Книга: Тайна озера Кучум



Тайна озера Кучум

Владимир Топилин

Тайна озера Кучум

Холод белков

Холодные лучи низкого зимнего солнца разорвали ледяные облака. Прозрачное золото небесного светила жарковым покрывалом упало на неоглядный простор угрюмой тайги. Лёгкий ветер верховик с робким шумом побежал по вершинам деревьев. От воздушного прикосновения медленно закачались мёрзлые ветви вековых исполинов. Сбрасывая с широких лап серебристую кухту, вздрогнули задремавшие кроны лохматых кедров. Хаотично раскачивая острые, пиковидные макушки, закачались чёрные пихты и ели.

Предчувствуя резкую перемену погоды, замер живой мир. Приподняв хохлатую голову от алых гроздьев рябины, насторожился чуткий рябчик. С тревожным шумом взорвалась и улетела с наклонившейся ольхи стайка седых дроздов. Спрятавшись за скрипевший ствол промёрзшей пихты, отчаянно тенькнула седая синица. Крученым вьюном заметался в стволах деревьев юркий поползень. Звонко цокнув, к вершине ели взлетела пышнохвостая красавица белка.

Но вполне обычное явление природы очень быстро внесло в живые ряды обитателей тайги свои коррективы. Убедившись в отсутствии опасности, призывая соседей к всеобщему порядку, протяжно, успокаивающе свистнул рябчик. Шумно порхнув на рябинку, он спокойно принялся клевать щедрые дары природы. Доверяясь его поведению, на снежное покрывало земли упали неугомонные синички. Проверяя ситуацию, вопросительно пикнул поползень. Определяя наличие всех членов своей стаи, негромко заговорили дрозды.

С резким, своеобразным, режущим свистом сложенных крыльев откуда-то с небес сорвалась вездесущая кедровка. Расправив крылья у самой земли, она сделала неповторимый пируэт, остановила поднебесное падение у самой земли и, изменив полёт на девяносто градусов, уселась на нижние сучки кедра. Недолго осмотревшись, убедившись в отсутствии опасности, она плюхнулась в пушистый снег, взрыхлила перенову[1] своим крепким вороньим клювом перед собой и вытащила кедровую шишку. Находка тут же подтвердилась восторженным карканьем: призывая на трапезу своих собратьев, таёжная сорока громко закричала. Однако на её взволнованный голос быстрее всех прореагировала предприимчивая белка. Она увидела в когтях кедровки шишку — самую лакомую пищу — и тут же, расправив лапки в затяжном прыжке, спрыгнула с самой вершины ели на снег. Не ожидая подобного трюка, кедровка испуганно взлетела высоко вверх, забыв прихватить найденный плод. Белка тут же подскочила к шишке, схватила её цепкими лапками и принялась за еду.

Оправившись от шока, увидев, что объектом смертельного страха явилась всего лишь белка, кедровка чувственно, необычайно громко затрещала на всю округу и бросилась на обидчицу. Если какое-то мгновение назад голос длинноклювой рябухи предвещал блаженное торжество, то теперь беспрерывное возмущение напоминало запоздалые вопли бабки Засошихи, у которой соседский бык Буян слопал на парнике все огурцы. Завидев, что её орешки быстро исчезают в острозубой пасти, кедровка едва не лишилась всех своих чувств от горя. С захлёбывающимся скрипом она бросилась на белку. Полная решимости разбить голову клювом, она зависла над нахальным врагом.

Но пышнохвостка оказалась смелее, чем думала птица. Белка не желала отдавать шишку. Защищая лакомство, она сделала стремительный выпад навстречу рябухе. Кедровке стоило огромных усилий избежать острых резцов. Едва увернувшись в сторону, сорока взлетела на ветку той же самой ели и, переживая своё второе поражение, ненадолго замолчала.

Выпад белки был не более чем самозащита от посягательства кедровки на добычу. Она не собиралась причинять рябухе какого-то вреда. Отбив атаку, она тут же вернулась к шишке и принялась за трапезу. Весь её преспокойный вид говорил о том, что «я не такая уж и беззащитная и в некоторых случаях могу за себя постоять».

Через какое то мгновение, по прошествии шокового состояния, увидев, что кедровые орешки исчезают на беличьих зубах, кедровка вновь затрещала, но теперь уже от негодования. Но урок грызуньи не прошёл даром. Бедовая рябуха поняла, что одной ей не справиться. Теперь кедровка орала тревожно, призывая на помощь. На голос стали слетаться другие кедровки. Появляясь из глубины леса, даже не разобравшись в ситуации, они подняли такой переполох, от которого с близстоящих деревьев посыпалась мелкая изморозь.

На концерт по заявкам пышнохвостка не обращала никакого внимания. Даже не удостоив взглядом слетевшуюся братию, она продолжала лузгать питательные орешки. После трёхдневной метели, во время которой ей пришлось отсиживаться в своём гайне, белка была слишком голодна, чтобы обращать внимание на какую-то мелочь, Пустой желудок требовал пищи, и это притупило все чувства предосторожности. В тревожных криках кедровок она не видела какой-то опасности. Зерна были так вкусны, что она обо всем забыла.

В стороне насторожился рябчик. Всё это время, наблюдая со стороны перепалку неугомонных птиц, он вдруг вытянул шею, нахохлился, закрутил головой. Услышав неопределённый шум, петушок нервно зачирикал предупреждающую трель и, резко порхнув, быстро растворился между деревьев. Вместе с ним замолчали кедровки. Ещё какое то время они смотрели куда-то вверх, в гору, затем дружно снялись с покачивающихся веток и молча разлетелись по тайге.

Приближающуюся опасность белка услышала последней: на секунду замерла столбиком, нервно пошевелила кисточками ушей, схватила зубами недоеденную шишку и молнией метнулась к спасительной ели. Быстро перебирая лапками, седая грызунья взлетела до середины дерева и замерла меховым комочком.

Из многочисленных врагов белки в тайге самым беспощадным, коварным и жестоким, без всякого сомнения, является соболь. Трудно передать всю ту энергию, скорость и реакцию, которыми пользуется хищник при охоте на желанную добычу. Молниеносные выпады, стремительные прыжки, смертельная хватка, превышающие движения белки в несколько раз, не оставляют грызуну никаких шансов на спасение. Единственное, что может спасти безобидную пышнохвостку от мгновенной смерти — близстоящее дерево. В сравнении с соболем более неуклюжая и даже меланхоличная белка способна лишь на ловкие прыжки с дерева на дерево. На языке охотников подобный метод спасения называется «идти верхом». Более лёгкое — по сравнению с соболем — тело позволяет белке совершать длиннее прыжки, чем у аскыра. Поэтому до сих пор данный вид не только живёт и существует, но и процветает.

Сегодня же угрозой для белки был не соболь. Скачущий в рыхлом снегу зверь был намного больше и крупнее. По бурому, рыжеватому цвету шерсти можно было предположить, что на свою охоту вышла росомаха. Этот крепкий и выносливый зверь является настоящим бичом живого мира тайги. Он не брезгует падалью, давит и поедает всех млекопитающих, начиная от мыши до сохатого. Настоящий таёжный бродяга нападает и на соболя, а зазевавшаяся белка поедается им с огромным удовольствием. Но росомаха всегда передвигается более осторожно, мягче и тише. Этот же зверь шел тяжело, шумно, медленно, глубоко утопая в снегу. Полностью определить животное белке помог звонкий голос, набатом колокола сорвавшийся из открытой пасти. Увидев метнувшийся по стволу дерева серый комочек, незнакомый зверь подал голос, который нельзя спутать ни с одним животным. Собака!

Собачий лай испугал белку. По всей вероятности, она ещё ни разу не сталкивалась с верным другом человека. Более того, когда в суровое время года любое живое существо для грызуна является только врагом, этот пугающий голос вызвал у белки панический страх. Она бросила недоеденную шишку и, быстро перебирая лапками, стрелой взлетела к вершине ели. Тут же, подчиняясь инстинкту самосохранения, путая следы, метнулась на соседнее дерево, затем далее, прыгнула ещё и ещё, «пошла верхом». И только лишь достигнув огромного, густого, разлапистого кедра, затаилась в глубине веток пушистым комочком.

Но лайка оказалась опытной бельчатницей. Увидев уходящую белку, она прервала свой голос, точно проследила зверька до того места, где он затаился, и только лишь потом заговорила. Теперь собака звала к себе хозяина.

Ждать пришлось недолго. В той стороне, откуда тянулся глубокий собачий след, раздался негромкий, равномерный шорох. С каждым мгновением звук нарастал, пока наконец-то не превратился в однообразную, знакомую любому охотнику песнь катившихся лыж.

Вот между чёрных стволов деревьев мелькнула тень. Петляя, изворачиваясь от препятствий, оставляя за собой две ровных полосы, она быстро приближалась. На полянку к собаке выехал человек. Опершись на таяк, он навалился на правую сторону и, круто развернувшись на лыжах, остановил своё движение. Собака бросилась навстречу с радостным лаем, но, не добежав и половины пути, развернулась и побежала назад к кедру, на котором затаилась добыча.

Охотник поправил небольшую отороченную шкуркой соболя шапочку и оценивающе посмотрел на дерево. Сразу же нашёл седой комочек, радостно улыбнулся, стал хвалить собаку:

— Молотес, Кухта! Пелоську закнала!

Морозный воздух наполнился удивительно чистым, мягким и нежным девичьим голосом.

Вопреки ожиданиям увидеть на охотничьей тропе сильного человека, настоящего мужчину, появилась юная представительница слабого пола — Ульяна, коротко — Уля.

Вот и наступило то мгновение, когда через шестнадцать лет на сцене описываемых событий появляется та самая крошка Улечка, которая была рождена Ченкой в долине Трехозёрья. Более подробно о событиях, предшествующих этому, будет рассказано дальше. А сейчас вернёмся к сцене охоты.

Белка сидела высоко, в нескольких метрах от макушки тридцатиметрового кедра. Внимательно посмотрев на нее, Уля сняла из-за спины малокалиберную винтовку, прижала приклад к плечу, представила будущий выстрел. Положение юной охотницы было невыгодным. Головку белки скрадывали густые хвоинки, от которых вращающаяся пулька могла дать рикошет. Это привело бы к промаху или ещё хуже — к ранению зверька. Промахнуться — значит зря выпустить пульку и сжечь пороховой заряд. Пуля стоит дорого, целых две копейки. В туеске у Ули все пульки на учёте. К тому же испуганная выстрелом белка может перескочить в другое, более скрытое, место и затаиться так, что добыть ее будет очень тяжело. А обранить белку — значит испортить шкурку. Простреленная в спинку шкурка — брак. Так говорят все охотники. Уля знает множество случаев, когда за простреленную в спинку или даже шею шкурку белки купцы скидывают сразу же половину цены. Значит, надо стрелять только в голову, сбоку. Тогда шкурка пойдёт в полную стоимость, за четыре копейки. Но самое главное — при выстреле в голову она умирает мгновенно, не почувствовав боли. Это значит, что живое существо не будет мучиться и за охотником не будет греха. Так говорит Улин дедушка Загбой. Вот почему девушка всегда старается стрелять метко, один раз, на убой и только в голову. Для этого надо найти то место, откуда полёт пульки будет чистым, без препятствий или преград на своём пути.

Уля быстро нашла такое место. Стараясь не потревожить зверька, девушка осторожно, без лишнего шума и резких движений притоптала лыжами снег, воткнула перед собой таяк. Затем проверила винтовку: сняла предохраняющий от попадания в ствол снега чехол, залепила на пенёк казны капсюль, положила цевьё винтовки на таяк и, пружинисто приседая на ногах, подвела мушку к головке добычи.

Звонким щелчком треснул выстрел. Даже не дрогнув, мгновенно обмякшим телом «чисто битая» белка безжизненным комочком полетела вниз. Всё это время внимательно следившая за отстрелом Кухта невысоко подпрыгнула навстречу падающей добыче, ловко, но в то же время аккуратно подхватила пышнохвостку и, убедившись в её смерти, подала хозяйке.

Довольная удачей Уля не поскупилась на похвалы своей любимице, ласково погладив собаку. После чего Кухта важно, с чувством исполненного долга — теперь уже равнодушно — отошла в сторону, стала прихорашиваться.

Кухта — прямая наследница эвенкийской лайки и волка, внучка Чирвы и Князя. Она приобрела все необходимые качества для жизни в тайге, что были переданы ей с молоком бабушки и кровью деда. Вязкость, азарт, настойчивость, терпение, выносливость переплелись в собачьей душе со дня рождения и сделали собаку неразлучной спутницей Ули в нелёгкой охотничьей жизни. И вряд ли кто из знающих людей скажет, что между девушкой и матёрой сукой нет преданной дружбы, которая переходит в безграничную, обоюдную и понятную любовь человека и животного.

В последние пять лет девушка и собака всегда вместе. С первых дней после рождения, ещё слепым щенком Кухта навсегда запомнила запах тёплых, нежных рук девушки. Она чувствовала заботу девочки. Со времён рождения Кухта никогда не видела свою подругу злой или взбешённой, не слышала от неё резких или грубых слов и тем более никогда не испытывала удара прутом или даже палкой, как это было в обращении других хозяев со своими собаками. За эти годы она научилась понимать настроение своей хозяйки с одного взгляда, радовалась вместе с ней, когда у неё было хорошее настроение. Она разделяла трудности совместной жизни, грустила, когда у Ули были чёрные дни, молча прижималась к груди девушки, слизывая языком горячие слёзы.

Чувствуя состояние души хозяйки, сука старалась предугадать её желания. Она легко выучила и запомнила то количество команд, которое было необходимо им для общения, слушалась девушку с полуслова, могла подать голос и, наоборот, затаиться, сторожила оставленные вещи или вход в помещение сутками. Беспрекословно подчинялась командам сидеть и лежать. А самая желанная, главная команда для неё было стремление послужить, подать тот или иной предмет. Кухта подавала не только то, что просила хозяйка, но и то, что было нельзя. Она имела привычку со щенячьего возраста утаскивать чужие вещи и тоже подавать их в руки хозяйки. Если сказать точнее, она была неисправимой проказницей: тащила всё, что плохо лежало, будь то оставленные без присмотра бродни, портянки, чашки, кружки, ложки и даже котелки. Всякий раз, подавая свою находку в руки Ули, она виновато опускала глаза, чем давала понять, что не хотела этого делать. Уля нарочито ругалась, отбирала вещи, возвращала хозяину и тут же обнаруживала, что та уже притащила в зубах другую украденную вещь.

Приисковые жители возмущались. Нередко разгневанный хозяин сразу же шёл во двор, где жила Кухта. Девушка помнит много случаев, когда старатели хотели наградить её палкой или кнутом. И только лишь настойчивые просьбы, постоянная защита Ули ограждали от возмездия. И воровство продолжалось. Моральные наставления девушки тоже не имели должного результата до тех пор, пока Кухта не распрощалась со своей шаловливой молодостью. Но по старой памяти всё равно притаскивала подруге те вещи, что находила в тайге, где-нибудь за территорией прииска, которые казались ей наиболее интересными. В их число входила большая трубка конюха Ивашки, которая вывалилась изо рта хозяина, когда тот, находясь в не транспортабельной стадии опьянения, уснул где-то за конюшней. Был и большой охотничий нож кривоногого чалдона Посоха, непонятно как оказавшийся на охотничьей тропе неподалёку от Грозового белка. Еще — золотые часы золотопромышленника купца Оглоблина, случайно выпавшие из его кармана в то время, когда он миловался с игривой женой старателя Петракова Захара Марьей в густых тальниках на берегу озера. От таких находок Уля не могла отказаться никак, словно понимая, что это способствовало открытию маленьких тайн. А разгадывать загадки девушка очень любила. За такие открытия собака получала от хозяйки только положительную оценку, что подталкивало на новые поиски.

В этот день Кухта тоже являлась героиней произошедшего события. И пусть белка была обычной добычей, сука понимала, что главная роль отводилась ей. Это она нашла белку, облаяла ее и позвала хозяйку. Это она подала стреляного зверька и получила от Ули несколько ласковых слов. Кухта чувствовала полное удовлетворение и уже более чем равнодушно молча смотрела на хозяйку, которая ловко свежевала белку.

Когда мягкое золото заняло своё место в кармане куртки хозяйки, Кухта пружинисто вскочила на ноги и, склонив набок свою голову, вопросительно посмотрела на Улю в ожидании дальнейшей команды.

— Идём назад, — махнула девушка рукой в гору и проворно заскользила между деревьями.

Кухта обогнала ее, запрыгала по своему следу впереди. Своим приходным следом они быстро вышли на охотничий путик. Там их терпеливо ожидала старая важенка, оленуха Хорма. Услышав движение, она зашевелила ушами, принюхалась, зорко вглядываясь в густой пихтач, замерла седой корягой. Убедившись, что возвращается хозяйка, Хорма степенно повернула рогатую голову назад, в сторону своего игривого сына и негромко, успокаивающе фыркнула. Небольшой, полугодовалый оленёнок Харчик на голос матери отреагировал по-своему. Команда важенки — толчок к очередным проказам непослушного сына. Выскочив из-за спины матери, он закрутил комолой головой, зафыркал, выискивая округлившимися глазами пока что ещё невидимого соперника и, выбивая снег из-под копыт, ударил ногами.



Из-под горы подбежала Кухта. Харчик издал боевой клич, весело, но в то же время игриво-грозно замычал, склонил к земле голову и, смешно взлягивая задними ногами, бросился на собаку. Пытаясь подцепить Кухту на будущие рога, он побежал вниз, под горку, но, вдруг не удержавшись на тонких ногах, споткнулся о кедровый корень и перевернулся через голову. Сука едва успела отскочить в сторону, как оленёнок с жалобным мяуканьем упал в пушистый снег. Ещё не понимая, что произошло, он быстро вскочил, уставился на Кухту. Причиной своего падения он посчитал собаку, которая предлагает поиграть в чехарду. Оленёнок опять закрутил головой, бросился на собаку.

На предложение поиграть Кухта ответила полным безразличием. Она находилась в приподнятом эмоциональном настроении от удачи на охоте. Не хотела прыгать и веселиться. Сука просто отошла в сторону, присела, стала чесать за ухом лапой.

Но Харчик настойчив. Не отступаясь от задуманного, он угрожающе мукнул, бросился в новую атаку. Кухта ответила негромким, предупреждающим рычанием. Воспринимая её голос как призыв к действию, оленёнок скакал и прыгал вокруг, подставляя собаке то правый, то левый бок. Суке надоела его настойчивость. Не выдержав, она сделала резкий выпад и слегка прикусила Харчику ухо зубами. Этого было достаточно, чтобы игривый шалун убежал за спину матери. Обидевшись на собаку, он притих, недоумевая, почему подруга, с которой он рос с самого рождения, отнеслась к нему так.

Улыбнувшись своим четвероногим друзьям, Уля подошла к Хорме, открыла кожаную потку, положила в неё добытую шкурку белки. Отдельно к продуктам бросила тушку — вечером будет отличный ужин. Тут же, заученно ткнув рукой в боковом кармане потки, достала кисет с провиантом. Набрала мерку пороха, засыпала заряд в ствол винтовки. Сверху шомполом задавила свинцовую пульку. Когда заряд был готов, на ствол закрепила кожаный мешочек, чтобы не попал снег, забросила ружьё за спину, взяла в руки таяк и, в два движения развернувшись на лыжах, коротко бросила:

— Мод!

Ожидавшие команду животные разом двинулись за своей хозяйкой. Нервно чихнув носом, от дерева к дереву, где меньше снега, запетляла Кухта. Широко переставляя чашки копыт, следом по лыжне мягко поплыла завьюченная Хорма. Стараясь вырваться вперёд, обгоняя мать, засуетился Харчик. Маленький охотничий караван продолжил движение по путику.

Улин путик большой и длинный. На проверку ловушек молодая охотница выходит рано утром, в серых сумерках рассвета, и только лишь к вечеру, когда малиновые лучи заката окрасят высокие вершины белогорий, девушка приходит к одинокому зимовью, где ей предстоит ночёвка.

На путике очень много ловушек. Они тянутся друг за другом и расположены таким образом, что от одной видно следующую. Всякий раз проходя по путику, девушка пытается сосчитать количество самоловов, однако это плохо удаётся, так как Уля умеет считать только до десяти. Число десять — количество пальцев на её руках. После того как число пройденных ловушек соответствовало числу пальцев, она откладывала небольшую палочку в карман. К концу перехода щепочек оказывалось так много, что она не могла понять, как назвать их количество. Они раскладывались на две кучки, по числу пальцев на её руках, и ещё оставались три лишние, что и равнялось количеству ловушек. Глядя на них, она тихо качала головой и негромко шептала: «Много, очень много…»

На прииске Уля спрашивала, как называется это число. Дедушка Загбой многозначительно цокал языком. Мама, Ченка, удивлённо открывала рот. Кухарка Пелагия равнодушно называла двумя словами: «Двести тридцать». Конюх Ивашка и сам не умел считать. И только лишь крёстный отец Ули, одноногий Егор, ласково смотрел девушке в глаза, гладил ладонью её чёрные волосы и уважительно отвечал:

— Это очень много! Это тяжёлый труд промысловика.

Ловушки называются плашки — довольно простое, примитивное и одновременно хитрое, проверенное не одним поколением охотников-промысловиков орудие лова. Под дерево на три вбитых в землю кола крепится не длинная, но широкая доска. На неё накладывается ещё одна такая же, но только несколько шире нижней. Горизонтальное положение исключает попадание снега, что очень важно в суровых многоснежных краях Сибири. Между досками взводится челачная насторожка. На сторожок нанизывается прикорм.

Ещё с середины лета, заранее, Уля резала мясо сохатого на мелкие кусочки, перемешивала его с коровьим маслом, добавляла небольшую долю рыбьего жира, плотно запаковывала будущую приманку в берестяной туес и хранила своё изделие на лабазе, в сухом, прохладном месте. Время, отсутствие воздуха и температура доделывали своё дело. Приманка получалась более чем «душистой». Мимо ловушки не проходил ни один соболь. И если аскыр не лез в деревянную пасть, подобное обстоятельство надо было отнести к сытому желудку хищника или к его пристрастию к свежей, только что пойманной пище.

Ловушка работает следующим образом. В надежде на лёгкую поживу соболь заскакивает на нижнюю доску, тянет лапкой за прикорм. Насторожка срабатывает. Верхняя доска под тяжестью давка падает и давит зверька. В результате этого соболь погибает практически мгновенно, не мучаясь. Драгоценная шкурка не имеет досадных порывов и кровоподтеков, что сказывается на качестве пушнины. В дальнейшем широкие доски предохраняют тушку от порчи грызунов и птиц. Хоть и рассчитана плашка на соболя, в ловушку отлично «идут» и более мелкие пушные зверьки, как считают настоящие охотники-соболятники, — колонок, горностай и, конечно же, красавица белка.

Науке охотничьего ремесла Улю научил крёстный отец Егор Ворохов. Так же, как и дедушка Загбой, он склоняется к гуманному промыслу. Егор рассказал, показал и даже помог срубить крестнице несколько десятков ловушек. Остального Уля добилась сама благодаря настойчивости и старанию. Она сама выбирала дорогу будущему путику, который прошёл под гольцовыми россыпями, в лучших собольих местах. Уля одна строила самоловы, рубила небольшое зимовье, пригон для оленей, ловушку для «дядюшки амикана», рожон на росомаху и ещё многое из того, что необходимо ей для жизни и промысла в тайге.

В этот день удача отвернулась от Ули. За весь день перехода она отстреляла только одну белку. Не принесли радости и плашки. Из всех ловушек она вытащила только три белки, что считалось одним из самых неудачных дней. Если сравнить с предпоследним обходом путика, это была жалкая доля в потке девушки. В тот раз она принесла на прииск трёх аскыров, колонка и около двух десятков белок. Все удивились.

Успеху внучки радовался дедушка Загбой. Перебирая руками драгоценный мех, весело смеялась мать. Конюх Ивашка звонко цокал языком. Добродушная Пелагия ласково гладила Улю по голове. Даже всегда угрюмый и грозный приказчик Агафон посмотрел на девушку с должным уважением и на радостях выдал из склада бутылку спирта. Тогда пили все. Конюх Ивашка лихо разрывам кнопки тульской двухрядки. Дедушка Загбой, как всегда, изображая страшного амикана, топтался вокруг прыгающей Пелагии. Пьяная Ченка с распущенными волосами и грязным лицом сидела в углу и разговаривала сама с собой на эвенкийском языке. Вместе со всеми плясала и Уля. Она тоже выпила огненную воду. Совсем немножечко, два глоточка. Ей было непонятно весело. Язык девушки не держался во рту. Она говорила, что в следующий раз принесёт ещё больше соболей и белок, гораздо больше, чем сегодня! Может быть, пять шкурок, или столько, сколько у неё на руках пальцев.

Загбой ругался. Он говорил, что никогда не надо хвалить потку, когда она пуста. Но Уля не слушала его. Она была весела и не следила за своей речью. Ей нравилось говорить то, что привлекало внимание других. Она видела, как на неё с интересом смотрит приказчик Агафон. Как-то по-особому блестели его глаза, а всегда каменное лицо разрезала тонкая, хитрая улыбка.

И вот удача отвернулась от молодой охотницы. Сегодня утром Ченка предсказала это. Когда утром Уля собиралась на обход путика, из печки выстрелил уголёк. Он вылетел в том направлении, куда предстояло идти девушке. Мать, как могла, отговаривала дочь, но та не послушалась. Более того, ей очень хотелось иметь бирюзовые бусы, которые ей пообещал Агафон, если она принесёт три собольих шкурки. Бусы были длинные, как маут дедушки Загбоя. Тяжёлые, как прошлогодний ленок. Каждая бусина размером с лисий глаз. Что такое три аскыра по сравнению с небывалым чудом? Уля поймает больше соболей, и бусы будут её и только её! Уля прохвалилась, отступать было некуда.

Три белки — слишком мало для того, чтобы исполнилось её желание. Возможно, виной всему был огромный чёрный ворон, который сегодня утром долго кружил над ней, звонко клекотал, провожая маленький караван в тайгу. Улю это раздражало, она знала, что птица пророчит беду. В какой-то момент хотела выстрелить в таёжного колдуна. Но убить ворона — дурная примета. Так говорит дедушка. Так говорят все охотники. Это приносит неудачу. Да и винтовка после этого не будет стрелять точно и метко. А ворон летал долго, настойчиво, как будто о чём-то предупреждал. Даже старая Хорма, слушая его, остановилась и долго смотрела на небо. Может быть, хотела попросить свою хозяйку быть осторожной или даже повернуть назад. Однако Уля не посчиталась с опытом важенки и настойчиво пошла вперёд.

Вскоре ворон отстал. С его отсутствием у Ули развеялись недобрые мысли, она стала обычной — бодрой и весёлой. В какой-то момент девушка даже попробовала излагать свой мысли вслух. Так она делала всегда, когда находилась в отличном настроении. Стихотворная муза посещала её тогда, когда была хорошая погода, а в котомке лежала охотничья удача, или она смотрела с высокого гольца на раскинувшиеся просторы тайги. И когда наступал час вдохновения. Об Улиных чувствах знала только мать. А Ченка и сама любила долгими зимними вечерами напевать о весне, лете, о мечтах, что посещают женское сердце. Уля говорила о том, что её окружает, что чувствует и о чём думает. Вот только перенести на бумагу придуманные слова не могла по простой причине: потому что не умела ни читать, ни писать. И то, что приходило на ум, быстро забывалось.

Когда прошла половину путика, поняла, что бирюзовых бус ей не носить. Практически все плашки были пусты или спущены птичками или опавшей кухтой. Настроение упало. В голову полезли плохие мысли, сердце сжалось непонятной тоской. Вместе с плохим настроением пришло безразличие и необъяснимая усталость. Лёгкие талиновые лыжи отяжелели, казались свинцовыми. Широкий ремень винтовки передавил плечо. Ей хотелось как можно скорее добраться до зимовья, растопить печь и уснуть крепким, барсучьим сном. Она уже не останавливалась у ловушек, не поднимала плашки, не поправляла насторожки, решив оставить это на следующий день, когда будет возвращаться назад. Уля не хотела терять драгоценного времени.

До зимовья осталось совсем немного, расстояние в десять плашек. Стоит только скатиться с горки в небольшой подбелочный ключ, подняться на прилавок, и вот оно, долгожданное зимовье. В какой-то момент ей показалось, что она видит вдалеке бревенчатые стены строения, представила себе тепло печи, запах подогретых лепёшек, тонизирующий вкус смородинового чая. С некоторым головокружением представила лохматую шкуру «дядюшки амикана», которого добыла этой осенью на горе выше избы.

К себе на зимовье она приходила всегда один раз в десять дней, и каждая очередная ночёвка была однообразна. Утонув в собственных мыслях, она не сразу осознала, что где-то там, вдалеке, на крутобоком белогорье раздался раскатистый, ломкий выстрел. Это было так неожиданно, что Уля вздрогнула и присела на коленях. Морозный воздух обманул расстояние, приблизил звук, девушке показалось, что стреляют где-то рядом, над её головой.

Первые секунды она не понимала, что произошло. Сразу показалось, что это заломалась отжившая свой век сушина или где-то на белке сорвался карниз надува. А может быть, ей почудилось? Или она ослышалась?

Но нет. Не показалось. Вместе с ней на месте остановились и повернули головы в гору её четвероногие друзья. Кухта, Хорма знали звук выстрела, они напрягли все свои чувства. Все ждали, что за выстрелом последует ещё что-то: собачий лай, крик зверя или призыв человека.

Прошло некоторое время. Мысли девушки метались крутившейся позёмкой, порождая неразрешимые вопросы. Она не могла понять: кто стрелял? Зимой на гольце людей не было. Все охотники долины знали, что здесь проходит путик Ули, и никто не имел права тут промышлять. Охотница спрашивала себя: зачем стреляют? Сибирскую тайгу быстро накрывали вечерние сумерки, и любому человеку понятно, что надо искать пристанища на ночь, и искать в долине, в займище, в пойме реки, в тихом, безветренном месте, но никак не на гольце, где открытые места подвержены студёному хиусу, который пронизывает насквозь и несёт медленную, сладкую смерть.

И ещё одно немаловажное обстоятельство: в кого стреляли? Может быть, это бродяга-чалдон, неизвестно откуда пришедший в эти края, бьёт на белке сокжоя или выпугивает из кедра аскыра. Или кто-то из заплутавших путников, потеряв ориентацию, подаёт сигнал бедствия. А может… Может, стреляли в человека?..

От последнего, самого страшного предположения сердце Ули сжалось ледышкой, на лбу выступил холодный пот. Она знала, что в молчаливых дебрях заснеженной тайги таится опасность. Но опасность исходит не от матери-природы, не от хищного и беспощадного зверя, а от человека. В последние годы в тайге исчезло очень много людей. И виной всему — золото. А пропавшие люди — разведчики, соискатели и простые старатели-работяги. Они просто уходили в тайгу и не возвращались к положенному сроку. И никто их не искал: как можно найти глухаря, улетевшего за соседний хребет? Иногда, по прошествии какого-то времени, находили останки потерявшихся с простреленной или прорубленной головой. Так было в этом году, когда экспедиция разведчиков-золотоискателей в пойме Глухой реки нашла два человеческих скелета. В черепах обоих были дырки — следы от пуль. Так было и в прошлом году, когда на Диком озере нашли объеденный мышами труп человека с проломленной головой.

Прошло немало времени, прежде чем Уля решилась сделать очередной шаг к зимовью. В смятении чувств она долго вслушивалась в насторожившуюся тишину. В затрепетавшее сознание юной охотницы вкралась предупреждающая мысль, что в её зимовье может находиться посторонний человек. Но поведение собаки и важенки быстро успокоило. Выждав ещё какое-то мгновение, призывая за собой хозяйку, впереди по путику спокойно побежала Кухта. Опытная Хорма шумно выдохнула воздух и тоже сделала несколько шагов. Нетерпеливый Харчик, поторапливая важенку к месту ночевки, ткнул мать в бок. На животных одинокий выстрел не произвёл особого впечатления и был воспринят просто как свалившийся с кедра снежный ком. Прежде всего, таёжные животные доверяют обонянию, зрению и только лишь потом своим ушам.

Полностью надеясь на собаку и важенку, Уля пошла вперёд. Ещё несколько сотен метров — и вот он, некрутой спуск в ручей. За ним на пригорке — зимовье. Упёршись о таяк, молодая охотница скатилась в ложок, стала подниматься в горку. Не доходя до избы, предусмотрительно остановилась за густой стеной подсады пихтача-курослепа. Оставаясь невидимой, прекрасно видела свою избу, в стенах которой ей предстояла ночёвка. Но видеть зимовье — это все равно что смотреть на густую ель, на которой спряталась белка.

Уле надо знать, есть ли в избе люди. То, что из трубы не идёт дым, не говорит ни о чём. О возможном присутствии человека могла сказать только Кухта. Если в избе кто-то есть, она подаст предупреждающий голос. Если нет, промолчит. Вот собака добрела до стен жилища, обнюхала все углы, зашла в сени. Несколько секунд неизвестности — и Кухта высунула голову, посмотрела на хозяйку, слабо замахала хвостом: «Всё нормально. Никого нет. Идите сюда».

Уля вышла из укрытия, подошла к зимовью. Никаких посторонних следов. Только те, которые она оставила тогда, когда проверяла ловушки в последний раз. В сенях — большая поленница дров. В зимовье порядок. На нарах — медвежья шкура.

Мытая посуда перевернута вверх дном. За время её отсутствия никого не было.

Она сняла винтовку, лыжи, освободила Хорму от поток, загнала в пригон, бросила большую охапку сена. За этими занятиями стала забывать о выстреле, как будто его и не было. Но он напомнил о себе, в этот раз ещё более неожиданно и пугающе. Как снежная лавина, сорвался разом с гольца, прокатился в лог, вернулся назад, ударился о гору и затих.

Так же как и в первый раз, Уля замерла в движении, повернула голову в гору, на темнеющую тайгу. Вместе с ней насторожились животные. Хорма вздрогнула телом, перестала жевать. Кухта бросила старую медвежью кость. Даже Харчик, подражая матери, вздыбил загривок и запыхтел носом.



Первый выстрел был неопределённым. Но второй говорил о многом. Они были произведены с большим интервалом по времени, это не охота человека за зверем. Если бы кто-то промышлял сокжоя или марала и при этом промахнулся или ранил в первый раз. то второй прозвучал бы раньше. Не могли стрелять и в человека. Для человека хватит и одной пули… Оставалось только одно — кто-то звал на помощь. Это Уле подсказывал внутренний голос, который был постоянным путеводителем в её таёжный жизни. Этот голос уже звал её туда, вверх, на белогорье, где, возможно, кому-то было плохо.

Но другое чувство — самосохранения — предостерегало, разумно подсказывало выждать ещё какое-то время. Оно было сильнее внутреннего голоса, и девушке ничего не оставалось, как ему подчиниться. Она ждала, хотя и сама не знала чего. Может быть, того момента или какого то импульсивного толчка, что могло бы послужить основой для ее последующих действий.

И этот момент наступил. Он наступил через несколько минут и был обозначен ещё одним, третьим выстрелом. Тогда у Ули уже не осталось толики сомнения, что с кем-то случилась беда.

Протянуть руку помощи человеку, попавшему в беду в тайге — святая обязанность любого, кто находится рядом. Сегодня помог ты, завтра помогут тебе. Этот проверенный веками опыт каждый коренной житель тайги получает еще в чреве матери. Особенно это чувство развито у так называемых малых народов Сибири.

Может быть, его закреплению способствуют простота и искренность взаимоотношений или тяжёлые условия жизни.

В жилах Ули бежит кровь тех самых малых народов, коренных жителей Сибири. В её сердце живёт это чувство. Она не может пройти мимо чужого горя, не протянув руку помощи. Так было всегда, когда она видела, что кому-то плохо.

И сейчас Уля не могла остаться безучастной к призыву о помощи. В том, что кто-то зовет на помощь, она уже не сомневалась. Сомнения растаяли, как утренний туман, когда через некоторое время там, на белогорье, раздался последний, четвертый — казавшийся таким жалким и безнадёжным — выстрел.

Дальнейшие действия Ули были решительными и быстрыми. Она подкинула в каменку дров, накинула дошку, шапочку. Выскочила на улицу, схватила винтовку, встала на лыжи. Проворные руки перехватили ичиги юксами. Собаки и олени тревожными глазами смотрели на свою хозяйку. Последние отблески холодного солнца метнулись по вершинам гольцов и исчезли, предоставив бразды правления ледяной синеве. В заиндевевшей черноте бездонного неба — мерцающие обманным теплом звёзды. Стынь.

Но Уля не обращает на это внимание — шагнула в чёрный пихтач, заскрипела лыжами по сыпучему снегу. Сзади вскочила Кухта, побежала за хозяйкой. Чуть позже с тем же намерением зашевелилась Хорма. Уля остановилась, приказывая оленям, приподняла руку:

— Ча! Стой, путьте тут. Мы скоро хоти назат.

Повинуясь хозяйке, оленуха встала. Харчик в нерешительности замычал. Сознание ушастика разорвало неразделённое чувство любви к матери, и в то же время ему хотелось последовать за девушкой. Он ещё какое-то время постоял, потоптался, игриво закрутил головой, спрашивая у матери разрешения наскочить на Кухту. Хорма равнодушно погрузила морду в траву. Харчик неторопливо засеменил по широкой лыжне вслед за Улей.

Сразу же за зимовьем подножие белогорья бросило под ноги Ули крутой подъём. Идти на лыжах в гору нелегко. Однако для девушки это не препятствие. Камусные лыжи не сдают назад, хорошо держат лёгкое тело на поверхности зимнего покрывала.

А возвращаться вниз, под гору будет намного легче, так как скатиться вниз, к зимовью, для Ули будет стоить нескольких минут. Катиться под гору — одно из самых любимых развлечений девушки. Она любит лететь на лыжах со скоростью ветра, петляя между чёрных стволов деревьев. Большая скорость для неё как торжество поющей души. И не беда, что сейчас сгущаются сумерки. Она не боится ночи, в это время суток чувствует себя так же легко и свободно, как днём. Зоркий глаз легко различает тёмные деревья на фоне белого снега. Каждое растение имеет свой запах, который подсказывает девушке расстояние до препятствия.

Уля быстро шла вперёд. Она хотела как можно скорее достичь границы альпийских лугов, откуда раздавались выстрелы. Местность ей хорошо знакома. Не единожды приходилось взбираться к вершинам гор и зимой, и летом, Здесь она чувствовала себя как полноправная хозяйка в своём доме и знала, сколько времени потребуется на подъём к назначенному месту. Там, на разреженном плато, она увидит на снегу следы. В этом не сомневалась.

Через определённые промежутки времени она останавливалась, чтобы восстановить сбивающееся дыхание. Молодое, закалённое повседневными переходами тело девушки было сильным и выносливым. Но крутой перевал был капризным. Глубокий снег замедлял передвижение. С каждой сотней метров его покров становился всё глубже. К тому же сказывалась дневная усталость.

Едва успевая за хозяйкой по глубокому снегу, сзади в снегу пурхалась Кухта. Ещё ниже, свободно переставляя ноги по лыжне, шёл Харчик. Останавившись, Уля улыбалась преданности своих друзей.

Прошло ещё какое-то время после выхода девушки из зимовья. Короткая вечерняя заря окончательно растворилась над чёрной тайгой. Наплывающие сумерки съели ясные очертания прошедшего дня. Далёкие перевалы утонули под непроглядным покрывалом ночи. Сиреневое небо рассыпалось мириадами мерцающих звёзд. Ещё какие-то мгновения — и существующий мир уснёт в объятиях мрака.

Наконец-то Уля достигла границы альпийских лугов. Плотная высокоствольная тайга уступила место обширным полянам с редкими кедровыми колками. От простора белоснежного плена при отсутствии растительности стало намного светлее. Уля остановилась, осмотрелась и тут же увидела то, что искала. Неподалёку, разрезая девственную пелену зимнего покрывала, через большую поляну тянулся глубокий след, напоминающий широкую, сплошную канаву.

Она подошла ближе, удивилась и какое-то время соображала, что бы это значило. Неровный, зигзагообразный путь напоминал волок, оставленный каким-то зверем при перетаскивании пойманной добычи. Уля видела похожий след, когда тот тащил в дупло пойманного глухаря. Она видела волок росомахи, тащившей мёртвую кабаргу под колодину. Но этот след был далеко не похож на них. Он был намного шире больше, глубже. Это наталкивало на мысль, что то, что тянут, и тот, кто тянет, намного больше, чем мелкий хищник. И это явно не аскыр и даже не росомаха.

В голове мелькнула обжигающая мысль, что это медведь-шатун тащит тушу марала или сокжоя. Присмотрелась, разобралась, успокоилась. В некоторых местах на дне канавы просматривался след лыж, затянутых поволокой. Она сразу же представила себе человека, тащившего за собой тяжёлый груз. В сознании ясно предстала картина события, произошедшего здесь, на поляне, сегодня днём. Уля прошла какое-то расстояние, прочитала, что человек тянет за собой непосильную ношу, чем, возможно, были вызваны недавние выстрелы — призыв о помощи.

По поволоке выяснила, в какую сторону тащили груз, пошла по следу. Харчик неотступно следовал за ней. Идти пришлось недолго. Не доходя до большой, разросшейся у белкового ручья кедровой колки, девушка почувствовала запах дыма. Где-то впереди горел костёр. Она ещё не видела огня, но ясно представила себе, что люди находятся там, в недалёкой таёжке, куда тянулась глубокая борозда оставленного следа.

Харчик тоже почувствовал запах дыма. Представив себе близкое становище людей, он обогнал Улю по снегу стороной и, смешно взлягивая задними ногами, побежал вперед по канаве. Сознание молодого оленёнка, ни разу не видевшего, не знающего какой-то опасности от человека, было заполонено предстоящей встречей с людьми. Дым костра, огонь, запах человека, ассоциировались с теплом, уютом, добротой и любовью. Харчик привык к этому и тянулся к человеку с чувством младенца, кормящегося грудью матери.

На краю поляны оленёнок остановился, повернул голову назад и, поторапливая Улю, призывно рюхнул. Убедившись, что хозяйка следует за ним, удовлетворительно встряхнул ушами из стороны в сторону и в несколько прыжков очутился в густой колке. Дальнейшее для Ули было таким неожиданным, непредсказуемым, что она тут же остановилась, не в силах сделать следующий шаг.

Она видела бегущего Харчика. Видела, как он резво прыгает на фоне чёрной тайги. Затем она увидела яркую, в сумерках ослепительную вспышку, метнувшуюся навстречу оленёнку. Сразу же за вспышкой ударил глухой, негромкий выстрел. Уля с ужасом увидела, как упал в снег поражённый Харчик.

Не допуская мысли о трагедии, не веря в случившееся, Уля побежала вперёд. Короткое расстояние в сотню метров показалось длинным и бесконечным, как дневной переход. Тяжёлое предчувствие свинцом спутало её ноги. Пожар огня охватил лицо. Нервная дрожь заполонила тело. Возмущённый разум закипел в негодовании. Когда она подбежала к оленёнку, он, ещё ничего не понимая, что с ним произошло, бился в агонии, пытаясь подняться на ноги. На правом боку Харчика расплылось широкое багряное пятно. Переполненные страхом и болью глаза взывали о помощи. В бесполезных порывах, смертельно раненный оленёнок поднимал голову и тут же ронял её на снег.

Уля склонилась над ним, прикоснулась рукой к голове, поняла, что чем-то помочь оленёнку уже невозможно. Гнев возмущения взорвался в её груди. Требуя ответа за содеянное, она вскочила на ноги и тут же увидела его.

Он стоял в десяти шагах около огромного, разбитого постоянными ветрами кедра. В свою очередь, человек смотрел на неё так растерянно, с некоторым испугом, как только можно смотреть на внезапно выскочившего из берлоги медведя. Потом вдруг на его закопченном дымом костра лице радостно сверкнули глаза. Длинная борода задрожала, из открытого рта вырвались хрипатые слова:

— Люди!.. Господи!..

Уля в негодовании вскинула к плечу винтовку:

— Это моя олень!.. Пашто стрелял? Пашто упил Харчика?..

— Люди… О Господи… Я не знал, я не хотел. Я думал, это дикарь.

На глазах вдруг появились слёзы. Глухие, булькающие рыдания вырвались из груди. Не в силах больше что-то сказать, он закрыл лицо красными, обмороженными руками. Плечи затряслись под лохмотьями в такт рвущимся спазмам.

Уля опустила ружьё. Ещё немного постояв, сделала робкие, несмелые шаги навстречу. Опасаясь подвоха, обошла незнакомца стороной, остановилась за спиной. Он, не обращая на неё внимания, продолжал плакать. Не зная, что делать, девушка ждала неизвестно чего.

В нескольких шагах за кедром едва теплился свет небольшого костра. Рядом, не двигаясь, лежал ещё один человек. В воздухе витал запах жареного мяса. Уля посмотрела на огонь, где на вертеле дымилось что-то длинное, обуглившееся. Дикий, парализующий ужас охватил молодую охотницу, когда в дымящемся распёртом пятипалом сучке узнала человеческую руку.

Легенда о жестоком Кучуме

И снится Загбою сон. Яркое солнце светит, тёплый ветерок дует в лицо, а сам он лежит на зелёной полянке у озера. Во рту трубка с табаком, в руках чарка с вином. Рядом сидит ласковая Ихтыма, улыбается, целует в губы, гладит нежными руками, говорит добрые слова. За костром поёт песни Мухой. Его жена Хындырга жарит свежее мясо. Хорошо Загбою, сладко, как в далёком детстве. Голова кружится, тело заполонено приятной истомой. И вдруг вода поднимается в озере большой волной, накатывается валом, накрывает с неукротимой силой. Вмиг подхватило всех в пучину, тонет Ихтыма, кричит Мухой, плачет Хындырга. Сам Загбой захлёбывается, не может вздохнуть. Всё тяжелее наваливается вода. Всё больше скованы движения. Темнота смыкается над головой. Хочет закричать, но вода заполонила рот. Машет руками, но руки связаны. Желает вынырнуть на поверхность, но к ногам привязан топляк, тянет вглубь, в непроглядный мрак. И нет Загбою ни силы, ни возможности для спасения.

Очнулся — ничего понять не может. Лежит в снегу вниз головой, едва вывернулся наверх. Покрутил головой, рядом олени стоят, глаза выпучили: ты что, хозяин, ездить разучился? Вокруг тайга, нетронутый снег. С трёх сторон гольцы: Плоский, Ахтын, Ухбай. Всё знакомое, родное до боли в глазах. Сотни раз здесь бывал, когда соболя промышлял. Встал на ноги, огляделся, усмехнулся в бороду. Под ногами верховика — свежий след аскыра, полуденный, короткий, прямой, сытый. Сразу видно, зверёк идёт на лёжку.

Понял наконец-то, что произошло. Пока ехал верхом на олене, от ласкового солнышка укачало, задремал от монотонного хода верховика. Когда шли целиком, всё было нормально. Но вот на пути попался следок. Умный, приученный к соболёвке олень, почуяв знакомый запах, резко встал, давая понять хозяину, что надо тропить зверька. А хозяин, что мешок с орехом, от толчка сковырнулся с седла в снег головой. Вот тебе, Загбой, и урок: нечего спать, когда по тайге путь держишь.

Засмеялся охотник сухонько своей беспечности, покраснел: хорошо, что никто не видел. Отряхнулся от снега, поправил дошку, шапку, подобрал рукавицы. Шагнул к собольему следку, нагнулся, потрогал пальцами лунник. Точно, свеженькие стёжки. Вот он, аскыр, полчаса назад прошёл. Сытый идёт на лёжку. Повернулся к верховику, одобрительно погладил оленя по шее: молодец Чигирбек, знаешь своё дело.

Поправил Загбой потки, потрогал повод ведомого Уйкана. Всё нормально, спарка связана крепко. Можно ехать дальше. Вскочил в тёплое седло, взял в руки уздечку, повернул налево, по собольему следу:

— Мод! Мод!!!

Чигирбек послушно пошёл по чёткам. Ослабил Загбой руки — пусть олень идёт свободно. Он сам знает своё дело, по запаху найдёт зверька, куда бы он ни шёл. Аскыр не глухарь, крыльев нет, от своего следа не убежит. И то дело, верховик пригнул рогатую голову к снегу, закопытил веселее. Тропит зверька не хуже собаки, даже лучше.

Где здесь по этим белкам собаке соболя догнать? Снега три метра. Лайка утонет по уши. А олень — нет. Идёт по верху, как по земле, проваливаясь чуть выше бабок (роговицы на оленьих ногах). Да ещё на своей спине хозяина везёт. Но это только здесь, на белогорье. На альпийских лугах снег надувной, плотный. Там, внизу, в долине, он рыхлый и мягкий. Поэтому Загбой всегда возит с собой лыжи. Там, где олень проваливается выше колена, охотник идёт пешком.

Идёт Чигирбек за соболем спокойно, точно, равномерно. Загбой в это время готовится: достал из потки тальниковый манок на зайца, проверил винтовку, положил её себе на колени. Проехали несколько сот метров. Стёжки выровнялись, идут ровно, как стрела. Где-то здесь лёжка, может быть, вон там, в той кедровой колке. И точно, лучше места для гнезда аскыру не найти: несколько кряжистых кедров, окаймлённых густой подсадой пихтача. Следы ведут точно туда.

Стараясь не подшуметь зверька раньше времени, охотник повернул повод направо. Стал «вырезать» стёжки за колкой. Сделал круг — нет выхода. Здесь соболь. Осторожно слез с верховика, обмотал повод за ствол пихотки. Вытащил из чехла лыжи, завязал юксы, ещё раз проверил винтовку и шагнул в курослеп.

Как и предполагал, соболий лаз был в тот кедр, который господствовал высотой и грандиозностью над всеми остальными деревьями, что росли в этой колке. По всей вероятности, он был с просторным дуплом, служившим отличным укрытием, домом аскыра в любое время года. Не доходя до гайна нескольких метров, соболь перешёл на шаг, как истинный хозяин своих владений, прежде чем лечь на отдых, внимательно осмотрелся, убедившись в отсутствии опасности и непредвиденных конкурентов — других соболей, преспокойно забрался под надёжные своды многовекового гиганта. Без всякого сомнения, там, внутри кедра, он слышал какое-то непонятное движение снаружи и теперь, осторожно приподняв голову, вслушивался в звуки и дрожь земли от шагов оленя и шороха лыж Загбоя. Потом, несколько позже, когда всё стихнет, соболь обязательно вылезет из дупла, чтобы проверить источник его недовольства. А пока…

Не доходя нескольких шагов до входа, Загбой остановился, присел на корточки, ещё раз осмотрел винтовку, взвёл курок, приготовился стрелять. Затем взял губами манок и несколько раз пронзительно, громко крикнул раненым зайцем.

Такой способ охоты на аскыра Загбой придумал сам, когда много лет назад пришёл в эту тайгу. Там давно на севере эвенки использовали подобную хитрость при охоте на лис. Она действовала безотказно, с большим успехом, поэтому эвенк решил применить хитрый приём здесь, но уже в другом виде, в промысле на соболя. Первый блин, как всегда, оказался комом. Загбою пришлось провести немало экспериментов, чтобы сделать такой манок, который более всего подходил к голосу белкового зайца, живущего в этих местах. И успех не заставил себя ждать.

Принцип заключается в следующем. Загбой кричит в манок раненым зайцем. Соболь, услышав голос погибающей добычи, которую поймал другой хищник — ястреб, филин, колонок или ещё кто-то — спешит на место трапезы, стараясь отобрать лакомый кусок, что вполне широко распространено в природе, в результате чего выбегает на вид и попадает на мушку охотника.

Так было и в этот раз. Стоило следопыту крикнуть всего лишь раз, как хищник, как ревнивый хозяин, контролирующий свои законные владения, тут же выскочил из дупла и, выискивая объект, застыл столбиком в нескольких шагах от смерти. Остальное доделали зоркий глаз и стремительная пуля Загбоя.

Хорошо на душе, когда в котомке есть добыча! Хмурый день кажется солнечным. Холодный ветер дует в лицо теплом. Быстрее бегут олени. Ноги сами просятся в дорогу. В жилах кипит кровь, а сердце бьётся с удвоенной силой. Мысли складываются в добрую песню и сладким медом томят и кружат голову.

А думать и заботиться Загбою есть о чём и о ком. В этой жизни охотник не один. У него есть дочь и внучка. У него есть жена Ихтыма, у которой три года назад от него родился сын Шинкильхор. И пусть Ченка и Уля живут отдельно от новой семьи, это не беда. Он постоянно ездит от одного дома к другому и считает это нормальным.

Много лет прошло с того дня, когда Загбой познакомился с другом Мухоем. Тесная дружба двух охотников со временем переросла в нечто большее. Постоянная взаимопомощь, одинаковые, добродушные, миролюбивые характеры за долгие, трудные годы тесно сплотили двух охотников, как кровных братьев, и повели вместе по трудной и опасной дороге жизни. Не сосчитать ночей, проведённых ими у одного костра. Не измерить расстояние таёжных троп, пройденных вместе. Сколько раз Загбой делился с другом добычей, своим небогатым имуществом, провиантом и даже подарил несколько оленей из своего небольшого стада…

Мухой отвечал другу подобным вниманием. В его котомке лежала чашка, кружка и ложка для эвенка. Загбой всегда находил приют в его убогой юрте, был самым желанным гостем, во время трапезы садился на почётное место. Из огромного казана в первую очередь ему доставался первый кусок мяса и, как это разрешено у кыргызов, ночью занимал тёплое место рядом с женой хозяина. Обычай очень нравился охотнику. Может быть, поэтому после многодневного выхода на охоту ноги Чигирбека тропили дорогу за голец Ахтын, в долину Хабазлака, а две последние дочки Мухоя как-то странно походили на Загбоя.

Несколько лет назад в семье Мухоя случилась беда В Саянах пропал муж [его] младшей сестры Ихтымы, Батыр. Ранней осенью ушёл с напарником на соболёвку к гольцу Кучуму и больше не вернулся к обещанному сроку. Ждали до весны, потом до лета. В месяц налива ягод Загбой и Мухой ходили под голец, долго, очень долго искали славного Батыра. Нашли раздавленную снегом юрту, мёртвых собак. Однако все старания по поиску людей не увенчались успехом. Может быть, охотники попали в снежную лавину или провалились в горной реке под неокрепший лёд. Суровая тайга скрыла тайну исчезновения двух кыргызов. Двадцатипятилетняя Ихтыма осталась одна, без мужа, с тремя детьми на руках. Ровно через год Загбой поставил свой чум рядом с юртой Мухоя и привёл в него молодую Ихтыму вместе с её детьми. Ещё через год под сводами клиновидного жилища подал голос крошечный Шинкильхор.

И наступила в жизни Загбоя белая полоса! Трудно передать состояние души человека, когда у него есть дом, в котором тебя всегда ждут. Где всегда тепло, сытно, уютно. Где слышится весёлый, звонкий детский смех. Где твоё загрубевшее тело обнимают ласковые руки молодой жены. Да еще мать-природа раскрыла свои кладовые! Благодаря большому опыту, настойчивости и трудолюбию следопыта семья охотника практически всегда была с добычей, не знала нужды и забыла о голоде.

Однако не всё спокойно на душе у охотника, как это кажется на первый взгляд. Постоянные мысли о дочери, о внучке терзают душу. Не сладок мёд пчелы, когда в улье нет матки. Находясь дома, он постоянно думает о Ченке и об Уле. Проходит неделя, вторая, не может вынести Загбой разлуки, собирается в дорогу, едет в долину Трехозёрья на свидание. И опять же, находясь на прииске, терзается ожиданиями встречи с Ихтымой, Шинкильхором и остальными детьми. Так и ходит от одного порога к другому, постоянно в пути. А дорога не близкая. Белое белогорье, девять гольцов, четыре перевала, переход в пять дней. Где пешком, где на лыжах, при благоприятных условиях — на спине оленя. Но Загбой не сетует на обстоятельства. Кочевая жизнь приучила его к неудобствам. Быть постоянно в дороге — нормальное состояние, он безропотно подчиняется врождённому инстинкту.

В этот раз Загбой едет от дочери и внучки к жене и сыну. Сегодня последний, пятый день пути. Если всё будет нормально, через пару часов, к сумеркам, он будет у порога своего родного чума. Осталось только пройти в творило между двумя гольцами — и вот он, пологий спуск в долину Хабазлака.

Хорошо на душе у охотника! Гостил на прииске, там отлично встречали: два дня пил спирт, плясал, пел песни, разговаривал с Ченкой и Улей. Они живут нормально, самое главное, не болеют. Внучка промышляет соболей. Дочь выделывает пушнину. Каждый занят своим делом, и никто не жалуется на жизнь. Это главное. Теперь думы только об Ихтыме. Как она там управляется с детьми и хозяйством? Всё ли хорошо? Как здоровье у сына?

Загбой невольно представил будущую встречу, как подъедет к чуму, как навстречу ему выбежит улыбающаяся жена, примет из его рук повод, поможет спуститься на землю, возьмёт потку с пушниной. Как войдёт в чум, с какой радостью к нему бросятся дети, как их будет обнимать и рассказывать о своих похождениях.

С такими мыслями так и ехал весь остаток пути. Очнулся, когда на него забрехали свои же собаки. Выехал из леса на пойменные луга — вон они, родные жилища. Две большие юрты Мухоя и его, несколько поменьше, чум. Отовсюду валит дым, чувствуется запах свежих печёных лепёшек, аромат душистого чая кружит голову.

Почувствовав приют и долгожданный отдых, веселее пошли олени. Вот и прясла, пригон для лошадей. Там, под навесом, стоит небольшая, привычная к крепким сибирским морозам корова. Но что это? Недовольно хоркнул носом Чигирбек: на стойбище кто-то чужой. Бросил Загбой косой взгляд, точно, у сена стоят чужие лошади. Вон в стороне прижались друг к другу коренастые, монгольских кровей кони Мухоя и его сына Асылзака. А эти лошади другие, длинноногие, большеголовые. На таких ездят только русские. Но кто это может быть?

Подъехал к своему чуму. Навстречу из-под шкур выскочила радостная Ихтыма, улыбнулась мужу, проворно взяла руками повод, стала молча распрягать оленей. Бросила коротко:

— Как тарога?

— Карашо, — ласково ответил охотник, слегка прижимая жену к своему плечу. — Всё ли латно тома?

Ихтыма утвердительно качнула головой и, игриво вырвавшись из его объятий, стала снимать седло с Чигирбека.

— У нас гости, — коротко добавила женщина и качнула головой в сторону юрты Мухоя. — Тебя жтут, ити.

— Хто? — удивлённо вскинул брови Загбой.

— Русские. Каварить хотят.

В нерешительности постояв — куда идти? — он обогнул чум и пошёл к юрте. У входа в жилище отряхнул руками снег и без предупреждения откинул полог.

Все, кто находился внутри юрты, разом приподняли головы в его сторону. Недолго Загбой приглядывался в темноте с улицы, молча осмотрел сидевших. Шесть человек. В центре — Мухой, радостно улыбается и протягивает ему кружку горячего чая. Справа от него сидит Асылзак. Как только эвенк вошёл, последний тут же вскочил, уступая место рядом с отцом. Слева скрестил ноги Абдин, дальний родственник Мухоя, проживающий где-то в устье долины Хабазлака, неподалёку от большого города русских. Остальные трое — русские. Раньше Загбой с ними никогда не встречался, однако, по законам гостеприимства, всем подал руку для приветствия.

Наконец-то Загбой умостился рядом с Мухоем, с шумом отхлебнул горячего кипятка, удовлетворённо зафыркал лошадью и с улыбкой обвёл сидевших:

— Эко! Карашо, чай, отнако! Живот оса жалит. Душу греет солнцем. Голову опносит тёплым ветром.

— Да уж, самое то! Из самой Индии привезли. Самый лучший аромат в мире, — подержал один из русских, сидевший рядом с Загбоем по правую руку.

— Индии? — удивился охотник. — Хто такой Индии?

Русские переглянулись, заулыбались. Но не подняли следопыта на смех, а тактично объяснили:

— Не кто такой, а такая. Страна есть такая, там всегда тепло. Круглый год лето. Снег никогда не падает Диковинные плоды растут, сладкие, вкусные. Большие звери ходят, — русский показал рукой под свод юрты, — вот такой высоты. Слоны называются. У них пять ног, на четырёх ходят, а пятая вместо руки…

Смотрит Загбой, затаил дыхание. Вот ведь как хорошо врёт и не краснеет! Пожалуй, стоит обидеться. Посмотрел на Мухоя, тот тоже рот открыл, слушает, но не может разобрать, где правда, а где ложь. Рядом Асылзак притих, глаза выпучил, каждое слово русского ловит, интересно. Не выдержал охотник, закачал головой, перебил говорившего:

— Эко! Как склатно сказал, отнако. Но не пывает так. Как так, снег не итёт? Весь год лето не мошет пыть! Да и звери, у которых пять рук, не могут жить. Обманываешь, отнако. Как то жизнь бутет ходи? Не может так пыть. Зачем тогда амикану зимой спать? А сополю шкуру менять? Нет, так не бывай.

Качает головой эвенк, думает, что дурит его русский. А тот не спорит, знает, что всё равно сейчас ему правды не доказать. Добавил только к слову:

— А знаешь, кто соболя таким именем назвал?

— Русские, отнако. Моя знай аскыр слово. Ещё тунгусы гавари дынка[2]. А сополь русский человек говори.

— Нет, не правду говоришь. Слово «соболь» пришло к нам из той же Индии. Соболь — полосатый. Это у них, значит, так переводится. Когда-то очень давно купцы через Азию на верблюдах возили товар в Иран. Ну а уж оттуда до Индии рукой подать…

Слушает Загбой, а глаза смеются. Вся его жизнь замкнута только в том пространстве, где он ходит и живёт — сибирская тайга. Он просто не может представить, осмыслить в более объёмном и широком масштабе, земной шар или даже континент. Как тот библейский Фома, пока не увидит, не поверит.

Видит русский, что что-то объяснять бесполезно. Лучше завязать разговор на нужную ему тему. Замолчал думая, с чего начать, и тут же вспомнил, что за разговором даже не познакомились. Как будто спохватившись, дружелюбно протянул руку:

— Меня зовут Николай Иванович. Фамилия — Залихватов. Я начальник геологоразведочной экспедиции.

Загбой протянул руку, хотел назвать себя, но Мухой, как пырей, опередил его, прилип к русскому и выдал столько информации, что эвенк невольно поморщился, как будто проглотил горчицу.

— Это моя зять, что я каварил. Там, — продолжал расторопный кыргыз, — его шена Ихтыма. Загбой — самый лучий охотник, которого я когда-то знал и вител. Всю тайгу обошёл, везде пыл…

— Подожди, — перебил его Залихватов. — Пусть он сам за себя скажет, что его перебивать? Это что, правда, что ты тунгус?

— Правда, отнако. Венка мой. — И уже гордо: — Загбой Иванович мой! Как ты. Крёсный Игорка и Филька-чёрт так каварят — Загбой Иванович.

— А как ты к нам, сюда попал? — удивлённо вскинул брови собеседник.

— Эко! Тавно так пыло. Купец просил пуснина везти, Тима зовут. Ну, я и ходи. Потом, отнако, Тима мой доська спал, женился. А доська назат не хочет хоти. Тут вот сам женился. Ихтыма жену звать. Сын родился. Куда хоти на север? Там нихто не ждёт, весь род чума кушай. Так вот и живу. Мухой — труг. Игорка — крёсный внуська. Ченка, точка, там живи, — махнул рукой на восток. — А Тима… мой не знай, талеко, отнако. Горот, пальшой! Тавно не смотрел его. Отнако много зим прошло. — И с горечью добавил: — Ченка штёт, тоскует. Внуська, Уля, плачет. А Тима всё не хоти. Случилось что? — обратился к русским. — Вы его не знай?

Залихватов переглянулся со своими спутниками, с интересом прищурил глаза:

— А как фамилия-то у твоего Тимы?

— Фамилия? — не понимая, переспросил Загбой. — Зовут как?

Здесь в разговор вступил Мухой. Увидев замешательство охотника, как всегда, с живостью доложил:

— Фамилия его Набоков.

— Набоков?! — удивленно воскликнул Николай Иванович. — Тот самый Набоков? Купец? Так его не Тима зовут, а Дмитрий. Дмитрий Иванович Набоков, золотопромышленник. Так?

— Так, отнако, — покачал головой Загбой.

— Да, есть такой. В городе живёт, по Ямской улице. Дом у него большой, особняк двухэтажный. Широко развернулся: два магазина, один пушной, шубы-шапки продаёт. Второй — с продуктами, мясо-рыба. Да ещё несколько лавочек мелких. У самого губернатора Нефёдова в почёте. Знаем мы такого. Семья у него, две дочери. Не последний человек среди известных людей, на благотворительные цели тысячи откидывает…

Потемнело лицо Загбоя:

— Эко! Как доськи? Как семья? Уля ему доська, отнако! Ченка — жена… Каварил, что никого нет польсе… Корот хоти, тела телай. Назат — нет. Тумал, что случилось… Как так?

Смотрит охотник на русских, глаза блестят, губы трясутся, пальцы дрожат. Видно, что новость для него — как ливень в засушливое лето. Переосмысливает сказанное и не верит, не понимает, как так можно врать? А может, всё неправда, шутит Николай Иванович? Да нет, лицо серьёзное. Да и товарищи его окаменели, понимают, что в неловкое положение попали. Так что же получается, тогда врал Дмитрий?..

Потянулся Загбой за кисетом, стал набивать трубку. В юрте зависла неопределённая тишина, только дрова в костре потрескивают, да Хындырга, жена Мухоя негромко посудой гремит.

Из-под полога заклубился морозный туман, вошла Ихтыма. Посмотрела на Загбоя, счастливая улыбка сменилась тревогой, не может понять, что произошло с мужем. Немного постояла в стороне, тенью проскользнула к хозяйке юрты, о чём-то тихо зашептала ей на ухо. Хындырга зашипела в ответ: молчи, когда разговаривают мужчины, потом сама все поймёшь.

— Где этот… корот? — наконец-то нарушил молчание Загбой.

— Зачем тебе? — удивленно приподнял брови Залихватов.

— Хоти путу, отнако, к Тиме. Путу смотреть глаза. Зачем обманывай?

— Ну-у-у… — неопределённо протянул Николай Иванович. — Зачем тебе это? Он, Тима твой, сам приедет.

— Не приетет. Много лет пыло, не етет. Хочу сам знать, пашто обманывай меня, Ченку, Улю? Нелься так телай. Загбой не врал, он телай Тиме тобро. Почему люча делает плохо?.. Знать бы, как в горот хоти…

Залихватов быстро посмотрел на своих друзей, с живостью заговорил:

— В город, Загбой Иванович, я тебя могу проводить. Это не проблема. Вот только… Поговорить с тобой хочу.

Эвенк заинтересованно посмотрел на собеседника, выдохнул дым табака и в ожидании предстоящего разговора отложил в сторону трубку. Залихватов покачал головой, подбирая слова, выдержал паузу и начал издалека:

— Вопрос вот в чем. Ты, Загбой Иванович, всю жизнь в тайге. Об этом все знают. Вот и Мухой об этом говорит, да и все в округе. Не встречал ли ты нынче в тайге людей? Экспедиция, понимаешь ли, у нас пропала, двадцать пять человек. Ушли ещё в конце мая, обещались быть к сентябрю, но до сих пор не вернулись. Сейчас, как видишь сам, на дворе декабрь…

Загбой в волнении приоткрыл рот, что-то вспоминая, прищурил глаза и с живостью спросил:

— Как нет? Сопсем нет? Может, плути, или Кингит шутил? Никак пета случилась?

— Приходил один раз вестовой. Ещё в июне. Говорил, что всё хорошо. А потом как ветром унесло. Ни слуху ни духу. Хватились мы в конце августа, ещё летом. Отправляли на поиски несколько мужиков, охотников. Но те вернулись ни с чем. В горах снег рано выпал. Перевалы завалило. А теперь вот, видишь сам… — Залихватов угрюмо кивнул на стену юрты, объясняя, что говорит об окружающем мире. — Где сейчас искать? — И настороженно, с искрой надежды посмотрел на следопыта: — Может, ты что-то знаешь, видел след или что-то от кого-то слышал?

Эвенк внимательно посмотрел на Николая Ивановича, многозначительно покачал головой и тут же поинтересовался:

— Куда слет тянули?

Залихватов не понял вопроса, посмотрел на Мухоя. Тот с живостью пояснил:

— Куда пошла экспедиция?

— А-а-а! — заторопился начальник партии — На восток. На восток пошли! Через Чайджур, на Коштыму, а потом — к Кучуму.

— Эко как! Талеко, отнако. Голец Кучум — место худой. Там, тумаю, сам Харги живи. А рядом — голец Часки. Кароший погота нет. Всегда тождь или снег. Там хозяин Мусонин.

Русские разочарованно переглянулись между собой: «Ну вот, опять таёжные байки пошли. Ох уж эти охотники, забитые люди, во всякой колодине зверя видят и боятся. Сейчас опять скажет, туда-сюда нельзя ходить. Везде свои предрассудки…»

Но Загбой не может читать мысли людей и спокойно продолжает свою речь:

— Там, на перевале, стоит чина: кедр сломанный, а на нём вырублен Эскери, злой тух, повелитель смерти. Загбой тута не хоти, знает, что там мёртвая земля. Про это все говорят. Лючи туда хоти, назад нет. Зверь хоти мимо. Птица лети стороной. Четыре зимы назад, — охотник махнул головой в сторону Мухоя, — туда хоти. Зять пропал, Батыр. Мухой просил искать, я пошёл. Толго, отнако, ходил. Чум нашли, Батыра с тругом нет. Пропал сопсем, слета нет. Я ходи на перевал, видел чину. Тальше не хотил. Боялся. Там троп нет. На перевале пусто. И всё, отнако. Мухой говори, там тракон живи.

— Какой дракон? — перебил Залихватов и уже к хозяину юрты: — Откуда ты это взял?

— Так гавари легенда, — побледнел лицом Мухой. — Мне отец рассказывал. Отцу — тет. Кыргызы тута никогта не хоти. Там пальшой озеро. В нём живёт зверь невитанный. Кто прихотит, всех упивает.

— Во как! — одновременно воскликнули русские. — Этого ещё не хватало. Что это за байка такая?

— Не пайка то, — лопочет Мухой. — Это правда. Мой род там никогта не пыл. Там турной место. Мошет, и ваши люди… туда ходи — назад нет.

— Если не байка, то откуда слух идёт?

— Старый лючи гаварят. Легента так гаварит.

— Легенда? Про что?

— Как хан Кучум за солотом хоти.

— Расскажи! — заволновались русские.

— Как то? Хочешь слушай? — оживился Мухой, радуясь моменту что ему уделили внимание.

— Да, очень. Как там случилось?

— Карашо! — расцвёл Мухой и, выдерживая многозначительную паузу перед разговором, долго смотрел на костёр, как будто что-то вспоминая, стараясь не забыть детали, потом наконец-то начал рассказ.

Тавно пыло. Осень тавно. Никто не помнит, сколько воты утекай, как много деревьев выросло и умерло. Плоха тагта кыргызы жили. Осень плоха. Злой хан Кучум опложил наши племена непосильным ясаком, всё запирай: скот, лошатей, красивых шенщин, пуснину, золото. Непокорных мужей, воинов угонял в рапство. Приходил хан Кучум из талёких монгольских степей, через высокие горы отин раз в тва года. И всегта, когта он шёл через гольцы, под ногами его коня земля гари, тайга патай, а на месте слетов ничего не расти. До наших дней там, где ступай Кучум, мёртвые места: в слеты вота набегай, озёра стали. Но нет в тех озёрах рыпа. Зверь гиплые места стороной опхотит. Птица за горами летает. В ту пору в отной бетной семье, у простого кочевника Худырбея ротилась доська Часкильдяна, выросла красависа, что и сказать незя. Пришёл Кучум за ясак, увител молотую тевушку, хотел взять в налошницы, увести с сопой. Да только не хотела этого Часкильдяна, пыл у неё жених, молотой юноша Хатовей, люпила она его. Но хан Кучум и слышать не хотел, взял тевушку, посадил её на коня, повёз в степи через горы. А Хатовея в рапы взял. Всю торогу, пока Кучум вёз Часкильдяну, укаваривал её выйти за него замуш: сополей под ноги просал, золото сыпал. Да только тевушка пыла непреклонна. Вот отнажды на привале сопсем разтобрел Кучум, решил во что бы то ни стало допиться сердца девушки. Дарит ей самых черных сополей, просает солото горстями под ноги. Да только Часкильдяна на своём стоит, опустила голову, каварит, что люпит только Хатовея. Разозлился Кучум, приказал слугам привести Хатовея. Сказал тевуске: «Если ты не тостанешься мне, то путешь ничья. А люпимого твоего превращу в тракона, пусть он моё золото охраняй. А я путу смотреть, как ты путешь плакать». С тех времен в горах появилось тва новых гольца. Отин из них трехглавый Кучум. Второй, палогий, как сгорбившаяся тевушка, Часки лючи завут. Из-под гольца два ручья в озеро текут. Лючи говорят, Часки плачет. Стоят гольцы трук перет труком. А между ними озеро. А в том озере, говорят, дракон Хатовей живёт, охраняй сакровища хана Кучума. Раз лючи старые молвят, значит, так и пыло. Потому что там, где Кучум когда-то хоти, лючи солото нахотят. И сополя чёрные пегают. Так вот.

Замолчали все. Каждый думает о своём. Женщины стоят за спинами, ждут, когда мужчины наговорятся и дадут знать, когда подавать еду. Только в костре потрескивают дрова, да в казане бурлит вода.

Загбой набил трубку, потянулся за огоньком, подкурил. Мухой шумно хлебнул из кружки. Залихватов что-то прошептал рыжебородому, тот передал на ухо соседу, черноволосому парню Михаилу. Асылзак, нервно переживая неопределённость, заёрзал на месте.

— А что, Загбой Иванович, нельзя ли нам сходить на Кучум? Поискать след наших товарищей, посмотреть на те места, где стоит чина? А я потом, когда выйдем из тайги, провожу тебя в город. — И уже с мольбой в голосе, понизив голос, попросил: — Пожалуйста! Там наши товарищи! Помоги, Загбой Иванович! Мы в долгу не останемся.

Эвенк внимательно посмотрел на русских:

— Это так. Отнако хоти нато. Лючи смотри. Так говорит закон тайги. Я хоти. Отнако ты, — он протянул руку Залихватову, — покашешь, где горот?

— Даю слово! — в тон ему ответил Николай Иванович. — Как только придём с Кучума — сразу в дорогу.

— Эко тело! Завтра путем тумай. Вечер не скажет, что знай утро. Пустое прюхо не имеет мысли. Эй, там, Ихтыма! Где у нас мясо?

Женщины засуетились, подавая еду на стол. Залихватов потянулся к своему вещевому мешку, достал ёмкую фляжку спирта. Загбой довольно щёлкнул языком. Асылзак восторженно округлил глаза. Мухой нервно потянулся за кружками.

Тайный гость Новотроицкого Прииска

Мрак наступающей ночи. Парализующий душу и сознание холод. Тишина скованной морозом тайги. Лёд светящихся звезд. И кажется, что всем существующим миром завладела неминуемая смерть.

Забились по расщелинам и дуплам мелкие пичуги. Заткнув скатанной шерстью лаз, свернулись в гайнах седым мехом пышнохвостые белки. Краснобровые глухари, рябчики, куропатки в предчувствии стужи ещё засветло пробили грудью рыхлый снег, окопались в плотной неге и, втянув в себя крестовидные лапы, нежатся в тепле и уюте спасительного покрывала. Глубоко под снегом, в дуплистых деревьях забились ласки, горностаи, колонки. Даже ловкий аскыр, пережидая стынь, свернулся шоколадным клубком в трухе кедра.

В чистом, бесконечно прозрачном сиреневом небе горят первые звёзды. Прямо над головой ледяным холодом мерцает Хоглен. Чуть правее, на восток, замерла Чолдон[3]. А слева верным компасом заплутавшего путника сияет разноцветием Полярная звезда.

Скованный жестоким морозом, притих, сжался лес. Лишь иногда, нарушая покой, пугающе резко выстрелит промёрзшим стволом дерево или где-то там, в глубоком логу, глухо ухнет лопнувший лёд.

Могильная тишина. Горбатые спины высоких гор. Чёрные свечи деревьев. Серый снег. Едва чувствительное течение холодного воздуха. Остановись человек ненадолго — и вечный покой невидимой рукой обнимет твоё тело.

Но чу!.. Вот где-то далеко, в глубине тайги, послышались неясные звуки. Весь мир тайги, не желая покидать насиженные места, насторожился, замер. Всё ближе и ближе равномерное шуршание. Всё громче отзвуки лёгкого эха. Всё настойчивее резкие, порывистые вздохи. Вот на ближайшей полянке едва различимо замаячили тени.

Шух-шух — равномерно поют лыжи. Скрип-скрип, легко переступают ноги. Фух-фух — спокойно тянется уравновешенное дыхание. Впереди — вертикальный силуэт идущего лыжника. За ним — олень, на спине которого находится что-то неопределённое, поникшее. На некотором расстоянии, сзади, понуро бредёт уставшая собака.

Уля не спешит. Она специально тянет время, стараясь прийти на прииск как можно позднее, затемно. Причина тому — непредвиденные обстоятельства. На своей спине Хорма везёт обессилевшего, обмороженного, невероятно исхудевшего человека. Ему требуется помощь, а совсем недавно грозила неминуемая смерть.

Уля боится, чтобы её никто не увидел, не узнал, что она везёт чужака. Приказ хозяина — «Не пускать чужих людей на прииск, пусть это будет даже сам царь или Бог» — грозит суровым наказанием. Приказчик Агафон строго следит за этим, сурово наказывает провинившихся и не пускает в свою вотчину никого, кто хоть тенью намёка может позариться на собственность золотопромышленника Набокова. Все, что связано с золотом, должно храниться в тайне. И поэтому Агафон непреклонен.

Но как Уле бросить в тайге обречённого, попавшего в беду человека? Как оставить умирающего в холодных снегах на произвол судьбы? Как пройти мимо, не протянув страждущему руку помощи?

Вот леденящий тянигус принёс с собой первые запахи дыма и скотного двора. К ним добавился легкий запах свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, рыбы и парного коровьего молока.

Почуяв жильё, Хорма возбуждённо рюхнула, пошла быстрее. За важенкой, несмотря на усталость, засеменила Кухта. Недолго покрутившись у оленьих копыт, собака прыгнула в сторону, в снег, в несколько прыжков обогнала идущих, выскочила вперёд, на подмёрзшую лыжню и растаяла в темноте. Несмотря на оживление своих четвероногих друзей, Уля, наоборот, замедлила шаг, пошла неторопливо, осторожно, внимательно вслушиваясь в звуки, что приносил с прииска встречный ветерок.

Вскоре в посёлке, услышав идущих, залаяли собаки. Но тревожные голоса вскоре сменились на вежливые приветствия: надёжные сторожа узнали Кухту. Навстречу девушке из темноты выскочил рослый Аян, радостно закрутился под ногами, восторженно взвизгнул. Получив в свой адрес несколько ласковых слов, не замедлил проверить, кто идёт вслед за хозяйкой. Знакомая важенка не вызвала у него негативной реакции. Аян знал Хорму со дня своего рождения. Но вот запах незнакомого человека на спине оленухи вызвал у кобеля раздражение. Он вздыбил загривок, ощерился, хотел уже схватить чужака за ногу, но строгий запрет хозяйки быстро укротил его желания. Аян нехотя ретировался, послушно отошёл в сторону, но, всё же недовольно втягивая в себя новые запахи, побежал сзади Хормы.

Ещё более осторожно, чем при подходе к поселению, Уля вышла на обширное подворье. С опаской поглядывая на двухэтажный особняк, девушка свернула к крайней, приземистой избе. Её появление не осталось незамеченным. В окнах первого этажа плавно поплыл жёлтый свет от керосиновой лампы. Хлопнула входная дверь, из избы на крыльцо кто-то вышел. Ещё через какое-то время, переждав встревоженную возню собак, раздался грубый мужской голос:

— Ульянка, ты?

— Я, дядя Агафон, — приостановив движение, напряжённо ответила Уля.

— Что так поздно? Случилось что? — более спокойно повторил он.

— Да нет, всё карашо. Юкса в дороге рвалась, пришлось шить, почему и пришла потемну, — холодея сердцем, нашлась девушка.

По всей вероятности, ответ вполне удовлетворил приказчика. Свет керосиновой лампы не пробил темноту и расстояние. Агафон не увидел на спине Хормы человека. Ничего не говоря, отвернулся. Плывущую лампу заслонила широкая спина. Резко хлопнула входная дверь. Приказчик вошёл в дом.

Уля облегчённо вздохнула, потянула важенку за повод, торопливо пошла к жёлтому окну. Поравнявшись с покосившейся дверью, девушка ловко вывернула ноги из юкс, откинула ногами лыжи, тенью росомахи скользнула к невидимой на фоне общего строения двери. Негромко скрипнула узкая дверь. Уля вошла в убогое помещение.

— Драствуй, они[4]! — поприветствовала она Ченку слегка взволнованно.

Та подняла голову, тут же уловила необычное поведение дочери. Недолго задержав взгляд своих чёрных, пронзительных глаз на лице девушки, отложила в сторону челнок и планку для вязания сетей, вытащила изо рта дымящуюся трубку, заулыбалась, заговорила на своём родном языке:

— Драствуй. доська! Почему так толго ноки таскаешь?

Уля ответила сразу, без утайки, как будто ножом срубила молодой росток талины:

— Они, я нашла в тайге лючи!

— Лючи? — удивлённо вскинула брови Ченка и проворно вскочила на ноги с медвежьей шкуры. — Де он?

Призывая за собой мать, дочь коротко взмахнула рукой, выскочила на улицу. Увидев на важенке сгорбившегося мужчину, Ченка с опаской остановилась рядом. Но Уля призвала к действиям. Мать подскочила и помогла снять со спины оленухи незнакомца. Человек попытался удержаться на ногах, но зашатался, колени подогнулись. Ченке и Уле стоило огромных усилий, чтобы удержать его.

— Пашто такой слапый? Отнако помирать сопрался? — залопотала Ченка.

В ответ мужчина что-то замычал, закрутил головой. Уля негромко проговорила:

— Тихо, они. Агафон услышит…

Ченка понимающе встрепенулась, бросила острый взгляд на жёлтые окна хозяйского дома, поднырнула под грудь незнакомца, потащила его на себе в избу. Стараясь помочь, Уля поддерживала сзади. Когда им наконец-то удалось втиснуть через узкий, низкий проход почти неподвижное тело, хозяйка дома осмотрела бородатое, осунувшееся лицо при свете лампады.

— У-у-у, люча, отнако! Пашто такой хутой, как амикан зимой? — воскликнула она, сдернула с головы шапку, потянула за рукав куртки — А руки-то! Красные, как прусника. Морозил сапсем. Ты што, руками в снегу мышей ловил? — И уже к дочери: — Где пыл? Как вытра, в реке плавал?

— Нет, они. Я его на Ахтыне нашла. Стрелял, на помощь звал. Я шла на выстрел, нашла след, стала тогонять. А он, — кротко показала глазами, — в Харчика стрелял. Упил… — объясняла со слезами девушка, стягивая с русского куртку.

— Зачем в тугутку стрелял? — нахмурив брови, грозно спросила Ченка.

— Есть… — наконец-то вымолвил первое слово русский и через некоторое время добавил: — Хотел…

— Они, он руку кушай, — тихо проговорила Уля.

— Как то, руку? — испуганно шарахнулась Ченка. — Ты што, труга стреляй, а потом кушай?!

— Нет… Он сам умер. Вчера утром. Я его тащил, а потом… Уже вечером… — едва слышно, с трудом переводя дыхание ответил незнакомец и повалился на земляной пол.

Мать и дочь подхватили, перенесли в дальний угол на шкуры. Раздевая, Ченка потянула за рукав холщовой, наполовину истлевшей рубахи. Уля стала снимать изодранные долгими переходами и временем ичиги. Когда в свете керосиновой лампы открылась голая, с выпирающими ребрами грудь, Ченка сочувствующе закачала головой:

— Эко, хутой какой! Как марал весной. А волосатый, — захихикала, толкая дочку в бок, — как росомаха. Пашто волосы на грути? Или зимой на лыжах без дошки пегаешь? Репра торчат, как у Ивашки палалайка. Тавно мясо кушай?

— Не помню… — тяжело ответил тот и, стыдясь, слабо потянул на себя маралью шкуру. — Последние две недели на рябине да на кедровом орехе… Поесть бы чего…

— Кушай закател? — Ченка растянула рот в довольной улыбке. — Это карашо. Отнако жить путешь! Ульянка! Бульон маненько в миску налей, мясо не тавай, помрёт. Пусть окрепнет. Муки маненька прось, жиру ложку, соли. А я пока руки-ноги жиром мазать путу. Амикана жир — это карашо, тёплый, как мех аскыра, ласковый, как малатой девка. Боль отпустит, согреет, приласкает, новую шкуру натянет. Шипко ладно, — негромко напевая, говорила Ченка, осторожно прикасаясь к обмороженным местам незнакомца чаячьим хвостиком, пропитанным тёплым медвежьим салом. — Кавари, как зовут?

Русский вздрогнул, приоткрыл глаза, тупо уставился на женщину.

— Звать-то? — как будто припоминая, выдержал паузу. — Зовут Сергеем. Зовите просто Серёжка.

— Серёшка?! — Ченка отпрянула и недоверчиво посмотрела русскому в глаза. — Врёшь, отнако. Серешка — в лавке, у Агафона. Она плестит, её на ухо вешают. А тебя как в ухо затолкашь?

Наверное, впервые за все время он улыбнулся уголками губ. Улыбка получилась грустная, но добрая. Ченка сразу же отметила: человек хороший, не злой.

— Нет, Серёжка — это не украшение. Это меня матушка так назвала. В честь моего деда, Сергея Ивановича.

— У-у-у, ты, имя какой новый, кароший! Первый раз, отнако, слышу.

— Ну а вас-то как зовут? — собравшись с силами, проговорил Сергей.

— Ченка зовут. Моя — тунгуска, отнако.

— Тунгуска?! — в радугу изогнул брови русский. — Эвенкийка, что ли? Но ведь ваш народ… Это что, получается, что я на север попал?

— Нет. Ты не попал. Это я сама ходи. На олене, — не переставая смазывать ему руки, неторопливо говорила Ченка. — У оленя тарог много! Вся тайга тарога. Кута надо — тута етет. А это Улька, — махнула головой в сторону девушки. — Доська мой.

— Дочь?! — он даже попробовал приподняться на локтях.

— А что? Непохоша? — хитро заулыбалась хозяйка избы.

— Нет… — в смятении выдавил Сергей. — Кабы не сказала, так и думал бы, что русская… — И добавил: — Красивая…

— У ней отец люча. Тима зовут, — гордо сказала женщина и многозначительно приподняла вверх палец. — Хозяин солота!

— Солота… — спонтанно повторил русский, немного о чём-то подумал и вдруг округлил глаза. — Золота? Ты говоришь о золоте, так? Это что, выходит, меня привезла на золотой прииск?

— Так-то, так, — согласно закачала головой Ченка.

— Но куда? На какой? Как называется?

Ченка подняла вверх три пальца, дала понять, что показывает цифру три.

— Третий? Тройственный? Троицкий? — угадывал он, а она наконец то утвердительно закачала головой.

— Новотроицкий, — вдруг поправила Уля и дополнила: — А рядом — Никольский, Фёдоровский, Егорьевский.

— А река… Река есть?

— Туманиха, — утвердительно кивнула головой Уля.

Сергей притих, призадумался:

— Нет, не знаю таких мест. И на карте не было. Видно, где-то здорово наплутали… — И вдруг, как будто что-то вспомнив, спросил: — А где хозяин-то сам?

— Тима? — вспыхнула Ченка и тут же потухла. — Так в горот хоти. Отнако, — посмотрела на Улю, — тавно ходи…

— В какой город?… — тихо поправил Сергей.

— Мой не знай, отнако. Каварят, там дела у него. Но скоро назат хоти… — сомневаясь в собственных словах, заключила она. — Пудем месте шить.

— Так как-то? — стараясь не обидеть хозяйку дома, поинтересовался Сергей.

— Што?

— Ну, это самое… Как долго вы вот так живёте?

— Та тавно, отнако. Вон, Ульянка пальшая, скоро муша нато.

— Мужа?! Так она же маленькая совсем! — бросая благодарный взгляд на свою спасительницу, тихо проговорил русский. — Какой муж, она ещё…

— Хох! Ты слепой, как крот! Твои глаза не витят тальше носа! — взорвалась Ченка, замахала руками, как ольха на ветру. — Моей Ульке чишнацать лет. И я так родила её. Она сапсем пальшая. Белку стреляет карашо, только в голову. На лыжах бегает, как кабарга. Уже три шкуры с амикана сняла. Чум умеет ставить, сети вяжет, рыбу ловит. Бисером шьёт, никто так не может. Шкуры расшивает, все в город везут, Тима хвалит, тарит назад слаткие канфеты, пряники. Осень любит доську! Винтовку карошую прислал, так, таром. Платок прислал, платье. А ты каваришь, маненькая! У нас, отнако, замуш рано ходят. Только вот Тима не хочет, каварит, сам приедет сам муша найдёт. Загбой говорил за Асылзака выдать. Агафон ругается, злой сопсем стал, как нинакин[5]. Сказал, приедет Асылзак, голову рубить будет…

Слушает Сергей внимательно, чем дальше, тем больше глаза на лоб лезут. Наконец-то выждал, когда Ченка замолчала, тихо заговорил:

— Да-а, ну и дела у вас тут происходят. Как в Древнем Риме. Тима — хозяин прииска, Агафон всем распоряжается. Вы что здесь — на положении рабов?

Говорит, а сам смотрит на Улю внимательно, как она передвигается по избе. Вдруг поймал её глаза, утонул в глубине очаровательного водопада, загорелся искрами стреляющего костра. Почувствовав что-то новое, необычное, Уля замерла застигнутой врасплох белкой, испугалась пугливой кабарожкой, которая увидела росомаху. Сердце непонятно вздрогнуло, на мгновение остановилось, а потом забилось капелью.

Едва не выронив из своих рук кружку с отваром, Уля передала бульон матери, при этом плеснув содержимое ей на руки. Горячие капли, неловко пролитые дрожащими руками дочери, были восприняты Ченкой упрёком.

— Эко, какая неловкая! — возмутилась женщина. — Как старая важенка. Пашто матери на руки жар проливать?

Уля молча потупила глаза. Ченка не заметила перемену в дочери. Сергей взял из рук Ченки кружку, тут же с жадностью выпил бульон. Уля налила ещё. Он выпил и это. Молчаливым взглядом Ченка разрешила дочери наполнить посуду бульоном ещё раз, но только наполовину. Третью порцию русский пил более спокойно. Это очень быстро насытило голодный желудок, по телу разлилось тепло. Уставший организм требовал отдыха. Непроизвольно отяжелевшие веки закрыли глаза. Голова завалилась набок. Сознание окутал глубокий, беспробудный сон.

Ченка едва успела вытащить из обмякших рук кружку, о чём-то спросила русского, но тот уже не слышал её, спал. Тогда женщина накрыла его мягким, лёгким одеялом из выделанной оленьей шкуры, подкинула в печь полено и, подкуривая свою неизменную трубку, негромко заговорила, обращаясь неизвестно к кому:

— Ишь, как устал шипко, отнако. Но ничего! Зверю тайга, рыбе вода, кружатому сон. Молотое тело пыстро набирает силу. Мясо и жир потнимут любого. — И, уже обращаясь к дочери: — И где ты его нашла?

Уля не сразу услышала вопрос матери, вздрогнула. Но потом, наконец-то поняв, что от неё хотят, стала неторопливо, подробно рассказывать о случившемся. Блестящие глаза девушки при этом неотрывно смотрели на осунувшееся, угловатое лицо спасённого ею человека.

Сергей проснулся от страшного сна. Поворачивая голову из стороны в сторону, не понимая, где он находится, какое-то время осматривал приземистое, закопчённое помещение. Только что ему снился сон, в котором он и его верный товарищ Иван находились в тайге у костра, варили в казане аппетитный кусок оленины. Как потом оказалось, это было совсем не мясо сокжоя, а корявая, обуглившаяся рука друга, зажаренная на вертеле. Сам Иван сидит напротив, за костром, и с горьким упрёком говорит ему: «Зачем же ты, Серёга, руку-то мне отрубил? Как теперь я буду в тайге с одной рукой?»

Наконец-то полностью очнувшись, он вспомнил всё, что с ним произошло вчера, узнал помещение и почувствовал уже знакомый, кисловато-затхлый запах табака, пота и выделываемых шкур. В небольшое окно через мочевой пузырь сохатого слабо пробивался мутный свет утра. На столе, как это было вчера вечером, горела всё та же керосиновая лампа. В приземистой печи металось запертое пламя огня. По всей избе стелился запах варившегося мяса, жареной рыбы. На столе в берестяном чумане стояла горка недавно испечённых лепёшек. От предвкушения еды голова Сергея закружилась, в глазах замелькали радужные вспышки. Голод напомнил о себе острой резью в желудке. По всему телу поплыла волна слабости. Он откинул с себя тёплую шкуру, попытался приподняться на локтях. Однако слабые руки затряслись, не удержали тело. Упал на спину, негромко застонал. Ему никто не ответил. Никого рядом не было.

Где-то за стенами сруба далеко и глухо слышалась негромкая перекличка собак. Затем, как будто на удивление всему окружающему миру, вдруг замычала корова. В ответ ей продолжительным ржанием отозвалась лошадь. Ей откликнулся… петух! И лишь после этого, перебивая голоса животного мира, весело, громко и даже как-то забавно забубнил звонкий мужской голос. Что-то далёкое, прекрасно знакомое, родное вспомнилось Сергею в этих перекличках. Было трогательно, неправдоподобно и почти невероятно — после долгих скитаний в глухой, дикой тайге услышать спокойный, размеренный ритм обычной деревенской улицы. Плохо понимая, что с ним происходит, он почувствовал на своих щеках мокреть. Дотронулся ладонью до глаз, понял, что плачет. Стараясь не поддаваться слабости, вытер слёзы, а сам всё слушал и слушал, надеясь вновь и вновь услышать тот мир, который не надеялся увидеть никогда.

На улице послышалась лёгкая поступь. По мере приближения торопливых шагов, Сергей понял, что кто-то идёт к избе. Тонко скрипнула дверь, с клубами морозного воздуха в помещение серой мышкой юркнула хозяйка дома. Недолго осмотревшись со света в темноте, она поставила у порога берестяное ведро с холодной водой и, посмотрев в угол, где лежал русский, растянула губы в тонкой, приятной улыбке:

— А-а-а, бое! Проснулся, отнако.

— Мне бы… на двор сходить… — потупив взгляд, попросил Сергей.

Ченка поняла, засуетилась, подала ему грязную посуду. Он, стесняясь, стал подниматься. Она тут же осадила его:

— Хоти тут. Я унесу…

— Да я сам схожу, потихоньку…

— Сто ты — незя тебе хоти. Лези, тут карасо.

— Почему? — удивился Сергей.

— Агафон увидит. Шипко хуто путет, ругаться путет. Тепя в тайга, на мороз выгонит. А тебе незя тайга хотить, тебя лечить нато, кормить нато.

— Что же это у вас так получаемся, и людей в гости не пускаете? А как же тогда закон тайги?

— А так то. Своим мозно, чузим незя. Тима так каварил. Кто на заимка живёт, Агафон всех знат. Чузих — тайга гонит, маутом по спине пьёт, палкой по голове. Закон у него такой. Плахой закон, а что телать?

— А если он меня увидит, тогда вам что будет?

— Не думай о том. Ченка корошо прячет, никто не найдёт. Не думай о том. Агафон гости редко ходит. Не бойся, отнако.

— А я и не боюсь. Мне-то что бояться? Я за себя отвечу. Только вот вы…

— А ништо. Ченка палки не боится. Ты не тумай. Тавай луче тебя кормить мало-мало путем. Сегодня тебе кушай нато польше. Вот на-ка рыба, печёнка. Печёнку кушай много, тут вся сила. Пыстро зторовым путешь, сильным. Кушай карашо, а потом маненько шаманить путем. Вот, смотри, отнако, мазь готовила. Шир, шивица, воск, масло. Карашо руки лечит, — и посмотрела на его руки. — Ишь, как руки мёрзли, витно, с Харги здоровался?..

Сергей с жадностью набросился на еду. Не обращая внимания на боль в руках, красными пальцами хватал поджаренные на огне пластики печени, обжигая губы, запивал мясным бульоном, тут же хватал большие куски вяленого тайменя, отправлял их в рот и, почти не разжёвывая, глотал. Ченка улыбалась, суетилась, обжаривая и подавая ему новые кусочки печени, мяса. Но потом вдруг вырвала у него кружку с бульоном и поставила на стол:

— Хватит, отнако. Кушал маненько, потом ещё хушай путешь. Сразу много незя, живот ругаться путет.

Сергей нехотя повиновался, покорно отвалился на спину и тут вдруг вспомнил:

— А у вас тут что, на заимке корова есть?

— Так, отнако — равнодушно ответила Ченка. — Пелагия доит, Ивашка кормит, поит, чистит. Агафон молоко пьёт.

— А что, — робко спросил Сергей, — можно молоко попробовать?

Женщина удивлённо посмотрела на него, но потом, как будто что-то вспомнив, радостно хлопнула себя по бедрам:

— Ой, бое! Ты, отнако, люча! Малако люпишь? Скажи, Ченка принесёт малако. Все лючи малако пьют. Я малако не пью, не умею, не кусно. Ченка люпит пить горячий шир. Загбой люпит шир пить. А Улька не люпит. Улька люпит малако. В её жилах пешит польше русской крови. Русская кровь малако люпит. А тунгус любит жир амикана.

— А где Уля? — вдруг спросил Сергей.

— Ульянка? — встрепенулась Ченка. — Эко! Долго спишь, отнако, как барсук. Ульянка рано стаёт, как аскыр. — И засмеялась собственному выводу. — Два раза пегала, смотрела тебя. Парку хочет тебе шить. Твоя хутая сопсем. Зимой холодно путет, замёрзнешь.

— Где шьёт? — не понял Сергей.

— Как где? — удивилась Ченка. — Тома, отнако.

— Так она что, с тобой не живёт?

— Не. Там шивёт. — Махнула рукой на улицу и, несколько склонив от обиды голову, пояснила: — В польшом томе. Я трупка курю, Уля не люпит, чихат. Каварит, шипко плоха, кто курит. Зверь патом нюхает талеко. Знаю, отнако, привыкла. Агафон казал, чтопы Улька жила польшом томе. А меня гонит, казал, что я оленями пахну…

Она отвернулась, смахнула набежавшую обиду рукой, повернулась уже с улыбкой:

— Уля притёт, парку кроить путет. Я тебе арамусы[6] сошью. Загбой притёт, лыжи колоть путет. Тогта томой шагать путешь. Отнако это патом путет. Тебя лечить нато. Здоровым нато пыть, хотить много и долго. Тайга любит сильных и здоровых! Тайга не люпит польных и слабых. Теперь, отнако, давай, пудем руки и ноги широм мазать.

Ченка зацепила ладонью пригоршню своей мази и так же, как вчера, стала осторожно втирать жир по обмороженным местам. От боли Сергей поморщился, глубоко вздохнул, но вытерпел, подчиняясь опытной целительнице. Чтобы хоть как-то отвлечься от неприятного, но необходимого лечения, вспомнил о новом, ещё не знакомом ему имени:

— А кто такой Загбой?

— Закбой? — удивилась женщина. — Мой отец, тет Ули.

— А где он сейчас?

— А кто знат… — равнодушно махнула Ченка рукой куда-то на стену. — Закбой, как сокжой, такой же плутня. Кажтый тень куда-то хоти. Много том, в долине Хабазлака живёт молотая жена, Ихтыма, сын, отнако, родился, Шинкильхор. Сеготня сюта ходи, завтра тута. Куда след аскыра итёт, туда и Закбой етет. Добутет сополя, приедет. Даст Агафону аскыра, спирт пьёт и опять етет за сополем. Так и хотит всю зиму туда-сюда. Тома мало живи.

— А давно он был здесь последний раз?

Ченка наморщила лоб, что-то вспоминая. Потом ответила:

— Не знаю, не помню. Мошет, пять дней, мошет, десять… Скоро скучать путет, приетет опять.

— И что, он так один всегда и ходит?

— Пашто один? Копель с ним, Чабой. Хороший нинакин, сополь, пелка тропит, медведя держит, сохатого слетит. Два оленя с ним. Нет, не один.

Сергей задумался, переосмысливая ее слова. Он всегда удивлялся образу жизни людей тайги. То, что для него казалось необычным, для них было понятным и естественным, потому что они жили этой жизнью и не представляли себе никакой другой.

Так же, как и вчера вечером, насыщение принесло тепло, покой, безразличие. Сергей был ещё очень слаб для продолжительного бодрствования. Измученный голодом, холодом и физическими нагрузками организм требовал отдыха, покоя. Разум притупил все чувства, уступая место здоровому сну.

— Я тайга мало хошу, — не замечая его состояния, продолжала Ченка. — Нато шкуры телай, рыпу лови, сети вяши. Уля хоти тайга, ловушки смотри. Мно-ого ловушек! Как звёзд на непе. Аскыр ловит, пелка, колонок. Тоже карошо, отнако… Эко, бое! Да ты спишь! Спи, сон приносит зторовье. Зторовье приносит силы, — осторожно накрыла Сергея шкурой и стала набивать трубку табаком.

В следующий раз он проснулся от лёгкого, нежного прикосновения чьих-то рук на своих плечах. Сергей открыл глаза и увидел над собой бесконечную глубину голубых, широко открытых, слегка испуганных глаз. Они напоминали цвет таёжного водопада, переливающийся на солнце глубокими оттенками синевы. Этот водопад видел летом в Саянах и поразился его красоте. И почему в сравнение с глазами ему представился сразу же этот водопад, он не мог понять. Чёрные зрачки горели искорками. Длинные, подрагивающие реснички изогнулись пёрышками знойной мухоловки. Тонкие брови замерли в стремительном полете сапсана, сложившего свои крылья в пике за жертвой. Слегка приплюснутый носик придавал лицу какую-то необъяснимую нежность. Набухшие свежестью влажной земли губы приоткрывали ровные ряды белых зубов. Гладкую, тонкую кожу бежевого лица окрасил пурпурный цвет первых лучей солнца. Лёгкое дыхание… Все говорило о чистоте, непорочности девушки и наполняло его необъяснимым волнением.

Сергей впервые так близко — лицо в лицо — видел Улю. Там в тайге, на гольце, при слабом освещении лучины он не мог так ясно разглядеть лицо своей спасительницы. Прежние взгляды девушки были быстры, скоротечны, как пролетевшая мимо птица, и не давали полного представления об истинном очаровании этого прелестного создания.

За свои двадцать семь лет Сергей видел многих девушек. Жизнь в столице, его профессия предоставляли неограниченные возможности для общения с особами прекрасного пола во многих местах России. Он видел важных дам великого Петербурга, расфуфыренных москвичек, большегрудых, пышнотелых хохлушек, проворных веселушек Оренбурга и, конечно же, скромных сибирячек. Было с кем сравнить. Кто-то своим поведением интриговал молодого человека, кто-то нарочито кружил голову и даже подносил огонь к горячему сердцу. Однако по прошествии времени, после перемены места жительства амурные страсти быстро сгорали, не оставляя особых чувств, которые можно было бы вспомнить с тоской. Расплывались чувственные черты приглянувшейся Маши. Угасал кареглазый взор лукавой Наташи. Растворилась в дыме прелестная улыбка пышногрудой Ольги.

И вот Уля. Она принесла новое, непонятное, необъяснимое чувство. Сергей встречал и видел девушек очаровательней. В ней, казалось, не было ничего особенного. Открытый взгляд, улыбка, мягкий, спокойный голос, простота в общении, хрупкость стройной фигуры, точность в движениях, в которых скрывается сила духа, величие души и благородство сердца. И дрогнуло несколько избалованное женским вниманием мужское сознание. Не этот ли взгляд, подобно которому он никогда не встречал в своей жизни, прожёг его зачерствевшую душу? А может, околдовал голос, что схож с журчанием зарождающегося ручейка? Или ласковое прикосновение мягких рук, что подобны душистым таёжным травам? И правда ли, что собственная душа сливается с той душой, которая продлила тебе жизнь?..

Он неожиданно прикрыл своими горячими руками её маленькие, тёплые ладони. Она вздрогнула, попыталась освободиться, но Сергей держал хрупкие пальчики крепко, уверенно, как трепетный куропат нежно прикрывает крылом свою возлюбленную. Уля испуганно замерла, ожидая дальнейших действий. Широко открытые глаза задержались в его взволнованных глазах. На мгновение возникла неопределённость, граничащая с непредсказуемостью.

— А-а-а, проснулся, отнако? — выглянула из-за спины дочери Ченка. — Спал карашо?

Уля вздрогнула, резким рывком освободила свои руки, вскочила с колен и, мгновенно покраснев до цвета осенней брусники, потупив глаза, стала теребить пальцами суровую нить.

— Пашто пугался? — засмеялась Ченка и пыхнула трубкой. — Бояться не надо, Улька не амикан, кушай не путет. Тебе, однако, надо парку шить, руки-плечи мерить.

Сергей согласно кивнул головой, покорно опустил руки вдоль туловища, молча предлагая девушке сделать задуманное.

— Сто стоишь, как сухой пихта? Люча шдёт, — заметив замешательство дочери, подтолкнула Улю мать.

Девушка вновь опустилась на колени, медленно протянула нитку к его плечам. Теперь она прятала глаза, смотрела куда-то в сторону. Руки Ули дрожали мелкой дрожью, как будто впервые в своей жизни добыла чёрного аскыра. Дыхание замерло, а на прикушенных зубами губах выступила капелька крови. Быстро измерив ширину плеч, она завязала узелок. Затем протянула ту же нить по длине рук, сняла мерку от плеча до кисти.

— Что, нитки не хватает? Неужели мои руки такие длинные? — попытался пошутить Сергей.

— Хватает — мило улыбнулась Уля в ответ и, завязывая второй узелок, добавила: — На твои широкие плечи отной шкуры бутет мало.

— Неужели такой большой?

Уля промолчала, встала, обошла в сторону. Но там, у стола, быстро, тайно от матери посмотрела на него и подарила другую, не похожую на все остальные улыбку. Сергею показалось, что в сумеречном помещении стало светлее и просторнее.

Вместо дочери разговор поддержала словоохотливая мать. Шумно пыхнув дымом ему в лицо, затараторила.

— Пальшой-пальшой! Как сохатый! Только вот мяса нет, одни кости. Куда мясо тевал? Тайга оставил? Нато мясо растить, а то кости двигаться не путут. На вот, отнако, маласька принесла, пей. Патом путем печёнку, мясо, рыбу кушай. И шаманить путем, руки широм мазать. Тавай смотреть будем руки. Эко! Карашо, отнако. Скоро новая шкура расти будет, будешь как новый.

Женщина протянула Сергею небольшой берестяной туес, наполовину заполненный коровьим молоком. Он взял его в руки, с жадностью стал пить. Мать и дочь с удовольствием и наивным, детским любопытством наблюдали за ним

— Кусно? — широко заулыбалась Ченка. — Пей-пей! Мало путет, Уля ещё принесёт. Карова Пелагии много малако таёт. Ветро пальсое!

— Эх, хорошо! — наконец-то оторвался он от туеса, вернул пустую посуду женщине и, блаженно вздыхая, вытер рукой рот.

На подворье залаяли собаки: дружно, злобно, яростно. Ченка засуетилась, вскочила на ноги и, даже не набросив на плечи одежду, бросилась к двери:

— Идёт кто-то, чужой, отнако. Смотреть нато.

Сергей и Уля молча переглянулись, проводили ее встревоженными глазами, стали наблюдать за хлопнувшей дверью. А там, на улице уже слышались резкие, отрывистые крики, Ченка успокаивала собак. Откуда-то издалека донеслись глухие, радостные возгласы приветствия, ответные, восторженные слова тунгуски, хорканье оленей, какой-то непонятный шум Прошла минута, за ней вторая. Уля, не зная, куда деться от прямого взгляда русского, нервно теребила нитку и упрямо смотрела куда-то в угол.

— Какой красивый у тебя узор! — наконец-то нарушил молчание Сергей и, разряжая обстановку, дополнил. — Сама вышивала?

Уля вздрогнула, прикрыла руками искусно расшитое хольмэ, покраснела. Она была благодарна ему за эти слова. Недаром потрачены долгие, длинные вечера за вышивкой бисером. Не зря девушка корпела над сложным орнаментом: сцена охоты на медведя получилась выразительной, красочной и оригинальной. Вовремя она надела новый нагрудник перед очередным посещением дома матери и потратила два часа на плетение мелких косичек. Как приятно слышать слова русского о том, что её брови, ресницы, глаза и рот выразительны и неповторимы! Так зачем ей открывать Сергею маленькую тайну, что брови она покрыла пыльцой ольхи, ресницы расчесала иголкой, а губы подкрасила корой талины?

— А кто тебя учил вышивать? — поинтересовался он.

— Они, — тихо ответила Уля. — Мама, она на все руки мастерица.

— Как это называется? — с интересом спросил Сергей, одновременно не переставая любоваться её приятными чертами лица и бугристыми формами груди, на которой лежал девичий нагрудник.

— Хольмэ, — коротко ответила Уля и, сама того не понимая, зажигающе, нежно и медленно поглаживла руками многоцветный рисунок.

Он постарался перевести разговор на другую тему. Серьёзно, привлекая к себе ее взгляд заговорил:

— Я хочу тебе сказать…

— Что? — не выдержав его короткого замешательства, поторопила она.

— Спасибо тебе! Ты спасла меня — спасла мне жизнь! Не знаю тех слов благодарности, что я мог бы сейчас тебе сказать… Я твой должник!

— Да ничего… Чего там! У нас так любой бы тебе помог, окажись на моём месте… — стараясь казаться равнодушной, взмахнула Уля рукой, но по ее поведению было видно, что слова Сергея для неё приятны, важны и своевременны.

На улице послышались торопливые шаги Дверь широко распахнулась, и с клубами морозного воздуха в избу вбежала Ченка.

— Ой, бое! Праздник у нас, отнако! Калтан пришел, пуснину принёс на покруту. Меня звал, Иваську звал всех звал спирт пить.

— Они, не ходи, пожалуйста, прошу тебя! — взволнованно заговорила Уля.

— А сто? Я пойду, смотреть буду, как Агафон пуснину брать будет. Без меня — никак. Я знаю, как пуснину брать надо. Аскыр — так, белка — так, колонок — так… — замахала женщина руками, представляя, как она будет перебирать мех.

— Без тебя обойдутся, — взмолилась Уля. — Опять будешь пьяная, упадёшь, на морозе валяться станешь, а Агафон над тобой будет смеяться.

— Ну и сто? Ты меня томой тащить путешь. Я лёгкая, нести неталеко, том рятом. Агафон сам спирт пить будет, и Калтан, и жена его, и сын. Калтан редко ходит. Как Калтан ходит — сразу праздник!

Ченку не остановить. Она уже одела нарядную дошку, подцепила хольмэ, на голову завязала яркий платочек, на ноги натянула длинные арамусы и бросилась к двери.

Уля подавленно молчала, стыдясь поведения матери. Сергей, не понимая, что происходит, бросал удивлённые взгляды то на мать, то на дочь. Ещё не распахнув дверь, Ченка вдруг вспомнила, повернулась и наказала Уле:

— Бое корми, отнако, кушать хочет. Широм руки натирай, ему здоровым пыть нато…

Не договорив последних слов, женщина убежала. Сергей и Уля остались одни. Некоторое время молчали. Потом, как будто спохватившись, Уля засуетилась:

— Кушай путешь?

Он кивнул головой. Девушка достала из казана мясо, положила самые вкусные куски, подала. Сергей попросил лепёшку, молока, стал быстро есть. Уля ненадолго выскочила на улицу, принесла из-под навеса большой кусок мороженой печени, взяла нож, стала ловко резать строганину:

— Ешь сырую, так луче, полезнее.

Он не отказался и от этого лакомства, присыпая тонкие ломтики солью, стал есть сырую печень сохатого.

— Кто такой Калтан? — вдруг спросил Сергей, нарушая неловкое молчание.

— Калтан? — переспросила девушка. — Бурят, охотник, как и все. Вот после сезона принёс пуснину на продажу, будет менять в лавке на товар. Что променяет, что пропьёт, вместе с женой и сыном. За два дня всё спустит и опять уйтёт в тайгу. Что до весны допудет, опять несёт сюта. И так круглый год…

— И много… таких Калтанов пушнину носят?

— Много! Вся округа тут хотит. Несут сюда. Через день да каждый день. Затишье только тогда, когда сезон и все на промысле… И все матери — друзья… Собутыльники…

Он ел и со свойственным его характеру любопытством и разумной ненастойчивостью спокойно задавал ей вопросы. Она щедро кормила и охотно рассказывала обо всём, что интересовало. В этом непринуждённом общении рождалось что-то новое, еще непонятное. На первый взгляд, это более всего походило на крепкую дружбу. Однако светящиеся глаза, непродолжительные, перекрещивающиеся взгляды говорили о другом. Только об этом они друг другу не говорили, переосмысливая происходящее в своих душах.

Сергей любовался Улей со стороны. Ему был приятен её нежный, мелодичный голосок. Иногда казалось, что речь девушки сопоставима со звонкоголосой трелью токующего жаворонка, когда-то в детстве услышанного на подмосковных полях. Затем трель пернатой птахи незаметно перерождалась в легкое журчание ручейка, что было удивительно и неповторимо. Волновали плавные, размеренные движения её гибкого стана, налившихся форм юного тела, милая улыбка, искорки светящихся глаз, мягкое прикосновение нежных рук.

Уле же в Сергее важно было, прежде всего, его внимание. Простые вопросы, на которые она была готова отвечать бесконечно, внимательный взгляд, необычное — новое для нее — отношение к ней. В противоположность похотливым глазам старателей, хитрым уловкам, склонению к близости грубого Агафона и безразличие жителей прииска, Сергей был внимателен, добр, уважителен. Никого похожего на него она ещё не встречала, и всё больше он нравился ей. Сама того не понимая, стала подражать, копируя мимику, движения, которые нравились. Получалось как-то забавно и даже смешно.

Уле предстояло провести Сергею очередную процедуру, заменить Ченку. Девушка боялась и не могла представить, как это будет происходить… Она могла без всякой робости намазать голое тело Агафона или даже сделать массаж Калтану. Но чтобы прикоснуться к Сергею… Это было превыше всех её сил и чувств.

Он, кажется, понял состояние Ули, понял по её поведению. Видел, как она с туесом в руках кружит около него, прячет глаза и застенчиво прикусывает губу. Тогда он решил помочь ей. Прежде всего, нужно успокоить Улю, проще говоря, развеселить, снять напряжение. Недолго думая, рассказал ей весёлую — только что придуманную — историю о том, как его в тайге напугал заяц. Уля долго смеялась, расслабилась, незаметно присела перед ним на корточки и без всякого страха прикоснулась пальцами к его рукам.

Какими счастливыми для него были эти мгновения! Нежность, ласка, теплота мягких ладошек переплелись в один прочный узел. Прежде всего, Сергей был мужчиной, молодым человеком, долгое время прожившим в тайге без женщины. Но сейчас его чувства были не просто страстным желанием или влечением.

Желая как можно дольше продлить эти минуты, он растягивал время, старался отвлечь её занимательными разговорами, говорил о чём-то смешном, вспомнил, как ночью ему на лицо прыгнула лягушка и ещё что-то в этом роде. Уля смеялась по детски мило, заразительно, и от этого казалась ещё прекраснее. Сергей любовался ею. Впитывал в себя ее обаяние, чувственность, как сухой ягель впитывает свежесть и дыхание вечерней росы после знойного дня. И когда лечебная процедура закончилась, искренне пожалел, что эти мгновения пролетели так быстро. В последний момент ему показалось, что подобными чувствами была охвачена и Уля: натирая мазью его пальцы, девушка задерживала движение своих рук, обрабатывала дольше обычного, стараясь протянуть время. Он осторожно и нежно взял её ладонь, попытался притянуть к себе. Она, как будто опомнившись, вскочила на ноги и, посмотрев ему в глаза глазками пугливой кабарги, отошла к столу.

В избе опять возникла напряженная пауза. Он прикрыл грудь шкурой, искоса наблюдал. Она присела на чурку у порога, стала теребить прядки своих косичек. И вдруг спросила:

— А мошно… Мошно, я тепе парку путу тут шить?

Он не сразу понял, о чём просит. А когда понял, открыл рот: такого поворота событий никак не ожидал. Сергей хотел, чтобы Уля оставалась с ним как можно дольше, но чтобы она спросила у него об этом сама! Однако, скрывая свои эмоции, ответил даже как-то прохладно:

— А что ты меня спрашиваешь? В этом доме я не хозяин. Как я могу что-то решать? И почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Может, я тепе путу мешать… — робко проговорила Уля.

— Ты?! Мне будешь мешать? — удивился он и уже открыто усмехнулся: — Никогда! Я хочу, чтобы ты от меня вообще никуда не уходила.

Она внимательно посмотрела, слабо улыбнулась, но ничего не сказала. Спокойно встала, убрала со стола, расстелила небольшую пыжиковую шкуру оленёнка, начала что-то чертить угольком.

Сергей молча смотрел, не задавая отвлекающих вопросов. Уля, погруженная в работу, казалось, не замечала его. В избе возникла особенная тишина. Наблюдая за плавными, размеренными движениями рук девушки, Сергей не заметил, как на осоловевшие глаза клейкими лепестками кедровых орехов опустились тяжёлые веки. Он уже не чувствовал, не слышал, как Уля тихо подошла к нему, накрыла голые плечи тёплой оленьей шкурой.

Этот кратковременный отдых был необходим измученному, уставшему организму. Сон был недолгим. Молодость брала верх. Питательная пища, тепло, покой и уют восстанавливали силы.

Сергей не помнит начало сна. Он не видел в нём красочных эпизодов. Сплошная темнота, чернота, провал, пустота. Но вот за стеной этой темноты вдруг забрезжил слабый свет. Он становился ярче, отчётливее, а вместе с ним в сознание проникал чувственный, мелодичный, хорошо знакомый голос. Медленно просыпаясь, Сергей пытался вспомнить, где он слышал этот голос. Он открыл глаза, узнал уже знакомые очертания избы и тут же все понял.

Уля говорила негромко, вполголоса, для себя, не замечая ничего вокруг, кроме своей работы. Вместе с уверенными, быстрыми движениями рук из её уст слышалась спокойная речь. Какие-то мгновения Сергей даже не мог понять, о чём говорит девушка, а когда расслышал, удивился. Уля складывала свои мысли в стихи Это было невероятно, здесь, в глухой тайге, слышать рифмованные фразы, которые были в какой-то мере похожи на сочинения знакомых ему поэтов. Сергей притих, соображая, не ослышался ли он? А она, не замечая его, погруженная в свои мысли, говорила. Говорила складно, создавалось впечатление, что девушка просто читает по памяти давно знакомые строки. Но Сергей видел по выражению её лица, серьёзному, эмоциональному, что Уля говорит то, что только сейчас пришло ей на ум:

Передо мной — оленья шкура,

На ней узор сшивает прочная игла.

Я для Сергея раскроила меховую парку,

Так будь быстра, моя проворная рука.

Сергей пошевелился. Уля вздрогнула, бросила на него быстрый взгляд, поняла, что он не спал и всё слышал, низко опустив голову, замолчала. Он подождал ещё какое-то время, открыл глаза и повернулся к ней лицом:

— Ты читаешь стихи?

Она закрутилась на месте, покраснела и, не находя слов на его вопрос, выпалила:

— А подслушивать некарашо.

— Извини, я не хотел, так уж получилось, — начал оправдываться он и тут же заинтересованно спросил: — А кто тебя этому учил?

— Тётя Пелагия, — недолго помедлив, ответила она.

— Кто такая тётя Пелагия?

— Сейчас она за томом слетит, кушай вари, убирается, с хозяйством управляется. Дяди Ивана жена. Она для меня — вторая мама.

— И чему же она тебя ещё научила?

— Немногому. Считать, до двадцати. Писать пуквы. Читай маненько. У неё целых две книги есть. Отна называется про Герасима, как он собаку топил. А вторая про царя Салтана. Пушкин писал. Мама Пелагия говорит, что где-то там, в короте есть ещё очень много книжек, так много, как синичек в тайге. Раньше она жила в короте, в доме у какого-то купца. Там книги видела. И читать там же научилась. Потом вышла замуш за Ивана-конюха, а отец мой этого Ивана взял на рапоту, сюда, на прииск. Так вот она и стала шить тут. А книги эти ей та купчиха тарила, у которой она раньше в томе гувернанткой работала, в короте, — тяжело вздохнула Уля и замолчала.

— А ты в городе часто бываешь? — вдруг спросил он.

Она удивлённо вскинула ресницы, долго смотрела на него и, потупив глаза, отрицательно закачала головой:

— Нет. Никогта не пыла…. Мама Пелагия коворит, что там карашо! Людей много, как уток на озере весной и осенью. Ещё каварит, что там разные лавки, как у Агафона, на каждом шагу, а в них конфеты, пряники дают, леденцы. А еще там томов много, рядом друг с другом стоят, как кедры в тайге. И лошадей там в телеги и сани запрягают и ездят не на спинах, а в санях, сзади. Только я не верю, как так мозно? Как мозно ехать на телеге, там же колодины, кочки да горы. У нас же тут, в тайге, на санях не проедешь. Только верхом, на спине или в поводу вести за собой.

Сергей глубоко вздохнул, задумчиво покачал головой: «Ах, Уля! Дитя тайги! Не испорченный цивилизацией человек. Просто дикарка, как ты далека от людской суеты. Счастливая, не знать бы тебе всего этого до конца своих дней…»

А она, как будто прочитав его мысли, не замедлила спросить:

— А ты был в короте хоть раз?

— Да, был. И очень долго, с самого детства, я жил там.

— Шил?! — изумлённо воскликнула девушка. — Где это шил, в самом короте?

— Да, в самом. — И уже задумчиво дополнил: — Большой город, Петербург называется.

— Ой, а мне мама Пелагия про него кавари. Это правда, что он там столица всей тайги?

Он засмеялся:

— Не столица всей тайги, а столица всей России. В России не только одна тайга. В ней много чего есть: и степи, и моря, и озера, и города, и деревни.

— Да?.. — удивлению Ули не было предела. — А я вот, кроме тайга, ничего не витела, — уже тише проговорила она и взяла в руки отложенное шитье. — И как там, в короте, правта, много людей?

— Ну, как тебе сказать, перелётных уток не видел, но вот с муравейником сравнить можно.

— Ух, ты! — восхищённо прошептала она. — Это, наверное, очень весело, карашо, когда много людей. Это у нас так всекда, когда старатели в тайгу на сезон приходят. Мушики, женщины, дети. Смех, запоты, раскаворы…

— Ну, не знаю, как у вас тут на прииске бывает, а в городе ничего хорошего. — Сергей равнодушно пожал плечами. — Так себе, шум, суета, грязь, пыль, дым. Людей много, а поздороваться не с кем. Все чужие, незнакомые, того и гляди, норовят друг друга обмануть. Чтобы в городе жить, нужны деньги. Много денег, без них никуда. Вот в тайге другое дело. Захотел поесть: либо в озере рыбу поймал, либо зверя добыл, рябчика, глухаря, шишек кедровых насобирал или ещё что-то. А там за всё это надо платить, покупать в лавке, на рынке за деньги. А деньги надо зарабатывать. Впрочем, что я тебе объясняю, тебе надо самой видеть, так просто не поймёшь.

— А мама Пелагия каварит, что там карашо, — недоверчиво посмотрев на Сергея, протянула Уля.

— А если хорошо, то почему она здесь, в тайге, на заимке живет?

— Не знаю… Здесь ей тоже нравится, хотя она постоянно крустит и скучает. А в корот она не хотит, дятька Иван не пускает, да и хоти ей некута, сирота она.

— А далеко ли отсюда до вашего города? — поинтересовался Сергей.

— Не знаю, сама не ходи. Но люди каварят, не очень. Сначала надо хоти до Егорьевского прииска три дня, потом до Покровского ещё отин тень. Ну а уж потом и в корот ещё два дня… Если перевалы снегом не завалит или не будет грозы.

— А много перевалов?

Уля призадумалась, что-то вспоминая, потом ответила:

— Каварят, три пальших и пять маленьких. Ходи надо туда — махнула рукой на восток.

— И что, больше других дорог нет?

— Как нет? Есть. Только хотить нато толго. На север ходи, там гольцы, летники, на лошатях не пройти, только на оленях. Это ещё три дня хоти надо. А там, — показала на запад, — каньоны, скалы отвесные, тоже плохо хоти. Места нато знать. Тетушка знает, он был. Но там ретко кто хоти. Зачем хоти там, когда есть тропа? Снегопад и грозу можно и переждать…

— Да, действительно, — в раздумье покачал головой Сергей, соображая, где, в каком месте он сейчас может находиться. Оставалось загадкой его настоящее проживание. Ни Ченка, ни Уля не могли объяснить, откуда он пришёл, где находится сейчас и куда надо идти. Небольшая кожаная сумка, в которой он носил карту, документы сохранились. Но на карте не было тех мест, где он сейчас находился. Даже название уездного города, о котором постоянно упоминала его спасительница, незнакомо. Может быть, это малоизвестный, затерявшийся далеко в глубинке посёлок местных купчишек-золотопромышленников или столица уезда, или даже округа. Более чем загадочно, что он остался жить, но не знал, где находится. И тут Сергею вдруг пришла мысль — спросить Улю не о больших населённых пунктах, о которых она не имела представления, а об известных местах в тайге.

Не долго думая, он тут же выдохнул:

— А ты знаешь, где находится голец Кучум?

Она беззаботно подняла на него свои глаза и равнодушно, как будто говорила о казане под воду, ответила:

— Знаю, мы с тетушкой Закбоем к нему в прошлом готу хоти. Это там, — небрежно махнула рукой на запад. — Нато Туманиху вершить, потом хоти направо, по Седому пелогорью. За пять тней хоти мозно, если летом. Зимой — польше, потому что тень короткий. — И уже таинственно дополнила: — Только хоти на голец нельзя, место плохое, гиблое. Там, под перевалом, чина стоит…

— Что за чина? — похолодел он.

— Знак такой, на сломанном кетре злой тух рублен. Хоти незя, люти пропатай. И не только люти, там звери не хоти, тропа нет. Птица не летай.

— Вот оно что… — протянул Сергей. — Кажется, теперь я понемногу начинаю понимать.

А сам уже лихорадочно соображал: «Значит, Кучум на западе. Экспедиция вышла к гольцу с западной стороны. Это получается, что после „всего“ мы шли на восток. Не шли, а блудили целый месяц. И этой самой чины-знака не видели, потому что стоит за перевалом, с западной стороны. А сейчас нахожусь я, скорее всего… Понял где!»

Он повеселел, погружённый в свои мысли, не сразу расслышал вопроса. Лишь только тогда, когда Уля робко повторила третий раз, вздрогнул:

— Что?!

— Не слышишь? — обиженно спросила она. — Третий раз спрашиваю, а ты всё молчишь.

— Извини, задумался. О чём спрашиваешь?

— Ты был там, на Кучуме?

— Был!..

— И что там?

— Там? Да понимаешь, странно как-то все случилось, непонятно… Впрочем, ладно, потом как-нибудь, расскажу — задумчиво проговорил он и тяжело вздохнул. — Немного позже…

Уля посмотрела на него обиженно. Было видно, что заинтересована его появлением в тайге, однако более спрашивать ничего не стала. Она всегда опиралась на мудрость людей тайги: «Если человек не хочет говорить, не надо приставать с вопросами. Придёт время — расскажет сам». Девушка склонилась над работой, но минут через пять не вытерпела, подняла голову:

— А Петерпурк, это талеко?

Не ожидая подобного вопроса, Сергей вздрогнул, посмотрел ей в глаза и грустно выдохнул:

— Очень далеко…

— Талеко, это как? — не унималась она. — На олене можно тоехать за месяц?

Он засмеялся, она сконфуженно засопела носом.

— Не знаю, — наконец-то проговорил Сергей. — За месяц-то, наверное, не доедешь. Сейчас люди ездят на поезде. Понимаешь? Через всю тайгу провели железную дорогу, рельсы такие, сплошные, непрерывные, на много-много километров. А по этим рельсам едет машина на колёсах, паровоз называется, и тянет за собой вагоны, домики такие, тоже на колёсах. А в них люди сидят, едут, куда им надо. Мно-о-ого людей, десятки, сотни! И груз разный.

— А сколько лошатей тянут этот паровос?

— А нисколько. Он сам едет.

— Как это сам?

— А вот так, на пару.

— Как это на пару? — недоверчиво воскликнула Уля и посмотрела на печь, где варилось мясо. — Врёшь, отнако! Как можно на пару ехай? Так мошно только вари. Получайся, что ты в тайга из своего Петерпурка на пару ехай?!

— Выходит, что так.

Не дослушав его, Уля звонко рассмеялась. Сергей не удерживал её от смеха. Он прекрасно понимал, что это милое дитя тайги ни разу не видевшее железных машин, не только не может представить себе какое-то движение без живой силы, но и вообще не верит в её существование. В настоящий момент что-то объяснить Уле было невозможно. Ей можно только показать. И тогда она поймёт, что в этой жизни кроме мира тайги с озёрами, горами, болотами, наконец, этой глухой заимки-прииска есть ещё другой, разнопёстрый мир. И пусть он пропитан порочностью, корыстью, алчностью, но он существует и, как бы этого ни хотелось, постепенно протягивает свои коварные путы в такие вот девственные уголки земли, охватывает сетями мизгиря непорочные души людей и топит их в хмельном дурмане.

А Улю не остановить. Она хохочет, смеётся от души, возможно, вот так впервые в своей жизни. Её детские, наивные восторги передались Сергею. Он стал тоже смеяться вместе с ней. И непонятно, почему возникла эта неукротимая волна расслабления. Может, наступила минута слияния двух душ или сердца нашли один-единственный, нужный, необходимый импульс. А может, просто взволнованные души пробуют прочность связующей нити на зарождающиеся чувства.

— А хочешь, мы с тобой поедем на этом самом паровозе? — вдруг спросил он.

Она мгновенно умолкла, посмотрела испуганным взглядом. Предложение Сергея произвело шокирующее действие. Казалось, что на какой-то момент девушка лишилась дара речи. Но замешательство длилось совсем недолго. Собравшись с силами, Уля взяла в руки шитьё, опустила голову и серьезно ответила:

— Мне незя, отец путет рукаться.

— Ой ли, отец. Когда ты его видела в последний раз? За что он будет ругаться?

— За то, что пез него поету корот.

— А мы вместе с тобой спросим и поедем с ним.

— Нет. Незя тебе у него проси. Потому что тебе незя на заимке живи. Вот поправишься и поедешь… Отин.

— Почему же у вас с гостями так строго поступают?

— Не знаю… Так кавари отец Дмитрий. Так кавари Агафон.

— Так что же это получается, что ты должна просидеть в тайге безвылазно всю свою жизнь? — Он даже приподнялся на локтях от возмущения.

— Почему всю? Нет, в этом году обещал, что поетем…

— Через кого обещал? Ты что, его сама видела?

— Нет. Агафон в горот ходи, он кавари…

— Говорил!.. — негодованию Сергея не было предела. — И в прошлом году говорил, да?

— Та, — тихо подтвердила она, едва сдерживая накатившиеся слёзы.

— Неужели ты не понимаешь, что это просто всё обман? Как ты не видишь, что все вы здесь живёте в полной зависимости, на положении рабов?

— Пашто так каваришь? — возмутилась Уля, вскочила с чурки, замахала руками. — Это неправта! Отец кароший люча! Какие могут быть рапы? Он об нас запотится, всегта помнит, таёт разные потарки, протукты, отежту, ружья, капканы, ножи…

— Ну да, — перебил он девушку, — конечно! А вы ему пушнину добываете, рыбу, мясо. Мать твоя шкуры выделывает, Загбой маралов долбит, панты варит. А ты… Ты ему дочь, и даже не можешь в городе побывать. А впрочем… — тут же смягчился Сергей, — о чём это я говорю? Ты все равно сейчас не поймёшь..

Оба разом умолкли. Он уставился куда-то в потолок, она обиженно надула губки и уткнулась в шкуры.

«Ну вот, три часа знакомы и уже поссорились», — с тоской подумал он, но решил переждать, чтобы Уля оттаяла.

Прошло немало времени, прежде чем она успокоилась, а руки стали вышивать точный шов. Это послужило толчком для возвращения разговора. Глубоко вздохнув, он улыбнулся, и как можно спокойнее заговорил:

— А ты, ты сама хочешь побывать в городе?

— Та, — выдержав паузу, тихо ответила Уля.

— Ну, тогда считай, что твое желание уже наполовину выполнено.

— Как? Посему? — резко повернувшись в его сторону, засверкала глазами девушка.

— Да потому, что это обещаю тебе я, а не твой отец, — улыбнулся он.

Уля воодушевлённо вздохнула, ответила улыбкой. Стягивая прочный шов, проворные руки замелькали быстрее.

Следы давно минувших дней

Загбой снял с тагана кипящий чайник, поставил его на дрова, с кряхтеньем присел на меховой спальник. Недолго порывшись в потке, вытащил осиновую кубышку с заваркой, отсыпал чёрных гранул на ладонь, довольно хмыкнул, бросил заварку в кипяток. Затем, сняв шапку, накрыл чайник сверху — чтобы лучше заварился душистый чай — и, отвалившись к стволу промёрзшей ели, стал слушать тайгу.

Всегда, когда разводил гилиун (костёр вне жилья, под открытым небом), то утром вставал рано, с первой палевой синевой, когда заполошные дыргивки (дрозды) в первую очередь предвещали утро. А сейчас на смену им уже подали голоса синички. Вон и Чабой высунул свой нос из-под хвоста, смотрит на хозяина, ждёт, когда тот пойдёт собирать оленей. У пихт ветки посинели, светает, а русские всё спят и спят, как барсуки. Пригрелись в своих спальниках рядом с жаркой нодьей. Не пора ли будить? Зимний день и так короток, едва успеваешь проходить по одному перевалу.

Он приподнял голову, затаил дыхание, прислушался. Молчат горы, ничего не говорят, значит, перемены погоды не будет. После этого охотник посмотрел на костёр, задержал взгляд на ровных языках пламени. Сухие кедровые дрова горят чисто, жарко, не колеблясь. Жди мороза. Где-то в распадке, вырвавшись из-под снега, резко порхнул, затрещал крыльями рябчик. Хорошо слышно, воздух чуткий, морозный. Слышно, как сел на дерево, немного осмотрелся, звонко, быстро засвистел.

«К хорошему дню, — про себя отметил охотник. — Опять ночь ночевать под елью, крутиться пойманным волком от холода. Может, вечером пораньше остановиться, поставить чум? Или оставить потки здесь, а самому налегке сходить к Кучуму? Здесь недалеко, может, днём какие-то следы попадутся…»

Потянулся к чайнику, снял шапку, вдохнул аромат напитка.

— Эко! Хорош чай Индии. Не зря лючи гостят (угощают), душа поёт, а сердце быстро кровь по жилам гоняет.

Загбой налил в берестяную кружку кипяток, осторожно хлебнул, с шумом зацокал языком. На его удовлетворительные причмокивания зашевелился олений спальник, из-под мехового куржака выглянуло заспанное лицо Залихватова. Начальник экспедиции недолго покрутил головой по сторонам, широко зевнул открытым ртом и посмотрел на эвенка:

— Ты что, Загбой, не спишь? Ночь на дворе, а ты звёзды караулишь!

— Эко! Какой ночь? Дыргивки кричат, ряпчик свисти, звёзты меркнут, а ты спишь, как лунь! Некарашо, отнако, так говори. Кароший охотник толжен пыть в пути, а вы кости парите. Вставай нато, хоти нато, Кучум ждёт!

Николай Иванович посмотрел вокруг ещё раз, протер глаза кулаком, наконец-то проснулся полностью. Выскочив из спальника, резво заплясал около костра, хватил ладонями снег, разом бросил его на лицо. После короткой утренней процедуры довольно закряхтел, протянул руки к костру. Загбой подал ему кружку с чаем, тот, не замедлив поблагодарить, с удовольствием отхлебнул и, довольный, гаркнул зычным голосом:

— Мужики, подъём! Солнце треплет вершины гольцов! Пора в путь!

Вокруг разом всё зашевелилось, там и тут заволновались заиндевевшие кочки, люди выбирались на холод, сразу же бросались к костру, разогреваясь, подпрыгивали на месте.

Пока Залихватов давал подчинённым короткие распоряжения, Загбой успел докурить утреннюю трубочку, окликнул Асылзака. Вместе они встали на лыжи, пошли ловить оленей. Когда они скрылись между деревьев, Мухой, стараясь подчеркнуть своё старшинство среди русских, подал голос, стал распоряжаться, кому и что необходимо делать в настоящий момент. Николай Иванович с усмешкой переглянулся со своими спутниками. Молодые парни, Костя и Миша, понимая значимость момента, не замедлили подшутить над новоявленным командиром. Тайно переглянувшись, они сделали вполне серьезные лица и друг за другом спросили:

— Мухой! Трусы одевать? — спросил Костя.

— А соль в кашу сыпать? — подтрунил Миша.

Хакас, не зная значения слова «трусы» какое то время серьёзно обдумывал вопрос, но, так и не додумавшись, стараясь не упасть лицом в грязь, пояснил, что сегодня трусы одевать не надо, потому что погода хорошая будет. А вот солить кашу надо обязательно. И, увидев, что его все слушаются, довольный сел на свой спальник и стал забивать трубку табаком.

Через час небольшая поисковая экспедиция из шести человек уже заканчивала завтрак. Загбой начисто вылизал из своей чашки все гречневые крупинки и, допивая вторую кружку чая, аппетитно хрустел сладкими сухарями. Асылзак с интересом поглядывал в общий котёл, надеясь на ещё одну порцию добавки. Очень уж ему понравилась гречневая каша с олениной, сдобренная сливочным маслом, да и проворная молодость требовала высококалорийной пищи. Мухой важничал, стараясь казаться проницательным, следил, чтобы каши хватило всем и поровну, но не замечал за собой, что уже подчищает третью миску с едой. Костя на правах дежурного по кухне зачерпнул из казана добрую порцию каши, бухнул её в чашку Асылзаку. Мухой недовольно посмотрел на сына, глухо буркнул себе под нос:

— Не нато сильно кормить парня, на лыжах плохо хоти путет.

Загбой защитил своего помощника:

— Пусть кусает. — И многозначительно добавил: — Зивот знает, для чего нузны ноги. Голотного оленя ведут позади каравана.

Мухой потупил глаза, русские с уважением посмотрели на эвенка. Залихватов доел свою порцию, взялся за чай и, пользуясь минутной паузой, обратился к проводнику:

— Ну что, Загбой Иванович, сегодня как пойдём?

Охотник немного помолчал, закурил трубку, ответил:

— Отнако нато ходи на запад. Там перевал путет. Под перевалом — чина. Там искать второй след путем.

— Какой такой второй след? — переглянулись русские — А что, был первый?

— Был, отнако. Утром с Асылзаком хотили оленей ловить, у ручья вител ель потгоревшую, снизу ветки почернели, как от костра. Потгоревшее дерево одно, — показал один палец. — Значит, людей мало спи. Хотел ещё слет искать, но снега много. Мало-мало копал, вот что нашёл.

Загбой полез в карман, вытащил небольшую, рваную тряпочку. Бережно положив на ладонь, следопыт поочерёдно поднёс к лицам русских свою находку и значимо покачал головой:

— Тряпочка лежи у костра. Такой тряпка могла пыть только у лючи.

— Почему? — воскликнул Залихватов.

— Смотри, витишь, на ней нарисованы цветы, ягода, трава.

— Да, может быть, это обрывок носового платочка или от кисета… — загадочно произнёс Костя. — Ну и что из этого? Такие платки могут быть у кого угодно.

— Эко! Отнако не латно каваришь. Кисет мышь кушай не будет, тапак пахнет. Тут мышка кушай, может пыть, сало пыло, крупа.

— Мешочек под продукты? — воскликнул Миша.

Загбой согласно покачал головой:

— Карашо кавари, правильно.

— Но почему именно русские могли такой мешочек забыть?

— Эко глупый, как тугутка, кто позовёт, туда и пежит. Где ты видел, чтобы моя Ихтыма рисовала цветы? Хындырга рисует лося, Уля амикана, Ченка оленя. Наша зенщина рисует и шьёт охоту, как мы зверя тапывай. Эти цветы рисуй и шила русский зенщина. Только русский зенщина рисуй цветы. Какой зенщина в тайге живёт, охотой промышляет, цветы не рисуй.

Все напряженно молчали. Так просто объяснить мог бы только наблюдательный Загбой. А тот спокойно продолжал:

— Вот еще смотри, — вытащил из другого кармана окурки. — Витишь, люча кури.

Залихватов, уже не задавая вопросов, молча приоткрыл рот. Костя и Миша с интересом привстали на ноги.

— Почему так? — Загбой приподнял свою трубку. — Смотри, я курю трупка. Мухой кури трупка. Асылзак путет кури, путет носи трупка. Пашто так? Да так, что в тайга пумага нет. Только люча носит с сопой пумага и крутит табак. Понятно?

Все согласно закачали головами, куда уж проще! Всё разжевал и в рот положил! Но Загбой не останавливается. Спокойно, без лишних эмоций, как будто жуёт черемшу, пошевелил губами и дополнил:

— Ещё там трова были. Пилой пили.

Тут уж Залихватов догадался сам:

— Да, это точно. Хакасы, буряты и эвенки с собой пилу не носят. С пилой могли ехать только русские.

— Ладно кавари, правильно. Вот и я кавари, что там, у ручья, ночуй люча. А ваши или нет — не знай.

— А как узнать? И наша ли экспедиция, костёр-то всего один. У одного костра могут переночевать два, три, четыре человека. Но не двадцать пять… Допустим, если это наши, всего несколько человек, то где остальные? И почему они оказались с этой, с восточной стороны гольца, когда партия шла с запада?

— Эко! На снегу писано, отнако, смотреть путем, куда хоти, откута шли. Может, ещё что узнаем, — обнадёживающе сказал Загбой.

— Но как увидеть?! Кругом снег, зима, декабрь. Раньше надо было, хотя бы на пару месяцев назад… — с тоской покачал головой Залихватов. — И куда теперь идти?

Все посмотрели на Загбоя. В этот момент он был единственной надеждой, следопытом, кто мог хоть немного видеть под снегом и прочитать то, что было недоступно простому глазу. Перед тем как выдать единственно правильное решение, понимал что вся ответственность за исход поисковой экспедиции легла на его плечи, задумался. Но ненадолго, потому что мысли в его голове в этот момент подсказывали только один вариант дальнейших поисков:

— Отнако все тароги ветут к Кучуму, — он махнул рукой в сторону невидимого гольца. — Ходи тута нато. Если люча хоти оттута, то хоти через перевал. А если тута, потнимайся рятом с ним. Так только могут телай люча. Кыргызы там не хоти, моя знай. Кыргыз хоти за Часки. Тарога отна, нато хоти на Кучум, там слеты ищи, — пояснил Загбой и посмотрел на Залихватова. — Правильно ли я говорю?

— Что же ты меня спрашиваешь? Ты нас ведёшь, тебе и карты в руки! Надо так идти, значит, мы пойдём за тобой, — ответил Николай Иванович.

— Тогта сити не нато, тень короткий, хоти нато, — вскочил Загбой на ноги и пошёл увязывать на оленя вещи.

Вторую неделю по тайге идёт поисковый караван. С тех пор как люди покинули долину Хабазлака, прошло одиннадцать морозных, невероятно долгих ночей. К подобным переходам Загбой привычен, для него ночёвка под открытым небом (гилиун) равносильна тёплой постели в русской избе. Закалённое тело охотника не знает неудобств. В его меховом, оленьем спальнике всегда сухо, тепло, уютно. Жаркая нодья согревает спину. Огонь ласкает следопыту спину и ноги. А если спина и ноги тёплые, значит, у человека отдыхает весь организм. Стоит Загбою укутаться в спальник, как через минуту его сознание погружено в сон. А утренний рассвет будит его разум бодрым и здоровым.

В подобном состоянии пребывают Мухой и Асылзак. Привычные к трудностями и лишениям отец и сын не страдают бессонницей, чувствуют себя превосходно, так, как будто ночь, проведённая в меховых спальниках, прошла в тёплой юрте.

А вот русские — начальник экспедиции Залихватов Николай Иванович и его помощники Костя и Миша — выглядят неважно. Для них переход оказался тяжелым, лица почернели, обветрились, глаза потускнели, впали, носы и скулы заострились. Если первые дни аргиша давались легко, с настроением, то последующие выходы давались всё труднее. Не каждый может выдержать бесконечную гонку с утра до вечера, с последующей морозной ночью, когда от холода стонет душа, а мускулы тела периодически стягивает судорога. А утром снова в дорогу…

Когда выходили из долины Хабазлака, шли наравне: Николай Иванович, Костя и Миша с Асылзаком и Загбоем поочерёдно топтали лыжню. В последние дни впереди шли только Загбой и Асылзак, русские медленно брели по натоптанной дороге сзади, на некотором отдалении. Эвенк понимал, что в этой безудержной гонке за неизвестностью нужен продолжительный отдых, в тепле, с хорошей едой, под сводами чума. И что стоит только сказать слово, и в тот же вечер раскинется конусообразный шатёр из шкур. Сложенный чум едет на спине Чигирбека, а мороженое мясо и печень добытого позавчера сохатого забиты в потках Уйкана. Но время и возможная перемена погоды, метель гонят эвенка вперёд, отчего страдают не только люди, но и измученные вьючные животные.

А Кучум всё ближе и ближе. Угрюмый, холодный, величавый и могучий. Такой же, как и одноимённый хан, в честь которого был назван этот огромный, остропикий трёхглавый голец. Кажется, что своими размерами он занимает половину Восточно-Саянской тайги, с востока на запад протянулся на десятки километров, а высотой превосходит все близстоящие белки практически в два раза. С севера к нему подходит Коштымское белогорье. С юга из-за острых, гребнистых отрогов виднеется более низкий, туполобый Часки. По сравнению с господствующим гольцом он более низок, приземист, сбит. Если приглядеться со стороны, издали, с расстояния нескольких десятков километров долго, внимательно, действительно можно представить, что на приземистом троне восседает всемогущий господин, а рядом в низком поклоне согнулась девушка.

Кучум показался во всей своей красе, как только экспедиция вылезла на Кунгурский перевал. И сразу же голец потянул к себе. Пошли, погнали оленей люди, стараясь достичь и покорить грациозную вершину как можно скорее. Всех шестерых охватило влекущее чувство высоты, которое зовёт к себе тех, кто хоть единожды, своими ногами покорил пусть даже небольшую вершину. Все шестеро болели горной болезнью, все были заражены вирусом покорения высоты, каждый из них знал чувство полёта, охватывающее душу при восхождении. При приближении к гольцу это чувство становилось сильнее.

Шух-шух — шуршат лыжи. Это Загбой идёт вслед за Асылзаком. Топ-топ — топотят ноги по лыжне. Это уставшие олени несут на себе тяжёлый груз. Хух-хух — слышится тяжёлое дыхание. Это русские, подгоняя друг друга, спешат за караваном.

Впереди идёт Асылзак. Выносливый, крепкий юноша вот уже несколько часов подряд широкими камусными лыжами топчет дорогу. В свои восемнадцать лет он исходил немало тайги, большую часть вместе с Загбоем, может идти без остановок с утра до вечера, не считаясь с усталостью. Как и все кыргызы, Асылзак невысок ростом, но все равно на несколько сантиметров выше своего учителя и наставника, кряжист, ловок и резок в действиях.

Может быть, единственный недостаток — ему не хватает терпения, что необходимо хорошему охотнику в тайге.

Так думает Загбой, потому что в его жилах бежит горячая кровь вольного охотника сибирской тайги. «Однако всё со временем проходит, и количество убежавшей и улетевшей из-под носа добычи охладит пыл нетерпеливого юноши. И тогда всё встанет на свои места», — с усмешкой поглядывая на Асылзака, думает Загбой, вспоминая себя в этом возрасте. Главное что сознание парня заполонено уважением, сердце шагаем в ногу с честью, а в душе горит огонь справедливости.

Загбой знает, что Асылзак неравнодушен к его внучке, Уле. Может быть, поэтому, желая встречи с девушкой, юноша охотно выполняет все просьбы эвенка, слушается во всём и, уважая его возраст, с самого утра топчет снег впереди маленького каравана.

Загбой идёт вторым по проторенной лыжне. В его обязанности входит контроль за передвижением. Он показывает Асылзаку направление, следит за оленями, грузом и общим настроением в аргише. Увидев, что идущие позади люди отстают на приличное расстояние, даёт команду на короткий привал, а почувствовав восстановление сил, поднимает идущих в дорогу.

За Загбоем в поводу идут семь завьюченных грузом оленей. В передовиках как всегда, Чигирбек, за ним Уйкан, ещё два быка орона из небольшого стада Мухоя, а за ними три проворные, молодые, трехгодовалые оленухи. На их спинах всё, начиная от сложенного чума до иголки, так что люди идут налегке, без котомок. Это значительно облегчает передвижение путников.

За оленями семенит Мухой. Внимательный кыргыз сам вызвался смотреть за притороченной к спинам оленей поклажей. Это даёт ему полное право идти сзади, по хорошо набитой лыжами и оленьими ногами дороге. Как кажется самому Мухою, он делает большое дело, внимательно следит за грузом, поторапливает русских и даже показывает дорогу. Однако Загбой видит, что его друг просто старается избежать идти передом, топтать лыжню. И на это у него всегда есть причины: то он вдруг не ко времени подвернул ногу, то у его лыжи порвалась юкса или заболела спина. Охотник понимает, что старый друг просто ленится, но сказать слово в упрек не может, потому что Мухой старше Загбоя на десять лет, ему шестьдесят. А годы надо уважать. Так говорит закон тайги. Да и зачем Загбою что-то говорить, когда у Мухоя есть отличная замена, сын Асылзак, который безропотно выполняет любое слово отца и заменяет его, когда этого требуют обстоятельства?

Русские идут позади всех, налегке, по пробитой лыжне. Только у Николая Ивановича за спиной переброшен штуцер. Но дорогое ружьё давит на плечи начальника экспедиции двумя пудами усталости. А приторочить его к спине оленя у Залихватова не хватает совести — настоящий мужчина должен быть всегда при оружии. Может быть, поэтому с каждым часом его шаги становятся всё короче.

В этот день аргиш двигается ещё тише. Асылзак останавливается через каждые двести метров. При кратковременной остановке олени ложатся и не хотят идти дальше. Русские вообще идут где-то далеко позади. Мухой тяжело стонет: не пора ли ставить чум? Но Загбой непреклонен. Охотник настойчиво идёт вперёд: надо обязательно добраться под перевал, где стоит хорошо знакомая чина, и только там зажигать костёр. А зачем так надо? У следопыта на это две причины. Первая: эвенку хочется дойти до основного стана, где на ночлег останавливаются все охотники этого района. Вторая — более весомая: там он надеется найти следы пропавших людей.

До остановки остаётся немного, вон там, за невысокой гривкой начинается широкий распадок. По нему бежит говорливый, незамерзающий ручей, который берёт своё начало вверху, под Кучумом. Там Загбой ещё не был никогда. Застывший облик грозного Эскери предупреждает: ходить под голец нельзя, там смертельная опасность. И Загбой не ходит, понимает, что зря рубить кедровую чину люди не будут. Он знал, что где-то там погибло много охотников, может быть, в их числе и первый муж Ихтымы, Батыр. Однако любопытный характер не дает покоя. Четыре года назад Загбой поднимался на невысокий голец, что стоял чуть севернее Часки. Он видел Кучум со стороны, но рассмотреть, что там, так и не смог. Перевал, разделяющий Кучум и Часки, был ещё выше и не давал каких-то объяснений.

Единственное, в чем убедился: два гольца разделяет широкое, глубокое плато, на котором, возможно, находится большое озеро. Так бывает почти всюду, потому что древние горы Восточного Саяна поднялись в результате вулканического действия, и многочисленные кратеры заполнены водой.

С самого утра от последней стоянки Загбой более внимательно осматривает местность, стараясь увидеть хоть что-то, что бы могло заинтересовать его опытный глаз. Специально направляет Асылзака по удобным прилавкам, по извилистой долинке замёрзшей реки, вдоль круто спускающегося отрога. Объяснение такому передвижению простое: охотник ищет следы людей, кто когда-то провёл ночь у ручья. А «режущее» движение выбрано потому, что Загбой надеется пересечь ход русских, если они шли в направлении чины или обратно. Он тщательно осматривает подозрительные места, подходит к деревьям, у которых недавно сорвана кора, внимательно анализирует направление сломанных веток. Но всё напрасно: сухие деревья повалены ветром и временем, кора содрана когтями медведя и рогами марала, а заломленные ветки оборвала кухта. Слишком много дней прошло с тех пор, когда в этих краях ходили люди. Снежный, двухметровый покров скрыл все следы. Загбою остаётся только лишь одна надежда: может быть, что-то прояснится на стоянке у чины.

К знаменитому кедру вышли неожиданно. За гривкой караван спустился в распадок, по снежным надувам люди и олени перешли через открытый ключ и за вековым кедрачом оказались на просторной поляне, на краю которой запорошилась зимним покрывалом небольшая охотничья изба. Вокруг зимовья — чистая перенова, следы мелких пушных зверей, да чуть в стороне, у кромки пихтача, прокопытил бродяга сокжой.

Не доходя до жилища, Загбой приостановил караван и, прежде всего, прочитал зимнюю книгу. Под разлапистый кедр натоптана тропа: любопытный аскыр каждый день приходит на помойку. Может быть, интересуется старыми костями зверей или ловит на потаржнине мышей. Туда же тянется одиночный след горностая. Вон там, на перемежье, до последнего снегопада в зимовье была росомаха, зашла в открытые двери, перевернула пустую посуду, побывала на помойке и, не найдя там чего-то существенного, опять ушла в гору, на Кучум.

Никаких следов присутствия человека. Загбой осмотрел всё внимательно, со свойственной ему дотошностью, но, к большому сожалению, признал, что тех людей, кто оставил следы у ручья, здесь не было. Можно только предполагать, что русские спустились с гольца или, наоборот, поднялись на него после ночлега, прошли это место стороной. Но в то же время, к своей радости, он обнаружил метки своего друга Калтана, который заходил сюда, в эту избу во время позднего листопада. Именной знак охотника — стрела, пробившая небольшой треугольник, вертикальный ромб с двумя отростками в верхнем углу, и жёлтый лист берёзы, приколотый острым сучком над входом в избу, рассказали Загбою о том, что золотой осенью, где-то неподалёку, Калтан добыл сохатого, но здесь стоял недолго, проходил мимо, к месту промысла, ночевал только один лишь раз.

Новость была кстати. Проходя в этих местах, кыргыз мог что-то знать или даже встречаться с пропавшей экспедицией. Но где сейчас, в это время, искать Калтана с семьёй? Тропа охотника — что переменчивый ветер: сегодня дует в одну сторону, а завтра в противоположную. Остаётся только надеяться на то, что кыргыз придёт на покруту к Агафону, но только когда, и придёт ли?

С молчаливого согласия Загбоя аргиш остановился на отдых. Теперь уже никого не надо было ждать и подгонять, все знали свои обязанности без лишних слов. Выбрав на дрова сухое дерево, Асылзак уже стучал топором в недалёком кедраче. Мухой освобождал оленьи спины от груза. Загбой подвязывал к ногам вьючных животных чанхай и отпускал их на свободу. Над крышей зимовья заклубился дымок: Николай Иванович затопил каменную печь. Костя нёс от ручья казан с водой. Миша рубил мясо.

Через час таёжная поляна преобразилась. Морозный воздух наполнился ароматом свежезаваренного чая, варёного мяса, испечённых лепёшек. В переплетения промёрзших веток вкрадывался едкий дым двух огней, неподалёку от избушки вырос лохматый чум. Несмотря на большие размеры зимовья, Загбой наотрез отказался жить в деревянной клетке, предпочитая спёртому воздуху обычные условия родного жилища. Его примеру последовали Мухой и Асылзак. Отец с сыном уже перенесли свои спальники и вещи под сохатинные шкуры. Русские поселились на нарах охотничьего зимовья.

Обедали все вместе, у костра, под открытым небом. Ели варёную, а затем обжаренную сохатину, пышные лепёшки, что испёк дежурный по кухне Костя, запивая еду купеческим чаем из далёкой Индии.

После сытной трапезы отвалились, принимая благодатное тепло костра. Какое-то время молчали, переосмысливая пройденный путь. Каждый думал о единственно верном решении: как дальше действовать. В то же время с интересом ждали, что скажут старшие. А старших в настоящий момент было двое. Первый из них — Загбой, проводник и мудрый следопыт. Второй — Николай Иванович Залихватов, начальник поисковой экспедиции. Оба авторитеты в области своего дела. И что теперь делать маленькому каравану, зависело только от них. А от кого именно, предстояло выяснить в эти минуты.

— И что теперь? — не вытерпел Миша.

— Что?! — освободившись от гнетущих мыслей, вздрогнул Залихватов.

— Ну, куда идти-то, что делать?

— Пойдём к гольцу. Экспедиция была там, следы надо искать наверху — он махнул головой в сторону Кучума. — Это единственный путь…

— Хоти, отнако, незя, — потемнел лицом Загбой. — Там, чина, Эскери живи. Люти пропатай. На голец никто не хоти, там — смерть.

— Вот именно. Поэтому я и должен выяснить, почему там пропадают люди. Это не для того, чтобы мне написать отчёт. Двадцать пять человек… Пропали без вести, это не шутка… Это не иголка в стоге сена.

— Но Амака, Эскери, Харги!.. — попытался было возразить Загбой. — Хоти нельзя…

— А ты не ходи, я сам пойду, — сурово посмотрел на эвенка Залихватов. — Здесь недалеко, обойдусь без проводника.

— Эко! Как то, без провотника? — обиделся следопыт. — Хоти на Кучум просил Закбой. Закбой казал тарогу, привёл пот голец. А теперь Закбой не нато?

— Почему не надо? — Николай Иванович мягко положил на плечо охотника руку. — Ты сам не хочешь.

Залихватов хитро посмотрел на своих спутников, едва улыбнулся уголками губ. Он знал, что задел больное место следопыта, отклонил его поход в те места, где он ещё ни разу не был. Для Загбоя это равносильно позору на баляге[7]. Затрагивается честь охотника: и отказаться от похода на голец — всё равно, что отступить перед медведем.

Загбой молча склонил голову, затянулся трубочкой. Погрузившись в собственные мысли, он не обращал внимания на то, как Костя и Миша убрали посуду, как Асылзак уложил вещи на маленький лабазок, как Мухой ушел спать в чум, а русские, заблаговременно с вечера укладывая небольшие котомки, собирались в дорогу. Загбой горел страстным желанием побывать на гольце и сейчас думал о том, как сделать, чтобы сходить на Кучум и не прогневить духов. В своих намерениях он спрашивал огонь, кидал в костёр небольшие кусочки жира, смотрел, как вспыхивает пламя, и о чём-то беззвучно спрашивал, одними губами произносил только одному ему известные молитвы. И решение пришло. Может, не так быстро, как он этого хотел, но оно было, как всегда, мудрым. Как это показалось Загбою, разрешающий ответ, как всегда, дал его друг огонь. В благодарность за это следопыт бросил в костёр большой кусок медвежьего сала, с улыбкой проследил, как костёр пожирает лакомую добычу, и только после этого посмотрел на Залихватова:

— Утром, отнако, путем хоти на голец, — только и сказал, вскочил на ноги и скрылся под пологом своего чума.

Николай Иванович даже не успел что-то сказать в ответ, так был поражён его решением. Впрочем, другого он и не ожидал, потому что верил, что охотник всё равно найдёт повод сходить в незнакомые места. Единственной загадкой на этот вечер для него оставалось, что за повод придумал мудрый следопыт.

Привычный не торопить судьбу и время, Залихватов сухо улыбнулся своим подчинённым, во всём полагаясь на доброе утро завтрашнего дня.

Голубой рассвет встретил их в дороге. К этому времени, петляя по оленьим следам, они прошли около километра, при этом потратив десять минут возле чины, у которой Загбой выпрашивал благодарения у всемогущих духов. Залихватов и Асылзак издали молча следили, как знаменитый следопыт, отдавая дань почести вырубленному в сломленном кедре идолу, что-то негромко говорит, задабривая себе дорогу, мажет искривлённые в дикой усмешке губы Эскери жиром, осторожно укладывает в прогоревшее дупло шкурку соболя и повязывает сухой сучок красной ленточкой. По тому, как быстро Загбой махнул спутникам рукой, Николай Иванович понял, что Эскери разрешил людям подняться на перевал, но только на один день, до вечера.

Несколько позже, когда чина скрылась за их спинами, Николай Иванович не вытерпел, поинтересовался, что такое мог сказать Загбой своему святому. Следопыт посмотрел назад — далеко ли до лика, не слышит ли он его слова — и объяснил:

— Просил у Эскери хоти на голец. — В глазах Загбоя сверкнула искорка хитрости. — Каварил, что олени пошли на вытува, лавикту кушай. Каварил, что сами хоти не могут, нато гнать назат. За это тавал повелителю гор сополя, кормил кусным широм, тарил красную ленточку. Эскери остался товолен, разрешил хоти на гору, только на отин тень. Сказал, что ночью бутет метель, нато торопись.

Залихватов недоверчиво смотрит то на Загбоя, то на Асылзака. Молодой кыргыз поглядывает в лицо своего учителя испуганно, верит всем его словам. Он тоже дитя тайги, и его душа полна страха перед необъяснимыми явлениями природы. Ну а Загбой искренне верит в своих духов, как будто они ежедневно играют с ним в карты или ходят на охоту. Он-то прекрасно знает, что окружающий мир создал Амака, и жизнь эвенков зависит от доброго отношения и почитания многочисленных духов.

— Я просил Амаку нас защищать. Пог путет помогай нам, но только так, если мы путем его слушай, — дополнил Загбой.

— И как это, его слушать? — удивился Залихватов. — У него что, есть голос?

— Эко! Сколько лет шиви и не знаешь, как кавари с тухами. Когта нато, — следопыт ткнул себя пальцем в висок, — они скажут, кута хоти и что делай.

С этими словами Загбой пошёл вперёд по оленьим набродам, которые и правда ещё с вечера пошли на перевал в поисках ягеля. Во время передвижения животные круто петляли из стороны в сторону, объедая с деревьев горькую бороду, разбивая стога запасливых шадаков (пищуха, сеноставка). Это доставляло людям большие неудобства. Залихватов остановился, окликнут следопыта:

— Загбой! Что петляешь, как лиса? Только время зря теряем. Веди прямо, вдоль ручья.

Охотник нахмурился, грозно посмотрел на него, приложил к губам палец, а потом показал вокруг:

— Тихо, люча. Эскери слышит, всё витит. Не нато кавари духу, что мы итём к нему так. Нато кавари, итём за оленем.

Залихватов нервно покрутил головой, с досадой сплюнул в снег: ну что поделать с этим эвенком и его предрассудками! Потоптался на месте, круто развернулся и пошёл прямо в гору:

— Ходите, как вам надо, а я пойду так, как короче…

Загбой замахал руками:

— Куда, бое? Не хоти отин, хуто путет!

Но русского не остановить. Чуть приостановился, небрежно бросил:

— Там, наверху встретимся, подожду вас на краю плато.

И пошёл уверенно, ходко. Только снег подрагивает от прочных лыж, да шумное дыхание сотрясает морозный воздух.

Загбой с досадой посмотрел ему вслед, покачал головой:

— Эко, люча. Пашто такой пустой? — Приложил руку к голове. — Как старый пень перёзы, кора стоит, а внутри труха.

Однако Николай Иванович уже его не слышал. Загбой и Асылзак посмотрели ему вслед и зашагали по следам своих оленей.

Чем выше в гору, тем она круче. Ядрёный кедрач сменился высокоствольным пихтачом. Тёмные стволы — как грозные часовые на подступах к гольцу, такие же суровые, холодные и могучие. Облепили склон глухой стеной, проходить плохо, а катиться вниз еще хуже, того и гляди, разобьёшься на лыжах. Сторона перевала северная, заветренная. В зимний день солнца не видно. В таких пустых, промозглых местах не держатся ни мышь, ни шадак, ни белка. Не слышно звонких трелей таежных пичуг без рябины не может жить дрозд, без ельника синица, без кедрача кедровка, всем хочется видеть солнышко. Вот и стоит на северном склоне мёртвый участок тайги: ни следка, ни голоса, как будто мать-природа наложила мёртвую печать на голец. Даже олени, случайно попавшие на этот участок, торопятся быстрее пройти мимо, идут ровно, прямо в гору, стараясь как можно быстрее добраться до открытых мест альпийских лугов.

Загбой в напряжении: скоро, очень скоро он увидит открытое место, где ещё никогда не был. При передвижении не пропускает ни единого следа, что мог бы заинтересовать его пытливый ум. Опавшие хвоинки, сломанные веточки, сбитая кора, редкие следки. Загбой видит всё, ничто не уходит от его острого глаза. И чем выше он поднимается в гору, тем больше и чаще его захватывает удивление. Он замечает, что вопреки правилам глубокий снежный покров покрывает всё больше собольих следков. Если там, внизу, в долине встречались только редкие стёжки хищников, то здесь, ближе к гольцу, их становилось всё больше и больше. Загбой знал, что в данное время года большая часть зверьков спускается с белков вниз, где меньше снега, легче найти добычу, и, наоборот, весной поднимается в горы. Если бы кто-то сказал ему об этом, он бы вряд ли поверил. Но не верить своим глазам невозможно.

Вначале это были парные, единичные стёжки, идущие снизу вверх, на голец. Потом стали попадаться небольшие тропки. За ними — переплетения чёток во всевозможных направлениях Кто-то из зверьков гонялся за другим, выгоняя чужака со своей территории. Второй строго ограничивал свой путь в гору. Третий просто прогуливался, разогревая затекшие мышцы во время отдыха. Следы были старые, недельной давности, и совсем свежие, вечерние, ночные и утренние. Загбой понимал, что за хорошую, бесснежную погоду такое количество следов могли оставить три-четыре аскыра. Но охотники поднимались в перевал уже больше двух часов, а следов становилось всё больше и больше.

Пружинистый Чабой пытался тропить парные чётки, ползал по глубокому снегу от дерева к дереву, досадно поскуливал, однако сделать невозможное не мог. Не время эвенкийской лайке гонять полосатого хищника. А вот и следы росомахи. Маленький медвежонок тоже потянул в гору, как будто там для него были припасены лакомые кусочки. Возможно, так и было, потому что росомаха всегда возвращается к старым костям когда-то добытого ею зверя.

И вот наконец-то выход на плато. Первые признаки — просвет между деревьями, крутая гора становится пологой, а в однообразный пихтач врезаются кряжистые, низкорослые и лохматые подгольцовые кедры.

Сам Кучум возник резко, неожиданно, как грозный хозяин своей вотчины, строго задающий законный вопрос: «Зачем пожаловали?» Он проявился хаосом скалистых нагромождений, снежных надувов, серых пятен выдуваемого ягельника и приземистых, ползучих кедров. Вот он, рядом, во всём величии, могуществе и красоте. До него какой-то километр или чуть больше. Впрочем, расстояние в горах сокращается в несколько раз. То, что кажется близким — чтобы дотянуться, стоит только протянуть руку — потом всегда убегает вдаль. Лицевая сторона гольца, перед которой стоят Загбой и Асылзак, ограничивается вертикальным, недоступным каньоном, задутым снегом. Его высота шокирует: от подножия до двуглавой вершины около двухсот метров или даже более. Поражает протяжённость в длину. От этого весь Кучум кажется грандиозным. Чтобы увидеть пики, приходится придерживать шапку на голове, иначе она упадёт. Где-то сзади должен быть ещё один пик. Загбой знает это, потому что видел Кучум со стороны. Но его заслоняет высота.

Слева от охотников покоится более низкий Часки. Он также занесён снегом. Со стороны Кучума на плато обрывается пологий каньон. Задняя сторона гольца пологая. Вершина Часки округлая, плоская, как голова медведя, и обращена в сторону своего могучего собрата. Возможно, миллионы лет назад, во времена поднятия земной коры, Кучум и Часки были единым целым, одной огромной горой. Но позже, во время разломов и вулканических извержений, невидимая, могущественная рука разделила, раздвинула каменную плоть, проложив между ними глубокий, длинный каньон. Ещё позже неукротимое время, огонь, вода сгладили каменные складки. Ветры нанесли плодородную почву и превратили разлом в благодатную альпийскую долину.

Вот и сейчас перед глазами Загбоя и Асылзака предстало ровное, с небольшими увалами к центру поле, низкорослые кедровые колки, чередующиеся с альпийскими лугами. Конечно, в более благоприятное для жизни время, весной, летом и даже ранней осенью, пейзаж выглядит более интересно. Но в это суровое время — глубокий снег, чёрные камни, серый ягельник в сочетании с промозглым холодом и постоянными, пронизывающими ветрами — все выглядит более чем уныло, даже угнетающе.

Тут редко увидишь переходный след соболя. Здесь не стоит марал или сохатый. Разреженную тайгу облетает глухарь. И только лишь круторогий бродяга сокжой да стайки белоснежных куропаток в ясные, солнечные дни под бодрящими лучами будоражат тишину своим недолгим присутствием. И с этим вполне мог бы согласиться Загбой, если бы не картина, представшая перед его глазами.

Всюду, куда бы ни падал взгляд охотника, он видел следы: бесчисленные чётки соболей, маленькие крапинки ласок, горностаев, колонков, отточенные цепочки лисьих пятаков, мохнатые цепочки росомахи и даже вытянутые рюшки волчьей стаи. Всё переплелось в единый, общий клубок горного царства. А почему и для чего на этом плато собрались все хищники тайги, Загбой не мог дать ясного ответа. Чтобы ответить на вопросы, следопыт пошёл вперёд, туда, где в глубокой чаше, под зимним покрывалом раскинулось большое белоснежное поле. Он не сомневался, что это горное озеро, образовавшееся давно на месте когда-то действующего вулкана. Таких под гольцами десятки, сотни, и в этом нет ничего удивительного. Так говорят русские.

Кажется Загбою, что здесь до сего дня живут герои легенды Мухоя: вот он, Кучум. Напротив него склонилась Часки. А между ними, под глубоким, снежным покровом и льдом притаился скованный юноша Хатовей. Всё вокруг молчит, словно угрожает. И как не поверить в легенды предков?

В голове эвенка проскользнула страшная мысль, которую он тут же прогнал прочь. Однако чем ближе они подходили к мёртвому озеру, тем настойчивее она стучалась в голову: «Вспомни, Загбой, как было. Это так, и от этого никуда не деться…» Следопыт поднял голову, посмотрел в небо: «Всё правильно. Так и есть…» Прямо над ними, широко раскинув чёрные лакированные крылья, выдерживая потоки восходящего воздуха, завис огромный ворон. Как тяжкий крест, как печальный часовой судьбы, смотрел на людей сверху вниз. Вот ворон плавно дрогнул крыльями, отклонился в сторону, сделал круг, завис над головами охотников вновь. Загбой остановился. За ним встал Асылзак, увидел вещую птицу, сорвал из-за плеча винтовку.

— Ча! Не стреляй, — упредил следопыт и уже тише добавил: — Это слуги Эскери.

Побелело лицо молодого охотника, тонкие губы посинели, глаза округлились, как у тайменя. Закрутил головой в поисках опасности. Однако крепится, старается казаться смелым.

Рядом насторожился Чабой, закрутил носом, зашевелил норками, напрягся пружиной капкана, осторожно подался вперёд. По поведению кобеля видно, что почуял зверя, но не соболя, а какого-то более крупного хищника. Стараясь не подшуметь добычу, кобель заюлил скользким налимом между кустов. По плотному, надувному снегу пошёл хорошо, утопая по лодыжку.

«Может, и прихватит зверя скрадом, если „сторож“ не выдаст», — подумал Загбой и искоса посмотрел на небо.

Но ворон выдал. Одиночно, редко заклекотал неповторимым, неприятным голосом, как будто по мёрзлой пихте ударили обухом топора. Предупреждающий крик разнёсся далеко по округе раскатился над озером, отразился на отвесных скалах Кучума, вернулся назад. И тотчас впереди, у края озера, из-за большой кедровой колки стали подниматься чёрные блестящие птицы. Спокойно, не спеша, без крика, медленно, вальяжно, как и подобает настоящим хозяевам диких гор. Они не орали заполошным голосом, как это делают простые деревенские вороны при появлении человека. Они просто нехотя уступали место более разумному существу, который вторгся в их владения. Десять, двадцать, тридцать или все сто птиц, слетевшихся на небывалый пир со всей близкой и далёкой округи. Сделав круг почёта, вороны почтительно расселись на некотором расстоянии на вершинах кедров и так же, без лишней суеты, крика, стали с интересом наблюдать, кто бы это мог нарушить их покой в такой неподходящий час.

Но люди не обращали на них никакого внимания. Не поворачивая головы, Загбой упрямо шёл вперёд. Может быть, только Асылзак, с его легковосприимчивой душой, вспоминая слова следопыта, со страхом косился на верных слуг хозяина гор.

И случилось то, чего ожидал увидеть эвенк. Когда они наконец-то вышли из-за кедровой колки, перед ними предстало грязное поле трапезы диких животных: многочисленные дыры под снег, растерзанные внутренности, остатки плоти и кости, валявшиеся повсюду. Всё место обильно загажено птичьим и звериным помётом. Это наводило на мысль, что пир длится не один день.

Много лет назад, в далёком прошлом, на берегах Харюзовой речки Загбой видел своё погибшее племя, когда голодное, одичавшее собачье стадо доедало трупы своих мёртвых хозяев. Берег реки был усыпан человеческими костями, а над тайгой витал смрад от разложившейся плоти. Так же, как и сейчас, в ожидании своей минуты над погибшим стойбищем у холодных чумов на лиственницах сидели квёлые вороны.

Но сейчас картина пира была сокрыта под двухметровым слоем снега. Здесь не было клиновидных чумов, разбросанных вещей, брошенных в беспорядке нарт, лодок, посуды, орудий труда, охоты и прочей хозяйственной утвари.

Для Загбоя представшая картина не казалась шокирующей, как Асылзаку. Он молча посмотрел вокруг, неторопливо до стал трубочку, забил её табаком, закурил и присел на корточки. А юноша был охвачен мелкой дрожью. Ему чудилось, что он видит логово самого Эскери. Ещё мгновения — и к ним на поляну выскочит какой-нибудь ужасный зверь и так же, как и этих животных, растерзает его и Загбоя. Асылзак видел потаржнину, понимал, что здесь произошло что-то страшное, но не представлял себе, что здесь кроме животных могут быть трупы людей.

А Загбой уже знал. Он видел, что именно здесь, на берегу этого озера, погибла потерянная экспедиция. Он не сомневался в этом ни на кроху соли. Вопрос был в другом: как и почему погибли люди? Может, их постигла та же участь, что его племя? Какая-то страшная чума, оспа или горная болезнь захватили экспедицию в этих горах. Или страшный голод, холод, свирепый ураган внезапно ночью обрушились на спящих и в один миг лишили жизни всех, кто находился на этом месте. А может, у охотника похолодела душа, он вспомнил старую кыргызскую легенду — здесь, в этом озере и правда живёт дракон, охраняет золото Кучума и убивает всё живое, кто только придёт сюда? Ведь живёт же в озёрах Туманихи Большая рыба! Многие её видели, но никто не может дать ей определяющего названия, так как она не похожа ни на одно водное существо. И здесь… Живёт дракон, по ночам выходит из воды и убивает всех, кто осмелится нарушить его покой…

От этого у Загбоя едва не остановилось сердце. А вдруг дракон сейчас выйдет из-подо льда и убьёт их? И вот уже в отважном сердце поселился страх. Страхи, как знойные вороны, закружились в голове. И рад бы не верить, но как дать объяснение произошедшему?

Может, был бы один, развернулся, убежал подальше. Но чувство стыда перед юношей останавливает охотника. Нет, он не может бежать. Надо узнать, почему погибли люди. Ещё есть время — Загбой посмотрел на голец, у Кучума закумарилась каменная вершинка, будет метель, завтра уже сюда не подняться.

Он выбил трубочку, бережно положил её во внутренний карман и поднялся на ноги. Ещё раз осмотревшись, подошёл к одной из выкопанных в снегу нор и пальмой стал расширять проход к земле, Асылзак понял его намерение, не говоря ни слова, встал рядом, стал ему помогать. В быстром темпе они проработали около двадцати минут. Загбой откалывал снег, а юноша таяком выбрасывал наверх смёрзшиеся куски зимнего покрывала.

Довольно скоро они добились желаемого результата. Наконец-то металлическое жало пальмы ткнулось в податливую мякоть. Ещё несколько усилий — и оголился бурый лохматый бок животного.

— Сохатый? — осторожно спросил Асылзак.

Загбой отрицательно покачал головой, очистил рукой снег с задней ноги и показал на копыто:

— Лошадь.

— Кони?! — удивлению юноши не было предела. — Откуда здесь, в гольцах, кони?

Загбой шумно выдохнул воздух, ещё раз с силой ударил пальмой по боку погибшего животного. Облезлый бок отозвался бубном шамана, внутренности лошади были полностью выедены хищниками и мышами.

— Здесь не только кони. Тут есё лючи… — тихо добавил он и вылез наверх.

Где-то в стороне послышался загадочный шум. Охотники вскинули ружья, приготовились стрелять. Из соседней дыры показалась засаленная морда Чабоя. Кобель уже успел попробовать мяса и теперь тоже пытался выяснить источник переполоха.

Первыми обнаружили себя слуги Эскери — вороны. Недовольные появлением конкурентов, они резко, отрывисто заклокотали и, сложив свои могучие, сильные крылья, пикировали с высоты к самой земле. А в перелесках слышались истошные вопли кедровок, треск ронжи, какое-то хрюканье, кошачий визг, вопли с подвыванием и угрожающий рык. Всё эти звуки приближалось к потаржнине со стороны Часки с некоторой скоростью. Но так как движение еще оставалось невидимым, это дало охотникам время для того, чтобы спрятаться за стволами приземистых кедров. Асылзак бросился влево и теперь, переводя дух, старался успокоить нервную дрожь в руках. Юноша думал, что к ним приближается не кто иной, как сам хозяин гор Харги или Эскери.

Загбой думал иначе. Опытный следопыт успел привязать Чабоя на поводок, крадучись спрятался с кобелём за стлаником и теперь, сняв с головы шапку, старался различить гвалт приближающихся голосов. Через какое-то время он довольно покачал головой, указал рукой в сторону шума и показал Асылзаку на ружьё: «Взводи курок!»

Юноша покорно вскинул свою малокалиберную винтовку на сучок, проверил пистон и осторожно, без щелчка взвёл ударник. Загбой сильно придавил Чабоя к земле — лежать! Тот послушно затих. А эвенк, закинув за спину засаленные косы, уже направлял шестигранный ствол своего карабина на кедровую колку.

Ещё минута — и на поляну в окружении охристых мячиков выкатился лохматый ком. Вокруг неподалёку замелькали жёлтые, бурые, пёстрые снежинки, плавной лентой поплыли листья рябины, рябые сучки ольхи. Откуда-то из-за вершин кедров со страшной скоростью выныривали и тут же взмывали к небесам вороны.

Загбой пригляделся, рассмотрел в общей куче знакомые лица, скупо улыбнулся себе в бородёнку. Разобрал, что прямо к ним катится росомаха. С двух сторон её атакуют два аскыра. Их запугивают черные вороны. Ну а уж остальная лесная братия — синички, поползни, ронжи, кедровки — просто сопровождают неугомонным эскортом своих врагов. Во всём этом хаосе есть и закономерность. Увидев росомаху, соболя посчитали ее за главного конкурента на потаржнину, которую, без всякого сомнения, они считали своей собственностью. Они начали её атаковать, пугать, гнать прочь. С резкими выпадами, склочным урчанием и всевозможными поскоками коты бросались на маленького медвежонка. Эти нападки очень походили на азартную охоту на медведя с собаками. Однако их агрессивные действия не имели успеха. Росомаха продолжала бежать вперёд, к пище, которой она кормилась уже много дней. Вполне возможно, что такие сцены происходили ежедневно.

Росомаха вяло семенила по поляне, не обращая внимания на соболей. Но так казалось на первый взгляд. Строгий взгляд зверя внимательно следил за движением проворных аскыров. Она только и ждала, чтобы улучить момент и схватить ненавистных соболишек острыми клыками. Но последние тоже знали о ее намерении и действовали предусмотрительно. Нападая на нее, они придерживались безопасного расстояния, чакали челюстями в нескольких дюймах от лохматой шкуры. Это доставляло ей ряд неудобств, что заставляло нервничать и злиться. При возможности она разорвала бы соболей в одно мгновение. Но аскыры были проворнее, и это решало исход поединка.

В этой суматохе в свою силу вступил один из законов тайги: побеждает самый сильный и ловкий, а слабый и неповоротливый погибает. В один из многочисленных моментов, когда очередной ворон бросился над спинами хищников, навстречу ему выстрелила шоколадная молния.

Может быть, один из воронов был слишком молод и неопытен. Или поток ветра вынудил изменить траекторию полёта. Но только в крохи секунды рассчитав прыжок, соболь прыгнул навстречу пикирующему слуге Эскери. И неважно, кто он, слуга, паж, шах, царь, король или просто обыкновенная птичка. Перед смертью все равны. И ворон тоже.

Острые клыки сомкнулись на шее птицы. Ворон, не ожидая резкого выпада, под тяжестью пружинистого тела, потеряв ориентацию полёта, в предсмертной агонии глухо завалился на плотный снег. Чёрная сажа из выбитых перьев наполнила пространство вокруг кувыркающегося клубка. Ворон ещё бил могучими крыльями, пытался вырваться из когтей беспощадного хищника, но где там! Разве можно освободиться из стального капкана, если его дуги сомкнулись на твоей груди?

Пернатые сородичи опешили. Росомаха растерялась. Однако более быстрый, второй аскыр уже метнулся на помощь собрату. Он схватил трепыхающегося ворона с другой стороны и, стараясь отобрать добычу, потянул на себя. Теперь уже соболя стали не союзниками, а, как всегда бывает в зимний период, обычными врагами. Каждый из них пытался предъявить свое право на владение свежим мясом. Оба грозно заурчали, не разжимая зубов, заметались с вороном по поляне. Исход перепалки окончился ничьей. Росомаха подскочила к дерущимся и просто отобрала добычу. Не ожидая подобного нахальства, соболя бросились на нее. Но та живо подскочила к дыре в снегу и тут же исчезла под спасительным покровом. Аскыры метнулись за ней, но выскочили обратно. Едва не схватив одного из них за штаны, из дыры чакнули челюсти росомахи.

Что тут началось! Взбешённые безвозвратной потерей добычи, соболя бросились друг на друга в драку. Вороны, вымещая скорбь по погибшему собрату, заметались над соболями. Напоминая азартных болельщиков боксёрского ринга, вразнобой, азартно заголосили мелкие пичуги.

Наконец-то дождавшись момента, на арену настоящих действий выступил Загбой. Вернее, не он, а нетерпеливый Чабой, который только и ждал мгновения, когда хозяин даст положенную команду. И время пришло.

— Мод! — сухо, резко шепнул на ухо кобелю следопыт и выпустил поводок.

Как взметнувшийся очеп, как упавший давок кулёмы, как лязгнувшая пружина капкана, взорвался Чабой и в два прыжка, набрав максимальную скорость, с яростным, азартным лаем бросился в самую кучу драки. Такого оборота дела не ожидал никто из зверей и птиц. Феерической радугой брызнули по кустам птички. Тяжёлыми комьями грязи заметались по сторонам вороны. Несколько замешкавшись и проиграв при этом необходимое для бегства расстояние, к близстоящему кедру бросились соболя. Несколько проворных прыжков, и оба кота уже делили между собой мохнатую макушку низкорослого дерева. От страха вытягивая шеи, они с ужасом смотрели вниз, на грозное чудовище, которое изливало на них свою злобу яростным лаем.

— Беги к кедру, добывай аскыров! — крикнул Загбой Асылзаку, а сам наперевес с ружьём осторожно пошёл к той дыре, куда спряталась росомаха.

За несколько метров от лаза Загбой остановился, затих и стал ждать, когда хищник выглянет наружу. По расчётам охотника, она должна обязательно проявить любопытство, проверить, что происходит наверху. Оставалось только не пропустить момент, когда наступит это мгновение, и надеяться на то, чтобы Асылзак не промахнулся из своей винтовки.

А юноша уже готовился к стрельбе. Теперь его руки не дрожали от страха, как было несколько минут назад, когда ждал появления злого духа. К нему вернулся обычный инстинкт вечного охотника, который видел свою добычу. Острый взгляд, твёрдость рук, уверенные движения, меткий выстрел. Один из аскыров, тот, что сидел чуть пониже другого, обмякшим комом повалился вниз. Чабой напрягся, подскочил вверх, поймал на лету драгоценную добычу зубами, хватко потрепал тушку, убедился, что соболь мёртв. Не отрывая взгляда от второго аскыра, Асылзак торопливо забивал шомполом пулю в ствол винтовки.

Второй соболь занервничал, понял, что его собрат по несчастью лишился жизни. Он гневно заурчал, закрутил головой, выискивая пути отступления, стал спускаться по стволу кедра ниже. Достигнув густого переплетения веток дерева, притих, затаился. Молодой охотник вовремя заметил плотное место, оббежал дерево вокруг и с другой стороны высмотрел спрятавшегося соболя. Ещё один уверенный выстрел, щелчок малопульки, — и Чабой поймал зубами второго аскыра.

Небывалый успех — за короткий промежуток времени добыть сразу двух соболей! Асылзак доволен, негромко смеётся, вскидывая руками шоколадные шкурки. Но Загбой по-своему холоден. Он осторожно приложил руку к губам, а затем показал на дыру: «Тихо, охота ещё не кончилась. Там, под снегом, росомаха…»

Юноша притих, прибрал соболей в котомку, поймал на поводок Чабоя, присел вместе с ним у выдранного выскоря. Наконец-то на потаржнине воцарилась тишина. Разлетелись по подбелочью мелкие пичуги. На почтительном расстоянии молча сидят нахохлившиеся вороны, ждут, когда люди покинут место трапезы. Асылзак держит кобеля, не дает ему воли. Загбой сторожко посматривает в дыру. Знает, что сейчас на поверхность вылезет росомаха. Иначе и быть не может. И вылезла. Только не в том месте, где её караулили.

Предусмотрительный хищник, пируя на потаржнине не первый день, глубоко в снегу вырыл себе множество нор, соединяющих между собой выходы наверх. Обладая глубоким чутьём, росомаха сквозь толщу снега улавливала запах добычи, лежавшей где-то рядом. Желая завладеть всей пищей, она вы копала себе проход глубоко внизу. Со временем место трагедии переплелось паутиной подснежных сообщений, очень похожих на муравейник. И этого Загбой не учёл. А она, хитрая бестия, напрягая своё чутьё, вылезла на поверхность не в той дыре, где её поджидала пуля, а за спиной охотника.

Загбой услышал зверя в последний момент, своим острым, отточенным слухом. Уловил тонкий шорох, представил себе, как осторожный хищник скребёт острыми когтями промёрзший снег. Но только не мог понять, где это происходит. И только лишь когда крадущиеся движения стихли, он понял, что росомаха смотрит на него сзади. Это подтвердили округлившиеся глаза Асылзака, который, не мигая, смотрел ему за спину. Об этом говорил стеснённый Чабой, пытавшийся вырваться из цепких объятий юноши на свободу. Всё это Загбой увидел краем глаза, когда, не делая резких движений, поворачивался на сто восемьдесят градусов. Ступни ног, чувствуя каждый сантиметр поверхности снега, бесшумно поворачивали напрягшееся тело. Крепкие руки сдержанно, без рывков поднимали ружьё. Острый глаз выискивал добычу.

Росомаху он увидел в самый последний момент, когда полностью развернулся на ногах. Похожая на медвежонка, она с интересом смотрела на человека, пытаясь понять, кто это и насколько опасен. Резкий дневной свет после подснежных сумерек, необычная, сгорбленная поза охотника, скрытое лицо привели ее к непростительной ошибке. Она задержалась на поверхности дольше обычного, что решило исход поединка в пользу человека.

Грозным зверем гавкнул карабин. Сизое пламя прожгло воздух. Быстрая пуля с тонким свистом ткнулась в живое тело. Голова росомахи тут же исчезла, провалилась обратно в дыру. Глубокое эхо выстрела покатилось через озеро, глухо тукнуло о неприступные скалы Кучума и возвратилось обратно.

От кедровой колки уже бежал Асылзак: попал ли в зверя? Загбой довольно рассматривал густо окрашенный алой кровью снег: «Ладно пуля прошла, через голову. Звереныш умер мгновенно. Теперь остаётся только достать его из дыры наверх. Надо опять копать снег до земли…»

Только подумал, как вдруг в стороне гольца что-то треснуло, как будто лопнул трёхметровый лёд на реке. Затем взорвался невидимый вулкан, а за ним с воем застонал ветер.

Вскинули головы охотники, присели от страха. От выстрела с вершины Кучума оторвался огромный надувной карниз. Плотная масса снега, сравнимая с затором воды и льда на реке, обрушилась сплошным валом и полетела в овальный цирк.

Под ногами охотников задрожала земля. Воздух закачался, наполнился свистом, шумом, воем, как будто к месту трапезы, обгоняя друг друга, по земле и по воздуху спешили тысячи, миллионы хищных зверей и птиц. Однородная снежная масса, сметая всё на своём пути, полетела вниз. Под напором и давлением лавины тоненькими щепочками затрещали вековые деревья. Ударами гальки о песчаный берег лопались гранитные камни. Снежное облако мутной пеленой закрыло половину величавого гольца.

Подавленные, шокированные и восхищённые увиденным Загбой и Асылзак молча стояли на месте, не в силах сделать хоть какое-то движение. В какой-то момент, когда могущество лавины достигло своего апогея, юноша бросился бежать. Он уже сделал несколько больших шагов назад, однако осуждающий взгляд эвенка остановил его, который что-то прокричал, но его слова утонули в грохоте стихии.

А лавина всё ближе. Вот она уже достигла подножия Кучума. Огромный язык «всемогущего хана», слизывая всё и вся на своём пути, потянулся к берегу озера. Но угол разлома, пологие подступы цирка и многочисленные каменные гривки быстро укротили необузданный пыл Кучума. Ещё несколько сот метров — и плывущая масса замедлила своё движение. Вьющийся язык осел, потерял свою мощь, силу и, в конце концов устав бороться с плотной массой лежащего снега, остановился неподалёку от противоположного берега озера. Снежная пыль, подхваченная сбитым потоком воздуха искристым облаком, покатилась дальше, дотекла до берега, преодолела двухсотметровую ширину озера и уже на последнем издыхании легко обдала холодной пылью лица людей.

Всё кончилось. Стихла под ногами дрожь земли. Ужасающий грохот растворился где-то далеко за синими горами. Серебристым инеем осел на покрывало зимы искристый вихрь. О только что бесновавшейся стихии теперь напоминало широкое, длинное поле разрушений и хаоса, говорило людям о том, что силы при роды безграничны и неповторимы.

После продолжительного молчания Загбой медленно покачал головой и проговорил загробным голосом:

— Отнако Кучум ругается на нас…

Асылзак изменился в лице, ему стало страшно. Зачем они пришли сюда, к злым духам? Юноша готов бежать отсюда, не разбирая дороги. Но следопыт не потерял чувство самообладания. Он знает, что прежде чем уйти с гольца, ему надо сделать несколько важных дел. Он поднимает руки вперёд и, обращаясь к горе, просит:

— Эко! Великий хан Кучум! Это каварю я, Закбой. Пашто на нас сертишься? Мы не хотим принести тебе зло, в твоих покоях мы ищем своих оленей…

Охотник повёл рукой в сторону, показывая на Часки, куда пошли олени. Асылзак сжался в комок: «Ничего себе, олени! Добыли двух соболей, росомаху под самым носом злого духа, а он говорит о каких-то оленях… Наверное, сейчас Кучум пошлёт на нас суровую кару. Не пора ли бежать?» Молодого охотника останавливало от такого позорного поступка лишь спокойствие учителя, его ровный голос да невозмутимое лицо. А эвенк продолжал:

— Когта мы хоти сюта, я просил у Эскери разрешения. Затабривая духов, я положил в тупло чины шкурку сополя. Пашто великий тух гор посылай нам зло?

Замолчал Загбой, прислушиваясь, что ответит хан Кучум. Но молчит голец, спокойствие и тишина витают над его вершинами. Лишь лёгкая муть застыла над пиками, да над сошедшей лавиной искрятся, переливаясь на солнце, радужные переливы инея. Повернулся охотник назад. Молчат и вороны на макушках кедров. Они не испугались снежной лавины, а остались сидеть на своих местах, наблюдая за людьми. И в этом было что-то зловещее. У Асылзака подкашиваются ноги, но следопыт спокоен.

— Проворный аскыр лови твоего слугу. Храбрый Асылзак отомстил хищному зверю, упил сополя. Закбой стреляй росомаху. Пашто ты посылаешь на нас свои проклятия? — закончил охотник и, раскинув руками, как бы случайно уронил в дыру, где была мёртвая росомаха, свою рукавицу.

Асылзак похолодел, присел на ногах: вот ещё одна неудача, Загбой потерял рукавицу. Юноше и невдомёк, что меховую вещь следопыт бросил специально. Он всё ещё ждёт какой-то невидимой кары, которая упадёт с небес ему на голову. А Загбой вскинул руки к небу, закачал головой, наигранно запричитал:

— Ой, бое! Эко! Что я нателал? Уронил в тыру свою любимую рукавицу! Как мне теперь без неё шиви? Замёрзнут руки, — зябко подергивая плечами, он потёр ладонями, — а без рук охотнику в тайга никак незя. — И уже вполне серьёзно, обращаясь к гольцу: — Великий хан Кучум! Разреши мне тостать мою рукавицу!..

Молчит Кучум. Где-то в стороне спокойно нахохлились вороны. Подобный знак — что согласие Великого Духа на просьбу охотника. Засуетился Загбой, вытащил пальму, стал рубить снег, а сам спокойно лопочет себе под нос:

— Мы пыстро, мы чичас. Только тостанем рукавицу и уйтём, — а сам украдкой шепчет Асылзаку: — Что стоишь, как гнилой пень? Давай, копай. Нато росомаху тоставать…

Понял юноша хитрость учителя, схватил пальму. Рубят плотный снег топорами, выкидывают его взад себя, только комья мелькают. Асылзак сбоку от Загбоя, хочет его заменить, но тот не пускает вперёд, оставляя самую тяжёлую работу для своих рук.

А вот и росомаха. Завалилась мохнатым мешком на дно норы, бесполезно оскалилась, глаза остекленели, а у самого уха рваная рана. Меткая пуля следопыта принесла зверю мгновенную смерть. Потянулся эвенк рукой, схватил за палевую шубу лёгкую добычу, подал в руки Асылзака, шепчет негромко:

— Клади в котомку, завязывай здесь, наверх не показывай.

Понял юноша, согласно кивнул, достал сверху кожаный мешок. Осторожно оглянулся по сторонам — нет ли поблизости злых духов — и быстро спрятал росомаху к соболям. Когда завязал котомку, вопросительно взглянул: ну что теперь, пошли назад? Но тот даже не посмотрел в его сторону, продолжает рубить снег и выкидывать его на Асылзака. Юноша удивился, зачем Загбой копает яму дальше? Росомаха в мешке, что, может, там, внизу ещё какая-то добыча притаилась? Ах да, надо же достать рукавицу. А Загбой молчит, упорно работает, добираясь всё глубже к земле. Парню ничего не остаётся делать, как помогать.

Вот наконец-то следопыт остановился, что-то прочистил рукой и застыл камнем. Асылзак в нетерпении:

— Што там?

Подался вперёд, посмотрел из-за спины Загбоя вниз. В темноте не сразу смог разобрать. Какие-то чёрные или бордовые куски. Может, камни… или опять лошадь мёртвая. Присмотрелся внимательно и… замер от ужаса. Под ногами Загбоя лежат два изъеденных человеческих трупа.

Агафон

Дружно звякнуло тонкое железо. Агафон выставил на прилавок в ряд шесть кружек, с хитрой улыбкой выхватил из ящика гранёную четверть крепкой водки, содрал ножом сургуч, ловко ударил ладонью по дну бутылки, выбил пробку. Говорливым ручейком зажурчала по посуде горячительная жидкость из кружки в кружку. Налил всем поровну, по половине. Закончив разливать, отставил в сторону бутыль, взял крайнюю посудину, предложил всем поддержать:

— С удачным окончанием охоты, Калтан!

Невысокого роста, с залоснившейся, скомканной бородой хакас сверкнул глазами, растянул на плоском лице довольную улыбку, обнажив на голове патлатую шевелюру густых волос, сорвал с головы заношенную соболью шапку, живо протянул за водкой грязную руку:

— Пасипа, трук Кафон! Карашо сополя топывали. Пелки много, лиса, колонок есть. Торговать путем.

Проворная рука Ченки схватила свою дозу спиртного. Желая задобрить гостя, торопливо затараторила:

— Калтан — кароший окотник! Много зверя допыл, всегда к нам на покруту ходи. У Агафона лавка кароший, много добра, всё что надо тает.

Следом за ними разобрали кружки остальные: добродушная, несколько перепуганная или, скорее всего, забитая жена Калтана Наталья, широкоплечий восемнадцатилетний сын Харзыгак и не пропускающий такого удобного момента Иван.

Дружно выпили. Хакасы шумно задышали, едва не задохнулись от крепкой водки. Калтан схватил ковш с водой, Наталья замахала руками, Харзыгак вытаращил остекленевшие глаза. Ченка громко захохотала, схватила с прилавка солёного хариуса, стала учить друзей, как надо закусывать. Агафон и Иван молча крякнули, не поморщившись, и стали посмеиваться над гостями.

Агафон спокойно крутил усы, гладил бороду и удовлетворительно крякал в кулак. Иван закурил самокрутку. Ченка бесперебойно лопотала о своих хозяйских делах, о прошлогодней покруте Калтана и ещё о многом другом, что может взбрести в голову подвыпившей женщине, когда у неё развязывается язык. Хакасы проворно намазывали на хлеб икру, мёд, сахар, клали поверх дольки нечищеного чеснока, едучего лука, заливали весь «деликатес» сгущённым молоком и, не морщась, уплетали щедрое угощение хозяина лавки.

Агафон ухмылялся: «Жрите, чалдонское отродье, пока я добрый. Завтра за всё вычту». А сам тем временем разлил по кружкам ещё.

— Ну что, дорогие гости… — И широко развёл руками. — Приглашаю!

Никто не отказался. Все выпили по второй, уже не закусывая, перебивая друг друга, заговорили на разные голоса.

Агафон понял, что пришло его время, задумчиво почесал затылок, медленно, нараспев заговорил:

— А что, Калтан, долг-то принёс?

— Как же! — воскликнул осмелевший охотник. — Калтан никогда не врал. Всегда долг отдавал. Так, Ченка?

Тунгуска утвердительно закачала головой, искоса поглядывая на водку:

— Калтан кароший друг. Сказал — стелал. Никогта не врал.

Хакас строго посмотрел на жену, топнул ногой:

— Натаська! Тавай котомку!

Послушная женщина выскочила на улицу и уже через минуту возвратилась с мешком. Калтан развязал верёвочку, выкинул на прилавок пять соболей. Все удовлетворительно закачали головами: да уж, аскыры как на подбор! Пять котов, и все тёмные, с проседью. Агафон покраснел от удовольствия, однако вида не показал, взял соболей и поочерёдно рассмотрел каждого опытным взором. Да уж, ничего не скажешь, хороша пушнина!

Для солидности, поддерживая напряжение и набивая себе цену, хозяин лавки ещё какое-то время крутил шкурки, осматривал мех, мездру, прострелы. Но не к чему докопаться, добрые аскыры, первый сорт!

Наконец-то Агафон согласно улыбнулся, связал шкурки прочной, суровой ниткой, небрежно бросил их в угол, где уже возвышалась гора скупленной пушнины:

— Ладно. Так и быть, соболей принимаю. А где белка?

Калтан проворно сунул руку в мешок, поочередно выдернул и бросил на прилавок три десятка белок и огненную лисицу:

— Вот! Как каварил, допыл, принёс. А лиса — тебе на шапку! Дарю! Кароший ты друг, Кафон, никогда не обманываешь. Всегда много водки наливаешь и в голодный год в долг даёшь. Знай Калтана!

Агафон расцвёл, широко улыбнулся. Хоть и знал, что хакас каждый год задабривает его какими-то подарками, но всё равно приятно, когда о тебе не забывают. Не зря в прошлом году выставил лишнюю четверть спирта. Однако не забыл поблагодарить охотника. Люди тайги чувствуют отношение. Тут уж ничего не скажешь. Приходится льстить и стелиться перед каждой тварью, чтобы все знали его как доброго и щедрого купца, да, не дай бог, не пронесли пушнину мимо его лавки на Покровский прииск, где другие, такие же предприимчивые, купцы возьмут драгоценный товар уже по другой, более высокой цене.

— Спасибо, Калтан Иванович! — тут же придумал охотнику звучное отчество, так как знал, что люди тайги любят, когда их величают, как русских. — Не забуду твоей доброты. — Полез под прилавок, вытащил на стол ещё одну четверть водки. — А это тебе от меня, в знак нашей дружбы и признательности!

Тут же повернулся назад, взял долговую книгу, карандаш, полистал страницы, что-то вычеркнул:

— Вот, всё. Весь твой прошлогодний долг списан. Теперь ты мне ничего не должен…

Вздулся Калтан глухарём: шутка ли, сам Агафон его щедро потчует! Заходил по лавке, как медведь с ульем. Языком щёлкает, руками размахивает, надул губы, как налим на нересте. Вот как хорошо все получается, не зря всю осень соболевал на ульских россыпях! Тут тебе и уважение, и почёт, и доброе внимание. Хорошо русский купец гостя принимает, теперь он всегда будет ходить к купцу с пушниной. Наконец-то немного остыл, с гордостью смотрит на окружающих:

— Теперь тавай товар. У Калтана ещё сополя есть. Отнако надо муку, крупу, провиант, моей Натаське платье, вон то, цветное. А Харзыгаку новый винтовка тавай! Парень польшой, метветя бьёт, сохатого, сополя. Как на медведя с ношом ходи? Зверь сильный, заломать мошет…

— Да что ты, Калтан Иванович! Торопишься куда? Разве дорогих гостей так принимают? Пойдём в гостевую избу. Гулять надо, а товар отпускать завтра будем. Неси сюда всю свою пушнину, клади в угол, здесь никто не тронет, ты меня знаешь. Я лавку на замок закрою, никто не зайдёт…

Калтан согласен. От выпитого захмелел, ему хочется продолжения праздника. Так уже было не раз, каждый год его здесь хорошо встречают, поят, кормят. Гулять, так гулять! А пушнина что? Кто её здесь тронет? Все люди честные, сам Агафон лавку на замок закроет. Заорал на жену:

— Что стоишь, как пень? Таскай в лавку котомки!

Покорная Наталья топчется на месте. Не отводит глаз от цветного платья. Очень уж хочется ей сегодня вырядиться перед окружающими.

Видит Агафон, назревает проблема. Широко улыбнулся женщине, снял с вешалов платье, бережно подал Наталье:

— Это тебе, дарю!

Та ошалело схватила обновку руками, благодарно сверкнула глазами в ответ, загадочно посмотрела на Ченку. Будет теперь чем похвалиться перед подругой!

Харзыгак тоже мнётся, чуть не плачет. Смотрит в угол, где пирамидой составлены ружья. Агафон понял и этот намёк. По дошёл к стене, долго перебирал ружья. Наконец-то взял новый, короткий шомпольный карабин, подал парню:

— Бери. Завтра рассчитаемся…

Наконец-то все довольны. Шумная компания дружно вываливается из лавки и направляется в гостевую избу. Впереди всех важно шагает Ченка. В ее руках две четверти с водкой. За ней торопится Иван, несёт сумку с закуской. Следом шагает Харзыгак. Сегодня он самый счастливый человек. На его плече висит тяжёлый, новенький, короткоствольный карабин. Его пытается обогнать пьяненькая Наталья. Трясущимися руками женщина прижала к своей груди платье. В голове мелькают мысли о том, где можно переодеться.

Сзади всех Калтан и Агафон. Хакас внимательно смотрит, как купец показательно закрывает на большой амбарный замок свою лавку: нет, тут точно никто не залезет. Разве можно попасть за дверь, если на ней висит железо?

Калтану и невдомёк, что сзади лавки есть ещё одна дверь, чёрный вход, про который знают немногие. И что сегодня же ночью хитрый и жадный Агафон проверит всё, что находится в мешках у простодушного охотника. Проверит и по возможности заменит черных соболей на более светлых.

А хозяин лавки ухмыляется:

— Пойдём Калтан, водка киснет. Раз такой дорогой гость пришёл, значит, гулять будем всю ночь, до самого утра!

Хакас преданно смотрит Агафону в глаза, негромко просит:

— Скажи Ивану, пусть на гармошке играет. Я танцевать хочу. Натаська хочет. Харзыгак хочет.

Тот увлекательно хохочет:

— Конечно, конечно, друг! Скажу. А вон, слышь, Ванька и сам взялся за музыку.

Слышит Калтан — точно, из гостевой избы уже несутся переливы двухрядки. Эх! Для охотника звуки гармони — что мёд для медведя! Бросился на звуки, как глухарь к капалухе, только пятки засверкали.

Агафон с отвращением плюнул вслед: гуляй, лохматье, пока я добрый. Сегодня ваш праздник, завтра будет расчёт…

В гостевую избу Агафон не пошёл. Что там делать? Смотреть на пьяные рожи да целоваться с рассопливившейся хакасней? Нет, это не для него. Он своё дело сделал, затравил чалдонов водкой, как марала солью. Теперь долго не оттащишь. Будут пить и просить водку, пока со двора не прогонишь. Будут полоскаться, пока бутылки не опустеют. А там и Ченка, и Иван, хрен с ними. И на их долю хватит. Пушнина того стоит. Здесь, в тайге, взял по одной цене, а в городе соболя уйдут в десятикратном размере. Икряной таймень того стоит. Вот только жаль, что товар-то набоковский. Эх, развернуться бы самому, да не по зубам конфетка. Надо сидеть, молчать и скрываться до поры, как карасю от щуки. А скоро это время настанет. Агафон чувствует это всей своей прожжённой душонкой.

Он покосился на окна дома, увидел спрятавшееся женское лицо. Сжал кулаки, тяжело задышал. Эх, время пришло. Надо идти. Прикинул, что Иван в гостевой будет, пока у бутылки дно не отвалится. А потом пойдёт к своим лошадям. Ух, как уж он без них не может! Любит навоз нюхать. Опять будет Буланку седлать да по ограде скакать. Ну и ладно, хорошо. А он тем временем…

Направился к дому, тяжело забухал по ступеням крыльца — хозяин идёт! А сам ухмыляется: эх, кто-то сейчас дрожит телом! Заиграла кровь, как в молодости. Вошёл в избу, дверь за собой на засов. Огляделся, на кухне никого.

— Пелагия! — рявкнул басом. — Накрой на стол, жрать охота.

В ответ тишина, как будто пустой дом, никого нет. «Неужели успела удрать? — думает. — Да нет же, только сейчас видел в окошко».

Прошёл в чулан, к запасному выходу. Нет, закрыто, где-то в избе. Вернулся в дом, заглянул в комнаты, под кровати, тоже никого. Да где же она? Никак на втором этаже… Дожидается… Прислушался к потолку, а где-то сзади, на кухне тихо — шлёп шлёп. Что это? Да то же босые ноги! Бросился назад, а Пелагия уже у двери, засов открывает.

— Не сметь! — заорал. — Хуже будет!

Женщина отдёрнула руки, осела, сжалась в комочек, на глазах выступили слезы.

— Ты что же это, хорошая моя, — приближаясь к ней, смягчил голос Агафон. — Ну, будет. Будет хныкать-то! Удрать хотела? Зачем? Ты что, меня боишься?

Пелагия молчала, опустив голову. Он подошёл к ней, осторожно погладил по голове. Она задрожала гибким прутиком, робко попыталась отстраниться:

— Не надо… Иван…

— Что Иван? Он водку жрёт с чалдонами, — глухо ответил Агафон, вдруг резко подхватил её на руки и быстро понёс на второй этаж.

Она не противилась, уже привыкла к насилию. Просто скомкала на груди загрубевшие от работы ладошки. И даже тогда, когда он бросил её на кровать, безропотно запрокинула голову.

А Агафон уже стягивал с неё заношенное платье, тяжело вздыхая, прикусывал кедровые орешки сосочков на молодой, упругой, не знавшей детского рта груди и грузно наваливался на обнаженное тело.

Почувствовав себя подвластной, Пелагия негромко застонала, вцепилась руками в его могучие, бычьи плечи, отвернулась к окну и закрыла глаза.

…Вечер. Сквозь оконные стёкла бьёт багряный закат. Маленькое солнце, прощаясь с уходящим днём, зацепилось за рубцы гор. В комнате тихо, спокойно, темно, как в погребе. На полу, у печи чистит шубу лохматый сибирский кот. Пелагия, сидя на кровати, заплетает распущенную косу. Агафон на своём месте у окна, на массивном кедровом стуле. Покуривая папироску, взором строгого хозяина смотрит на широкий двор. Перед ним на столе стоит початая бутылка дорогого коньяка, пустой стакан и несколько видов таёжных разносолов. Пыхнув дымом, он берёт бутылку, наливает в стакан очередные сто граммов, одним махом глотает коньяк, неторопливо закусывает крохотными груздочками, черемшой, красной икрой.

Сзади с кровати встала Пелагия, негромко зашлёпала босыми ногами к лестнице.

Агафон повернул голову:

— С хозяйством управишься, поднимешься. Ждать буду. Да недолго там…

Пелагия шумно вздохнула, пошла вниз, загремела посудой. Агафон опять уставился в окно, равнодушно глянул на гостевую избу, на озеро, на холодный голец. Скучно. Кругом тайга. На тысячи километров. Всё одно и то же. Как на каторге. Хоть и живет он здесь как у Христа за пазухой, но всё одно, как соболь в капкане. Вроде всё есть: и еда отменная, и женщины, и власть, и воля. Да только где она, воля? В тайге. В город нельзя, с законом нелады. Тем более, на родину, на вольные поволжские земли. Там — смерть. В лучшем случае, каторга. А это всё едино. Собрать бы капиталец — да за границу. Там ещё можно пожить. Да только разом капитал не наберёшь. Лавка вон и то хозяйская, набоковская. С царского стола достаются только объедки. Конечно, можно откупить пару приисков, деньги уже есть. Да только документов нет. Ну, ничего, придет время. Дела потихоньку идут, осталось совсем немного. Подвалил бы фарт — взять казну, да мохнатую. Тогда и можно удила закусывать, пробираться на запад. И тогда своё заточение на прииске он будет вспоминать как страшный, нелепый сон. Время ещё есть, он не стар, всего лишь сорок семь лет. Двадцать годов ещё можно протянуть где-нибудь у тёплого моря, с молодой женой под боком. Нет, надо выбираться, и не позднее этой весны. Иначе можно совсем одряхлеть, застопориться навсегда в этой дикой Сибири.

Агафон шумно вздохнул, налил ещё сто граммов, выпил, закусил. Опять задумался. Вспомнил Дмитрия: «Вот хитрый плут. Пригвоздил на месте. А так бы, глядишь, сейчас бы где был? А может, и к лучшему. Загнил бы на каторге, или кости парил. Нет уж. Всё равно, годы недаром прошли…»

Он наморщил лоб, явственно припоминая тот майский день, когда он познакомился с Дмитрием. Это было перед Троицей. Когда душеприказчики с приисков набирают наёмных рабочих на сезонные работы. Тогда ему было некуда деваться, а тут хоть обещали хорошую пайку да оплату. Подошёл, записался. Дмитрий тогда сидел в конторской избе, оценивал мужиков, а может, что и высматривал. На него он не обратил особого внимания. Мужик да мужик, что такого? Таких сотни. Порой каждого и не упомнишь. И ростом невелик, как все. Ну, широк в плечах, кряжист, под рубахой — медвежьи мускулы. Однако все бергалы — старатели так выглядят. Тяжёлый физический труд делает людей богатырями. Только вот в отличие от мужиков как-то выделялся: тогда ещё не пил, не курил, был замкнут, скрытен и хитёр. Но это ещё не все. Главной, особо заметной чертой было то, что Агафон любил чистоту и порядок. Он не выносил грязную одежду, коротко постригал волосы на голове, следил за бородой и усами, носил с собой ножницы, расчёску, мыло и даже зубной порошок и щетку. Это выделяло его в массе народа: наряду с грязными и оборванными бергалами, видавшими воду только по баням, он был всегда чист и опрятен. Его речь и манеры вести себя благопристойно и культурно вызывали у всех удивление и любопытство. Никто не знал, что в жилах Агафона текла белая, барская кровь, а в годы своей былой юности он учился, но не закончил офицерский кадетский корпус.

Уже на следующий день перехода, когда он вместе с двумя сотнями бергалов шёл сюда, на Новотроицкий прииск, к нему присохло вполне подходящее прозвище — Чистоплюй. Отнёсся он к этому вполне равнодушно, как к кедровой шишке, которая случайно упала ему на голову. Однако очень быстро прозвище кануло в неизвестность, так как на смену ему пришло другое, более весомое и уважительное, — Кулак. А случилось это при обстоятельствах, мгновенно сделавших его знаменитым на всех приисках.

Кто не знает, что старатель-золотарь, большую часть своей сознательной жизни проводящий в тайге, на приисках, при тяжёлых физических нагрузках и условиях, сопоставимых с жизнью каторжника-кандальника, крепок духом, широк костью, жилист, да и силой сравним разве что с медведем? Молва о бергалах как о истинно русских богатырях до сего дня передаётся из уст в уста оставшимися в живых старожилами.

Одним из самых наиболее видных личностей на таёжных приисках, выделявшийся ростом, силой, надменными манерами, уважаемый среди своих, был Архип по кличке Шкворень. Почему его так звали — неизвестно. Благодаря своей медвежьей силе был он неимоверным занудой, драчуном и, как это иногда бывает у людей, главенствующих в кругу какого-то общества, хвастуном. Он не имел себе равных, к людям относился свысока, в полной уверенности в своём превосходстве. И так случилось, что в первый же день по прибытии сюда, на Новотроицкий прииск, между ним и Агафоном случился конфликт. Теперь не понять, что стало причиной ссоры, может, манеры новенького возмутили Архипа, или он просто хотел поставить его на место. Вышло так, что Шкворень как-то обозвал Чистоплюя.

Далее всё произошло непредсказуемо. Всегда равнодушный к обидам, Чистоплюй вдруг налетел на Шкворня коршуном и, не давая ему опомниться, в три удара завалил громилу себе под ноги. Как потом оказалось, он сломал Архипу переносицу, разломил в двух местах челюсть и отключил его на добрых десять минут. Четверо верных друзей и помощников Шкворня на какой-то миг открыли рты, но потом, совладав с собой, бросились на помощь товарищу. Превосходство сил старателей было явно налицо, и исход драки был предрешён заранее. Однако случилось невероятное. Ловко лавируя телом и головой от широких размахов сыпавшихся на него кулаков, Чистоплюй избежал всех ударов, одновременно посылая противникам короткие, точные и очень сильные зуботычины. В несколько секунд вся бравая команда защитников уже лежала под его ногами с разбитыми рожами.

Все, кто находился рядом с местом происшествия, были повержены в шок. Более всего произошедшему изумился Дмитрий. Всю короткую драку от начала до конца он наблюдал с мезонина своего нового дома. Он был поражён спокойствию, хладнокровию и мастерски отточенным ударам Чистоплюя, что в некотором роде походило на отторжение собачьей атаки посаженным на цепь хищным, матёрым волком. Да, это было похоже на драку домашних животных со зверем, где первые бросаются на своего врага с визгом и лаем, а он, молча, полный спокойствия и решимости, хладнокровно отбивает атаку. Глаза! Его глаза поразили Дмитрия больше всего. Лёд, гнев, злоба и смертельная угроза читалась в глубоких, узких, проницательных зрачках. Уверенность в своих действиях в сочетании с твёрдой верой в победу повергли в страх окружающих.

Дмитрий понял, что для достижения своей цели Чистоплюй не остановится ни перед чем. Окажись в ту минуту в его руке нож, ружьё, топор или еще какое-то другое оружие, он бы убил не задумываясь. И это внушало ужас старателям и самому хозяину прииска. Дмитрий прекрасно понял, что своим дерзким поступком Чистоплюй мгновенно стал неоспоримым авторитетом. Именно такой человек был ему необходим, нужен, но уже не как разнорабочий на заимке, а как смотритель, охранник и поверенный в его делах. Дмитрий сразу же назначил его приказчиком и очень быстро понял, что не ошибся в своём выборе.

Агафон-Кулак оказался грамотным человеком, хорошо разбирающимся в делах торговли и надсмотра. В короткий период времени он удивил хозяина своей находчивостью и стал незаменим в обсуждении всех существующих проблем на прииске, если точнее выразиться, — правой рукой Дмитрия. Однако дальше старшего — во время отсутствия Набокова — на прииске Кулак продвинуться не мог. Он довольствовался положенной ему властью, но выезжать в город отказывался по разным причинам.

Теряясь в догадках от скрытного образа жизни своего подчинённого, Дмитрий не единожды пытался выяснить причину самовольного заточения в тайге, но всегда натыкался на неприступную стену таинственности, которая окружала прошлое Агафона и вообще всю его личность. Из любопытства Дмитрий попытался навести о нём справки. И очень скоро через знакомого пристава узнал, что это совсем не Чистоплюй, и тем более не Агафон-Кулак, а знаменитый на всю Россию Василий Николаевич Русаков, матёрый бандит, насильник и убийца, главарь разбойничьей шайки — Васька-Удавка, некогда державшей в страхе весь Урал. И своё прозвище он получил за то, что при каждом нападении на обоз любил душить свою жертву уздечкой или вожжами. Позже, в силу складывающихся обстоятельств и усилий Государственного департамента полиции, шайка была поймана и уничтожена. Оставшиеся члены банды были осуждены к пожизненной каторге в Сибири. Непонятно каким образом Агафон с этапа бежал, скрылся в неизвестном направлении и теперь находился в российском розыске.

Поразившись бурному прошлому Агафона, боясь такого страшного человека, Дмитрий хотел сразу же сдать его властям. Однако быстро понял выгоду от сотрудничества с разбойником. Хозяину была нужна власть, крепкая власть на прииске в его отсутствие, и он умолчал об Агафоне, стал ему покровительствовать и даже укрывать от всевозможных домогательств со стороны тайных агентов полиции.

И стал Васька-Удавка жить припеваючи, как бурундук при орехе. Но только боялся, что кара настигнет его за грехи прошлые. Живёт, а сам каждого куста боится…

Агафон нервно налил ещё коньяку, махом выпил, закусил. Тоскливо посмотрел на закат, нахмурил брови: что-то Пелагия долго копошится, никак хочет заставить его ждать. Надо бы пойти поторопить, гавкнуть разок, а то запрячется где-нибудь у Ченки, вытаскивай её потом оттуда!

На широком дворе возникло движение. Закрутили хвостами собаки, из дверей избы эвенкийки вышла Уля. Посмотрела на особняк, поправила косы, заторопилась к гостевой избе.

«Ах ты, красота ненаглядная! — хмельно подумал Агафон, — Выросла. Однако пора тебе настала. Как бы кто другой не перехватил… А что это так намалевалась? Рожу накрасила, бирюльки на себя понавешала. Никак перед кем рисуется? Не к добру это, надо посмотреть, а то, может, этот хакасёнок Харзыгак вперёд залезет…»

Он встал, подошёл к стене, где за потайной доской лежала заветная шкатулка. Открыл ларчик, достал тяжёлую жестяную коробку, хлопнул крышкой. Какое-то время жадно смотрел на украшения, гладил ладонью кольца, серёжки, подвески, цепочки. Выбрал небольшие серьги с рубиновым камушком посередине. Хороши! Не много ли будет? Да нет, в самый раз, клюнет, да и девственность того стоит…

Спрятал серьги в карман, остальные драгоценности убрал на место. Спустился вниз по ступеням. Навстречу в двери вошла Пелагия с ведром, полным молока. Агафон ухмыльнулся: знать, к удаче…

— Что так долго? — косо бросил женщине.

— Так пока управишься, всех накормитъ надо. Иван-то — вдрызг, — подавленно ответила Пелагия, проскальзывая мимо него.

— Ну, ты тут это, того, печь топи да на стол накрывай. А я пойду, посмотрю, что они там… — выдавил он и, не договорив, хлопнул дверью.

Торопливо зашагал к гостевой — подмораживает. Не доходя до избы, услышал брань, какие-то разговоры да непонятный шум. Открыл дверь — заулыбался. Ульянка здесь, тормошит пьяную Ченку, хочет увести её домой. Та весело хохочет, заваливаясь из стороны в сторону, пытается обнять и расцеловать дочь. Посреди комнаты дерут друг друга за волосы Калтан и Харзыгак. В углу за печкой в новом, уже до неузнаваемости грязном платье сидит Наталья. Она плачет, под левым глазом огромный синяк. Пытается подняться, но не может, до такой степени пьяная. За столом спит Иван. «Вот и ладно, хорошо, — с удовольствием подумал Агафон. — Как всё и надо…» И уже Уле ласково:

— Домой поведёшь? Подожди, я тебе помогу.

Сам к столу, собрал все ножи, ружьё, открыл двери, выбросил в снег: не убили бы друг друга по пьянке. Взял початую бутыль с водкой, сунул в карман тулупа. Подхватил Ченку на руки, скомандовал Уле:

— Открывай двери!

Девушка, как подмороженная осина, удивлённо приподняла руки, широко открыла глаза. Шутка ли Агафон впервые в своей жизни взял мать на руки, хочет нести домой. С чего бы это? Однако собралась сознанием, торопливо бросилась вперёд, широко открыла дверь, пропустила его на улицу, проворно засуетилась:

— Вот, тятя Агафон. Кладите её на нарты, здесь я сама увезу.

— Да будя, — гуманно ответил тот. — Что, я и сам донесу, лёгкая…

Уверенно, твёрдо направился с Ченкой на руках к дому. Пьяная женщина хохочет, брыкается, машет руками, как ветками на ветру, хочет идти сама. Уля быстро идёт сбоку, уговаривает мать, чтобы та успокоилась. Перед избой специально, громко заговорила:

— Пасипо, тятя Агафон! А то я бы с ней мучалась. А так вот, пыстро… Отпускайте её на землю, тут я сама…

— Да что там, — глухо бухнул тот в ответ. — До места доставлю. Отворяй творило!

Уля нервно затопала ногами, какое-то время перебирала руками по двери, изображая, что не может открыть избу. Наконец-то распахнула скрипучую дверь. Агафон медведем ввалился в помещение, бросил Ченку на шкуры, шумно выдохнул:

— Ну вот, однакось, пришли!

Уля бросилась укладывать мать спать, а сама косо смотрит, когда хозяин заимки уйдёт прочь. Но Агафон и не думает. Бухнул на стол четверть с водкой, вальяжно снял с себя собачью шубу, повесил её на стену, а сам важно сел на чурку около стола:

— Давай, Ульянка, кружки. Пить будем!

Подобные слова — что приказ. Проворная Ченка вмиг отрезвела, оттолкнулась от дочери, вскочила на пьяных ногах, едва не падая, подскочила к столу:

— Ай, Гафонка! Молотес, отнако! Карашо говорил, Ченка тоже вотка хочет.

— Ну, раз хочешь, значит, нальём. — Агафон забулькал по берестяной посуде прозрачной жидкостью. Себе налил половину, Уле так же, а третью, Ченке, до краев. Девушка замотала головой:

— Нет, я не буду..

— Пей, пока я прошу, — тепло, наигранно ласково протянул Агафон. — Что, ты не хочешь со мной выпить? Немного можно…

— Пей, доська. Гафонка кавари — пить нато, а то опижайся путет, — едва ворочая языком, подначила мать и сама схватила свою кружку.

Уля нерешительно подошла к столу, протянула руку к водке, поднесла посуду ко рту, слегка примочила губы. Агафон обиженно закачал головой:

— Э-э-э нет, мы так не договаривались. Надо до дна, а то удачи не будет!

— Так-то так, — залопотала Ченка. — Нато пить всё, а то плохо путет, — и потащила кружку к губам. — Мотри, как нато…

Подражая русским, запрокидывая голову, женщина стала медленно пить, однако до конца не осилила, поставила кружку на стол, с шумом задышала, потянулась рукой за солёным хариусом:

— Эко! Крепко, отнако, как смола…

Уля долго отнекивалась, отставляла посуду, но под натиском Агафона и Ченки сдалась, сделала несколько быстрых глотков, едва не захлебнувшись, замахала руками, запила водой. Довольный хозяин заимки тоже пригубил несколько глотков, стал расспрашивать девушку об охоте. Ченка какое-то время поддерживала разговор, даже пыталась вставить несколько слов. Но потом как-то вдруг разом замолчала, осоловело закрыла глаза и повалилась на пол. Уля едва успела подхватить её на руки и с помощью Агафона перенести на лежанку в углу избы.

Когда остались вдвоём, Агафон настоял выпить ещё. Девушка долго упрямилась, но тот, прищурив свои проницательные глаза, заставил ее повторить «угощение». Уля заметно захмелела, раскраснелась, покачиваясь из стороны в сторону, держалась за край стола. А хозяин достал из кармана золотые серёжки, важно обошёл стол, приложил украшения к девичьим ушам. Уля посмотрелась в маленькое настольное зеркальце, ахнула. А Агафон уже ласково гладил её по голове, осторожно притянул к себе, посадил на колено.

Всё ещё не понимая происходящего, девушка радостно рассматривала подарок. Опьянение сильно вскружило голову, расслабило, притупило сознание. Вдруг вздрогнула, когда ощутила на груди цепкие мужские пальцы. Закрутилась, пытаясь освободиться. Но Агафон вцепился, что клещ, торопливо целует нежные, бархатные щёки. Приподнял её, резко перекинул на шкуры и уже навалился сверху на вырывающуюся Улю.

Девушка поняла, что с ней делает. Закричала пойманным зайцем. Да где там! Никто не слышит, Ченка спит пьяная. А Агафон, предчувствуя наслаждение, трясущимися руками срывает одежды… Заплакала Уля:

— Помоги!..

— Что ты, хорошая моя, ну будет, всё хорошо, всё нормально… Это совсем не больно… Потерпи чуток…

Вдруг сзади разлетелись шкуры. Резкий мужской голос приводит Агафона в шок. Повернув голову, он видит наполовину обнажённого мужчину. Быстро отстранившись, едва успел встать на колени, как тут же получил сильный удар кулаком в лицо. В голове поплыли метельки, только и понял, что опрокинулся на спину. Когда пришёл в себя, увидел, как Уля торопливо запахивает на девичьей груди рубашку, а рядом с ней, сжав кулаки, стоит детина.

— Эт-то ещё кто? — заревел медведем. — Ты кто таков будешь?

Парень зло посмотрел в его сторону, ещё крепче сжал кулаки и сквозь зубы проговорил:

— Я — картограф изыскательной экспедиции, горный инженер Боголюбов Сергей Иванович.

О чем написал горный инженер Боголюбов

— Эко, бое! Пашто такой клупый? — сердится Загбой — Тугутка и то по следу матери бежит. Гте глаза? Сопсем не витит, куда хоти. Говорил, с нами хоти…

Охотник торопится по следу русского. За ним бежит Асылзак. На хмурые гольцы опускается зимний вечер. По небу с запада тянется свинцовая рябь снеговых облаков. Закатное солнце покраснело. Напряжённо зашумел хвойный лес. Погода ломается, ночью будет метель.

Быстро скользят по подмёрзшей лыжне камусные лыжи Ласкающим ухо скрипом поют кожаные юксы. Мягко шуршат в сгибах длинные арамусы (меховая, во всю ногу обувь). Потемневшие лица охотников покрыла тревога переживания за человека. Загбой то и дело останавливается, трогает руками след, разочарованно качает головой:

— Кута хоти? Как росомаха, пежит тута, откута несёт запах…

Асылзак согласно кивает головой, полностью соглашается с учителем. Среди бела дня небо чистое, в пространствах между колками хорошо видно Кучум и Часки. Гольцы остались слева. Так зачем русский уходит вправо? Непонятно…

Прошло несколько часов, как они ушли с плато, нашли оленей, согнали их вниз, к стойбищу, и снова вернулись до того места, где утром расстались с Залихватовым. Не мешкая, пошли по лыжне и очень скоро поняли, почему не встретились с ним наверху, в долине между двух гольцов.

Сначала русский шёл так, как надо, параллельно ручью. Следуя такому маршруту, он мог оказаться у озера быстрее охотников. Однако через некоторое расстояние капризный гольцовый ручей разрезал небольшие, скалистые щёки, что в значительной степени затрудняло передвижение. Зажатый камнями, вскрывшийся от большого перепада высоты гольцовый ключ лишил Залихватова возможности пройти рядом с говорливым потоком. Надо было обходить щёки тайгой, за скалами, справа или слева. Можно было применить третий вариант, вернуться и пойти лыжнёй Загбоя. Но начальник оказался самонадеянным, всегда и везде рассчитывавшим на свои силы. Он свернул вправо пересёк ручей и полез вертепом, в обход скалистого прижима. Охотникам ничего не оставалось, как идти по его следу.

Чем дальше проходили Загбой и Асылзак по замёрзшей лыжне, тем неприступнее становились скалы. Каждый из них походил на кабарожий отстой и неизменно ограничивался вертикальным отвесом, падение с которого обещало для человека плачевный исход. Залихватов всё-таки находил какие-то лазейки, продвигался на лыжах с уступа на уступ, покорял прилавки «лесенкой», где-то даже снимал лыжи, но тем не менее упрямо лез вверх. Может быть, он уже и жалел о том, что выбрал именно этот путь, но, скорее всего, самолюбие гнало его вверх. По следам начальника экспедиции Загбой видел, что он запутался и идёт назад, в противоположную сторону от Кучума, на один из его отрогов. Это было видно даже отсюда: глубокий ключ давно отклонился влево, а скалистые вершины гольца возвышались за спиной. Впрочем, так бывает почти всегда, когда человек теряет ориентир, он отклоняется вправо. Но здесь, в ясный погожий день, когда видимость составляет сто процентов, действия Залихватова было не понять. Как будто какой-то невидимый поводырь вёл его за собой. А может быть, он просто хотел вылезти на отрог, чтобы потом по его вершине легко и быстро пройти под голец? Что же, это решение верное. Загбой и сам пользуется такими хитрыми уловками. Ведь идти хребтом всегда гораздо легче и быстрее, чем ломать тайгу в завальных логах. Но тогда он бы уже давно присоединился к ним. Так не случилось ли чего с ним? Может, сломал лыжу или упал с карниза? Или, что хуже всего, сломал себе ногу? «Эко! Надо торопиться, а то замёрзнет человек… Скоро будет совсем темно», — думает Загбой и, не останавливаясь на передых, шагает и шагает вперёд.

Вот наконец-то вершина отрога. Она обозначилась как-то сразу, острым гребнем, обросшая невысоким, ветростойким пихтачом. Здесь Залихватов долго стоял. Может, просто осматривался на местности или, развернувшись на лыжах лицом к Кучуму, любовался грациозностью, красотой и величием поднявшегося гольца. Здесь он выкурил самокрутку пошёл вверх по гребню, который, без всякого сомнения, должен его привести на плато. Только вот своё начало отрог брал не из-под белка, а опять же сворачивал в сторону, направо. А этот отворот мог грозить несколькими часами впустую потраченного времени. Вполне возможно, так бы это и оказалось, если бы не ещё одно обстоятельство, которое сбило с толку охотников окончательно и надолго.

Преодолев по гребню несколько сот метров, начальник вышел на небольшую, открытую, освобождённую от деревьев полянку. Здесь тоже долго топтался на месте, крутился, осматривая красоты сибирской тайги с высоты птичьего полёта. А потом вдруг направил лыжи направо, вниз с отрога, в глубокий, изрезанный водой лог. Это совершенно противоречило логике передвижения: Залихватов уходил от Кучума в другую сторону. Загбой возмутился, заругался, как русский:

— Сапсем, отнако, турак человек! Или глаза сучком выткнул, или ветер мозги вытул! Куда ходи? Сокжой-лупень и то так не хоти!

Но!.. Тут же осёкся. На соседней гриве увидел огонь — костёр, разведённый человеком. На фоне затухающего дня, почерневших гор он выглядел особенно ярко, необычно, как мерцающая звезда. До него было около километра или чуть более. Но даже с такого расстояния можно было различить языки жаркого пламени, матовые блики пляшущих теней, освещённые деревья вокруг него и ссутулившуюся фигуру человека, сидящего напротив. Загбой сразу же узнал Залихватова. Жив! Спасибо, Амака!

Но почему он там? Зачем начальник сидит, когда его ищут? Для чего он выбрал этот одинокий, продуваемый ветрами и стужей пик, когда можно спуститься ниже и развести костёр в более укромном месте? Присмотрелся более внимательно и понял причину. Рядом с огнём, на независимом скалистом бугорке увидел крест — высокий пень с перекладиной посередине. Такой знак Загбой видел много раз у русских. Либо это был небольшой нательный крестик на льняной тесёмочке на груди верующего человека. Либо такой же крест ставился на могильном холмике усопшего. Так или иначе, это было святое место, которое пройти мимо без внимания считалось грехом.

Он понял причину нелогичных действий Залихватова. Увидев знак, он просто не мог пройти мимо. Тем более, что крест был новым, недавно сооружённым и воздвигнутым на заметном месте. И если начальник сидел рядом с ним, значит, на то были веские причины. Загбой снял со спины карабин, выстрелил в воздух. Залихватов вскочил на ноги, увидел охотников, вышел на чистое место, замахал руками: идите сюда. Следопыт недовольно зацокал языком:

— Ночь итёт, нато торопиться на стойпище. А русский хочет ночевать у гилиуна…

Но не стал противиться, повернул лыжи к костру. Но только не следом начальника, а вдоль по хребту, в обход глубокого лога. Знал, что там, где прошёл русский напрямую, очень плохой ход: крутой спуск, скалистые прижимы, а потом вертикальный подъём на гриву. При сгущающихся сумерках немудрено сломать лыжи или даже свернуть шею. Лучше потратить лишнее время, пройти хорошей дорогой, чем потом расплачиваться за глупость Залихватова. Он пересёк лог днём, когда было светло. Но это не оправдывает. «А что говорить? Русские, они все такие, сначала сделают, а потом думают…» — заключил Загбой, ходко выбивая широкими лыжами свою лыжню.

Залихватов сидел в той же позе, каким его видели охотники с параллельного хребта. Положив под себя на перевернутые лыжи пустую котомку, склонив набок голову, при свете костра он читал какую-то большую бумагу. На появление Загбоя и Асылзака прореагировал довольно равнодушно, как будто те пришли не с гольца, а отлучались на пять минут за дровами. На несколько секунд оторвав свой взгляд от документа, он недолго посмотрел на друзей и вновь углубился в чтение.

Охотники сняли лыжи, подсели к костру. Асылзак потянулся к чайнику, Загбой стал набивать трубку. Наконец-то после недолгого молчания Залихватов поднял скорбные глаза и сухо спросил:

— Как сходили, что видели?

Следопыт пыхнул дымом и стал неторопливо излагать все дневные приключения, что произошли сегодня с ними под Кучумом. Он не выпустил из внимания то, как встретил их голец, как они добыли двух соболей и росомаху, как после выстрела с вершины сошла лавина и наконец-то о том, что у озера видели погибших людей.

— Тумаю так. Это, отнако, ваша экспетисия хоти. Люди все пропадай, — наконец-то скорбно заключил охотник и потупил глаза.

— Я знаю, — в тон ему тихо ответил Залихватов.

— Эко! Как-то? На голец не хоти, а всё смотри! — удивился следопыт, отставив кружку с чаем.

— А вот, — русский легонько встряхнул бумагой, — здесь всё написано.

— Кто писал, отнако?

— Один из пропавших. Тот, кого, уже, возможно, нет в живых.

— Читай, слушай бутем, — с интересом выдохнул Загбой и напряжённо подался вперёд, к костру, как будто живые языки пламени хранили тайну о пропавшей экспедиции.

Залихватов выдержал паузу, ещё раз, как бы измеряя объём человеческой трагедии, пробежался глазами по всему листу, после чего негромко, каким-то не своим голосом стал читать:

— «Докладная записка. В уездное отделение Государственного Департамента изыскательских работ города Н-ска. Нижеследующим объясняю сложившуюся ситуацию. В ночь с 22 на 23 сентября сего года 1903, на перевале под гольцом Кучум, при неизвестных мне обстоятельствах погибла поисковая экспедиция под руководством Русакова Николая Михайловича, в составе 23 человек Преступление произошло при неизвестных мне причинах. В случае нахождения этой записки прошу оного лица передать её в руки властей, с целью захоронения погибших товарищей, дальнейшего обследования места трагедии и выявления причины преступления. Участник изыскательной экспедиции, горный инженер Боголюбов Сергей Иванович. Октября месяца года 1903-го».

Залихватов прервался, откладывая первый листок. Загбой нетерпеливо заёрзал на месте:

— Всё, отнако? А как смерть хоти, писано?

— Да, вот… — Залихватов взял в руки второй лист. — Теперь дальше. «Краткое описание произошедших событий. К Кучуму пришли с западной стороны, в августе месяце, дня 26. Остановились лагерем у озера, со стороны гольца Часки. Целый месяц вели разведывательные работы: брали пробы грунта по примыкающим ручьям, били шурфы, копали дренажные канавы. Торопились закончить с профилями как можно скорее, потому что уже в начале сентября выпал первый снег. Выход из тайги был назначен на 28 сентября. Кончались продукты, да и рабочие роптали, всем хотелось домой. В ту роковую ночь всё было как обычно, спали в палатках. Дежурные жгли костры, следили за лошадями. В три часа по полуночи вдруг мелко задрожала земля, как будто на лагерь приближался многотысячный табун лошадей. Все проснулись, в неведении стали метаться по лагерю, выискивая источник опасности. Однако чёрная, непроглядная ночь не дала определить хоть что-то, что было причиной нашего беспокойства. Затем в темноте на озере произошёл оглушительной силы взрыв, как будто какое-то огромное, непонятное существо вынырнуло из воды. В то мгновение трудно было не поверить в легенду кыргызов о существовании звероподобного существа. В лагере начался переполох. Люди метались по сторонам, стараясь спрятаться. А между тем земля продолжала вздрагивать под ногами, создавалось впечатление, что к лагерю из воды выходит и приближается то, чего мы боялись больше всего. Весь этот хаос сопровождался глубоким, глухим, булькающим звуком, что очень походило на то, что в озере действительно движется какой-то немыслимый зверь. И от этого становилось ещё страшнее и ужаснее. Вскоре, к нашему облегчению, вдруг все стихло. Земля перестала подрагивать, озеро успокоилось, эхо ослабило голос. Один из наших проводников, кыргыз Чигирька, едва не сошёл с ума, всё кричал: „Дракон! Дракон вышел из своего логова! Теперь нам всем смерть!“ В этой панике было не понять, кто где. Кто-то спешно собирал свои вещи, кто-то ловил взбунтовавшихся лошадей. Лишь только несколько человек — начальник экспедиции Русаков, горнорабочий Нахопетов и я, пытались навести порядок, как могли, успокаивали рабочих, ловили коней. А между тем лошади носились между костров, сбивая с ног людей с диким ржанием. Бедные животные от страха совсем обезумели, взмылились, метались, выделяя испражнения в таком количестве, что все наши веши, сбитые палатки были перемешаны. Никогда ещё в своей жизни я не видел, чтобы лошади так гадили. Запах! О, это было ужасно! Я никогда не чувствовал такого отвратительного запаха. А потом случилось самое невероятное, что может произойти с человеком. Я не понял, как и что сталось. Вначале я почувствовал лёгкое головокружение, быстро перерастающее в боль и судороги во всём теле. Отвратительная тошнота скрутила живот, слабость и нервные колики захватили всё моё существо. Память начала покидать меня. В какой-то момент, превозмогая себя, я понял, что надо бежать, бежать как можно дальше от этого места. В редких просветлениях вспоминаю, что я полз неизвестно куда. Ночь, темнота, кусты, деревья, переплетения рододендронов, камни — всё это оставило кровавые следы и царапины на моём теле, так как в порыве безумия я натыкался на препятствия, получая при этом ранения. Сколько времени прошло после этого, я не знаю. Помню, что шёл, падал, лежал. День, ночь — всё смешалось в едином ритме. Наконец-то стал понимать, кто я и что со мной произошло. Страшно болела голова, слабость и колики продолжались весь следующий день. Я стал воспринимать холод, голод. Вдруг ощутил, что хожу по огромному полю по колено в снегу по своим собственным следам, по кругу. Пытался понять, где нахожусь. Увидел знакомые очертания гольцов. Оказалось, что всё это время находился на плато, недалеко от озера. Вернулся в лагерь и увидел страшную картину. Все были мертвы. Люди, лошади, собаки… Невероятно, как увидел след человека, пошёл по нему и наконец-то догнал Нахопетова Михайла Константиновича. Он, так же как и я, находился в небытии и ничего не помнил о прошлом. Вернувшись в лагерь, мы наскоро собрали немного продуктов, взяли наши ружья, топор, пилу и тут же покинули страшное место. Решили выбираться вдвоём, как можно скорее добраться до людей. Идём на север где, по нашим предположениям, должны находиться хоть какие-то поселения. Хорошо, что я нашёл под своей палаткой свою полевую сумку с документами, карандашами и данными взятых проб по прилегающей к гольцу местности. Решение поставить крест и описать события возникло у нас вчера. С этой возвышенности знак будет виден далеко. Надеемся, что люди увидят его, обратят внимание и доставят бутылку с нашими записями властям. Завтра утром выходим на север. Продуктов у нас на десять дней. На два ружья имеем одиннадцать патронов, может быть, добудем в дороге зверя. Надеюсь, что за этим письмом я вернусь сам. А нет, так выпейте сто граммов, вспоминая нас… Боголюбов Сергей Иванович. Нахопетов Михаил Константинович. Сентябрь-октябрь месяц, года 1903-го».

Пелагия

Она живо замесила опару, раскатала тесто, выложила на железном листе сдобные булочки, сунула их в русскую печь. Налила в подойник тёплой воды, полотенце на плечо, побежала доить корову. Через пятнадцать минут уже процеживала молоко, мыла посуду, подметала пол и украдкой смотрела в окно.

Иван подшивает валенок. Насурочил нитку, смазал её смолой, стал крючком прокалывать двойную подошву. Косо посмотрел на Пелагию:

— Ты сегодня какая-то заполошная. Бегаешь как угорелая. Али в настроении?

— А чего же ему не быть, настроению-то? — улыбнулась женщина и недвусмысленно намекнула: — Хорошо дереву, когда в нём короеда нет.

— Эт-то так… — шумно вздохнул муж. — Последний месяц живём — как заново родились. Никто не орёт, не гоняет, и на душе спокойнее. Век бы так коротать!..

— А тебе кто не велит? Присох к этому прииску, как медведь к берлоге. И меня держишь, — угрюмо проговорила Пелагия, тут же вдруг подскочила к Ивану, присела подле него на корточки и, глядя прямо в глаза, взмолилась:

— Ваня! Давай уйдём в город. Будем жить, как все люди, дом купим, огород садить буду. Ты работать пойдёшь. Вечерами в гости ходить к знакомым надумаем или к себе кого позовём. А тут что? Пропадём в этой тайге, и молодость пройдёт, и жизнь…

— Погодь маленько. — Иван понизил голос до полушёпота. — Надоть ещё немного деньжат подкопить… Али золотишка. Потом можно и дело своё небольшое открыть. — Задумчиво посмотрел в окно. — Хочу ямской двор открыть. Чтобы кони были да ямщики на меня работали.

— Так сколько ждать-то?

— Не знаю. Потерпи ещё, год-два. Не более. А там всё ясно будет, — пообещал Иван, а сам исподлобья глянул на жену. — А ты, пока время есть, давай дитя зачинай. Ребёнка хочу, парнишку. Чтоб такой же лиходей, как и я, был, на коне стоя мог скакать. Да на меня похож и лицом, и характером. Как то, получится?

— Не знаю, — неуверенно ответила Пелагия. — Всё от тебя зависит…

— Тако же, я стараюсь! Ночами радею. Сколько можно? Люди вон говорят, и одного раза хватает…

Слушает мужа женщина, а сама не слышит. О своём думает. Проворные руки вытащили из печи пышные, золотистые булочки. Тут же смазала их сливочным маслом, переложила в кедровую бадейку, накрыла чистым полотенцем.

— Есть сейчас будешь или их дождёмся? — спонтанно спросила у Ивана.

— Дык, придут, поди уж, скоро. Вместе и сядем. Время пока есть. Пойду коням овса задам да корове сена. — И топнул по полу только что подшитым валенком. — Может, в тот момент и соберёмся…

Пустил в избу морозный воздух, хлопнул дверью. Стихая, по снегу заскрипели валенки. Пелагия ещё несколько мгновений постояла у стола, потом вдруг побежала к себе в комнату, упала на кровать, в подушки и, едва не захлёбываясь, горько заплакала. Вот так уже, возможно, сотый или даже тысячный раз она предавала свои чувства молчаливой постели, которая никогда и никому не выдаст её тайны. День за днём, после того дня, когда она переступила порог этого дома. Шесть лет отлучения от родных мест, заточения, холода, насилия… Она даже не могла поделиться с кем-то своей болью, обидой, разочарованием. Уля ещё слишком молода, не поймёт. А Ченке нельзя доверять тайн, потому что в любом случае она будет требовать справедливости, что для обеих может окончиться плохо. А больше и рассказывать-то некому. Иван в лучшем случае рассердится, а того и гляди, будет бить. Про Агафона и говорить не стоит. Он просто сволочь. А те женщины, что приходят на прииск на заработки на лето, так они засмеют, как это было уже не раз.

Есть у Пелагии подруга, очень хорошая женщина. Та, которая в отрочестве заменяла ей мать, учила её читать, считать и писать. Научила поведению в обществе, привила любовь к книгам. Воспитала в ней романтическую натуру, милую девушку и просто хорошего, доброго человека. Да она и сейчас там живёт, в городе. Елена Николаевна Набокова. Жена Дмитрия Ивановича, хозяина этого прииска.

Своих родителей она не помнит, отец пропал в тайге, мать умерла рано. До пяти лет жила у бабушки, матери отца. Но затем, когда похоронили и ту, стала мыкаться — то у одной тётки поживет то у другой. Никто не принимал её всерьёз, у всех своих детей хватало, почему отдали в работницы рано. Уже в восемь лет Пелагия мыла полы в доме золотопромышленника Забродского, а в двенадцать поварила на кухне.

С Еленой Николаевной познакомилась случайно, когда та пришла к своей подруге, жене Забродского, в гости. Хозяйка посетовала, что в доме слишком много прислуги и она не против отдать Пелагию Набоковым. Так девочка очутилась в купеческом доме. В то время у Елены Николаевны уже было двое детей, две маленькие девочки, так что молодая нянька пришлась как никогда кстати.

Находясь на взлёте своих коммерческих дел, Дмитрий Иванович был в постоянном отъезде: в тайге, на прииске или губернском городе. Детьми занималась Елена Николаевна. Она окончила женскую гимназию и старалась воспитывать дочерей, чтобы могли жить в крупных городах.

Пелагия научилась грамоте через три года. К своим семнадцати годам даже знала около сотни французских слов. Всегда приветливая, добрая и отзывчивая, Елена Николаевна говорила, что её дальнейшая судьба предсказана, что очень скоро её отдадут на учёбу, откуда она выйдет с дипломом сельского учителя. И это было прекрасно.

Но пришли чёрные дни. Дмитрий Иванович в один из майских дней, когда дома никого не было — в воскресенье все ушли в церковь — склонил её к близости. Она сама не поняла, как это произошло. Может, была слишком доверчива к мужу своей подруги. Спохватилась, хотела вырваться, да где там. Плакала, причитала, да что толку, снимать женские одежды Дмитрий Иванович умел. А когда прижал телом, не осталось надежды на спасение.

Так было несколько раз. Он старался остаться наедине, ловил её, рвал одежды, владел, терзал молодое тело, обещая при этом, что всё будет хорошо. Не в силах противостоять, Пелагия безропотно повиновалась ему и только молила Бога, чтобы не узнала Елена Николаевна и всё закончилось хорошо.

Нет, не закончилось, а только началось. Через два месяца она почувствовала в себе новую жизнь. Испугавшись, рассказала Дмитрию. Он заметался, выискивая выход из положения. Заставлял идти к повитухе, вытравить плод. Пелагия наотрез отказалась. Тогда он сделал ещё проще, отправил её сюда, в тайгу, на прииск. Тайно от всех. В один из тех дней, когда Елены Николаевны и детей не было дома. Проводником был Иван.

Она помнит тот тяжёлый переход на прииск. Середина сентября, холодные ночи, тяжёлая дорога, тайга, бесконечные перевалы, ночёвки у костра. Туманный перевал Ахтын, снег по колено, десятиградусный мороз. А она в лёгком летнем платьице, кофточке, в невысоких дамских сапожках, простоволосая. Перемёрзла, простудилась на ветру, глубокой ночью потеряла ребёнка. Сюда, на этот прииск, её едва живую, с воспалением лёгких притащил Иван. Долго выхаживал, лечил мёдом, натирал медвежьим жиром, поил настоями трав таежного пырея, кашкарой, каменным зверобоем. В этом ему помогали добрые, милые эвенки Загбой, Ченка. Для Пелагии они навсегда останутся лучшими друзьями.

Она выжила. Но зачем? Уже потом много раз спрашивала себя об этом, с горечью вздыхала: было бы лучше, если бы тогда умерла. Через полгода вышла замуж за Ивана. Не по любви, а просто так, в знак благодарности, потому что надо было за кого-то выходить. И началась однообразная, беспросветная жизнь: хозяйство, дом, одиночество, постоянное притеснение Агафона. Привычная к физическому труду Пелагия не боялась никакой работы. И от мужа не слышала хоть какого-то грубого слова. Иван был к ней добр, обходителен, пусть немножко грубоват, что поделать! Мужик, старатель. Он и должен быть таким. Тайга не любит слизняков. Но вот Агафон… Как хозяин на прииске, всегда был жесток с людьми, хладнокровен. Тяжёлым взглядом смотрел — как будто сверлил насквозь. Любое слово — закон. И не дай бог перечить. В ход сразу же применялись железные кулаки. Недаром его звали Агафон-Кулак. Пелагия сама пробовала на своём лице крепость его ладоней.

Случилось так, что корова пнула ведро, молоко разлилось. На ту беду в пригоне был Агафон. Схватил рукой Пелагию за косу, отхлестал по щекам. А она даже не сопротивлялась — так испугалась. Безропотно склонила голову и стояла, как подрубленная ива. А он, увидев покорность, вдруг схватил её и тут же, в коровьей кормушке, завладел молодым телом. В ту ночь она хотела повеситься там же, в стайке. Но он, видно, следил за ней. Перехватил верёвку, пригрозил: «Даже не думай, а то ноги мёртвой выдерну».

С тех пор пошло. Каждый день — как на пружинах. Того и жди, как злого окрика или требовательного слова, пока Ивана нет дома. Как мотылёк между двух огней. Сколько раз просила мужа уйти с прииска. Но тот тоже почему-то боялся Агафона, всё тянул время, обещая подзаработать немного денег или золота да раствориться в городской жизни. Сам тем временем просил родить дитя. Да только больше не было случаев, чтобы ещё хоть раз зародился в Пелагии плод. Ни от Агафона, ни от Ивана. Видно, что-то случилось с ней тогда, там, на Ахтыне, когда она перемёрзла. Или сам Бог отобрал у неё ребёнка.

Единственная отдушина — счастливые дни, когда Агафона нет на прииске. Это бывает два-три раза в год, когда он уходит в город. Тогда Пелагия весёлая, добрая, в настроении. В руках всё горит и кипит. И жизнь на прииске не кажется такой мрачной и тусклой.

Агафона нет на прииске три недели. Это связано с появлением на заимке русского, которого Ульянка нашла в тайге. С той поры прошло больше двух месяцев: Сергей окреп, порозовел, самостоятельно передвигался. А сегодня вот изъявил желание прогуляться по тайге на лыжах. Вместе со своей спасительницей. Ох, уж эта Улька. Ни на шаг не отходит от своего Сергея. Везде с ним. И мазями натирала, и кормила. Даже про тайгу забыла. Ченка уже второй раз ловушки проверяла. Одежду вон какую сшила. Из новых оленьих шкур. Парку и арамусы с двух быков-оронов. А шапку из лисы — сам Агафон лисицу дал, как дорогому гостю. И в дом от Ченки перевёл, и в комнатах поселил, как никого другого. Что-то тут не так.

Видимо, гость-то очень дорогой. Но самое главное лично письмо в город понёс. К чему бы это? Ивану не доверил, сам вызвался сходить. Пелагия видела, как инженер у себя в комнате писал на нескольких листах доклад, затем топил сургуч да ставил штамп на конверт. А Агафон-то всё рядом крутился, видимо, вынюхивал, про что написано. Но Сергей читать не дал. А что толку? Агафон всё равно конверт в лавке тайно вскроет да прочитает. А потом, может быть, и письмо заново перепишет. Ему что — он на всё способен. Здесь, на прииске, цензура строгая. Ни одна весточка без агафоновских глаз не проходит. Уж Пелагия то знает. Он специально напросился сам письмо отнести. Видно, что-то важное. Пойдёт к Дмитрию в город. Там разберутся, что к чему. А уж потом решат, куда передавать документ: властям или в печь выкинут. Хотелось бы помочь русскому, рассказать всё как есть. А он с Ульянки глаз не сводит. Ревнует женщина Сергея к девчонке. Сильно понравился он ей, да только вот холоден, равнодушен, всё свою спасительницу боготворит, стихи читает да слова разные ласковые говорит. И что он нашёл в этой метиске? С одной стороны посмотришь — вроде русская. А путём приглядишься — тунгуска, только с синими глазами. Вот невидаль! А впрочем, о чём это она? Забыла совсем, что Уля ей подруга. Так зачем же зло наговаривать? У девчонки жизнь только начинается. А у неё, в двадцать три, всё кончено…

На улице заскрипел под ногами снег, раздался звонкий голос Это из тайги пришли молодые. Первой в дом ворвалась Уля, за ней медведем ввалился Сергей. Пелагия быстро смахнула с глаз слезы, выскочила к столу, наигранно заулыбалась:

— Что-то долго вы ходите. С самого утра не ели. Проголодались?

— Да уж, как волки! Накуляли шивоты, сейчас хоть целого оленя съесть бы, — весело заговорила Уля и добавила: — Вот я-то ещё ничего, а Сергей сохатого проглотил бы. Так?

— Да не то, чтобы сохатого, но от добрых щей не откажусь, — потирая руки, подтвердил тот в ожидании приглашения к столу.

— Ой, да уж я вам и приготовила. Вот, Ульянка, холодец режь, я сейчас из печи чугунок достану. Щи как по заказу. А вот заяц печённый в тесте. А тут вот сдобы напекла… — засуетилась Пелагия, подавая еду.

— Ох уж Пелагия! — развёл руками Сергей. — Ну ты просто какая-то кудесница! Такие яства, и все сразу. Тебе надо при самом губернаторе поваром работать.

— Да какой уж там губернатор… — краснея от похвал, ответила женщина и вздохнула. — Своих бы накормить.

— Ну, будет тебе наговаривать. Все бы так готовили, — добавил он и, выискивая глазами хозяина дома, закрутил головой. — А где Иван-то? Он что, ужинать не будет?

— Иван-то? — всплеснула руками Пелагия. — Опять, наверное, у своих лошадей. Придёт, никуда не денется. Вот надо Ченку позвать вечерять. Что она там у себя, одна?

— А мы заходили к ней, звали. Сейчас придёт, — перехватила взгляд Сергея Уля. В доказательство на улице послышались торопливые шаги, затем непонятные голоса, быстро распахнулась дверь, и в избу друг за другом вошли Ченка и Иван.

— Во! Пришли уже? А мы вас уже заждались. Скоро темнеть зачнёт, вечер, а вы всё снег топчете, — раздеваясь, заговорил Иван.

— Да уж, — подтвердил Сергей. — Она, — махнул головой в сторону Ули, — меня сегодня на самую вершину горы водила, местность показывала.

— Куда это?

— На Хактэ, — пояснила Уля. — Тута толго хоти. Оттуда пыстро ехай.

— Моя доська всю тайгу знат. Всё покажет. Везде пыла, всё витела, — гордо заговорила Ченка, быстрее всех, занимая свое место за столом. — Ой, бое! Отнако кушать много, а водка нет. Как-то? У Ченки живот огненной воды хочет.

— Они!.. — запротестовала Уля. — Опязательно пить? Можно и так кушать, каварить.

— Ой, доська! — Мать вдруг сделала смешное лицо, завалила голову набок, закатила глаза. — Помирай, отнако, путу. Не могу без вотка кушай.

От этой шутки все засмеялись. Иван посмотрел на жену:

— Что ты, Пелагия. Не дай человеку умереть. Да и нам с Сергеем налей.

Женщина проворно наклонилась под стол, достала бутылку с водкой. Ченка схватила её рукой, стала наливать себе в кружку. Перед началом трапезы все четверо повернулись к иконам в углу, крестясь, прочитали короткую молитву. За ними, уже опустошив посуду, подражая верующим, закрестилась Ченка. После этого мужики сели, Пелагия стала наливать по чашкам щи. Уля подавала тарелки. Ченка ловко разливала из бутылки водку. Все пребывали в отличном настроении, весело обсуждали проблемы уходящего дня. Сергей делился впечатлениями о своём восхождении на голец и о красоте просторов, открывшихся с высоты птичьего полёта.

— А вот Кучума не видно, — говорил он в перерывах между очередной ложкой супа или ароматным кусочком зайца. — Видно, далеко. Очень далеко.

— Да уж, — подтвердил Иван. — Загбой говорил, что отсюда неделю на олене ехать. Я-то сам не был, не знаю. Да вон, Ульянка там была.

— Ну, раз была, значит, дорогу знает. Поведёшь меня туда? — с улыбкой попросил Сергей, обращаясь к девушке.

— Не знаю, — растерянно пожала плечиками Уля. — Тетушка приетет, он лучсе торогу кажет. А я что? Так только…

— Да ладно ты. Тоже мне нашлась скромница. Да лучше тебя нашу округу никто не знает! — похвалил Иван. — Проси её, Сергей, хорошо. Сводит тебя хоть на край света.

Ченка пьяно закивала головой: так-так, она всё знает, только молчит.

— Вот ещё что, — доедая вторую чашку супа, проговорил Сергей. — Хочу на вашу Большую рыбу посмотреть.

Все вдруг за столом замолчали, испуганно посмотрели друг на друга. Иван, не разжевав мясо, остался с открытым ртом. Пелагия уронила на пол поварёшку. Ченка отставила бутыль с водкой. Уля потупила глаза в чашку.

— Что так, замолчали все? Или нельзя?

— Да почему же, можно. Только как её увидишь? Она ночью выходит из глубины, — совладав с собой, сказал Иван.

— И что, прямо в этом озере плавает?

— Да нет уж. Там, между озёрами, в протоке колья забиты, запор сделали, чтобы она в это озеро не прошла.

— Маненькая рыпа хоти, — Ченка размахнула руками шире плеч, — она нет. Хода нет. Тима так каварил делать. Деревья рупить, решётку ставить. Рыпу нато ловить кушать? А она не таёт, лодку прыгай. А решётку телай, Больсой рыпы польсе нет. Ченка сети ставит, не боится, людей кормит. Когда Чабджар пальсой змей в озере жил, никто на лодках не плавал. Она Ченку и Улю, — изрядно пьяненькая она ударила ладонью себя, потом дочь, — хотела кушай. Ченка мало-мало спаслась…

Пользуясь моментом выговориться, Ченка начала рассказывать, как её и маленькую крошку Улю едва не съела Большая рыба. Однако Иван перебил её:

— А, что там говорить! Подумаешь, чуть не утопила. А ты сразу костёр раздуваешь. Я так вот ещё ни разу не видел вашей рыбины. Так, байки раздуваете.

— Как то?! — Ченка вскочила на ноги. — А хто зубами кавари?

— А хрен его знает. Ну её к лешему, вашу рыбину, — отмахнулся Иван и взялся за бутылку. — Давай-ка, Серёга, лучше ещё по одной. Да я потом на гармошке поиграю. Что-то петь хочется.

— Да, и мне тоже. Может, Ваня, сыграешь «Коробочку»? — поддержала мужа Пелагия.

— А то! Конечно, сыграю. Вот, щас, опрокинем по крохе…

— Нет, постой, — остановил его Сергей — Как это, рыба зубами чакает?

— Да, иногда по ночам по озеру звон такой стоит, как будто кто по наковальне молотом долбит. А они говорят, что это рыба зубами долбит, — равнодушно отмахнулся рукой Иван.

— А кто тогта бей так? — затопала ногами Ченка. — Это рыпа так телай, кушать хочет. Потом люти нет. Куда люти делись? Тута хоти, — махнула рукой в сторону озера. — Назат нет…

— Что она говорит? Люди пропадают?

— А-а-а, слушай ты её, — пробуя пальцами клавиши двухрядки, нехотя проговорил конюх. — Где ты трупы видела? — обратился к Ченке. — Нет трупов. Может, люди теряются там, в городе. Или по дороге.

— Отнако, каварю, рыпа кушай, — обиделась эвенкийка.

— А ты сама видела?

— Нет. Но слеты говори. До озера человек хоти, тальше слета нет! — все больше распалялась Ченка.

— А может, он дальше на коне уехал… — подзадоривал Иван. И уже к Сергею: — Не слушай ты её. Сейчас наговорит с пьяных глаз. Давай-ка лучше ещё по стопочке выпьем да спляшем аль споём.

Ченка тут же забыла разговор, схватила свою кружку, вперёд всех поднесла ко рту спиртное. Сергей тоже не стал перечить, поддержал компанию, но о разговоре не забыл, а просто решил отложить его на завтра, поговорить с Ченкой наедине, когда она протрезвится.

Только лишь Пелагия не вступала в непродолжительные споры присутствующих. Низко опустив голову, молча слушала. Прятала глаза. Догадывалась, кто стучит зубами там, на озере. Молчала, потому что боялась — боялась Агафона. Больше своей смерти. В этот момент молодая женщина находилась на грани нервного срыва. Достаточно было крохотной толики напряжения или ещё какого-то слова, чтобы она рассказала страшную правду. Чтобы этого не произошло, в последний момент Пелагия сорвалась с места, развернула грудь, затопала ногами по некрашеному полу, раскинула руки, как летящая над озером лебёдушка, и звонким, требовательным голосом крикнула:

— Ой, Ваня! Не томи захолонувшую душу, давай «Коробочку»!

Иван тряхнул русым чубом, враз дёрнул гармонь, широко раздвигая мехи, громко, с ускорением заиграл вступление.

И враз, кто был рядом, покраснели от забористого аккорда, затаили дыхание от напряжения, замерли и тут же, поочерёдно, ворвались в бешеный круг пляски. Занозисто топнул ногой Сергей, приподнимая мохнатые арамусы, заколотил ладонями по голенищам и пошёл, приседая, за Пелагией по широкой горнице. Подражая ему, невпопад и не в такт, выбивая ичигами ритм танца, вздыбившимся медведем побежала Ченка. Стесняясь, не решаясь выйти в круг, пританцовывая на месте, закачалась Уля. Однако Сергей подскочил к ней, как галантный кавалер, душевным гусем склонил голову, присел в коленях и пригласил на танец. Девушка, не понимая, что он от неё хочет, растерянно посмотрела вокруг. А он же, не дожидаясь разрешения, бережно подхватил её под локоть и вытолкнул вперёд себя на середину.

И началось! Все четверо затопотили ногами в ритм музыке. Каждый, кто как может. И с разворотом, с наскоком, вприсядку, кругом, друг за другом! Даже Иван не выдержал, вскочил с табурета и, не теряя ритма, с гармошкой в руках стал взлягивать необъезженным мерином, приседать на полусогнутых водяным куликом. В глазах у всех радость. Пелагия охает выпью. Ченка хает филином. Ульянка подвизгивает зайцем. Сергей гокает маралом. Кто как может, подражая друг другу, тут же выдумывая новые, всевозможные па, сцепляясь руками, наступая на ноги, толкаясь и кланяясь, пляшут, выталкивая в сумбурном танце накопившееся за многие дни напряжение. И каждому кажется, что в этот миг происходит что-то важное, неповторимое: роднятся души, скрепляются сердца, переплетаются чувства. Всем хочется излить своё доброе отношение к партнёрам, сделать приятное, оградить от беды, забрать чужую боль. Может быть, этому способствует длительное уединение мира от цивилизации. И кажется, что нет силы, возможной прервать это единение, как и невозможно убить силу духа и жизнелюбия этих людей.

А Иван всё рвёт и мечет. Кончилась «Коробочка», тут же, не убирая пальцев с кнопок, врезал «Цыганочку», с неё перешёл на частушки. Играет, не останавливаясь. Плясуны бы и рады уже остановиться, да ноги сами кренделя выписывают, не дают отдыха уставшему от непривычного веселья телу.

— Ой, не могу боле… хватит! — кричит Пелагия.

— Отнако, Ванька, кватит. Ноги все отпила, — стонет Ченка.

— Будя, хорош, — машет руками Сергей.

Уля тяжело повалилась на лавку, села, машет на себя ладошкой. А Иван всё не унимается, рвёт и рвёт голяшку, словно желает вывести из строя не только пляшущих, но и музыкальный инструмент.

Вдруг с раскинутыми руками замерла Пелагия. Лицо потемнело, смотрит в окно — как будто увидела медведя. За ней застопорилась Ченка, остановилась на полусогнутых ногах, как будто кто-то сверху на голову оглоблю опустил. С распахнутыми мехами затих Иван, слетели с кнопок пальцы, закончилась музыка. Сергей по инерции всё ещё продолжал притопывать так, что в тишине звенели оконные стекла. Посмотрел на гармониста, подбодрил:

— Ну что же ты? Давай уж, доводи дело до конца…

Но Иван с шумом сомкнул гармошку, отставил в сторону, к печке. Пелагия на груди платок завязала, загремела посудой на столе. Уля стала ей помогать. Ченка потянулась за дошкой, которую скинула на пол во время пляски.

Посмотрел Сергей за спину, в окне увидел бородатое, обнесённое инеем лицо. Из-под бровей смотрит Агафон. Вернулся-таки из города. Вышел так, что ни одна собака на него не взбрехнула. Как волк, подкрался к оленьему стаду и какое-то время наблюдал за происходящим. Наконец-то пошевелился, исчез за стеной. Тут же по крыльцу забухали крепкие хозяйские ноги, захлопали рукавицы, сбивая снег с одежды, и наконец-то, с клубами мороза в избу ввалился Агафон. Хлопнул дверью, обвёл присутствующих тяжёлой улыбкой и с хрипом поприветствовал:

— Здорово живёте!

Каждый ответил по-разному. Пелагия даже не посмотрела в его сторону, что-то глухо пробурчала в ответ. Уля молча покачала головой. Ченка торопливо затараторила:

— Трастуй, бое.

— Здоров бушь, — громко отреагировал Иван.

И только Сергей протянул ему руку для рукопожатия.

— Весело вы тут без меня… — сухо заулыбался Агафон — Что празднуете? Что примолкли — продолжайте. Али меня спужались?

— Да нет, какое там. Мы ужо и так расходиться собирались. Хватит, хорошего помаленьку, — за всех ответил Иван.

— Да что там! Продолжайте, я вам всем хорошие новости принёс.

Снял суконную куртку, шапку, ичиги, присел на лавку за столом. Посмотрел на окружающих, испытывая терпение, неторопливо полез в свою котомку, что-то там шарил и наконец-то вытащил объемистый кожаный мешочек. Развязал тесёмочки, сунул руку, вытащил вчетверо сложенную плотную бумагу:

— Тебе, Иван. Из дома письмо, от матери, отца, братьев.

Тот осторожно взял послание, покрутил так и сяк — неграмотный, — и передал его Пелагии:

— Прочитай!

— Погодь, Ванька. Всем раздам, а потом читать будете, — перебил его Агафон, опять полез в мешок, вытащил конверт и посмотрел на Пелагию. — А это тебе…

Та так и подпрыгнула с лавки, медленно подошла к Агафону и быстро вырвала письмо. Она не верила своим глазам! Первый раз за всё время проживания на прииске ей пришло письмо! Посмотрела на почерк: «О, Господи, от Елены Николаевны, её рука». Едва сдерживая слёзы, чтобы никто не увидел, бросилась к себе в комнату и хлопнула дверью изнутри. Все переглянулись: что с ней? Уля поспешила вслед за Пелагией, толкнула дверь, но женщина не открыла.

— Не тронь, — махнул рукой Агафон. — Придёт время, сама выйдет. На-ка вот, смотри, что я для тебя принёс. — Улыбнулся девушке и торжественно вытащил потрепанный томик. — Во, книгу!

Уля растерянно приняла подарок, зашептала губами:

— Лев Николаевич Толстой. Анна Каренина.

Прочитала переплёт, вопросительно посмотрела на Сергея — брать или нет?

Тот удовлетворённо покачал головой, улыбнулся:

— Бери, читай. Очень хорошая книга. Про любовь.

Уля негромко поблагодарила Агафона за подарок, отошла в сторону, стала перелистывать страницы.

С лавки вдруг вскочила Ченка, подбежала к Агафону, протянула руку и требовательно заявила:

— Мне потарок тавай. Всем тавал книгу, и Ченке нато!

— Тебе-то зачем? — радугой изогнул брови тот.

— Как зачем? — обиделась она. — У всех есть, у меня нет. Курить путу, как люча. Трупка натоела. Табак бумагу заворачивать путу.

Присутствующие засмеялись. Агафон закачал головой:

— Нет, книжки не курят, их читают. Кури лучше свою трубку. Я тебе и хорошего табака принёс, и… — выдержал паузу, хитро прищурил глаза, — и ешё кое-что…

— Что нёс? Кавари! — Заинтригованная женщина подпрыгнула на месте.

Испытывая её терпение, Агафон в этот раз рылся в мешке дольше обычного. В первую очередь вытащил объёмистый мешочек с табаком.

— Вот, тебе и Ивану. Пополам разделите.

Ченка молча приняла из его рук подарок, отложила на стол и опять уставилась на руки дарителя. Агафон вздохнул, на этот раз шарил в котомке дольше обычного, потом разочарованно протянул:

— Эх, нету… наверное, потерял по дороге, что нёс…

Ченка обиделась, отвернулась, засопела:

— Эко! Как хутой кателок, — постучала себе по голове. — Там вота не тержится, а у тебя в голове лавикта. Карашо нато клати… — Вдруг засобиралась, поправила дошку, надела шапку и решительно направилась к выходу.

— Ты куда? — задержал её Агафон.

— Пойду, отнако. Смотреть путу по лыжне, где потерял, что нёс.

Иван едва не упал со стула:

— Ты что, мать-телега, все триста километров будешь искать?!

— Так, отнако. Нато гляти, кароший потарок нато прать, пока снег не сыпал…

— Постой, — оборвал её Агафон. — Пошутил я, вот он, твой подарок!

И, торжественно приподняв руку, осторожно загремел металлической коробочкой.

Ченка — как пуля! Уже стоит рядом, выхватила коробочку, крутит в руках:

— Эко! Каварил, терял. Хотел Ченку обмануть! Нет, меня не проветёшь. Ченка знай, что нато телай, когта её хотят опманывай… — И хитро улыбнулась.

— Постой! — остановил Агафон. — Не тряси, просыпешь.

Взял коробку руками, открыл, стал показывать:

— Вот, смотри. Крючки железные, разные. Рыбу ловить. А вот нитка невидимая. Леска называется. К крючку, значит, цеплять надо, чтобы рыба не видела.

— Ой, бое! Карашо-то как, отнако. Гляди нато, крепкая, нет? — тут же попробовала леску на прочность руками, едва не порезала ладони, похвально закачала головой. — Эко! Тонкий, как паутина. А руки рвать не могут.

Попробовав на крепость леску, решила проверить крючки. Никто и слова сказать не успел, как она проворно взяла пальцами металлическую снасть, поднесла ко рту. И конечно же зацепилась губой.

Ещё не понимая, что с ней произошло, удивлённо приподняла брови, посмотрела на Агафона, как будто он был виновником случившегося. Тот побледнел:

— Ну, ты глупая… Кто же в рот крючки суёт? Ты что, налим? Там же жало, чтобы рыба не срывалась. Вот как теперь его вытаскивать?

Ченка недоумённо посмотрела на него, пожала плечами, взяла со стола нож, оттянула губу, примерившись, сделала надрез и освободила крючок. Все это произошло так быстро, как будто прихлопнула комара. Мужики молча смотрели на неё, удивляясь смелости женщины. А она, слизывая языком лившуюся с губы кровь, удовлетворительно зацокала:

— Кароший, отнако, крючок! Карашо рыпа ловиться путет.

Наконец-то все подарки были розданы, настала очередь Сергея.

— Ну а для меня что-то есть? — спросил он.

— А как же! Есть. — Достал большой пакет под сургучом. — Вот, читай, не ленись.

Инженер взял в руки послание, тут же вскрыл печати и, наклонившись к свету, стал читать. Агафон тем временем сел за стол, налил себе водки, выпил, принялся за еду. По его равнодушному виду было понятно, что дела государственной важности его нисколько не интересуют. Что ему за надобность? Попросили — сходил, отдал, да назад новый документ принёс. Обязанность свою выполнил. Да и зачем ему читать, когда бумага эта… им же и написана!

А Сергею и невдомёк, что плотный лист ватмана исписан Агафоновым почерком, левой рукой. А печать Государственного Департамента Геологического изыскания скопирована с простого указа тёплым, отварным куриным яйцом. Коричневый сургуч залеплен твёрдой смолой кедра. Да и чистые листы бумаги взяты в почтовом отделении. Не видит он хитроватых, блестящих глаз Кулака. Не знает, что над ним уже завис жестокий меч коварства и жадности. Быстро бегают по строкам зоркие глаза, не замечая преподнесённую ложь.

«Горному инженеру, члену геологоизыскательной экспедиции от Н-ского Горного Управления Боголюбову Сергею Ивановичу.

Секретное предписание.

В связи с Вашим докладом в Уездное Отделение Государственного Департамента Геолоизыскательных работ города Омска нижеследующим приказываем:

— В связи с гибелью экспедиции ожидать более благоприятных условий, наступления весны, в месте настоящего проживания. В следующем продвигаться к гольцу Кучум для более точных данных обстоятельств гибели людей и их захоронения.

— В помощь Вам с западной стороны Саяна в мае — июне месяце к гольцу Кучум выйдет вспомогательная экспедиция под руководством Главного Инспектора Криминальных Ситуаций полковника Рукавишникова Сергея Фёдоровича. Убедительная просьба ожидать прибытия партии на месте трагедии.

— Во избежание непредвиденных обстоятельств отчётную документацию содержания полезных ископаемых в районе гольца Кучум хранить в строгом секрете. На месте встречи с вспомогательной экспедицией иметь их при себе и передать лично в руки полковнику Рукавишникову С.Ф.

Начальник ГУДГРр г. Н-ска Молохов С. К.

Месяца февраля 6, года 1904-го. Подпись».

Сергей немало удивлен. Что такое? Подобную форму секретного предписания он видит первый раз в своей жизни. Управление ГУДРр, что как будто находится в городе Омске, он не знает. А кто такие Молохов и Рукавишников? Может, за то время, что он находится в тайге, изменились и начальники, и названия? Или здесь документы пишутся совершенно по-иному? Внимательно посмотрел на печать внизу. Да нет, вроде всё верно. Печать стоит законная. Слегка размазанная но это, может, потому, что бумага пребывала при разных температурных режимах. Так бывает, когда документы заносишь с холода в тепло или наоборот. Да и на конверте сургуч нетронутый. Значит, конверт Агафон не вскрывал.

— Что-то не так? — покосившись, бросил Агафон.

— Да нет. Всё нормально, — медленно произнёс Сергей и вдруг спросил: — А что так быстро ответ пришёл?

— Не знаю. Почта хорошо работает, — стараясь казаться спокойным, развёл руками Кулак. — Вот как вчерась передали, а через пять дней уже ответ был. Я не знаю, как-то там происходит. Моё дело маленькое, попросили — сходил, отдал. Мне дали — принёс. И всё.

— А здесь, в городе, кто тебе ответ давал?

— Так… сам начальник, — растерянно заговорил Агафон и тут же нашёлся: — А я не знаю. Набоков Дмитрий бумагу-то твою отдавал. Он и эту получал. Сам я в контору не ходил. Моё дело маленькое… — И, желая замять разговор, поинтересовался: — А что там сказано?

— Да, впрочем, ничего особенного. Заставляют жить там, где меня застанет это письмо. А потом, когда растает снег, идти на Кучум.

— Так живи! — засуетился Агафон. — Кто тебя гонит? И Дмитрий так сказал: пусть остаётся. А потом с проводником договоримся. Загбой к тому времени объявится, я пойду с тобой. Вон, — махнул головой на Ивана, — Ванька не откажется.

— Я что? Я запросто. Было бы сказано, — буркнул тот.

— Во, и я про что говорю. За конями-то надо будет кому следить. Да, может, и Ульянка тоже сходит. Пойдёшь, Ульянка?

Та неопределённо передернула плечиками, давая понять, что время покажет. Вскочила Ченка:

— Я поету, на олене! Ченка тоше карашо тайга знат. Путу, отнако, кушай вари, чум ставить, рыпа ловить. Как Ченка ловит, так никто не может!

— Ну, это ещё посмотрим, — неопределённо ответил Агафон, давая понять, что обойдутся без неё. — Нас и так хватит. — И опять к Сергею: — Загбою скажем, он оленей пригонит. Олень в тайге во сто крат лучше коня. Везде пройдёт. Если надо, можно пораньше выйти, по снегу. Пока дойдём, растает. Можно будет землю копать.

— Да уж, — задумчиво проговорил Сергей. — Хорошо бы пораньше, пока медведи не нашли. А то потом…

Все почтительно замолчали, отдавая дань памяти погибшим людям, чьи тела ещё не были преданы земле. Агафон театрально склонил голову, скорбно заметил:

— Да уж, погибли мужики ни за что…

А сам косо сверкнул глазами в сторону Сергея, желая видеть, какое впечатление произведёт на инженера эта фраза. Он-то давно тайно прочитал все документы из его сумки и прекрасно знал, что незадолго до необъяснимых обстоятельств гибели экспедицией на плато под гольцом Кучум было обнаружено богатейшее россыпное золото. Вот почему им была разыграна эта не понятная никому комедия с доставкой письма в город, панибратство с Сергеем, предложение создать экспедицию и даже собственное участие в ней. Все, кроме инженера, чувствовали, что это дружелюбие не к добру. Агафон что-то задумал, и его истинное лицо было скрыто под маской добродетели. Такого не было никогда. Обычно Кулак обращался с людьми на более высоких тонах. Никто не мог понять причины. А потому что ни Иван, ни Пелагия, ни Уля, и ни тем более Ченка не знали, что виной всему новое месторождение золота.

Огни большого города

Никогда ещё в своей жизни Загбой не был в такой растерянности. Мимо него, взбивая коваными копытами набитый снег, с гиканьем, свистом пролетали тройки лошадей, одиночные сани и просто верховые всадники. Одетые в овчинные тулупы пассажиры смотрели на прохожих хладнокровно, свысока, как на пустое место, не замечая ничего, кроме спины кучера. Те в свою очередь, желая доставить пассажиру удовольствие от поездки, резко свистели, громко покрикивали на людей, а иной раз грозили протянуть по спине нерасторопного, зазевавшегося пешехода плёткой. Наглые всадники лихо пришпоривали своих иноходцев до королевской рыси, не соблюдая при этом никаких правил. Навстречу Загбою по вычищенному до земли метлами дворников тротуару валила разнопёстрая толпа горожан: мужики, женщины, проворная молодёжь, укутавшаяся в пальто, и просто пробегавшие дети. Вдоль тротуара, между домами плотной стеной тянулись заборы. Над ними возвышались квадратные крыши каких-то строений, голые ветви деревьев да на высоких шестах почерневшие от времени скворечники. За заборами слышался остервенелый лай собак, какой-то непонятный шум и неугомонное чириканье воробьёв.

Загбой робко смотрел на небывалое зрелище перепуганными глазами и всякий раз, когда встречался с любым пешеходом, громко приветствовал:

— Трастуй, бое!

Кто-то доброжелательно, с улыбкой, отвечал, кто-то в удивлении, провожая его долгим взглядом, хлопал глазами, а кто-то, не замечая, проходил мимо.

Залихватов сдержанно улыбался, скромно объяснял таежнику.

— Здесь город, на улице принято здороваться только со знакомыми.

— Как то? — дивился охотник. — В тайга нато всегта тароваться. Так каварили отцы, так карашо. А как не каварить трастуй? Так некарашо. У нас все кавари тругому — трастуй.

Геолог согласно кивал головой, предоставляя Загбою во всём разобраться самому, при этом не выпускал его из вида ни на мгновение. Эвенк вскоре и сам понял, что приветствовать каждого встречного нелегко. У него задубел язык, онемели губы. Однако, несмотря на это, он не переставал качать головой любому идущему, при этом выдавая ртом уже какую-то непонятную окружающим фразу:

— Тартантыхтыхбо…

Заборы, что тянулись вдоль улицы, охотника заинтересовали. Изредка постукивая рукой по доскам, он громко цокал языком и неудовлетворённо качал головой:

— Зачем стена? Никто хоти не может. Олень не пройдёт. Сохатый не пропежит. Сополь не прыгнет. Почему так? Тута хоти, — показал вдоль улицы, — а так нет.

Залихватову стоило больших усилий объяснить, что частное владение огораживается, чтобы на территорию без разрешения никто не вошёл.

— Как то? Пашто никто хоти не могу? Ко мне чум хоти, пожалуйста. Люпой место тайга хоти, никто не кавари. А как тут? Нельзя хоти? Некарашо… Кто такой закон тумай? Зачем так делай?

— Ну, понимаешь, это надо для того, чтобы никто ничего не взял. Или не напакостил. А то любой может войти в ограду, что-то взять, или в огород, выкопать картошку или там сорвать огурец. Без спроса, ничего не говоря.

— Эко! Как без спроса? Разве можно прать так? Каварить хозяину нато, а так нельзя. Отнако в тайга так не пывай.

— Вот опять ты про тайгу. В тайге — да. А здесь бывает всё. Бывает и такое, что лошадей, коров воруют, сады чистят, да и в дом залазят, вещи крадут, деньги, драгоценности.

Загбой нахмурился, ему такого не понять. Как так можно брать без разрешения? У него в голове даже не укладывается, что в этом мире всё совсем не так.

По мере приближения к центру города, улицы пошли шире, дома выше, богаче. Сгустился людской поток, лошадей и саней уже не сосчитать. Вдруг звонко забили колокола — обедня. Все кто находился в это время на улице, остановились, повернулись к небольшой церкви, стали креститься. Сорвал с головы шапку и Залихватов, спешно осенил голову и грудь тремя крестами и только после этого шагнул вперёд. Загбой на миг остановился, не знает что делать. Такое массовое почитание Бога видит впервые, да и знать не знает, почему люди кланяются вперёд, на дом с крестами. Какая-то женщина строго спросила у него:

— А ты что же не крестишься? Или нехристь? А, чалдон дикий… — И плюнула вслед. — Тьфу на тебя, собака небитая, чтоб тебя черти в аду зажарили…

Загбой обиделся, остановился, хотел что-то сказать в ответ, объяснить, но Залихватов потянул его вперёд:

— Пошли, она всё равно ничего не поймёт, хоть лоб расколи…

Охотник запоздало сорвал шапку, приложил руку ко лбу.

— Да перестань ты, чего уж в чашку ложкой лезть, когда там пельменей нет.

Пошли дальше, Залихватов впереди, Загбой по правую руку, чуть сзади, не успевает за широкими шагами попутчика.

Вот впереди показались первые двухэтажные особняки. Начинался центр города, где жили знатные люди: купцы, золотопромышленники, высокопоставленные чины и градоначальники. Некоторые из домов были деревянные, из боровой сосны, гладкие, рифлённые толстым накатником, с резными ставнями и большими окнами. На их фоне выделялись и настоящие дворцы, каменные сооружения, с изысканными, выбитыми умелыми камнерезами украшениями. Все эти дома казались Загбою подобием мертвых скал: холодными и неприступными. Удивлённо оглядывая строения, он спросил у своего спутника:

— Зачем это?

— Это ты про дома? — переспросил Залихватов и весело засмеялся. — Так в них люди живут.

— Эко! Как то? Пальшой чум?! Зачем так много места?

— Да, Загбой Иванович. Большой чум. Только в этом чуме много комнат. В одной кушают, в другой спят, в третьей развлекаются.

— Отнако так, как у Тимы, в тайга на озере. Там тоже много чумов внутри. Люти живи: Кафон, Иван, Пелагия. Ульянка, внуська. Летом ещё лючи хоти. Всем места хватай, — рассудительно согласился охотник и вдруг направился к одному из входов.

— Ты куда? — поймал его за рукав дошки Залихватов.

— Пойту, отнако, смотреть путу, как лючи шиви.

— Да ты что? Кто тебя пустит?

— Эко! Путу просить смотреть. В мой чум, кто хочет, хоти. Всех пускай.

— Это дом чужой, никто тебе дверь не откроет. И ещё прогонят.

— Как то, прогонят? Разве можно люча гнать, как он просит?

— Прогонят. Ещё как! Метлой по шее, а то и, гляди, — Залихватов махнул головой в строну городового, — ещё и в полицию сдадут.

Загбой непонимающе посмотрел в сторону строгого смотрителя порядка, который уже обратил на них внимание, опустил плечи, пошёл вслед за своим проводником. В его голове никак не укладывалось, что здесь, в городе, такие непонятные законы: в дом посторонних не пускают, территорию огораживают забором, да ещё и могут поколотить ни за что. В тайге всё совсем по-другому, там проще, понятней. Там совсем другие законы.

В это время они проходили мимо городового. Тот строго нахмурил брови, грозно рявкнул:

— Кто такие? Куда идёте? Документ есть?

Залихватов полез в карман за бумагой. Загбой испуганно вытаращил глаза:

— Пашто так каваришь? Нам хоти к Тиме нато…

— Я вот те щас пойду! Стой, когда говорят, а то вмиг сведу в участок!

Охотник притих, ожидая, пока блюститель порядка проверит документы.

— Всё нормально, — наконец-то отчеканил городовой, передавая бумаги Залихватову, и уже более дружелюбно спросил: — Что, из тайги идёте?

— Да, два месяца, как без бани. Вчера только отпарились, — в тон ему ответил Николай Иванович.

— И что, этого кыргыза тоже скоблили? — усмехнулся блюститель порядка.

— Моя не кыргыза. Венка моя, — робко вступил в разговор Загбой.

Тот удивленно приподнял брови, а Залихватов поспешно поправил:

— Он не хакас, тунгус.

— Во как?! Эвенк? Откуда ты тут взялся? Эвенки вроде на севере живут…

— Моя на олене ехал. Тавно, толго, отнако.

— И что? Куда вы теперь?

— К Тиме итём, гостить, — гордо пояснил следопыт.

— К какому такому Тиме?

— Да к Набокову, Дмитрию Ивановичу. Не знаешь, где он живёт?

— К Набокову? К Тиме значит? — захохотал городовой. — Вон, значит, как его величают! Первый раз такое слышу, чтобы его Тимой окрестили.

— Зять. Ченка дочка мой, жена. Уля, доська, — поспешно залопотал Загбой.

— Во как значит! — От удивления блюститель порядка заломил на затылок шапку, хитро блеснул глазами и покачал головой. — Что судьба с людьми делает…

Загбой, не понимая его намёка, посмотрел на Залихватова. Тот густо покраснел. Городовой чему-то засмеялся, стал объяснять дорогу:

— Пойдёте прямо, два квартала, потом направо квартал. Там как раз его дом и будет. — И вдруг вспомнил: — Да вот же лавка его.

Залихватов посмотрел туда, куда показал блюститель порядка, молча прочитал вывеску: «Мясо, рыба. Набоков и К°». Загбой взволнованно спросил:

— Что, тут, отнако, живи?

— Нет, — ответил Николай Иванович и почему-то изменился в лице. — Нам дальше идти…

Они пошли вперёд по улице. Городовой с ухмылкой проводил их.

— Счастливой встречи с зятем. — И уже тише, чтобы не было слышно Загбою: — Смотрите чтобы хребты не наломали…

Через два квартала они свернули направо, прошли несколько десятков метров. На пути попался ещё один магазин: «Товары из Москвы. Набоков и К°». Далее, над большим каменным, со сверкающими окнами домом красовалась ярко-красная надпись: «Меха. Шубы из соболя, белки, лисы. Набоков и К°». За ней ещё один магазин: «Золото, драгоценные изделия. Набоков и К°». И наконец-то большой, двухэтажный особняк, с резным декором над окнами, под железной крышей.

«Ничего себе, развернулся золотопромышленник… — неприятно холодея, подумал Залихватов. — Настоящий сибирский купец, Куда идём? Может, пока не поздно, повернуть обратно?»

Однако уже подошли к высоченным, широким — впору проедут в ряд две тройки — воротам. У тесового, окрашенного в зелёный цвет входа стоит косая сажень детина с метлой в руках. Непонятно: дворник или охранник. Рожа красная, сразу видно, недавно сто граммов принял, шапка набекрень, шуба на груди распахнута. Стоит, метла под мышкой, а сам кулачищи потирает. Может, от мороза, а может, кому и по морде заехать хочет. Залихватов с Загбоем остановились рядом с ним, на какое-то время растерялись, не знают, что сказать. Николай Иванович хотел проскользнуть мимо, пройти в ограду, но мужик схватил его за шиворот и как курёнка отодвинул назад:

— Хто такие? Куда прёшь?

— Нам Набокова надо, Дмитрия Ивановича. Из Новотроицкого прииска мы, — пояснил Залихватов.

— Гостить итём, из тайга мы, Загбой моя. А это, — он показал на своего спутника, — со мной. Тарогу казал. Пускай, отнако в дом. Тима ратоваться путет.

— Вот ещё! Не знаю таковых. Велено никого не пущать незнакомых, — ухмыльнулся дворник. — Только по приглашению, али бумажку давай, что знаком с хозяином.

Залихватов растерянно посмотрел на охотника, полез в карман за бумагами. Детина молча принял документ, стал шептать губами то, что написано. Наконец-то передал паспорт назад, растерянно пожал плечами:

— Не знаю таковых, но щас приказчика крикну, — развернувшись к воротам, три раза бухнул кулачищем по сосновой тесине. — Эй, Сенька! Кликни Федотыча. Пришли тут…

Внутри двора потянулись неторопливые шаги. По всей вероятности, такой же служащий пошёл искать приказчика.

За долгим ожиданием разговорились. Иван — как звали дворника — оказался не таким уж и строгим, как это показалось на первый взгляд. Он добродушно распахнул полушубок, достал кисет и угостил Николая и Загбоя табаком. Пока подкуривали, успел отпустить несколько шуток о какой-то нерасторопной Фешке, которая сегодня утром уже успела опрокинуть подойник с молоком, пересолить щи и наступить на курицу. Всё это Иван рассказывал со смехом, в красках и с присущим его отличному настроению юмором. По округлому животу и второму подбородку было видно, что в доме у Набокова ему работается неплохо. А если учесть то, что к каждой обедне дают по сто граммов водки, да в кожевенной мастерской за пряслом у него есть топчан с матрасом, то можно было только предполагать, что жизнь дворника в городе гораздо слаще, чем у старателя в тайге на прииске.

Прошло минут двадцать, прежде чем открылись ворота и на улицу вышел Федотыч. Грозно взглянув на гостей суровым взглядом, он искоса посмотрел на Загбоя и задал всё тот же вопрос:

— Кто такие, что надо?

— Тиму нато. Зять он мне! — не выдержав очередного допроса воскликнул Загбой. — Кавари, где он, витеть нато…

— Какой Тима? Кто зять? — удивился приказчик.

— Дмитрия Ивановича Набокова надо, — пояснил Залихватов.

— А кто зять-то?

— Эко! Калава как хактэ. Ничего не понимай. Каваришь, а слова не прохотят…

— Кто-кто?! Кто голова? — Федотыч распушил на голове чуб и стал наступать на следопыта.

Залихватов вступился:

— Да ничего в этом слове плохого нет. Ну, подумаешь, сухое полено… Сказал вгорячах…

— А мне-то что, сухое полено… Ишь, выдумал. — И уже усмехнулся. — Ладно, говори дале, что надо.

Залихватов более подробно объяснил, что им надо и зачем они пришли. Федотыч внимательно выслушал, при словах, объясняющих родственные узы своего хозяина и эвенка, косо покосился на окна особняка и негромко пробурчал себе под нос:

— Во, ещё один… нашёлся…

— Что? — не понял Николай Иванович.

— Да, так. Это я для себя, — неопределённо пробормотал тот и тут же резко переменил тон: — Нет хозяина дома. А без него велено никого не пускать. Так что, давайте, идите отсюда.

— Как то, хоти? — обиженно залопотал Загбой. — Тайга так не телай. Тайга том к себе всех пускай. Я, отнако, Тиму всегта пускай чум, кушать тавал, костёр жёг, лечил. А ты — хоти прочь! Тима узнает, ругаться путет. Я самый хороший труг Тиме…

— А мне-то что? Пусть ты будешь хоть сам царь или Бог. Сказано, не пускать, значит, не пущу. Вот приедет хозяин, тогда с ним и поговоришь. А сейчас давайте, шагайте.

— Куда хоти? — с дрожью в голосе спросил Загбой. — Хоти назат — талеко, тайга нато. Назат хотить — ещё хуже. Ноги сапсем устали, отыхай нато.

— Вон иди в кабак. Там и отдохнёшь, — махнул головой приказчик в сторону питейного заведения, и уже строго скомандовал Ивану: — Никого в ограду не пущай. Кто войдёт без моего ведома — в тайгу на просеку поедешь. — И тяжело хлопнул тесовой дверью.

Загбой и Залихватов в таком состоянии, как будто на них выплеснули помои. Стоят на месте, ни сдвинуться, ни слова сказать. Бледные, с подрагивающими руками. Ещё на что-то надеясь, Николай Иванович смотрит на окна особняка, прислушивается к шагам в ограде, но бесполезно. Перед ними неприступная стена. Даже Иван сопит, машет метёлкой из стороны в сторону перед усадьбой да от стыда прячет красное лицо в ворот шубы.

— Так что, Иван, правда, хозяина дома нет? — наконец-то нашёлся Залихватов.

— Так то правда. Ещё два дня как Дмитрий Иванович уехали к губернатору.

— А когда назад?

— А кто же его знает, может, засветло прибудет. А может, и к утру явится. Всяко бывает, как дела, да как друзья… — Иван быстро повернулся, посмотрел на окна, а потом приложил руку к горлу, давая понять, что хозяин может принять горячительного.

Затем быстро подошёл к ним и, понизив голос, негромко попросил:

— Вы уж простите меня, мужики. Вижу, что вы правда из тайги. Но всё одно, у нас запрет строгий. Я-то человек подневольный, ничего сказать и пригласить вас даже во двор не могу. Такоже было сказано, не дай бог Федотыча ослушаешься, кнутом отстегает. Ох уж и злой, как голодный волк… Вы уж, тамоко, если хотите ждать, постойте на той стороне улицы али в кабак зайдите, к окну сядьте. А я, как услышу колокольчики, метёлкой вот так постучу. — Он перевернул метлу и стукнул палкой около ног. — Вы тогда сюда и бегите. Ежели уж он вас хорошо знает, то обязательно остановится.

— Спасибо, Ваня, за доброе слово. — Николай Иванович слегка коснулся руки дворника, посмотрел ему в глаза. — Доброе дело сказал…

Повернувшись, они перешли на другую сторону улицы, встали около стены какого-то дома. Загбой удручённо спросил:

— Пашто к Тиме не пускай?

— Дома нет, просят подождать. Он скоро приедет, — пряча взгляд, ответил Залихватов и полез в карман за табакеркой.

Молча закурили. Потягивая дым из своей трубочки, Загбой, прищурив глаза, смотрел в конец улицы, встречая и провожая каждую лошадь. Завидев какую-то живую тройку с колокольчиками, он вытягивался в струнку и взволнованно говорил:

— Он, отнако, Тима гремит! Путем тароваться. Пашто Иван метёлкой не колотит? Хозяин етет…

Желая доказать правоту своих слов, он хватал свою котомку, дёргал Залихватова за рукав и тянул его к знакомым воротам. Но лошадь подъезжала, сравнивалась с ними, проезжала мимо. Оказывалось, что это совсем чужие сани, да и пассажир не тот.

Прошёл час или более. Загбой уже перестал реагировать на весь гужевой транспорт, устало смотрел на мелькавшие мимо сани, повозки, на торопливых прохожих. Потуже закутавшись в свою дошку, он тускло смотрел на небо, желая определить по солнцу время суток. Однако солнца не было видно. Где-то там, за крышами домов, сквозь густой дым печных труб едва просвечивалось блёклое пятнышко. Но охотник не мог себе представить, что это небесное светило, почему разочарованно подмечал неприветливость и серость зимних улиц города:

— Эко! Темно, как вечером. В корот шли, солнце пыло. Пришли — нет его. Как так, Николай? Может, уже вечер наступил?

Залихватов пританцовывал на месте, согревая ноги, размахивал руками, стараясь взбодрить продрогшее тело:

— Пойдём, Загбой, в кабак, там хоть тепло. Водки выпьем или, на худой конец, чая. А Набоков приедет, в окно увидим…

— Што ты! Как можно? Тима приетет, а меня нет. Нельзя так, жтать нато, — толмачил следопыт, осматривая очередные сани. — Скоро, отнако, уже путет. Тогта томой пойтём, там карашо, тепло. Тима гостить воткой путет.

— Ну а коли он вообще сегодня не приедет?

— Приедет. Как домой не можно ехать? А ночевать где?

В конце улицы показался конный обоз: с десяток лошадей с храпом тянули тяжёлые сани. Возчики устало понукали коней, встряхивали вожжами, негромко подбадривая животных. Поравнявшись с домом Набокова, все вдруг разом остановились. Передовой конь, знавший свои ворота, сам повернул с проезжей части улицы и ткнулся головой в тесины. Возчик живо подошёл к преграде, застучал кольцом запора. Ответом ему было недолгое молчание. Затем знакомый голос Ивана дал о себе знать:

— Хто там?

— Обоз с мясом да шкурами. Открывай давай, — хрипло отозвался возчик и ещё раз нетерпеливо ударил в ворота.

Внутри забухали какие-то доски, творила дрогнули, подались назад, открыв на обозрение большую часть широкого купеческого двора с его многочисленными постройками. В просторе обозначилось довольное лицо Ивана, который к этому времени уже успел добавить очередную дозу спиртного. Лошади дёрнулись и, поочерёдно протягивая за собой сани с грузом, вошли во двор. Ворота вновь закрылись, оставив Загбоя и Залихватова наедине со своим ожиданием.

Прошло ещё минут двадцать. В окне второго этажа появилась высокая светловолосая женщина с приятными чертами лица. Недолго осмотревшись по сторонам, она направила прямой взгляд своих глаз на ожидавших и какое-то время дарила им своё внимание. Может быть, её удивила необычная меховая одежда Загбоя, или бородатые, уставшие лица путников вызывали жалость. Тем не менее она улыбнулась им тёплой улыбкой, слегка повернув голову назад, что-то беззвучно сказала. Тут же около неё возникли дети, две девочки десяти-двенадцати лет. Загбой приветственно помахал им рукой, дети засмеялись. По всей вероятности, необычный вид человека тайги, облачённого в меховую куртку, вызывал у них живой интерес. Затем высокая женщина что-то сказала детям, те быстро исчезли в глубине комнаты. За ними ушли и девушка-гувернантка, и та высокая дама.

— Эко! Чьи тети? — спросил Загбой у Николая.

— Не знаю — пряча глаза, ответил тот и потянул следопыта за рукав. — Пошли в заведение, хоть чаю попьём, согреемся. Я уже замёрз до костей.

— Нет, отнако. Путу жтать тут. Как хоти? Тима поетет, а меня нет. Некарашо. Ты хоти, а я смотреть буту.

Залихватов пошёл к недалекой двери, скрылся внутри кабака. Загбой равнодушно посмотрел ему вслед, полез за трубкой в карман, набил её табаком, закурил. И тут из-за угла показалась ещё одна повозка. Он сразу отметил отличие от гужевого транспорта. То была богатая, залихватская тройка с резвыми скакунами в упряжи. В центре шёл чёрный коренник, по бокам каурые пристяжные. Необыкновенный малиновый звон колокольчиков наполнил улицу от начала до конца. По строгому покрикиванию кучера, по шарахающимся от неё пешеходам, резным, лакированным саням было видно, что это не простая тройка, а купеческая, хозяйская рать.

Дрогнуло сердце Загбоя, застыла душа, задрожали руки: «Он етет, тарагой зять Дмитрий!» Как будто в подтверждение мыслей бухнули ворота особняка, широко открылись творила, обнажив широкую ограду двора. К столбу выскочил Иван, взволнованно посмотрел в конец улицы, замахал руками: «Едет, едет…»

Не удержался Загбой на месте, шагнул навстречу, заторопился, ускорил движение, мелко перебирая ногами, побежал вперёд. Где-то сзади хлопнули двери кабака, на улицу выскочил Залихватов, предостерегающе закричал:

— Стой! Куда ты?

Но не слышит охотник, торопится к другу. Не видит преград, наталкивается на редких прохожих, на фонарные столбы, кучи снега, спотыкается, но тут же встает и бежит дальше. Хриплый голос рвётся из груди:

— Тима! Тима! Я это, Загбой…

Выскочил на проезжую часть, машет руками, привлекая внимание. Видит, что сидящие в санях его заметили. Проворный кучер, сдерживая ретивых лошадей, натянул вожжи, что-то кричит ему. А двое в розвальнях вытянули головы, смотрят удивлёнными глазами. Тот, что справа — он увидел и узнал его — Дмитрий в огромной собольей шубе, в шапке из лисы-чернобурки. Привстал, держится рукой за облучок, что-то торопливо говорит кучеру. Второй пассажир, огромный, важный, в голубой суконной шинели с золотыми пуговицами, с пышными усами на круглом, сытом лице, глядя на Загбоя, громко, заразительно хохочет.

Вот остались какие-то метры до тройки. Плохо контролируя свои действия от предстоящей встречи с другом, Загбой бросился под ноги каурому. Игривый пристяжной не успел остановиться перед человеком, сбил грудью охотника. От резкого удара следопыта откинуло назад. Не удержавшись на ногах, упал охотник на спину, покатился по дороге, перекатываясь со спины на живот. На миг выбило из сознания. Как в глубоком сне приподнял голову, огляделся: «Где я?» А сани уже рядом с ним. В глаза ему смотрит Дмитрий, холодно, строго, с некоторым удивлением, как на упавшую колоду. Кучер, стоя на облучке, что-то грозно кричит, замахиваясь кнутом. Человек в шинели показывает на него пальцем, угрожающе рокочет басом:

— Смотри, куда прёшь! Ух, чалдон, нажрался…

Не обращая внимания на его слова, Загбой тянет руку Дмитрию, пытается подняться, с улыбкой шепчет добрые слова:

— Трастуй, Тима! Гости, отнако, я пришёл!

Но холодны и непроницательны глаза зятя. Смотрит на него, как на чужого. Может быть, не узнает? И вдруг отворачивает взгляд, резко толкает кучера в спину:

— Пошёл!

Загбой пытается ещё что-то сказать, почти кричит родному человеку призывные слова. Но лихая тройка рвётся вперёд. Резные сани со скрипом трогаются с места. Вскочил эвенк на ноги, побежал рядом, схватил Дмитрия за рукав собольей шубы. Но тот непреклонен, тряхнул рукой, как будто сбросил с себя груз прошлого, отвернулся в сторону. Крикливый кучер, спешно повернувшись, резко замахнулся. Послушный кнут разрезая воздух, тонко пропел пикирующим соколом. Жгучий удар разорвал лицо.

Упал Загбой навзничь, как простреленный молнией кедр, прикрыл ладонями раненое место. Каким-то далёким подсознанием воспринимает невыносимую боль, чувствует мокроту на ладонях, видит, как на него навалилась чернота. Это всё не так страшно. Он привык к боли. За всю жизнь он потерял немало крови. И не пугает чернота ночи. Парализует другое. Загбой видит перед собой глаза Дмитрия: холодные, отчуждённые, отталкивающие. Глаза друга, зятя, близкого человека. Того, кого он когда-то спасал от смерти, вывозил его груз в неизвестную даль, кормил из ложки, обожжённого перевозил на оленях, согревал теплом своего тела. В один миг промелькнуло всё: неприступные гольцы, пустотелый ледник, чёрные воды неизвестной реки, страшный пожар и долгая-долгая дорога через тайгу.

Нет, не может быть, чтобы Дмитрий не узнал его. Он был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но почему вместо крепкого, дружеского объятия оттолкнул его, как истлевший пень, как прогоревший пепел ночного костра? А может быть, всё-таки произошла какая-то ошибка? Встрепенулся следопыт душой, захлёбываясь собственной кровью, закричал раненым кречетом:

— Тима! Тима, я это, Закбой!

Но нет ответа. Лишь удаляющийся скрип полозьев, да громкое понукание лошадей. Надломленной дранощепиной во всю улицу бухнули тяжёлые ворота. Закрылись, спрятали Дмитрия в глухой ограде, оградив его от Загбоя. Как будто разорвали между прошлым и настоящим. И кажется, что ничего и не было. Что всё происходящее с ним — непонятный, сумбурный сон, в котором он, Загбой, человек тайги, бывалый следопыт, в этом большом городе выглядит посмешищем, богыдей (человек без рода и племени, безотцовщина), побитой собакой или загнанным по утреннему насту маралом.

— Где я? Что со мной? — спрашивает Загбой у окружающих.

Вокруг непонятная суета, в сознании мелькают картины прошлого. Вот он на вершине гольца. Под ногами неоглядный простор тайги, голубые дали. А то вдруг он падает вниз, в глубокое ущелье на острые камни. Тело пронизывают острые иглы боли, особенно лицо. Прикоснулся ладонями к лицу — вода, родниковая, чистая, свежая. Открыл рот, хотел напиться, а на языке соль. Откуда? На миг прояснилось сознание. Приоткрыл пальцы, а вокруг деревья склонились, кедры вековые. Грозно шумят ветвями на ветру, зло шепчут проклятие. Да и ноги его в волчьем капкане который тянет в глубину омута. Ужаснулся Загбой: плавать-то не умеет. Замахал руками, пытается схватиться за свисающий к воде тальник. Но рук нет, как и нет надежды на спасение.

А в реальном мире — переполох, а для кого-то и развлечение. Не часто увидишь на улице, как человек попадает под лошадь. Вокруг него уже собралось около двадцати человек. Каждый хочет понять случившееся. И мало кто пытается помочь чалдону — жив, да и ладно. А в остальном пусть разбирается полиция. Громче всех орёт рыжеусый мужик в телогрейке:

— Сам видел, как пьяный хакас перебежал через дорогу и бросился под тройку Дмитрия Ивановича! Вон оттуда бежал, — показал где стоял Загбой, — точно говорю, из кабака. Нажрался, залил горло, закатил шары под лоб! Сам во всём виноват, что толку снегом рожу натирать?

— Да нет, не так было, — перебивает визгливая тётка в бархатной зеленой юбке. — Он из саней вывалился — и прямо под ноги коням. Точно говорю, меня не переспорите…

Шум, гвалт, крики, как на базаре. Народу всё больше и больше. Вот и повозки остановились, нарушилось движение — ни пройти ни проехать.

Залихватов суетится, волнуется над своим другом, пытается поднять на ноги:

— Загбой, дорогой, что с тобой?..

Тот молча улыбается, размазывает по лицу кровь, слабо качает головой из стороны в сторону. Из груди рвутся хриплые стоны, напоминающие не то глубокий смех, не то горькие слёзы. Николай Иванович осторожно убрал его левую руку, шумно выдохнул. Через всю щеку, от косицы до подбородка через глаз протянулся тонкий, рваный рубец. Глаз заплыл, опух. Из-под ресниц слабо пульсирует багряная струйка крови. Нижняя губа отвисла, обнажив зубы.

— Гляди-ка, глаз вытек… — крестясь и отступая в толпу, залопотала баба в зеленой юбке.

— Точно, и губа оторвана, — добавил рыжеусый мужик.

— А сам-то, сам-то хохочет, — заметил ещё кто-то.

— Пьяный, что ему? Боли не чувствует.

— Рехнулся… — вылетел голос из толпы, и окружающие заволновались. — Ой, люди, гляди-ка, что делается. Человек под тройку попал, разбился, с ума сошёл!

— А что? Сам виноват, надо меньше пить.

— Да не пьян он, — отрубил Залихватов — Во рту маковой росинки нет. Я с ним, за него отвечаю. — И уже требовательно: — Да помогите же кто-нибудь! Да остановите извозчика!

Ему подали тряпку. Он разорвал её на длинные ленты, перевязал Загбою рану. Тот же рыжеусый мужик помог поднять охотника на ноги. Толпа расступилась, к ним подъехали свободные сани. Сообща посадили обмякшего эвенка в дрожку. Сочувствующие передали вещи Загбоя, котомку, шапку и даже потерянную трубку. Несколько женщин перекрестили сани, мужики поторопили кучера:

— Шевели вожжами!

— Куда едем? — живо спросил тот.

— Куда? В больницу, — бросил Залихватов. — Да побыстрее!

Дрогнули дрожки, заскрипели полозья, шумно всхрапнул сытый жеребец.

Возчик оказался проворным, разговорчивым и общительным парнем. Громко, предупреждающе гаркая на прохожих, он тут же поворачивался назад и удовлетворял своё любопытство.

— Что случилось-то?

— Тройкой сбили, — придерживая голову Загбоя, хмуро ответил Залихватов. — А потом ещё плёткой приложили…

Возчик строго посмотрел на них, покачал головой, зло сплюнул:

— Видели, кто?

— Как же! Видели и знаем. Набоков Дмитрий Иванович. Собственной персоной. Знаешь такого?

— Как же не знать. Таковых весь город знает. Не подступись: хозяева жизни. И сам не ям, и другим не дам. А вы-то, кто такие, сами откудова?

— Вот и весь вопрос-то в чём — откудова. К нему и пришли, так сказать в гости. А видишь, как получилось… Встретили с «пирогом да солью». Наелись досыта.

— А что, по делу какому? Или просьба была? Или просто так?

— Так вот, Загбой друг ему, как он сам сказал. Долго не виделись, хотел показаться на глаза…

— Загбой?! — вдруг повернулся кучер к ним и живо спросил: — А вы случаем не с Туманихи пришли?

— Да. Это он там проживает, — махнул головой на следопыта. — Я-то из экспедиции. Загбой у нас в проводниках был. А ты что, слышал про него, или знаком?

— Я-то? Знаком не был. А вот от слов хозяина своего понаслышался, личность знаменитая. Не раз вспоминали. — И уже на коня: — А ну, Каурый! Прибавь ходу! Посторонись, народ честной! Знаменитого человека везём!

Затем еще раз посмотрел назад и, как бы извиняясь, спросил:

— Не против, если мы сейчас в один двор заедем? Тут недалече. — И, как бы доверяясь пассажирам, коротко бросил: — Мишка меня зовут, Ухарев. Я у братьев Вороховых на ямском дворе кучером работаю…

Проснулся Загбой, ничего понять не может. Лежать неудобно, под ним мягкая кровать. В горле пересохло, хочется пить. А укрыт он тёплым, ватным одеялом. Сбросил с себя одеяние, ужаснулся, одежда на нём другая, нижнее бельё, как у Ивашки на прииске. Голова на мягких подушках, шея онемела, затылок болит, а ещё больше левая сторона лица. Прикоснулся рукой, на голове повязка, весь в бинтах. В память врезался случай, как видел на току глухаря, которому в драке выбили глаз, усмехнулся:

— Эко! Где так подбили?

И тут вдруг сразу вспомнил всё, что с ним произошло. Как его сбила лошадь, как Дмитрий оттолкнул его от себя, жгучий удар, — и провал в памяти. Сразу же сник, примолк, засопел от обиды. Однако через минуту опять зашевелился, приподнял голову, осмотрелся.

Позади него и сбоку три окна. Ранний рассвет блеклой мутью просится в комнату. В помещении чисто, убрано, стены отбелены известью. Посреди комнаты стол, на нём что-то стоит в посуде. Еще сильнее захотелось пить. Приподнялся в постели, встал на ноги, едва не упал. Ноги дрожат, чувствуется слабость. Но удержал равновесие, босо зашлепотил по крашеным доскам, подошёл к столу, схватил руками глиняный кувшин, припал губами. Коровье молоко! Холодное, вкусное, густое.

Загбой не любил коровьего молока, предпочитал от своих важенок-оленух. Но тут не удержался, хватил сразу половину кувшина. Едва не задохнулся, оторвался, чтобы отдышаться, потом пригубил ещё. Стало легче. Живот надулся пузырём, да и голод куда-то исчез. Захотелось в туалет. Увидел дверь, подошёл, толкнул, открылась. Вышел в коридор, осмотрелся. По сторонам такие же двери, а в конце выход на улицу. Поспешил к нему, вышел на мороз. Пробежал по снегу босиком в сторону, справил нужду и скорее назад. Захлопнул за собой творило, затопотил назад, в комнату. Быстрее под одеяло, в тёплую постель, а там будет видно. Вот только не помнит, откуда вышел. А вот, точно, его комната. Потянул за ручку, дверь скрипнула, подалась.

Заскочил в тепло, в несколько шагов достиг кровать, в предвкушении отдыха скользнул под широкое одеяло. Только положил голову на подушку… и обмер. Рядом лежит кто-то, сопит носом. Хотел вылезти назад, да поздно. Человек зашевелился и всей массой сбитого тела навалился на него. Пухлая рука притянула к себе, крепко обняла, не вырваться. Попытался высвободиться, затрепыхался, стал отталкиваться руками, да так и сжался в комочек. Почувствовал, что лежит в объятиях пышногрудой женщины, да в добавление… обнажённой!

А она прильнула к нему, тяжело задышала, губы прикоснулись к небритой щеке, распущенная коса упала на грудь. Поцеловала несколько раз горячо, страстно. Пухлые губы зашептали:

— Что же ты, Мишенька, кот мартовский, так долго? С вечера заждалась тебя. Извелась вся, ожидаючи. А ты всё нейдёшь, да и только. Может, надоела я тебе? Али каку другу зазнобу нашел? К Фешке, поди, заходил? Так я ей сегодня все космы повыдеру! Ой ли, молчи, молчи, всё прощу за любовь твою… Ой, да ты ещё в шапке. Коней ходил смотреть? Хозяин ты мой…

Стянула с головы повязку, бросила на пол. А сама его ласкает, целует, обнимает всё крепче, к себе притягивает.

Загбой — ни жив ни мёртв. Забыл, что говорить умеет. Во рту пересохло. Кровь закипела, как у гонного марала. Руки сами тянутся навстречу горячему телу. Повернутся боком к неожиданному счастью, с дрожью в руках стал отвечать на горячие поцелуи.

Посинело за окном, где-то далеко пропел петух. Отвалился Загбой на спину, отдышаться не может. А женщина и подавно, раскинулась стреляной капалухой, растрепавшиеся волосы по подушкам, глаза закрыты, на губах блаженная улыбка. Наконец-то зашептала:

— Сегодня ты какой-то не такой… И откуда в тебе только силы берутся?..

Собравшись духом, приподнялась на локте. Хотела что-то сказать, но… забыла русский язык. Несколько лет назад на Новотроицком прииске Загбой видел такое же выражение лица у баламутной кобылы Нюрки. Пакостная лошадь использовала любой подходящий момент, чтобы залезть в любое недозволенное место, будь то огород, склад или открытую дверь дома. Однажды она забрела на зады и провалилась задними ногами в погреб. Неизвестно, сколько Нюрка провела в таком вертикальном положении, но взгляд её удивлённых глаз высказывал недоуменное состояние: «Почему мои передние ноги свободны, а идти я не могу»? Примерно такое же выражение глаз было и у новой знакомой Загбоя.

Состояние охотника можно сравнить с трепетом зайца, восседающем на подгнившем пеньке в полуметре от воды среди бескрайних разливов апрельского половодья: «Эх, и зачем это я сегодня побежал в соседнее село за морковкой?»

Однако удивление Нюрки было недолгим. Она вдруг вспомнила что обладает человеческой речью, почему коротко выдохнула:

— Ты хто?!

Эвенк не умел врать и честно ответил:

— Закбой моя, венка. Охотник я…

Женщина взволновалась не на шутку, перекинула взгляд на своё обнажённое тело, потом на незнакомого мужчину и, вспоминая подходящие слова, широко открыла рот. Резво взлягивая бугристыми икрами, Нюрка подскочила на несколько дюймов и издала такие душераздирающие звуки, от которых задрожали стены комнаты. Потом уже закричала:

— Ой, мама! Помогите, люди добрые! Пристають в собственной кровати!..

Для Загбоя последняя фраза была непонятна. Он никак не мог понять, почему женщина, не более пяти минут назад разрывавшая ему от желания косы на затылке, теперь так нагло врёт, что её кто-то соблазнил? Однако испытывать судьбу не стал: а вдруг прибежит какой-то Мишка с оглоблей? Будет лучше, если бедному зайчику спрятаться под кровать, что он и сделал тут же.

А Нюрка, издавая отрывистые звуки, уже резво копытила по коридору в неизвестном направлении. От её крика поднялся переполох. Забухали двери в коридоре. Наверху, на втором этаже, заскрипели половицы. Сливаясь в пучок, вдоль стен поплыл свет керосинок. Кто-то чем-то интересовался, спрашивал, с кем-то разговаривал, в соседней комнате кого-то искали.

Загбой услышал своё имя, вытянул голову, насторожился, узнал знакомый голос: не почудилось ли? Но судьбу испытывать не стал, пусть немного угомонятся, может, пронесёт…

Но нет, не пронесло. Открылась дверь, осветилась комната, впереди всех появилась Нюрка, встала на четвереньки, завопила довольным голосом:

— Вот он! Держите его! Ишь, спрятался! Чего захотел?..

Делать нечего, пришлось выбираться из-под кровати. На всякий случай прихватил с собой какую-то одежку. Вылез, стал приглядываться к лицам мужиков и… Глазам не верит! Перед ним — знакомые люди, братья Вороховы: Филька-чёрт, рядом Максим, Иван, чуть в стороне, на культе Егор. Только и смог выдохнуть:

— Эко! Не снится ли?

Но нет. Филя распростёр объятия, сжал его на своей груди:

— Наконец-то пришёл в себя! Эх, ну, здравствуй, дорогой ты мой Загбой Иванович!

— Филька-чёрт! Ты ли это?

— Я, а кто же боле?

— А это ты, Игорка?

— Я, кто же боле… — отвечает Егор, а сам тут же, со смешком: — А как это ты в Нюркиной комнате очутился?

Смутился Загбой, опустил голову, стал оправдывать:

— Дык вот, олочи потерял, ищу…

— Какие же это олочи? — взвизгнула Нюрка. — Это же моя ночная рубашка!.. Это он сам комнаты перепутал…

— И запор с внутренней стороны открыл тоже сам? — с усмешкой спросил Егор.

Смутилась Нюрка, выскочила за дверь. Все дружно засмеялись ей вслед. Знают, что она женщина любвеобильная, горячая, и за свои тридцать лет сменила трёх мужей.

А Вороховы продолжают обнимать Загбоя: то Егор по-медвежьи прижмёт, то Филя захрустит его позвонками. А тут ещё молодые парни, уже не знакомые следопыту, забежали в комнату, трясут ладони. Все искренне рады встрече, не то, что Набоков. Хоть и пролежал Загбой у братьев два дня в бреду в беспамятстве, а настоящая встреча произошла только сейчас. И неизвестно, кто больше всех рад: эвенк или братья. За годы таёжной жизни Загбой помог всем.

Егор волнуется больше всех. Видно, что и сегодня он имеет главенствующий голос, гаркнул на весь дом:

— Эй, Марья, где ты? Ну-ка, сбегай за духтором Анофриевым! Пусть моего друга посмотрит, как он, жив-здоров ли…

Загбой скромничает:

— Эко, делов-то! Заживёт, как на собаке…

— Но-но, — напущенно трясет пальцем Егор. — Это в тайге у себя распоряжайся, а здесь я хозяин. Порядок есть порядок. Пусть наука глянет, что да как. А по-своему будешь сам потом лечиться. — И уже к Филе: — Правда ли я говорю?

Тот широко улыбается:

— А то как же! Ты всегда прав, братуха. — И, как будто спохватившись: — А что это у нас бабы спят? Не пора ли на стол накрывать? Лизавета, как там у нас с завтраком?

— Да уже готовится все, — откликнулся знакомый голос.

Загбой вздрогнул, не ослышался ли? Неужели это та самая Лиза, невеста Фили? Сколько лет прошло, когда он видел её в последний раз! Посмотрел в лицо Филе, так ли это? Тот улыбнулся, взял друга за плечи, повёл в горницу. Вышли на свет, перед ними стоит женщина, лицом круглая, фигурой стройная. По глазам, бровям и круглому лицу сразу узнал ту, которая пошла за своим любимым в глухую тайгу. Заулыбался, протянут навстречу руки. Лиза бросилась навстречу, обняла и, как когда-то, подражая ему, благодарно зашептала:

— Здравствуй, дорогой мой человек!..

У Загбоя на глазах слёзы, искренние чувства переполняют душу он не знает, что делать: либо садиться за стол на почётное место гостя, либо продолжать трясти руки своих друзей.

Наконец-то пришёл доктор. Несмотря на столь раннее утро, он был поспешен, расторопен, потому что имел от них финансовый интерес. Посадил Загбоя к окну, внимательно осмотрел рубец на лице, покачал головой:

— Что же, в общем-то выздоровление проходит удивительно быстро, рана затягивается на глазах. Заражения нет, через несколько дней можно будет снимать швы. Только вот глаз, извините, но, возможно, так-с сказать, бельмо не рассосется, останется на всю жизнь. Хотя и бывают исключительные случаи…

Егор зло топнул культей по полу:

— Сука, что наделал, до конца дней оставил человека косым!

— В благодарность за всю доброту… — дополнил Филя.

Загбой потускнел: теперь он понял, почему его левый глаз видит только белый снег. Поник, обидно, да что поделаешь?

— Эко! — стал оправдывать Дмитрия. — Не он ударил кнутом, на нем вины нет.

— Правильно, не он. Но с его молчаливого согласия. У него кучер такой, прихвостень. Если хозяин скажет «нет», значит, руки распускать нельзя. А если молчит — значит, можно кого угодно ударить, имеется такое право. Об этом весь город знает. Вот ты и попал под милость друга. Теперь понял?

— Нет, отнако, не понял. Как так мозно? — У Загбоя на глазах слёзы. — Мы с ним тайга хоти, талеко. Тима доська мой жил, ребёнок есть. Разве мозно не помнить ротную кровь?

Молчат братья Вороховы. Как объяснить наивному другу, что есть люди, кто не имеют ни чести, ни достоинства? Зачем Набокову какой-то Загбой, если он купец-золотопромышленник первой гильдии? Он ему только мешать будет. Позови эвенка в дом, и в семье будет раскол. Купеческая дочка, жена Дмитрия, Елена Сергеевна, сразу же бросит мужа, заберёт детей, а капиталу именитого купца будет нанесён ощутимый урон. Тогда прощай дело. Без Елены Сергеевны заевшийся Дмитрий никто.

Переглянулись братья молча между собой, опустили глаза Что говорить, когда и так все понятно? Первым молчание нарушил Егор:

— Что стоим-то? А ну-ка, девки, накрывайте на стол. Эй, кто-нибудь, дайте Загбою одежду новую, чистую, да садите рядом со мной как почетного, самого дорогого гостя! Нюра! Неси из погреба медовухи, а ты, Анна, из кладовки продуктов, колбасу, икру да сало. Эх, попотчуем Загбоя Ивановича так же, как он нас когда-то кормил в голодную минуту…

Игривая Нюра, лукаво выстрелив в Загбоя глазками, с томной улыбкой на лице побежала исполнять наказ: эх, для такого мужика не жалко лагуна медовухи!

От зычного, хозяйского голоса всё зашевелилось. Вокруг забегали, засуетились женщины. Двигая лавки, закряхтели мужики. Загбоя потянули в комнату, дали новые суконные штаны, цветную холщовую рубаху, яловые сапоги, картуз с лакированным козырьком.

Смотрится следопыт в зеркало, себя не узнает: купец да и только! Присел во главе стола, по правую руку Егор, по левую — Филя. Остальные дальше: братья, племянники, дети. С другого конца женщины, жены, невестки, дочки. Всех и не счесть, может, двадцать человек, а может, больше. Большая семья Вороховых, дружная, как единый кулак.

Встал Егор, поднял стакан, все замолчали. Выдержал паузу, обвёл сидящих взглядом, глухо заговорил:

— Вот, дети мои. Посмотрите на этого человека, — показал на Загбоя. — Это ему мы благодарны за всё, что у нас есть. Это он в глухую годину спас меня от смерти, выкормил, вылечил, дал кров, постель, тепло. Это он показал нам когда-то, где лежат жёлтые камни. Теперь у нас есть всё: ямской двор, две конюшни, двадцать лошадей. Все, о чём я когда-то мечтал, сбылось. Теперь мне не стыдно посмотреть вам в глаза, и всё потому, что жизнь познакомила меня с Загбоем. Спасибо тебе, дорогой ты мой товарищ!

С этими словами он обнял следопыта и троекратно поцеловал его в щёки. У Загбоя выступили слёзы счастья — может быть, единственный раз в своей жизни он услышал такие слова из уст человека, который был с ним честен и справедлив, как никто другой.

И от этого на сердце вечного охотника стало душещипательно легко, свободно и приятно, как у молодой птицы, впервые поднявшейся под облака. И забыты все беды и обиды! Существующий мир обрёл разноцветные краски. А это значит, что не всё так уж и плохо. И что жизнь Загбоя прожита не зря.

Шаровая молния

К вечеру захмарило. С запада потянуло свежестью, тающим снегом, легким запахом проклюнувшихся трав, смольем оттаявших деревьев, сладковатым привкусом берёзового сока. От едва уловимого течения атмосферного воздуха благодатью вздохнула тайга. Переговариваясь между собой, зашумели рогатые макушки кедров. Стряхивая с себя зимнюю кладезь мёртвого сна, плавно закачались мягкие ветки пихт и елей. С лёгким скрипом, соприкасаясь друг с другом, зашептались голые берёзки. Из-за крутобокого гольца показалась первая мутная испарина: верный признак начинающейся непогоды. Глухим басом зарокотали гремучие ручьи белогорья. Таежная река тихо зашептала обманчивую, паводковую песню. За густой порослью прибрежных тальников тревожно застрекотал кулик. Разрезая острыми крыльями плотный воздух, над макушками прибрежных деревьев пронеслась пара длинноносых крохалей. В курье звякнул селезень. Призывая к себе юрких, игривых котят, тонко пискнула норка.

Загбой остановил караван, проворно спрыгнул на землю с учага, затопал на месте, разминая затёкшие ноги. Следуя его примеру, застопорили движение остальные члены экспедиции.

Неторопливо снимая со спины штуцер, к проводнику подошли Залихватов, Михаил, Костя, Сергей. Уля осталась рядом с Хормой, стала подтягивать на кожаном седле ослабшие подпруги. Агафон затесал на пихте очередную метку.

— Куда теперь? — поинтересовался Николай Иванович, оглядываясь по сторонам.

— Отнако нато в перевал хоти, — несколько помедлив, ответил следопыт и махнул рукой под голец. — Там ночевать путем.

— Что так? Нельзя остановиться у реки? Тут и вода рядом, и корм для оленей есть. Дров вон сколько, — Залихватов махнул головой на сушняк. — На любой проталине места свободного много, спи — не хочу.

— Эко! — Загбой удивлённо вскинул на него целый глаз. — Турной калава хуже гнилого пня. Покода портится, дожть, отнако, бутет. В реке вода потнимется, займище затопит, кто плавать путет?

Русские молча переглянулись — верно говорит эвенк. Вода и талый снег могут сотворить непоправимое, Туманиха выйдет из берегов, паводковая вода затопит низкое болото, олени разбегутся, потом собирай их в кучу!

А следопыт неторопливо продолжил:

— Хоти так, — показал рукой в недалёкую разложину. — А потом — вверх, под голец. Там карашо, солнце кушало снег, трава селёная, ягель пот ногами, олень кушай много, хоти карашо, чисто, быстро. Загбой всегда так хоти по белкам, путешь талеко.

— А если снег выпадет? — робко отметил Михаил.

— Эко, снег! Снег не вота, под рубаху не бежит. Рукой упрал, опять сухо.

Постояли немного, отдохнули, стали расходиться по своим местам. Загбой закинул ногу на передовика, Залихватов с подчинёнными — к своим оленям, Сергей поспешил к Уле. Там, за Хормой, стоит его орон с грузом.

Поравнявшись с девушкой, как можно дружелюбнее спросил:

— Что, Агафон опять дорогу метит?

Уля бросила косой взгляд в сторону Кулака, равнодушно бросила:

— Стучит топориком. Наверное, хочет тут назат хоти.

— Зачем? Загбой с нами, да и ты здесь, тайгу знаете. Не заблудимся, — не зная, что сказать, заметил Сергей.

— Может, хочет отин хоти.

Она, более не говоря ничего, даже не удостоив его взглядом, ловко запрыгнула на важенку. Сергей тяжело вздохнул, потупил глаза пошёл к своим оленям: «Эх, опять всё так же… Что делать? Может, на колени перед ней встать?..»

Щемит сердце, болит душа, сгорает от любви к девушке, а поделать ничего не может. Уля непреклонна, как горделивая маралушка в июньскую пору. Холодна, как полынья в декабре. Разговаривает только по необходимости, да и то тогда, когда спрашивает он. Ответит — будто камень в реку бросит: разлетятся брызги, сомкнётся вода, разойдутся круги, и опять течение. А глаза такие, как вековой ледник под гольцом, не растопить и не разбить. Однако где-то в глубине затаилась печаль: «Эх, Серёжа, что же ты наделал? Я была почти твоя…» И не рад он такой жизни. Понимает, что виноват, да сделать ничего не может. Сколько раз пытался поговорить, объясниться, просил прощения, да всё без толку. Характер у Ули твёрдый, как гранит. И зачем он только заговорил с Пелагией? Знал бы, бежал без оглядки.

Всё было хорошо до Крещения. Уля была добра, благосклонна и откровенна. Говорили обо всём. Он первый из мужчин, кто прикоснулся к её губам губами. Кто прижимал крепкими руками её трепещущее тело. Кто прикасался к девичьей груди горячими ладонями. Может быть, через какое-то время, слились бы два тела в единое целое, ведь любовь не знает ни границ, ни запретов. Чувствам не прикажешь. Да вышло всё по-иному. В одну из морозных, лунных ночей вошла в его комнату Пелагия, горячая, страстная, обнажённая. Не смог Сергей противостоять женской ласке, утонул в объятиях соблазна. С той поры закружило, понесло В любой свободный час, когда никого не было в доме, Пелагия бросалась ему на шею. А он не мог отказать.

Иван постоянно пропадал с лошадьми. Агафон хитро усмехался в бороду: такого не проведёшь, за версту слышит, как мышь шуршит. А Ульянка, она была просто счастлива от своей первой любви и не замечала перемен. Любовники встречались тайно, когда девушка была в тайге. Но постоянство порождает беспечность, всё равно увидела, случайно, в самый неподходящий момент, когда Пелагия царапала ногтями кожу на его спине. С того дня Улю как будто подменили. И начались для Сергея чёрные дни. Он ясно понял, что любит Улю, любит её всем своим существом. Любит так, как не любил никого и никогда в своей жизни. А за что?

Много раз спрашивал себя и не мог найти хоть какого-то объясняющего ответа. Сердцу не прикажешь, вот и всё. Быть рядом с любимой и не иметь хоть каких-то шансов на прощение, надежды на будущее — нет ничего хуже для влюблённого человека. В последнее время он желал только одного — поскорее распрощаться о прииском, чтобы не видеть её. Считал дни, когда наступит час выхода в тайгу, чтобы больше никогда не вернуться сюда, к ней, не видеть её гневных, сверкающих глаз. Он был противником того, чтобы Уля пошла вместе с ними в экспедицию, хотя втайне желал её присутствия. Но она пошла. Ни с кем не разговаривая, никого не убеждая. Просто собралась в дорогу, завьючила потки, села на Хорму и поехала, как будто так было надо. Зачем? Чтобы до конца разбить его сердце? Поиграть на его чувствах? Сергей знал, что она этого не умеет, почему надеялся, что Уля всё ещё его любит.

А Агафон усмехался. Он знал обо всём, больше, чем кто-то из них. Более того, он просто смеялся над всеми, зная секрет из разговоров, которые Залихватов с Сергеем вели в отдельной комнате. Давно известно, что у стен есть уши. При Агафоне говорили, что под Кучумом погибли люди, и он для вида сочувствовал. Кулак шёл под Кучум с другой целью. Он был уверен, что там, под гольцом, лежат богатые залежи россыпного золота. И горел желанием как можно скорее попасть туда, чтобы потом исполнить задуманное и исчезнуть навсегда. Уехать, раствориться, покинуть этот дикий мир.

Агафон чувствовал, что над ним уже завис топор возмездия за грехи прошлые и настоящие. Он читал это в глазах Дмитрия, когда приходил к нему зимой с новостью о новом жителе прииска, спасённом Улей в гольцах. Да, скорее всего, он рассказал бы своему хозяину про обстановку под Кучумом, про золото. Однако бегающие глаза хозяина, излишнее внимание насторожили, предупредили, что здесь что-то не так, что со стороны Дмитрия можно ожидать подвох. А это значило, что наступило время менять своё местожительство. Да, знал бы Кулак дорогу к Кучуму, ушёл бы один, заранее. Но туда ходили только Загбой и Уля, значит, что надо подстраиваться, терпеть и выжидать до поры. Агафон понимал, что для его задержания казаки придут на прииск не раньше конца мая, когда вскроются перевалы. На случай бегства уже всё подготовлено: золото, деньги, оружие. Все спрятано в тайнике, под домом. А от него к озеру под землёй прокопан подземный ход. Так что, если даже в особняке будут находиться представители власти, к «кубышке» можно пробраться безбоязненно, в любое время дня и ночи. Да, можно было бы взять все необходимое с собой, а потом от Кучума уйти на Алтай, так ближе. Но как нести в такую даль три с половиной пуда накопленного золота? Не иголка, в карман не положишь. Придётся возвращаться. Может быть, одному. Только когда? Через месяц? Два? А может, осенью…

«Эх, — думает Агафон, — просидели на заднице, прождали Залихватова… И когда только успели договориться? Можно было две недели назад выходить, погода позволяла. Да разве Загбоя переубедишь? Раз обещал, значит, сделает. Сдохнет, но выполнит своё слово. С одной стороны, это хорошо, на руку. Но в этом случае не для него. А впрочем, может, всё и к лучшему. Теперь только бы до Кучума добраться, посмотреть, что да как. Дело сделать, если будет необходимость… Пули отлиты. А потом можно и на запад, во Францию или Италию. На крайний случай в Крым, на Чёрное море или в Одессу. И до старости греть свои бренные косточки на солнышке. Эх, сладость, скоро ли наступят благодатные времена?.. Поскорее бы, надоели чалдонские рожи хуже смерти. И эти тоже, разведчики, так и прут в тайгу, дома не сидится. Всё для государственной казны лбы разбивают. А что толку-то? Всё едино, в нищете подохнут. Месторождения золотые ищут для укрепления России. А что её укреплять-то, от кого? Страна и так сильна, любого враз задавит. Тут для себя надо работать, под себя копать. Залихватов этот говорит, что всю жизнь по тайге шарится, сколько добра перевидал, под ногами, в руках держал. А даже дома своего нет. И у этих также будет. Мишка да Серёга — парни молодые, на ногу ходкие, шустрые. Да всё едино, так в тайге и сгниют. Эти-то двое хваты, уже, видно, не один год рысачат. А вот Костя-то, сразу видно, первый раз. Устаёт, спотыкается, косится. И зачем его только начальство выпустило? Ему бы где-то на конном дворе конями заправлять. Или писарем, бумажки писать. Толку нет, даже костёр запалить не может. Эх, да что это я? Закумекал, а надо метку ткнуть топором, как назад идти, авось пригодится…»

Залихватов тоже весь в тревоге: «Вышли в тайгу поздно. Конец мая, а надо было пораньше, хоть на неделю. Там, наверное, уже медведи до людей добрались, пируют. А всё начальство — тормозило, ждали Костю, нового инженера из Питера. Молодой специалист, только из академии. Сказали, чтобы обязательно „пороху понюхал“. Вот и нанюхались. Ушло время. Местами трава в колено. Пока дойдём, ещё неделя уйдёт. Но, может быть, там, наверху, ещё зима, снегу немного, враз не растает. Соберём останки. В общую могилу, похороним… А там будем ждать встречную экспедицию с Алтая. Серёга показал карту разводов, богатое содержание золота. Да вот только дорога неблизкая. До города две недели шлёпать пёхом, и всё по тайге. Но моё дело малое, сделаем съёмку, а там пусть старатели разбираются…»

Волнение начальника экспедиции передаётся подчинённым. Миша с Костей разговаривают на «вы», хотя почти одного возраста. А Сергей так вообще в тоске. Одна половина сердца там, под Кучумом. А вторая здесь, приклеилась к рогам оленухи, на которой едет молодая, красивая девушка. Все видят, что тяжело ему, что-то происходит между молодыми людьми, сочувствуют парню, но в чужие отношения никто не вмешивается: сами разберутся между собой.

Лишь Загбой, как всегда, хладнокровен. Он знает своё дело, верит, что караван придёт под голец вовремя. Он целенаправленно ведёт аргиш по марям и распадкам. В этих местах Загбой — хозяин, тайгу знает как самого себя. Он заранее предвидит, что их ждёт впереди, какой участок тропы завален ветровалом, покрыт ещё не растаявшим снегом или дышит молодой зеленью проклюнувшихся трав. Всё ему знакомо, каждое дерево, каждый увал, ключ и перевал. И ещё он надеется на своих верных помощников, оленей, которые его не подведут никогда, в какие бы обстоятельства ни попал караван.

Весна! Естественное и одновременно неповторимое чудо природы! Освобождающаяся от снега земля щедро дарует тепло. Тайга оттаявшая после многомесячной зимней спячки, благоухающая, терпкая, смолянистая, жизнерадостная, как юная, робкая девственница, однажды ночью проснувшаяся от непонятного томления, шумит, трепещет, стонет, плачет. Могучий, вековой кедр, колкая ель, мягкая пихта или стройная березка — всё подвержено единому стремлению продолжать жить. Под набухшей корой уже потекли живительные соки, отмякли промёрзшие ветви, от тёплого дыхания посветлели и обрамились хвоинки, как под напором молока лопнули набухшие сосочки почек.

На крутобокие увалы оттаявших лугов, на молодую зелёнку вылезли горбатые медведи. В густом курослепе до поры притаились сторожкие маралы-пантачи. В непроходимых зарослях ерника схоронились стельные коровы, будущие матери: сохатухи, маралухи, рыжебокие козули. На кедровых гривах заиграли краснобровые глухари. Под замшелыми колодами, в густом можжевельнике законопатили своё гнёздышко рябчики. Снуют в поисках своей любви юркие мухоловки, желтогрудые синички, вездесущие поползни, пёстрые горихвостки, настойчивые зяблики, рябые дрозды. Тайга наполнилась переливами всевозможных голосов, прославляющих существующий мир природы. Вот от мокрой земли оторвалась и полетела бабочка-опахальница. На придавленном снегом муравейнике зашевелились оттаявшие муравьи. И, как будто подтверждая наступление тепла, над самым ухом запищал первый комар.

На ночёвку остановились на первом прилавке. Дружно сняли с уставших оленей груз, подвязали к ногам чанхай (палки), чтобы животные за ночь не ушли далеко. Залихватов и Михаил застучали топорами по сушине. Загбой задымил кучу хвороста. Костя развязал котомку с продуктами. Агафон стал снимать с себя мокрые сапоги. Уля схватила казан и чайник, посмотрела на ведро. В её обязанность входило приготовление пищи, но как готовить без воды? До ручья около сотни метров, остановиться ближе каравану не позволила кочковатая мочажина. Идти далеко, да и как принести сразу три тары?

Сергей подошёл, молча взял ведро, казан, зашагал вниз, к ручью. Уля, как будто ждала этого, в то же время стараясь казаться равнодушной, неторопливо пошла следом. Агафон искоса посмотрел на молодых, блеснул глазами, усмехнулся в бороду.

Слыша за своей спиной её шаги, Сергей замедлил движение, повернулся, с робкой улыбкой посмотрел ей в лицо. Она, как всегда, ответила холодным взглядом. Однако щёки покрыл лёгкий румянец, и это что-то значило…

Почувствовав это, желая хоть как-то смягчить конфликт, помириться с любимой, Сергей попытался завязать разговор, пусть даже незначительный. Какие-то доли секунды он лихорадочно соображал, о чём сказать, но, как это всегда бывает, не нашёл прочную нить и перевёл внимание на погоду.

— Эх, наверное, снег пойдёт. Теперь это надолго, — проговорил он и махнул головой на чёрную тучу, наплывающую на тайгу с запада.

Уля удивлённо посмотрела ему в лицо, покачала головой:

— Не снег, а тожть. И нетолго, к утру кончится.

— Почему ты так решила?

— Я не решала, тайга сама так каварит. Слышишь, ключ вверху шумит? — Показала пальцем в гору. — Туча чёрная, тожтевая. Пыстро пешит, ветер гонит, значит, непогодь пройтёт за несколько часов. Муравьи вон ползают. — Махнула головой на муравейник. — Бекас, слышишь, с неба патает?

— Так бекас, он всегда токует — и днём и ночью, — попытался возразить Сергей. — Всегда одинаково.

— Эко, нет! — засмеялась Уля. — В хорошую покоту птица звякает много раз. В плохую — два-три раза, и опять набирает высоту и бьёт коротко, мало. — И передразнила: — Вот тепе и тнём и ночью!

Сергей смутился, замолчал: опять девчонка за пояс заткнула. Лучше промолчать лишний раз, чтобы не попасть впросак.

Подошли к ручью, набрали воды. Сергей отошёл в сторону, сорвал с кочки жёлтую купальницу, с улыбкой протянул Уле. Та удивленно вскинула брови:

— Зачем?

— Ну, так, в знак признательности, уважения… Потому что ты мне нравишься… — нашёлся он.

Она протянула руку, взяла цветок, покрутила в руках, понюхала, с сожалением бросила в поток ручья:

— Польше так не телай.

— Почему?

— Зачем купить сря? Сорвал, потарил, а потом всё равно выпрасывать. Значит, так телай нельзя…

Сергей покраснел, вспомнил, что Уля не городская кокетка, живую красоту понимает только тогда, когда она естественная, растёт на корню. Для неё непонятно, зачем губить живой цветок. Ведь в нем живёт душа, девушка не сомневается. Вот если бы Сергей подарил ей колечко, ленточку или горсть бисера, всё было бы по-другому. Неодушевлённый подарок обретает другое значение.

Пытаясь хоть как-то сгладить неудобную ситуацию, Сергей перевёл разговор на другую тему, посмотрел на зарубку, что сделал Агафон топором, и спросил:

— Так что, получается, и деревья рубить нельзя?

— Пашто нельзя? Амака разрешил человеку хоти в тайга, но только тля необхотимости, — ответила девушка. И вдруг впервые за всё время напряжения лукаво улыбнулась ему. — Смотря как рупить. Терево чувствует, кто его рупит. Если хороший человек, служит толго. Ну а плохой — пыстро пропатай, гниет, даже горит.

— Это интересно. — Сергей в удивлении приподнял брови. — А как оно узнает, кто его рубит?

— Эко! Сопсем без глаз! — тут уж удивилась Уля, и совсем как Загбой, не зря ходила с дедом в тайгу. — Разве не знаешь? Вот, гляти. — Подошла к зарубке на пихте. — Витишь, затесь маленькая, узкая, на уровне грути, но глупокая. Так рупит только скрытный, плохой, может пыть, таже слой человек. Он старается стелать метку только тля сепя, чтобы видеть самому и никому тругому. Кароший, топрый, открытый человек так не путет телай. Он путет рупить высокую, широкую метку, на уровне калавы, так. чтобы было витно всем. Ленивый человек просто отрежет кору, не торубит то конца, сразу видно, что всё телай на авось. Умный человек всё стелает по уму: отрупит лишние сучья, чтопы пыло витно изталека, взмахнёт отин раз, возьмёт полоску болоньи, так лучше витно, та снизу кору потрубит, чтобы ветром назат не припило. Так телает тетушка Закпой, так телай все охотники. А клупый просто тяпнет, как курица лапой, кору смахнет, та ещё в таком месте, что с тесяти шагов не видно. Таких сразу видно, либо горотской, либо в тайгу не хоток.

Дивится Сергей, замер, слушает, глаза выкатил на девчонку. Такая молодая, а целую лекцию прочитала. Кажется, что такого — зарубка, да и только. А нет, как говорил Козьма Прутков, «зри в корень!»

— И откуда ты только всё знаешь?

— Что такого? — слегка пожала плечами Уля. — Тайга научит, да и тетушка каварил. А что-то сама докумекала.

— А ещё про что сама докумекала? Может, меня чему научишь? — таинственно понизив голос, спросил Сергей.

— Не знаю, — равнодушно ответила Уля. — Может, чему и научу. Но только чтобы понять, надо постоянно в тайге жить.

— А когда начнутся уроки?

— Да хоть сейчас. Вот, сломай пихтовую веточку… Посмотри — как сломал?

— Как? — в ожидании выдохнул Сергей.

— А вот, снизу вверх. Так ветки ломают только мужчины. Женщины слапые, всё телают как им легче, ломают наоборот: сверху вниз. Теперь смотри, на каком расстоянии от края ты взял ветку. До края — пять латоней. Человек всегта так перёт, пять латоней. Остается только смотреть, широкая ли латонь у того, кто её ломал, и станет понятно. Если расстояние пальшое, человек высокий, сильный, и наоборот…

Со стана окликнули:

— Эй, кто там, с водой, молодёжь? Ночи мало?

Уля вздрогнула, подхватила чайник, поспешила в гору. Сергей взял казан, ведро с водой, пошёл следом. По дороге спросил:

— Ещё чему научишь?

— Не знаю. Смотри сам, наблюдай за людьми, за тайгой. Что будет непонятно, спросишь, — ответила она просто и улыбнулась. — Может, что и увидишь.

Сергей как на крыльях любви! Свершилось то, что ждал так долго, всё-таки нашёл подход к Уле. Разговорив, хоть на толику смягчил её отношение к себе. И уже надеялся на большее, может, случится чудо, и помирятся они с Ульянкой, и всё будет хорошо. Человек жив надеждой, а без этого жизнь пуста, как гнилой пень.

Едва успели прийти на стан, закапал дождь. Крупные капли забарабанили по мокрой земле, заблаговременно растянутому пологу, поникшим лапам деревьев. Однако приготовившиеся к непогоде люди отнеслись к осадкам с пониманием: в тайге не всё так хорошо, как когда смотришь на карту. Тем более что рядом стоят две небольшие палатки, в которых расстелены тёплые, меховые спальники, и все свободно расположились под брезентовым пологом. А если добавить, что жаркие языки костра уже доваривают сытную кашу, то только стоит позавидовать путникам и пожелать приятного аппетита, крепкого сна и тёплой ночи.

От свинцовой тучи стало сумеречно. Рясный дождь под резкими порывами ветра обрушился на застонавшую тайгу. Откуда-то из невидимого поднебесья завыл дьявольский голос, но противоборство тёплого и холодного воздуха ограничилось резкой, ослепительной вспышкой. Метнувшаяся молния выстрелила в каменную россыпь недалёкого гольца. Оглушительный гром ударил над головами, от неожиданности присадив людей на колени. Русские со страхом посмотрели друг на друга. Уля сжалась в комочек. Сергей попытался успокоить девушку, взял рукой за запястье, хотел погладить. Она вырвала руку, испуганно посмотрела ему в глаза и тут же отодвинулась от него. Лицо Загбоя побелело:

— Однако, Эскери гневается…

А вспышки молний всё ярче, чаще. Раскаты грома — над самой головой. То ли шаман Кадыр в свой бубен бьёт, духов вызывает, то ли медведь шуткует, под косогор валуны катает. Сухой щепкой треснет разряд, отлетит искра, как от кремня, упадёт в пороховницу и тут же взорвётся ослепительным светом. А за молнией жахнет выстрел, так ударит, что в ушах звон, не слышно, что кто и что говорит друг другу. Да и как говорить? Всё равно ничего не слышно. Русские догадались, что попали в самый эпицентр стихии. И одна мысль: как бы молния не попала в кого-то. А у Загбоя на этот счёт иное мнение. Он не понимает, что это разбушевались силы природы, и твёрдо верит, что это злые духи предупреждают его о невозможности дальнейшего пути к Кучуму.

Вдруг над кедрами, за станом, вспыхнул свет. Ровный, чистый, как в полнолуние, только в несколько раз сильнее. Вытянулись тени деревьев, как при закате солнца. Послышался резкий треск, напоминающий звук рвущегося материала. Похоже на то, как росомаха на олене шкуру дерёт, или от сухой пихты отрывается дранощепина. Все в изумлении повернули головы, зашевелились: что такое? Но не видно ничего, макушки деревьев скрывают источник этого явления. Самый любопытный Залихватов выскочил из-под полога под дождь, пробежал за поляну под кедры, рассматривая, вытянулся цаплей и вдруг замер от неожиданности.

— Что там? — не вытерпел Сергей.

Но тот молчит, и ни с места, как запутавшийся в сеть налим. Покачнулся, как будто опомнился, побежал назад, но не к ним, а к ручью. Все в удивлении смотрели на своего товарища и не сразу заметили, как, плавно укорачиваясь, поплыли тени деревьев, как отчётливей затрещали разлапистые макушки, и на край поляны выплыл ярко-неоновый, с голубоватым оттенком шар.

Размером он был не более походного котелка, идеально круглый, плотный и, возможно, лёгкий. От него исходили разряды электрического тока, как при приближении двух высоковольтных проводов. Его верхняя часть парила матовой испариной, так как капли дождя, даже не коснувшись поверхности, на некотором расстоянии испарялись с глухим шипением. А рвущийся треск создавали макушки кедров, потому что, проплывая над ними на небольшой высоте, шар воспламенял зелёные ветви, которые тут же гасли под напором дождевых капель.

Шаровая молния. Ещё одно неповторимое чудо природы. Редко кто встречался с ней и видел в глаза. Но иногда вдохновлённый очевидец, узнавший от неё страх и оставшийся в живых, рассказывает такие небылицы, что порой испытываешь ощущение сродни концу света. И всегда всё происходит по-разному.

Залихватов бежал. Огненный шар плыл за ним. Достигнув границы тайги, он вдруг, как соскользнувший со стола мячик, упал на поляну, но, не достигнув земли, вновь завис в метре над твердью и теперь уже с ускорением полетел вслед за человеком.

Если вначале расстояние между ними было не менее пятидесяти метров, то сейчас оно сократилось в пять раз. Всё произошло так быстро, в какие-то секунды, что никто из наблюдавших эту сцену не мог сказать хоть что-то определяющее. Создалось впечатление, что шаровая молния, увидев человека, бросилась за ним в погоню. И только скорость беглеца была значительно меньше, чем догоняющего.

Всё решали секунды. Может быть, Залихватов знал о свойствах шаровой молнии, о том, что электрический пучок энергии всегда движется за каким-то источником энергии, поэтому уводил беду в сторону. Он бежал в сторону ручья, под гору, в надежде, что время и расстояние погасят напряжение шаровой молнии и растворят её в пространстве. Но как скоро это произойдёт и произойдёт ли вообще? История знает немало случаев, когда шаровая молния убивала людей. Всем наблюдавшим было страшно видеть, как на глазах товарищ, погибая, отводит беду, а помочь ему практически невозможно.

Решение пришло спонтанно, возможно, как это всегда бывает в безвыходных ситуациях. И нашел его Сергей.

— Стой! Не шевелись! — крикнул он Николаю.

Тот услышал голос, упал на землю лицом вниз. И первое, и второе действие, как потом оказалось, были верны и спасли ему жизнь. Вместе с Залихватовым, как будто потеряв своего беглеца, остановилась и шаровая молния всего в нескольких метрах. Повисла.

А в руках у Сергея ружьё. Он уже целится в шар. В стволах — пули. Да непростые пули, разрывные — «дум-дум» — те, что охотники применяют на охоте на слонов, носорогов и даже львов. Все смотрят, что будет дальше. Русские — с надеждой. Загбой — со страхом в глазах. Уля с некоторым восхищением. Тупо ударил выстрел. При такой непогоде прозвучал глухо, как будто сырая колодина упала на талую землю. Рубиновое пламя выстрела метнулось из ствола штуцера. Смертоносная пуля, с протяжным свистом рассекая воздух, закрутилась вокруг своей оси. В какие-то мгновения, пролетев расстояние в тридцать метров, точно поразила цель и, не разорвавшись, полетела дальше.

То, что произошло потом, превзошло все разумные, а может быть, и фантастические ожидания. Никто не знал, что будет. Предполагали, что пуля разорвёт шар, как это бывает при попадании в плоть, либо погасит его, либо просто «прошьёт», не причинив шаровой молнии никакого вреда. Но никто и не мог предположить, что, охватив свинцовую плоть своим электрическим зарядом, шар со скоростью полёта пули, мгновенно улетит вместе с ней в низкую тучу, откуда и прилетел.

Трудно представить светящийся объект, своей формой напоминающий идеальный шар, который с начала движения, сразу, без ускорения обретает скорость до пятьсот метров в секунду. Не сравнить ни одно природное явление, а тем более искусственно созданные человеком объекты, которые бы так стремительно летали и имели идеальную траекторию полёта. Чем-то далёким оно напоминает падающую комету или взмывший в ночное небо фейерверк. Но трудно не согласиться с тем, что скрывшаяся в грозовой туче шаровая молния успокоилась.

Посчитав, что всё закончилось, люди с робкой улыбкой посмотрели друг на друга, кто-то попытался даже что-то сказать. И в этот момент в вышине полыхнул такой разряд молнии, что присутствующие на миг ослепли. За ним раздался мощный взрыв, показавшийся таким близким, что люди на короткое время оглохли. По всей вероятности, шаровая молния столкнулась с себе подобным электрическим разрядом.

Прошла минута. Люди «прозревали», стали слышать, но ещё долго протирали глаза ладонями и теребили пальцами звенящие уши. Под навес пришел мокрый от дождя, но совершенно невредимый Залихватов, скупо усмехнулся в бороду:

— Ух, хватило… Как живой остался… — И уже Сергею: — А лихо ты стрелял, я бы не догадался. — Протянул ему руку. — Спасибо, я твой должник.

Тот, всё ещё не оправившись от ситуации, замотал головой:

— Что там! Делов-то, ты бы так тоже поступил…

Туча пошла на запад. Шквальный ветер понес косые потоки дождя вниз, в долину. Разряды молний метались где-то за глубоким логом, над вершинами остроконечных гольцов. Глухое эхо грома всё ещё тревожило и сотрясало воздух, но было уже не страшно. Буря прошла, и вот уже над западной линией горизонта появилась светлая полоска вечернего заката. Тихий вечер тёплым туманом окутал горные увалы. Так же, как и полчаса назад, пернатый мир зазвучал брачной разноголосицей. За кучерявой кедровой колкой жвякнул и взмыл ввысь первый бекас. Призывно бокая, из-за скалистой гряды вылетела рыжепёрая капалуха. За ней, указывая дорогу к току, спланировал длинношеий глухарь. Ключ загремел прибывающей мутной водой. Ему вторили родники, речушки с противоположных склонов. В общем хоре это напоминало сплошной разноголосый ход весеннего половодья. Мир тайги зажил прежней жизнью, и, казалось, никто не помнит, что полчаса назад здесь, над предгольцовыми альпийскими лугами, бушевала стихия, сравниться с которой мог только морской ураган или буря в пустыне, где есть разгуляться вольному ветру.

Несколько освоившись после неожиданного светопреставления, с улыбкой вспоминая пережитый ужас, люди погрузились в свои обычные заботы. Залихватов с Михаилом поправляли завалившиеся палатки, Костя убирал сломанные ветки, Агафон перебирал намокшие вещи, Уля доваривала немудрёный ужин.

Лишь Загбой, по-старчески сгорбив спину, сидел у костра с трубкой в зубах. Его обеспокоенный взгляд, как всегда, смотрел на пляшущие языки огня, в котором он искал ответы на свои вопросы. Стихия, шаровая молния сломили в нём дух проводника. В мячике эвенк видел не что иное, как предупреждающий знак свыше, недобрую весть злых духов, предостерегающих от дальнейшего передвижения в задуманном направлении. Он долго молчал, ничего и никого не слушая. За трапезой, осторожно, в напряжении поедая горячую кашу, Загбой не проронил ни единого слова, как будто был один в тайге, а окружающие его люди со своими разговорами и поступками были только тенями. Даже после горячего, ободряющего чая он не выразил каких-то эмоций и спокойно, разобрав свой спальник, лёг спать неподалёку от затухающего костра.

Его поведение вызвало некоторое недоумение. Залихватов и Сергей несколько раз обращались к нему с различными предложениями, но, так и не дождавшись никаких ответов, оставили его в покое, рассудив, что утренняя свежесть всегда бодрит разум и развязывает самый скованный язык.

На весеннюю тайгу чёрной вуалью тихо и незаметно легла тёплая, мягкая и необычайно загадочная, таинственная ночь. Куском вулканической магмы едва теплится костёр. Вокруг дымчатой бесконечностью притихла тайга. Серый туман окутал влагой уснувшие кедры. Где-то в глубине оврага с настойчивым постоянством шумел гремучий ключ. С недалёкого гольца потянуло приятной прохладой.

Во временном лагере отдыхают уставшие путники. Из провисших палаток доносится шумное сопение Залихватова, Михаила и Кости. Им помогает глубокий храп Агафона: он спит в своём спальнике в палатке вместе с Костей. Неподалёку от костра забугрился лохматый ком: в оленьем спальнике Загбой нервно переживает глубокие, вещие сны. В недалёких корневищах деревьев развалились во всю длину тела собаки. Их три: пёстрая Кухта, палевый кобель Загбоя Чингар (в память о погибшем когда-то в реке кобеле следопыт всегда называл своих собак одним именем — Чингар) и рыжая сука Залихватова Веста. Иногда то тут, то там вспыхивают фосфорические огоньки. На малейшие шорохи собаки открывают глаза, осматриваются вокруг, принюхиваются, оценивая обстановку, но, не находя ничего подозрительного, что бы удостоило их охотничьего инстинкта, успокаиваются, шумно вздыхают и вновь погружаются в сон.

Несмотря на столь поздний час, у огня сидят двое — Уля и Сергей. Молодым не спится, их души будоражит горячая весна. Вольный воздух кружит головы. Ароматы запахов томят сердце. Случилось так, что все разошлись по своим местам, а они остались. Друг против друга, по разные стороны костра, так, чтобы видеть другие глаза. Он смотрит на девушку постоянно, как приворожённый олень, наблюдающий за своей верной оленухой. Она иногда «искрит» своим милым взором, чтобы как будто нечаянно посмотреть, что происходит у него за спиной, или одаривает его взглядом, когда он высказывает интересную мысль.

Сергей говорит больше. Уля слушает. Он старается быть ненавязчивым, потому что сегодня первый вечер, как она спокойно осталась с ним наедине. Пусть даже так, через костёр, на некотором расстоянии, в этой колдовской, таежной ночи. Волнующиеся сердца гоняют по напряжённому телу головокружительный адреналин, и до необходимого друг другу слова остается всего лишь какой-то шаг, но оба не в силах сделать его. Как это произошло? Просто Уля осталась сидеть после всех. А Сергей не смог уйти от неё. Может быть, этому способствовало вечернее происшествие, когда он спас Николая. Или весна вскружила головы. А может, просто пришло время открыто любить.

Уля не вспоминала прошлое, образ Пелагии исчез. Боль ушла. Обида притупилась. В этот момент они только вдвоём. Их встречи, беседы, несмотря ни на что, жили в ней постоянно всё это время. Да, она видела. Да, клялась никогда не прощать. Да, пыталась разлюбить его, но не смогла. Всегда, повсюду и везде Сергей был с ней, в её мыслях. Она понимала, что относится к нему жестоко. Но как ни старалась, не смогла подавить своих чувств.

Как то вечером перед выходом в тайгу Уля случайно услышала разговор, в котором Сергей говорил, что после Кучума не вернётся на прииск, а уйдёт в другую сторону, на запад, на Алтай. Это значило, что наступали последние дни, когда она видела его. Может быть, последний раз в своей жизни. Почему и решилась идти под голец, хотя до этого были другие планы. А зачем пошла? Сама не знала и ни на что не надеялась. Хотя и видела, что Сергей готов броситься ей в ноги. Но врождённая гордость не позволяла первой сделать шаг навстречу.

Девушка понимала, что в таком «зависшем» положении долго находиться не сможет и наступит момент, когда она ответит ему любовью. Но преступить невидимую черту не могла всё из-за той же своей неукротимой гордости. Уля понимала, что сегодня произошло желанное. Она сама сделала шаг навстречу, осталась у костра, понимала, что не может скрывать желания просто быть с ним рядом, с любимым. Но как это произойдёт? Когда его руки прикоснутся к её телу? От этой мысли сердце Ули замирало, едва не останавливаясь, голову охватывало сладким туманом, по щекам растекался сок клюквы, а в горячих ладошках бегали мелкие мурашки. Хорошо, что Сергей не видит её состояния, темнота приглушает краски. А он, кажется, и не замечает, что творится с Улей, просто смотрит и говорит совершенно о другом.

Это так только кажется. На самом деле Сергей видит всё, просто не спрашивает, о чём думает она, и не говорит, о чем думает он. Чувствует, что не пришло время, что девушка просто может отвергнуть его, как это уже было не раз. Ему ничего не остаётся, как дожидаться той минуты когда она благосклонно протянет свои ладошки.

Он рассказывает о сегодняшнем происшествии, объясняет Уле, откуда появляется шаровая молния, что собой представляет и как вообще происходят электрические заряды. Для неё это ново, девушка с удивлением слушает занимательный урок физики, который ей не проишлось учить, и непонятно, верит или нет его словам. Об этом она ещё никогда не слышала. Жизнь в тайге более тяжёлая и жестокая штука, чем философские догмы в городе у теплой печки. В тайге все происходит совершенно в другом виде, сказочном и даже мистическом.

— А тетушка Закпой мне рассказывай про другое, — тихо проговорила Уля тогда, когда он выдержал наиболее длинную паузу.

— Про что? — удивился он, посмотрев на неё широко открытыми глазами.

— Он говори, что злые тухи тайги и гор претупрежтают и наказывают лютей за их грехи. Огненный шар в тороге — турной знак. Эскери претостерегает нас от тальнейшего пути. Харги злится, что мы топчем ноками его влатения. Злые тухи хотели сеготня упить Залихватова, и только лишь Амака потсказал тепе, как телай правильно, чтопы спасти своего труга.

— Это что получается, Амака сказал мне, что надо стрелять? — едва не засмеялся Сергей.

— Да, это так. — Девушка согласно кивнула головой. — Не нато смеяться, тухи всё слышат и наказывают.

— Наказывают за что?

— За то, что мы итём на Кучум. Нельзя тута хотить, там плохое место, там том Харги. Когта ты хотил на Кучум, Харги запрал всех люти. Ты остался только для того, чтопы сказать всем, что пот голец хотить нельзя. Тогта Амака отправил меня в тайгу, чтобы я спасла тебя. Закпой зимой хоти, Харги запрал у него левый глаз, претупретил. Сеготня пыл послетний знак, тальше хоти нельзя, тетушка Закпой сам скажет утром.

— Хо! А я думал, что Загбою глаз выбил дорогой зять — твой отец, — с усмешкой заметил Сергей. — А это, оказывается, Харги ему плёткой бельмо поставил. Интересно получается…

— Не надо смеяться, — прошептала Уля, оглядываясь на темноту за спиной. — Не важно, как случилось. Клавное — наказание всё равно притёт, если ты нарушил закон.

— Так что же теперь делать? Не ходить на Кучум? — Сергей несколько остепенился, внимательно посмотрел на девушку. — Но там мои погибшие товарищи, я не могу бросить их тела на растерзание воронам. Да к тому же… Мне надо знать, почему погибли люди. Так просто не бывает ничего…

— Лючи усыпили злые тухи, потому что это святое, запретное место… — глубоким голосом ответила Уля. — И хоти тута нельзя…

— Да что ты заладила: нельзя да нельзя! Не могу я, понимаешь, не идти туда! Мне надо быть там, какие бы обстоятельства ни сложились, — повысил голос Сергей. Но тут же, увидев её глаза, остепенился, заговорил тише, но твёрдо: — Всё равно надо идти, чего бы это ни стоило.

Уля тяжело вздохнула, пожала плечами:

— Как хочешь.

— А ты что же, не пойдёшь?

— Не снаю. Как скажет тетушка. — Уля равнодушно покачала головой, бросила в костёр полено.

— Это что же получается, вы бросаете нас на половине пути?

Девушка выстрелила в него искрами возмущения:

— Никто вас не просает. Ещё ничего не решено. Тетушка всё скажет сам. Вот только наступит утро. И воопще пора спать…

Она встала, расправила свой спальник, недолго думая утонула в меховом подкладе. Он посидел ещё какое-то время, как будто решая, что делать — идти спать в палатку или лечь у костра. Идти куда-то не хотелось. Не лучше ли прилечь радом с ней, хоть и на некотором расстоянии…

Бросил несколько поленьев в огонь, нарочито, с кряхтением, как будто представляя хороший отдых, прошёл на лежанку из веток, снял обувь и, завалившись на пихтовые лапки, вытянул босые ноги к костру. Лег на правый бок, специально, чтобы видеть лицо Ули. Долго ждал, не откроет ли она глаза, чтобы посмотреть на него. Но нет, приятные черты девичьего лица скованы, милые губы слегка приоткрыты, на глазах плотно замкнуты пушистые ресницы. Спит. Стоит только протянуть руку, и можно дотронуться до волос… Некоторое время, выбирая удобное положение, крутился с боку на бок, затем притих, погружаясь в крепкий сон таёжного путника. Тяжело засопел, обмякло тело, и уже не видел, не слышал, как Уля осторожно выбралась из спальника, тихо ступая босыми ногами, подошла к нему, накрыла своей курткой и, прикоснувшись рукой к волосам, наклонилась для поцелуя. От нежного прикосновения её губ чутко дрогнула его загрубевшая щека. Слабая улыбка растянула губы: может, приснилось что-то доброе, а может, почувствовал близость любимой?

Перевал двух сердец

Тук, тук, тук. Необычно и странно раздаётся негромкое пощёлкивание в серости прохладного утра. Загбой неторопливо ходит между квёлыми пихтами, настойчиво постукивает своим посохом по чёрным стволам деревьев. То тут, то там слышится его глухой, но в то же время настойчивый голос:

— Соли, соли, соли!..

Опытный следопыт зовёт к себе оленей: в это время года вьючные животные за горстку горечи готовы бежать хоть на край земли. Измученный постными травами и ягелем, их организм требует лакомства. Загбой каждое утро призывает к себе своих питомцев, что значительно сокращает время на сборы.

Вот где-то на горе хрустнул сухой сучок, за ним послышался нарастающий шум, глухой перестук копыт, и наконец-то на поляну выскочили три важенки, а за ними четыре пантача учуга, к ногам которых были привязаны сырые палки-чанхаи. Перебивая и отталкивая друг друга, окружили хозяина, вытянули морды к мешочку, где хранилось любимое лакомство. Загбой не обделил никого, по маленькой горсточке досталось всем. Получившему порцию Уля тут же накидывала ременную уздечку. В течение нескольких минут были пойманы и расставлены по своим местам все олени, осталось только завьючить животных грузом и отправляться в дорогу.

Каждый из путников занимался своим делом. Залихватов с Михаилом скручивали палатки. Агафон с Костей упаковывали в потки вещи. Уля накрывала спины животных потниками. Сергей доваривал на костре походный завтрак. Наконец-то он загремел посудой, скомандовал:

— Всё готово!

Все как будто только и ждали этих слов, торопливо подтащили груз к оленям, положили рядом на землю (грузили и вьючили животных только перед самым выходом, когда была уложены и приторочена посуда). Каждый подходил к костру, получал свою порцию каши и, нахваливая дежурного повара, присаживался тут же на землю.

Ели молча, быстро. Утро — не вечер. Время торопит в дорогу. Вон уже из-за далекого голубого гольца показались первые лучи солнца. Они, как будто подгоняя путников, некоторое время будут светить в спину, указывая направление к Кучуму. Вершина гольца показалась вчера утром с Туюльского перевала. Но идти до него ещё несколько дней. И надо торопиться: на крутобоких отрогах почернели первые проталины, весна идёт в горы. Значит, что на плато, к месту гибели людей могут первыми прийти медведи.

Допили положенную кружку чая, закурили. Уля с Сергеем прибирают посуду, остальные торопливо втягивают табачный Дым. Лишь Загбой не торопится, подсасывает трубку долго, его взгляд устремлён куда-то на далёкие горы, за которыми спрятался Кучум. Все уже бросили окурки в костёр, молча ждут, когда проводник начнёт завьючивать готовые потки, но он невозмутим, сидит сам и задерживает других. Наконец Залихватов не выдержал, поторопил:

— Ну что, мужики, надо идти. Дорога дальняя…

Все встали, и лишь Загбой не пошевелился, а хмуро, коротко бросил:

— Моя на голец не хоти. Турное место, Амака вчера каварил, шар пускал. Пойту, отнако, на Хабызлак, к Ихтыме. Сын тавно не вител, может, Шинкильхор уже пальшой…

— Как так не ходи?! — Залихватов вытянул удивлённое лицо. — А кто поведёт, ведь ты же обещал!

— Раньше каварил, теперь хоти не могу. Эскери гневается, Харги грозит. Плохо путет, кто на гору хоти. Люти погипай, и мы погипай.

— Но как так? Мы же договорились, там тела наших товарищей, надо их захоронить и узнать причину, почему они погибли…

Но Загбой непреклонен: не пойду, и всё. Что хотите делайте. И вам не советую. Испугался кары духов. Встал от костра подошёл к своим оленям. Накинул седло на Чигирбека, стал завьючивать Уйкана.

Все в растерянности, молча смотрят, думают: как остановить Загбоя? А он непреклонен. Все понимают, что без следопыта переход будет тяжёлым… Кто знает, что ждёт их впереди? Как пройти к Кучуму наиболее короткой и безопасной тропой?

Выход из создавшейся ситуации нашёл хитрый Агафон Он молча подошёл к Залихватову, негромко заговорил с ним, показывая на Улю:

— Надо уговорить девчонку, она дорогу знает. Скажи Сергею, потихонечку, она его послушает, потому что любит… Пусть проводит, хоть под голец. А там сами разберемся…

Николай сверкнул глазами, тут же подозвал Сергея, о чём-то быстро зашептал, искоса поглядывая на Улю. Тот покраснел, закачал головой, глухо произнёс:

— Попробую…

Уля одевала на спину Хормы седло, когда он подошёл, помог подтянуть кожаные ремни. Она понимала, о чём он хочет с ней.

— Ну а ты куда? — спросил её Сергей.

Девушка вскинула на него удивлённые глаза, пожала хрупкими плечиками:

— Не знаю, что скажет тетушка.

— Пойдёшь с ним… или с нами?

Она вздрогнула, посмотрела на него глубоким, проницательным взглядом так, как ещё, наверное, не смотрела никогда, и после некоторой паузы выдохнула:

— А ты… Ты хочешь этого?

— Да. Очень хочу. — И заговорил торопливо, сбивчиво, как будто спешил высказать ускользающие мысли: — Ты же знаешь, что мы не отступимся от своего. Нам надо идти, какой бы Харги нам не запрещал. И мы дойдём всё равно, просто с тобой это будет намного быстрее, потому что ты знаешь дорогу. Мы бы все хотели, чтобы ты пошла с нами. — Он посмотрел на своих спутников, которые с надеждой ждали решения вопроса. — Просим тебя, пожалуйста!

Уля вспыхнула, склонила голову, как будто была в чём-то виновата, передала ему повод и, не говоря ничего, повернулась и пошла к Загбою.

Никто не слышал, о чём они говорили, только видели, как после первых её слов почернело лицо деда, как он что-то заговорил на своём, эвенкийском языке, вероятно, пытаясь образумить внучку от неразумного поступка. Уля молча слушала, не перебивала. Загбой, понимая, что не может её переубедить, даже затопал ногами. Однако Уля была непреклонна. Наконец-то поняв, что все разговоры с ней бесполезны, охотник с сожалением плюнул ей под ноги, проворно вскочил на своего учуга и, безжалостно нахлёстывая по бокам бегущих оленей, не попрощавшись, поехал вниз, под гору.

Ходко идут отдохнувшие олени. Размеренно, быстро шуршат по плотному снегу широкие копыта, глухо стукают по оттаявшим камням надкостные бабки. Шумное дыхание вьючных животных слышится далеко по хребту, распугивая мелкую живность. Вот впереди под самыми ногами порхнула стайка куропаток. Живые, ещё не вылинявшие белые комочки с тревожным клёкотом поплыли над луговой, альпийской поляной и вдруг, резко изменив траекторию полёта, исчезли, растворились в густых зарослях рододендронов. За ними, сложив крылья, нырнул стремительный сокол, но, так и не увидев мгновенно затаившихся птиц, вновь взмыл в небеса. От края скалистой гривы застучали ногами пугливые бараны. У дальней колки мелькнула и растаяла бурая тень росомахи. А там, на противоположном склоне, на молодой зелёнке замерли, насторожились круторогие сокжои.

Впереди всех бегут собаки. Их две, норовистая Кухта и рыжая Веста. Преданный своему хозяину кобель Загбоя Чингар ушёл вместе с ним, и это несколько обеспокоило путников. Чингар — зверовой отрок, на его счету не один медведь. В паре с Кухтой он отлично удерживает любого косолапого. Впереди возможны встречи с хозяином тайги. И неизвестно, будет ли молодая Веста помогать защищать людей.

Первой в караване едет Уля. Теперь это её законное место на правах проводника. Пользуясь обстоятельством, девушка спокойно направляет покладистую Хорму по бесконечному белогорью, безошибочно пересекает альпийские луга, направляет важенку на крутые отроги, безбоязненно спускается в разрезанные водой ложки и петляет в обход кедровых колок и переплетений ползучих стлаников. Она хорошо знает дорогу и, не задумываясь ни на минуту, ведёт растянувшийся караван в нужном направлении. Впрочем, руководить Хормой не надо. Старая оленуха чувствует дорогу ногами. Так же, как и хозяйка, она была в этих местах не единожды, точно идёт по зверовой тропе, набитой миллионами ног диких животных за сотни лет. И не беда, что большая часть тропы ещё скрыта под плотным, надувным снегом. Через какое-то время её ноги точно, до метра, выводят агриш на протаявшую дорогу, что говорит об исключительном инстинкте животного, чьи предки были дикими оленями.

Верхом едет только одна Уля. Остальные, все без исключения, идут пешком, ведя в поводу остальных четырёх оленей. После того, как Загбой уехал утром, брошенный им груз со своего Уйкана распределили по спинам других важенок. Сергею и Залихватову просто не на чем ехать, приходится идти пешком. Такая же участь у Михаила и Кости. Они идут позади каравана, а самым последним замыкает шествие Агафон. Он как всегда — с топором в руках, изредка помечает дорогу. Это значительно замедляет передвижение, Уле приходится часто останавливаться, чтобы дождаться отставших, и это несколько раздражает. На очередной такой остановке, когда все участники экспедиции соберутся вместе, девушка спросила:

— Тятя Агафон, зачем ты ставишь затеси? Неужели непонятно, как мы итём? Как можно заплутиться там, гте ты прошёл? Тумаю, назат мы тоже пойтём все вместе…

Агафон нахмурил брови, отвёл взгляд куда-то в сторону, глухо буркнул:

— Кто его знает, вместе или не вместе. Всяко может быть, бережёного Бог бережёт…

Сказал, как будто непосильный камень на землю положил. Зачем его учит какая-то девчонка? Он своё дело знает, и в этом его не переубедить. Только тронулись вперёд, Кулак за старое, топориком тюк-тюк, и опять на чапыжине забелела новая затесь.

Медленно идёт аргиш. Проплывают и остаются позади кедровые колки, отваливают скалистые гривки, исчезают альпийские луга, синеют и растворяются за спиной горные хребты и острые пики пройденных гольцов. И наоборот — приближаются зубчатые вершинки поднебесных гор, медленно наплывают снежные белки, лохматая тайга, в которой прячется великий и грандиозный Кучум. Его ещё не видно, он где-то там, вон за тем безымянным гольцом. Уля знает, что они увидят его с того облысевшего хребтика, стоит только направить оленей чуть правее и обойти скалистую макушку стороной. Так будет лучше, потому что с левой стороны голец ограничивается отвесным каньоном.

Девушка ходила здесь два раза, вместе с дедушкой, и знает ход так, как старый медведь помнит все свои берлоги, в которых он зимовал. До хребтика осталось пару часов хорошего хода, а там спустившись в сухой распадок, надо будет остановиться на ночлег, потому что день давно перевалил зенит и близится вечер. Но можно ли уложиться в это время?

Русские растянулись, как парное тесто. Сергей идёт позади оленей. Остальные идут на некотором расстоянии, в поле зрения видимости. Залихватов и Миша бодрятся, ставят ноги широко. Но Костя, городская кокетка, едва успевает за Агафоном. Его постоянно приходится поджидать, караулить и ухаживать как за ребёнком. В первый же день перехода натёр ноги, хорошо, что у Загбоя были запасные олочи. У костра прогорела вся одежда, не может толком просушить мокрые куртку и штаны. Топор в руках держать не умеет, рубит так, что сучья летят ему прямо в лицо. Тайгу не знает вообще, плутает в десяти кедрах. Котомку завязать не может, варить не умеет, то пересолит, то каша подгорит, то в костёр наложит сырых дров. Зачем в тайгу таких брать? Непонятно. Единственное, что может — отлично стрелять из своего револьвера. Уля видела, как он стрелял на прииске. На сорок шагов попадает в монету, а это уже из его пукалки мастерство! Никто так не может. Но разве это оправдывает его неприспособленность к тайге? Несмотря на все, парень не плачет, а молча переносит трудности. А это уже большой плюс. Может, к концу похода чему-то и научится.

Вот опять где-то затерялся далеко позади каравана. Хорошо, что кругом снег, видно следы. «Может, посадить его на оленя? — сочувственно думает Уля и тут же отрицает: — Нет уж, слишком тяжелый. Оленю хребет сломает. Пусть ещё пару дней потопает, похудеет, потом видно будет».

Уля остановила оленя, разминая затёкшие ноги, спрыгнула на снег. Подошёл Сергей, как всегда, улыбнулся:

— Устала?

— Я-то что? Ехать не шагать. А вот ваш труг, гляжу, отяжелел. Путем так хоти, к осени не тойтём… — с упреком заметила. — Зачем такого в тайгу взяли?

— Не знаю, — стал оправдываться Сергей. — Николай сказал, что его надо обязательно брать, без него никак. Костя — ответственное лицо, пусть сам посмотрит на обстановку под гольцом. Надо подробно писать, почему люди погибли.

Через некоторое время подошли остальные члены экспедиции: Залихватов, Михаил, за ними Агафон. С нетерпением стали смотреть назад, где должен был появится Костя. В ожидании присели по колодинам, закурили. Некоторое время молчали, восстанавливая дыхание.

Подождали несколько минут, с недоумением переглянулись: где же он? Залихватов крикнул. В ответ — тишина. Молчит Костя, как будто не слышит. А уже должен был бы появиться вон за той недалёкой колкой.

Агафон нахмурил брови:

— Ну и ходок. С таким только к девкам ходить…

Уля покраснела, почему-то вспомнив случай, когда Кулак хотел ею овладеть, мрачно посмотрела на Сергея. Тот криво усмехнулся, надолго задержал проницательный взгляд на глазах девушки. С тех пор, когда он предотвратил насилие, прошло немало времени. Однако в душе молодых людей всё равно остался неприятный осадок и неприязнь к нему. И хотя Агафон просил прощения у Ули и у Сергея, мотивируя свой поступок тем, что был сильно пьян и ничего не помнит, все равно они относились к нему с недоверием и настороженно.

— Пойти, что ли, встретить? Может, случилось что? — неуверенно спросил Сергей.

— Я тоже пойду, — поддержала Уля, закидывая за спину винтовку.

— А мы что, так и будем ждать? — нервно закрутил головой Агафон. — Только время потеряем.

— Зачем штать? Итите вот так, чуть правее, вон к той сетловине, — показала рукой девушка. — Если к этому времени мы вас не таконим, спускайтесь вниз, за хребтик, к ручью, и становитесь на ночь. Там карошее место, заветерье, и тров много, и оленям корм есть. — И передала в руки Залихватова повод Хормы. — Когта остановитесь, разгружайте учугов, пускайте их на лавикту, пусть кормятся. Тумаю, к тому времени мы вас токоним…

С этими словами, даже не посмотрев на Сергея, Уля пошла в пяту. Он же, раздумывая, брать или нет с собой ружьё, пошёл за ней. Его крупнокалиберная централка осталась притороченной к спине оленя.

Увидев, что хозяйка пошла назад, Кухта побежала впереди девушки. Несмотря на резкие окрики Залихватова, Веста последовала за ней. Некоторое время собаки бежали на виду у идущих, однако потом пошли шире, в поиск, и скрылись из глаз.

Молодые молча прошли до кедровой колки, остановились. Сергей посмотрел назад: людей и оленей уже не было видно, караван ушёл в сторону недалёкого перевала. Уля с волнением всматривалась вперёд, пытаясь увидеть отставшего Костю, но его не было видно. Сергей призывно крикнул, ответом была настороженная тишина.

— Ну, чёрт бы его побрал, действительно как старая кляча… — грубо выругался он и посмотрел на девушку. — Что, идём дальше?

Она молча качнула головой и, как всегда сделала шаг первой. Он последовал за ней. Ещё несколько сотен метров прошли впустую. Под ногами только лишь встречные следы людей и оленей. Пригретая под лучами солнца тропа немного оплавилась, подтаяла. Здесь они прошли около двадцати минут назад. Вот совсем свежие следы собак, которые бегут впереди на некотором расстоянии. Но отпечатков Костиных ичигов нет, как будто его вообще не было с ними. Так же и нет собак. Если бы они встретили идущего навстречу человека, то давно прибежали назад, к ним. Так бывает всегда, когда четвероногие друзья чувствуют встречу с людьми. Значит, что Кухта и Веста ещё не добежали до Кости, и это давало повод самым плохим предчувствиям.

Уля и Сергей в недоумении. Более того, их лица покрыла тревога. Они уже поняли, что с Костей что-то случилось, ускорили шаг. Вот уже видна та скалистая гряда, где они последний раз ждали Костю. До неё не больше трёхсот метров. Тогда там ещё всё было нормально. Когда караван тронулся с места, Костя пошёл за ними, это видели все. Значит, он где-то здесь, на этом отрезке пути. Но тогда почему нет собак? И вот наконец-то впереди увидели Костины следы, ни с чем не сравнимые отпечатки кожаных ичигов, которые ему дал Загбой. На правом — явно видимый рубец. Старый хозяин подшивал заплату на прохудившейся обувке. Но что это? Здесь Костя останавливался, присаживался на снег, даже некоторое время лежал. А потом — совершенно невероятно — пошёл назад, туда, откуда пришёл.

Уля и Сергей в недоумении: что с Костей? Зачем он вернулся? Почему не дал знать, чтобы его подождали? Пусть не голосом — у него под мышкой в кобуре револьвер. Звук выстрела можно услышать на большом расстоянии, тем более что сегодня хорошая, безветренная погода. Пусть не услышат люди, но олени и собаки с острым слухом всегда среагируют на призыв. Значит, Костя не стрелял, не звал к себе. Но тогда что значит его шествие в противоположную сторону?

А собак всё нет. Они ещё не нашли Костю. Тогда где он? Сколько времени прошло с того момента, когда они видели его последний раз? Вероятно, около часа. А это уже срок.

Мелькнула мысль: может, Костя что-то забыл на последнем привале и вернулся за оставленной вещью? Но это недалеко, пройти за час двести метров можно несколько раз. И где собаки?..

Этот отрезок пути они почти бежали, торопились. В душе каждого металась тревога: что-то произошло, случилось. И это самое плохое, о чём только можно подумать. Вот и полянка, утоптанная множеством следов людей, оленей и собак. Здесь они отдыхали, ждали Костю. Здесь он ещё был с ними, отсюда пошёл последним за караваном. Но вот и последний его след, пята, накладывающийся сверху всех остальных. Ясно, отчётливо видно, как он, не останавливаясь, прошёл мимо места отдыха назад, по старому следу, туда, в ту сторону, откуда пришёл аргиш. Туда же, по его следу ушли собаки. Видно, что здесь Кухта и Веста ещё не догнали Костю.

Сергей опять крикнул, раз, второй, третий. Никакого ответа. Или Костя не слышит, или не хочет отвечать. Но собаки, услышав знакомый голос, должны вернуться обязательно. Значит, они тоже где-то далеко впереди.

Уля сдёрнула со спины винтовку, звонким щелчком хлопнула малопулька. Негромкий выстрел раскатисто прокатился по распадку. Если человек и собаки здесь, будет отзыв. Но в ответ — только несмолкаемые разговоры птичьего братства, да шум говорливых ручьёв, набирающих силу от тающего снега.

В то время, пока Уля заряжала винтовку, Сергей смотрел по сторонам, вслушивался, ждал: может, где-то что-то щёлкнет, бухнет, аукнет, послышится шорох травы под собачьими лапами или торопливая поступь человека. Но напрасно.

Вновь пошли по следам Кости. Теперь уже Сергей впереди отмеривал расстояние своими широченными шагами. Уля, едва успевая за ним, засеменила следом. Он шёл неразборчиво, спонтанно, просто так, потому что видел шаги. Она — с возрастающим удивлением, потому что «читала» все его действия.

А удивляться было чему. Вот Костя мелко трусил ногами, как будто что-то искал. Вот повернулся и какое-то расстояние шёл задом. А вот вдруг сорвался с места и побежал, но не ровно, прямо, а какими-то непонятными зигзагами, как будто был пьян. Впрочем, это уже заметил и Сергей, поэтому остановился и в растерянности посмотрел на Улю. Она, не останавливаясь, кротко махнула рукой: пошли дальше.

А дальше было ещё загадочнее. Добежав через поляну до очередной колки, Костя резко изменил направление и торопливо пошёл направо, в гору, туда, где чернели скалы невысокого гольца. Это было ещё непонятнее, потому что высота, крутизна склона и трудный ход предупреждали о нелепости выбранного пути. Однако Костя упрямо шёл вперёд, вверх, на голец. А зачем? Может быть, он увидел какого-то зверя или услышал какой-то звук. Но тогда почему не предупредил товарищей?

Первая сотня метров, вторая, третья… Уля и Сергей запыхались, несколько раз останавливались, чтобы восстановить дыхание, а Костя прёт напролом, через кусты рододендронов, протаявшие курумники и ползучие стланики. Там, где чёрт ногу сломит. Как от погони уходит стреляный зверь, которого преследуют собаки. А собаки и так идут за человеком. Их лапы то и дело пересекают подшитые ичиги, уходят то вправо, то влево, но вновь возвращаются на след. Как будто понимают, что человек попал в беду и ему необходима помощь.

Вот до вершинки гольца осталось совсем немного, два небольших броска, а там будет видно, куда и зачем торопится Костя. Уля устала, расстегнула курточку. Сергей взял у неё винтовку, перекинул себе за спину, протянул руку. Она не отказалась, как-то робко дала ему свою горячую ладошку. Оставшееся расстояние прошли вместе, крепко держась руками.

А вот и вершина. Просто обыкновенное нагромождение камней, холодных, но протаявших с солнечной стороны. С северной стороны — крутой спуск в овальный цирк. Здесь, в заветерье, ещё царствует зима. Лучи ласкового солнца проникают сюда на короткое время, что недостаточно для полноправного шествия весны. Возможно, холодный снег будет лежать здесь до середины лета или вообще превратится в ледник, который не растает до следующей зимы.

Сергей и Уля вышли на макушку. Как это всегда бывает после покорения вершины, на минуту замерли, очарованные красотой. Под ногами — безбрежный океан тайги. Крутые распадки, узкие ложки, среди белого снега зелёные, оттаявшие под солнцем альпийские луга. Далеко внизу шумят бурные паводковые реки, грохочут белковые ручьи, в нешироких разлогах мутнеют небольшие озёра. Под соседними гольцами яркой свежестью темнеет хвойный лес. Дальше, к линии горизонта, тайга приобретает голубой оттенок, постепенно переходящий в мутную марь.

Везде, куда бы ни падал их взгляд, острые, зубчатые горы. На севере они несколько приплюснуты, без острых вершин. Здесь дикий мир ограничивается отдельными, редкими, серыми белками. А там, на юго-востоке, куда предстоит идти каравану, сплошное, хаотическое нагромождение гольцов, белых, заснеженных, ледниковых. В настоящее время там ещё царство угасающей зимы. Благоухающая весна тёплым крылом любви только коснулась её суровых оков, подтопила снег, омыла талой водой вековые ледники, робкой щербинкой оголила крутые солнцепеки. И оттуда, куда продвигается аргиш, угрюмой, хмурой бесконечностью тянет промозглым холодом, непредсказуемостью и каким-то непонятным, предостерегающим напряжением.

Три вершины из горного края господствующие. Тот, что слева, — Осикта, «коготь». Своей формой он и правда напоминает коготь медведя. Правому скалистому гольцу Уля не знает названия. А тот, что посередине, самый высокий, необузданный, трёхглавый, неповторимый и величавый — Кучум. Как грозный часовой горного царства, как истинный хранитель вечности, он стоит гордо, грациозно, строго, и в то же время очаровательно. От одного лишь его вида в душе человека взрывается импульс восторга, а порхающее сердце взрывает окрылённую дозу адреналина. До него ещё далеко, примерно два или три дневных перехода. Дорога трудна и полна опасностей. Скалистые гривы, резаные распадки, паводковые реки, большие и малые гольцы преграждаю путь. Но это не пугает путников, потому что стремление «быть там» сильнее предостережений, и этим всё сказано.

Сколько простояли Уля и Сергей в немом восхищении, они не знают… Как упавшим деревом ударила тревожная мысль: где Костя? Пока Уля читала следы, Сергей посмотрел далеко назад. Там, откуда они сейчас пришли, увидел, как их небольшой караван поднимался к перевалу и практически вывершил покатое плоскогорье. До него два или три километра. Но и на таком расстоянии отлично видно пять оленей и троих людей, ведущих вьючных животных в юго-восточном направлении. Где кто идёт, не разобрать. Фигурки людей так малы, что непонятно, кто из них Агафон, Николай или Михаил. Но по уверенному передвижению видно, что с людьми и животными всё в порядке, и за них можно быть спокойными. Скоро они перевалят невысокую седловину, спустятся вниз, в каньон, и остановятся там на ночлег. А это значит, что у Ули и Сергея есть твёрдая надежда, что там, за перевалом, их будут ждать.

Но где Костя? Да, он был здесь, на этой вершине, но недолго. Постоял, потоптался на месте и… шагнул вниз, в цирк… Далее представилась страшная картина: крутой, почти вертикальный склон унёс человека вниз со скоростью падающей с небес птицы. И непонятно, чем бы закончилось пятидесятиметровое падение, если бы не более пологий надув снега, смягчивший удар тела о землю. С высоты было видно, как Костя кувыркался, переворачивался, крутился по откосу, возможно, при этом получив множество травм. Однако, и это было видно по следам, после окончания хаотического полёта он тут же встал и пошёл дальше, как будто просто спрыгнул с метровой высоты.

Уля и Сергей поспешили вниз. Им пришлось потратить на это более продолжительное время, потому что чтобы попасть в цирк, надо было спуститься по каменистому гребню стороной. Вновь достигнув следов Кости, долго рассматривали их, поражаясь неблагоразумному поступку товарища. Они никак не могли объяснить поведение Кости, но уже понимали, что с ним происходит что-то невероятное, что толкает на такие действия.

И вновь погоня, быстрое передвижение по следам человека, бегущего неизвестно куда. Да, Костя бежал, вниз, под гору, не разбирая дороги, продираясь сквозь густой ельник, непролазную подсаду пихтача и липкий стланик. Здесь, в заветерье, снег был не таким плотным и сбитым, имел непрочную основу, потому он часто проваливался в отпаринах, под деревьями по пояс и более. Однако тут же выбирался из ямы и настойчиво двигался вперёд, преследуя непонятную, не поддающуюся никакому объяснению цель. Вот он добежал до пологого прилавка. Дальше вниз — крутой спуск в глубокий лог. Где-то далеко внизу шумит река. Может быть, ее звук стал предостережением, и поэтому он повернул влево и на этот раз уже спокойно пошёл по прилавку вдоль гольца. Но зачем? Для чего и почему он идёт в тайгу прочь от людей?

След собак, неотступно следовавших за человеком, повернул так же, вдоль гольца. Сейчас, возможно, они его уже догнали и знают всю правду. И Костя, увидев их, должен повернуть назад. Но никого нет. Ни звука, ни намёка на присутствие живой души. И это неведение пугало Улю и Сергея.

А оранжевое солнце ложится, укладывается на ночной покой. Ещё немного, с полчаса — и небесное светило скроется вон за той туполобой вершиной. Тихий вечер опускается на горный мир тайги. В преддверии сна и отдыха притих пернатый мир. На смену живым голосам в скорежистых ветвях приземистых кедров засвистел ветер. Впрочем, здесь, на гольцах, он дует постоянно, только меняет своё направление в зависимости от времени суток и погодных условий. А в этот ясный, тихий вечер он набирает силу и несёт на своих восточных крыльях высокое атмосферное давление. Это значит, что предстоящее утро и новый день продолжат шествие весны.

Они пробежали ещё несколько сот метров. Вдруг впереди послышался негромкий шорох. На краю поляны показалась Кухта. Наконец-то! Если сука вернулась — значит, была у Кости, видела его, позвала за собой. На некотором расстоянии от неё сзади семенила Веста. Обе казались уставшими, запыхавшимися, значит, собаки пробежали большое расстояние. Но что это? В зубах у Кухты что-то темнеет. Либо это какая-то добыча, либо одна из находок, которые, преданная своей хозяйке, она всегда приносила и подавала в руки.

Какое-то время Уля и Сергей присматривались, не понимая, что это за предмет. Но когда собака подбежала ближе, оцепенели: шапка Кости! А Кухта подбежала к ним и, приветствуя, замахала хвостом. Затем, ревниво посмотрев на Весту, недовольно заворчала: вот какая я, это я принесла находку, а ты здесь ни при чём.

Уля в нерешительности взяла шапку, покрутила в руках, передала её Сергею.

— Что это значит? — прошептал он.

Она пожала плечами:

— Не знаю… Шапка. Костина…

— Я вижу, что его. Но почему?..

— Потому, что он не итёт к нам. Он кте-то там, — махнула рукой вперёд, — штёт нас…. А может, потерял или тал ей, чтопы принесла нам, потому что сам хоти не мошет. Штёт помощи.

После этих слов, посмотрев друг другу в глаза, они сорвались с места и побежали по следам. Собаки, как будто увлекая и призывая их за собой, побежали впереди. Колки, поляны, увалы, каменистые гривки. Всё быстро остаётся позади. След Кости, хаотичный, видно, что друг мечется из стороны в сторону. Вверх — на голец, через несколько десятков метров — вниз… Опять вперёд, даже назад и опять вверх. Они идут за ним, торопливо, настойчиво, уставшие, запыхавшиеся, ничего не понимая. В какие-то моменты Уля смотрит на горы, сверяется с местностью, чтобы знать, где они находятся. С сожалением, с горечью вздыхает: от аргиша всё дальше и дальше. А ведь это расстояние, что они прошли, придётся идти назад.

Солнце село. Прохладный вечер окутал тайгу. Но ещё светло. Впрочем, сегодня всю ночь будет светло, потому над востоком завис рогатый месяц. Кухта возвращалась два раза, поочерёдно принесла рукавицы Кости, которые он бросил. Это было видно по следам. Несколько раз он присаживался, может, отдыхал, может, о чем-то думал. Рукавицы бросал по сторонам. Кухта нашла их в кустах. Может быть, он выбросил ещё что-то из своей одежды, далеко, и они не нашли. Не дай бог, если ичиги и носки… Но нет, на снегу по-прежнему угловатый отпечаток заплаты, значит, Костя идёт в обуви. Но что будет, если они его не догонят к ночи? Нет, этого не может быть. Надо его найти, чего бы это ни стоило! Иначе он просто замёрзнет.

Да, должны догнать и догонят, потому что его скорость заметно уменьшилась. Костя стал чаще останавливаться на отдых, иной раз просто кружил по поляне или вокруг колки, некоторое время сидел на снежных кочках или топтался на месте. И вот наконец-то Уля потрогала пальцами его след:

— Он где-то рядом… Мошет, вот в этой чаше…

Они на миг остановились, осматривая неглубокую овальную ложбинку, которая раскинулась под ногами. Затаили дыхание, прислушались. И не напрасно. Где-то там, впереди, в хрупкой тишине подступающей ночи отчётливо услышали шаги идущего человека. Они были слышны так явственно и чётко, как слышно в хорошую погоду с большого перевала в долине игривые переливы течения реки. И тот же час, где-то там, у распушившейся колки несколько раз коротко, но отчётливо и ясно гавкнула Кухта. Она видела Костю, была рядом и голосом звала их к себе. Сергей набрал в лёгкие воздух, громко, призывно крикнул. В ответ — ни звука. Стихли шаги, замолчала собака. Он крикнул еще раз: может быть, Костя не услышал? Опять тишина…

Переглянувшись, не говоря ни слова, как по команде они бросились вниз. Но не успели сделать несколько шагов, как замерли от неожиданности. Впереди негромким хрустом сломанного сучка раскатился выстрел. Да, без всякого сомнения, это стрелял Костя, из своего револьвера. Но зачем? Скорее всего, звал на помощь. Сергей ответил громким голосом, который Костя должен был услышать. Однако в ответ опять ни звука. Почему? Неужели Костя так и не слышит их?

Теперь уже пошли более спокойно. Зачем торопиться? До кедровой колки осталось около двухсот метров, через минуту они увидят своего товарища. Вот и край поляны. За ней темнеющая стена кедрача. След Кости ведёт туда. Откуда-то сверху подскочили собаки, настороженно смотрят через поляну. Кухта вдруг неожиданно, грозно, предупреждающе залаяла, предсказывая опасность. Уля коротко её оборвала:

— Замолчи, нельзя, там свои.

Но сука неумолима, яростно голосит на месте, вздыбила загривок, оскалила белоснежные клыки. Всё ещё не понимая ситуации, Сергей и Уля вышли на поляну, но едва прошли чистым местом несколько шагов, как из колки хлопнул второй выстрел. Пуля взвизгнула, пролетела рядом с плечом девушки. От неожиданности они присели на снег, в недоумении посмотрели друг на друга.

— Костя! Ты что, одурел? Это же мы! В своих стреляешь! — заорал Сергей.

Только сказал — следом щелкнул ещё один выстрел. Пуля сорвала снег перед ними в нескольких шагах. Было видно, что Костя отличный стрелок, что с расстояния в пятьдесят метров вел по ним прицельный огонь. Оставалось только удивляться, благодарить судьбу за то, что он в них не попал.

— Назад, за дерево! — выдохнул Сергей и, схватив Улю за руку, бегом увлек в спасительную колку.

Пока бежали короткое расстояние, рядом в кустах взвизгнула и запела ещё одна пуля. Едва успели спрятаться за корявым кедром, в древесную плоть тукнула очередная свинцулька, за ней ещё и наконец-то последняя, седьмая. За этим послышались частые, спонтанные щелчки, однако барабан револьвера был пуст, а для того чтобы его перезарядить, Косте требовалось время.

— Как ты, цела? — с тревогой спросил Сергей у девушки.

Она, от страха, с широко открытыми глазами, подрагивая сжатыми губами, молча наклонила голову:

— Да…

— Тогда присядь и не высовывайся.

— А ты? — только и успела спросить она, но он уже не слышал.

Резко сорвавшись с места, Сергей бежал через поляну к Косте. Он понимал, сейчас всё решают секунды. Стоит только упустить время, Костя зарядит пистолет. И неизвестно, что тогда будет. Он бежал стремительно, едва касаясь ногами плотного снега, стараясь как можно быстрее преодолеть открытую поляну. На что он надеялся? Просто старался оказаться с Костей рядом как можно скорее, а там выбить из его рук оружие или не дать зарядить патронами барабан.

Впрочем, Костя этого и не делал. Сергей понял по тому, что слышал частые, торопливые щелчки. Он стрелял в него, вхолостую, просто так, инстинктивно, не понимая, что делает. А потом было ещё удивительнее. Когда Сергею оставалось пробежать около пятнадцати метров, оттуда из колки раздался страшный крик, а в него полетел пустой револьвер.

Сергей едва увернулся от летящего в его голову оружия, остановился, присел и с удивлением посмотрел назад. Да нет, он не ошибся. За его спиной валялся револьвер Кости, а сам хозяин, не разбирая дороги, с какими-то непонятными криками бежал от него прочь, в тайгу. Он уже догадался, что действия Кости неадекватны, что все выстрелы, крики и бегство — причина чего-то непонятного, его надо срочно остановить. Теперь, когда Костя был без оружия, ситуация изменилась. Надо срочно действовать. Сергей бросился за Костей, краем глаза увидев, что Уля вышла из-за кедра на поляну. Успел крикнуть:

— Подбери пистолет…

Она поняла, побежала к нему. А он уже продирался сквозь ломняки за беглецом. Догнать Костю не составило большого труда — тот выбился из сил, был слаб и неповоротлив, качался из стороны в сторону, спотыкался, часто падал. Когда Сергей подбежал к нему, он развернулся, приготовился к защите, зло и яростно зашипел:

— Не подходите ко мне, живым не дамся. Убью… — И бросился на него с кулаками.

Глаза Кости были безумны, горели огнём. Лицо искажено судорогой. Было видно, что он не узнает Сергея, принимает за кого-то другого, скорее всего за врага. Он сгруппировался и, как раненый зверь, защищающий свою жизнь, бросился на него.

Хоть и ожидал Сергей нападения, видел, что драки не избежать, но такого страшного натиска единомышленника не мог предвидеть. И это было связано с его непонятным безумством, когда в припадке бешенства человек обретает недюжую силу, которая в сочетании с ловкостью сопоставимо с предсмертной агонией волка, сохатого или медведя. Сергей тоже был не из слабого десятка. Высокий рост, широкая кость и жилистые руки всегда производили на людей впечатление, из схваток с соперниками, как это было с Агафоном, он всегда выходил победителем. В этот раз уступил более низкому, щуплому Косте, который обрушился на него шквальным ураганом.

Костя сразу же нанёс Сергею несколько быстрых, резких ударов кулаками по лицу, голове, плечам. Он не удержался, пошатнулся, ноги запутались в переплетениях кустов, упал на спину. Костя бросился на него коршуном, но теперь уже не бил кулаками, а, вцепившись пальцами в волосы, пытался заломить ему голову. Сергей пытался оторвать его руки, но они были похожи на кожаные путы маута. Попробовал вывернуться, перевернуться на живот, но мешала перекинутая через спину винтовка Ули. А острые пальцы правой руки нападавшего вдруг перекинулись на лицо, вдавились в глаза. Левая уперлась в челюсть, потянула в сторону, на излом. Всё это время Костя кричал, угрожал:

— Я тебя убью, я знаю, кто ты! Это ты гнался за мной и хотел меня убить…

От нестерпимой боли, чувствуя, что вот-вот, ещё немного, и шейные позвонки не выдержат силы безумца, Сергей, отбиваясь, пустил в ход кулаки, бил Костю по чему придётся. Но тот с диким хохотом только усилил свои действия. И вот уже Сергей хрипит, стонет, задыхается. Вдруг увидел Улю: она стояла сзади, за спиной Кости, не зная, что делать. Всё происходившее для неё было дико. Она со страхом смотрела на безумную схватку. В глазах застыл немой вопрос: что делать? Он увидел в её руках револьвер, превозмогая себя, прохрипел:

— Бей!..

Она поняла, подскочила к ним, широко замахнулась и что есть силы ударила Костю по затылку ручкой пистолета. Тот нервно дёрнулся, на какое-то мгновение замер с открытым ртом, посмотрел остекленевшими глазами куда-то вперёд и повалился на Сергея. Пальцы разжались, руки ослабли, обмякшее тело вздрогнуло, качнулось холодцом.

Сергей долго и жадно дышал, восстанавливая силы. Медленно двигая руками, с усилием попытался встать. Уля помогла, отвалила Костю в сторону, подала руку. Какое-то время оба молчали. Он, присев на кочку снега, растирал себе шею, лицо, глаза. Она, сжавшись в комочек, прислонилась к стволу кедра. Взгляд девушки был испуганным, Уля со страхом смотрела на безжизненное тело Кости, потом вдруг спросила:

— Я его убила?

Сергей, как будто очнувшись, тупо посмотрел на неё, потом на него, встал, подошёл, нагнулся, пощупал на руке пульс.

— Нет, живой. Просто без сознания, выбила ты его из себя.

— Что теперь? — похолодевшими губами прошептала она.

— Связать надо, руки, ноги. Пока в себя не пришёл. — И полез к себе в карманы, недолго шарил в них руками, разочарованно похлопал по куртке. — У меня ничего нет…

Уля спохватилась, запустила подрагивающую ладонь во внутренний карман:

— У меня есть. Вот, кожаный шнурок.

Сергей взял путы, подошёл к Косте, завернул ему руки, стал крепко стягивать запястья рук. Уля какое-то время смотрела на него, вдруг подошла, прервала:

— Подожди, дай я завяжу…

Он отстранился, стал смотреть, как она ловко, прочно и одновременно не перетягивая вены и жилы, скрепляет руки Кости каким-то хитрым, непонятным ему узлом.

— Вот так, чтобы руки не затекли, — наконец-то закончила девушка.

— Не вырвется? — с недоверием спросил Сергей.

Уля усмехнулась:

— Тетушки Закпоя узел, эвенкийский. Росомаху так же вязала, живую, так томой и принесла. Гте ему? Ума не хватит, тем более руки за спиной…

— А ноги? — заволновался он. — Убежит…

Уля растерянно похлопала по карманам своей куртки:

— У меня ничего нет. Ремень есть?

Сергей отрицательно покачал головой, виновато посмотрел ей в глаза. Уля задумалась, потом вдруг посмотрела по сторонам, выхватила из ножен пальму и куда-то пошла. Вернулась через несколько минут, с несколькими длинными, тонкими, гибкими лентами коры ольхи. Связала их, получилось что-то наподобие длинной веревки. Подала Сергею:

— Ноги вяжи сам.

Он с недоверием попробовал своеобразный ремень на прочность, что-то удовлетворённо проговорил, стал связывать Косте ноги. Едва успел закончить неприятную процедуру — Костя зашевелился, стал приходить в себя, поднял голову, попытался вырваться. Так же, как и при драке, его глаза были безумны. Они пытались его успокоить как словами, так и силой. Но тот был необуздан в своей ярости, крутился волчком по снегу, выворачивал себе руки, сучил ногами, грозил кому-то возмездием. Однако прочные путы держали крепко и ограничивали его движения. Наконец-то, выбившись из сил, он притих, тяжело дыша. Пустые, широко открытые глаза смотрели на них со злобой, гневом. В какой-то момент он вдруг вопросительно посмотрел на Сергея, как будто что-то вспоминая, но потом опять начал метаться, стараясь освободиться.

Прочные узлы держали безумца достаточно крепко. Полностью убедившись, что Косте не вырваться, они немного успокоились. Уля мелко подрагивала телом — поняла, что замёрзла. Намокшая во время быстрого передвижения одежда не грела, а наоборот, передавала температуру окружающей среды, прохладной ночи. Только сейчас они заметили, что наступили сумерки. С недалёкого перевала подул холодный, пронизывающий ветер.

Сергей посмотрел на неё, понял, что надо делать. Быстро схватил пальму, нарубил с кедра сухих сучьев, развёл костёр. Пока она, сжавшись в комочек, сидела у огня, грелась, он лихо рубил молодые пихточки, свежевал лапник на лежанки, сделал два спальных места, одно для Кости, другое, более широкое, для них. Потом соорудил стену, заслон от ветра и свалил еще несколько сушин для костра, на всю ночь. Подошел к ней, сел рядом, отвалился на лапник, разулся и протянул к спасительному огню ноги:

— Как ты? Согрелась?

Уля посмотрела на него, сверкнула глазами, улыбнулась благодарной улыбкой:

— Та. Тепло, таже шарко.

— Ну, тогда ничего, как-нибудь переночуем, — ободряюще заключил он, но тут же с тревогой повернул голову в сторону Кости. — Вот только как с ним быть? Что происходит, не пойму…

— Наверное, устал. Высота, коры, возтуха не хватает. Так пывает, когта человек слапый или мало хоти в тайга. А может… Потснежников наелся…. Травился, — тихо ответила Уля.

— Как это?!

— Не знаю. У него поветение, когта человек отравлен. У нас на прииске пыл такой случай. Стутениха, жена старателя, отравила своего мужа синим цветком. Тот узнал, что она с другим… — Уля наклонила голову, покраснела рябиной. — Ну и пил её. А она ему в суп подснежников намешала. Он так же, — махнула головой на Костю, — весь тень пекал по прииску, етва мужики поймали, всемером. А к утру умер…

— Как так умер?!

— Вот так, умер, и все. Хоронили там, за озером, где всех старателей хоронят. А ты что, не знал?

— Откуда, мне никто не рассказывал, — угрюмо проговорил Сергей. — Так ты что хочешь сказать, что и Костя умрёт?

— Не знаю…

— И что, ничего сделать нельзя?

Уля наклонила голову:

— Тетушка кавари, что нато волчье лыко тавать, немного, три яготки. Синий цветок — яд. И волчье лыко, тоже яд. Закпой каварит, что пулю остановит только пуля. Сок волчьего лыка убивает сок синего цветка. Тогта человек путет жить.

— Так что же ты раньше ничего не сказала?! — вскочил на ноги Сергей.

Она испуганно посмотрела на него, побледнела, тихо прошептала:

— А что это изменит?

— Как что? Когда мы шли за ним, там, в цирке, на россыпи, под гольцом я видел куст, там были ягодки. Несколько штук, — говорил он, торопливо обуваясь.

— Ты пойтёшь?

— Да, конечно. Надо что-то делать, — махнул головой в сторону Кости Сергей. — Может быть, еще не поздно?

— А я?

— А ты сиди здесь, с ним. Поддерживай костер, чтобы он не замёрз. — И, уже на ходу схватив в руки её винтовку, побежал в сумерки.

— Порох, пули возьми! — спохватилась она ему вслед, вытащила из кармана турсучек и даже шагнула от костра несколько шагов.

Но Сергей не слышал. Он торопливо шагал уже там, у кедровой колки, при свете народившегося месяца приглядываясь к мутным следам на снегу.

Уля растерянно прислушалась: нет, не вернётся, ушёл. Посмотрела в сторону, под соседнее дерево, где лежала Кухта. Преданная собака стояла на краю поляны, нервно посматривая горящими глазами то на хозяйку, то на матовую стену тайги, где ещё были слышны шаги человека. Она не знала, что ей делать. Ждала команды Ули: или оставаться на месте, или идти вслед за Сергеем. Уля не заставила себя долго ждать, указала пальцем вперёд, коротко бросила:

— Иди с ним, кавари, что вокруг, охраняй. — И когда та сорвалась с места, тихо по-эвенкийски напутствовала: — Амака! Болеколь! (Господи, помоги им.)

Кухта убежала. За ней бросилась Веста. Уля осталась одна с Костей. Он лежал на пихтовом лапнике, спиной к костру, согрелся от тепла огня и впал в забытье. Шумно, хрипло дышал, в редкие моменты конвульсивно подергиваясь всем телом. Она подошла, потрогала руки — тёплые. Значит, кровь проходит под ремнями, можно не опасаться, что ладони затекут. Взяла комочек снега, поднесла к его губам. Он инстинктивно стал глотать живительную прохладу губами, видимо, сильно хотел пить. Открыл глаза, дико уставился на неё, что-то промычал, а сам не переставал кусать холодный снег из её рук. Уля набрала в руки ещё один комок, опасаясь, что Костя откусит пальцы, осторожно скормила эту порцию и отстранилась: всё, хватит, много нельзя. Он требовательно закричал на нее, но она просто отошла в сторону и села по ту сторону костра.

Тишина. Только мягким шипением горит костёр. Кедровые поленья растрескались, оплавились до цвета восходящего солнца. Насторожилась ночная тайга. До зари умолкли птицы. Даже игривый ветерок сложил свои могучие крылья и спрятался где-то на ветвях деревьев.

Холодно. Высота гор, плотный снег, обледеневшие камни, бесконечные звёзды дышат хладнокровным спокойствием. Единственный спаситель в этом безлюдном мире — огонь. Он согревает своим теплом людей и разгоняет мрак.

Уля разулась, вытянула к костру свои ладошки и устроилась поудобней. Так она сидит всегда, когда душа в ожидании. Как белочка, сжавшаяся в меховой клубочек, греется в лучах солнца в зимний день, так и она, смотрит в глубину палевого пламени и, как дедушка Загбой, разговаривает с огнём и спрашивает ответы на волнующие вопросы.

Все мысли конечно же о нём. Она представляет его, высокого, сильного, улыбающегося. Вот он сейчас спешит по ночной тайге в поисках целебных ягод. Смел, быстр, ловок, как настоящий Куркогир, герой древних сказок. Он один в этой ночной глуши, но Уля не боится за него, потому что знает, что все подстерегающие опасности Сергей преодолеет легко. Ещё потому, что с ним Кухта. Она всегда поможет и защитит в трудную минуту. И ещё потому, что он, её любимый человек, относится к тайге, как к родной матери, с уважением и любовью. К таким людям мать тайга благосклонна. Уля знает, что всё будет хорошо. Сергей вернётся живым и невредимым, без всякого сомнения. Но только когда? Через час, два… Или к утру. Расстояние до гольца немалое, три или четыре километра. Кратковременная разлука волнует душу девушки. До этого, пока они были вдвоём, вместе, Уля не испытывала такого острого чувства одиночества. А почему-то сейчас, когда он ушёл в темноту, ей захотелось быть рядом. Не потому, что она боялась остаться одна с Костей. Нет. За время трёхдневного пути привыкла быть рядом с ним. А теперь в час разлуки поняла, что не может без него…

В памяти вспыхнул момент, когда он метким выстрелом в шаровую молнию спас Залихватова. Вот он пошёл вместе с ней за Костей, торопится спасти жизнь человеку. А те, особенно острые, яркие моменты, когда он протягивает свою руку, помогает взобраться на карниз или, наоборот, спуститься с камня! Таких случаев за прошедший день было много, потому что Уля хитрила, сама выбирала трудный путь. Ей было приятно это внимание, когда он спокойно и в то же время нежно сжимал своей ладонью её хрупкие пальчики. В этот момент Уля чувствовала горячим подсознанием непонятный импульс, который как ударом молнии заставлял биться её сердце порхающей куропаткой. И то, что подобное происходило и с ним, было видно по его лицу. В эти мгновения Сергей становился тихим, почти робким, и краснел от ушей до кончика носа.

Уля вроде бы смотрит на костёр, а её внимание на окружающий мир. Все её чувства напряжены до предела. Она слушает: не донесётся ли какой-то звук? Время от времени втягивает носом воздух: не принесёт ли он знакомый запах? Смотрит печальными глазами через поляну: не появится ли знакомый силуэт? Постепенно вкрадывается в её сердце тревога, оно рвётся на части и просит: пожалуйста, приди как можно скорее! Она уже готова ругать Сергея за то, что он ходит так долго.

Ей кажется, что прошло много времени, два или даже три часа. Небо посветлело, а вместе с ним и притаившаяся тайга. Рогатый месяц завис над головой. Ещё несколько минут — и в тайге стало светло, как днём. Это хорошо. Сергею будет хорошо видно дорогу назад. Но где же он? К этому времени можно было уже прийти. А может быть, Уле это просто кажется, потому что она ждёт и подгоняет время.

В волнении девушка вставала, отходила по поляне далеко в сторону, чтобы не было слышно храпа Кости и писка костра, напрягая слух, молча слушала. Нет, не идёт. Тишина, как ночью в избушке. Хотя нет, что-то происходит, вон там сбоку внизу. Кто-то идёт. Но как он попал туда, когда должен появиться с востока? Может, зверь какой идёт, сокжой или медведь?

А шаги слышны всё чётче, ближе. Различимо, как шуршат копыта по подмёрзшему насту. Поняла, что это вышагивает сокжой. Идёт на перевал. Этот бродяга любит ходить по гольцам ночью при луне. Сейчас прёт точно на костёр. Не видит костра, не чувствует запах. Дым поднимается столбом, вверх. Вместе с ним и запахи людей. Вот сейчас он должен появиться на поляне. Эх, была бы винтовка…

Уля вдруг почувствовала острый приступ голода. Последний раз они ели в обед, пили чай с лепёшками. Но с тех пор прошло много времени, да и быстрое передвижение по белкам, погоня за Костей не прошли даром. А с собой нет даже крошки хлеба. Они пошли с Сергеем ненадолго, а получилось так, что отбились от каравана до ночи. И неизвестно, когда встретятся с экспедицией снова.

Между тем сокжой действительно вышел на открытое место. До него не более семидесяти метров. Отлично видно горбатую фигуру, на голове набухшие пеньки пантов, уши, нос и даже глаза. Он ещё в зимней шубе, лохматый, гладкий, упитанный. Видимо, отлично перенёс суровую зиму на гольцах, поедая питательный ягель на выдувах. И не понимает, что идёт к человеку. Улю воспринимает за пень или сломанное дерево. А костёр горит в густой подсаде пихтача курослепа. Прошёл ещё несколько шагов, вдруг резко остановился, закрутил ушами, вытянул голову. Услышал храп Кости. Вот он, исключительный момент, когда можно стрелять в шею. Но в руках девушки ничего нет. Значит, зверю повезло.

Сокжой с шумом втягивает воздух, пытается поймать запах, смотрит точно на колку, но ничего не может понять. Быстро бегут секунды. Неудержимое время летит пулей. Наконец-то, не выдержав, Уля резко взмахнула руками, крикнула, напугала зверя. Реакция оленя была молниеносной. Как сработавшая пружина капкана, в одно мгновение он развернулся на месте и в два прыжка растаял в спасительной чаще. Ещё долго были слышны его торопливый бег, хруст ломаемых кустов и веток под напором грузного тела да пугливое рюханье от неожиданной встречи. «Теперь попрёт перевалы мерить. Нескоро остановишь. Ноги как у марала, а сердце заячье…» — подумала Уля, долго вслушиваясь в приглушенный топот убегающего сокжоя.

Когда наконец-то все стихло, убежал сокжой вниз, в глубокий распадок, Уля хотела вернуться к костру, но вдруг замерла на месте. Что это? Где-то далеко говорит ворон: донь-донь-донь. Или колокольчики на шее спешившего учага? А может, шаман Осикта бьёт в бубен? Напряглась всем своим существом, даже сердце остановилось! Собака лает! Там, на востоке, куда ушёл Сергей. Различила глухой голос — Кухта! Далеко, где-то за скалистой гривой. О чем говорит? Зовёт к себе или гонит зверя? Ей помогает Веста. Что это значит: бежать на голос или оставаться на месте, у костра? И какой смысл бежать? Если Кухта и Веста держат зверя, она всё равно ничем не поможет. В то же время Кухта не допустит, чтобы медведь бросился на Сергея, значит, бояться нечего. Тогда лучше всего быть здесь, кормить огонь.

Она вернулась к костру, подбросила дров. Затем посмотрела на Костю: дышит, но хрипит. Может, спит, а может, доходит… Потрогала руки, горячие. А он открыл глаза, слабо посмотрел на неё, приподнял голову, хотел встать сам, но повалился назад на лапник. Ослаб, да и путы не дают. Дала кусочек снега. Он, как и первый раз, стал жадно хватать хрустящую влагу. Проглотил всё замычал, потребовал ещё. Уля отошла от него. Тогда Костя стал ругаться, грозить, как и в первый раз. Но она слушала не его, а далёкие голоса собак.

А они всё так же далеки. Лают уже довольно долго. Это порождает в душе девушки массу бесконечных догадок. И тут лай прекратился. Так же резко, как и начался. Над перевалом опять наступила тишина, холодная, неопределённая. Однако для Ули это добрый знак. Значит, скоро кто-то придёт.

Её надежды оправдались очень скоро — далеко услышала шаги Сергея. В морозном воздухе по насту они слышны отчетливо. Уля счастливо улыбнулась, представляя встречу. От возбуждения даже напряжённо вытянулась всем телом, стараясь как можно скорее увидеть его. Ждала его, а собак не заметила. Кухта подбежала тихо, сбоку. В нескольких шагах от неё закрутила хвостом, заскулила, довольно облизнулась. На шерсти вокруг пасти тёмные пятна. Уля пригляделась — кровь. Где-то рвала зубами добычу. Но какую?

А вот и Сергей. Быстро вышел на поляну из кедровой колки, торопится к костру. Винтовка перекинута через спину. Под мышкой чернеется что-то большое и громоздкое. Уля вскочила, шагнула навстречу:

— Где ты… Почему так долго?

Он, казалось, не заметил её вопроса, подошёл почти вплотную, посмотрел в глаза, улыбнулся, заговорил:

— Как ты тут? Ещё не спишь? Как Костя, дышит? А я вот глухаря принёс. — Бросил ей под ноги краснобрового петуха. — Кухта нашла, облаяла. Молодец, — похвалил собаку. — Скрадывал на луну. Ничего винтовка бьёт, с одного выстрела завалил, а там уже собаки добрались, помогли.

— А я переживала, — тихо сказала она, опустив глаза. — Волновалась, думала, что так долго…

Сергей посмотрел на неё с нескрываемым удивлением, хотел что-то сказать, но промолчал. Она же, поднимая глухаря руками, поинтересовалась о главном:

— Принёс?

— Да! Едва нашёл в россыпи. След плохо видно, пришлось несколько раз тыкаться, то туда, то сюда. — И торжественно, бережно достал из кармана спичечный коробок. В нём несколько мороженых ягодок волчьего лыка. — Вот, не растаяли. А как давать ему? И сколько?

Уля призадумалась. Да, затолкать Косте ягоды в рот — проблема. Он их просто выплюнет, потому что они горькие, противные. Однако тут же нашлась:

— Он пить хочет, давай со снегом перемешаем.

Отогрели ягоды у костра, раздавили, перемешали вместе с ледяной кашей. Уля хотела раздавить только три ягодки, но Сергей тайно от девушки увеличил дозу, смешал со снегом восемь. Вместе подошли к Косте. Он растолкал его, она поднесла лечебный снег. Безумец жадно, с пересохшими губами схватил влагу и, не разжёвывая, проглотил.

— Как думаешь, не умрёт? — спросил он. — На мне грех повиснет…

— Не знаю… — как всегда, пожимая плечами, ответила Уля. — Вечер не знает, что скажет утро. Надо его покормить, а то ослабнет.

— Да, конечно. Это мы сейчас, быстро, — заторопился Сергей, схватил глухаря, ловко перебирая руками, сдёрнул с убитой птицы шкуру вместе с пером, разделил, бросил потроха собакам, передал тушу Уле.

Та быстро разрубила мясо на небольшие части, нанизала их на тонкие прутики, разложила на горящие угли прогорающего костра.

Через несколько минут мясо было готово. В первую очередь покормили Костю. Больной жадно глотал горячую грудинку. Теперь он смотрел на них молча, как будто понимал, что они желают ему добра. Однако его чёрные глаза всё ещё были пусты, как у безумца. Уничтожив несколько кусков мяса, Костя как-то вдруг сразу поник головой, медленно закрыл веки и через полминуты уже спал беспробудным сном.

Оставив его в покое, Сергей и Уля вернулись к еде. Как будто случайно он подавал ей самые лучшие куски. Она благодарно смотрела ему в глаза, хитро улыбалась и тут же, как бы случайно, возвращала прутики с мясом назад. Тот возмущался:

— Почему не ешь? Это для тебя!

Та улыбалась в ответ, лукаво стреляла глазами:

— Ты — мужчина, охотник. Ты добыл птицу, тебе надо есть больше и лучше. Так говорят эвенки, так говорит тетушка Закпой. И не надо со мной спорить!

Он покраснел, перечить не стал, взял из её рук мясо. Иначе Уля отдаст его собакам. Таков уж ее характер, не послушаешься — попадёшь в немилость.

Ели медленно, долго. Однако, как бы ни старались, от глухаря ещё осталась добрая четверть нежного мяса. Калорийная пища быстро утолила голод. С насыщением пришло тепло, покой, безразличие. Захотелось спать. Сергей подбросил в костёр дров, отвалился на лежанку. Уля встала, положила остатки мяса на нижние сучки кедра — на утро, на завтрак, — вернулась назад.

— Ложись вот сюда, — предложил Сергей. — Здесь к костру поближе, теплее…

— Нет, — испуганно отрезала Уля, покосилась на лежанку. — Я не хочу спать… Я лучше посижу…

Он вдруг поднялся, присел рядом, плечом к плечу. Какие-то мгновения смотрел на неё, так близко, что от его дыхания зашевелились прядки её волос. Затем, как будто насмелившись, выдохнул:

— Ульянка! Что ты мне душу-то сушишь? Неужели не видишь, что со мной происходит?..

— Что?! — едва пошевелила губами она.

— А ты не видишь? Люблю я тебя! Не знаю, что со мной. Никогда такого не было. Сколько прожил, сколько женщин видел! Ни по одной так не сох, как по тебе. И что же ты со мной делаешь?

— И Пелагию… тоже любишь? — выстрелила глазами Уля в него, да так, что тот едва не задохнулся.

— Ну вот… Пелагия… Опять Пелагия! — закачал головой из стороны в сторону. — Ну, было. Было! Что теперь? Не смог я, понимаешь? Не смог противостоять себе! Мужик я, понимаешь?! Но ведь люблю-то я тебя, а не её…

— Хороша любовь. Ей ласки, а мне сказки! — фыркнула девушка и с обидой отодвинулась подальше от него.

— Но тогда я тебе ещё ничего не говорил. Ничего, понимаешь? Хотел, но не успел. Ты же дикая, как горная речка. Всё бежишь куда-то, не слушаешь и не замечаешь. Как тебе обо всем сказать-то?.. — разочарованно проговорил Сергей, с тоской посмотрел ей в глаза и уже с сожалением закончил: — И зачем ты только спасла меня? Замёрз бы, не знал бы тебя, не видел. А так что? Только сердце разрываешь. Эх, поскорее бы всё закончилось. — Махнул рукой. — Уйти, уехать, чтобы больше не видеть тебя никогда… Что это я перед тобой распинаюсь? Всё равно ты не слушаешь, не поймешь. У тебя ко мне на сердце лёд. И никогда ты мне ответного слова не скажешь, гордыня… Потому что никогда уже не полюбишь…

Сергей отвернулся от нее, лёг набок, устроился поудобнее, закутался в куртку, затих. Хотел окунуться в дремоту, но не успел даже закрыть глаза, вздрогнул всем телом от мягкого прикосновения нежных ладошек.

— Не нато так кавари! Неправта всё это! — резко, взахлёб заговорила Уля. — Не гортая я! Не тикая, всё понимаю, все вишу! Не нато никута уешать, потому что не знаю я, как буту жить отна, без тебя… люплю я тепя тоже… и ты об этом знаешь.

И ткнулась лицом в плечо, резко, порывисто сотрясая его тело. Он вскочил, повернулся к ней, едва удержался. Бросилась она ему на грудь, обняла цепкими руками, а сама плачет и не перестаёт шептать:

— Люплю, люплю! Понимаешь? С того первого дня, там, на гольце!

Сергей прижал её к себе и, ещё не веря в происходящее, приблизил дорогое лицо к губам, стал целовать Улю в мокрые щёки, глаза, нос. Потом, на мгновение задержав порывы своих чувств, как перед решающим шагом, посмотрел в глаза. Она схватила подрагивающими ладошками его щеки и сама притянула его губы к своим губам.

…То не ветер колышет ветви старого кедра. Это загрубевшие пальцы Сергея перебирают пряди распущенных кос Ули. И не звёзды мерцают в неоглядной вышине, а глаза любимого склонились над девичьим лицом. Частое дыхание сопоставимо с шумом далёкого горного ручья. Движение тел сливается в единый ритм. А горячие сердца бьются так громко, неудержимо, что их удары, кажется, слышны далеко, на перевале.

Хаос взрывных, только что изведанных впервые чувств мечется в юной груди молодой девушки. Временами ей кажется, что Сергей забрал у неё сердце и она вот-вот сейчас умрёт. А вот сейчас несётся с крутого гольца в пропасть со стремительной снежной лавиной, где окончанием передвижения окажется неизбежная смерть. Но бабки с косой не видно. Улю встречает праздный весенний рассвет, ласковый ветер обдувает налившуюся трепетом любви грудь, истома заполоняет её всю без остатка. В какой-то миг ей показалось, что она вошла в горячий, обжигающий поток, но тут же, скоро преодолев стремительное течение, вышла из него совершенно сухой и опустошённой. И нет сил поднять руку или даже пошевелить пальчиком. Хочется просто закрыть глаза и ни о чём не думать.

Он остановился, бережно, как фарфоровую вазу, обнял её, осторожно привлёк к своей груди, поцеловал в горячие губы.

— Прости, что так получилось…

— О чем ты? — тихо спросила Уля.

— О том, что произошло.

— Что теперь — я сама виновата, что полюпила тепя. И не жалею сейчас… — Глубоко вздохнула. — Только поюсь…

— Чего? — удивлённо приподнял голову он.

— Что просишь меня. Как отец просил мать.

Сергей усмехнулся, запустил пальцы в спутанные волосы девушки и, нежно перебирая смоляные пряди, успокоил:

— Не дождёшься. Теперь у нас всё впереди. Ты и я — одно целое. Мы всегда будем вместе. Заберу тебя с собой, только бы ты этого захотела. — И посмотрел Уле прямо в глаза, долго, внимательно. — Поедешь со мной?

— Кута? — вздрогнула она всем телом.

— А ты не знаешь? Не помнишь, о чём мы с тобой говорили тогда, зимой? Далеко-далеко! В большой-большой город! И будем там жить долго, счастливо! Пока не умрем вместе. Вот только… Только бы всё кончилось это поскорее…

— А как же они?

— Кто? — не понял он.

— Тетушка Закпой, мама. Что же они останутся тут отни, без меня? Кто же путет хотить в тайга, топывать сополей, пить зверя? Кто позаботится о них в старости?

— А мы и их с собой заберём, — тут же нашёлся он. — Будут жить вместе с нами. У меня большой дом, места всем хватит.

Уля удивлённо взглянула, после некоторой паузы многозначительно покачала головой:

— Не знаю. Смогут ли они там прожить, — посмотрела на синеющую тайгу, — без всего этого.

Сергей подавленно замолчал. «Действительно, — подумал он. — Охотник без тайги — всё равно что птица без крыльев, зверь без ног, рыба без воды. Сможет ли человек, всю свою жизнь проживший в девственном мире, найти приют в хаосе цивилизации? И не просто прожить, но и не потерять своё лицо, остаться таким же естественным, честным, справедливым. Им будет очень тяжело, потому что они не понимают и вряд ли поймут ту жизнь. А Уля? Это милое, доброе создание, дитя тайги, дочь седых белогорий, выросшая без отца: как она проживёт там?

Да и сам он, Сергей, после нескольких лет таёжной жизни, приключений, череды драматических событий и общения с этими людьми, сможет ли вернуться к той, прежней жизни, уехать, оставить то, что ему стало беззаветно дорого? Он просто не знал, как в дальнейшем сложится его жизнь.

А время бежит, торопится. Вот уже посветлели далёкие вершины острых гольцов, прояснились очертания рубцеватых гор и распадков. Незаметно заговорил, запел, защебетал пернатый мир. Острее и громче зашумели говорливые ручьи. С востока пахнуло робким теплом, подтаявшим снегом, смольём проснувшихся деревьев. Где-то там, на линии горизонта, напряглась матовая полоска: далёкое солнце торопило рассвет.

Уля зашевелилась:

— Пора…

Выдернула руку из-под куртки, тщетно выискивая отброшенную рубашку. Сергей задержал её, прижал желанное, налитое соком девичье тело, посмотрел в глаза. Потом вдруг вскинул голову и широко улыбнулся.

— Что ты? — удивлённо спросила она, стыдливо натягивая на оголившиеся бугорки сползающие одежды.

— Я понял! Я понял, на что похожи твои глаза!

— И на что же? — с интересом выдохнула Уля.

— Твои глаза прекрасны, очаровательны, как снег на рассвете!

— Вот ещё!.. — попыталась обидеться она, надувая губки. — Снег на рассвете… Холодный, ледяной…

Однако тут же сама поняла, что сравнение для неё приятно. Ей никто не говорил такие слова, и от этого закружилась голова. Почему-то вдруг захотелось поцеловать его, что она тут же и сделала: торопливо прикоснулась к его щеке и нежно погладила по голове. Он ответил лаской, прикусил губами переспевшую брусничку на груди, бережно прижал к себе. Уля попыталась противиться, да где там! Разве можно отказаться от мёда диких пчёл, однажды попробовав этот вкус?..

Солнечный лучик упал на щёку Ули, медленно пополз, лаская и обогревая бархатную кожу, нежно поцеловал пушистые ресницы и наконец-то открыл глаза девушки.

Она встрепенулась, с испугом приподняла голову, осмотрелась. Бог мой! В тайге день, от ночи не осталось и следа. Костёр давно потух, но в объятиях любимого не холодно, а даже жарко. Кругом звенит весенняя капель, так жарко греет солнце. Сколько времени? Не понять. Небесное светило зацепилось за макушку огромного кедра. Услышала неподалёку какой-то шум. Костя! Смотрит на неё округлившимися глазами, не может понять, что происходит — не так часто приходилось видеть в тайге девушку с обнажёнными плечами. Приподнял голову, не мигает, думает, не видение ли это? Никогда ещё не видел Улю с распущенными косами. Вот наконец-то узнал, отвернул голову и вполне осознанно проговорил:

— Что всё значит?

Уля как будто нырнула в прорубь. Покраснела от стыда до цвета лепестков марьиного корня. Торопливо ищет руками рубашку и штаны. Схватила всё в охапку, сиганула за дерево. Случайно сдернула с Сергея куртку, а тот и того краше. Лежит голый, руки раскинул, как глухарь после тока, перья сушит. Что то промычал, но наконец-то тоже открыл глаза, понял, стал торопливо одеваться.

Под кедром зевнула Кухта. Встала, потянулась до хруста костей, подбежала поприветствовать хозяйку. Лизнула Улю в ягодицу: ты что это тут делаешь в таком виде?

— Уйди… — шепчет девушка. — Не до тебя!..

Собака фыркнула, опустила хвост, недовольно отошла в сторону. Хотела пройти около кострища в поисках съеденных косточек, да вдруг остановилась на краю поляны, насторожилась. Уши торчком, нос по ветру, хвост развернулся в палку: верный признак того, что опытная соболятница что-то учуяла или даже услышала. А вместе с ней и Веста, подбежала, встала рядом, коротко взбрехнула через поляну на кедровую колку, неопределённо зарычала.

Поведению собак Уля не придала особого значения. Может, напахнуло запахом медведя или круторогие сокжои идут на копанину. Всякое бывает, зверя в тайге много. Прибирая волосы в косу, склонившимся взглядом заметила в зарослях рододендронов какую-то пёструю точку. Присмотрелась, облегчённо вздохнула: Чингар! Кобель дедушки Загбоя! Остановился на том краю частины, задержал внимание на собаках, узнал, безбоязненно побежал к людям. Кухта и Веста радостно бросились навстречу, облобызались, профыркались, подбежали к кострищу.

— Чингар! — радостно крикнул кобеля Сергей. — Ты откуда?

Тот важно остановился подле — не привык к ласкам человека — гордо оглянулся назад, давая понять, что он не один. Уля поняла, что где-то сзади на олене едет дедушка. Ещё больше зарделись щёки, дрожащими пальцами стала заплетать косу.

Вскоре послышались торопливые шаги бегущего оленя, редкое хрюханье, громкое понуканье. И на поляну выехал Загбой.

Заношенная шапка сбилась набок, дошка распахнута, лицо красное. Сразу видно, торопился. Остановил учага, проворно спрыгнул на снег и, даже не поприветствовав Сергея и Улю, поспешил к Косте. Присел около больного, заботливо, как опытный доктор, приложил ладонь ко лбу, заглянул в глаза, пощупал уши:

— Эко! Жив, отнако…

— Руки развяжите, — сипло попросил Костя.

Охотник одним взмахом проворных рук раздернул прочные путы, аккуратно смотал ремешок, передал его Уле.

— Загбой, как ты здесь оказался? — удивлённо спросил Сергей.

Тот неторопливо достал трубку, насыпал табак, подкурил и лишь потом ответил:

— Туша полела, серце каварило. Как люти бросай в тайга отних? Кучум — плохое место. Нато лютям помогай. Русский, как слепой щенок, ничего не витит. Без Загбоя плохо сапсем. Ульянка — девка молотой, мало знает. На неё натежты мало. А Загбой скажет всё, претупретит и поможет. Нато хоти вместе…

— Ну, Загбой, спасибо тебе большое! Ты молодец, — радостно обнял эвенка Сергей.

— Хвалить, спасипа кавари, отнако, потом путешь. Когта тамой все живые притём…

— Да уж… Это так, — задумчиво проговорил Сергей. — Ну а как ты узнал, что Костя умирает?

— Эко глупый! Как тугутка. А слет зачем? — И уже к больному: — Синий цветок кушай?

Тот некоторое время пространно смотрел на окружающих, потом отрицательно закачал головой:

— Не знаю… Ничего не знаю. И вообще что происходит?.. Голова, как чурка под топором, трещит, раскалывается. И где мы?..

— Мы, тетушка, ему красных якот тавали, немного, — вступила в разговор Уля.

— Красные якоты — карашо. Жив, значит, теперь не умрёт.

— А может быть, это от переутомления? — задумчиво произнёс Сергей. — Горы, высота. Так тоже бывает… Как у него, — показал взглядом на Костю.

— А как пыло? — насторожился Загбой.

Сергей вкратце рассказал ситуации вчерашнего дня с того момента, как их оставил Загбой, как в него и Улю Костя стрелял из револьвера… Для Кости рассказ оказался невероятным. Он действительно не помнил всего, что делал. Был не в себе. Загбой внимательно выслушал всех, долго курил, а потом, поочередно посмотрев на присутствующих суровым взглядом, сделал свой вывод:

— Это Кучум гневается. Не пускает нас к себе. Нельзя хоти тута, на голец. А что телай, отнако? Хоти нато…

После этих слов на некоторое время замолчал, обдумывая предстоящий поход. Затем, спохватившись, удивлённо посмотрел по сторонам, с удивлением — на погасший очаг.

— Пашто огонь не горит? — сурово обратился к Уле.

Девушка поспешила разводить огонь, но Сергей опередил её, поднёс к щепочкам спичку, запалил смолистые ветки. Уля достала котелок Загбоя, набрала талой воды из проснувшегося ручейка, повесила его на таган. Сергей нанизал на прутики остатки глухаря, зажарил их на горячих языках пламени.

Все это время, пока Уля и Сергей готовили завтрак, Загбой внимательно смотрел по сторонам, на молодых людей, на лежанку из пихтовых лапок, что-то пошарил рукой, внимательно посмотрел на покрасневшие пальцы:

— Отнако ночь карячая пыла?..

Уля поняла, на что намекает дедушка, покраснела до цвета переспелой малины, выстрелила глазами в Сергея и убежала за дерево. Не зная, что делать, растерявшись от слов Загбоя, Сергей нервно ломал сухие ветки и бросал их в костёр. А Загбой опять выдержал паузу, строго спросил:

— Как было, по сертцу или опман?

Сергей потупил глаза, но потом гордо ответил:

— По сердцу, Загбой! И по душе! Люблю я её!

— Эко! Карашо каваришь. Но, отнако, нато и Ульянку спросить. — Позвал девушку: — Внуська, хоти ко мне.

Девушка понуро вышла из-за укрытия, нервно перебирая косу руками, подошла к Загбою, остановилась рядом.

— Кавари, как пыло: тепе серце каварило или пыл опман?

Та бросила кроткий взгляд на возлюбленного и тихо прошептала:

— По серцу, тетушка…

— Эко! Карашо, отнако, — шумно выдохнул охотник, широко улыбнулся и, словно забыв о том, что говорил, посмотрел на солнце. — Тень путет кароший. Нато слет топтать, идти талеко.

В это время голодный Костя с жадностью поедал второй прутик с жареным мясом.

Жертва безымянного ключа

Где-то глубоко в распадке разом заорали, заговорили собаки. Первым рявкнул напористый Чингар, ему вторила занозистая Кухта, а уж потом, через некоторое время, по всей вероятности, присоединившись к собратьям, яростно завизжала Веста. Загбой остановил оленя, резко поднял правую руку, кротко приказал:

— Ча! Стой!

Караван послушно прекратил движение. Уставшие олени склонили рогатые головы к земле в поисках молодой травы. Участники экспедиции обратили внимание вниз, туда, где работали лайки. Залихватов передал повод Мише, а сам поспешил к проводнику выяснять обстановку. Сергей вопросительно посмотрел на Улю. Девушка спокойно сняла со спины винтовку и, разминая затекшие плечи, равнодушно заметила:

— Собаки зверя нашли, окружили, держат на месте.

— Кого? Медведя или марала? — услышав её ответ взволнованно спросил Костя.

Уля ещё раз напрягла всё своё внимание и после некоторой паузы дала поясняющий ответ:

— Марала — нет. Марал на ногу скор, от собак убежит. Медведь орёт, рявкает. Это сохатый.

Русские переглянулись, но спорить не стали. Раз она так говорит, значит, так и есть. У этой девчонки опыта больше, чем у них всех вместе. За всё время путешествия Уля не ошиблась ещё ни разу. Остаётся только удивляться, откуда она всё знает?

Подошёл Агафон, хмуро насупил брови:

— Идти надо, что толку зря время терять?

— Что старший скажет, нам исполнять, — даже не посмотрев на него, протянул Сергей и, поправив на плече ремень своего штуцера, зашагал в голову каравана.

Загбой уже спешился с оленя, о чём-то возбуждённо разговаривал с Залихватовым. Тот молчаливо кивал головой, по всей вероятности, соглашаясь с проводником. Сергей уже понял, что предстоит охота, и с некоторым волнением похлопывал по холодному металлу крупнокалиберного центробоя в надежде возможной удачи. Когда он подошёл к ним, всё уже было решено. Загбой проверял пулевые патроны, готовил пальму. Николай Иванович скручивал кожаный маут. Сергей не стал вдаваться в подробности предстоящей охоты, понимал, что все роли уже распределены, просто намекнул, что он тоже желает идти с ними, на что тут же получил положительный ответ.

— Зверя нато топывай, ты пальшой, сильный, с нами хоти. Мясо лабазить нато. Кто помогать путет? — намекнул Загбой и подмигнул Залихватову: — Я маленький, ты голотный. Серёшка старовый, как амикан. Путем смотреть, как он путет сохатого за рога крутить.

Подошёл Агафон:

— Что, Загбой, надумал?

— Пойтём, отнако, зверя пить. Собаки карашо шипко тержат. Этот путет наш…

— Что собаки? Они каждый день кого-то гоняют. Идти надо, там, на гольце, добудем…

— Эко! Турной калава ногами тумай. Гте ты на белках сохатого вител? Сохатый палото люпит, толину. Сохатый на гольце не живи. На гольце олень живи, марал. Зачем нам хутой олень, когда собаки много мяса тержат? Нам толго жить, сохатого хватит на всех. То Кучума — тень хота. Тута уйтём, потом Загбой назат на оленях приетет, мясо заперёт. Правильно я говорю?

Агафон не стал спорить, всё равно эвенка не переубедишь, тем более он всегда прав. Хоть экспедиция и небольшая, но продукты тают на глазах. А есть хочется всегда. Пусть добывают зверя, тем более что это не помешает передвижению каравана вперёд. Вот только как идти дальше? Не держать же оленей под грузом.

Загбой как будто прочитал его мысли, позвал Улю к себе, стал показывать дорогу и где останавливаться на ночь:

— Мы, — показал на Залихватова, Сергея и себя, — хоти к собакам. Ты поветёшь караван. Вот так, — махнул головой по хребту. — Потом, отнако, вниз хоти. Там пальшой ключ, много воты, снег тает. На перегу остановитесь ночевать. Штите нас. На тругой сторона путем хоти завтра утром, когта мало воты. Поняла, отнако?

Девушка согласно кивнула головой, послушно взяла в руки повод верховика. Ей не привыкать вести оленей по тайге. И она знает точно, куда и как идти.

Разошлись. Загбой, Сергей и Залихватов с ружьями поспешили вниз, в глубокий лог к собакам. Уля, Миша, Костя и Агафон погнали семёрку гружёных оленей прямо по хребту. В последний момент Сергей улыбнулся Уле уголками губ: всё хорошо, мы скоро. Девушка ответила зарумянившимися щеками и мягким кивком головы. Возможно, никто не заметил этого жеста, все были увлечены своими обязанностями. Но только Агафон потемнел, криво усмехнулся и твёрдо зашагал на своё место, в конец каравана.

Большую часть пути преодолели благополучно. Уля уверенно вела передовика за собой по увалистому гребню гольца. Первая тройка оленей, связанных прочными уздечками, уверенно несла на своих спинах притороченный груз. В середине каравана шёл Миша. Молодой парень шагал быстро, стараясь не отстать от девушки. За ними тянулась ещё одна тройка вьючных животных. Предпоследним, на крупном, сильном трёхгодовалом учаге ехал Костя. После позавчерашнего происшествия он ещё не совсем оправился от потрясения, был слаб, бледен и замкнут. На вопросы спутников отвечал коротко — «да», «нет», больше молчал и с тоской смотрел на окружающий мир праздных Саян. Замыкал караван, как всегда, Агафон. Он шёл пешком, на некотором расстоянии от экспедиции и всё так же, изредка, короткими, но сильными взмахами жилистых рук оставлял топором на деревьях свежие метки.

Шестой день пути. Чем дальше идёт караван, тем труднее дорога. Горы сменились гольцами. Лесистые увалы заменило водораздельное белогорье. Гривы, распадки, хребты, завалы, болота, ледники — всё смешалось в единую картину. А далёкий и грандиозный голец, поднебесная вершина под гордым названием Кучум совсем рядом. Грациозный, грозный, неповторимый. Кажется, стоит протянуть руку — и можно дотронуться до его острых отрогов. Но это только обман зрения. До его подножия ещё больше дня пути. Чтобы подойти вплотную, надо преодолеть несколько бурных, полноводных, наполненных тающим снегом ручьёв. И это значительно увеличивает время шествия каравана, хотя напрямую, по горизонтальной линии до него не более десяти-пятнадцати километров. В горах всегда так: реальная картина иногда кажется близкой. Но через некоторое расстояние отдаляется, как бы насмехаясь над идущим человеком.

Во всей своей красе Кучум показался вчера утром. Неожиданно вынырнул из-за бугристого гребня и, как магнитом, потянул к себе идущих людей. Первое время издали он казался единым целым, резко вырубленным монументом. Но по мере приближения появились каменистые отроги, тонкими, изрезанными жилками потемнели круто спускающиеся ложки, болезненной оспой выступили безжизненные россыпи, а ледниковая чаша подгольцового цирка вздохнула царством притаившейся зимы. На одном из отрогов хорошо виден маленький крест, срубленный руками Сергея несколько месяцев назад. Он сразу привлекает внимание любого путника. Но дорога каравана пойдёт не по этому отрогу. Каждый из членов экспедиции знает, что значит этот крест и что там написано. Сейчас маршрут аргиша назначен по долине, мимо отрогов, вон к тому низкому перевалу, где легче всего подняться на плато с озером. Так решили старшие, Залихватов и Загбой.

Когда Уля подвела караван к спуску с гольца, солнце пробежало ещё одну, вторую треть своего дневного пути. До темноты ещё несколько часов, а идти, спускаться до ручья всего около двух километров. Можно не торопиться, времени предостаточно. Если бы не весна, превратившая робкий ручей в бурный поток, можно было бы пройти ещё большее расстояние. Но как переправиться на противоположный берег, если тёмная, мутная вода сметает всё и вся на своём пути? Надо ждать утра, когда после ночного заморозка водная стихия войдёт в берега, можно будет вброд перевести оленей с грузом и переправиться самим.

Тропа знакома девушке, она проходила здесь два раза. Вот он, широкий, освободившийся от снега ложок, плавно переходящий к глубокому распадку несколькими крутолобыми прилавками. Можно смело спускаться вниз, к грохочущему потоку и искать благоприятное место для ночлега.

Спуск к ручью прошёл без осложнений. Олени, аккуратно и осторожно переставляя копыта по плотному снегу, неторопливо вышли в неширокую пойму и остановились, ожидая дальнейшей команды хозяйки. Вместе с ними встала и Уля, внимательно осмотрелась вокруг, призадумалась, осматривая назначенное Загбоем место для ночлега. Небольшая, разреженная полянка с высокоствольными елями и пихтами вокруг. Но как здесь можно ночевать? Вокруг всё пропитано водой, тающим снегом. Неширокая пойма имеет вид болотистой мочажины, где даже остановиться нельзя, не говоря об отдыхе. Да и нет подходящего сушняка для костра, как и нет корма для оленей. Впереди — гремучий, полноводный ключ. От перепада высоты и скорости потока вода грохочет так, что с нескольких метров не слышно голос человека. Мутная, грязная вода несётся сплошным валом, выпирает бугром. Со стороны белогорья, откуда они спустились, подступают скалы. Для однодневного стойбища места хуже не найти. Что делать?

Уля решает провести караван немного ниже по ручью. Там, внизу, ближе к пойме большой реки тайга расходится, сжатый с двух сторон лог расширяется, ельник и пихтач заменяет кедрач, обещающий сухое, плотное место, где можно будет не только переночевать, но и покормить оленей.

Не говоря спутникам ничего, Уля правит аргиш вдоль ручья, к намеченной цели. Однако добраться до чистой тайги нелегко. Грохочущий ключ, не разбирая дороги, мечется из стороны в сторону, разбегается на множество мелких ручейков, петляет по врезанному ложку, образуя труднопроходимые щёки и прижимы. Оленям стоит больших усилий пройти эти препятствия. Животные идут медленно, налепом, осторожно проверяя опору перед очередной постановкой ноги. Слева скалы, справа вода.

Только опытные олени могут прыгать с одного камня на следующий, не потеряв при этом равновесия и сохраняя притороченный к спинам груз.

На преодоление щёк уходит больше часа. Наконец-то караван вышел в плотную, чистую тайгу. Но и здесь местность для ночлега неподходящая. Впереди огромный завал. Займище захламлено поваленными деревьями. Огромные, двухсотлетние кедры хаотически переплетены с елями, пихтами, более мелкими берёзами и осинами. Несколько лет назад здесь был мощный ветровал. Он тянется на несколько сотен метров вниз и подходит к горе. Пройти сквозь него невозможно: стволы поваленных деревьев нагромождены выше человеческого роста. Обойти стороной ещё хуже. Слева у подножия горы начинаются скалы. Справа — всё тот же грозно рокочущий ручей.

Уля в растерянности опустила руки. Остаётся только одно — брать в руки топор и рубить проход в завале. Сзади подошел Миша, как всегда, с улыбкой, перекрикивая грохот воды, закричал:

— Что будем делать?

— Нато рупить прохот! — напрягая голос, отвечает девушка.

Тот согласно кивает головой, хватает в руки топор, идёт к завалу. Характер покладистый, уравновешенный, он не умеет спорить. Тайгу любит, работы не боится. Идти так идти, работать так работать.

Следом спешился Костя, неторопливо подошёл к ним. В руках тоже топор, хочет помогать, но ещё слаб. Уля забрала орудие труда, кивнула головой на колодину: сядь, посиди, мы без тебя управимся. Агафон пришёл последним, угрюмо посмотрел на завал, потом на ручей. Некоторое время что-то высматривал, перекрикивая поток, обратился к Уле:

— Давай на ту сторону, — махнул головой на противоположный берег. — Там место хорошее, груз перетащим, а оленей здесь привяжем, Загбой утром перегонит…

Девушка растерянно посмотрела через ручей. Да, без всякого сомнения, там место хорошее. Тайга чистая, ветровал не затронул кедрач. Место плотное, сухое, дров много. Перейти на ту сторону можно вот по этому поваленному кедру. А оленей можно оставить здесь, в тальниках, до утра корма хватит.

Пока Уля рассматривала переправу, Агафон уже забрался на поваленный выскорь, топором стал обрубать сучки для прохода. Боковые, что подавались под острое жало, отсекал под корень. Вертикальные — с небольшим запасом. Они торчали как острые пики: стоит оступиться или споткнуться, беды не миновать.

Вернулся Миша, рукавом рубахи вытер со лба пот, опять закричал Уле:

— Что, на ту сторону?

Девушка согласно кивнула головой, пошла разгружать оленей. Миша стал ей помогать. Костя, не зная, что делать, бестолково топтался на месте.

Вдвоём быстро освободили животных от поток, поочерёдно на некотором расстоянии друг от друга привязали к кустам. Олени с жадностью стали поедать свежие побеги тальников, молодую траву, некоторые потянулись за горькой бородой, обильно поросшей на нижних сучьях елей. К этому времени Агафон закончил работу и назад уже прошёл по чистому, без сучьев стволу кедра. Теперь оставалось только перенести груз на ту сторону ручья и обосновывать аргиш на отдых.

Первой пошла Уля. Девушка надела на плечи свою небольшую котомку, перекинула через спину винтовку, ступила на ствол. Сделала первый шаг, проверяя прочность сцепления ноги и дерева, покрутила ногой, недовольно покачала головой. Нет, так не годится. Вдруг присела, сняла с себя обувь, пошла босиком. Так надёжнее. Голая ступня и кора кедра лучше выдерживают зацепление, меньше вероятности поскользнуться и упасть в бушующий поток.

А ручей как будто того и ждёт. Мутный поток бесится, ревёт, мечется. Бросает холодные брызги в лицо идущего человека, пугает грохотом, кружит голову скоростью. Стоит только засмотреться на воду, и можно потерять равновесие. Но Уля знает, что смотреть на воду нельзя. Она смотрит себе под ноги, на ствол кедра, на противоположный берег, на заросли тальниковых кустов, поэтому идет уверенно. Двухвековой исполин упал совсем недавно, может быть, в прошлом году летом или осенью. Шероховатая кора ещё не успела отопреть, подгнить. В общем-то, переправа получилась очень даже неплохая. Вот только несколько коротких, острых сучьев посередине ствола угрожающе торчат смертоносными пиками. Это вина Агафона. Надо бы их срубить под корень, но не возвращаться же назад?

Впрочем, всё было неплохо. Двадцатиметровое расстояние девушка прошла быстро, без задержки. За ней перешёл Миша, снял со спины потку с грузом, улыбнулся:

— Так-то будет лучше, ночевать будем на сухом месте.

Третьим пришёл Агафон, за ним, с котелками в руках Костя.

Все вместе стали думать о дальнейших действиях. Решил Агафон, а все остальные молча согласились.

— Вы с Костей, — обратился он к девушке, — разводите костёр. А мы, — кивнул головой на Мишу, — без вас груз перетащим.

Все стали выполнять свои обязанности. Уля взяла котелок и чайник, пошла за водой. Костя принялся ломать сухие сучки для костра. Агафон и Миша пошли назад, на левый берег ручья, за котомками.

Живо вспыхнуло пламя. Над огнём зависла, заплакала холодными слезами закопчённая посуда с водой. Неподалёку от стойбища Костя тюкал топором по сухой ёлке. Уля разбирала котомку с продуктами. В очередной раз перешёл Миша, принёс ещё одну потку, живо спросил:

— Скоро чай? Есть хочется!

Уля кивнула головой:

— Закипает.

Тот, ничего не говоря, пошёл назад, уже более проворно перебежал по кедру на левый берег ручья и, жестикулируя руками, о чём-то заговорил с Агафоном.

Больше Уля не смотрела на них, увлеклась приготовлением пищи. Испуганно вздрогнула только тогда, когда к ней вдруг подбежал Костя и, отчаянно показывая куда-то за спину, со страшным лицом старался перекричать грохот ручья. Она повернулась и не сразу поняла, что происходит. Посередине кедра, на острых сучках лицом вниз, под тяжелой, объёмистой поткой лежал Миша. Он ещё махал руками, пытался встать, оторваться от дерева, приподнимал голову и бесполезно подтягивал ноги. К нему торопился Агафон.

Уля бросилась на помощь, быстро добежала до переправы, побежала по стволу. Всё внимание под ноги, не дай бог упасть самой. Когда приблизилась к Мише, краем глаза заметила, как Агафон торопливо прятал в ножны нож, возможно, что-то резал или доставал для того, чтобы перерезать лямки потки. Она не придала этому никакого значения. В эту минуту было не до того.

Миша ещё был жив. Он импульсивно поднимал голову, смотрел на Улю страшными, испуганными глазами, хрипел, харкал кровью. Кровь! Её было много. Её никогда девушка не видела столько крови. Даже не могла себе представить, что её так много в человеке. Она всюду: на охристом стволе кедра, на руках раненого Миши, на его лице, на одежде, стекала из груди небольшим ручейком и окрашивала в бурый цвет бушующий поток ручья. И это было страшно.

Агафон сорвал с его спины котомку, отставил назад, попытался поднять Мишу. Тот глухо, с каким-то булькающим надрывом застонал от боли, конвульсивно дёрнул руками. Уля помогала Агафону, как могла. Вместе они сорвали парня с острого сучка, освободив рваную рану на его груди. Молча потащили его волоком по стволу на берег. Торопились, как могли. А когда достигли спасительного берега, Михаил был мёртв.

Охотники пришли ближе к вечеру. Довольные, счастливые, с добычей. У всех троих за плечами небольшие котомки с мясом. Как узнали о трагедии — перевернулся мир. Загбой изменился в лице. Сергей скорбно опустил голову. Залихватов опустился перед Мишей на колени: в экспедициях с другом он ходил шесть лет.

Уля плакала, не скрывая слёз. Она впервые в своей жизни так близко видела смерть человека. Костя который раз ходил по стволу кедра, ещё и ещё раз основательно, более точно оценивая случившееся. Агафон сухо, немногословно отвечал на вопросы. Он единственный, кто видел, как всё произошло. Миша нёс третью потку с грузом, поскользнулся и упал грудью на острый сучок. Трагический случай. Все понимают, но осуждающе смотрят на Агафона: почему не обрубил сучья под корень, у самого ствола? Тот холодно пожимает плечами: простите, недоглядел…

Хоронили Мишу на следующий день, в обед. Немного ниже, под огромным, трёхсотлетним кедром вырыли неглубокую могилу. Накололи из кедра досок, уложили тело, опустили домовину в яму, сверху придавили большими камнями, завалили землёй, обложили дёрном. К кедру прибили крест. Чуть ниже Сергей сделал большую затесь. Залихватов выжег калёным прутком надпись: «Некрасов Михаил Фёдорович. 1872–1904 гг. Спи, друг, спокойно. Мы тебя никогда не забудем. Сибирская экспедиция». Три раза выстрелили из ружья. За обедом выпили по сто граммов неразведённого спирта. После поминальной трапезы завьючили оленей и пошли вперёд, к намеченной цели.

Вечером у костра после ужина в своей полевой тетради Залихватов сделал очередную запись: «Мая 25, года 1904. При подходе к гольцу Кучум при трагическом стечении обстоятельств при переправе через Безымянный ключ погиб горнорабочий сибирской экспедиции Некрасов Михаил Фёдорович. Ситуация тщательно расследована. Случайное падение на острый сук кедра грудью, в результате чего пробита грудная клетка и разорвано сердце. Виноватых нет».

Встреча под гольцом

Под перевалом увидели след человека — старый, расплавленный солнечными лучами, на плешине снега. Загбой внимательно изучал его, прикидывал направление, цель, время. После некоторого раздумья однозначно бросил:

— Кочует кто-то, вчера утром хоти. Отин, без собак, не знаю, кто. Тальше пойтём, гляти бутем… — И тронул учага вперёд, по знакомой тропе. За ними устало потянулся весь караван.

А след ведёт в том направении, куда идут они. Вышли из распадка на прилавок — и человек идёт туда. До зимовья под Кучумом не больше километра, и уверенная поступь — туда. Значит, встречи с охотником не миновать.

— Свои или чужие? — с волнением спросил Залихватов.

— Увидим скоро, — загадочно ответил эвенк.

— Может, послать кого вперёд, посмотреть. А то лучше обойти стороной.

— Зачем стараной? Тут плохой человек нет. Сейчас, отнако, весна. Плахой человек тайга летом хоти, жёлтые камни искать. Или осенью. И с каторга плахой человек рано летом беги. А сейчас снег кругом. Кушать нет, только помирай. Нет, отнако, там кто-то знакомый. Чужих нет. Пойтём на зимовье, — убеждённо сделал свой вывод Загбой и смело последовал дальше.

Но Николай Иванович распорядился по-своему. Он повернулся к товарищам, приказал приготовить ружья. Так, на всякий случай. Сколько в тайге от зряшного человека людей погибло, «знает только один Бог да Яшка. И не вышла бы промашка».

Впереди тот ложок, в котором стоит старая, утлая изба, в которой прошлой зимой располагалась их поисковая экспедиция, откуда Загбой с сыном и Залихватовым поднимались на Кучум. Вроде как напахнуло дымом. Собаки застригли ушами, оглядываясь на людей, пошли на некотором расстоянии впереди аргиша. Перед ключиком ещё след, да не один, а целая тропа, набитая множеством человеческих ног. Кто-то ходил в гору одним местом, перетаскивая тяжёлый груз.

Загбой опять остановил своего верховика, медленно прошёлся по тропе, что-то рассматривая. Наклонился, что-то поднял из-под ног, выпрямился, довольно заулыбался.

— Эко! Тут, отнако, Калтан живёт с сыном! На кору хотили, — махнул рукой на высокий, оттаявший солнопёчныи склон. — Зверя, марала стреляй. А потом мясо носи.

— Ну, ты и рассудил, — удивлённо покачал головой Николай Иванович. — Откуда ты всё знаешь?

Следопыт обиженно посмотрел на него, покачал головой:

— Эко! Не люча, а чурка с глазами. Разве непонятно? — Показал рукой на тропу: — Тут всё сказано. Вот капельки крови, так мясо капай. А тут волос сверя. Шкуру несли. Цвет рыжий, волос пустой. Значит, марал. А лючи твое, хоти тута-сюта много раз. Ичиги отинаковый. А вот, — желая подчеркнуть правильность своих слов, наклонился над чётким отпечатком следа человека, — нога внутрь гляди. Так Калтан хоти. Ступня внутрь гляди, тавно нога ломал, срослась неправильно. Калтан старый, на пятку ступай. А вот Харзыгак хоти, нога маленький, носок ичига тупой, пятка острый. Харзыгак молотой, на носок ступай. Ичиги острые. Так только Харзыгак ичиги шьёт. Непонятно?

Залихватов чешет затылок: ну и Загбой, всё видит, всё в тайге знает! Рассказывает, как будто в подзорную трубу смотрит. Спорить бесполезно, лучше молчать. Только и знай, что удивляться.

А следопыт торопится:

— Давно Калтана не вител. Труг, отнако! Есть о чём кавари.

Но перед этим решил подшутить: срубил пальмой сухой дудник, внутрь вставил палочку, сверху вырезал дырочку, заткнул пальцем торец, набрал в лёгкие побольше воздуха, взвизгнул маралом. Сам смеётся:

— Пусть Калтан калава ломает: весной маралы не кричат…

Встреча друзей была радостной. Калтан побежал навстречу каравану, рад гостям. Скалит белоснежные зубы:

— Ох, Закпой, утивил! Слышу, зверь орёт. Тумаю, кто шутит? А тут, отнако, Загбой хоти!..

Обнял следопыта, суетится, не знает, что делать. Поочередно поздоровался со всеми за руку, тянется поцеловать Улю, бросился на грудь Агафону:

— Ох, Гафон! И ты тут? За пантами пришёл? Есть, есть, отнако панты! Харзыгак тва тня назат зверя стрелял, Наталья сама варила. Кароший бык! Рога — во! — Растянул руки в сажень. — Четыре пенька! Торговать путем. — А сам уже стреляет хитрыми глазками на потки. — Спирт есть?..

Агафон усмехается в бороду:

— Нальём немного. А ты нас давай мясом корми, голодные, как волки!

Хакас засуетился, что-то приказал на родном языке жене. Наталья закрутилась у костра. Из юрты выскочила молоденькая девушка, тоже хакаска, стала помогать в приготовлении пищи. Агафон скосил на неё глаза:

— А это кто?

Калтан гордо выгнул грудь колесом:

— Невестка, Айкын. Харзыгак шенился. Зимой хотили на Аскиз. Были у Хангыбаровых, там тевку сватали. Пять коней тавали, три шкуры метветя, тесять сополей, сто штук пелка. Карошая шена, рапотает пыстро. Может, скоро внуки путут. Повезло Харзыгаку… Карашо!

— А сам он где?

— Так пошёл на вечерю, на лизунец. Хочет ещё отного марала бить. Панты варить путем, тебе менять на товар, шить нато… — лопочет хакас, приглашая гостей к костру.

Прежде всего освободили оленей от груза, отпустили кормиться. Затем уложили потки на полати под навес зимовья. И только потом присели к парящему казану с мясом. За едой начали обычный разговор, как всегда, о тайге, о погодных условиях, о дальнейших планах Калтана, о наличии пантового зверя на оттаявших лизунцах. Хакас, успевший принять две дозы спирта, пьяненько, довольно охотно отвечал, редко давая вставить в свою речь хоть кому-то слово. Когда рассказал большую часть своей жизни, не забыл поинтересоваться о цели экспедиции. Как узнал, что все идут на Кучум, почему-то вдруг испуганно округлил глаза, на некоторое время застыл с приоткрытым ртом.

— Плохой место, турное. Там живёт сам хан Кучум… — наконец-то вымолвил Калтан. — Не хоти тута. Никто тута не хотит. Калтан тоже не хотит. Там — смерть! Тет мой каварил, кто тута хоти, назат никогта не прихотит… Легента есть такой, как Кучум Часки солото кидал. То сих пор тух его там. Тракон Хатовей ему слушит. Кто нарушит покой, навсегта останется служить злому хану…

— Ну, эту байку мы знаем, — перебил его Залихватов. — В прошлом году там у нас погибла экспедиция, двадцать три человека. — И вкратце рассказал хакасу о случившемся под гольцом.

Тот с почерневшим лицом молча выслушал рассказ. О трагедии услышал первый раз. Зимой, когда приходил на прииск с пушниной, было не до того. Несколько дней разгульной жизни у Агафона остались с редкими проблесками в хмельной памяти и тошнотворным похмельем. Даже, если бы кто-то и рассказал Калтану о случившемся, он вряд ли вспомнил.

Но теперь, когда он был в здравом рассудке, подобная весть произвела неизгладимое впечатление. Он повернулся к жене, что-то проговорил на своём языке. Та проворно исчезла в юрте, но тут же вернулась, вытаскивая за собой через низкий проход медвежью шкуру. Хакас встал, принял у Натальи лохматую шубу и, сверкнув глазами, таинственно произнёс:

— Вот!

Все переглянулись, ещё не понимая, что он хочет сказать. Шкура да и только. Небольшой, может быть, трёхгодовалый медведь, «свежий», добытый совсем недавно, неделю или две назад. Что в этом такого? Этой весной Загбой тоже добыл медведя, но гораздо более крупного, чёрного, лохматого. А этот какой-то рыжий, с редкой шерстью. Чем удивил? Но Калтан невозмутим. Привычно пригладив свою редкую, клочковатую бородёнку крючковатыми пальцами, тихо заговорил.

— Я и Харзыгак хотили зверя гляти. Женщины пыли тут. Собак нет. Он, — небрежно кивнул головой на медвежью шкуру, — пришёл ночью. Жена слушай, как хоти рятом. Рано пошла, ружьё взяла. Он там стоит, — показал рукой в недалёкую густую подсаду пихтача и ельника. — Стреляла тва раза, упила.

— Эко! Утивил! — воскликнул хмельной Загбой. — Доська мой, Ченка, чуме амикана пальмой колола. Калотный был, кушать хотел.

Калтан сурово посмотрел на друга, покачал головой, встал и теперь уже сам пошёл в юрту. Сидящие молча переглянулись: что хочет им ещё сказать? Может, обиделся?

Но нет, Калтан не обиделся. Через минуту вернулся назад, что-то держа в руках. Когда увидели — ахнули. По кругу, из рук в руки передались изжёванный каблук от сапога, небольшой кусок человеческой челюсти с несколькими зубами, ещё какие-то кости черепа человека и редкой работы позолоченные часы в форме небольшого яйца с обрывком цепочки.

— Смотрел шивот, это пыло там… — угрюмо заключил Калтан, оглядывая гостей.

— Это часы Худакова… — каким-то неестественным голосом проговорил Сергей. — И каблук, может быть, от его сапога. В экспедиции сапоги носили только трое. Я, Худаков и Баринов.

— Так это что значит, мы ещё здесь, а там наших товарищей медведи жрут? — сверкнул глазами Залихватов.

— Отнако, так, — подтвердил Загбой.

— Метветь хоти оттуда, — Калтан показал рукой на Кучум. — Я слет смотрел. Пыстро шёл, пежал.

— Почему бежал? — наконец-то вставил слово Агафон.

Хакас медленно обвёл присутствующих своими чёрными, горящими глазами и показал то, что они ещё не видели. Он перевернул медвежью шкуру вверх мехом и ткнул пальцем в бок:

— Его трал тругой метветь. Пальшой! И прогнал его.

То, что увидели, превзошло все мыслимые представления. На шкуре остро выделялась рваная рана, или, проще говоря, след от удара медвежьей лапы. Но какой! Лёгкий подхват, как будто зверь приласкал во время игры. Впечатляло другое: ширина «расчески». Залихватов измерил: пять спичечных коробков. Все пять когтей находились на равном расстоянии друг от друга. Даже сам Загбой, немало повидавший и перебивший медведей на своем веку, удивлённо выдохнул:

— Пальшой, отнако, амикан.

— Конь, чисто конь! — задумчиво проговорил Агафон.

— Ещё одна проблема, — глухо вторил Залихватов.

— Зря хоти на голец, — предостерёг Калтан. — Этот зверь от своего не откажется. Стесь только отно, его нато упивать.

— У нас собаки хорошие, — слабо улыбнувшись, заметил Агафон.

— Такой метветь не всякая собака утержит. Пальшой метветь — хитрый метветь! Жил много, знает всё. Упить его путет трутно. Моего отца такой сверь ломал. Хотит тихо, пежит как пуля, напатай как лавина. Он не пьёт лапой, а сразу кусает. Как попедить такого метветя?

Все надолго замолчали. Калтан молча протянул Агафону плошку под спирт — наливай. Тот, не раздумывая, налил ему, затем поочерёдно всем присутствующим. Залихватов, Сергей, Костя и Уля отрицательно покачали головами: нет, пить больше не будем. Загбой прозорливо засмеялся:

— Эко! Амикана пугались? Тогта не нато тайга хоти, нато тома ситеть, с женой штаны стирать.

— Да нет, — Залихватов старался казаться бодрым. — Чего нам бояться? Да и ты с нами. Как-нибудь, вместе-то, поди, разберёмся.

Загбой осоловело заблестел глазками. Было видно, что его хмельной голове приятно подобное замечание. В то же время он ещё не терял чувство врожденной скромности, старался быть даже равнодушным. Но это только казалось на первый взгляд. На самом деле он уже обдумывал создавшееся положение, перебирал все варианты предстоящей схватки со зверем. Понимал, что будет непросто, большой медведь умён и коварен, и прежде всего надо узнать повадки и характер зверя, а уж потом думать, как его отстреливать. Но для этого надо сначала прийти на место, подняться на голец. А пока есть время для отдыха, Агафон наливает крепкое вино, в казане есть мясо, а языку есть время для разговоров. Когда ещё выпадет случай вот так, в спокойной обстановке, поговорить со старым другом Калтаном? И представится ли вообще. Здесь, в тайге, человеческими судьбами распоряжается мать-природа. И стоит только сделать один неверный шаг в сторону, она не прощает ошибок никому — ни зверю, ни птице, ни человеку.

Здравствуй, Кучум!

На изломе перед долиной остановились. Загбой привязал к дереву своего учага, переломил ружьё, проверил патроны. Пули что надо. Залез рукой в карман, пошарил там, звякнул дополнительными зарядами. Затем прикоснулся к ножу на поясе, здесь — под рукой. К седлу верховика приторочена пальма, так что стоит только протянуть руку — и острый клинок окажется в ладони охотника. Значит, всё в порядке. Повернулся к спутникам:

— Как тела?

Залихватов, Агафон и Костя с ружьями наперевес молча посмотрели: всё в порядке, готовы стрелять. Костя проверил барабан своего револьвера — тоже может пригодиться.

Загбой не торопится, но и не достаёт свою неизменную трубочку — после крутого подъёма, не до того. Причина всему — большой медвежий след, пересёкший поляну у кедровой колки. Прошёл сегодня утром, после восхода солнца. Раскористые мозоли — как семейная сковорода Пелагии. Когти — что крючья речного багра, которым Ченка вытаскивает на берег двухпудовых тайменей. Ни дать ни взять — мамонт Сэли. Следопыт прошёл по следу, покачал головой. Впечатляет. Редкий зверь. Такого видел давно, ещё там, под Тунгуской, в молодости. Тогда они с отцом пытались добыть громадного амикана, потратили на него семь пуль, но всё без толку. Ушёл раненый зверь в гольцы и, возможно, там издох. Тогда они не добрали зверя, не было хороших зверовых собак. Теперь, вспомнив тот эпизод, Загбой приготовился к самому худшему, так как понял, что встреча с таким громилой не несёт ничего хорошего.

Без всякого сомнения, медведь проверял свои владения. Вон там он подошёл к кедру, встал на дыбы, содрал с дерева кору. Пометил территорию. Загбой сходил туда, цокнул языком. Попробовал достать пальмой задир, не получилось. То ли он слишком маленького роста, то ли зверь высокий.

Вернувшись назад, эвенк призвал Чингара, привязал на поводок. Будет лучше, если кобель пойдёт рядом, вовремя скажет, где находится амикан. Одной собаке со зверем не справиться, не удержать. Сегодня утром Уля и Сергей пошли назад, за мясом сохатого. Кухта и Веста ушли с ними. Чингар не бросил своего хозяина, как всегда, последовал за ним. Но что толку, когда зверовой пес встретится с медведем сейчас? В большей степени вероятности, его без помощников ждёт смерть. Задавить кобеля медведю не составит большого труда.

Наконец-то собрались, приготовились, пошли. Впереди Загбой: в правой руке ружьё, в левой держит на сворке Чингара. Повод оленя привязал к поясу. Послушный учуг идёт строго за хозяином и ведёт за собой ещё троих оленей. Вторым идёт Залихватов. Прикрывает оленей с левой стороны. Справа, озираясь по сторонам, крадётся Костя. Шествие замыкает Агафон. Сегодня он идёт вплотную, след в след каравана. В руках винчестер, топор за поясом. Сегодня он не делает затеси. Зачем? Они уже поднялись на Кучум. Да и ситуация не та. Стоит только начать рубить, медведь будет тут же, проверит, кто нарушил границы его владения.

Но где зверь? Чингар идёт спокойно, молча, обнюхивая старые следы. Олени тоже идут без какого-то волнения. Значит, поблизости его нет. Может быть, он там, впереди, у озера? Или уже притаился в зарослях рододендронов, выжидая подходящий момент для смертоносного броска?

Грациозным спокойствием, величаво смотрят на идущий караван три вершины гольца. Чёрные скалы отторгают безразличием к происходящему. Голубой ледник дышит холодом. Ещё не освободившееся ото льда озеро не имеет границ. Через всё плато по огромной долине тянет слабый ледяной ветерок. Но вдруг, переменив направление, обносит замороженный мир ароматами красочной весны, наступающей на Кучум из-под перевала. В них запахи молодой травы, смолистое напряжение оттаявших деревьев, тонкие привкусы первых цветов. С этими робкими, но настойчивыми порывами ветра меняется мир: ласковей, милее светит яркое солнце, соком жизни дышат первые проталины, нежным ароматом благоухают корявые, низкорослые деревья и стланики, а под метровой толщей снега весело журчат первые ручьи.

Но не слышно звонкого пения птиц. Остроконечные вершины гольцов, окружившие долину с двух сторон, гнетут напряжением. Блёклая дымка, созданная восходящими потоками от тающего снега, скрашивает резкие очертания гор. Создаётся впечатление, что люди находятся не в привычных таёжных условиях, а где-то в зазеркалье, в стране злых духов и демонов. Кажется, что сейчас прогремит на всю округу глухой, страшный голос повелителя гор Мусонина или самого хана Кучума: «Вы зачем сюда пришли?» И от этого предчувствия становится тоскливо, неуютно, даже страшно, как будто в души людей наложили болотной тины. А в трепещущем разуме искрами молний мечутся мысли: «Может, повернуть назад?..»

Но надо идти вперёд. Несмотря ни на что. Там погибшие товарищи. Они должны узнать причину их гибели, собрать останки, предать их земле по христианскому обычаю. А потом продолжить разведывательную работу. Если получится. Если всё будет хорошо.

До озера, где в прошлом году стояла погибшая экспедиция, около пятисот метров. Предполагаемая стоянка хорошо видна с небольшой возвышенности, по которой идёт маленький караван. Люди и олени идут по большим альпийским лугам, мимо густых переплетений кедровых колок, по проталинам освобождённой из-под снега земли. Так идти легче, быстрее. И странно, необычно смотреть на зимне-весенний контраст, где рядом, скрытый в тени деревьев, покоится нетронутый, двухметровый снег, а под ногами на поляне, набирая темп, бегут проворные ручьи и пестрят фиолетовые первоцветы. Дико, чудно! Но так уж устроила этот горный мир мать-природа, что жизнь и смерть идут в одну ногу со временем. И всегда непонятно, кто и когда здесь правит балом.

Загбой ведёт караван уверенно. Он хорошо знает дорогу к лагерю погибшей экспедиции. Побывал здесь в прошлом году с Асылзаком. Тогда была лютая зима, снежный покров достигал огромной, трехметровой толщины. А сейчас всё по-другому. Скорее всего, место трагедии освободилось от зимнего покрывала, потому что у кромки озера чернеют огромные плешины земли.

Навстречу идущим бросился лёгкий ветерок. Чингар закрутил носом, навострил уши, напрягся телом в предупреждающей стойке. Олени тоже вытянули морды, в страхе округлили глаза, взволнованно закопытили ногами. Без всякого сомнения, чуткие животные уловили запах зверя. Да и люди тоже почувствовали смердящий настой псины. Загбой повернулся к спутникам, подал знак рукой: будьте настороже, подходим…

Чем ближе к берегу озера, тем острее присутствие смерти. Медвежьи следы всюду, вокруг. Но только одного зверя, того громилы. Он бдительно охраняет свою территорию от возможных посягательств других зверей, часто обходит свои владения и метит участок острыми когтями. Вон там, впереди, что-то темнеет. Загбой направил караван туда. Остановился, со скорбью потупил глаза. Куртка. Вернее, то, что осталось от одежды. Порванный рукав, из которой торчит обломанная кость. Ладонь отгрызена по запястье. С другой стороны видна изжёванная ключица. Без всякого сомнения, медвежья работа. Немного правее, чуть дальше на снегу, валяется раскисшая бродня, из которой торчит лодыжка Эти первые картины кладбища людей произвели на путников неизгладимое впечатление. Залихватов почернел. Костю тошнит.

Агафон виновато прячет глаза. И только лишь Загбой, кажется, относится ко всему равнодушно. Ему не до того. Где-то здесь, рядом, зверь. И сейчас надо быть предельно внимательным, иначе уже твои кости будут валяться так же под открытым небом.

А Чингар рвётся вперёд, вытянул поводок в струну, пытаясь вырваться, сучит лапами и грозно, глухо рычит. Зверовой кобель показывает на густую кедровую колку на небольшом пригорке в стороне от озера. Весь его вид говорит о том, что там кто-то есть. Олени в панике. Они готовы броситься бежать. И только лишь прочный маут удерживает их от порыва.

Загбой настойчив. Он продолжает вести караван вперёд, к берегу озера. Идут медленно, осторожно, крадучись, под прикрытием кедровой колки. Если возникнет необходимость, люди быстро встанут за деревья и начнут стрелять в зверя. Направление аргиша резко меняется. Следопыт поворачивает направо, идёт в обход кедровой колки, стороной. До опасного места около двухсот метров, или чуть больше. Большая доля вероятности, что зверь уже их услышал и сейчас тщательно пробует носом воздух, пытаясь уловить враждебные запахи. Но ветерок тянет оттуда, от кедровой колки. Стоит надеяться на то, что зверь в это время дремлет и не слышит посторонних звуков. Все стараются идти тихо, осторожно ступая по мягкой, талой земле. Даже олени, чувствуя напряжённый момент, прежде чем сделать очередной шаг, «пробуют копыто»: сначала бесшумно приступают на твердь и лишь потом опираются на точку опоры всем телом. Если под копытом попадается сучок или грязь, верховик тут же быстро переставляет ногу в другое место. Что говорить, кочевая жизнь научит многому — и под вьюком ходить, и свободу любить.

И вот она, прибрежная поляна перед озером, где в прошлом году стояла погибшая экспедиция. Солнопёчные луга практически освобождены от снега. Только в некоторых местах, за кустами стланика, рододендронов и кедровых колках, лежит плотная, сочная масса зимнего покрывала. Но это уже последние вздохи зимы. И это даёт ясное представление полной картины происходящего.

Везде хаос и беспорядок. Поваленные и разорванные палатки, растерзанные спальники, одежда, мешки из-под продуктов, мятая посуда, разбросанные инструменты, сёдла для лошадей, потники, уздечки. Все предметы имеют плачевный вид, и многие вряд ли подлежат восстановлению. Куда бы ни упал взор путников, лежат кости. Крупные, мелкие, обгрызенные хищниками, обточенные более мелкими зубами, ломаные, целые. Останки людей, лошадей, собак. Выеденные черепа, головы, рёбра, позвоночники, ноги. Всё это вырисовывало страшную картину невероятного, непонятного преступления, как будто здесь когда-то произошло смертельное побоище, кровавая война с каким-то врагом. Вот только нет победителя, и это дает повод для размышления.

«Кто, как, зачем, почему, для чего?» — спрашивает каждый из членов экспедиции. Ответ на вопросы не может дать никто. Только шалун ветерок насмешливо посвистывает в густых ветвях низкорослых кедров. Да угрюмые гольцы смотрят сверху вниз на непрошеных гостей. Как будто хотят сказать: «Уходите отсюда, пока не поздно…»

Залихватов хмур и неразговорчив. Он впервые видит такую массовую картину гибели своих товарищей. Вместе с ним Костя рассеянно ходит по поляне, склоняясь над останками. Агафон кажется холодным и равнодушным. В своей жизни он повидал много человеческих смертей. Однако и это тоже действует на его нервы. Он присел на кочку и трясущимися руками пробует закурить папироску. И только лишь Загбой, кажется, не теряет чувство самообладания. Он уже видел это прошлой зимой, был здесь и представлял себе не раз, как всё это будет выглядеть. С отрешённым лицом следопыт произносит на своём языке какие-то слова, шепчет не то молитву, не то заклинание. Но если прислушаться, можно понять отдельные фразы, которые звучат с укором:

— Траствуй, Кучум! Мы хоти сюта, хотим знать, зачем ты запрал жизни этих люча?

Но молчит Кучум. Трёхглавый голец глух и нем к роптаньям человека. Кто для него такой Загбой? Жалкая букашка, пылинка в вечности. Стоит только ему захотеть, и он уничтожит людей так, как время разбивает в порошок скалы и камни. Зачем они пришли сюда, нарушили его покой? Он их не звал. Наверное, Загбой понял всё по-своему и, более не говоря ничего Кучуму, молча пошёл по поляне.

Прежде всего, надо было обстоятельно, более точно осмотреть место трагедии, оценить ситуацию, чтобы знать, что делать дальше. Как он и предвидел, здесь, на поляне, были только мелкие части костей без плоти, объеденные хищниками и птицами раньше, зимой. Основную массу амикан должен унести куда-то в одно место, в душник. Медведь любит мясо с душком, на некоторое время квасит плоть во мху, под валежником. Это известно каждому человеку тайги. Когда добыча лежит в одной куче, её легче охранять, защищать от посягательств другого зверя. Хотя у такого громилы в этой тайге навряд ли найдётся кто-то, кто попытается претендовать на потаржнину.

Предположения следопыта оправдались. Стоило сделать по поляне небольшой круг, как он тут же заметил старые следы поволоки. Вот здесь зверь тащил человека. А вот тут что-то тяжёлое, громоздкое, возможно, лошадь. Направление поволоки одно — кедровая колка, куда скалится Чингар и куда со страхом смотрят олени. Значит, все останки погибших людей и павших коней там, под присмотром хозяина тайги.

До кедровой колки около трёхсот метров. Для медведя расстояние небольшое. Вероятно, зверь уже давно услышал людей. В таком случае, что он сейчас делает: затаившись, продолжает караулить душник или ушёл? Так или иначе надо идти туда, «лезть на рожон». Туши лошадей — пусть догнивают. Но тела людей надлежит предать земле по христианскому обычаю. Так говорит Залихватов. Такова вера и обычаи русских. И это должно быть исполнено.

Вчетвером собрались на небольшой совет. Разговаривали негромко, вполголоса, постоянно поглядывая на кедровую колку. Решили разделиться на две группы. Агафон и Костя остаются в лагере, разводят костёр, разгружают оленей. Загбой и Николай Иванович пойдут к душнику. Идти вчетвером безопаснее, но следопыт решил по-своему. Если возникнет необходимость самообороны, стрелять зверя вдвоём будет намного проще, меньше вероятности в суматохе подстрелить товарища. К тому же по опыту Загбой знал, надеялся, что медведь покинет душник прежде, чем они подойдут к нему на выстрел. Каким бы огромным медведь ни был, но чувство страха перед человеком всегда сильнее. А на случай возможного нападения у них есть хорошие разрывные пули. Да и здесь, на стане, должен кто-то остаться. В данной ситуации нельзя оставлять оленей без присмотра.

Разошлись. Загбой, Залихватов, осторожно, тщательно укрываясь за колками и кустарниками, побрели туда, вверх, «в пасть зверю». Агафон стал снимать с оленей груз. Костя пошёл в стланики, за хворостом.

Ружья наготове, стоит только взвести курки. Ножи слегка вытянуты из ножен, чтобы можно было без помех выдернуть бриткое жало. У Николая Ивановича за поясом топор. У следопыта на прочном стяжке пальма. Чингар на поводке, дрожит, упирается ногами в мягкую землю, пытается вырваться туда, где залёг его исконный враг. Идут медленно, молча, объясняясь знаками. Загбой часто останавливается, внимательно смотрит на опасную чащу, пытаясь высмотреть тёмную тушу зверя, но где там! Кедровая колка так густа, что не дает каких-то признаков присутствия медведя. Иногда то тут, то там попадаются шапки, рваные бродни, обрывки одежды, гильзы, патроны, ремни — всё то, чем когда-то пользовался человек. В одном месте, перед колодиной, застрял кожаный ремень с медной, потускневшей, позеленевшей от времени бляхой. На ней отпечатан двуглавый орёл, что говорит о принадлежности бывшего хозяина к царской армии. Залихватов молча подобрал ремень, скрутил, положил в карман: надо спросить у Сергея, кто из членов экспедиции его носил… До кедровой колки осталось около сотни метров. Теперь пошли с предельной осторожностью, по примыкающим к душнику языкам низкорослых деревьев, от ствола к стволу.

Смердящий запах всё острее. Кажется, что они находятся в самом центре могильника. Всюду одинаково огромные медвежьи следы, отлично набитые зверем тропы. Охотники идут по одной из них. Она натоптана так, что мягкие, меховые ичиги следопыта и его спутника практически не издают лишнего шума. Вот только Чингар нервничает, скулит, царапает когтями плотный снег, лёд, просится в схватку. И этим может выдать присутствие людей раньше времени. Впрочем, с идеальным слухом и чутьём, зверь, наверное, уже и так их видит и слышит. Вот только почему не подаёт признаков жизни: затаился, ждёт момента для нападения? Или давно ретировался под прикрытием курослепа?

Как тяжелы и напряжёны мгновения скрадывания! Сердце бухает колотом, дыхание остановилось где-то у основания языка, каждый мускул тела готов разорваться от импульсивного взрыва. «Поскорей бы уж что-то произошло…» — думает каждый из них. Хотя никто не знает, что будет потом, после того, чего они так жаждут.

Последние десятки метров особенно тяжелы. Где он, зверь? Вон за той колодиной? Или сбоку, за густым кустарником? Хочется отпустить кобеля, но нельзя. Это может решить исход поединка в пользу зверя.

А Чингар крутит головой из стороны в сторону. Острый запах медведя всюду, везде. Остаётся какая-то толика мгновения и… Но нет, вокруг напряжённая тишина. Кобель не понимает, что происходит. Хозяин ведёт его по медвежьим лёжкам. Они везде, практически под каждым кедром. Вот здесь зверь просто спал, дожидаясь, когда «дойдёт» мясо. А вот он уже жрал. Кругом кости: большие, маленькие, белые, обглоданные. Чуть в стороне, под самым разлапистым кедром, огромная лёжка. Чингар тянет к ней, скалит клыки, грозно рычит, нюхает протаявшую землю. Загбой нагнулся, приложил ладонь — тёплая. Да, вон он был здесь, лежал долго. Но теперь ушёл. Куда? Почуял и испугался людей? Или решил предпринять один из своих хитрых приёмов скрадывания? Непонятно.

А вот и душник. Да не один, а несколько. Они расположены неподалёку друг от друга, на солнопёчных полянах, чтобы мясо быстрее разлагалось. Каждый душник аккуратно закрыт мхом и травой, да так, что можно позавидовать любому мастеру. Седая поросль ягеля-лавикты уложена плотно, на одном уровне, создаётся впечатление, что какая-то труженица соткала чудотворный ковёр из естественных, природных трав.

Однако Загбой и Николай не восхищены. Их лица угрюмы. Они знают, что под мшаником лежат тела товарищей. Да это и видно. То тут, то там из душника торчит рука или нога человека. В одном месте сквозь траву блестит голый череп: зверь содрал уже с мёртвого человека скальп. Зачем? Кто это? Может, пробовал голову покойного на вкус, видны следы медвежьих клыков. Или просто тешился от предвкушения предстоящей трапезы. А рядом в кустах разбросаны предметы одежды, обуви и другие вещи, которые зверь посчитал ненужными для пищи и отбросил в сторону. На всё это смотреть тяжело, больно, страшно. Почему мать-природа обошлась с людьми так жестоко? И кто в этом виноват?

Залихватов медленно бродит между деревьями, угрюмо, рассеянно осматривает душники. Загбой, напротив, — весь внимание. Следит за обстановкой и за Чингаром, как ведёт себя кобель. И тут же краем глаза примечает особенности местности: направление ветра, подходы, завалы, колодины. Присматривает место для засидки, сегодня ночью он хочет караулить зверя. Медведя надо добывать, всё равно он не отступится от такой потаржнины, будет пакостить, вредить, даже нападать на них. Это не исключено, следопыт знает по своему охотничьему опыту. После недолгого, но тщательного изучения местности сделал вывод, откуда приходит зверь и куда уходит. Таковых троп было три: одна с востока, вторая с севера, третья с запада. По всей вероятности, медведь использует место передвижения в зависимости от времени суток и погодных условий, учитывает течение воздуха и всегда приходит на душник против ветра. А вот и скрытые места, где можно сделать засидки. Да, сидеть придётся на земле. Лабаз делать поздно, до вечера не успеть. А вон, под выскорем можно притулиться второму человеку. Вдвоём караулить безопаснее, это понятно. Только вот кто согласится?

«Так, теперь надо посмотреть, куда ушёл зверь и где он теперь, — Загбой потянулся вперёд, махнул Николаю рукой, призывая за собой. — Вот тут он лежал. Дальше что? По набитой тропе следов не видно, но Чингар тянет за собой, в перелесок. Значит, медведь подался вон к той гривке. А что если он и сейчас там? Надо быть настороже».

Прошли по тропке около сотни метров. Что это? Зверь повернул на восток, осторожно подался к озеру. Что это с ним? Может, кого почуял? Идёт налепом, в полшага, по проталинам, чтобы не было слышно. Дальше ещё непонятно: кое-где ложится на снег, слушает, а может, чувствует телом дрожь земли, пытается понять, кто идёт. Здесь зверь был около получаса назад. Видно по чётким отпечаткам когтей на снегу и земле и по состоянию подтаявших следов. Загбой хорошо знает, как выглядит след под солнцем. Сделали большой полукруг, к выходу из долины. Загбой уже понял, что задумал зверь, просто хочет подтвердить своё предположение. И он не ошибся. Вот здесь медведь осторожно подкрадывался на брюхе, борозда впечатляет! Осторожно выглянул из-за бугорка и какое-то время наблюдал, смотрел вниз, на поляну. Следопыт показал пальцем вперёд, зацокал языком, покачал головой, тихо проговорил:

— Эко! Отнако зверь умный. Такого путет упить непросто.

Николай не понял, о чём он говорит, удивлённо посмотрел туда, куда показывал Загбой, и вдруг почувствовал, как по спине побежали мурашки. Там, внизу, на поляне, был их след! Людей, оленей и собаки. Те следы, что они оставили около часа назад, когда подходили к озеру. Вон в том месте Загбой поднял с земли рваную куртку с рукой человека. А вон, чуть подальше, лежит бродня с лодыжкой. Они шли здесь, останавливались. А в это время медведь за ними наблюдал, был рядом, в каких-то семидесяти метрах… И даже Чингар и олени не почувствовали такое близкое присутствие зверя. Впрочем, кобель рычал, рвался, но Загбой его не пустил. И правильно сделал. Медвежья лёжка впечатляет. Залихватов смерил шагами подтаявший снег: три шага. Это по животу, от задних ног до груди. А если прикинуть шею и голову?

Загбой качает головой: нечего делить шкуру неубитого медведя! Машет рукой: пошли дальше, но будь настороже, он где-то здесь, скоро его увидим. Тихо прошептал:

— Зверь караулит нас, а мы пойтём караулить его.

Неторопливо пошли по медвежьему следу дальше. Чингар крутится волчком, рвётся вперёд. Но следопыт не отпускает, рано. А босые лапы потянулись за кедровой колкой. Зверь тайком пошёл сзади, за караваном, параллельно, на расстоянии нескольких десятков метров. Что это: любопытство или намеренное скрадывание?

Ответить на вопрос не удалось. Где-то там, впереди, на берегу озера вдруг послышался крик человека, за ним глухое, частое рявканье медведя, и опять долгий, пронзительный вопль кого-то из членов экспедиции. Чингар резко рванулся на голос, Загбой не удержался на ногах, упал, выпустил из рук поводок. Кобель рванул к месту происходящих событий и через несколько секунд скрылся из глаз. За ним побежал Залихватов. Третьим, на ходу выбивая из стволов ружья снег, поспешил следопыт.

А там, впереди, какие то непонятные крики и глухой рык зверя. И вдруг частые, негромкие хлопки, как будто кто-то колол дрова. Николай и Загбой на мгновение остановились, переглянулись, побежали дальше. Первая сотня метров, за ней вторая. Пробежали быстро, на одном дыхании. Хоть и высок Николай на ногах, а Загбой не отстает, мелко, часто семенит сзади и даже пытается обогнать Залихватова. Вот что значит вести постоянный кочевой образ жизни! Залихватов уже глубоко, часто задышал, восстанавливая сбившееся дыхание. А Загбой едва раскраснелся лицом.

Наконец-то в недовольный глас рассерженного зверя ворвался яростный лай собаки. Чингар добежал до стойбища, бросился на помощь людям. Загбой просит духов: только бы вовремя добежать, пока зверь не поймал кобеля. А лай собаки вдруг метнулся в сторону, к горе, поплыл, заскользил по склону, прочь от стойбища. Следопыт понял: медведь уходит, Чингар наседает на него, но не может остановить. Эх, была бы Кухта! Исход поединка был бы уже разрешён. В какой-то момент охотник резко повернул влево, наперерез зверю. Может, удастся его перехватить, пока не ушёл, и где-то на чистом месте выпустить в него пару-тройку «своих» пуль. Залихватов, не заметив, что Загбой следует не за ним, так и продолжал бежать в лагерь.

Впереди невысокая кедровая колка. Рёв зверя и собачий лай слышны за ней. Стоит только подняться наверх, и следопыт увидит медведя. Возможно, на встречу с ним будет всего несколько секунд, надо приготовиться заранее. На миг остановился, переломил ружье, дунул в стволы — чистые, снега нет, можно смело стрелять. Опять вставил пулевые патроны, проверил нож, пальму, пальцем нащупал гнутые курки. Всё. Теперь, вовремя добежать, вылезти вон к тому кедру. Там, скорее всего, он увидит медведя.

Продрался сквозь густую подсаду пихтача, выглянул в нужном направлении. Эх, Амака! Впереди перед поляной островок леса. Между деревьев едва видно, как кто-то копошится на чистом месте. Присмотрелся, различил Чингара. Вьётся вокруг зверя вьюном, пытается укусить за штаны, остановить. Да где там! Медведь спокойно семенит по поляне и даже не отмахивается лапами, как это бывает всегда, а просто скалится, глухо, недовольно, зло рыкает на кобеля, как на назойливого комара. Вместе довольно быстро продвигаются наискосок по уклону, уходят от Загбоя всё дальше и дальше. Охотник предполагает их дальнейшее движение. Вот сейчас они выскочат на ту частинку, можно будет стрелять. Приготовился, навёл мушку, ждёт. Мгновение, и в прицел попал Чингар: скачет мячиком перед мордой медведя, пытается вцепиться в ненавистную пасть. Но зверь хват! Кажется спокойным, невозмутимым, а сам только и ждёт момента, когда можно будет поймать кобеля и разорвать на кусочки. Щёлкает клыками, щерится, уши прижаты к затылку, голову вжал в плечи. Знать, сейчас будет атака на Чингара. Вот, так и есть. Сделал отвлекающий манёвр, попятился назад, а сам вдруг что есть силы сработавшей пружиной капкана прыгнул на кобеля, хотел схватить ненавистного врага, но поймал пустоту. Опытный Чингар прекрасно знает хитрости и уловки зверя. Он уже позади медведя и успел-таки хватить его за штаны. Амикан в ярости орёт, опять бросается на собаку, ловит его по поляне, но всегда хватает лапами пустоту. Это бесит, медведь в ярости, дышит жаром, раскинул лапы, вздыбил шерсть, хочет напугать собаку своими формами, массой, объёмом. Зверь и вправду страшен, как дьявол или злой дух Эскери, надевший на себя лохматую шубу. Чингар против него как бурундук перед соболем или заяц под волком. Раз в десять меньше, это точно! Однако это не дает кобелю оснований для страха. Размерами его не удивишь. Он прекрасно знает, что придёт хозяин и завалит любого медведя, как бы он ни выглядел. Скачет, наседает на медведя, крутится перед мордой, но остановить всё же не может. Медведь быстро уходит, несмотря на все старания собаки.

Для Загбоя размеры зверя впечатляющи. Такого он видит впервые в своей жизни. Как скала, как чум из оленьих шкур. Даже и сравнить-то не с чем. Просто огромный медведь, и всё. Пожалуй, чтобы его увезти на учугах за один раз, потребуется восемь или даже десять оленей. Но прежде чем увезти, надо его убить. А как? Расстояние слишком велико: метров сто пятьдесят или даже больше. Сейчас из ружья Загбоя его не завалить, ствол гладкий. Эх, был бы Залихватов, у него ружьё с нарезами, пуля летит дальше, точнее. Но где он? Может, стоит попробовать всё-таки выстрелить? Да нет же, это будет просто зряшный выстрел. Да и Чингара на таком расстоянии можно убить. Пока думал да прикидывал, зверь исчез за деревьями. Теперь стрелять поздно, догонять бесполезно. Эх, только бы Чингар бросил медведя…

Через некоторое время Загбой встал, пошёл к поляне, где только что видел зверя. Очень скоро вышел на следы, стал рассматривать, оценивать, что и как было. Сделал несколько шагов, остановился: медведь-то кровит! В некоторых местах, на поступи левой ноги алые крапинки. Без всякого сомнения, зверь ранен, и совсем недавно, легко, возможно, в мякоть, мышцы ноги или в полость под левой лопаткой. Но чем и когда? Никто не стрелял. Может, просто накололся сучком? И тут вдруг вспомнил, что слышал щелчки в лагере. Костя стрелял из своего револьвера. Видно, что попал. Как они там? Что происходит на берегу озера? Может, кто-то попал в лапы разъярённого хищника?

В последний раз посмотрел на гору. Где-то там лает кобель, медведь медленно уходит за бугор. Сейчас не до него. Надо смотреть, что там, на берегу озера. Загбой быстро побежал вниз, к лагерю. Торопится, в руках ружьё, дошка нараспашку, жарко. Сердце бьётся куропаткой: только бы всё было нормально, только бы все были живы!..

Первый, кого он увидел, был Залихватов. Николай сидел на корточках у дерева, разводил костёр. В кустах громко спорили Костя и Агафон. Вернее сказать, что-то доказывал Агафон, а Костя выслушивал в свой адрес упрёки. Залихватов посмотрел на Загбоя так, как будто знал, что он должен появиться здесь именно в это время — спокойно. Не сказав ничего, он продолжил подживлять огонь. Следопыт приблизился вплотную к нему, осмотревшись по сторонам, глухо спросил:

— Что, отнако, случилось? Все шивы?

— Люди — да. А учуга вот твоего медведь заломал, — глухо ответил Николай и указал головой туда, где кричал Агафон.

— Как то?!

— Не знаю, — пожал плечами Николай — Я сам только что пришёл…

Загбой бросился на соседнюю полянку: действительно, за кустами лежит его Учхор. Шея прокушена сильными клыками, хребет сломан. По всей вероятности, зверь налетел на оленя так внезапно, что тот даже не успел от него убежать. На спине привязаны потки. За время отсутствия следопыта никто не пытался снять с него груз. Возможно, это и стало основной причиной гибели вьючного животного.

— Почему не сняли груз? — сурово спросил Загбой у Агафона.

— Дык, хотели. Да не успели. Только вы ушли, а он, на тебе, тут как тут! Вылетел из кустов, как мерин, ну и сразу оседлал… а остальные по тайге разбежались.

На самом деле, всё оказалось несколько иначе, чем говорил Кулак. Костя вставил своё слово и довольно точно объяснил, что произошло в лагере во время отсутствия Загбоя и Залихватова.

Костя пытался развести костёр, но так как не мог найти подходящих сухих дров, пошёл к соседней колке. А Агафона в лагере вообще не было. Вместо того чтобы разгружать оленей, Кулак стал ходить по поляне, рассматривать вещи погибших товарищей, поднимая провалившиеся палатки, а потом и совсем куда-то исчез. Как он сам говорит, ходил по нужде. Но что за нужда целых полчаса или более? Залихватов так и спросил:

— Ты что, как медведь, весной из берлоги вылез?

— Я что? — растерялся Агафон. — Приспичило…

Как уже говорилось. Костя далеко не охотник и, может быть, даже не геолог. Развести костёр для него всегда была проблема. За всё время пути этой обязанностью занимался кто-нибудь другой, но только не он. В поисках сухих кедровых сучков Костя исходил всю округу и очень удивился — но не испугался, — когда уже увидел на мёртвом олене огромного медведя. Надо сказать, что вообще в своей жизни Костя видел зверя первый раз и, отдать должное, не пустился бежать, а наоборот, бросился на защиту поверженного учага. Здесь непонятно, что толкнуло зверя к нападению. Либо видел лёгкую добычу, либо это была очередная защита душника от посягательств соперников. А в олене медведь видел только конкурента. Был бы рядом человек, всё было бы по-другому. Большая степень вероятности, что зверь даже не показался бы на глаза людям. Но кто знает?..

Внезапное появление Кости было воспринято медведем с большим негодованием. Загбой и Николай слышали, как заорал зверь первый раз. Ещё какое-то время он пытался напугать человека. Однако Костя оказался далеко не из робкого десятка. Он подбежал к зверю на возможно близкое расстояние, около сорока метров, встал за кедр и стал стрелять в него из револьвера. А что делать, если ружье у Агафона? Таких действий от человека медведь никак не ожидал. Он не хотел бросать убитого Учхора и в то же время не нападал на человека. Загбой объясняет это тем, что зверь был сыт. А свинцовые пули какое-то время воспринимал спокойно. Что для такого огромного зверя свинцовая пулька калибра 7,62? Загбой говорил, что из этого пистолета только по рябчикам стрелять, и то в упор. И не согласиться с этим мнением нельзя, потому что револьвер рассчитан не для охоты, а для поражения человека с расстояния в двадцать метров. Однако то, что Костя всё это знал и не побоялся броситься со зверем в поединок, вызвало у всех нескрываемое уважение. На вопрос Залихватова, большой зверь или нет, Костя простенько пожал плечами, равнодушно ответил:

— Медведь да медведь. Вроде большой, — показал вытянутой рукой выше своей головы. — Обычный… Я не мерил.

А с чем, с кем ему мерить и сравнивать, если медведя он видел первый раз? Это и к лучшему, потому что не испугался и не потерял чувство самообладания. Загбой поинтересовался, как реагировал зверь на выстрелы. Костя призадумался, потом вдруг вспомнил:

— После первого выстрела медведь закрутил головой… После второго тоже ничего особенного. Вот после третьего вскинул левую лапу, смешно замахал ею, заохал. Когда стрелял пятый раз, он сгорбился, осел, но потом опять выправился. Затем прибежал Чингар. От яростного натиска кобеля зверь побежал. Два последних патрона, что оставались в барабане, я стрелял на ходу, вдогон, опасаясь подстрелить собаку.

Следопыт подкурил, долго молчал, потом наконец-то сделал свой вывод:

— Отнако этот зверь хитрый, умный, карашо слышит. Мы шли сюда, — охотник показал рукой туда, откуда они пришли, — он нас далеко слышал, хотил смотреть, кто хоти. Потом не поялся учуга ловить, значит, смелый. А теперь он носит пули, — показал себе на лопатку, в грудь и в живот. — Теперь, отнако, он путет слой сопсем, караулить путет. Может человека кушай. Нато хотить месте, смотреть карашо глазами. Иначе амун!

Костя искоса посмотрел на Залихватова, спросил:

— Что такое амун?

Тот криво усмехнулся, наклонил голову, тихо ответил:

— Естественные отходы, испражнения…. Сожрет тебя медведь и по-большому сходит…

Из полевой тетради Залихватова:

«Мая 27 года 1904. Поднялись под голец. Обнаружили множественные останки людей погибшей экспедиции. Трупы сильно обезображены, изъедены мелкими грызунами и хищниками. Причину смерти людей пока что установить не удалось. Под гольцом живёт большой медведь, который перетащил останки погибших людей и животных в одно место, в „душник“. Константин Фёдоров стрелял в медведя, ранил. Ситуация критическая».

Это была последняя запись Залихватова.

Под гольцом выпал снег

Чингар прибежал под вечер, уставший, мокрый и голодный. Загбой обрадовался: хоть какая-то счастливая новость. Раз кобель жив, значит, ещё не всё потеряно. Вопреки всем правилам никогда не ласкать собак, прикоснулся к загривку верного друга рукой, довольно жёстко погладил его, о чём-то негромко проговорил в ухо. Русским не понять, что сейчас творится в охотничьих душах — человека и собаки. Они не пережили столько, сколько Загбой и Чингар, и не так остро дорожат дружбой и любовью. Слишком уж много у них общего: боль, обида, радость удачи, азарт и даже смерть. Об этом знают только они, Загбой и Чигар. А другим знать и не надо.

Следопыт отрезал добрый кусок оленины, дал кобелю и уже по-русски сказал:

— Кушай, ты сеготня заработал. Оттыхай, а нам хоти нато, караулить зверя.

Вечер, солнца не видно. Оно где-то у линии горизонта в непроглядной мгле. Серые краски сгущают сумерки, до полной темноты ещё есть время. Холодно. Жутко холодно! Руки липнут к железу, стынут, просят тепла. С запада тянет ледяной, пронизывающий ветер. Будет снег. Низкие облака утопили в своих объятиях вершины гольцов, скрыли берега озера. Полная видимость составляет около полусотни метров. И при такой дурной погоде эвенк хочет караулить раненого медведя!

Идти в ночь собираются втроём: Загбой, Залихватов и Агафон. Костя останется здесь, у костра, с Чингаром. Впрочем, на таком распределении ролей эвенк не настаивал. Он просто намекнул, что на душнике надо быть троим, потому что зверь приходит на потаржнину с трёх направлений, в зависимости от погодных условий. Николай тут же вызвался идти- Агафону ничего не оставалось, как быть третьим. Собираясь, Кулак как-то неуверенно предположил, что зверь может в такую непогодь и не прийти. Однако Загбой был уверен:

— Пойтёт, отнако. Ночью точно хоти. Только такой турной пакода и хоти. Он тумает, это его тобыча. Это его том, — покосился на кедровую колку. — Может, и сейчас там.

То, что скоро стемнеет или пойдёт снег, следопыта не пугало совершенно. Какие могут быть причины, если амикана всё равно надо убивать и как можно быстрее? Следопыт знает хорошо, что им надо делать, просчитал свои действия на несколько шагов вперёд. Представляет что будет, если они застанут зверя там или он придёт потом, ночью, или даже под утро, как это бывает в большинстве случаев. А потому хорошо подготовился к встрече.

Он сядет на восточной тропе, накроется шкурой Учхора. Это наиболее вероятное направление, по которому должен прийти зверь, сегодня ветер дует на восток. А пуганый, тем более раненый медведь будет осторожен, применит все свои уловки, чтобы не попасть под пулю в очередной раз. Он придёт из-под ветра. Свежая шкура животного притупит запах присутствия человека, амикан не будет бояться оленя. Возможно, сразу побежит к Загбою, чтобы прогнать конкурента, выдаст себя раньше. Залихватов и Агафон сядут на западной тропе на некотором расстоянии друг от друга. Если медведь выйдет на них, вдвоём добыть его будет легче. Однако это маловероятно. Эвенк уверен, что зверь выйдет на него. И он к встрече подготовится.

А погода дурит. Ветер рвёт ветки сжавшихся кедров, крутит низкие снеговые облака. А вот и белые мухи разом налетели из ниоткуда. Большие, холодные, мокрые. Обрушились на тёплую талую землю, быстро запорошили молодую зелёную траву на проталинах, одели на приземистые кустарники мохнатые белые рукавицы, утопили в своих объятиях набухшие почки карликовых берёзок, забугрили комковатой массой колючие стланики. И кажется, что опять наступила зима. Весна сдала свои права взбунтовавшейся злой стуже. Вокруг стало темно, сыро, промозгло. Как в такую непогодь караулить зверя? Об этом знает только один Загбой. Приказал своим спутникам взять с собой запасные тёплые штаны, куртки, рубахи. Перед выходом из лагеря напоил Николая и Агафона горячим чаем, накормил сырой печенью оленя, чтобы не сморил сон, заставил жевать лохматые отростки маральего корня. Ещё раз проверили снаряжение: ружья патроны, ножи, топоры. Перед дорогой присели у костра, выкурили по трубочке табаку, молча, как будто проверяя друг друга перед испытанием, посмотрели в глаза каждого и молча, не оглядываясь, пошли в вечернюю темноту. Только следопыт цыкнул на заскулившего Чингара: молчи, не ходи с нами, раз сказали — жди здесь.

Медведя на душнике не было. Может, ушёл от собаки за голец. Или где-то притаился, зализывая раны. Но придёт, обязательно придёт! В этом Загбой был уверен, он очень хорошо знал характер зверя. Иначе и быть не могло. Только вот когда? Через час? Глухой ночью? Или перед рассветом?

Он посадил Залихватова под тремя густыми, низкорослыми кедрами, у самой тропы. Место хорошее, глухое. Ветер дует с запада. Если зверь пойдёт с этой стороны, выстрела не минует. Справа — скалистая гряда. Слева невысокий бугор с курослепом. Ход только один — по тропе между деревьев. Сзади спину будет прикрывать Агафон. Между ними расстояние около двадцати метров. Если медведь как-то учует Николая, обойдёт, подкрадётся сзади, Агафон всё равно увидит амикана. А сам он будет сидеть под плоским камнем, за большой пустотелой колодиной, защищённый от внезапного нападения со спины и боков. Лучше места для засады не найти.

Сам же Загбой пошёл «к себе», через душник, к восточной тропе, по которой, по его расчётам, должен прийти медведь. Нашёл место: на невысокой гривке, под стволами деревьев присел в зарослях рододендронов. За спиной невысокая скалка. Справа внизу большая поляна. Слева каменистый четырёхметровый обрыв. Впереди тропа, по которой должен пойти зверь. Оценивающим взглядом осмотрелся, прикинул расстояние до конца поляны, до деревьев на тропе, до обрыва. Чтобы потом в темноте не ошибиться с выстрелом. Быстро развязал котомку, переоделся в тёплую, сухую одежду, под себя подстелил одну половину шкуры Учхора, второй накрылся, рядом разложил патроны, к стволу кедра на расстоянии вытянутой руки поставил пальму и притих, стал ждать.

А ждать Загбой умеет! Сколько тёплых и холодных ночей следопыт провёл вот так, в ожидании появления добычи! Не замечая едливых комаров, гнус-мошку, несмотря на пронизывающий холод, духоту, дождь и предрассветный, колючий туман. На болотах, марях, молодой траве, солонцах, озёрах… Сколько было добыто лосей, маралов, медведей, знают только зарубки на щербатом прикладе ружья. Он прекрасно слышит каждый звук в ночи, будь то едва слышный вздох спящей птахи, негромкий шлепок упавшей капли или шорох придавленного мха под тяжёлой, но осторожной ногой зверя. Где-то послышится лёгкое шипение, а Загбой уже знает, что это земля выпускает на поверхность свои живительные соки. Ухнет тяжёлым стоном эхо по распадкам, а охотник «видит», как осел протаявший снег. Заунывным стоном прокатится глубокий рык, а следопыт знает, что из болотистого зыбуна вырвался ядовитый газ. И всё ему понятно, как будто неповторимым звуковым оркестром руководит он сам, а не всемогущая мать-природа.

Но сегодня естественные, природные звуки забивает шипение поднебесной стихии гор. Снег и ветер. Два неразлучных друга. Два крыла смерти, от которых живому существу только одно спасение — тепло. Но где найти его человеку без костра, под отрытым небом, без движения? Впрочем, это обстоятельство Загбоя не пугает. Он привык к таким погодным условиям, привык к холоду. У него есть тёплая одежда. А если и это не поможет, тогда можно шевелить пальцами рук, ног. Как это было много раз, Амака услышит молитвы человека и пошлёт ему удачу в эту ночь. Да и всемогущий покровитель людей севера, бог Огня и Удачи Тугэт, ниспошлёт следопыту своё покровительство. Недаром сегодня вечером перед выходом на охоту Загбой обильно мазал лицо деревянного божка свежим жиром оленя, давал ему вкусить кусочки тёплой печени и согревал у костра. Он и сейчас с ним, здесь, в потке эвенка, любовно укутанный в плотную, суконную тряпочку. Как и все долгие годы, после того как отец передал сыну по наследству великий дар святости. Сколько лет Тугэту? Загбой не знает. Много, очень много. Он помнит, что с этой деревянной статуэткой ходил на охоту ещё его дед, знаменитый на всем сибирском плоскогорье следопыт Салогир. А он, в свою очередь, получил вырезанного из корня лиственницы божка от своего деда. И поэтому в большинстве случаев он, Загбой, приходил домой с добычей. Верит, что дух предков всегда находится здесь, рядом с ним. Те, кто владел, носил с собой по жизни Тугэта, будут присутствовать рядом до тех пор, пока цел образ деревянного Тугэта.

А погода задурила не на шутку. Ветер крутит со всех сторон, бросает комья снега на притаившуюся тайгу, заполоняет все пеленою мрака. За короткое время завалило тропу двадцатисантиметровым покрывалом. Мохнатые снежинки быстро опускаются на землю со скоростью мёртвой птицы. Видимость ограничена до нескольких метров. Ещё совсем немного — и чёрное покрывало ночи закроет всё вокруг. Что тогда? Увидеть приближающегося зверя будет очень трудно, почти невозможно. Ситуация обостряется ещё и тем, что у Загбоя видит только один правый глаз. Приходится напрягать слух и обоняние — два единственных, верных чувства, на которые Загбой надеется больше всего. Он должен услышать и почувствовать медведя ещё до того, как тот услышит и почувствует его. А там — кто кого! В данной ситуации на крупнокалиберный штуцер надеяться не приходится, может испортить всё дело. В темноте слепая пуля не имеет глаз. Попасть в убойное место гораздо сложнее, чем всадить в грудь амикана нож. Загбой заранее обдумал план поединка, который по-своему прост, как посох. Стоит только подманить зверя на себя, а затем одним махом руки вспороть ему брюхо, выпустить кишки. А потом медведь разорвёт сам себя.

Подобный приём охоты Загбой уже применял, и не раз. Всё дело в том, что в противоположность своей гигантской силе, ловкости, жестокости и коварству медведь несколько самонадеян, никогда не пускает в ход зубы, а сначала разрывает свою жертву когтями или убивает лапой. В первую очередь, нападая на человека, он старается выбить из рук охотника ружьё, нож, пальму, рогатину, так как понимает, что всё, что находится в руках противника, служит оружием против него, а уж потом пускает в ход мощные лапы. Кроме того, это знают все медвежатники и доказано на практике, следует учитывать факт: если человек противоборствует зверю стоя, с оружием, тот всегда нападает злобнее, яростнее, стремительнее, огромными прыжками налетая на жертву и сбивая его с ног.

Но если медведь видит перед собой поверженную добычу, раненого сохатого или лежащего человека, то становится не так быстр в движениях, менее агрессивен, наседает на беззащитную жертву безбоязненно, полностью надеясь на своё превосходство, не пускает в ход когти и клыки. Вот этим-то и пользуются смелые и отважные медвежатники. Для этого и надо-то всего лишь просто упасть на спину перед атакующим зверем. А там дело ловкости, умения, проворства рук и тела. За несколько мгновений надо успеть располосовать ножом зверю брюхо и вовремя выскочить из-под него в сторону. Если всё пойдёт удачно — зверь набрасывается на свои внутренности, начинает их рвать, в результате чего убивает сам себя.

Всё понятно, хотя и жестоко. Но выбирать не приходится, когда твоя жизнь в опасности. Здесь или ты, или он! Хочешь жить — умей вертеться. Старая пословица, без всякого сомнения, имеет корни в далёком прошлом, когда люди вступали в единоборство со зверем один на один с ножом, пальмой, рогатиной. Для этого и надо-то всего немного храбрости, смелости и ловкости.

Остаётся заставить амикана броситься на себя. Но это ещё проще. Загбой хорошо знает язык животных. Крикнуть раненым тугуткой — оленёнком — для него не составит труда. А зверь любит молочное мясо новорождённых оленят, прибежит на зов с такой скоростью, что порой у охотника не хватает времени выхватить из ножен нож. Вот только бы вовремя услышать шаги зверя.

Различить осторожную поступь мешает равномерный шум падающего мокрого снега, который, прилепившись на ветви деревьев, выжимает из себя большие капли воды. А те тяжело шлёпают на землю. И, кажется, что в этом хаосе сжимается человеческая душа, хочется оказаться в сухом, тёплом месте, пусть даже у костра. Но нельзя. Загбой должен быть здесь. От этого зависит дальнейшая судьба членов экспедиции — судьба его товарищей и его самого.

Прошёл час или больше. Но Загбой не понимает времени. Он следит за изменением времени суток так: деревья потемнели — значит, идёт ночь, пора располагаться на отдых; крикнул ворон, полетел в займище — раскатывай спальник; или капнула вечерняя росинка — закрывай глаза, спи. И ещё очень много примет, которые известны не только ему, но и всем людям тайги. Вот сейчас перед сном последний раз перекликнулись дыргивки. Где-то там, под гольцом, прощально крикнул куропат. А на восточном перевале перед началом охоты коротко гукнул филин. Всё. Наступил перелом: закончился беспокойный вечер, наступила ночь. Самое тяжёлое время суток, в котором уздами судьбы правит смерть. Прячься, добыча, проворный хищник вышел на промысел! Стоит только замешкаться, прослушать осторожное предупреждение, и острые когти сомкнутся на твоей шее. Зоркие глаза не увидят красок праздного утра.

А подобное предупреждение уже было. Один раз там, за спиной следопыта, где сидели в засаде Залихватов и Агафон.

Вернее сказать, это был настоящий переполох, в котором главенствующую роль заполошного хора исполняли всё те же дыргивки, дрозды. Вполне возможно, что они что-то услышали или увидели. Их тревожный крик довольно долго пугал округу. Голоса взволнованных птиц говорили охотнику о присутствии какого-то зверя или человека сзади, где в скраде сидели его товарищи. Загбой уже хотел бежать на помощь, но вспомнил, как сам наказывал Николаю и Агафону, что покидать свои места можно только после выстрела.

Но выстрела не было. Значит, с ними пока что всё нормально. Возможно, просто птицы испугались шума упавшей кухты или треска надломившейся под тяжестью сырого снега сушины. Так бывает, когда беспокойные птицы вдруг испугаются неожиданного шороха пробежавшего соболя, росомахи или пуханья упавшей кухты.

И опять тишина. Лишь негромкий шелест падающего снега. Он уже не тает, а замерзает от холода, превращаясь в колючую, колкую вату, рассыпанную злым Кучумом на тёплую землю. Кажется, что дух гор просит покровительства и спасения у зимы от людей, и та помогает ему.

А снежный покров всё больше и больше. Он растёт на глазах. Загбой воткнул перед собой, на открытом месте, палочку высотою с ладонь. Она очень быстро утонула под зимним покрывалом. Поставил другую, в две ладони, и опять тот же результат. Третья равнялась длине лучевой кости, от локтя до кончика пальцев. И теперь к темноте от неё осталась только треть высоты. А это равнялось высоте ножа. Если снег будет валить с таким же постоянством, то к утру покров достигнет более полуметра. Это впечатляет, но только не Загбоя. Он привык, как таёжный ручей привыкает к камням. Охотник знает, что всё временно, за плохой погодой всегда светит солнце. Да и не время ему думать о превратностях и каверзах погоды. Где-то тут, рядом, может быть, вон там, за поляной, должен быть медведь. И тогда какие могут быть рассуждения о каком-то снеге, если в его лицо дышит смерть?

Но зверь не идёт. Он как будто чувствует, что его ожидает, видел, слышал, что на душник пришли охотники, готовые снять с него шкуру. А что, если пули, выпущенные из револьвера Кости, принесли ему смерть? Нет. Загбой видел амикана, как он отмахивался от Чингара, как шёл в гору, какой у него был след. Медведь ранен, но слабо. Пули пробили мышцы, мякоть тела. Это не смертельно, но опасно. Раненый зверь — страшный зверь. Он не боится ни дыма, ни огня, ни выстрелов, ни, кажется, самого духа. Тунгусы говорят, что в такие минуты в плоть амикана воплощается сам Харги. И Загбой согласен.

Прошёл час, второй, третий… Для Загбоя время делится на периоды. За годы охоты научился делить ожидание на какие-то определённые отрезки, ограничивающиеся внутренним будильником, как будто кто-то второй, невидимый, живущий в нём, Загбое, подаёт импульсивный толчок, знак: «оглянись, посмотри вокруг, всё ли в порядке?» И следопыт вздрагивает, напрягает слух, осторожно втягивает носом воздух, успокаивается: «Да, всё так же, как есть».

Вокруг глубокая ночь. Ещё несколько отрезков времени, и начнётся рассвет. Самое время, час пик, когда должен прийти зверь, и надо быть предельно внимательным. Всё так же идёт снег, но уже тише. Ветер стих. Лёгкое течение воздуха морозцем дышит в лицо. Верный признак — к хорошей погоде. Завтра, уже сегодня, будет солнечный, спокойный день. Это радует. Значит, можно будет здраво оценить обстановку под гольцом и даже найти причину гибели людей. Вот только бы разобраться с медведем. Но где он? Неужели ночь скрада пройдёт впустую?

Но чу! Мягко, едва различимо подрагивает под Загбоем земля. Следопыт затаил дыхание, сковал каждый мускул своего тела и, кажется, приостановил биение сердца. Так и есть. Кто-то идёт. Кто, если не он? Непонятно, где происходит движение: впереди, сбоку или сзади. Потянул носом воздух, едва различил слабый запах псины. Так и есть, зверь здесь, где-то рядом. Тут же услышал мягкие шаги. Стоп, всё затихло. Зверь остановился, тоже слушает ночь. Загбой весь — пружина капкана. Стоит только сработать собачке, и молниеносно щёлкнут дуги. В руках — нагретый горячими ладонями металл штуцера. Курки взведены давно. Только бы увидеть силуэт! Только бы понять, в какой стороне от него оцепеневший медведь… Секунды кажутся вечностью. Всё решает каждое мгновение, любое неверное движение дрогнувшего пальца. Эвенк медленно тянет воздух носом, чувствует присутствие амикана. Запах псины острее. Оказывается, зверь ближе, чем он думал. Метрах в десяти или даже в пяти. Кажется, услышал, как шевелится волос на шкуре. А затем равномерный, нарастающий свист: медведь тянет в себя воздух, выискивая посторонний запах. Да вот же он, прямо перед Загбоем, в трёх шагах от охотника на тропе!

И тут же в лицо пыхнуло смрадом. Зверь учуял человека, резко фыркнул, рявкнул и, круто, в одно мгновение развернувшись, бросился бежать. Загбой вскинул ружьё, хотел выстрелить в угон, да где там! Ночь, темно, в двух шагах ничего не видно. Даже ближние стволы деревьев не различить. Куда стрелять и зачем?

А медведь пошёл вмах, стремительно, быстро. Щёлкают сухие сучки под напором грузного тела, рвётся подсада от мощных рывков когтей, да тайга гудит от испуганного рёва могучего хозяина. Дрожит воздух, подрагивает земля, с деревьев падает комковатая кухта. Отскочил зверь на сотню метров, остановился, выражая своё недовольство и страх перед человеком, глухо, заунывно зарычал. Мечет, рвёт вокруг себя мелкие деревца, кору кедров. Загбой запоздало мякнул тугуткой, да где там! Медведю и так всё понятно, не глупый, что в засаде сидел смертельный враг. Теперь не подойдёт, хоть закричись.

Следопыт удручённо чертыхнулся: «Как так? Стар, видно, стал, не услышал, не почувствовал, как зверь подошёл нос к носу». В то же время уважительно удивляется, что имеет дело с таким осторожным и умным амиканом: ходит как тень, под пулю не лезет, знает, что это такое. Как подманить зверя под выстрел? Теперь он будет в десять раз осторожнее, понял, что человек ищет с ним встречи. Но делать нечего, что было, того не вернуть. Жди теперь, что выкинет этот громила. Может просто ходить вокруг или сам скараулит, налетит как молния, задавит, слово сказать не успеешь. Но уйти — нет, не уйдёт от душника. Зверь никогда не бросит лакомого куска, попробовав его один раз. В лучшем случае, будет наведываться ночью, но так, что и не услышишь. Десять раз проверит, придёт в темень, ночью, но себя не покажет.

Рычал медведь недолго. Потом вдруг разом всё стихло, наступила тишина. Впечатление такое, что ничего не было. Но Загбой знает, что сейчас амикан осторожно обходит кедровую колку вокруг, ловит малейший запах человека, проверяет слабые места. Насторожилась тайга. Только едва слышно лепятся редкие снежинки: чуть посветлело небо, близок рассвет. Чёрными стволами обозначились ближние деревья, снег стал серым.

Загбой весь внимание. Напрягает слух до звона в ушах. Осторожно втягивает в себя воздух, стараясь уловить хоть малейший запах своего врага. Но лёгкое атмосферное течение плывёт от охотника. А это значит, что все преимущества на стороне зверя. Возможно, он сейчас прекрасно чувствует его и не выдаёт своё присутствие. Но нет, вон тоненько пискнула ранняя пташка, за ней тревожно заорал дыргивка, дрозд. Медведь уже прошёл полукруг, около сотни метров, и теперь находится сзади, рядом с Николаем и Агафоном. Может быть, выйдет к ним под выстрел? Следопыт с нетерпением ждёт минуту, другую, третью. И вдруг: фух, фух, фух! Опять треск сучьев, недовольное ворчание и бегство. Зверь почувствовал людей, пошёл на уход, не таясь, с шумом. Теперь уже надёжно — не подойдёт. Понял, что везде засада, его караулят, и в этот час на душнике ему делать нечего. Всё дальше и дальше недовольное ворчание. Всё слабее шум тяжёлых шагов, реже треск ломаемых сучьев. Ещё несколько секунд — и всё стихло. Ушёл зверь куда-то на дневную лёжку. Но не отступил, придёт, дождётся момента, когда в кедровой колке никого не будет. И начнёт перетаскивать трупы людей и лошадей подальше, в другое, более укромное место. Таков уж характер зверя. Так было всегда. Так будет и в этот раз.

Загбой встал, собрал свои вещи, осторожно пошёл по тропе назад, к товарищам. Заранее заговорил, крикнул:

— Не стреляй, это я ходи…

Ему откликнулся Агафон, встревоженно позвал:

— Давай быстрее! Николая нет.

— Как то нет? — поравнявшись с ним, удивился следопыт.

— А так вот. Он ещё с вечера, как только ты пошёл на скрад, встал с места и куда-то убежал, — ответил Агафон и неопределённо махнул рукой куда-то в тайгу. — Я всё ждал, думал придёт. А его нет и нет. Так и не пришёл, черт его дери.

— Пашто мне не кавари?!

— Дык как сказать-то? Зверя ведь пришли караулить, не зайца. Вдруг подшумим, — стреляя бегающими глазками, стал оправдываться Кулак. — Так и просидел ночь-то один почти до утра. Пока медведь не пришёл.

— Гте зверь к тебе хоти? — поинтересовался следопыт.

— Вон там был, в курослепе. Подошёл, как филин, на крыльях прилетел, не видел и не слышал, — указал пальцем Агафон в сторону недалёкой колки. — А потом, видно, меня зачуял, трухнул и пошёл! Здоров зверюга, побежал — аж тайга загудела!

Загбой побрёл по снегу к засидке Залихватова. Убродно, толщина покрова снега около полуметра, в колено. Идти тяжело, не то что следить. Да и следов-то нет никаких, белая простыня. Агафон к скрадку Николая не подходил. Да и зачем? И так видно, что человека там нет. Расстояние двадцать метров. Всё видно как на ладони. Вот вещи Залихватова: спальник, куртка, ружьё, патроны. Всё валяется в беспорядке. Видимо, Николай только готовился к ночи. А потом почему-то убежал. Куда? Зачем? Почему? И не взял с собой ни ружья, ни ножа. Что случилось?

Загбой в недоумении. Обошёл вокруг кедра, стараясь обнаружить хоть какой-то след, да где там! Всё завалено снегом, даже ни тычинки не видно. Раз с вечера ушёл, какие могут быть следы? Ещё раз внимательно осмотрел лежанку, вещи. Ружьё заряжено, стоят пули. Ещё несколько патронов аккуратно, рядком выложены по правую руку. Нож лежит чуть в стороне. Почему он вытащил нож из ножен? Любой охотник знает, что нож должен быть на поясе, всегда под рукой. Тем более, что знал, с кем предстоит встреча. А вот тут, с боков, мох сорван, и в ногах трава измята. Зачем мох рвал? Загбою непонятно. Ещё раз спросил Агафона, что тот видел.

— Так вроде раскладывался, готовился. Спальник развернул, ружьё положил. А потом вскочил, глаза бешённые, посмотрел на меня и побежал. Может, того? — Покрутил пальцем у виска. — Как у Кости?

Следопыт еще раз сурово посмотрел на Кулака одним глазом:

— Пашто сразу не кавари?

— Так говорю же, думал, до ветру, по большому побежал. Или еще чего. Ждал, что вернётся, — стреляя глазками, забормотал Кулак. — А оно, видишь, как получилось… Может, в лагерь убёг?

— Нет. Николай не трус. Не оставит. Не мог пежать отин. Тут как-то не так…

— Может, злой дух? — подрагивая уголками губ, прищурил глаза Агафон.

Загбой вздрогнул, сжался, сгорбился, побледнел, как-то неопределённо посмотрел на зарождающуюся зарю и почти шёпотом выдохнул:

— Не знаю, отнако. Отно каворю, тут что-то не так.

Как убить амикана

Уля и Сергей появились ближе к вечеру. Довольные, уставшие и бесконечно счастливые. Первой, как всегда, прибежала Кухта, за ней, свалив набок язык, едва переставляя лапы, приплелась Веста. Натрудились собаки за световой день, оббежали не один перевал и, под конец дня выбившись из сил, опережая людей и оленей всего лишь на сотню метров, медленно дошли до лагеря. Коротко поприветствовав Чингара, обе тут же завалились под деревьями, шумно восстанавливая сбившееся дыхание. За ними — малиновый перезвон колокольчиков. Впереди на учуге с приветливой улыбкой подъехала Уля. За ней в поводу ещё три оленя с потками сохатинного мяса. Шествие замыкал Сергей. Когда поднимались в перевал, под голец, несли в своих сердцах радость, надежду. А встретились с товарищами, изменились сразу, потупили влюблённые взоры, опустили руки, надолго, без лишних вопросов замолчали, выслушивая печальные новости. Странное исчезновение Залихватова — событие из ряда вон. Можно потерять оленей, собак, сломать ногу, оступиться, упасть зимой в ледяной поток — всё это бывает в тайге. Но странное исчезновение близкого товарища никак не укладывалось в их голове. Было бы проще, понятней, если бы Николай погиб, а его бездыханное тело находилось здесь, рядом с ними. Но неизвестность, непонимание сложившейся ситуации, мучительные представления о том, что в то время когда они все сидят здесь, у костра, а он где-то там, в тайге, голодный, уставший, возможно, безумный, как это было с Костей, выбивало из колеи.

Загбой осунулся, единственный глаз покраснел. Бельмо затекло малиновым соком. Посмотрит — и кажется, что на тебя глядит сам дьявол. Без конца смолит свою пожелтевшую от никотина трубочку, хлюпает густой чай и отрешённо глядит куда-то на трёхглавый Кучум. Следопыт думает и не может разгадать тайну потери человека, в которой всё более чем таинственно. Нет никаких следов. Кажется, что Николай улетел, испарился, растворился в воздухе. Целый день поиска не дал каких-то положительных результатов. Охотник объехал на олене все близлежащие гривы, распадки, отроги, много раз стрелял, но не нашёл даже малейших признаков присутствия человека. И как тут не поверить в присутствие злого духа?

Костя в отчаянии. Когда рано утром Загбой и Агафон пришли с охоты и спросили, не приходил ли Залихватов, он был немало удивлён. Нет, для него ночь прошла спокойно. За отдалённостью кедровой колки Костя не слышал ни рычания медведя, ни каких-либо посторонних звуков. Только Чингар несколько раз вскакивал, порывался сорваться с привязи и убежать в непроглядную темноту. Однако через какое-то время, вероятно, вспомнив строгий приказ хозяина «сидеть здесь», ложился и терпеливо ждал, когда ему дадут свободу.

Агафон более спокоен, хотя и старается показать, что тоже печален. Выглядит уставшим, осунувшимся после бессонной ночи и бесполезных дневных поисков. Взгляд холодный, непроницаемый, как будто люди теряются в тайге каждый день. А может, это только кажется? Ещё никто не знает, о чём думает Агафон, когда в ночной тайге воет волк.

Что теперь делать? Никто из присутствующих не может дать хоть какого-то вразумительного ответа. Да, без всякого сомнения, надо искать Залихватова, несмотря на усталость, на подкрадывающуюся вечернюю зарю. Потому что это — человек! Потому что именно в эту минуту ему, может, необходима помощь. Потому что он, возможно, ещё жив. Но все ждут команды старшего, что скажет Загбой. А он, превозмогая в себе все эмоции, чувствуя угрозу сверхъестественных сил, зная о предупреждении злых духов, кажется, уже не верит в поиски, считает их бесполезными. Он уже верит, что Николая действительно забрали слуги Кучума, и теперь им его не найти. Возможно, одним из них, воплощением зла и насилия, является этот огромный медведь. Иначе как всё объяснить? Следопыт сломлен духом, опутан страхом и желает только одного — поскорее покинуть это проклятое место. Убежать, уехать, уйти! Туда, вниз, в благодатную темнохвойную долину, где всё более понятно.

Русские думают иначе. Здесь их товарищи. Они должны захоронить тела погибших, предать земле, как требует обычай христиан. Иначе души усопших не найдут покой. Они должны найти Залихватова, живого или мёртвого, чего бы это им ни стоило. Потому что русские не верят в мгновенное исчезновение плоти человека. Так не бывает. Значит — надо искать.

Загбой понимает настроение людей. Без него им всем будет очень тяжело. Значит, надо помогать в беде, чего бы это ему ни стоило. Несмотря на свой страх, даже если и его здесь, под этим гольцом, ждёт смерть. Он медленно встал, выбил из трубки пепел, положил ее в карман, коротко бросил:

— Отнако нато хоти искать.

Все поняли команду, стали торопливо собираться в дорогу. Разгрузили оленей, поедут верхом. Так быстрее и надёжнее. Троих учагов, что вчера убежали во время нападения на лагерь медведя, Загбой нашёл ещё утром. Бедные животные в слепом страхе бросились с грузом вдоль берега озера, но довольно скоро запутались поводами в зарослях рододендронов, где и простояли всю ночь с грузом на спине. Следопыт ласково гладит их по спинам уговаривает их поработать ещё немного. Олени, как будто понимая, куда и зачем они идут, безропотно склонили рогатые головы под уздечки, печальными глазами смотрят на людей. Им бы отдохнуть ночь-другую. Но пока есть горе у людей, они обязаны служить своим хозяевам.

В лагере развели большой костёр. Сверху наложили сырых дров, чтобы дым надолго отпугивал вторжение зверя во время отсутствия людей. Груз, мясо подвязали на близстоящие деревья, чтобы не попортили грызуны и мелкие хищники. Ещё раз проверили снаряжение и по сигналу Загбоя выступили в путь.

Солнце — над макушками кедров. До полной темноты ещё несколько часов. В небе ни облачка, лишь голубое, прозрачное небо да лёгкие, светлые облачка на западе. Праздная весна вновь вступила в свои права, за день присадила, спрессовала ночной покров снега, распустила первые цветы, напитала целебным соком молодые травы, зашумела проворными ручейками. В воздухе вновь повисли свежие запахи радости и торжества: любуйся и радуйся, человек и зверь, во имя продолжения новой жизни! Но невеселы, угрюмы лица людей. Не время и не место для радостного созерцания естественной красоты природы. Под гольцом витает смерть.

Продолжение поисков решили начать с начала, от того места, где видели Залихватова в последний раз, от душника, где Николай готовился караулить медведя. Торопливо подгоняя оленей, выехали из лагеря в направлении кедровой колки. Впереди бегут собаки, за ними цепочкой растянулись шесть учагов. На пяти из них едут люди, шестой идёт на поводу, пустой, для Залихватова. Найдут Николая, а он — уставший, может быть, раненый… Доставить его в лагерь будет гораздо проще.

Расстояние до душника преодолели быстро. А там ещё одна неприятная новость: во время отсутствия людей днём в колку пришёл медведь и перетащил в другое место останки лошади и несколько человеческих трупов. Событие неожиданное. Загбой проворно соскочил с оленя, замахал руками:

— Эко! Турной мой калава! Знал, так путет. Пашто огонь не развёл?

Запоздалая мысль бывалого охотника заключалась в следующем. Надо было с четырёх сторон душника развести костры. Тогда зверь, скорее всего, побоялся бы подойти к кедровой колке. А теперь что? Опять идти по волоку медведя, забирать останки людей, охотиться на амикана.

Тут же переиграли дальнейшие действия. Костя и Агафон остаются здесь, на душнике, разведут дымокуры и, разбирая могильник, на четырёх оленях будут перевозить останки погибших людей к берегу озера, в лагерь. Завтра все будут копать большую братскую могилу и по-настоящему хоронить членов погибшей экспедиции, по христианскому обычаю. Загбой и Сергей поедут по свежим следам медведя, с собаками попробуют остановить, убить зверя и привезти тех, кого амикан успел перетащить на новое место. Уле досталась менее ответственная, более безопасная роль. Девушка поедет по входным следам медведя, посмотрит, откуда он пришёл, где лежал и нет ли там хоть каких-то следов Залихватова. Вполне возможно, что зверь задавил Николая и закопал где-нибудь в чаще, как тех, кто погиб здесь в прошлом году.

Отправляя внучку в дорогу, Загбой строго наказал:

— Путешь слушать, погонят собаки зверя к тебе, хоти на перег, на стойбище.

Уля утвердительно кивнула головой: всё поняла, не маленькая А сама косит глаза в сторону Сергея, переживая короткую разлуку. Она хочет идти с ним, стрелять медведя, быть рядом при любых обстоятельствах и не расставаться ни на одну минуту, как это было в последние дни. Но не всегда желаемое совпадает с возможностями. И от этого становится не по себе, когда чувствуешь, что рядом кого-то не хватает. Сергей тоже несколько растерян. Он недоволен, что его любимую отправляют одну, когда такая напряжённая обстановка. От зверя можно ожидать чего угодно. Да и вообще под гольцом творится что-то непонятное. Сейчас здесь старший он. И если так говорит, значит, всё нормально. В самый последний момент, перед расставанием, Сергей всё же уловил момент, как бы случайно подошёл к ней и, поправляя уздечку, негромко попросил:

— Береги себя, слушай собак…

Она удивлённо вскинула брови, смущённо покраснела, ответила нежным взглядом: «Ладно уж, чего учишь, сам будь осторожен».

Вдруг там, в глубине перевала, разом, дружно, напористо заорали, заголосили собаки. Следом донесся глухой, недовольный, злобный рёв медведя. Загбой заторопился, вскочил на учуга, прислушиваясь к работе лаек, азартно залопотал:

— Эко! Тержат на месте! — И обращаясь к Сергею: — Отнако тавай пыстрее.

Тот быстро залез на своего оленя, тронул его за повод. Охотники скрылись за стволами деревьев. Уля тоже ловко вскочила на спину Хормы, поехала в противоположную сторону. Агафон и Костя стали разбирать душник.

Входной, пришлый след медведя Уля нашла быстро. Стоило только отъехать на некоторое расстояние от кедровой колки, вырезать полукруг — и вот он: дневные, уже расплывшиеся от тепла и солнца башмаки амикана. Огромные, как первые проталины. Широкие, как прыжки росомахи. Спокойные, как медленно плывущая от солнца тень. Уверенные, настойчивые, как растущая трава. Да, такой зверь — настоящий хозяин своих угодий. Он прекрасно знает свою силу и возможности. Могуч, умён, коварен, престарелый увалень. Был бы молодым, неопытным, то выдавал своё присутствие другим образом. И ещё смелый, можно даже сказать, наглый. Трусливый медведь никогда не придёт на могильник днём. Прежде чем подойти к душнику, зверь часто и подолгу останавливался: прислушивался, принюхивался. Сделал один большой полный круг и, лишь полностью убедившись в отсутствии людей, пошёл делать своё дело — перетаскивать добычу на новое место. Да, он считал трупы своими, так как нашёл их, стаскал в кедровую колку и защищал от посягательств других медведей продолжительное время.

А пришёл он совсем не оттуда, откуда предполагал Загбой, от скалистой гривы на краю долины. Входные следы повели девушку вниз, к озеру. Прежде чем поехать по ним, Уля остановила Хорму, прислушалась. Там, вдалеке, на угорье, беспрерывно голосили собаки, но не на одном месте, а постепенно передвигаясь по срезу долины, под голец. Вероятно, зверь чувствовал смертельную опасность, грозившую ему от наседающих собак, на зов которых шли люди, и теперь, не задерживаясь, уходил от своих преследователей в спасительные россыпи, где взять его практически невозможно. Сейчас для девушки опасность не грозит: где собаки, там и зверь. Можно ехать спокойно. Уля легко тронула повод. Хорма послушно пошла в нужном направлении.

Кедровые колки, заросли рододендронов и стлаников, густой курослеп зверь обходил стороной. Полновластный хозяин своих угодий шёл чистыми, открытыми местами по широким, кое-где протаявшим альпийским лугам, вдоль скалок и ручейка, весело журчавшего в направлении озера. Проехав какое-то расстояние, Уля удивлённо заметила, что зверь поднимался к душнику параллельно их следу, где ходили они. Да, действительно, вон там за тем высоким, разлапистым кедром, находится их лагерь. Девушка заметила это дерево потому, что кедр до половины от земли был сожжен молнией. От костра до него не более трёхсот метров. И стоит он на небольшом скалистом выступе. Да и следы идут точно от него. А вот и лёжка зверя. Он лежал здесь сегодня утром, но недолго. Снег не успел протаять до мёрзлого мха. Да, какой вид! Отсюда лагерь просматривается как на ладони. Медведь следил за людьми, смотрел, что происходит в лагере. И, дождавшись, когда все собрались вместе, смело, безбоязненно пошёл на душник.

Для Ули новость была полной неожиданностью. Она впервые видела, чтобы медведь, не опасаясь дыма костра, запаха людей, лежал тут, рядом, практически на открытом месте. Даже Чингар не услышал, не почувствовал его присутствие. Наверное, ветер относил посторонние запахи в сторону. А его бесшумное передвижение не вызвало подозрения даже у чёрного ворона.

Уля не стала слезать с Хормы, «давать свой след», оставлять запах человека, этим можно воспользоваться в дальнейшем при охоте на зверя. Некоторое время постояла у лёжки и поехала дальше по ходу амикана. Здесь раскористые следы поворачивали на девяносто градусов: теперь, осторожно подкрадываясь к лагерю, медведь шёл вдоль берега озера, скрываясь в прибрежном кедраче, густой подсаде и зарослях рододендронов. Чтобы не вызвать подозрения у медведя (а Уля точно знала, что в случае, если Загбой и Сергей сегодня не убьют зверя, тот опять пройдёт своим следом), девушка поехала краем берега, параллельно, на некотором расстоянии от его тропы. В то же время, стараясь не пропустить хоть какой-то «хитроумный скол», она внимательно наблюдала за действиями громилы, где и как он шёл, останавливался или, может быть, лежал. Однако за всё время следования ничего интересного не заметила: зверь просто крался к лагерю людей и ничего более.

Таким образом она проехала около километра. Здесь в озеро врезался небольшой, поросший высокими, густыми кедрами мысок. За ним вновь разворачивался обширный лиман, в результате чего в этом месте природное, горное водохранилище имело самое узкое место до противоположного берега, приблизительно около двухсот метров. И тут Уля сделала ещё одно невероятное открытие. Из мыска на противоположный берег по льду пролегала хорошо набитая медвежья тропа! Зверь ходил здесь не единожды. Об этом говорили многочисленные следы туда, на тот берег, под Кучум, и обратно. Слегка подтаявший, но ещё достаточно крепкий, чтобы выдержать вес тела громилы, лёд представлял отличный мост для перехода зверя под голец. Зачем ему обходить озеро вокруг, наматывать лишние километры, когда можно быстро перейти на ту сторону напрямую?

Для Ули пока что непонятно, зачем медведь ходит под Кучум. Возможно, там, в скалах, у него берлога. Или вечный ледник даёт благодатную прохладу в жаркий день. А может, были ещё какие-то причины. Но это уже неважно. Главное, что зверь здесь ходит и пойдёт — обязательно пойдёт! — в этом месте ещё. А это меняло всё! Теперь самое главное — успеть до темноты. Гениальный, но в то же время простой план охоты на медведя у девушки возник сразу: устроить зверю западню на тропе. Для этого надо подрубить, прослабить лёд.

Однажды зимой она видела, как гонимый волками на Туманиху выбежал сохатый. Скользкий лёд реки держал зверя у берега. Но когда тот выбежал на середину, не выдержал массы тела обречённого животного, проломился. Сохатый мучался недолго: быстрое течение увлекло его под панцирь. Похожий случай ей рассказывал дедушка Загбой. Когда он ещё жил на севере, его собаки тоже загнали сохатого в полынью. Здесь же совсем иная обстановка. Озеро не река. Лёд начинает замерзать с центра, а не наоборот. Значит, там, в середине, он толще. Да и медведь не сохатый. А если он почувствует подвох, обойдёт прорубь? Или, провалившись, сможет выскочить из воды?

Раздумывать некогда. Надо пользоваться моментом, и, может, всё получится. Прежде всего, Уля внимательно осмотрелась. Да, здесь, на этом перешейке, лёд достаточно прочный, чтобы по нему пошёл зверь. Величавые вершины Кучума загораживают солнце практически весь день, и в этом месте озеро почти находится в тени. Исключение составляют лишь несколько часов утренней или вечерней зари. И неизвестно, когда водная гладь освобождается от ледяного панциря, в начале или в середине июня, а может, и позже. Сейчас, в эти предвечерние часы, небесное светило опускается, катится по зубчатому гребню гольца с западной стороны. Но и то ласкает нежными лучиками озеро только до середины. Если здесь, на этой, солнцепёчной стороне, под гольцом Часки, луговая растительность благоухает, то там, под вертикальной стеной грозного Кучума, притаилась зима. Вековой ледник несёт холод, а дневная температура едва ли поднимается выше нулевой температуры.

До темноты осталось два-три часа. Уля заторопилась: успеть бы сделать дело. Повернула Хорму на лёд озера, осторожно поехала по медвежьей тропе. Толщина ледяного панциря достаточна, чтобы выдержать вес оленухи и девушки. Да что там говорить! Хозяин тропы тяжелее их в три, четыре, а то и в пять раз! Он ходит смело, не опасаясь. Возможно, не первый год и, наверное, знает, до какой поры будет существовать предел прочности своеобразного моста.

Центра озера достигла быстро. Девушка посмотрела вокруг, до обоих берегов примерно одинаковое расстояние. Здесь «самое место». Спешилась, выдернула притороченный к седлу топорик, Хорме приказала ждать. Сама присела, аккуратно вырезала ножом, отложила в сторону несколько медвежьих, заледеневших на ночном снегу следов. Они будут нужны потом, когда Уля сделает дело, прослабит лёд. Затем очистила от снега лёд и приступила к выполнению своего плана.

К нескрываемому удивлению девушки толщина ледового панциря оказалась небольшой, примерно около тридцати сантиметров. Это значительно упрощало дело. Тонкие, узкие щели прорубались легко, быстро, уже через несколько минут была готова первая поперечная полоса. Она тут же, не теряя драгоценного времени, приступила вырубать вторую.

Расчёт Ули был прост. Она разделяла лёд поперёк медвежьей тропы. Узкие, недлинные щели едва ли достигали длины двух метров, по метру с каждой стороны хода медведя. Затем, сбоку, оставив небольшие, с девичью руку, спайки, она рубила полоску вдоль, по ходу тропы. Затем — очередная поперечная полоса и по бокам — две коротких, продольных. Таким образом, над поверхностью чёрной воды, едва удерживаясь на спайках с основным льдом, лежали три продолговатые льдины. Получилось что-то наподобие прикрытой проруби, а если точнее сказать — ловушка. Стоит зверю наступить на одну из них, ледяные спайки не выдержат, сломаются, и медведь провалится в образовавшуюся полынью. А выбраться назад на скользкий лёд будет трудно.

Так думает Уля. Но получится или нет — пока не знает. Главное, чтобы медведь не заметил ловушки. Для этого надо тщательно замаскировать место работы. Здесь надо постараться. В первую очередь Уля смыла водой все свои следы. Затем таяком на льдины насыпала снег. А сверху положила вырезанные ножом следы зверя. Получилось аккуратно, как говорит Агафон, «комар носа не подточит». Всё замаскировано под вид тропы. Со стороны кажется, что и нет никакой ловушки. Но как пойдёт медведь? Учует подвох или нет? Это вопрос времени. А его у девушки оставалось очень мало. И на то были основательные причины. Где-то там, под гольцом Часки, доносились яростные голоса собак.

Впрочем, лай был слышен постоянно, пока Уля занималась распутыванием следов медведя. Первое время он был близко, на расстоянии одного километра или чуть больше. Затем отдалился, стал глухим, еле слышным. Потом вообще затих. Но в то мгновение, когда девушка подъехала к мыску и увидела проходившую по льду озера тропу, вдруг возник вновь. Только теперь уже в другом месте, с другой стороны Часки. Преследуемый собаками, зверь обошёл голец и теперь, кажется, шёл к озеру. За всё время своего преследования медведь не останавливался, как бы этого ни хотели собаки. Наверное, понимал, что его преследует смерть. Что где-то там, позади, едут люди, приготовившие для него пули.

Когда Уля начала рубить лёд, делать ловушку, она уже точно знала, что медведь идёт сюда, к ней, к этой тропе. Далёкие колокольчики голосов четвероногих друзей становились всё явственнее, слышней. Через некоторое время она уже различала грубый баритон Чингара, настойчивое нашествие Кухты. А третьего голоса, голоса Весты, девушка не слышала, как бы ни вслушивалась в приближающуюся азартную погоню. Но тогда это было не важно. Главное то, что все двигались к ней, к берегу озера. С каждой минутой всё ближе и ближе. Уля уже поняла, что подгоняемый собаками зверь бежит к озеру, на мысок, к своей тропе. А она ещё замаскировывала последние следы своих действий. Это понимала и Хорма. Опытная в охотничьих похождениях оленуха взволнованно стригла ушами, нервно перебирала ногами, коротко, встревоженно хоркала: «Торопись, хозяйка, он идёт!»

А собачий лай всё ближе. В азартные голоса добавляются утробные рычания медведя: зверь зол как никогда. Ещё несколько минут — и смертоносная погоня приблизится к берегу.

Наконец-то всё. Завален снегом последний отпечаток ноги, кожаного ичига. Жалко, что не обработан, не залит водой, остался запах. Но вся надежда на то, что медведю будет некогда принюхиваться к посторонним запахам: с боков наседают собаки. Уля последний раз посмотрела на ловушку, есть некоторые недоделки. Вон там наложенный отпечаток медвежьей ноги стоит ребром. А рядом, наоборот, завалился ко льду. Но не время переделывать, пора уезжать. Куда? Да конечно же на противоположный берег, под Кучум. Возвращаться назад — столкнуться с медведем нос к носу. А за спиной у девушки малокалиберная винтовка да топор. Оружие слишком неподходящее для поединка с разъярённым хищником. Только дёрнула уздечку, Хорма быстро понесла хозяйку в нужном направлении. Вот и прибрежные скалы, переплетения рододендронов, густой кедрач. Направила оленуху вправо, прочь с медвежьей тропы, к кедровой колке, спряталась в зарослях. В случае, если зверь обойдёт ловушку, будет время незаметно обогнуть озеро, уехать к лагерю вдоль берега. Мелькнула мысль: «А как же собаки?» Успокоилась, вспомнив, что следом едут Загбой и Сергей.

Остановилась в густых кустах, спрыгнула на снег, стала наблюдать. Хорма тяжело дышит боками. Волнуется, боится зверя. Готова бежать в случае опасности. А погоня рядом, где-то на мыске, перед самым озером. Даже здесь отлично слышно, как звонко ломаются сучки под напором медведя, хрустят, трещат кустарники под могучими лапами громилы, доносится его сиплое дыхание и звонкий лай собак. Ещё несколько секунд — и все вывалились на открытое место, на чистый берег. Медведь огромен, как мамонт Сэли из сказок дедушки Загбоя. Даже с этого берега, на таком расстоянии, он впечатляет своими размерами: грозен, страшен, как злой Эскери. А может, это и есть сам перевоплотившийся дух гор? От подобной мысли Уле стало не по себе. По поверью, духов нельзя убить, потому что они вечны. Они не горят в огне, не тонут в воде, их не берёт пуля охотника. Если это так, то ловушку девушки он преодолеет без каких-то препятствий. И тогда пойдёт сюда, на этот берег. Успеет ли Уля вскочить на оленуху и вовремя уехать? Какой-то внутренний голос подсказывает ей, что это надо сделать сейчас, пока не поздно. И только врождённое чувство любопытства удерживает на месте.

По сравнению со зверем собаки кажутся новорождёнными соболятами, слепо ползающими под животом матери. Их две: Чингар и Кухта. А Весты нет. Но сейчас не время думать, куда потерялась собака Залихватова. Идёт жестокая борьба, травля зверя, бой не на жизнь, а на смерть. Собаки яростно, азартно бросаются на медведя с двух сторон, стараются схватить его за штаны, забегают вперёд, кружат и делают смелые выпады к оскаленной пасти. Зверь злобно склонил голову к земле, глухо рычит, мотает головой и, кажется, ждёт момента, когда какая-то из лаек окажется на расстоянии выпада. В какой-то момент он бросился на Чингара и догнал бы, если бы отважная Кухта не схватила его за ногу. Рюхнув от боли, зверь разворачивается, стремительно бросается на наглую суку, но встречает пустоту. Опытная лайка мячиком отскочила в сторону. А кобель только и ждал, когда громила повернётся к нему задом, молнией завис на штанах медведя и тут же осадил его назад. Зверь в ярости, машет огромными, крючковатыми лапами, страшно чакает оскаленной пастью и громко, утробно, пугая эхо, рычит. Даже здесь, на этом берегу, Уле кажется, что от громогласного рыка вибрирует воздух.

Несколько секунд передышки. Медведь сидит на заднице, ждёт, когда к нему подскочит какая-то собака. Но те не глупы, знают, что сидячего зверя хватать нельзя, поймает сразу. Лают с двух сторон на некотором расстоянии, ожидая появления хозяев. Но и медведь тоже знает, что за ним идут охотники и долго засиживаться нельзя — получишь пулю под лопатку. Встал на лапы, быстро заковылял на свою тропу через озеро. Собаки за ним. Пытаются остановить, задержать. Но тот умело лягается, отпугивает собачьи зубы, прёт напролом. У кромки льда остановился, наклонил голову, понюхал следы. Там на Хорме ехала Уля. Копыта оленя не внушают опасения медведю, ему бы скорее оторваться от погони, уйти в спасительные скалы, а там он покажет, кто хозяин этих гор.

Девушка беззвучно шепчет губами: «Только бы пошёл точно по тропе…» И зверь как будто услышал её мольбу, засеменил по своей набитой дороге. Даже не смотрит под ноги, не нюхает подтаявший снег. Некогда — с боков наседают собаки. Вот он прошёл полсотни метров, побежал быстрее Чингар хватил-таки громилу за штаны очередной раз, прикусил до боли щиколотку. Рявкнул медведь: на той стороне, в камнях я с тобой рассчитаюсь. Сам скалится, чакает челюстями то в одну, то в другую сторону. И не смотрит себе под ноги. Это его и сгубило.

Прёт медведь по тропе. Бежит, едва собаки догоняют. А Уле кажется, что зверь передвигается непростительно медленно… Она в нетерпении заламывает пальчики на руках, как заклинание шепчет:

— Ну же, давай! Быстрее!

Вдруг мгновенно картина погони изменилась. Медведь, как будто споткнувшись, неуклюже падает головой вперёд, ныряет в ловушку. Угловатый зад по инерции переваливается вперёд, потеряв опору, задние лапы смешно дёргаются в воздухе. Треск, грохот, фонтаны брызг. В долю секунды, оказавшись в водной западне исчез с глаз. От неожиданной перемены ситуации, ещё не понимая, что произошло, собаки бросаются по сторонам.

Уля в восторге, подпрыгивает на месте, хлопает в ладошки, повернулась к Хорме, стала обнимать перепуганную оленуху:

— Есть! Получилось!

Однако это ещё только туманная победа. Что будет дальше? А если медведь выскочит обратно на лёд? Девушка опомнилась, повернулась, стала смотреть как поведёт себя громила.

А он вынырнул тут же, заорал так, что задрожал воздух. Хватил запах, понял, что попал в ловушку, подстроенную человеком. Закинул могучие лапы на лёд и, сгруппировавшись всем телом, сделал рывок вперёд, попытался выскочить на свободу. Но тут же завалился назад, вновь ушел с головой под воду. Тонкий, подтаявший лёд не выдержал массы тела, лопнул как хрупкое стекло. Зверь опять вынырнул, вытянул лапы, теперь уже более осторожно постарался выкарабкаться из западни с помощью когтей. Но скользкое полотно не держит острые багры. Когти скользят по поверхности стекла, зацепиться не за что. Не удержавшись, зверь медленно отваливается назад, в прорубь, отчаянно, глухо рычит и опять на мгновение скрывается под водой. Собаки с яростным лаем бегают вокруг, однако на медведя не прыгают, понимают, что в воде таится опасность. Более того, Чингар успел хватить зверя за лапу, отрезая путь к отступлению.

Теперь дело за Улей. Девушка поняла, что медведю не выбраться из ловушки. Значит, можно без страха подходить к полынье. Вскочила на Хорму, направила её к месту схватки. Бедное животное от страха округлило глаза, дрожит телом, но, управляемое уверенными движениями хозяйки, всё же идёт в нужном направлении.

Медведь увидел девушку, вскипел безграничной яростью. Рвётся, мечется, хочет выскочить на спасительный лёд, броситься на человека, отомстить за подстроенную западню. Бросает раз за разом лапы на лёд, но напористый кобель тут же кусает их острыми клыками. На помощь ему пришла Кухта, Чингар рвёт левую лапу, сука правую. Зверю ничего не остаётся, как ретироваться назад. Он меняет место, но и здесь его встречают острые клыки. В какой-то момент собаки тоже увидели Улю, заработали азартнее. Чингар изловчился, схватил медведя за ухо. Тот сипло заорал, отмахнулся лапой, но не поймал кобеля, а только лишь потерял равновесие, занырнул назад, в полынью, наглотался воды, зафыркал, мотая головой.

А Уля уже рядом. Не доезжая нескольких метров до ловушки, остановила Хорму, спрыгнула на лёд, не выпуская из рук повода, в нерешительности задумалась: что делать? Надо добивать амикана. Это не проблема. В упор, в затылок, из винтовки можно убить медведя. Ну а если он утонет? Да, точно утонет, после зимней спячки в нём жиру не так много, на поверхности воды не удержится такая громадная, тяжёлая туша. Но и выпустить его на волю — значит, лишиться своей жизни.

Вдруг боковым зрением заметила какое-то движение: из тайги по медвежьим следам на берег озера выскочили олени, быстро бегут сюда, к ней. На спинах животных Загбой и Сергей. Ох, спасибо, добрый Амака! Не зря девушка воздаёт ритуальные почести всемогущему богу.

Охотники быстро подъехали, встали рядом. Сергей удивлённо округлил глаза, не может понять, что происходит. Зверь в полынье, Уля, собаки. Однако Загбой непроницаем: все вопросы потом. Сейчас дело. Оба спрыгнули на лёд. Следопыт передал повод Сергею, приготовил ружьё. Обошёл вокруг проруби, всё обстоятельно посмотрел, качая головой, обратился к медведю.

— Кто ты? Слой дух или просто зверь?

Слова охотника утонули в ужасающем рёве. Амикан осклабил крепкие, могучие, подточенные временем охристые клыки, вытянул голову в сторону следопыта, прижал уши, орёт. Дали бы волю — разорвал людей в мгновение ока.

— Что стоишь? Стреляй! Потом разбираться будем…

Загбой дрогнул, обошёл прорубь, щёлкнул курком. Какое-то время, как будто раздумывая, долго целился, стараясь поймать на мушку затылок зверя. В то же время просто ждал, когда яростные собаки отскочат в стороны. Улавливая момент, громко крикнул:

— Ча!

Собаки, зная, что значит эта команда, разбежались по сторонам. Грохнул выстрел. Зверь кивнул головой и сразу же погрузился в воду. В последний раз над поверхностью полыньи показалась огромная лапа с крючковатыми когтями. Как будто прося помощи в спасении, она судорожно сжалась и медленно осела, скрылась в пучине озера. Комковатый, разбитый лёд сомкнулся и сразу же застыл, скрыв убитого медведя. Откуда-то из глубины забулькали красные пузыри.

И сразу же воцарилась тишина. Лишь собаки, недопонимая, куда исчез их враг, изредка вопросительно повизгивали, посматривая то на поверхность полыньи, то на строгие лица своих хозяев.

— Утонул?! — нарушая неопределённое безмолвие, удивлённо спросил Сергей.

— Ширный амикан плавает. Хутой тонет. Этот зверь не вынырнет никогда… — доставая из внутреннего кармана дошки трубочку, задумчиво проговорил Загбой.

— Эх, какая шкура пропала… — с сожалением отметил Сергей и, уже обращаясь к Уле, с нескрываемым удивлением спросил: — Это ты?! Как ты догадалась, что медведь пойдёт здесь?

Девушка пожала плечиками, стала неторопливо, довольно сжато рассказывать, как она придумала подстроить зверю водяную купель. С чувством исполненного долга Загбой неторопливо курит трубочку, с огромным удовольствием слушает рассказ Ули, цокает языком, а вслух внучку не хвалит. У эвенков не принято возносить то, что является естественным. Ну, сумела перехитрить медведя. И что здесь такого? Это жизнь. Уля живёт в тайге, и надо быть готовым ко всему: и похлёбку сварить, и зверя добыть.

Подобного не скажешь о Сергее. Сегодня его любимая девушка выросла до недосягаемой высоты. Он ещё раз убедился, насколько Уля умна, смела, отважна. Но в то же время, стараясь подражать Загбою, он не выдаёт своих чувств вслух. Просто смотрит на нее с безграничным уважением. А то, что хочет сказать сейчас, скажет ей потом, наедине.

Прошло несколько минут. Ещё не остыли острые чувства переживания произошедшего. Люди полны удовлетворения от окончания опасной охоты. Олени всё ещё дрожат от страха. Может быть, убежали бы прочь от страшной полыньи, если бы сильные руки не держали их за повод. Собаки всё ещё разочарованно смотрят на полынью, ждут, когда вынырнет их враг. Кухта изредка тихо повизгивает. Чингар лёг на край проруби, бережно зализывает языком сбитые лапы.

— А где Веста? — вспомнила Уля.

Загбой и Сергей напряжённо переглянулись.

— Зверь порвал там, в подсаде, — глухо ответил Сергей девушке. — Сумел-таки, поймал. Даже взвизгнуть не успела.

Уля хотела сказать что-то ещё, но не успела вымолвить слова. Вдруг где-то там, под ногами, из-подо льда послышался какой-то непонятный хлопок, как будто лопнул рыбий пузырь или на далёком гольце сорвался карниз надува. Звук был слаб, тих и так непонятен, что все, включая собак и оленей, насторожились.

А неопределённые шумы усилились. В первые мгновения казалось, что по леднику катится снежная лавина. Потом шум превратился в сплошной гул, в какой-то мере напоминающий звериный рык. Как будто убитый медведь возвращался из глубины озера, чтобы отомстить людям за смерть. Он приближался, нарастал, увеличивался с каждым мгновением. Вот уже под ногами мелко подрагивает лёд, а звероподобный глас смешался с грохотом. Не понимая, что происходит, люди и животные попятились назад, прочь от полыньи.

Лицо Загбоя исказил страх, с перекошенным ртом выдохнул:

— Тракон! Хатовей!..

— ?!

— Скорее! Пежим! На оленей!!!

Быстрая верная команда подействовала на Улю и Сергея отрезвляюще. Все вскочили на спины оленей, которых в это мгновение не надо было подстёгивать. Перепуганные животные понесли людей к спасительному берегу с такой скоростью, как будто за ними действительно гнался разъярённый зверь. Собаки едва успевали за ними.

А глухой, ужасающий рык неведомого зверя всё громче, страшнее, как будто правда водный дьявол, дракон всплывает на поверхность озера, чтобы отомстить людям за нарушенный покой. И как тут не поверить в существо древней легенды?

Когда до берега оставались считанные метры, за спиной раздался сильный взрыв, напоминающий момент, когда на поверхность воды выныривает какое-то живое существо. В него добавлялся сухой треск ломаемого льда, всплеск воды. Поверхность озера, лёд задрожали как во время землетрясения. Послышался звон бьющегося стекла.

Сергей оглянулся. Любопытство пересилило страх. Жертва должна видеть своего убийцу. Так уж заложено природой в любое живое существо врождённое чувство «последнего созерцания»: перед смертью видеть смерть. И человек не исключение.

То, что он увидел, заставило его остановить оленя, как бы последний ни противился. Сергей стал свидетелем взрыва, достигавшего высоты тридцати или даже более метров. Фонтаны брызг, осколки взметнувшегося льда, густой молочный туман, быстро растекающийся по поверхности озера.

Он не единожды видел, как ведутся взрывные работы. Такова у него была обязанность в жизни, брать у земли полезные ископаемые с помощью динамита. Наблюдая за фейерверком, всегда ждал результат после взрыва. Здесь же, в этом случае, он искал причину происходящего. Да, может быть, под влиянием страха Загбоя перед духами и зная о древней легенде, он в некоторой степени поверил в существование дракона или какого-то другого живого существа, живущего в этом озере. В пелене плывущего тумана старался рассмотреть того, кто стал причиной всплеска. И не придал особого внимания тому обстоятельству, что на него очень быстро надвигается, плывёт, стелется какой-то странный, беспросветный туман. Понял, когда непроглядное облако на плыло на него и обдало отвратительным запахом тухлого яйца, стреляного пороха, разлагающихся внутренностей.

Он вдруг вспомнил, где уже чувствовал этот запах. А вспомнив, понял. Понял всё! Понял, что является причиной тайны озера Кучум. Теперь самым главным было как можно скорее покинуть опасную зону, убежать от растекающегося тумана..

Почему проснулся дракон Хатовей, или Тайна озера Кучум

Братскую могилу закончили копать ближе к вечеру. Яма получилась большая: около четырёх метров в длину, два в ширину и, как этого требует обычай православной веры, в рост человека в глубину. Место для захоронения выбирали недолго. Большая, солнцепёчная поляна, совсем недавно освободившаяся от снега, привлекала внимание людей красками цветов, благоухающей зеленью сочных трав и очаровательным видом, открывавшимся на озеро и гольцы. Отсюда, с некоторой высоты, трёхглавый Кучум представал взору любого человека во всей своей красе и величии. У его подножия — озеро. Продолговатое, похожее на голубое яйцо дрозда, окаймленное тёмно-зелёными языками кедровых колок. Куда бы ни падал взгляд — горы. Острые, тупые, изрезанные, падающие, застывшие, чёрные, синие, ледяные. Бесконечная страна Саян! Красота! Постоянно влекущее чувство движения вперёд, к неизведанному, чтобы испытать головокружительный импульс взрывного адреналина.

Сергей, Костя, Агафон и Уля знают, что одной красотой сыт не будешь. И людям погибшей экспедиции уже ничего не надо. Здесь они обретут последний приют, из которого нет дороги назад. Никто из них не хотел погибать в диком краю. Может, на то воля Бога или злодейка судьба поставила крест на их жизненном пути? Или роковое стечение обстоятельств?

Двадцать один человек. Точнее сказать — останки тел. Изъеденные, разрозненные руки, ноги, головы значительно попорчены мышами, горностаями, колонками, соболями, росомахой, вороньём за долгую зиму. Позднее, весной, на «жестокий пир» пришёл медведь и внёс свою лепту в трагедию. И всё же тринадцать из них Сергей смог узнать, хотя и с огромным трудом. Остальные восемь были настолько изуродованы, что определить кто есть кто не было никакой возможности.

Двадцать один человек. Но где же ещё двое? Всего в экспедиции было двадцать пять человек. В живых после трагедии осталось двое: он, Сергей, и Нахопетов Михаил Константинович, который позже умер у него на руках. Двоих они так и не смогли найти, хотя поиски были тщательными. Остаётся ещё несколько причин. Первая: возможно, черепа раздробили крепкие клыки зверя. Вторая, наиболее вероятная: во время безумия люди убежали куда-то далеко, и в слепом бегстве попали в природные ловушки, в яму, в курумник или под колодину. Да мало ли куда можно потеряться в тайге? А третья причина — может, они остались живы? И сами выбирались к людям. Но смогли ли они выйти к посёлкам? Неизвестно.

И вот наступили прощальные минуты перед погребением. Сергей, Костя, за ними Агафон сняли шапки. Уля склонила голову. Загбоя нет, он с рассвета опять уехал на поиски Залихватова. Постояли немного, наконец-то Сергей угрюмо промолвил:

— Ну что, мужики… Давайте, как положено похороним наших товарищей…

В нерешительности, не зная, что и как делать, как опускать в землю останки, посмотрели друг на друга. Агафон всё расставил на свои места:

— Что, ни разу не хоронили? — Махнул головой на Сергея и Костю: — Прыгайте вниз. Мы с Ульянкой подавать будем.

Беспрекословно подчиняясь старшему, парни молча спустились вниз, протянули руки, принимая первые останки. Кулак и Уля осторожно, бережно передавали. Те молча уложили их на мягкий лапник. Работали молча, со скорбью, как и подобает в такие минуты. В первую очередь уложили относительно целые тела. Их было семь. За ними — расчленённые части, рядом с черепами позвоночники, руки, ноги, стараясь складывать так, чтобы было похоже на человека. Когда была уложена последняя кость, Агафон не выдержал, прибирая рукой волосы на голове, небрежно бросил:

— Как на погост укладываем, ровненько, рядком, да на перинку. Что так? Какая разница, как лежать? Мёртвому всё едино… У нас вон помрёт кто из старателей, али придавит, так просто, в шурф бросают да закапывают.

Хоронить людей в тайге Кулаку дело привычное. А у Сергея в голове молния сверкнула: «Ну как же! Как же я сам раньше не додумался, не понял простого. Шурф! Ну конечно же, шурф! Надо искать тела ещё двоих в шурфе…» Посмотрел на Агафона, взволнованно воскликнул:

— Что же ты раньше-то не сказал?

— Про что? — опешил тот, подавая Сергею руку.

— Да про шурф! — выпрыгивая из могилы, засуетился Сергей. — Надо в нём посмотреть, может, мужики в него упали.

Кулак мгновенно изменился лицом, сверкнул глазками, почти шёпотом выдохнул:

— А я откуда знал… А где он?

— Да вон же, у ручейка, в колке под кедрами!

Все удивлённо повернулись в указанном направлении. Действительно, вот он, рядом, в сорока метрах. Но только его не видно, потому что под снегом. Схватили лопаты, заступы, заторопились через поляну. Агафон впереди всех, почти бежит, руки трясутся. Думает: «Ах ты, чёрт, золотишко-то, совсем рядом, а я не в том месте искал!..»

Сергей недовольно качает головой: «И почему я раньше не посмотрел? Надо было золото в первую очередь проверить. Шутка ли, две с половиной тысячи золотников! Государственная ценность, итоги работы экспедиции за четыре месяца… Да не до этого было, тут вон, видишь, какие дела творились!»

Подошли к указанному месту. Агафон от нетерпения топчется на месте, ждёт, когда Сергей покажет точное место. Тот, не говоря ни слова, воткнул лопату в плотный снег, начал быстро, упорно работать. Вместе с ним кидает Кулак. Костя и Уля отбрасывают слежавшиеся комки снега подальше в сторону. Быстро углубились до земли. Под ногами проявилась свежая земля, бруствер, край шурфа.

— Вот, немного промазали, — поправил Сергей. — Надо чуток левее взять.

— То не беда. Снег не земля, полегче будет. Главное, точно знаем, что делаем. А глубокий шурф-то?

— Да нет. Чуть побольше могилы будет, метра три. Даже крепей нет.

— Ну точно, не глубок. И что, на такой глубине золото брали? — не отрываясь от работы, как бы случайно бросил Кулак.

— Да нет. Песочек-то наверху, от полуметра до двух. А это, — Сергей кивнул головой на шурф, — контрольные замеры делали. Надо же знать примерные запасы.

— И что, много?..

Сергей сдержанно усмехнулся, наклонил голову: нельзя посторонним лицам знать такие вещи. Много ли, мало — это уже государственная тайна. Но Агафон не обижается, прикидывается чуркой. А сам смеётся простоте человеческой: «Давай, скрывай. Я уже давно знаю обо всех ваших тайнах. Но не нужны мне залежи, сумочку бы найти, да и хватит. Мне здесь не жить, сами ковыряйтесь в своём дерьме…»

Копают споро, быстро. Чем ниже, тем плотнее в шурфе набит снег. На глубине двух метров он уже превратился в ледяные крупинки, на дне, возможно, будет сплошной лёд.

— Промёрз насквозь, хоть и снег толстый. Почему так?

Сергей пожал плечами. Да, действительно интересно. Обычно от земли идёт тепло. А тут наоборот.

— Наверное, с осени, при морозах не закрывали. Вот и схватился… — сделал вывод Кулак. — Так бывает. Дайте топор. Однако даже рубить придётся.

Костя подал топор, Сергей попросил:

— Ты там сильно не руби. Попортишь…

— Знаю, не впервой, — отрезал Агафон и хитро добавил: — Ульянку учи!..

Сергей и Уля сконфуженно переглянулись, покраснели. Но что поделать? Любовь не скроешь. А Кулак продолжает что-то бубнить себе под нос: он кидает снег один, вдвоём никак, шурф узкий. Наконец-то негромко объявил:

— Во! Что-то проявилось… Ремень, что ли? Нет, кожа… Сумка какая-то. Примёрзла, не подаётся…

Сергей умоляюще кричит:

— Агафон! Осторожнее, не повреди!

— А что так? — стараясь выразить удивление, посмотрел вверх Кулак. — Что тут, продукты или бумаги каки?

— Да нет. Не то, и не другое. Золото там экспедиционное. Две с половиной тысячи золотников.

Агафон наигранно присвистнул, как будто и не знал, постарался изобразить наивного простачка, как будто о золоте слышит впервые:

— Во как! А что раньше-то не говорил? Может, шурф-то давно бы уже отрыли.

— А зачем раньше-то? — отвечает Сергей. — Не ко времени, да и ситуация не та.

— Это верно, — несколько испуганно соглашается Агафон.

Наконец-то выдали сумку наверх. Сергей тщательно проверил содержимое: всё нормально, золото упаковано так, как будто он его бросил в шурф полчаса назад, а не прошлой осенью. Вот только сумка промокла, стала тяжелее, чем была. Но это уже не так важно. Главное не золото, а то, что есть под ним. Если, конечно, есть.

Он отложил сумку в сторону, с нетерпением спросил:

— А что там ещё?

— Сейчас посмотрим, — отозвался Агафон, взялся за лопату, несколько раз копнул, отозвался: — Кажись, что-то есть… не пойму, лёд крепкий… а, вот, вижу! То ли тряпка или мешок какой. Нет, не то. Эх, мать честная! Да это же нога! Человек во льду!

Сергей в нетерпении спрыгнул к нему вниз. Оба стали вместе осторожно вырубать замороженный труп…

Через двадцать минут на поверхность шурфа вытащили двоих покойников, тех, кого недосчитывали в общей братской могиле. Оба в противоположность своим товарищам выглядели «более достойно»: плоть не тронули острые клыки и когти грызунов и хищников. А холод и лёд сохранили их внешний вид.

— Как только что умерли… — сочувствующе заметил Агафон. — Надо же, всю зиму пролежали и не попортились…

— Ты их знаешь? — наконец-то спросил Костя-молчун.

— Да, — после некоторой паузы ответил Сергей, выдыхая дым самокрутки. — Это Подгорный, за лошадей отвечал, конюх. А это Кадочников, старатель, лоточник. Вместе золотишко промывали. Он и этот шурф копал с другими… как будто для себя…

— А что же так получилось-то, они внизу, на дне шурфа, а золото сверху, на них? — вдруг спросил Агафон.

Сергей некоторое время молчал, осматривая скрюченные, застывшие в бьющейся агонии тела, на искажённые ужасом лица, на открытые, страшные, дикие глаза своих товарищей. Потом неторопливо стал объяснять:

— Я так думаю, что в шурф они упали случайно, во время паники да в полуобморочном состоянии. Я сам такой же был, ничего не помню. Очнулся где-то в тайге, едва дорогу сюда, в лагерь, нашёл. Может, сутки прошли или больше. В это время снег выпал, около сорока сантиметров. Удивляюсь, как не замёрз. Ну а золото я уже позже в шурф бросал, перед тем, как мы с Михаилом Нахопетовым уходили. Понимал, что сумку нам не донести. Только документы с собой взяли. Тогда на дне шурфа снег был. Видно, мужиков хорошо присыпало, не видно их было.

— Так что теперь? — Костя с интересом посмотрел на Сергея.

— Теперь?.. Мне нужны доказательства.

— Какие?

— Доказательства моих предположений, всего того, что здесь, под Кучумом, происходит. Доказательства гибели экспедиции.

— И как ты это сделаешь? — Агафон потянул шапку на затылок. — Уж не хочешь ли ты сказать?..

— Да. Именно это мне и надо сделать, вскрыть тело кого-то из них, — с твёрдостью ответил Сергей и показал головой на покойников.

— Ты будешь их резать?.. Мёртвых?.. — переспросила Уля.

— Да. Как бы не хотелось этого делать, но надо. Я должен, я обязан!

Девушка подавленно замолчала, переосмысливая слова Сергея. Анатомировать человека после его смерти, после того, как прошло полгода, — с этим Уля сталкивается впервые. Но ещё больше девушку угнетает мысль о том, что это будет делать именно он, Сергей, её любимый. Это было превыше её сознания, но отговорить его не могла. Раз надо — значит, надо. Только она при этом присутствовать не будет.

Загбой приехал вечером, уставший, голодный, павший духом. Он опять не нашёл следов Николая. Как будто Залихватов улетел на крыльях, растворился, исчез. Его мучала мрачная тайна, а он, опытный охотник, не мог найти ответа. И это убивало его ещё больше. И не верит он тому, что Сергей предполагает, что экспедиция погибла от какого-то там газа, вырвавшегося из глубины озера. Такого не может быть! Какой газ? Какой туман? С таким понятием сталкивается впервые, и версии Сергея не верит. В озере живёт дракон Хатовей, золото хана Кучума охраняет. Не зря говорят так старые люди. Не зря существует легенда. Злится Кучум на людей за нарушенный покой. Уходить надо с гольца, бежать! И надо бы, да беда не пускает: где Залихватов?

А в лагере опять новости: нашли людей. Тех, кого не хватало. Для Загбоя это и плохая, и в то же время хорошая новость. Впрочем, что хорошего? Люди мертвы. Сергей зовёт его за собой, куда-то под кедр. Там на тонких тесинах, накрытый дерюгой, лежит покойник. Что для Загбоя мёртвый человек? Много, ох как много повидал следопыт усопших. Но увиденная картина заставила ужаснуться и его.

Откинул Сергей дерюгу, а там… Грудь человека вскрыта, половина черепа разбита. Отшатнулся следопыт, но Костя удержал его, строго спросил:

— Каким цветом у мёртвого зверя должны быть лёгкие и головной мозг?

Смотрит Загбой и ещё больше пугается. Лёгкие и мозг тёмно-синего, несколько бордового. Собрался духом, тихо проговорил:

— Так не талжно пыть…

— А как должно быть? — настаивает Костя.

— Эко!.. Опыкновенно, серый цвет… Тут, отнако, кто-то шаманил.

Сергей кисло ухмыляется:

— Никто тут не шаманил. Такой цвет органы обретают при отравлении угарным газом, чаще углекислым.

Смотрит Загбой то на Костю, то на Сергея, ещё ничего понять не может. А те угрюмо качают головами:

— Вот тебе и вся тайна гольца Кучум: нет в озере никакого дракона.

Из полевого дневника Боголюбова:

«Июня 3, года 1904. Сего дня открыты обстоятельства гибели Сибирской экспедиции под гольцом Кучум осенью года 1903 в количестве 23 человек. Внезапная смерть людей произошла в результате выброса вулканического газа, углекислого или сероводорода, скопившегося на дне одноимённого озера в течение неизвестного времени. Как известно, газ имеет плотность большую, чем вода, и может продолжительное время находиться в сдавленном водой состоянии и вырываться на поверхность в результате переполнения, разряжения или какого-то искусственного вмешательства, что было доказано со случаем отстрелянного медведя. Мною и Фёдоровым Константином Петровичем был анатомирован один из членов Сибирской экспедиции, пролежавший в замороженном виде семь месяцев в разведывательном шурфе. Результаты вскрытия показали, что человек погиб от проникновения через дыхательные пути вредного, смертоносного газа, что могут подтвердить члены настоящей поисковой экспедиции: Фёдоров Константин Петрович, делопроизводитель прииска Новотроицкий Агафон, проводник эвенк Загбой и его внучка Ульяна Набокова. Считаю, что трагическая гибель людей под гольцом Кучум полностью раскрыта.

Продолжаем поиски Залихватова Николая Ивановича».

Куда убежал Залихватов

Уля приголубилась на груди Сергея, сжалась тёплым зайчиком под его могучей рукой, спит сладким, безмятежным сном. Как в недалёком детстве, убаюканная нежными руками матери. И так хорошо, что не хочется просыпаться, что, кажется, предложи ей находиться в таком состоянии до бесконечности, девушка согласилась бы с радостью.

Но кто-то настойчиво, требовательно тычет Улю в спину, толкает, будит. Девушка нехотя приоткрыла глаза. В палатке светло. Испуганно откинула руку Сергея, горячо зашептала:

— Перестань, утро… услышат.

Сергей недоумённо приоткрыл один глаз, непонимающе смотрит на любимую: что случилось? Одна рука вот, на косах девушки. Вторая у её налитой груди. Поняла Уля, что к ней пристаёт ещё кто-то, испуганно повернулась, облегчённо вздохнула: Кухта. Пролезла под пологом палатки, крутит хвостом, ластится, будит хозяйку горячим языком. Девушка заметалась в поисках одежды: эх, проспали, так и думала, что так получится. Что теперь дедушка скажет? И зачем в палатку полезла?

Быстро перебирает косы, одевается, думает, как незаметно перебраться в свою палатку. А Кухта всё её сзади тычет носом, как будто что-то сказать хочет. Хотела отмахнуться: уйди, не до тебя. Но потом вспомнила, что та по пустякам не тревожит.

Так было и в этот раз. Кухта осталась верна желанию приносить и показывать Уле свои находки, и в этот раз нашла что-то такое, что удостоилось внимания девушки. Более того, не только удостоилось, но шокировало. Первые мгновения Уля не поняла, на что похож серенький меховой комочек. Подумала, что Кухта задавила маленького зайчонка, хотела поругать ее. Но когда присмотрелась, взяла в руки находку, ахнула. Это была вязаная из собачьей шерсти рукавица с неброским, простым рисунком на запястье, изображавшим распустившуюся ветку черемухи. Рукавица Залихватова.

Дрожащими руками девушка разгладила ее, встряхнула. Сомнений не было. С рукавичками Николай Иванович не расставался никогда. Подарок любимой жены он носил всегда с собой. Даже тогда, когда было тепло, он бережно клал их во внутренний карман своей куртки и при любом удобном случае незаметно прикасался рукой, проверяя, здесь ли они. Потом улыбался уголками губ, вспоминая ту, что ждёт его дома. И в ту неопределённую, роковую ночь они были с ним. А как иначе?

Уля протянула находку Сергею. Тот тоже сразу узнал рукавичку, вскочил, с напряжением стал рассматривать её. Потом, как будто подобрав слова, тяжело выдавил:

— Откуда?!

— Кухта принесла, — махнула девушка головой в сторону собаки.

— Где?.. Где ты её нашла? — почти закричал Сергей, взмахивая рукавичкой перед её мордой.

Сука виновато улыбнулась, закрутила хвостом и, как бы не понимая слов, проворно выскользнула под пологом палатки. Это был какой-то знак для них, поэтому медлить было нельзя.

Они торопливо оделись, развязали вход, вывалились на улицу. В природе — день-деньской. Солнце присело на макушку срезанного молнией кедра. В воздухе птичьими голосами звенит весна. Со всех сторон журчат ручьи, и только лишь от Кучума, как всегда, тянет неприятной ледниковой прохладой.

У костра сидит Костя, улыбается, потягивает свежий, бодрящий чай. Сергея и Улю встретил озорным блеском глаз:

— Что шумите, носки не поделили?

Молодые несколько смутились, испуганно оглядываются по сторонам.

— Где Загбой? — не зная, что ответить, спросил Сергей.

— Долго спите. Уже час как уехал. Опять искать, — потупился Костя. — Туда, — махнул рукой на восток. — Нам сказал, ехать на запад. Вон, уже и олени готовы.

— Агафон с ним?

— Нет. Он пошёл с лоточком, песочек катать, — Костя кивнул головой за простреленный кедр. — Золотишко моет.

— А что? — вырвалось у Ули. — Николая не нашли?!

Костя удивленно округлил глаза, неопределённо пожал плечами:

— Нет. С чего это вы? Придумали или приснилось?

Сергей и Уля переглянулись, всё поняли, почему без лишних рассуждений заговорили о главном.

— Откуда прибежала Кухта?

— Кухта? — переспросил Костя и как-то неуверенно посмотрел на собаку. — Вон, от могильника. Я смотрю, вроде как с Загбоем побежала, а пять минут назад вернулась, тащит в зубах что-то. А что случилось?

— Вот, — Сергей протянул ему рукавицу. — Собака принесла…

— Это что? Залихватова?!

— Да. Узнал?

Костя осторожно взял рукавицу в руки, стал рассматривать находку. Потом вдруг понял:

— Это что, значит, она была где-то рядом с ним?!

— Возможно… — плохо сдерживая волнение, ответил Сергей. — Надо идти. — И уже обращаясь к Уле, спросил, кивая головой на Кухту: — Покажет, где нашла?

Девушка утвердительно кивнула головой, подозвала к себе собаку, поднесла к носу рукавицу:

— Кухта, милая, покажи, где нашла. Ищи!

Та довольно чихнула, замахала хвостом, отскочила в сторону, остановилась в нескольких шагах, призывно тявкнула. Затем пробежала ещё немного, опять остановилась, вновь залаяла.

— Всё. Пошли, пыстро за ней. Зовёт нас за собой! — подтвердила Уля и торопливо пошла в гору.

Сергей и Костя, на ходу хватая ружья, поспешили за ней. Идут, торопятся, боятся выпустить из вида четвероногую проводницу. Кухта бежит впереди, на некотором расстоянии, периодически останавливаясь, ожидая людей.

Пробежали мимо братской могилы: большой бугор насыпной, свежей земли вперемешку со снегом. Рядом на приземистом кедре, видимый далеко, со всех сторон, кедровый крест. На нем дощечка с фамилиями двадцати трёх человек и датой захоронения. Чуть приостановились, посмотрели: всё ли ладно? Да, всё как было вчера. Ничто не изменилось за ночь и теперь уже вряд ли изменится. Разве что время покрасит крест в чёрный цвет, да дождь и снег сравняет могильный холмик с землёй…

Кухта пробежала мимо могилы, дальше, в горку, к кедровой колке. Останавливается, поджидает идущих и снова бежит дальше. Перед самыми деревьями задержалась несколько дольше обычного, после чего исчезла в зарослях стланика. Костя в недоумении:

— Где её теперь искать?

Уля молчит, знает, что собака всё равно даст знать, недаром же она вела их за собой. Так и есть. Где-то там, впереди, раздался звонкий, настойчивый, призывный голос. Лаяла Кухта, давая точное направление для идущих. И это было сигналом к действию.

Они спешили, почти бежали, продираясь сквозь кусты напрямую. А потом, как оказалось, можно было просто обойти заросли стороной, там, по полянам, где они возили на оленях останки людей. Когда подходили к собаке, немало удивились, увидев знакомое место. Вот приходная тропа медведя, здесь под кедром в ту последнюю ночь сидел Залихватов. А вон там, где лает Кухта, прятался Агафон. Но на что показывает собака? Крутит хвостом, с интересом смотрит в пустоту поваленного кедра. Зачем? Что она хочет сказать?

Подошли к колодине с чувством неприятного ожидания, уже понимая, что находится там, в дупле поваленного кедра. Только вот всё ещё на что-то надеясь, пытались обмануть сами себя, пожимали плечами, прятали друг от друга глаза. Сергей даже сурово попытался урезонить суку:

— Ты что, Кухта, с ума сошла, на пустые дыры лаешь?

Но нет. Не сошла сука с ума. Сделала всё верно, нашла, принесла, показала, привела. Костя заглянул первым, присмотрелся в темноту, протянул руку, выгреб кучу мусора, что-то пошевелил, потянул, попросил:

— Ну-ка, подмогни!

Сергей бросился на помощь, тоже схватился за что-то. Вместе напряглись и разом вытащили из колодины мёртвого человека. Уля посмотрела на него, едва сдерживая приступ тошноты, метнулась в сторону, за деревья. Сергей и Костя выдержали «встречу» с Николаем более сдержанно. Молча, со скорбью рассматривая вздувшееся тело, тихо переговаривались.

— Неделю, как лежит…

— Эх, бедолага…

— Интересно, чем это он его? — наклонившись над покойником, проговорил Костя.

— Кто? — ещё не понял Сергей.

— Как кто? Агафон, конечно. Нет, не ножом. И не топором. А, вот, рубец на шее. Удавил, га