А крови-то за нее пролито поболе, чем даже за денежки. Хотя бы потому, что деньги сами по себе, для набивания сундуков, только психам нужны. Большая же часть тех, кто ради презренного металла резал глотки и рубил головы, сам металл действительно презирали, но добывали его исключительно как средство достижения полной свободы. Своей, естественно, свободы.

Впрочем, слава богу, здравый смысл, страх перед себе подобными и неоднократные в течение человеческой истории эксперименты с такой свободой образумили население. Распространившаяся по всему миру – вместе с цивилизацией – практичная мудрость мирных обывателей приструнила буйных: свобода каждого кончается там, где начинается свобода других. Свобода индивидуума ограничена свободой общества. Нет свободы сильных убивать, грабить и вообще ущемлять слабых. Свобода свободой, а надо всем закон… Ну и так далее. Прописи.

И все бы хорошо, но произошло вот что: понемногу ограничения стали распространяться исключительно на прямое применение силы. В сущности, все современные запреты, налагаемые на поведение отдельного человека, касаются только действий, наносящих непосредственный ущерб жизни и здоровью других людей либо их имуществу. Как уж это получилось – возможно, по мере полного отделения свободы совести от совести, – но законы, существующие теперь в развитых странах, за редчайшим исключением не берут в расчет ничего, кроме сугубо материальных предметов и действий с ними.

С душой же человеческой и прочей идеалистической чепухой можно вытворять что угодно.

Вот если вам хотя бы обычной травки в проходном дворе предложат или, наоборот, вломятся в ваш дом с бейсбольными битами и требованием показать, где бабки лежат, – тогда, конечно, ответ должен быть сокрушительным. Быстро крутите руки торговцу дурью и сдаете его куда следует, получая почетное звание сознательного гражданина, у нас не Голландия. Против разбойников с полным правом применяете зарегистрированное оружие самообороны, и любой суд, кроме, пожалуй, нашего строгого, вас оправдает. Потому что конкретные случаи, и все ясно. Нету свободы народ анашой травить (ну, у нас пока нету) и, тем более, деньги отбирать прямо на дому (такой свободы нигде нет и не будет, это ж деньги!).

А вот если вам впаривают отраву не растительного, но творческого, так сказать, происхождения; если в жилище вторгаются не гололобые отморозки через высаженную дверь, а деятели культуры с телеэкрана (не особенно, впрочем, отличающиеся по виду, мода, ничего не поделаешь), – тогда все не так просто.

Пример. В свободной нашей России открывается совершенно обычная очередная выставка искусства, которое красиво называется актуальным. И некий гражданин, настолько упертый в своей отсталости, что никогда и ни за что на такие выставки не ходит, видит репортаж с этого события в телевизионных новостях. И в репортаже крупным планом показывают живописное полотно, на котором изображен Спаситель наш Иисус Христос, а рядом с ликом Его – натуральная бутылка пепси-колы и подпись «Се есть кровь моя». И пока, трясясь и бледнея, ищет зритель телевизорный пульт, чтобы сгинула кощунственная мерзость, ворвавшаяся в его мирный дом, радостный оператор все держит и держит изображение. И оплеванный с экрана несчастный не спит полночи, снедаемый совсем, увы, не христианскими чувствами… Это называется свобода. Даже две свободы: свобода творчества и свобода информации.

Теперь представим себе, что телезритель пришел бы наутро на выставку и изничтожил бы упомянутое произведение искусства. Или, того пуще: обнаружил бы поблизости автора и дал бы ему – ну грешен – по роже. Что было бы? Большой вышел бы скандал. Потому что бить человека нельзя, его лицо – это, в сущности, его материальная собственность, которую трогать запрещает закон. А о картине и говорить нечего, уничтожать искусство – это варварство, не говоря уж о том, что полотно принадлежит галеристу, человеку почтенному и образованному, он немедленно пойдет в суд. И суд будет долго разбираться, и если даже вандала и оправдает (присяжные вообще добрые), мол, уж больно он расстроился, то прогрессивная общественность все равно осудит. Был прецедент, осудила она суд. Не нравится – ну не ходи по выставкам, или другое что-нибудь нарисуй, или телевизор выкинь, но на свободу не покушайся.

Короче: а ты не ходи по дворам, где наркотой торгуют, и дверь поставь стальную, битоустойчивую.

Можно, конечно, без рукоприкладства пуститься в дискуссию. Но шансов на выигрыш у вас нет, потому что аргументов, достойных нынешней культурной дискуссии, у вас и быть не может. Вам про самовыражение, новаторство, раздвигание границ, без которого не бывает искусства, а вы одно знаете: «нельзя». Почему же нельзя, когда во всем мире можно? Нельзя, уныло твердите вы, потому что нехорошо, грех, безобразие и… ну нельзя, и все.

Но просто «нельзя» теперь не бывает. Все можно, если без реальной драки, стрельбы и взрывов. А писать, рисовать, показывать на сцене и экране, говорить с трибуны и кричать на улицах – пожалуйста. Как говорится, на вороту не виснет. А если вы такой обидчивый и вас задевает – ваши проблемы.

И вот по улицам ходят выродки под людоедскими флагами; на лотках лежат книги, каждая строчка в которых оскорбляет не то что человеческое достоинство, но самое существование человека; все средства массовой информации победно сообщают об очередных мировых достижениях в славном деле легализации содомии; телепередача, идущая по национальному каналу в такое время, когда даже дошкольники бодрствуют, рассказывает о буднях подпольных борделей… Ну и что? Они ж у вас не украли ничего, не нанесли вам телесных повреждений хотя бы средней тяжести, пальцем не тронули ни вас, ни имущества вашего – терпите. У них свобода.

А у вас нет свободы – даже если есть силы – дать кощуннику по роже, изломать о хребет юного урода древко его фашистского флага, изодрать и сжечь поганую книжонку (фи, как можно жечь книги!), объединиться с соседями и прикрыть клуб, где собираются растлители, засудить телекомпанию, почти открыто рекламирующую проституцию. Купили телевизор? Он ваш, вот и выключите его. Не нравится вам этот новый, свободный, отбрасывающий один за другим все нравственные запреты мир? Отвернитесь. У вас есть полная свобода не видеть эту свободу, но не вздумайте встать на ее пути. У вас есть свобода терпеть свинство, не изгоняя свиней из общественных мест пинками, свобода видеть оплевание святынь, не пытаясь препятствовать, свобода выносить оскорбления, не давая пощечин.

Из любой истории раньше было принято извлекать мораль. Похоже, что из текущей общественной истории мораль извлекли раз и навсегда. Ее оставили в частной собственности частных лиц, но это особая собственность: она подвержена влиянию окружающей среды. Царская водка безграничной свободы разъедает ее на глазах бессильных хранителей.

Бессильно, хотя верно

Стремление избежать банальностей довольно часто мешает обсуждению самых важных, фундаментальных явлений действительности. Между тем верные соображения потому и стали банальными, что они верны! Но постепенно банальности перешли в разряд непроизносимых, полузабытых истин, почти парадоксов. Попробуйте заявить, например, что любовь к ближнему есть основа человеческого существования, – вас на смех поднимут в любой культурной компании. Ну, открытие сделал, скажут вам, ты еще сообщи, что воровать грешно или лгать нехорошо. Без тебя известно, только следовать этим заповедям, банальным уже бог знает сколько тысячелетий, не получается, и это тоже банально.

Среди самых истертых банальностей, когда-то возникших как прозрения умнейших русских людей, почетное место занимают три слова, описывающие российскую действительность: дураки, дороги и воровство. Соответствующие цитаты любимы пафосными пошляками, демонстрирующими таким образом, как им кажется, крайнее вольномыслие.

Оставим дураков и дороги. Вообще в последнее время мне кажется сомнительным это перечисление главных российских бед. Еще относительно качества дорог согласиться можно, хотя я не думаю, что сейчас оно именно в России ужаснейшее – что, где-нибудь в Южной Америке лучше или в Африке? Просто тот, кто некогда произнес эти жестокие слова, сравнивал состояние наших транспортных артерий исключительно с европейским, где прогоны не нашим чета, а остальной мир вообще в расчет не брал. Что же касается дураков, то уверенность в нашем безусловном превосходстве по их поголовью я все более склонен считать одним из проявлений национальной гордости великороссов. Полно, поживите месячишко-другой в гуще любого европейского народа или среди простых американцев (далекие и непостижимые цивилизации, вроде Японии, не беру, там вообще ничего не поймешь) – и вы убедитесь, что людей глупых, очень глупых, непереносимо глупых и просто абсолютных идиотов везде хватает. У меня есть секрет: боюсь, что дураков везде больше, чем умных. Аргумент один – было б по-другому, разве так люди бы жили?

Так вот, о дураках и дорогах как-нибудь в другой раз. Потому что они были, есть и будут, а вот воровство… В оригинале диалог был такой: «А что сейчас делают в России? – Воруют». Мой уже немалый, в длинную жизнь уложившийся опыт дает основания утверждать, что в наше время следовало бы добавить к ответу «как никогда».

Коррупция, то есть воровство и взяточничество, достигла одновременно трех рекордов: по распространенности среди всех, кому есть что украсть и за что взять; по размерам краж и взяток; по бесстрашию воров и взяточников.

Тут недавно по поводу одной моей заметки придирчивый читатель откликнулся. Ему показалась невероятной описанная мною ситуация: адвокат прямо говорит подзащитному, что надо дать следователям десять тысяч долларов, а судье двадцать, и дело о наезде на пешехода, в котором обвиняемый был абсолютно не виноват и которое ему «сшили», именно вымогая взятки, будет закрыто. Чтобы убедить меня, что такая ситуация и прямота переговоров совершенно нереальны, мой оппонент придумал умозрительную и невероятную, как ему показалось, коллизию: а возможно ли, чтобы журналист прямо предложил редактору тысяч пятьдесят в качестве оплаты заказной дискредитации какого-нибудь политика? Писал мне читатель по-английски, возможно, находясь так давно вдали от родины, что русский подзабыл, а от реалий текущей российской жизни отдалился. Так вот, отвечаю как журналист с едва ли не полувековым стажем: возможно, вполне возможно! И газеты, увы, есть такие, где едва ли не официальный существует прейскурант на любую заказуху, в том числе политическую; и журналисты, всегда готовые за более или менее приличные деньги мочить кого угодно (особенно если заказчик предоставит готовый компромат на жертву), хорошо известны в профессиональной среде; и редакторы, которым либо журналисты отстегивают, либо заказчики напрямую платят, благоденствуют… Единственное, что было абсолютно нереально в придуманном читателем примере, так это порядок сумм: не десятки, а сотни тысяч фигурируют в таких делах. И чтобы поверить в это, достаточно просто проехаться по престижным подмосковным шоссе, посмотреть на дворцы, построенные ветеранами информационных войн и виртуозами сливных разоблачений.

Поэтому и бывает, что стыдно назвать профессию при каком-нибудь случайном знакомстве. «А, вы журналист? Как N?» Что на это ответишь? Что с N на одном гектаре заметок никогда не писал и руки ему давно не подаешь? Не поверят…

В то, что кто-нибудь имеет возможность, но не берет, у нас вообще уже давно не верят. Это, пожалуй, самый страшный эффект налогового, прокурорского, судебного, полицейского и прочих чиновничьих вымогательств – всеобщая уверенность во всеобщей продажности. Отдаю себе отчет в том, что данный текст объективно работает на тот же результат, но что поделаешь, первична реальность, а не отражение.

В распространенном утверждении, что взяточников плодят взяткодатели, – корыстное лукавство. Нет, все наоборот: взяточники делают нас всех взяткодателями в той или иной мере, поскольку превращают существование частного и честного человека в ад. Поставить на одну доску жертв и истязателей – любимый прием тех, у кого совесть нечиста. Мол, все хороши, мне б не давали – я б не брал… Так они уравнивают себя с обычными обывателями, которые не готовы ради идеи идти на бюрократические муки, с нормальными людьми, согласными ради бытовых нужд и решения житейских проблем немного поступиться принципами.

Уже давно серьезные взятки никто не дает обычными деньгами. Чемодан с миллионом долларов, будто перекочевавший из американского боевика в нашу недавнюю криминальную хронику, – забавный пережиток девяностых. С их коробками из-под ксероксов, всеобъемлющим черным налом и карманными деньгами, стянутыми аптечными резинками в тугие трубки… Уже давно дают пакетом акций, должностью в совете директоров, бизнесом под ключ, оформленным на жену взяточника, выгодным бюджетным заказом. И грабят не в подъезде, вынимая из кармана оглушенного «временно неработающего» бумажник с парой зеленых тысяч и золотой Visa, а в арбитражном суде, отбирая сразу завод, розничную сеть, консалтинговую фирму на худой конец. «Деньги ваши будут наши» – старая формула фармазонов и катал стала точным описанием взаимоотношений между российским гражданином и чиновником, между бизнесом и властью соответствующего уровня, да и внутри бизнеса.

…А вымогательство и прямой грабеж по мелочи стали просто скучной повседневностью. Снежным предновогодним вечером на МКАДе стояла необычно длинная пробка, в основном из тяжелых тягачей с длинномерными прицепами. Я предположил, что какой-то из тяжеловесов не смог одолеть скользкий подъем, но опытный водитель, с которым я ехал, усмехнулся: «Менты перед праздником оборзели, со всех подряд дальнобойщиков берут…» Я опять проявил уже почти изжитую, но иногда вылезающую наивность: «А за что? Они разве все что-нибудь нарушили? Вроде нормальные машины, даже чистые…» Усмешка превратилась в откровенный смех: «Так разве ментам нарушение требуется? Это ж длинномеры, они с них всегда берут, законный ментовской заработок. Едешь – плати, на то ты и дальнобойщик. С кого по штуке, с кого по две… Новый год скоро, сейчас, наверное, со всех по две берут…»

Мы доехали до начала мертво стоявшей пробки. Что именно происходило в тени огромной кабины между водителем тягача и гаишником, я не разглядел. Но говорили они недолго, и пробка сдвинулась ровно на одну машину – для очередного делового контакта…

Сны в руку и не только

Западные люди, разумные и потому более или менее предсказуемые, замечают проявления фундаментальных закономерностей мирового устройства во всем. Их жизнь идет в соответствии с их представлениями о ней. Они заранее, до всего приготовились ко всему. Если же они выказывают изумление текущими событиями, то можете быть уверены: у них наверняка есть альтернатива реальности.

Зачем им все это – и то, что есть, и то, что может быть? А затем, что одно им выгодно, а другое еще выгодней.

А как же нам жить? Если мы не будем изумляться собственной жизни, она прекратится – в ней нет никакого смысла, кроме как в источнике удивления.

Летят дни за днями, и все, что происходит, утверждает меня в вере: наша безумная, бессмысленная, удивительная жизнь дана нам именно для удивления, и больше ни для чего.

Писал, писал – и задремал.

Значит, нервы отпустило.

В молодости – насколько помню – снов не видел. Почти не видел, но зато те, что видел, повторялись. Таких было три, или четыре, или пять, без деталей я их и сейчас помню.

Первым вспоминается вот какой: передо мной тяжелый колесный тягач, четырехосный, вроде тех, на которых до сих пор возят по парадной брусчатке огромные, так называемые стратегические баллистические ракеты. Тягач стоит посреди какой-то пустой асфальтовой площадки, вокруг ни предметов других, кроме этой жуткой, надвигающейся на меня, хотя неподвижной, железины, ни людей, кроме меня. Однако я знаю, что тягач только один из колонны, которая рычит где-то поблизости, готовая проехать по мне, а люди толпятся за пределами моей видимости, и до меня доносятся их голоса… На спине тягача лежит сама ракета, гигантский не то карандаш, не то сигара. Однако сравнение с сигарой мне кажется слишком экзотическим – насчет инженерных способностей у меня слабо, зато слова подбираю точно даже во сне… И карандаш – неточно, ракета не граненая.

Вот тут во сне – да и наяву, насколько я помню, – всплывает метафора подавленная, но живучая. Не надо быть Фрейдом, чтобы понять, какая. Мне двадцать два года, я только что получил диплом университетского мехмата, а за полгода до этого женился по отчаянной любви, точнее подталкиваемый не смиряемой никакими силами чувственностью, передо мной лежит гигантский обтекаемый предмет, и вот он начинает подниматься, медленно поднимают домкраты с подвижного старта межконтинентальную баллистическую ракету, «изделие 8К – не помню, какое», разработанное конструкторским бюро Михаила Янгеля. В КаБэ это меня приняли на работу по блату, в каких-то незначительных расчетах этой разработки я участвовал, и мне снился этот медленно поднимающийся титановый фаллос, и я теснее прижимался к своей первой жене…

В расчетах была постыдная, но, к счастью, никем и никогда не замеченная ошибка.

С той женой мы развелись сорок два года назад.

Но до сих пор мне иногда снится подготовка к испытательному старту.

Другие постоянно повторяющиеся сны не так индивидуальны. Обычный набор: публичное появление в непристойном виде, что говорит о неуверенности в себе; бумажник, полный рваной бумагой, что грозит не инфляцией, как вы подумали, а страхом бедности; человек, о котором в последнее время я постоянно думаю, знаю, что предает, а отказаться не могу, и все в этом же роде.

К старости сны стал видеть почти каждую ночь – нервы износились. И теперь сны тоже почти не отличаются от яви, только короче и ярче.

Короче потому, что времени осталось мало.

А ярче, потому что короче.

Раньше я посмеивался над примитивно романтическими представлениями о так называемом творчестве. Пример: ученому (неизвестной специализации) во сне открывается решение проблемы (не важно, какой именно), которое ищет весь мир. Ученый вскакивает и прямо в ночной рубашке (а чтобы еще смешнее, и в ночном колпаке) бросается к письменному столу и покрывает бумагу бесконечными формулами. Следующий эпизод – тот же идиот, но уже во фраке, получает Нобелевскую премию… Главное – колпак и фрак.

А теперь я уже не иронизирую. Многие вещи, прежде представлявшиеся комичными, примитивными, даже пошлыми, со временем открылись как весьма и весьма серьезные. Вот лежу, дремлю – не в колпаке, но дремлю… И тут приходит любопытнейшее соображение, однако же я не вскакиваю, не кидаюсь к письменному столу, чтобы записать, – авось утром зафиксирую.

А утром-то оказывается, что все забыл. Хоть убей, не помню.

Хуже там, где мы есть

«…лучше жить в провинции, у моря…»

Заезженные цитаты тем хороши, что им можно придавать все новые и новые смыслы – на них стоит клеймо общей принадлежности.

В те древние времена, когда эта строчка пришла в голову еще не нобелевскому лауреату, ее вполне можно было оспорить. В единственно знакомой нам не по литературе, а по опыту существования империи как раз выстроилась совершенно противоположная ситуация. В Москве дышалось гораздо легче, чем в каком-нибудь периферийном, хотя бы и приморском, обкомовском княжестве. Там-то секретарь по идеологии – «второй», как называли его кратко и значительно, – был абсолютный царь, бог и воинский начальник, эстетический надсмотрщик и моральный судия. Там при малейшей попытке к духовному бегству конвой открывал стрельбу на поражение, одной заметки в областной партийной газете хватало для безусловного уничтожения любого высунувшегося инакомыслящего, инакочувствующего и хотя бы чуть-чуть инакоживущего. Родившемуся и схлопотавшему высылку за тунеядство именно в приморской питерской провинции – в то время как московские литературные единоверцы продолжали более или менее спокойно сидеть в ЦэДээЛе – пришлось собственной биографией проиллюстрировать имперские провинциальные прелести…

Однако ж жизнь меняется, а великие слова вечны.

Новый век продолжил начатое в прошлом, и уже в глаза лезет то, что пару-другую десятилетий назад замечали только самые перепуганные футурологи: скоро мы все, европейцы и северные американцы, окажемся в провинции. Мы если продолжим существовать, то на краю мировой империи, в которую все быстрее превращается единственная в солнечной системе заселенная планета. Что центр исторической жизни передвигается и уже почти передвинулся на юго-восток, не замечает только слепой. Японские технические и китайские экономические чудеса, непобедимая индийская демография и неумолимое террористическое наступление, колонизация европейских столиц африканцами и азиатами, ветшание христианства и буйный, агрессивный расцвет ислама – неужто все это не убеждает? Не будем назначать сроки, но вектор движения определить элементарно просто. История не кончается, в этом умнейший Фукуяма ошибся – кончается наша история, а продолжение истории мира будут писать в Токио и Тегеране, и другая «большая восьмерка» будет решать судьбы человечества.

Что ж, впасть в окаменелое уныние? Или с криком наполеоновской гвардии «Дерьмо, умираем, но не сдаемся» пойти в отчаянную и безнадежную контратаку? Как-то глупо, недостойно нескольких тысячелетий перворазрядного исторического стажа. Куда разумнее воспользоваться преимуществами удаленности от оси мирового кружения. Жить тихо, изобретать бумагу и новый порох, скрывая его от миссионеров и путешественников, копить свои сокровища, радуясь тому, что варвары, мнящие себя хозяевами вселенной, еще не понимают их ценности, писать вечные стихи… Пусть теперь они делят между собою Землю. А у нас останется то, что не требуется вкладывать в кипящий котел новой цивилизации, – свобода окраинных размышлений и перспектива нового озарения. Колонизованная, но не освоенная периферия – самое подходящее для этого место, таким местом когда-то стала колонизованная, но не освоенная римлянами Палестина…

Вот ведь до чего можно додуматься над расхожей цитатой.

«Если выпало в империи родиться…»

Кто кому какой придаток

Постоянные попытки человечества изменить существующее положение вещей – такую формулировку, наряду со многими другими, более подробными или точными, можно предложить для определения того, что есть прогресс. Одна из иллюзий, связанных с верой в абсолютное благо прогресса, – убежденность в том, что любая страна, если в ней правильно устроить экономику (причем устроить ее должна власть), пойдет по пути развития высокотехнологичных и наукоемких производств. На этой иллюзии основывались и основываются упреки к власти, установившейся в России после крушения коммунизма. Суть этих упреков, в разное время формулировавшихся по-разному, в одном: Россию превращают в сырьевой придаток развитых стран западного мира, современные отрасли, особенно высокие технологии, не развиваются, участь наша плачевна. Одна группа, взявшая самоназвание «патриоты», страдает из-за того, что великую державу превращают в колонию; другая, либеральная, утверждает, что упускаются возможности экономического развития, которое могло бы привести Россию в компанию этих самых развитых, как их принято называть среди либералов, стран. Сырьевая экономика, сложившаяся у нас, считается безусловно ущербной. К этому добавляется «утечка мозгов», то есть массовый отъезд прекрасно обученных в России высококвалифицированных и одаренных специалистов на работу в других местах. К этому – утечка капиталов, то есть хранение вырученных на торговле сырьем средств в швейцарских и американских банках.

Власть, как водится, реагирует на критику не изменением ситуации (которую, скажем, забегая вперед, изменить она и не может) и не пересмотром стратегии (которая у любой избираемой власти продумана только до очередных выборов), а изменением политических лозунгов и тактических ходов. Нынешняя российская власть, в полном соответствии с принципами знакомых ей лично единоборств, обращает слабость в силу, используя натиск нападающего для контратаки. Вы говорите, сырьевой придаток? Так вот же вам: да, сырьевой, но не придаток, а гигант, энергетическая сверхдержава, способная диктовать свою волю целым континентам, монополист, назначающий цены. Патриоты отдыхают – военная мощь, по которой они тоскуют, серьезно дополняется мощью энергетической, нас снова будут бояться, то есть, в понятиях патриотов дворово-хулиганского воспитания, уважать. И либералам есть чем ответить: вот вам выход на мировой рынок с уникальным товаром, вот вам почтение Европы и полная невозможность более или менее логично упрекать нас в нерыночных методах – для всех одна цена, рыночная, и определяем ее мы. Вырученные деньги пустим на образование и науку, то есть зарплату ученым поднимем до той, которую получает мусорщик в соблазняющих наших гениев странах, – но ведь поднимем же, чего вы еще хотите? А частные капиталы из-за границы вернем, для этого достаточно скупить по дешевке всю собственность, создавшую эти капиталы, и этим займутся прокуратура, «Газпром» и другие силовые структуры…

Между тем все это – оставим в стороне политическую и моральную стороны дела – можно было бы заменить внедрением в общественное сознание нового отношения к реальной действительности и к понятиям «сырьевой придаток», «утечка мозгов» и даже «бегство капиталов».

В нынешнем мире, который неуклонно, несмотря ни на чье упорное сопротивление, глобализуется, любую страну можно назвать «придатком». Что такое Япония? Электронный, автомобильный и вообще технологический придаток международного хозяйства. Полностью лишенная каких-либо природных ресурсов, включая территорию, страна рабски зависит от поставок сырья, а за острова, нам абсолютно не нужные, рано или поздно согласится заплатить любую цену. Что такое Европа? Финансово-технологический придаток глобальной экономики, абсолютно зависимый от чужих рынков, от пришлой рабочей силы, от наших энергоносителей и американского силового прикрытия. Швейцария, например, есть банковско-часовой и курортно-сельскохозяйственный придаток… Даже великие и ужасные Соединенные Штаты Америки можно считать придатком – военно-полицейским департаментом демократического мира. Во всяком случае, уже давным-давно в Штатах почти невозможно купить какой-нибудь ширпотреб, сделанный на их территории, а в космических аппаратах НАСА вся электроника японская. Особая статья – Китай, за стеной все еще верят в «опору на собственные силы», но и там не продержатся долго, и Поднебесная превратится в самый крупный потребительский и индустриальный придаток планетарной экономики…

Вот это и надо понять: мы – сырьевой придаток, и слава Богу за то, что Он дал нам все, необходимое сырьевому придатку. Сырьевым придатком быть лучше, чем индустриальным или, к примеру, банковским. Потому что мобильники и компьютеры, на худой конец, можно и на Среднерусской возвышенности собирать (доказано), банк под усиленной охраной в Москве или Питере открыть. А вот марганец, никель, алюминий, газ и нефть не водятся ни в Силиконовой долине, ни на Японских островах, ни в Цюрихе.

И с мозгами надо разобраться: они не утекают, а являются предметом экспорта. У нас много талантливых людей, у нас есть прекрасные традиции их обучения – так пусть едут зарабатывать куда угодно. Только поставить экспорт специалистов надо грамотно, чтобы получать с него доход. У тех же китайцев поучиться – работают по всему миру, а денежки плывут на родину. Между прочим, не в последнюю очередь потому, что на родине патриотизмом считается не прозябание по месту рождения, а реальная помощь своей стране. Мозги надо экспортировать в сопровождении национальной души, а не разлагать предварительно эту душу всеобщим нытьем и комплексами по поводу «этой страны».

И сбежавшие деньги вернутся, когда придет время, – держать их в швейцарских банках надежней, так считают многие богатые люди из разных стран, а вот вкладывают у себя дома: там правила понятней, там конкуренция среди своих, а не со всем миром, да и дать работу соотечественникам приятней, чем чужим дядям. В том случае, конечно, если соотечественники склонны поработать, а не удовлетворены пособием, выделяемым из сырьевых доходов. В Эмиратах, к примеру, никто работать особенно не рвется, хватает всем на приличную жизнь того, чем делятся нефтяные шейхи… Пока же надо примириться с существующим положением вещей: да, мы для швейцарцев сырьевой и энергетический придаток, зато они для нас – кассовый.

«Желание быть испанцем», по свидетельству классика, у русского человека в крови. А не надо нам быть ни испанцами, ни американцами, ни французами, ни японцами, ни даже китайцами. Да хоть бы и старались – не получится, как не получается ни у одного народа стать другим. Торговали мы лесом и пенькою под презрительные усмешки тогдашних своих прогрессистов – и неплохо поднялись, как теперь выражаются, и вышли бы давно в первые ряды национальных экономик, когда бы не семнадцатый год… Поднимемся и на углеводородах да редких металлах, если не будем впадать в амбиции и безосновательные фантазии, наезжать на покупателей и мечтать о превращении Тюмени в Сингапур. Нам и так есть что предложить миру. Придатки – важнейшие органы, это любой врач, сведущий в анатомии, подтвердит.

Любите книгу, источник званий

Книга и литература разошлись и расходятся все дальше. Поделать с этим ничего нельзя.

Я помню первое ошеломляющее впечатление от европейских магазинов, в которые попал еще в ту блаженную пору, когда у нас вырывали друг у друга из рук толстые журналы с публикациями прежде запрещенного, когда выход в тусклом и разваливающемся переплете всеми давно прочитанного в подполье романа был событием, когда первый тираж моего первого сборника в сто тысяч был вполне скромным… Стоя в гигантском парижском книжном супермаркете FNAC, я изумленно крутил головой: куда там нашему самому читающему в мире народу, когда в этом одуряющем изобилии французы то и дело выстраиваются в очереди, набирают книги стопками и платят за них больше, чем я зарабатываю за полгода! Потом я присмотрелся и остыл – никакого отношения к литературе это книголюбие не имело. В дальнем закутке нетронутыми пыльными стопками лежали нобелевские лауреаты прежних лет, классики и современные гении. А парижане брали кулинарные энциклопедии, путеводители, мемуары убийц… Кое-кто вяло рылся в вываленных грудами покетбуках, которые, судя по картинкам на обложках, рассказывали о роковой любви, страшных преступлениях и бесстрашных полицейских. Некоторые покупали красивые томики, обернутые лентами, надписи на которых извещали, что это сочинение только что получило «При Гонкур» или еще какую-нибудь престижную премию. Потом я видел эти книжки на полках в домах знакомых французов – довольно часто ленточки девственности бывали не сняты с позапрошлогодних литературных чемпионов…

Теперь, слава богу, все точно так и у нас. Свобода. Изобилие. Магазины набиты битком книгами и покупателями. Тираж в пять тысяч для нормального психологического романа считается отличным, серьезная проза, проскочившая в бестселлеры, набирает пятьдесят – это заоблачно. Кто покупает стихи, вообще неизвестно. Премия увеличивает продажи, но думского депутата и его роман-мемуары «Типа крутой» и «Типа крутой – 2» все равно не догонишь. Оксана Робски с ее записками рублевской содержанки уже проходит по разряду литпамятников. Событием становится не текст, а попадание его автора в тюрьму. Справочники по яхтам и альбомы с фотографиями породистых лошадей разлетаются на ура, понять, зачем они нужны большинству покупающих, невозможно. И надо всем, как и в прочем читающем мире, царят Дэн Браун с Джоан Роулинг.

Те, кто привык считать литературу и книгу родственниками, стенают, хотя ситуация сложилась не вчера. А чего рыдать-то? Мы же все хотели свободы, бесцензурья, ждали конца книжного дефицита – вот и дождались. Нам что, обещали, что свободный читатель выберет именно нас? Это мы сами рисовали себе такую справедливость. Но честный подсчет показал, что нас хотят читать именно пять тысяч – и не больше. Мечтать о другом было так же наивно, как вообще о рынке, на котором разбогатеют все и сразу.

Да и так ли уж все плохо? Зарабатывать приходится не литературным трудом? Ничего, не обломаемся. Жизнь развела нас – книгу отдала массам, литературу оставила прочим. Демократия вытолкнула писателя вон из объевшейся чтением толпы… Ну и ладно. Зато мы имеем удовольствие чувствовать себя избранными, обращающимися к избранным. Обнищавшие аристократы печатного слова – стильно выглядим, господа.

Мы сами

Катастрофы, следующие одна за другой с безнадежной неотвратимостью, заставляют предполагать, что, кроме конкретных причин каждой из них, есть и общая причина, глубоко коренящаяся в самой сути нынешнего человеческого существования. Если бы бедствия – пожары, обрушения зданий и сооружений, энергетические и транспортные аварии, стихийные бедствия, последствия которых не смогли предотвратить или хотя бы уменьшить, происходили только в нашей стране, объяснение нашлось бы простое: виновата власть. Многие заметные в обществе люди склонны считать – или говорить, что считают, – именно и только власть ответственной за любую беду. Репутация борца, особенно борца с начальством, полезна публичной персоне, так что есть смысл постоянно работать на эту репутацию.

Однако жизнь показывает, что трагические происшествия, связанные с сегодняшним образом жизни человечества, возможны где угодно. Если бы дома горели, мосты рушились, самолеты падали, поезда сходили с рельсов, трубопроводы взрывались и наводнения затопляли города лишь там, где правят отсталость, нищета и тирания, то все это случалось бы только в Бангладеш и Северной Корее, но ситуация, как известно, совершенно другая. Если бы авиакатастрофы преследовали те компании, которые зарегистрированы в менее благополучных странах, то летать «Аэрофлотом» или «Трансаэро» было бы в десять раз опаснее, чем British Airways или Swiss Air, но это совсем не так. Если бы напичканные автоматикой, выстроенные по последнему слову новых технологий из современнейших материалов небоскребы не горели и не рассыпались, то на помощь нашему МЧС все время прилетали бы японские и американские спасатели, но им хватает работы дома. Если бы сбои энергетических систем происходили много чаще там, где на их ремонт не хватает денег, то на одно американское отключение электричества по техническим причинам приходилось бы пять наших, но реальная статистика вовсе иная. Если бы демократическое и просвещенное правительство прислушивалось к рекомендациям науки XXI века внимательнее, чем недемократические и непросвещенные, то наводнения и засухи обходили бы развитые страны. Сложная и умная техника оказывается не менее подверженной поломкам, чем простая. Любой опытный автомобилист подтвердит, что новая машина, набитая электроникой, не надежнее хорошо собранной старой, примитивной, но совершенной по конструкции модели. Компьютерные устройства, предназначенные для обеспечения безопасности, выходят из строя с частотой, пропорциональной их сложности, и остается надеяться только на механический запас прочности…

Из всего сказанного следует очевидный вывод: катастрофы, главной причиной которых следует считать не какие-то очевидные человеческие просчеты и упущения, а саму цивилизацию, неизбежны. Чем выше дом, чем изощреннее архитектурные приемы, использованные при его проектировании, тем он уязвимее для огня, серьезного землетрясения, экстремальных нагрузок. Можно предусмотреть максимальную сейсмоустойчивость и везде натыкать датчики дыма и температуры – но тряхнет на балл сильнее, чем рассчитывали, а противопожарная аппаратура сработает на сигаретный дым и отключится за минуту до того, как загорятся лифты… Чем больше самолетов и скоростных поездов, тем больше вероятность столкновения… Чем выше люди летают и быстрее ездят, тем опаснее для них… Чем больше народу в аэроджете, тем больше жертв будет от несчастной птицы, попавшей в турбину… Чем полнее наша зависимость от электричества, тем легче нас уничтожит сгоревшее реле… Чем больше мы надеемся на спасателей, тем меньше сами способны противостоять стихии… И так далее.

Все это абсолютно справедливо, но в нашей стране действует еще один мощный фактор: его у нас принято называть человеческим. И речь идет не о тех людях, чьей отставки немедленно требует прогрессивная общественность, что бы ни случилось, непредсказанный ли мороз грянет или шпана на площади подерется с милицией, – не об ответственных лицах. К ним, само собой, счет можно и должно предъявлять, но никак не больший, чем почти к любому из нас. В сущности, они – это мы, одни из нас, и все мы делаем все от нас зависящее, каждый на своем месте, чтобы усугубить риск повседневной жизни.

Кто летает по нашим автомобильным дорогам с гоночной скоростью, выжимая из иномарок, обезумевших и от покрытия, и от манеры вождения, и от прочих наших национальных особенностей, то, что в них предусмотрено для совсем других условий? Мы, простые водители ржавых «бээмвэ» и полуразвалившихся «тойот», а уж стоит кому-то из нас обзавестись мигалкой или гаишным жезлом, так он вообще сделает своим постоянным занятием провоцирование дэтэпэ с тяжелыми исходами. Кто проектирует на авось и принимает такие проекты? Мы, знаменитые российские ученые и инженеры, выдающиеся умы, еще не успевшие утечь неведомо куда. Кто не чистит снег на крышах и шоссе, кто не сбивает сосульки, хотя получает за это зарплату, кто не ремонтирует старые дома, пока не рухнет что-нибудь на бездумную голову? Да мы же, как нас ни называй по должности – техник-смотритель или главный инженер, дворник или рабочий дорожной службы. Кто перегружает сверх нормы перекрытия многотонными шкафами, ставит джакузи на ветхие балки, забивает всякой дрянью пожарные лестницы и теряет ключи от запасных выходов? Может, исключительно мэры и губернаторы, премьер-министры и президенты? Нет – квартировладельцы, заказчики и исполнители евроремонта, уборщицы и коменданты зданий. Кто тайком (или попросту платя пожарным пару сотен) включает электрообогреватели в ларьках, торгующих химикатами, подключает на дачных участках мощные насосы к бытовой электросети и забывает зарыть к зиме траншею с водопроводной трубой – государственные деятели и должностные лица? Увы – самые что ни есть рядовые граждане, беспечные, безответственные и ленивые, как большинство из нас. Кто строится в постоянно затопляемой зоне, переходит на красный, стоит под стрелой и ест немытые фрукты с овощами? Кто сделал из кур, у которых подозревался птичий грипп, домашние консервы и рассказывал по телевизору, какие они вкусные? Кто плюет на противогриппозные прививки и для профилактики ОРЗ покупает водку, ядовитое подпольное происхождение которой видно за километр, кто считает безопасный секс выдумкой врагов народа, а здоровый образ жизни – вообще рекламной кампанией?

Все это – мы.

А что чиновники воруют, и начальники чиновников воруют и с начальниками начальников делятся – так это тоже мы. Еще раз стоит сказать: они – это мы. Только более хитрые и потому гораздо более наглые. И вот такой особый человеческий фактор следует добавить к общечеловеческим опасностям современной жизни, хрупкой и ненадежной в своей сложности, насквозь пронизанной техническими и технологическими тонкими и запутанными связями, стоящей на фундаменте полнейшей энергозависимости и управляющейся электронными мозгами. Удивительно, что катастроф пока случается столько, сколько случается, а не гораздо больше. Уж если у них то и дело что-нибудь происходит, то неужто нас минует…

Жалко, конечно, нас, истребляемых нами же. Но не к кому предъявлять претензии – разбираться придется между собой.

Мы сами, продолжение следует

Сначала гений находит сочетание слов, наиболее точным образом выражающее простую, но прежде никем не зафиксированную истину. Потом эти слова начинают бесконечно повторять далеко не гении, и прозрение превращается в банальность – в пошлость. То, что всем известно, не следует повторять всем известным образом, не то прослывешь дураком.

Вот, кстати, насчет дорог.

Последние четыре года жизнь в деревне и работа в городе сделали меня постоянным участником отечественного дорожного движения. По крайней мере два часа каждый день я провожу в автомобиле, наблюдая взаимодействие определяющих факторов нашей народной жизни. Около двухсот лет назад они были замечены одним из создателей российской исторической науки и изящной словесности, но понемногу формулу «дураки и дороги» приватизировали именно упомянутые в ней.

Однако ж если соединить два явления не спокойным союзом «и», а как-нибудь по-другому, возникнет дополнительное конкретное содержание.

Например, дураки на дорогах.

Далее следует простое перечисление примет (без кавычек вокруг общеупотребительных слов).

Манера выезжать под желтый на середину перекрестка.

Обычай высовывать автомобильный нос при повороте так, чтобы перекрыть полряда.

Никогда никого никуда не пропускать, конечно.

Тонировать – до полной непрозрачности в обе стороны – стекла в двадцатилетней жигулевской «шестерке».

Проскакивать на красный поперек рванувшему с места потоку, превышать разрешенную скорость вдвое и считать, что правила придуманы для штрафов, а не ради спасения жизни.

Ездить со вчерашнего всегда, не считая тех дней, когда ездят прямо с сегодняшнего.

Покупать техосмотр и никогда его не делать.

Никого не пропускать, естественно.

Не ремонтировать машину, пока она не умрет в левом ряду на шоссе.

Покупать из последних дорогую немецкую, подержанную до закрашенной ржавчины, и презрительно смотреть на дешевые корейские, новенькие и надежные.

Гнать по встречной с фальшивыми номерами, мигалками, рычалками и абсолютно бессмысленной охраной в джипе.

Служить в ГИБДД-ГАИ и ездить на машине, стоящей сто зарплат министра.

Служить министром и ездить на машине, как у (см. выше) гаишника.

Разбиваться насмерть в пьяном виде на двухстах километрах в час, имея удостоверение помощника депутата в кармане.

Разбивать других на двухстах километрах в час, имея в кармане удостоверение депутата.

Ну натурально, никогда и ни за что не пропускать никого.

И, перевернувшись три раза через крышу на скользкой дороге при обгоне справа по земляной обочине, уже в полете отсюда в вечность вспомнить про дураков и дороги, но обвинить даже в последний раз дороги, а не себя.

Наша жизнь подтверждает, что естественный отбор распространяется на людей. Однако соотечественников жалко, несмотря на состояние их умов. Да и сам ведь не лучше других – был бы умный, остался б жить в городе и ездил в метро.

Все хороши, а мы еще лучше

Мир становится все более непонятным. Вокруг идет политическая, социальная и духовная жизнь, но почему идет именно таким образом, взять в толк не удается.

Начнем с духовной. Никто не может объяснить, отчего значительная часть интеллигенции перешла на позиции воинствующего атеизма и отрицания религиозных институтов, превосходя в ненависти к попам первейшего большевистского безбожника Емельяна Ярославского. Что дурного вам сделала церковь, господа? Может, она уже ввела цензуру и лишила вас заветной свободы матерного или еще какого-нибудь дорогого вам слова? Вроде бы нет, не лишила. И если в Светлую Пасху вам хочется смотреть что-нибудь игривое по телевизору, то переключайтесь с общенациональных на любые другие каналы и наслаждайтесь. Вспомните к случаю и концерты артистов зарубежной эстрады, которыми отвлекал советский агитпроп население от крестного хода и прочего опиума. Хорошо было? Только, помнится, вам же и не нравилось, по кухням раздавался ропот по поводу кощунства и пошлости. А теперь, значит, все наоборот? Почему? Напрашивается мысль, что по детскому принципу «не хочу того, что можно», однако ж трудно себе представить, что взрослые, мыслящие люди руководствуются исключительно чувством противоречия в таких серьезных вещах, как отношение к вере и религии. А послушаешь нынче интеллигентного человека, так покажется, что нет большей угрозы духовной свободе, чем церковь, особенно православная. Католикам, протестантам и отдельно буддистам, верующим по их постоянным местам жительства, все как-то прощают, а свое православие обвиняют просто в диктатуре. Скажите прямо: не нравится, что президент крестится? А какое вам, простите, дело? Это свобода его совести, и никаких доказательств обратного у вас нет. Интересно, как вы жили бы в благословенных и сугубо свободных Соединенных Штатах, где президент вообще приносит присягу на Библии, не смущаясь даже неполиткорректным предпочтением ее Корану или Торе. А уж Америка-то такое светское государство… Нет, непонятно, почему нашего либерала от вида креста и купола прямо ломает. Есть, впрочем, одно объяснение, но оно мистическое, его и приводить страшно…

Так что обратимся к светскому – к культуре. Странное и в ней положение, опять же заставляющее вспомнить коммунистические простые времена. Все тогда было ясно: художник творил, власть не пущала. Те из художников, которые были похитрее, просачивались в цензурные щели, прочие размножались машинописью на папиросной самиздатской бумаге, выставлялись по квартирам и снимали кино для полок. А которые шли в полный рост по официальной линии, те среди приличных людей и за художников вообще не считались. Теперь же что наблюдается невооруженным и непредвзятым взглядом? На каждого творца, в том числе и самого в смысле художественности скромного, находится издатель, галерист и продюсер с миллионом-другим. Истинным же талантам непрестанно дают премии мешками или, по крайней мере, свободно допускают в интернет – благо, туда и допускать либо не допускать некому. Никто, насколько я знаю, не сидит в тюрьме исключительно за публикацию клеветнических сочинений, «распространяющих заведомо ложные измышления, порочащие общественный и государственный строй» (статья, если не ошибаюсь, 190 советского уголовного кодекса). Никого после вернисажа не повязали менты и не отправили в психушку, разве что публика возмутится и в суд подаст – так ведь публике не прикажешь, она и на бульдозерную выставку перла, рискуя получить неприятности, а теперь тем более своевольничает. Никому за вскрытие средствами искусства общественных язв не предложили в двадцать четыре часа покинуть страну по израильской визе и не лишили гражданства, как только самолет поднялся в воздух… А художник нынешний, тем не менее, власть ненавидит так, что трясется и даже слово «режим» выговаривает, заикаясь от злобы. Ну почему, спрашивается? Ты ж художник, вот и твори, и тайно молись, чтобы не исчезли навсегда жизненные проблемы, потому что искусство исчезнет вместе с ними, и про себя благодари проклятый режим за то, что он и с проблемами пока не покончил, и тебя за их изображение не трогает… Нет, не могут творцы смириться и заняться исключительно положенным им по профессии созданием прекрасного. И клянут наш чертов капитализм вместе с неправильной суверенной демократией точно в тех же словах, в которых их же брат (точнее, отец) клял советскую власть вместе с развитым социализмом.

Теперь о низком. Невозможно понять, почему страна у нас богатая, а люди бедные. То есть можно предположить, что страна у нас богатая от Бога, а люди бедные потому, что работают плохо. Это предположение вполне основательное, однако остается одно недоумение: данное-то Создателем мы худо-бедно в деньги превращаем, и за нефть неплохой доллар берем, и за алюминий с марганцем, из земли все кое-как извлекать можем, а деньги-то где? Почему здравоохранение и даже его министерство у нас есть, а лекарств в детских больницах нет? Почему независимо от кризиса и его преодоления хуже наших стариков и инвалидов живут только кое-где в Африке? Так они хоть детей рожают немерено вместо рано помирающих, а заставить нас этим заняться надеются только на платной основе, но надежда эта опять же упирается в то, что лекарств-то в детских больницах нет… Почему об армии мы заботимся непрерывно и громко, солдатиков переодели в приличную форму, а в армию молодые идти не хотят? Почему по Москве автомобили за сто тысяч долларов и больше ездят гуще, чем в Лондоне, жилье стоит дороже, чем в Париже, а наши лучшие в мире программисты на родине получают меньше, чем в Индии? И то, что они пока не все свалили в какую-нибудь Силиконовую долину, объясняется их столь же необъяснимыми отечественными характерами, сколь необъяснимо и все остальное отечественное… Почему за неуплату налогов сажают, как в любом цивилизованном государстве, а за идиотское расходование бюджета, составленного из собранных таки налогов, еще не посадили никого? Наконец, почему с коррупцией борются не сокращением числа чиновников как естественно подверженной коррупции части населения, а умножением их, особенно тех, которые именно должны бороться с коррупцией? И при этом удивляются, чего это против коррупции молодежь объединяется в толпу и ходит по мостовым…

Не дает, по обыкновению, ответа страна, как не дает его взрослый надоедливому маленькому почемучке.

С особой осторожностью – о политике. Сначала о внутренней, поскольку она ближе. Невозможно понять, отчего так получается, что в некоторых демократиях оппозиционные силы хотят прийти к власти исключительно ради осуществления конкретных планов, а у нас никак не меньше, чем для свержения существующего строя. Почему их оппозиционеры обещают налоги уменьшить либо увеличить, пособия по безработице, опять же, довести до среднего заработка либо, напротив, до прожиточного минимума, а наши – немедленный суд над предыдущей властью, полную справедливость во всем и счастье каждому гражданину, даже брошенному любимой женой? Почему перед их выборами становятся известны программы партий относительно устройства будущего, а перед нашими – сколько каждый из кандидатов украл в прошлом? Каким-то мистическим способом политическая борьба у нас всегда превращается (ну, в «братской» Украине еще хуже) в гражданскую войну, и хорошо еще, что наша пока холодная, – братья доскакались до горячей. Не представляю, в каком еще демократическом государстве люди всерьез обсуждают, приведет ли победа кандидата N. на выборах к национализации чистильщиков обуви, а у нас я лично принимал участие в таком обсуждении, причем прочие диспутанты были неглупыми и сведущими людьми…

Чрезвычайно странная у нас политическая жизнь. Спросите любого вменяемого гражданина, что он думает о законодательной и исполнительной властях всех уровней, – такое услышите, что уши завянут. А спросите его же, станет ли жизнь лучше от смены существующей власти на какую-нибудь другую, он только плечами пожмет. То есть и так плохо, и как-нибудь по-другому – еще хуже. И почему у нас политический выбор обязательно должен быть выбором наименьшего из зол, а не наибольшего добра – никто не знает.

Впрочем, будем справедливы: в текущем веке многие еще недавно сравнительно приличные государства переняли у нас внутренние политические обычаи. То деньги возьмут у такого, с каким в одной камере сидеть стыдно, то подслушают оппонента, то в постель к нему залезут со всей записывающей аппаратурой…

Что же касается политики внешней, то относительно нее вообще все вопросы не только к отечеству, но и ко всей окружающей действительности. Вот, например, отчего НАТО расширяется на восток, неаккуратно обходя Россию? Почему в Европе считается, что Грузия, где последняя революция с захватом парламента была совсем недавно, ближе к традиционным европейским ценностям эволюции и политической стабильности, чем Россия, где все спокойно уже много лет? Почему Украина, где действующая власть утвердилась в результате переворота, представляет собой демократию почти атлантического качества, а Россия, где главу государства по самым строгим подсчетам поддерживает никак не меньше двух третей населения, – авторитарную угрозу свободе? Почему Россию так не любят, хотя прежней линии фронта между «лагерем мира и социализма» и «свободным миром» нету давным-давно? Это какой же дипломатической мудростью надо обладать что нашим специалистам со Смоленской площади, что их коллегам из ведомства американского госсекретаря, чтобы продолжать перетягивание каната в то время, когда исламский Восток кипит, Китай богатеет, Латинская Америка краснеет… Ну необходима вам «империя зла», а нам источник «враждебных происков» – так нашли бы какой-нибудь подходящий объект да и дружили бы против него, благо что выбор большой. Одни потомки чучхе чего стоят! Но нет, мы готовы хоть черту, делающему атомную бомбу, помогать, лишь бы он американцам досаждал, зато они любого прощелыгу объявят светочем либерализма, если он позволит их военные базы у российских границ устроить…

Понять жизнь, идущую таким образом, абсолютно невозможно. И самым простым решением было бы и не пытаться ее понять, но и это невозможно тоже, а почему – непонятно.

А вы у людей спросили?

Этот строгий окрик, авторские права на который, если не ошибаюсь, принадлежат тому же столпу незыблемой партийности, который произнес бессмертное «Борис, ты неправ», был популярной шуткой в баснословные времена перестройки. Что же казалось смешным народу, чье мнение предлагалось узнать? А именно сама эта идея и казалась, поскольку семьдесят лет никто ни при каких обстоятельствах и ни о чем у людей не спрашивал. Все решала партия, самоназначенный авангард рабочего класса, а впоследствии и всего советского общества, и даже не партия, конечно, а ее ленинское политбюро во главе лично с товарищем таким-то на текущий момент. Предложение «спросить людей» смешило, потому что было очевидно несерьезным. Предполагать, что население можно обмануть таким образом, мог только тот, кто считал этих самых людей такими глупыми, какими даже они не были.

Это называлось социалистической демократией.

А при демократии обычной, безо всяких определений, то есть настоящей, людей действительно постоянно спрашивают. В ходе выборов всех уровней, социологических опросов, подсчета рейтингов. И люди сами, по собственной инициативе, постоянно отвечают даже на незаданные вопросы относительно положения вещей – в ходе митингов, демонстраций, создавая различные партии и прочие общественно-политические организации. Именно так функционирует то устройство человеческой жизни, которое, как известно, один политический мыслитель назвал «худшим, не считая всех остальных». Демократия – власть народа, большинства.

Парадокс такого общественного строя заключается в том, что придумала его и заботится о его существовании элита – интеллектуальная, духовная, художественная, а реализует масса, средний и даже низший уровень. То есть количество находится в подчинении качеству.

До поры до времени традиционные демократии, называемые буржуазными, так и жили. Мыслители, обладавшие широкими и свободными взглядами, давали народам конституции и придумывали механизмы применения демократических принципов, а обыватели пользовались этими механизмами, чтобы устроить действительность в соответствии со своими узкими и жесткими представлениями о жизненных ценностях, правилах поведения и отношениях между людьми. Идеологи и строители демократии полагали, что, давая власть большинству, они дают ему свободу. Те же, кому предлагалось стать свободными, добровольно накладывали на себя ограничения традиционной морали (возникшей задолго до демократических времен), религии (демократических религий не бывает), культурных предрассудков (без предрассудков не существует культуры)… Все люди созданы свободными и должны иметь равные возможности, утверждали отцы демократии. А дети демократии уточняли: «Уравнивает шансы полковник Кольт», – имея в виду револьвер, который действительно уравнивал шансы, но только в среде убийц. Разница между диктатурой и реальной демократией долгое время была только количественной – общество подчинялось воле либо одного смертного негодяя, имевшего лицо и имя, либо вечного безликого и безымянного большинства. Вполне естественно, что в конце концов именно демократическим путем пришел к власти в Германии совершеннейший тиран, что «демократией» (пусть пролетарской или социалистической) называла себя самая несвободная в человеческой истории политическая система – советская…

Однако все эти уроки демократии не пошли ей на пользу. И во второй половине прошлого века интеллектуалы начали совершенствовать созданную их предшественниками систему, старательно и даже весьма недемократическими методами встраивая в нее предохранитель против вырождения. Этим предохранителем стали законы и моральные установления, гарантирующие права на суверенное и нестесненное существование меньшинствам – от этнических до сексуальных. Резон в таком подходе был: права меньшинств, ставшие впоследствии основой для новой идеологии, названной «политической корректностью», создавали баланс между властью большинства и свободой общества в целом. Демократия становилась более устойчивой, нейтрализовалась заложенная в ней возможность грубого и неограниченного диктата толпы. Политкорректность поначалу можно было назвать «демократией с человеческим лицом».

Но дальше все развивалось так, как, увы, развиваются все человеческие затеи – от прекрасного замысла к не регулируемому чувством меры и потому ущербному воплощению. Права меньшинств понемногу превратились в привилегии, политкорректность сделалась, по образцу марксизма-ленинизма в СССР, официозным двоемыслием. Либерализованная демократия превратилась в медиакратию, при которой сплоченное практическими интересами сообщество либеральных интеллектуалов через средства массовой информации манипулирует общественным мнением так называемых развитых стран. Таким образом, либералы реально управляют наиболее экономически и технически развитой частью планеты.

Однако у планеты есть и другая часть, в которой судьба народовластия складывается совершенно по-иному. Речь идет о странах третьего мира, в частности арабского Востока и Африки, а также и всей территории, входившей в СССР. В них демократия пришла в конце XX столетия, причем не в результате долгого внутреннего развития этих обществ, а через гигантские политические потрясения – развал колониальной системы и, еще позже, крах советского лагеря. Установившаяся таким образом «демократия бедных» – прежде всего нас, естественно, интересует российская – строилась никак не по современному политкорректному образцу, до которого к этому времени доросли Европа и Америка, а по классическому. Все детские демократические болезни, перенесенные и излеченные старыми демократиями, стали нашими, причем болеем мы ими в тяжелой форме, поскольку тысячелетние «взрослые» цивилизации Востока и Юго-Востока не успели приобрести иммунитет к демократическим хворям Запада и Северо-Запада. Поэтому нас колотит в лихорадке между олигархией и госкапитализмом, анархией и авторитаризмом, смыкаются сплошным лишаём неизлечимая левизна и оголтелая правизна, есть симптомы злокачественности у коррупции, природные ресурсы растрачиваются так, как в Америке полтораста лет назад, коммерциализация культуры идет быстрее, чем в странах, где она началась гораздо раньше…

В России сегодня есть все, что ей положено по демократической выслуге лет вдобавок к вышеперечисленному: имперская тоскливая гордыня, устаревший комплекс территориального величия, психология осажденной крепости, культ успеха любой ценой, уважение к силе без морали и при этом к традиционной морали безо всяких послаблений. Собственно, точно такими всего семьдесят-шестьдесят лет назад были самые ныне «продвинутые» страны, вроде Франции или Великобритании.

Каким же чудом мы можем пройти университетский курс демократии в младшеклассном возрасте? Таких чудес история не знает. Попытки некоторых стран в прошлом столетии перепрыгнуть из первобытно-общинного или феодального уклада в либеральное постиндустриальное устройство кончались в лучшем случае провалом в средневековье, в худшем – кровавой анархией. А ведь извлечь из такого отставания пользу мы могли бы. Идущие следом, если они не идиоты, имеют реальную возможность учиться на чужих ошибках. У нас есть время прикинуть, с какой скоростью бежать за лидерами либеральной цивилизации и нет ли резона сбавить темп. Есть возможность увидеть тупики политкорректности и оценить, уютней ли они тупиков нетерпимости. Есть уникальное преимущество: поглядев на закат, мы можем увидеть собственное будущее и попытаться сделать его более разумным, чем то, что увидели.

Весь вечер на арене

Никогда прежде не было в публичной деятельности такого количества клоунов и шутов. Речь теперь не о профессиональных комиках, так называемых юмористах, заполняющих пошлостями едва ли не половину телевизионного времени, не о профессиональных скоморохах, программы с которыми, судя по рейтингам, востребованы аудиторией больше, чем даже мыльные драмы и боевики, не говоря уж, конечно, о серьезных передачах. Что делать, публике не прикажешь, остается только размышлять о причинах таких предпочтений. Но еще более огорчительно то, что и в сферах, вроде бы очень далеких от эстрадных «сатиры и юмора», процветают персонажи комические, пародийные, откровенно эксплуатирующие тягу соотечественников и современников к тотальному стебу, кривлянию, демонстративному нарушению приличий. Публика своим выбором заявляет: мы категорически не желаем разговаривать всерьез о чем бы то ни было, мы принимаем только шутовство, потому что оно соответствует цинизму действительности…

Вспомним главных персонажей, владевших подмостками в последние десятилетия.

Чемпион и классик жанра, раньше всех внедривший клоунаду в политику, – конечно, Жириновский. Его творческому долголетию и неизменному успеху может позавидовать любая эстрадная звезда. Он чрезвычайно чутко реагирует на требования рынка и сегодня предлагает аудитории совсем другой набор реприз и гэгов, чем лет десять назад. Он действует осмысленно, безусловно понимая, чем именно занимается, и наверняка не обольщается относительно своего места в труппе, работающей на политической арене: не укротитель, не акробат под куполом, не жонглер – лишь «коверный», «рыжий», клоун, который заполняет паузы, пока готовят реквизит и разравнивают песок. Но зрители, особенно дети, любят клоуна больше, чем силачей и даже фокусников.

Несколько отстает в эстрадной популярности от коллеги идеологический писатель Проханов. Ну, у него и амплуа менее благодарное: он сумрачный прорицатель-декламатор, провинциальный трагик, вызывающий, вопреки своим намерениям, заламываниями рук и вскрикиваниями хохот непонятливого зала. Общее благородство облика нарочито, вечная национальная обида демонстрируется слишком выразительно – получается шарж на самого себя.

Успешно конкурирует с признанными мастерами политической эстрады вечный начальник коммунистов Зюганов. Его появления во главе небольших колонн, состоящих из старушек в пионерских галстуках и ветеранов, явно родившихся после войны, украшенных медалями за выслугу лет и значками победителя соцсоревнования вместо орденов, по комическому эффекту уже сравнимы с недавно блистательными шоу дочери питерской перестройки Ксении Собчак.

Уже много лет тому на авансцену выдвинулся еще один салонный экстремист, глянцевый мыслитель, усиленно молодящийся пожилой писатель Лимонов. Его отношения с публикой чем-то напоминают поведение недобросовестной няньки несмышленого ребенка: вместо того чтобы присматривать за дитем, она кокетничает с прохожим солдатом. «Дети Лимонова» умеренно хулиганят на улицах, а их дядька-наставник пожинает плоды детских усилий, купаясь во внимании светской публики на тусовках и давая интервью рекламным журналам. Революционера чаще всего можно встретить на буржуйском сборище… Все отдает комической опереттой – от с юности прилипшего галантерейного псевдонима до к старости заведенной троцкистской бородки.

Вообще следует признать, что на поле эстрадной пошлости попали в последние годы многие литераторы и политики либерального толка в диапазоне Шендерович – Касьянов. На их счету шумные клоунские представления, от памятных домашних порно до неумелых наскоков на власть, которые режим просто не замечает, от комической потери штанов в лучших цирковых традициях до демонстративно нудных речей, похожих на доклад Огурцова из «Карнавальной ночи», – все смешно…

Увы, художественной интеллигенции, сознательно или нечаянно оказавшейся в роли клоунов, даже больше, чем политиков. Начиная с прекрасного режиссера и актера Никиты Михалкова, не замечающего комичности в том, что лицедей всерьез ощущает себя государем или, по крайней мере, вельможей, кончая поп-примадонной Пугачевой в роли общественно-государственного деятеля… Они усиливают ощущение: политическая и культурная жизнь в наше время одинаково превратились в клоунаду.

Именно это ощущение, мне кажется, и должно вызывать тревогу. Вера в то, что трагедии повторяются исключительно в безопасном жанре фарса, может оказаться неразумной беспечностью. Вообще-то постмодернистское шутовство, пересмешничество, пронизавшее всю современную реальность, вроде бы должно действительно успокаивать. Прирученные, переведенные в разряд забавных персонажей светской телевизионной массовки революционеры, экстремисты, оппозиционеры сегодня не представляют угрозы существующему порядку важнейших вещей. Ручные враги системы, прикормленные столпы контркультуры, низведенные до шутовского уровня мрачные пророки – необходимые члены настоящего, устойчивого буржуазного общества. Идеолог праведной бедности в дизайнерском пиджачке из недешевого бутика, вождь рабочего класса в казенной BMW, королева дискотеки в качестве совести нации – смешно и, значит, не страшно.

Но может оказаться, что станет страшно. Прецеденты превращения клоунов, эпатажных фигляров, уморительных политических аутсайдеров в настоящих политических людоедов слишком хорошо известны. Недоучка-юрист, облысевший рыжий почти карлик с карикатурными манерами и ужасным выговором, швырнул Россию в пропасть. Чаплинский маленький диктатор, шут гороховый и неудачливый живописец, постепенно выработался в пожирателя миллионов людей. Волоокий южный красавец, позировавший телекамерам, как подросток, с автоматом в руках и в американской военной куртке поверх арабской рубахи, впервые использовал пассажирские самолеты в качестве бомб и убил тысячи американцев. Всем им поначалу не придавали значения, над всеми посмеивались, а потом стало поздно. Под клоунским колпаком может скрываться и безобидный болтун, хохмач, расчетливый халтурщик, элементарно делающий бабки на человеческой страсти ко всему смешному, и бешеный фанатик, лишь до поры до времени довольствующийся колпаком вместо фюрерской фуражки.

Как известно, после неудержимого и слишком долгого смеха дети обязательно плачут.

Оно самое

Я живу в подмосковной деревне, которую со всех сторон окружают коттеджи. Их кирпичные стены и крыши из цветной голландской черепицы быстро теснят лес, скоро эти поселки сольются между собой, и уже видно, что через пару десятков лет здесь будет просто город и все поползет дальше, дальше, как ползет по телу неизлечимая кожная болезнь.

И во многих деревенских домах, и, конечно, в коттеджах известные удобства – прошу прощения, здесь мы переходим к сомнительной теме заметки, – называются красивым, отчасти медицинским словом «септик». То есть на каждом участке имеется бетонная яма, в которую поступают из теплых и даже выложенных итальянским кафелем туалетов продукты жизнедеятельности хозяев. Примерно раз в месяц по предварительному телефонному сговору подъезжает к участку машина с кузовом-бочкой, разворачивается шланг, включается насос, и все, что осталось от прожитого аборигенами времени, высасывается, освобождая место для неизбежного будущего.

За эту гигиеническую процедуру клиент платит около тысячи рублей с четырех кубов. Занимает она четверть часа, иногда – если дела не ладятся – чуть больше. Мне удалось узнать, что специальный автомобиль окупается максимум через год, дальше идет чистая прибыль. Как было сказано по этому поводу давным-давно, деньги не пахнут.

А теперь из личного опыта: ни разу проклятый золотарь не приехал вовремя! Исполнить свою миссию сам он не может, надо открывать для шланга специальную дырку в заборе и, по окончании, расплачиваться за содеянное. Ждать приходится часами – изводясь от бессильной злобы и бессмысленно повторяя то слово, которое не только обозначает объект все откладывающихся действий, но и характеризует главное действующее лицо, да и вообще всю нашу жизнь.

Ничего не могу понять. Казалось бы, чисто рыночная ситуация – есть стабильный спрос, есть конкурирующие фирмы (фанерки с телефонами и элегантным словом «ассенизация» прибиты к каждому второму из еще не срубленных, декорирующих обочину шоссе деревьев), есть вечные перспективы развития бизнеса, поскольку предмета деятельности становится все больше… Тут-то, как мы прежде надеялись, качество сервиса начинает невообразимо расти, одновременно возникает тенденция снижения цен. Чёрта с два! Цены растут, сервис нисколько не улучшается. Отдельно взятый сектор местной экономики полностью опровергает банальные представления о свободном предпринимательстве, сформировавшиеся на основе отвращения к университетским лекциям по марксизму.

Я выхожу на дорогу, надеясь почувствовать приближение заветного запаха, и думаю о том, что мы действительно идем по третьему пути, неведомому прочим странам и народам. На этом пути прямая не есть кратчайшее расстояние между двумя точками, действие не равно противодействию и деньги никогда не станут универсальным эквивалентом товаров и услуг. Неизменно таинственная народная душа отвергает все законы политэкономии и даже многие физические. Действительность приспосабливается к привычному сознанию, а не наоборот. И никакая конкуренция не заставит моего соотечественника появиться в назначенное время. Я набираю номер его мобильного и слышу: «Не волнуйся, хозяин, я уже еду…»

И правильно. Чего спешить-то, если конкуренты тоже не торопятся? Всех денег не заработаешь, всего говна не вычерпаешь.

Класс? Средний

Все надежды на приличное устройство жизни принято связывать со становлением среднего класса. Никто, правда, толком не может определить, что это такое – «средний класс». По какому признаку к нему следует относить отдельного гражданина или целую семью? Если, например, считать признаком среднего класса получение работающим средней заработной платы, то получается чепуха, потому что средняя зарплата у нас нищенская даже в Москве. И совершенно очевидно, что ни по каким понятиям семья, живущая на средние зарплаты всех трудоспособных ее членов, вообще ни к какому классу, кроме как к беднейшему, не относится. Можно считать средним классом тех, кто имеет некий набор собственности – квартиру, машину, дачу… Но и такой подход ничего не проясняет: одно дело советская двушка на пятерых, ржавая жигулевская «шестерка» и фанерная будка на шести сотках, и совсем другое – четырехкомнатная в точечной новостройке, «шестерка», но Audi, и кирпичный коттедж по Новой Риге. Ни о чем не говорят ни профессия, ни принадлежность к государственной службе или частному бизнесу, ни возраст или пол, ни даже гражданство или национальность. Неуловимый «средний класс» ускользает от определений, растекается по сетевым супермаркетам, сидит в кофейнях и японских ресторанчиках, томится в пробках – вот же он, но кто он?!

Между тем на уровне ощущений все просто. Муж, жена, ребенок или двое. Родители днем томятся в офисах, пялясь в компьютерные экраны и продавая такому же среднему классу не важно что – хоть дизельное топливо, хоть поддельные швейцарские часы оптом, хоть горящие туры, хоть юридические советы косящим от армии. Муж за это получает тысячи две-три, жена – полторы. Квартира, доставшаяся от предыдущего поколения или года два назад купленная по ипотеке, которая съедает одну из зарплат. Корейская машина или Ford Focus, собранный всеволожскими умельцами. Если дача советского образца осталась от стариков (как правило, вместе с самими стариками, которые там и живут), то каждое лето на ней производятся усовершенствования: надстройка второго этажа, облицовка сайдингом, предел мечтаний – устройство камина по картинкам жизни звезд из журнала «7 дней». Еда покупается в супермаркете нижнего ценового уровня, одежда в стоке, китайского изготовления бренды. В выходные – кино, потом сетевое кафе…

Вот они и есть опора общества. Они превращают нефтяные деньги, кроме которых в стране нет никаких, не в депутатские звания, не в виллы на далеких островах и яхты рекордной длины, а в фон отечественной жизни, в ее плоть, в одну сплошную стройку и автомобильный поток, которые прежде всего бросаются в глаза любому наблюдателю российской действительности. Они заполняют магазины и забегаловки, лезущие на каждом углу из-под земли, словно грибы в дождливое лето. Они диктуют вкусы и предпочтения, заказывают музыку и покупают книги, поклоняются попсе и гламуру, который им недоступен, но необходим, как язычнику необходимы идолы и духи. Они – тот рынок, в честь которого названа наша экономика, та демократия, именем которой нами правят, и, значит, права человека должны быть в первую очередь их правами. Обыватели, мещане, они имеют право на уважительное и бережное отношение хотя бы потому, что при мирном развитии жизни их становится все больше.

Но именно им в России в первую очередь достаются все неприятности и беды.

Начнем, как в наше время принято, с денег. Кто больше всех страдает от привязки всех материальных отношений к доллару? Они, потому что все деловые договоренности на их уровне – о зарплате прежде всего – основаны на долларовом исчислении. Когда человек нанимается в охранники ларечного ряда, формулировка звучит известным образом: «сутки-трое, камуфляж, двадцать тысяч грязными». Но с офисным работником низшего ранга разговор совсем другой: «штука баксов рублями, сверхурочных нет, бонус по итогам года». В результате он всегда в проигрыше. Пошел доллар вверх – рублевая инфляция понеслась впереди; упал зеленый – и заработок упал вместе с ним. Как ни повернется дело, а лучше не будет. И, что бы ни говорили умные аналитики, привычно маячит в туманной дали жуткое слово «дефолт» – бедным терять будет нечего, как всегда, богатые, как всегда, только наживутся, а ударит как раз посредине, по ничтожным сбережениям, по стоимости какого-никакого имущества, по своевременности зарплаты, до которой и так еле дотягиваешь…

Где деньги, там и недвижимость. Ах, как богатеет Москва, в ней жилье уже дороже, чем в Париже! Москва-то богатеет, а главные ее жители беднеют и становятся безнадежными бомжами, которым предстоит до конца жизни снимать комнату за ползарплаты.

Впрочем, что ж это мы все о материальном? Ведь принадлежность к среднему классу, как учат нас серьезные социологи, определяется не только уровнем реальных доходов и наличием собственности, но и самоощущением, и запросами духовными, и отношением к социально-политическим институтам. Вот и обратимся к последнему: как обстоит дело с социально-политической активностью нашего обывателя?

А никак не обстоит, потому что он на нее плюнул. Это бабушки в октябрятских пилотках ходят на демонстрации со сталинскими портретами, это недоросли в американских косухах и солдатских ботинках орут про «Россию для русских» и «революцию». А разумные люди, умеющие профессионально просчитывать риски и имеющие доступ к интернету, давно махнули на политику рукой, потому что никакой политики нет, а есть стабильность, то есть твердая уверенность, что без твоего выбора обойдутся, назначат и губернатора, и депутатов найдут, придурков и бездельников, и взяточников подберут в исполнительную власть всех уровней… И средний класс, который и должен прежде всех прочих составлять большинство сознательных и ответственных граждан, обращается в политического люмпена, в население.

Соответствует и самоощущение. Никакой опорой общества российский честный обыватель себя не чувствует, хотя всё вокруг вроде бы приспособлено под него – и потребительская экономика, и политический покой. Чувствует же себя он, во-первых, объектом властных интересов, которым манипулируют политтехнологи и партийные пиарщики, причем уже без большой нужды, поскольку он заранее согласен на любую власть; во-вторых, устройством для перекачки нефтегазовых денег из одной сферы большого бизнеса в другую, например из строительной в банковскую или наоборот; в-третьих, неистощимым взяткодателем, содержащим непрерывно растущие орды чиновников (из которых низшие, в свою очередь, сами принадлежат к той же многострадальной средине)… Вот и все. Не средний класс, самодовольный и самоуверенный, соль буржуазного общества и смысл его существования, а прилично накормленные и постоянно остригаемые овцы.

Ну и о прекрасном. В духовной сфере с нашим средним классом поступают точно так же, как в экономической и политической, – используют без ласки. Ему впаривают продукцию либо темных бездарей, раскрученных, как прокладки и дезодоранты, либо циничных халтурщиков, создающих по законам маркетинга «проекты» вместо книг, фильмов, песен и картин, либо агрессивных маргиналов, использующих комплексы усталых, измотанных пластмассовым офисным бытом людей для реализации комплексов собственных. При этом все три категории дружно руководствуются принципом «пипл хавает», перекладывая ответственность за уничтожение искусства с себя на аудиторию, – с таким же основанием повар, поставивший перед голодным человеком кашу из отрубей и опилок, мог бы ссылаться на то, что несчастный «ест с аппетитом»…

И все хором призывают светлое будущее, жаждут цивилизованного капитализма и истинной демократии, которые должны наступить немедленно, как только сформируется и окрепнет у нас средний класс. Окрепнет, как же… С таким же успехом можно надеяться, что организм станет здоровее от сквозняков, грязи и негодной еды – нормальные люди от этого заболевают и даже помереть могут.

Хотя бывает, конечно, что и привыкают.

Красиво жить не запретишь, а жаль

Давным-давно обнаружился неприятный закон отечественной жизни: в нашей стране отрицательные последствия наступают раньше положительных предпосылок. Например, одно из таких нарушений логики общеизвестно как революция семнадцатого года: ведь случилась она, вопреки всем выкладкам Маркса, не в тупике капиталистического развития, а, напротив, в самом его начале. После этого следствия и причины на российской почве менялись местами постоянно. Например, чудовищные экологические проблемы обнаружились здесь уже тогда, когда обществом потребления, их порождающим, и не пахло; демократия утвердилась ранее, чем возникла в ней потребность у большой части демоса; в мировые миллиардерские списки десятки граждан попали не после того, как прочие выбились из нищеты, а до; молодежь рванулась в левые, хотя у нас не Франция и правое мещанство (то есть средний класс) еще никак не могло сильно надоесть ввиду своей робкой малочисленности…

В последние десятилетия у нас появилась и сразу, как обычно бывает на наших плодородных почвах, буйно пошла в рост еще одна преждевременная новинка – гламур. Бесчисленные журналы, романы, продающиеся рекордными тиражами, массовые телепрограммы и фильмы пропитаны этим вроде бы не имеющим русского названия дурманом. Зачарованное население, как младенец за полетом мухи, следит за жизнедеятельностью нескольких сот организмов, которых называют с полуграмотным иноязычным шиком VIP-персонами и с беззаконной претензией – светскими людьми. Однако какое же дело нам до бездельников и пошляков, тратящих за день средний годовой доход на покупку блестящей ерунды, на питье и еду, не свойственные местным гастрономическим традициям, на кокаин, натурально чуждый потребителю паленой водки и химического портвейна? Сами новые гламурные, до того называвшиеся новыми русскими, – то есть невменяемо, особенно по российским меркам, богатые, не занятые ничем или, в лучшем случае, делающие деньги из пустоты, банально глупые и никак не склонные к рефлексии – обеспечить спрос на всю информацию о гламуре не могут, их не сотни тысяч. Значит, о безумных покупках уродливой дамочки, сумевшей наглостью и напором создать себе репутацию светской красавицы, взахлеб читают девочки-экономисты, день-деньской просиживающие в мелких офисах за пятьсот, максимум семьсот долларов. Значит, жизнью кокаиниста с годовым доходом в полмиллиона, меняющего поршевский джип на «бентли», интересуется системный администратор, сутками парящийся в набитой старой электроникой фирмочке, а вечером отправляющийся на подержанной до ржавчины «аудюхе» в недорогой клуб. И значит, речь идет об элементарном социальном вуайеризме, страсти подглядывать за господами в щелку из лакейской.

Грустный вывод. Утешиться можно было бы только тем, что жанр «граф повалил графиню на сундук и начал домогаться» всегда любило приказчицкое сословие, а бедных всегда утешало, что «богатые тоже плачут», и, значит, никакой принципиальной новости в интересе к гламуру, прежде называвшемуся просто «красивой жизнью», нет. Однако все так, да не совсем. Сейчас жгучие страсти миллионерской содержанки и страдания пустоголового как бы денди в гордом звании «топ-менеджера» увлекают не модисток, читавших, шевеля губами, и не писарей с амбициями, а вполне образованных служащих. Их называют, ни мало ни много, офисной интеллигенцией, они знают по паре языков, не считая ернического «падонкафского» и компьютерно-малограмотного, на котором общаются в livejournal, они ездят по миру, а в рабочее время решают вполне интеллектуальные задачи. Они презрительно отворачиваются от Донцовой и даже Акунина, ориентируясь по меньшей мере на Коэльо с Мураками, а то и на Бегбедера с Уэльбеком. Более того: многие из них, отсидев офисное присутствие, снимают приличный костюмчик, натягивают революционную косуху и зажигают социальный протест в каком-нибудь альтернативном месте…

Словом, ведут себя точно так же, как их сверстники и братья по офисной каторге в Штатах или Британии, Германии или Швеции. И там теперь читают, смотрят и слушают всякий мусор, так и называющийся trash; и там норовят заглянуть в спальни и, главное, в гардеробные богатых и знаменитых; и там сами эти богатые и знаменитые за редчайшими исключениями суть совершенно пустые внутри уроды и придурки; и там важнейшими составляющими жизни давно стали бренд и тренд, марки штанов, часов и автомобиля всерьез считаются смыслом человеческого существования… Одно отличие: там к этому кошмару пришли через столетия вполне достойной буржуазной жизни, через всеобщее утверждение обывательских ценностей – порядочности, скромности, сдержанности, самоуважения, почтения к повседневному труду. А к тому, что теперь называется гламуром, в традиционном западном обществе относились со снисходительным неодобрением и мирились с сорочьей страстью к блесткам только в среде публичных шутов, богемных выскочек и декоративных аристократов. Потом пришло время расплачиваться за горизонтальное распространение богатства, за доступность роскоши тем, кто не умеет ею пользоваться. И проклятый гламур стал таким же в сущности антибуржуазным вызовом новейших времен, как молодежно-интеллигентский протест, – это две стороны одной медали «За победу либерализма». Впрочем, одновременно подоспела и сдерживающая хамскую демонстрацию богатства политкорректность, установился вечный в их цивилизации спасительный баланс. Президент компании и ее низший служащий получили возможность ходить в примерно одинаковых костюмах или носить джинсы одной фирмы, а уж кто и что предпочел – дело индивидуального рассудка и соответствующего ему выбора.

У нас же, как заведено, налегли на дурь натощак, через обязательное и необходимое сразу перепрыгнули к нежелательному, но неизбежному. Поперли банкиры, похожие на голливудских полузвезд, и клерки, маскирующиеся под рок-идолов. По лужам и помойкам покатили сутенерские лимузины с политиками и финансистами. Глянцевые журналы с рекламой недоступных даже их главным редакторам игрушек и тряпок оказались в руках несчастных конторских девиц и юношей, для которых и распродажи дороговаты. Отблеск бриллиантов оттеняет серый цвет лиц высшего света, выросшего на дурных продуктах, генетически восходящего к потребителям советской вареной колбасы и овощей исключительно в сезон. Российский гламур – это гостиница о пяти звездах с грязным пустырем напротив входа и охранником в ватной куртке, беседующим с ливрейным швейцаром. Впрочем, оно ведь и раньше так было, еще когда чайльд гарольды мелкопоместных родов щеголяли сплином, глуша кельнской пахучей водою природный аромат суточных щей.

В общем, гламур у нас уже почти как у людей. Теперь еще нормальную жизнь как-нибудь устроить – и со светской можно было бы примириться.

Труба зовет

Из нашей жизни уходят, уже почти ушли такие классические побудительные мотивы, как тщеславие, иссушающее душу и силы; чистое, беспримесное властолюбие; непреодолимая ревность; ненависть на пустом месте… Вернее, всё есть, но вялое, смазанный фон маячит на втором плане.

А на первом – труба.

Ах, как давно наивный наблюдатель наивной и понятной ему человеческой трагедии сформулировал с детской безапелляционностью – казалось, что навсегда: «Любовь и голод правят миром»… Он не знал про трубу. Труба, по которой бежит липкая черная гадость или голубоватая горючая пустота с дурным запахом, – вот вам теперь и любовь, и голод, и власть, и слава. Человечество село на трубу, как на наркотическую иглу, и утратило все желания и страсти, как это бывает с наркоманами. Осталась только зависимость, грозящая смертельный ломкой при любой попытке преодоления. С одной стороны вливается нефтегазовая дурь, с другой выплывает кайф – бабки, бабло.

Серьезные аналитики уже давно пренебрегают такими факторами международной и внутренней политики, как национальные и религиозные мифы и иллюзии, жажда экспансии и стремление к величию, исторические связи и противостояния, – только движением энергоносителей и встречным движением финансовых потоков объясняются войны и перемирия, смены правительств и народные бунты…

Кто-то еще по привычке бубнит про Запад и Восток, христианство и ислам, свободу и тиранию, но умные и современные люди уже поняли: мы относимся к биологическому виду «человек энергопотребляющий», все остальное – незначительные нюансы. Природный обмен веществ в нас заменен обращением энергоресурсов в деньги и наоборот – вот и вся тайна жизни. Чтобы понять любую современную драму, не нужно углубляться в психологию, в подсознание и комплексы. Достаточно узнать, как расположились действующие лица по отношению к трубе, кто оседлал вентиль, кто хочет спихнуть оседлавшего и занять его место, кто рвется к заветной точке превращения нефти или газа в деньги, а кто эту точку уже нащупал и сомкнул руки на горловине трубопровода, как на горле врага. Все комплексы – неполноценности, вины и даже эдипов – соединились в один нефтегазовый комплекс.

Жидкие и газообразные деньги считаются теперь универсальным эквивалентом не товаров и услуг, как учили нас древние классики политэкономии, а мыслей и чувств. Примитивный нефтегазовый материализм вытеснил не только опозорившийся в деле материализм марксистско-ленинский, но и все виды идеализма. Гарантированный обогрев жилищ, скорость передвижений, удобство связи и возможность получения информации – вот объекты поклонения новой универсальной углеводородной религии.

…Маленького, лет пяти, мальчика привели в дом, где живет кошка. Как известно, любой ребенок при виде животного либо пугается, либо приходит в восторг. Но этот был современным, поэтому, задохнувшись от счастья и робко гладя лохматого зверя, выразил свои чувства внятно. «Сколько стоит этот кот?» – спросило дитя. И уточнило конкретно: «Больше одной заправки или нет?»

Возникло отчетливое ощущение, что и самого мальчика только что заправили стремительно дорожающим девяносто пятым. А то и девяносто восьмым – ребенок все-таки.

Коллективный портрет на фоне бабок

Взаимное недоверие между людьми прямо пропорционально коллективному уму и обратно пропорционально национальной совести.

В каждом индивидуальном поступке и общественном явлении, в идейных позициях и художественных предпочтениях, в личных делах и интимных отношениях наши опытные граждане, глубоко познавшие жизнь (а других ведь уже давно нет), видят второе дно яснее, чем первое. Любые мотивы поведения, кроме примитивно корыстных, считаются невозможными. Не то что в благородство, доброту, щедрость не верим, но даже в простую глупость, неумение предвидеть последствия и врожденное простодушие. Всех радует известное наблюдение «Дурак-то дурак, а мыла не ест».

Да, сильно побила нас действительность. Прежде одних только диссидентов советская власть объявляла «продажными слугами империализма», не смущаясь нелогичностью – хороши были корыстолюбцы, шедшие в Потьму и психушки с профессорских кафедр и из цэдээловского буфета. Ну и население не оставалось в долгу, объясняя коммунистические фантазии и бесчеловечность их воплощения одной лишь жадностью партбюрократии до дач и пайков… Циничен был совок.

А теперь? Увы, теперь все судят о других по себе и прямо честят соотечественников мошенниками, видя в этом победу трезвого социального анализа и свободы слова.

Народ? Народ считает себя, само собой, вороватым, поскольку об этом и классики писали. Одного народ ищет – где бы ухватить то, что плохо лежит. Богатых он ненавидит не из высших соображений, а исключительно из зависти, власти хочет твердой не для государственного процветания, но только ради гарантированной любому бездельнику пайки.

А богатые? Богатые, конечно, украли все, что народ не успел украсть, капиталы нажили не умом или хотя бы ловкостью, но прямым бандитизмом и присвоением того ставшего бесхозным добра, которое прежде присваивало политбюро, хотя бы невидимое и малочисленное.

Власть? Власть хитра и лжива, занята только самосохранением ради, опять же, перекачивания бабок из любых чужих в свои карманы, на страну ей плевать, а про величие и прочую суверенность говорится для отводу глаз.

Ну а оппозиция? И оппозиция точно такая же, как власть, только еще не дорвалась до общака. Политические партии продаются целиком, но выручку делят вожди.

Интеллигенция? Либо прислуживает власти за малый сладкий кусок, давно предав идеалы, о которых бубнит по должности и для дураков, либо, наоборот, брюзжит и протестует, имея в виду прислуживающих вытеснить вместе с нынешней властью, поставить начальство из своих и уж от него получить все недополученное.

Публичные персоны? Мерзавцы и мерзавки готовы отдать души вместе с мелькающими по тусовкам телами за пиар, но и пиар нужен им не сам по себе, и слава не в чистом виде – исключительно конвертируемые в материальную выгоду.

Наконец, террористы. И эти, по мнению мудрецов, видящих все насквозь, льют кровь не за Аллаха какого-то, а за нефтяную трубу.

Принципы считаются в принципе несуществующими.

Капиталистический материализм оказался погуще марксистского.

Мы не верим, нам не верят.

Как говорит один современный мыслитель: «Ответ – в бабле, а вот где бабло – это вопрос». Независимо от того, правда это или нет, грустно, что именно это мы считаем правдой.

Открытый финал

Персонаж пьесы обещал современникам небо в алмазах. Впрочем, персонаж был пародийный, как, по-моему, и пьеса в целом, но обещание многие приняли всерьез. Слова героев вообще принято приписывать авторам и превращать в нравоучительные цитаты – классики терпят. Вот и спасает мир красота, вот и звучит гордо человек, вот и рукописи не горят…

Российский гражданин, которому повезло родиться в тысяча девятисотом и прожить отмеренный Создателем законный срок в семьдесят три года, увидел таки небо в алмазах, мало не показалось.

В пятом году за окном его детской дымно горели баррикады, хлестали револьверные выстрелы, раздавались крики раненых дружинников и мучительное ржание покалеченных казачьих лошадей.

Четырнадцатилетним подростком он швырял камни в вывеску немецкой часовой мастерской и мечтал, чтобы война не кончилась еще хотя бы года три, тогда он успел бы стать героическим вольноопределяющимся и по возвращении поражать сверстниц ленточкой солдатского «Георгия» и красивой хромотой после легкого ранения.

В семнадцать он, нацепив красный бант, шел в ликующей толпе, приветствовал свободу и ежеминутно рисковал получить затрещину от пьяного матросика, уже косящегося на молодого буржуя в пенсне.

В девятнадцать… в тридцать… в тридцать семь… в сорок один… сорок девять… пятьдесят два… пятьдесят шесть… шестьдесят четыре…

И так далее, вплоть до долгожительских девяноста одного и девяноста трех.

Загляните, кто не помнит, в любой учебник новейшей истории. Ровесник века мог выжить в голоде, чтобы сгинуть в подвалах ЧК. Мог избежать Соловков и Беломорканала, чтобы угодить в троцкистско-бухаринский заговор. Уцелел в немецком лагере, чтобы попасть в советский. Получил полную реабилитацию, но оказался в психушке за самиздат…

И без надежд попрощался с этой жизнью в разгар застоя, казавшегося вечным.

А тот, кто родился на десять лет позже? Уходя в библейском возрасте, он оставлял нерушимым Союз, в котором непрерывно звучала похоронная музыка и одного кремлевского старца спешил сменить другой – на год-полтора.

А родившийся в двадцатом? Этот хватанул иллюзий восемьдесят шестого, энтузиазма девяностого, эйфории девяносто первого и кошмара девяносто третьего под самый занавес, но он так и не узнал, чем же дело кончилось и не вернулись ли товарищи большевики.

Все сто лет красота не спасала мир, человек звучал унизительно, отвратительно, но уж точно не гордо, и рукописи горели синим пламенем…

Да, это был такой век, перечеркнутый двумя косыми крестами вроде Андреевских. Да и кончился он соответственно: рухнули в прямой телевизионной трансляции нью-йоркские башни, и пошло по всему миру, все будто с цепи сорвались.

А у нас пока сравнительно тихо. Верю, что те, оставшиеся в XX веке, своими мучениями выкупили Россию текущего столетия, расплатились за нее с дьяволом. Каждый прожитый спокойный день внушает мне надежду, что теперь последует относительно спокойный месяц, за месяцем – год и так далее.

Я надеюсь.

Но, увы, не уверен.

Над книгой работали

Редактор Татьяна Тимакова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Корректор Людмила Евстифеева

Верстка Оксана Куракина


Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018


home | my bookshelf | | Группа крови |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу