Book: Под конвоем лжи



Под конвоем лжи

Дэниел Сильва

Под конвоем лжи

Посвящается моей жене, чья любовь, поддержка и постоянное ободрение позволили мне успешно завершить работу над этой книгой, а также моим детям Лили и Николасу.

Предисловие

В апреле 1944 года, за шесть недель до начала вторжения войск союзников во Францию, нацистский пропагандист Уильям Джойс, больше известный как лорд Гав-Гав, провел леденящее душу радиовыступление, адресованное жителям Британии.

Согласно утверждению Джойса, немцы прекрасно знали о том, что союзники сооружали на юге Англии огромные железобетонные конструкции. Немцам также было известно, что эти конструкции предназначались для того, чтобы после начала предстоящего вторжения вплавь переправить их через Английский канал и затопить у побережья Франции. «Что ж, мы хотим помочь вам, парни, — заявил Джойс. — Когда вы подтащите их поближе, мы сами затопим их, за вас».

В недрах британских разведывательных служб и Верховного главнокомандования сил союзников завыли тревожные сирены. Железобетонные конструкции, о которых упоминал Джойс, на самом деле представляли собой части искусственных гаваней, создание которых предусматривалось планом, носившим кодовое название "Операция «Шелковица». Если шпионы Гитлера действительно понимали, для чего предназначалась эта «ягода», то они могли без труда разгадать самый главный секрет войны: время и место намеченной союзниками высадки во Франции.

Прошло несколько тревожных дней, но потом страхи улеглись. Американские службы радиоперехвата приняли шифрованное сообщение, отправленное японским послом в Берлине генерал-лейтенантом бароном Хироши Осимой своему токийскому начальству. Осима посетил регулярное совещание, которое германское командование устраивало для представителей своих союзников. Оно на сей раз было посвящено угрозе вторжения на севере Европы. Немцы заявили, что считают эти конструкции деталями системы противовоздушной обороны, а вовсе не искусственными причальными сооружениями.

Но каким же образом немецкая разведка смогла так сильно просчитаться? Было ли это лишь ошибкой ее агентов? Или же она оказалась жертвой продуманной дезинформации?

Этот проект настолько важен, что его можно назвать краеугольным камнем всей операции.

Меморандум Адмиралтейства

Учитывая, что в работах была задействована не одна тысяча рабочих, многие из которых привлекались к ним всего лишь раз или два, остается только поражаться тому, что враг так и не получил никакого представления о том, что там происходило на самом деле.

Ги Харткап, Операция «Шелковица»

Во время войны правда становится настолько драгоценной, что ее нельзя выпускать в свет иначе, как под конвоем лжи.

Уинстон Черчилль

Часть первая

Глава 1

Суффолк, Англия, ноябрь 1938

Беатрис Пимм погибла из-за того, что опоздала на последний автобус в Ипсвич.

За двадцать минут до смерти она стояла на автобусной остановке и в тусклом свете единственного в деревне уличного фонаря читала расписание движения автобусов. Через несколько месяцев фонарь будет погашен, согласно приказу о введении затемнения, но Беатрис Пимм не было суждено услышать это слово и узнать его смысл.

Ну а в этот день фонарь светил достаточно ярко для того, чтобы Беатрис могла прочесть выцветшее расписание. Чтобы не ошибиться, она привстала на цыпочки и водила по строчкам кончиком испачканного красками пальца. Ее покойная мать постоянно переживала из-за того, что дочь пристрастилась к живописи. Она считала, что леди не пристало быть вечно перемазанной масляной краской. Ей хотелось, чтобы Беатрис нашла себе более благородное хобби — скажем, занялась музыкой, или стала бы волонтером, или даже занялась бы литературой (хотя мать Беатрис всегда относилась к писателям с большим недоверием).

— Проклятье! — чуть слышно пробормотала Беатрис. Она так и застыла на несколько секунд, уткнув палец в последнюю строчку расписания. Обычно она была невероятно, просто до глупости пунктуальной. Ведя жизнь без какой-либо финансовой ответственности, без друзей, без родственников, она выработала для себя свод твердых, почти суровых жизненных правил. А сегодня отступила от него: слишком долго работала на натуре, слишком поздно собралась домой.

Оторвав, наконец, палец от расписания, она поднесла его к щеке и озабоченно нахмурилась. У тебя отцовское лицо, часто говорила ей мать с таким видом, будто это вызывало у нее самое настоящее отчаяние, — высокий и широкий лоб, большой аристократический нос, раздвоенный подбородок. Хотя Беатрис было всего лишь тридцать, в волосах у нее пробивалась заметная седина.

Она и впрямь не могла решить, что ей делать. До ее дома в Ипсвиче было более пяти миль — слишком далеко для прогулки. Ночь только начиналась, и на дороге еще продолжалось движение. Возможно, кто-нибудь согласится ее подвезти.

Вздох у нее получился все же очень тяжелым. Облачко тумана повисло перед губами, но тут же улетело прочь, подхваченное порывом холодного ветра с болот. По небу неслись клочковатые тучи, то и дело закрывавшие яркую, почти полную луну. Беатрис вскинула голову и увидела вокруг ночного светила блестящий круг — гало, — говорящий о наступлении мороза. Она впервые ощутила холод, и ее непроизвольно передернуло.

Она подхватила с земли свои вещи: кожаный рюкзак, чехол с холстами и сложенный и перевязанный ремешком видавший виды мольберт. Она провела весь день, делая этюды долины реки Оруэлл. Живопись была ее единственной любовью, а пейзажи восточной Англии — единственным объектом интересов. Следствием этого являлось наличие частых повторений в ее работах. Матери Беатрис нравилось видеть на живописных полотнах людей — уличные сценки, переполненные кафе. Однажды она даже предложила дочери пожить некоторое время во Франции, чтобы усовершенствоваться в живописи. Беатрис отказалась. Она любила эти болотистые равнины, дамбы, протоки и плесы, трясины, раскинувшиеся к северу от Кембриджа, и холмистые пастбища Суффолка.

Но делать было нечего, и она, преодолевая неохоту, направилась в сторону дома. Несмотря на груз, она в бодром темпе шла по обочине дороги. Она носила мужскую хлопчатобумажную рубаху, измазанную, как и руки хозяйки, красками, толстый свитер, в котором она сама казалась себе похожей на игрушечного мишку, драповое пальто со слишком длинными рукавами и брюки, заправленные в ботинки-веллингтоны. Вскоре она вышла из области досягаемости желтого искусственного освещения, и ее поглотила темнота. Она шла во мраке по пустой сельской дороге, не испытывая никаких дурных предчувствий. Ее мать, постоянно переживавшая из-за продолжительных одиноких прогулок дочери, не раз предостерегала ее насчет опасности подвергнуться нападению насильника. Беатрис же воспринимала такую опасность как нечто совершенно невероятное.

Она вновь почувствовала озноб и подумала о своем доме, большом доме на окраине Ипсвича, доставшемся ей по наследству после смерти матери. За домом, в конце аллеи, она выстроила студию, оснащенную множеством осветительных приборов, и проводила там большую часть времени. Для нее не было ничего необычного в том, чтобы провести день, а то и два, не перемолвившись ни словом с кем-либо.

Все это, и много больше того, было известно ее убийце.

Не прошло и пяти минут, как Беатрис услышала за спиной рокот мотора. Какой-нибудь торговец, подумала она. Судя по хриплому неровному звуку, старый грузовичок. Беатрис смотрела, как лучи фар, словно свет восходящего солнца, все ярче и ярче озаряли траву по обеим сторонам шоссе. Она услышала, как двигатель сбросил газ, и машина поехала накатом. Она ощутила порыв ветра, когда машина обогнала ее. Почуяла вонь выхлопа.

А потом она увидела, как машина свернула к обочине и остановилась.

* * *

Рука, отчетливо видимая в ярком лунном свете, показалась Беатрис странной. Рука высунулась из водительского окна фургона через секунду после того, как машина остановилась, и сделала безошибочно узнаваемый жест, приглашая ее в машину. На руке, отметила Беатрис, была большая кожаная перчатка из тех, что носят рабочие, которым приходится иметь дело с большими тяжестями. И одежда — рабочий комбинезон, вероятно, темно-синий.

Рука поманила ее еще раз. И снова Беатрис заметила, что в движении было что-то не так. Она была художницей, а хорошие художники кое-что понимают в движениях и очертаниях. Она успела заметить кое-что еще. Когда рука пошевелилась, то в разрыве между перчаткой и рукавом появилась часть запястья. Даже при слабом лунном свете Беатрис сумела рассмотреть, что кожа была бледной и безволосой — совершенно не такой, какими бывают руки рабочих, — а само запястье оказалось удивительно изящным.

И все же она совершенно не встревожилась. Напротив, она ускорила шаги и оказалась рядом с пассажирской дверью. Открыла дверь, положила вещи на пол перед сиденьем. Лишь после этого она впервые подняла голову и заметила, что водителя нет на месте.

* * *

В самые последние секунды своей осознанной жизни Беатрис Пимм успела задать себе вопрос, зачем кому бы то ни было использовать фургон для перевозки мотоцикла. Он стоял в задней части кузова, прислоненный к стене, а рядом лежали две канистры бензина.

Все еще стоя на дороге рядом с фургоном, она закрыла дверь и позвала водителя. Ответа не последовало.

Еще через несколько секунд она услышала скрип гравия под кожаными подошвами ботинок.

Затем звук повторился, уже ближе.

Повернув голову, она увидела рядом с собой водителя. Вместо лица у него была черная шерстяная маска. В прорезях для глаз виднелись два холодных голубых пятна. А в прорези для рта — чуть приоткрытые губы. Судя по очертаниям, несомненно, женские.

Беатрис открыла было рот, чтобы закричать, но успела лишь глотнуть воздуха, прежде чем водитель резким движением сунул руку в перчатке ей в рот. Пальцы жестоко вонзились в мягкую плоть горла. Перчатка омерзительно воняла пылью, бензином и загрязненным моторным маслом. Беатрис дернулась, а в следующее мгновение ее вырвало остатками обеда. Она перекусила во время рисования жареным цыпленком, стилтонским сыром и несколькими глотками красного вина.

Затем она почувствовала, что вторая рука водителя прижалась к ее левой груди. На мгновение Беатрис решила, что опасения матери насчет изнасилования наконец-то сбываются. Но рука, касавшаяся ее груди, не была рукой хулигана или насильника. Ее прикосновение было умело отработанным, словно у доктора, и на удивление нежным. Эта рука безболезненно, но сильно и резко надавила на грудь, достав до ребер. Беатрис снова дернулась, задохнулась и попыталась изо всех сил укусить всунутую ей в рот руку. Но водитель, похоже, даже не ощутил ее зубов сквозь толстую перчатку.

Рука дошла до основания ребер и ткнулась в мякоть наверху живота. Дальше она не пошла. Один палец продолжал давить на то же место. Беатрис услышала какой-то непонятный резкий щелчок.

Момент мучительной боли, взрыв ослепительно яркого белого света. И затем благодетельная спасительная темнота.

* * *

Готовясь к этой ночи, убийца долго и упорно училась, но убивать сегодня ей пришлось в первый раз. Убийца вынула руку в перчатке изо рта жертвы, отвернулась, и ее вырвало. Но на сантименты у нее совершенно не было времени. Убийца была солдатом — майором секретной службы, — а Беатрис Пимм предстояло в скором времени сделаться врагом. Ее смерть, как это ни прискорбно, была необходимой.

Убийца вытерла следы рвоты с краев прорези маски и принялась за дело: взялась за рукоятку стилета и потянула. Лезвие крепко сидело в ране, но убийца потянула сильнее, и лезвие вышло наружу.

Идеальное убийство, почти без крови.

Фогель мог бы гордиться ею.

Убийца стерла кровь со стилета, закрыла его — нож был складным — и положила в карман комбинезона. Затем она подхватила труп под мышки, подтащила к задней стенке фургона и бросила на выщербленном краю асфальтированного шоссе.

Убийца открыла задние двери. Тело забилось в конвульсиях.

Поднять тело в фургон оказалось нелегко, но убийце удалось справиться с этой задачей за несколько секунд. Двигатель чихнул, заглох, но потом заработал достаточно устойчиво. Фургон тронулся с места, развернулся, миновал почти неосвещенную деревню и свернул на пустынное шоссе.

Убийца, почти совершенно успокоившаяся, несмотря даже на соседство с трупом или человеком, которому предстояло стать трупом в ближайшее время, негромко запела песню, запомнившуюся с детства. Это должно было помочь ей скоротать время. Ей предстояла длинная поездка — самое меньшее четыре часа. Готовясь к тому, что было только что сделано, убийца проехала по маршруту на мотоцикле, том самом, рядом с которым сейчас лежала Беатрис Пимм. Поездка на фургоне должна была оказаться намного дольше. Двигатель машины был слабеньким, тормоза — ненадежными, и при езде машину все время заметно тянуло вправо.

Убийца поклялась себе, что в следующий раз угонит что-нибудь получше.

* * *

Раны прямо в сердце, как правило, не убивают сразу же. Даже если оружие проникает в одну из полостей, сердце обычно продолжает биться в течение некоторого времени, пока жертва не изойдет кровью.

Фургон, погромыхивая, катился по шоссе, а грудная клетка Беатрис Пимм быстро заполнялась кровью. Беатрис пребывала в состоянии, близком к коме, но сознание еще частично функционировало. Художница сознавала, что умирает.

Она вспоминала предупреждения матери об опасности одиноких прогулок поздним вечером.

Она чувствовала липкую влажность своей собственной крови, медленно вытекавшей из ее тела и пропитывавшей рубашку. И еще она очень тревожилась, не была ли повреждена написанная ею картина.

Она слышала пение. Красивое пение. Оно продолжалось довольно долго, и в конце концов она поняла, что водитель пел не по-английски. Песня была немецкой, а голос принадлежал женщине.

Затем Беатрис Пимм умерла.

* * *

Первая остановка произошла через десять минут на берегу реки Оруэлл, как раз там, где при свете дня Беатрис Пимм писала свой пейзаж. Убийца оставила мотор включенным и выбралась из машины. Подойдя к пассажирской стороне фургона, она открыла дверь и вытащила мольберт, холст и рюкзак.

Мольберт был установлен на самом краю медленно струившейся воды, холст закреплен на нем. Убийца открыла рюкзак, достала этюдник и палитру и положила их на влажную землю. Взглянув на почти законченный пейзаж, она решила, что картина довольно хороша. Просто стыд и позор, что она не могла убить кого-то, не одаренного таким талантом.

Потом она взяла полупустую бутылку кларета, вынула пробку, вылила остаток вина в реку и бросила бутылку возле опор мольберта. Бедняжка Беатрис. Лишний глоток вина, неосторожный шаг, падение в холодную воду, которая не спеша вынесла труп в открытое море.

Как будет рассуждать полиция? Причина смерти: предположительно, утонула, предположительно, в результате несчастного случая.

Резолюция: дело закрыть.

* * *

Шесть часов спустя фургон проехал через Уитчерч — деревню в Вест-Мидлендсе — и выбрался на плохо наезженную проселочную дорогу, тянувшуюся вдоль края ячменного поля. Могила, вырытая минувшей ночью, была достаточно глубокой для того, чтобы скрыть труп, но не настолько, чтобы его не нашли никогда.

Она вытащила тело Беатрис Пимм из задней двери фургона и сняла с него окровавленную одежду. Затем она схватила голый труп за ноги и подтащила к краю могилы. После этого убийца вернулась к фургону и извлекла из него три вещи: железный молоток, красный кирпич и небольшую лопатку.

Эта часть плана по ряду причин страшила ее намного больше, чем собственно убийство. Она положила все три предмета на землю рядом с трупом и приказала себе успокоиться. Успешно преодолев снова подступившую к горлу волну тошноты, она взяла молоток в руку, на которой все еще была надета грубая мужская перчатка, подняла его и проломила нос Беатрис Пимм.

* * *

Покончив с делом, она с трудом смогла заставить себя взглянуть на то, что осталось от лица Беатрис Пимм. Воспользовавшись сначала молотком, а потом кирпичом, она разбила его, превратив в кровавое месиво, раздробив кости и выбив и поломав зубы.

Она достигла нужной цели: черт лица у трупа не осталось, оно сделалось совершенно неузнаваемым.

Она выполнила все, что ей приказали сделать. Ей следовало быть не такой, как все остальные. Она обучалась в специальном лагере в течение многих месяцев, намного дольше, чем другие агенты. Ей предстояло внедриться намного глубже. Именно поэтому она должна была убить Беатрис Пимм. Ей не нужно было тратить время на то, чем могли заняться другие, менее одаренные агенты: подсчет численности войск, наблюдение за железнодорожными перевозками, оценка повреждений от бомбардировок. Это было слишком легко. Ей нужно было хранить себя для более важных и серьезных дел. Она была бомбой замедленного действия, заложенной в Англии, чтобы в положенный срок, которого пока что никто не знал, произвести смертоносный взрыв.



Она уперлась носком ботинка в бок мертвой женщины и с силой толкнула. Труп повернулся на бок и упал в могилу. Убийца наскоро забросала тело землей. Перепачканную кровью одежду она собрала и кинула в фургон. С переднего сиденья взяла маленькую женскую сумочку, в которой лежали голландский паспорт и бумажник. В бумажнике находилось еще несколько документов, удостоверяющих личность, водительские права, выданные в Амстердаме, и фотографии упитанного, улыбающегося голландского семейства.

Все это были фальшивки, изготовленные абвером в Берлине.

Убийца бросила сумочку под деревьями на краю поля, в нескольких ярдах от могилы. Если все пойдет по плану, то расчлененное и ужасно изуродованное тело найдут через несколько месяцев, чуть раньше или чуть позже, чем сумочку. Полиция решит, что мертвая женщина была Кристой Кунст, голландской туристкой, которая приехала в страну в октябре 1938 года и отпуск которой завершился столь ужасным образом.

Перед тем как покинуть это место, убийца кинула последний взгляд на могилу. Она испытывала острую, болезненную печаль о судьбе Беатрис Пимм, которая в смерти лишилась даже своего лица и своего имени.

Но это было не все: убийца тоже лишилась своей личности. На протяжении шести месяцев она жила в Голландии, поскольку голландский был одним из тех языков, которыми она владела в совершенстве. Она тщательно выстроила свое прошлое, приняла участие в каких-то амстердамских выборах и даже позволила себе завести молодого любовника, мальчишку девятнадцати лет с огромным аппетитом и готовностью изучать все новое, касающееся постели. А теперь Криста Кунст лежит в неглубокой могиле на краю английского ячменного поля.

Утром убийце предстояло в очередной раз обрести новую личность.

Но сегодня вечером она была никем.

* * *

Она подлила бензина из канистры в бак фургона и ехала еще двадцать минут. Окрестности деревни Элдертон — как и Беатрис Пимм — были выбраны далеко не случайно. В этом месте горящий глубокой ночью на обочине дороги фургон не будет сразу же замечен.

Она вывела мотоцикл из фургона по толстой широкой доске. Эта задача была бы непростой даже для сильного мужчины. Ей пришлось напрячь все свои силы, но все же мотоцикл с грохотом свалился, когда до дороги оставалось еще три фута. Единственная оплошность, которую она допустила за всю эту ночь.

Она подняла мотоцикл и, не заводя мотор, откатила его ярдов на пятьдесят по дороге. После этого возвратилась к фургону. В одной из канистр все еще оставалось немного бензина. Она вылила его в фургон, стараясь налить побольше на окровавленную одежду Беатрис Пимм.

Когда фургон вспыхнул, словно шаровая молния, она нажала на педаль, и мотоцикл громко затарахтел. Еще несколько секунд она смотрела, как фургон горел, озаряя пляшущим оранжевым светом безлюдное поле и окаймлявший его строй деревьев.

Потом она повернула мотоцикл на юг и направилась в Лондон.

Глава 2

Ойстер-Бей, Нью-Йорк, август 1939

Дороти Лаутербах считала свой величественный особняк, сложенный из тщательно отесанного дикого камня, самым красивым на всем Северном берегу. Большинство ее друзей с этим соглашались, поскольку она была очень богата, а им хотелось получать приглашения на оба приема, которые Лаутербахи обязательно устраивали каждое лето — разгульную пьяную вечеринку в июне и более рафинированное собрание в конце августа, когда летний сезон, как это ни печально, подходит к концу.

Задним фасадом дом выходил на Саунд. Там протянулся премиленький пляж с белым песком, доставленным на грузовиках из Массачусетса. Между пляжем и домом раскинулась прекрасно ухоженная лужайка, на которой располагались то изящные клумбы, то красный земляной теннисный корт, то плавательный бассейн с ярко-голубой водой.

Слуги поднялись спозаранку, чтобы обеспечить семейству возможность вкушать на протяжении дня давно заслуженную праздность: устанавливали площадку для крокета и натягивали бадминтонную сетку, ни разу не преградившую путь ни одному волану, снимали брезентовый чехол с деревянной моторной лодки, которая ни разу за все время своего существования не отходила от причала. Однажды кто-то из слуг осмелился указать миссис Лаутербах на всю бессмысленность этого ежедневного ритуала. Миссис Лаутербах рявкнула на него, и с тех пор никто не дерзал оспаривать установленный порядок. Игрушки выставлялись на места каждое утро и стояли там, никчемные, словно рождественские украшения в солнечном мае, пока на закате их, с соблюдением всех церемоний, не убирали на ночь.

Нижний этаж дома тянулся параллельно линии берега от солярия до гостиной, от гостиной до столовой и от столовой до Флоридской комнаты, хотя никто из прочих Лаутербахов не понимал, почему Дороти настояла на том, чтобы назвать это помещение именно Флоридской комнатой, хотя летнее солнце на Северном берегу могло быть столь же жарким. Дом был куплен тридцать лет назад, когда молодой Лаутербах надеялся, что они произведут на свет небольшую армию потомков. Но вместо этого им пришлось удовольствоваться лишь двумя дочерьми, которые не слишком нуждались в обществе друг друга, — Маргарет, красивой и очень популярной в свете дамой, и Джейн, по общему признанию не наделенной столь выдающимися достоинствами. Таким образом, дом сделался мирной обителью с теплым светом и мягкой расцветкой интерьера, где едва ли не большую часть шума производили занавески, развеваемые порывами влажного бриза, и Дороти Лаутербах, неустанно стремившаяся достичь совершенства везде и во всем.

Тем утром — на следующий день после традиционного приема, который устраивали Лаутербахи по случаю закрытия сезона, — занавески все еще висели в открытых окнах совершенно неподвижно, ожидая бриза, который никак не желал пробуждаться. Сверкало солнце, от лучей которого повисший над морем туман отливал ярким золотом. Воздух был плотным и бодрящим.

В своей спальне на втором этаже Маргарет Лаутербах Джордан сбросила длинную ночную рубашку и присела перед туалетным столиком. Чтобы привести в порядок волосы, ей хватило нескольких взмахов расчески. Она была пепельной блондинкой с выгоревшими на солнце волосами, постриженными не по моде коротко. Зато такая прическа была удобной, и за нею легко было ухаживать. Кроме того, Маргарет нравилось то, как эта прическа подчеркивала форму ее лица и изящную линию длинной шеи.

Она осмотрела свое тело в зеркале. Наконец-то ей удалось избавиться от нескольких лишних фунтов, которые она набрала, пока была беременна их первым ребенком. Растяжки исчезли, и живот загорел ровным густо-коричневым цветом. Тем летом было модно демонстрировать животы, и ей нравилось, что все обитатели Северного берега недоверчиво воспринимали ее отличный вид. Лишь ее груди изменились — стали больше, чему Маргарет очень радовалась, потому что всю жизнь переживала из-за их размера и формы. Новые лифчики, которые носили тем летом, были маленькими и жесткими; они специально предназначались для того, чтобы грудь казалась больше и выше. Маргарет предпочитала их, в первую очередь потому, что Питеру нравилось, как жена выглядит в таком лифчике.

Она надела белые слаксы из легкой хлопчатобумажной материи, блузку без рукавов, подхваченную под грудью, и босоножки без каблуков. Потом еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале. Она была красива — и сама знала это, — но не той вызывающей красотой, которая заставляла всех мужчин на улицах Манхэттена оборачиваться вслед проходившим женщинам. Красота Маргарет, хотя и неброская, была неподвластна времени и идеально подходила для того слоя общества, из которого она происходила.

«И скоро ты снова превратишься в жирную корову!» — подумала она.

Отвернувшись от зеркала, она раздернула занавески. В комнату хлынул резкий солнечный свет. На лужайке царил хаос. Тент уже сняли, рабочие упаковывали столы и стулья, площадку для танцев разбирали на части и увозили. Трава, некогда зеленая и пышная, была начисто вытоптана. Распахнув окно, она сразу же уловила тошнотворный сладковатый запах пролитого шампанского. Во всем этом было что-то, угнетавшее ее. «Может быть, Гитлер и собирается завоевать Польшу, но все, кому повезло присутствовать на ежегодном августовском приеме у Браттона и Дороти Лаутербах субботним вечером...» Маргарет вполне могла самостоятельно написать заметку в колонку светских новостей об этом приеме.

Она включила стоявший на прикроватном столике радиоприемник и настроила его на станцию «WNYC». Зазвучала негромкая мелодия «Я никогда уже не буду улыбаться». Питер перевернулся на другой бок, но так и не проснулся. В ярком солнечном свете его нежная, словно фарфоровая, кожа почти не отличалась от белых простыней. Когда-то она считала, что инженер обязательно должен быть коротко и неизящно подстрижен, носить очки в черной оправе с толстыми стеклами и постоянно таскать в карманах множество карандашей. Питер вовсе не подходил под этот выдуманный облик: крепкие скулы, четкая линия подбородка, мягкие зеленые глаза, почти черные волосы. Сейчас, когда он лежал в кровати с открытым торсом, он походил, решила Маргарет, на упавшую статую атлета работы Микеланджело. Он был очень заметен на Северном берегу, выделяясь среди местных светловолосых мальчиков, наделенных от рождения огромным богатством и подготовленных своим детством и юностью к тому, чтобы взирать на жизнь из удобного шезлонга, стоящего на прогулочной палубе роскошного лайнера. Питер был сообразительным, честолюбивым и очень живым. Его энергии и остроумия вполне хватало для того, чтобы взбудоражить целую толпу скучающих бездельников. Все это очень нравилось Маргарет.

Она поглядела на помрачневшее небо и нахмурилась. Питер терпеть не мог такую вот августовскую погоду. Он наверняка весь день будет раздраженным и взвинченным. Вероятно, следует ожидать грозы, которая испортит и обратную поездку в город.

«Может быть, мне стоит подождать и сообщить ему новость позже», — подумала она.

— Вставай, Питер, а то нам с тобой не дадут дослушать эту мелодию, — сказала она, толкнув мужа в бок большим пальцем ноги.

— Еще пять минут.

— У нас нет пяти минут, любимый.

Питер не пошевелился.

— Кофе, — молящим голосом проговорил он.

Горничные оставляли кофе под дверями спальни. Этот порядок Дороти Лаутербах просто ненавидела: ей казалось, что из-за этого ее дом становится похожим на «Плаза-отель». Но все же она мирилась с ним, считая, что благодаря этому дети будут соблюдать нерушимое правило, установленное ею для уик-эндов — спускаться вниз к завтраку ровно к девяти часам.

Маргарет налила кофе в чашку и подала мужу.

Питер повернулся на бок, оперся на локоть и сделал пару небольших глотков. Затем сел в кровати и посмотрел на Маргарет.

— Никогда не мог понять, как тебе удается выглядеть такой красивой уже через две минуты после того, как ты выбралась из постели.

Маргарет почувствовала, как с души у нее упал камень.

— Похоже, что ты проснулся в хорошем настроении. Я боялась, что на тебя навалится хандра и ты весь день будешь смотреть на меня зверем.

— У меня действительно хандра. В моей башке играет Бенни Гудмен, и настроение такое, что о мой язык можно не только порезаться, но даже побриться им. Но я совершенно не намерен... — он сделал паузу. — Как это ты выразилась? Смотреть на тебя зверем.

Маргарет присела на край кровати.

— Нам с тобой нужно кое-что обсудить, и мне кажется, что сейчас время ничуть не хуже для этого, чем любое другое.

— Хм-м-м. Начало многообещающее, Маргарет.

— Ну, как сказать. — Она окинула мужа игривым взглядом, а потом прикинулась раздраженной. — Но сейчас было бы хорошо, если бы ты встал и оделся. Или ты хочешь сказать, что не можешь одновременно одеваться и слушать меня?

— Я прекрасно образованный, пользующийся всеобщим признанием инженер. — Питер поставил ноги на пол, смешно застонав при этом, как будто движение потребовало от него напряжения всех сил. — Может быть, мне удастся справиться даже со столь трудной задачей.

— Это насчет вчерашнего телефонного звонка.

— Того, о котором ты так упорно отказывалась говорить?

— Да, именно того. Мне звонил доктор Шипмэн.

Питер застыл на месте, засунув одну ногу в штанину.

— Я опять беременна. У нас будет еще один ребенок. — Маргарет уставилась в пол. Ее пальцы с подчеркнутым оживлением играли с узлом пояса блузки. — Я не нарочно. Просто так получилось. Мое тело наконец оправилось после рождения Билли и... И природа взяла свое. — Она подняла глаза на мужа. — Я заподозрила это уже некоторое время тому назад, но боялась сказать тебе.

— С какой стати тебе нужно было бояться?

Но Питер отлично знал ответ на свой вопрос. Он давно уже сказал Маргарет, что не хочет иметь других детей до тех пор, пока не осуществит мечту своей жизни: открыть собственную проектно-конструкторскую фирму. К тридцати трем годам он уже смог заработать славу одного из лучших инженеров-строителей в стране. Закончив первым в своей группе престижный Ренсселировский политехнический институт, он был принят на работу в Северо-Восточную мостостроительную компанию, крупнейшую фирму такого профиля на Восточном берегу. Всего через пять лет он получил звание главного инженера, стал партнером фирмы и имел в непосредственном подчинении штат из ста человек. Американское Общество инженеров-строителей в 1938 году назвало его инженером года за смелый и очень эффективный проект моста через реку Гудзон к северу от Нью-Йорка. «Сайнтифик америкен» опубликовал о Питере очерк, где он был назван «самым многообещающим техническим талантом своего поколения». Но ему хотелось большего — владеть собственной фирмой. Браттон Лаутербах пообещал вложить в компанию Питера деньги, когда время станет более подходящим для этого, возможно, в будущем году. Но угроза войны смешала все планы. Если Соединенные Штаты включатся в войну, все финансирование крупных проектов общественных работ в одночасье прекратится. В таком случае вновь созданная фирма Питера погибнет, не успев даже поднять головы.

— И как давно это у тебя? — спросил он.

— Почти два месяца.

Лицо Питера расплылось в широкой улыбке.

— Ты не сердишься на меня? — осведомилась Маргарет.

— Конечно, нет!

— А как же твоя фирма и все, что ты говорил насчет того, чтобы подождать с детьми до более подходящего времени?

Питер поцеловал жену.

— Все это не имеет значения. Ровным счетом никакого.

— Амбиции — это замечательная вещь, но только если их не слишком много. Питер, ты должен хоть иногда расслабляться и просто радоваться жизни. Жизнь — это не генеральная репетиция будущего.

Питер выпрямился и закончил одеваться.

— Когда ты намерена сообщить новость матери?

— Когда сочту время подходящим. Ты же помнишь, как она вела себя, когда я была беременна Билли. Она просто сводила меня с ума. У меня еще полно времени, чтобы сказать ей.

Питер сел рядом с женой на кровать.

— Давай займемся любовью перед завтраком.

— Питер, никак нельзя. Мать убьет нас, если мы не сойдем вниз вовремя.

Он поцеловал ее в шею.

— Что ты там говорила насчет жизни и генеральной репетиции?

Маргарет закрыла глаза и запрокинула голову.

— Это нечестно. Ты перевираешь мои слова.

— Ничего подобного, я просто целую тебя.

— Ты...

— Маргарет! — Голос Дороти Лаутербах гулким эхом разнесся по лестнице.

— Мы идем, мама.

— Хотел бы я... — загадочно пробормотал Питер и последовал за женой в столовую.

* * *

За завтраком, сервированным возле плавательного бассейна, к ним присоединился Уолкер Хардиджен. Они сидели под тентом: Браттон с Дороти, Маргарет с Питером, Джейн и Хардиджен. С Саунда тянул влажный непостоянный ветерок. Хардиджен был первым помощником Браттона Лаутербаха в банке. Он был высоким, с мощной грудью и широченными плечами. Большинство женщин считало, что он похож на Тайрона Пауэра[1]. Образование он получил в Гарварде, где, когда учился на выпускном курсе, сумел приземлить мяч в зачетном поле во время матча с Йелем. На память о футболе у него остались разбитое колено и легкая хромота, благодаря которой он каким-то образом делался еще привлекательнее. Он говорил в ленивой новоанглийской манере и часто улыбался.

Вскоре после своего появления в банке Хардиджен попытался начать ухаживать за Маргарет, у них было несколько свиданий. Хардиджен стремился к продолжению отношений, но Маргарет этого не захотела. Она спокойно оборвала встречи, но продолжала регулярно видеться с Уолкером на различных вечеринках и держалась с ним по-дружески. Шесть месяцев спустя она познакомилась с Питером и влюбилась в него. Хардиджен пришел из-за этого в настоящее неистовство. Однажды вечером — это было в Копакабане — выпив лишнего и почувствовав страшный приступ ревности, он загнал Маргарет в угол и потребовал, чтобы она возобновила встречи с ним. Когда же она наотрез отказалась, он по-настоящему грубо схватил ее за плечи и принялся трясти. С ледяным выражением лица Маргарет объяснила ему, что если он раз и навсегда не прекратит это ребячество, то она позаботится о том, чтобы он смог поставить крест на своей карьере в банке.



Этот случай остался их тайной. Даже Питер не знал о нем. Хардиджен быстро рос по службе и вскоре стал одним из самых доверенных старших сотрудников Браттона. Маргарет ощущала наличие безмолвного напряжения, даже конкуренции между Хардидженом и Питером. Оба были молоды, красивы, умны и делали успешные карьеры. Ситуация ухудшилась в начале этого лета, когда Питер узнал, что Хардиджен старается воспрепятствовать выделению денег для его инженерной фирмы.

— Я не большой любитель Вагнера, особенно в нынешней обстановке, — сказал Хардиджен и сделал паузу, чтобы отхлебнуть холодного белого вина. Собеседники дружно усмехнулись. — Но уверен, что вы просто обязаны посмотреть на Герберта Джанссена в «Тангейзере» в «Метрополитен». Это изумительно.

— Я слышала очень хорошие отзывы, — отозвалась Дороти. Она любила обсуждать оперы, театральные постановки, новые книги и фильмы. Хардиджен, который умудрялся все видеть и читать, несмотря на огромную нагрузку в банке, старался угодить ей в этом. Кроме того, искусство было безопасной темой, в отличие от семейных дел и сплетен, которые Дороти не одобряла.

— Мы видели Этель Мерман в новом мюзикле Кола Портера, — сказала Дороти после того, как подали первую перемену — холодный салат с креветками. — Совершенно забыла название.

— «Благородная Дюбарри», — поспешил вставить Хардиджен. — Мне очень понравилось.

Он продолжал безостановочно болтать. Вчера вечером он побывал в Форест-Хиллз на матче Бобби Риггса. Бобби, конечно, выиграл. Хардиджен считал, что Риггс наверняка выиграет в этом году Открытый чемпионат Штатов. Маргарет наблюдала за своей матерью, которая не сводила глаз с Хардиджена. Дороти обожала Хардиджена и относилась к нему почти как к члену семейства. Она недвусмысленно давала понять, что предпочитает Хардиджена Питеру. Хардиджен происходил из богатого, консервативного семейства из Мэна; пусть не такого богатого, как Лаутербахи, но способного вести вполне достойную жизнь. Питер же принадлежал к ирландскому семейству очень среднего достатка и вырос в манхэттенском Вест-Сайде. Он может быть блестящим инженером, считала она, но никогда не станет одним из нас. Разногласия на этот счет могли привести к разрыву отношений между Маргарет и ее матерью. Положение спас Браттон, который не пожелал допускать никаких возражений по поводу выбора его дочери. Маргарет вышла замуж за Питера в июне 1935 года. В епископальной церкви Св. Иакова свершилась церемония, достойная описания в исторических хрониках и сборниках детских сказок. Хардиджен присутствовал среди шестисот приглашенных гостей. Он танцевал с Маргарет и вел себя, как подобает истинному джентльмену. Он даже задержался, чтобы проводить молодую чету в двухмесячное свадебное путешествие в Европу. Все выглядело так, будто инцидента в Копакабане вовсе не было... Слуги принесли главное блюдо — холодную вареную лососину, — и беседа, естественно, переключилась на Европу, где вскоре неизбежно должна была начаться война.

— Интересно, есть ли хоть какой-нибудь способ остановить Гитлера, или же Польше суждено стать восточной провинцией Третьего рейха? — задумчиво произнес Браттон.

Хардиджен, который являлся не только проницательным инвестором, но и юристом, был назначен ответственным за вывод активов банка из Германии и других опасных мест в Европе, куда были сделаны инвестиции. В банке ему присвоили шутливое прозвище «Наш домашний нацист» — не только из-за его имени, но и поскольку он в совершенстве владел немецким языком и часто бывал в Берлине. Он также поддерживал существование сети чрезвычайно ценных контактов в Вашингтоне и исполнял обязанности руководителя разведки банка.

— Я сегодня утром говорил с одним моим другом, он служит у Генри Стимсона в Военном министерстве, — отозвался Хардиджен. — По возвращении Рузвельта в Вашингтон из круиза на «Таскахозе» Стимсон встретил его на Юнион-стейшн и поехал вместе с ним в Белый дом. Когда Рузвельт спросил его о ситуации в Европе, Стимсон ответил, что оставшиеся мирные дни теперь можно будет пересчитать по пальцам двух рук.

— Рузвельт вернулся в Вашингтон неделю назад, — заметила Маргарет.

— Совершенно верно. А теперь подсчитывайте сами. К тому же я думаю, что Стимсон проявил излишний оптимизм. Лично я думаю, что война может начаться уже через несколько часов.

— А как же насчет статьи в утренней «Таймс»? — спросил Питер. Он имел в виду информацию об обращении Гитлера к правительству Великобритании, сделанном накануне ночью. «Таймс» предположила, что это могло быть шагом к мирному урегулированию польского кризиса.

— Я думаю, что он хитрит, — продолжал Хардиджен. — Немцы сосредоточили вдоль польской границы шестьдесят дивизий, которые только и ждут приказа, чтобы двинуться вперед.

— Так чего же ждет Гитлер? — удивилась Маргарет.

— Предлога.

— Но ведь поляки не станут предпринимать ничего такого, что могло бы спровоцировать Гитлера на вторжение?

— Нет, конечно, нет. Но это его не остановит.

— Что вы предполагаете, Уолкер? — спросил Браттон.

— Гитлер найдет причину для нападения, выдумает какую-нибудь провокацию, которая позволит ему вторгнуться без объявления войны.

— Как же поведут себя британцы и французы? — спросил Питер. — Мне любопытно, будут ли они соблюдать свои обязательства. Ведь в случае нападения на Польшу они должны объявить войну Германии.

— Я уверен в этом.

— Но ведь они не попытались остановить Гитлера ни в Рейнской области, ни в Австрии, ни в Чехословакии, — сказал Питер.

— Это верно, но с Польшей другое дело. Британия и Франция теперь поняли, что Гитлера необходимо призвать к порядку.

— А как же мы? — воскликнула Маргарет. — Неужели мы можем остаться в стороне?

— Рузвельт утверждает, что у него именно такие намерения, — сказал Браттон, — но я ему не верю. Если вся Европа втянется в войну, то я очень сомневаюсь, что нам удастся сколько-нибудь долго делать вид, будто мы ничего не замечаем.

— А что будет с банком? — спросила Маргарет.

— Мы завершаем все дела с участием немцев, — ответил Хардиджен. — Если начнется война, то будет множество других возможностей для инвестиций. Может быть, война это как раз то, что нам нужно, чтобы наконец вытянуть страну из Депрессии.

— Ах, ничто не приносит такого дохода, как смерть и разрушение, — включилась в разговор Джейн.

Маргарет, нахмурившись, смотрела на младшую сестру. Типичное для Джейн поведение, думала она. Она любила изображать из себя бунтаря, мрачную интеллектуалку, критически относящуюся к своему классу и всему, что он собой представлял. Но при том вела оживленную светскую жизнь и тратила деньги отца с таким размахом, будто поставила себе целью выяснить, удастся ли ей разорить его. В свои тридцать лет она не имела никаких собственных средств к существованию и никаких перспектив на замужество.

— О, Джейн, неужели ты снова читала на ночь Маркса? — игривым тоном осведомилась Маргарет.

— Маргарет, прошу тебя, — недовольно одернула дочь Дороти.

— Несколько лет назад Джейн какое-то время жила в Англии, — продолжала Маргарет, как будто не слышала просьбы матери поддерживать мир за столом. — Там она стала самой настоящей коммунисткой, ведь правда, Джейн?

— Я имею право на собственное мнение, Маргарет! — огрызнулась Джейн. — В конце концов, Гитлер же не устанавливает порядки в этом доме.

— Я думаю, что мне стоит тоже стать коммунисткой, — продолжала резвиться Маргарет. — Из-за всех этих разговоров о войне лето прошло довольно уныло. Принять коммунистическую веру было бы очень даже забавно. В следующий уик-энд Хаттоны устраивают костюмированный вечер. Мы могли бы нарядиться Лениным и Сталиным. После окончания вечера мы отправимся на Норс-Форк и коллективизируем все фермы. Вот повеселимся так повеселимся.

Браттон, Питер и Хардиджен дружно расхохотались.

— Спасибо тебе, Маргарет, — строго проговорила Дороти. — Ты уже повеселила нас. Вполне достаточно для одного дня.

Разговор о войне затянулся. Дороти протянула руку и коснулась локтя Хардиджена.

— Уолкер, мне так жаль, что вы не смогли приехать на наш прием вчера вечером. Все прошло просто замечательно. Давайте-ка я расскажу вам об этом.

* * *

Большая роскошная квартира на Пятой авеню, из окон которой открывался вид на Центральный парк, была свадебным подарком от Браттона Лаутербаха. В семь часов вечера того же дня Питер Джордан стоял перед одним из окон своей квартиры. Над городом бушевала гроза. Молнии сверкали над темно-зелеными верхушкам парковых деревьев. Ветер швырял воду в стекло. Питер вернулся в город один, так как Дороти настояла на том, чтобы Маргарет оправилась вместе с родителями на прием в саду, который устраивала Эдит Блейкмор. В Нью-Йорк Маргарет должен был привезти Уиггинс, шофер Лаутербаха. А теперь они, несомненно, попали в непогоду.

Питер поднял руку и уже в пятый раз за последние пять минут поглядел на часы. По идее, в полвосьмого вечера он должен был встречаться за обедом в клубе «Аист» с главой Пенсильванской дороги и комиссии по мостам. Власти штата Пенсильвания решительно склонялись к тому, чтобы принять предложения по конструкции и ценам нового моста через реку Алеген. Босс компании хотел, чтобы этим вечером Питер довел дело до конца. Ему часто поручали очаровывать клиентов. Он был молод и умен, а его красавица жена была дочерью одного из самых крупных банкиров страны. Они были примечательной парой.

«Куда же, черт возьми, она пропала?» — в который раз подумал он.

Он набрал номер дома в Ойстер-Бей и поговорил с Дороти.

— Даже и не знаю, что вам сказать, Питер. Она уехала уже давно. Возможно, Уиггинс задержался из-за погоды. Вы же знаете Уиггинса. Стоит ему увидеть на стекле первую дождевую каплю, и он тут же начинает ползти как черепаха.

— Я подожду ее еще пятнадцать минут. А потом мне придется уехать.

Питер знал, что Дороти ни за что не станет прощаться первая, и поэтому повесил трубку, не дожидаясь, пока наступит неловкое молчание. Потом сделал себе джин с тоником и залпом выпил. В семь пятнадцать он спустился на лифте и стоял в вестибюле, дожидаясь, пока выскочивший под дождь швейцар поймает ему такси.

— Когда приедет моя жена, передайте ей, чтобы она сразу же отправлялась в клуб «Аист».

— Да, мистер Джордан, сэр.

Обед прошел хорошо, несмотря даже на то, что Питер три раз выходил из-за стола, чтобы позвонить к себе на квартиру и в Ойстер-Бей. К половине девятого он уже не чувствовал раздражения, зато волновался до спазмов в желудке.

Без четверти девять за спиной Питера появился Пол Делано, метрдотель.

— Вас приглашают к телефону в баре, сэр.

— Благодарю вас, Пол.

Питер попросил извинения у своих собеседников и поднялся. В баре ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть звон стаканов и гул голосов.

— Питер, это Джейн.

Он сразу услышал, что ее голос дрожит.

— Что случилось?

— Боюсь, что произошел несчастный случай.

— Где ты находишься?

— В полицейском управлении Нассау.

— Что случилось?

— На шоссе перед ними остановился автомобиль. Уиггинс не увидел его из-за дождя. Когда он начал тормозить, было уже слишком поздно.

— О боже!

— Уиггинс в очень тяжелом состоянии. Доктора считают, что надежды почти нет.

— Черт тебя возьми, что с Маргарет?!

* * *

На похоронах никто из Лаутербахов не плакал, горевать следовало без посторонних. Отпевание совершили в епископальной церкви Св. Иакова, той же самой, где Питер и Маргарет венчались четыре года назад. Президент Рузвельт прислал письмо с выражением соболезнования и очень сожалел о том, что не мог присутствовать лично. Но большая часть нью-йоркского общества сочла за долг почтить церемонию своим присутствием. Особенно полно были представлены финансисты, их не удержала даже царившая на рынках сумятица. Германия вторглась в Польшу, и мир, затаив дыхание, ждал ответного шага.

Во время службы Билли стоял рядом с Питером. Его одели в короткие штанишки, пиджачок и сорочку с галстуком. Когда семейство покойной направилось к выходу из церкви, он подбежал к своей тете Джейн и повис на подоле ее черного платья.

— А мама скоро придет домой?

— Нет, Билли, она больше не придет. Она покинула нас.

Эдит Блейкмор услышала вопрос ребенка и разрыдалась.

— Какая трагедия, — проговорила она сквозь рыдания. — Какая бессмысленная трагедия!

Маргарет погребли под сияющими лазурными небесами в фамильной усыпальнице Лаутербахов на Лонг-Айленде. Когда преподобный Пью произносил заключительное слово, по толпе присутствовавших на кладбище прошел ропот, который, впрочем, сразу же стих.

Когда все кончилось, Питер возвращался к лимузинам в обществе своего лучшего друга Шеперда Рэмси. Именно Шеперд познакомил Питера с Маргарет. Даже в темном костюме, надетом по случаю траура, он выглядел так, будто только что сошел с палубы своей яхты.

— О чем там болтали? — спросил Питер. — Это выглядело просто омерзительно.

— Кто-то опоздал и успел услышать новости по автомобильному радио, — объяснил Шеперд. — Британцы и французы только что объявили войну Германии.

Глава 3

Лондон, май 1940

Профессор Альфред Вайкери исчез без объяснения причин из Университетского колледжа в третью пятницу мая 1940 года. Последней из всех сотрудников его видела секретарь, которую звали Лилиан Уолфорд. В крайне редком для нее приступе неосмотрительной откровенности она сообщила другим профессорам, что последний телефонный звонок, адресованный Вайкери, был от нового премьер-министра. Более того, она говорила с мистером Черчиллем лично.

— Точно то же самое случилось с Мастерменом и Чини из Оксфорда, — сказал Том Перрингтон, египтолог, разглядывая запись в книге телефонных звонков. — Таинственные звонки, мужчины в темных костюмах. Я подозреваю, что наш дорогой друг Альфред скрылся за занавесом. — Он помолчал и добавил вполголоса: — Удалился в тайный Акрополь.

Вымученная улыбка Перрингтона мало помогала ему скрывать разочарование, заметит позже мисс Уолфорд. Какая жалость, что Великобритания вступила в войну не с древними египтянами: возможно, в таком случае Перрингтона тоже пристроили бы к делу.

* * *

Последние часы в университете Вайкери провел в своем тесном захламленном кабинетике, выходящем на Гордон-сквер. Он заканчивал отделку статьи для «Санди таймс». В статье высказывалось предположение, что нынешнего кризиса, возможно, удалось бы избежать, если бы Британия и Франция напали на Германию в 1939 году, когда Гитлер был поглощен проблемой Польши. Он знал, что при нынешней обстановке подвергнется резкой критике; за предыдущую публикацию он получил в пронацистской прессе крайне правого толка прозвище «Черчиллевский прихвостень». Вайкери тайно надеялся, что его новую статью встретит такой же прием.

Стоял один из тех дней поздней весны, когда, несмотря на яркое солнце в безоблачном небе, воздух все же бывает неожиданно холодным.

Вайкери, прекрасный шахматист (хотя он и ленился участвовать в соревнованиях), ощутил обманчивый характер погоды. Он поднялся, надел вязаную кофту и вернулся к работе.

Яркое солнце создавало ложную картину приятной погоды. Великобритания находилась в осаде, была беззащитной, перепуганной и испытывала крайнюю растерянность. Уже был разработан план эвакуации королевского семейства в Канаду. Правительство ломало голову над тем, как спасти другое национальное сокровище Британии — детей. Их было решено послать в сельскую местность, где они окажутся в относительной безопасности от бомбардировщиков Люфтваффе.

При помощи квалифицированной пропаганды правительство осведомило широкую публику о той опасности, которую представляли для страны шпионы и «пятая колонна». Теперь пришло время пожинать плоды такой политики. Полицейские участки были буквально завалены заявлениями насчет незнакомцев, людей странного облика или похожих на немцев. Добропорядочные граждане подслушивали беседы в пабах, выдергивая из них то, что хотели, а потом спешили с доносами к констеблям. Поступали сообщения о дымовых сигналах, мигающих огнях на берегу и даже о спускавшихся на парашютах шпионах. По всей стране прошли слухи о том, что во время вторжения в страны Бенилюкса немецкие агенты переодевались монахинями, и внезапно монахини оказались на положении подозреваемых. Теперь они старались не покидать пределов стен, окружавших их священные жилища, без самой крайней необходимости.

Миллион мужчин, слишком молодых, слишком старых или слишком слабых для действующей армии, устремились записываться в силы самообороны. Для них не хватало оружия, и потому они вооружались всем, что попадалось под руку: дробовиками, шпагами, ручками от метелок, средневековыми палицами, гуркхскими кинжалами, даже клюшками для гольфа. Тем, кому все же не удавалось раздобыть подходящее оружие, давали совет носить с собой перец, чтобы швырять его в глаза мародерствующим немецким солдатам.

Вайкери, известный ученый-историк, следил за нервными приготовлениями своей нации к войне со смесью огромной гордости и тихой подавленности. На всем протяжении тридцатых годов он предупреждал в статьях в периодике и в лекциях о том, что Гитлер представляет собой серьезную угрозу Англии и всему остальному миру. Но Великобритания, дошедшая до истощения во время предыдущей войны с немцами, была совершенно не настроена воспринимать предупреждения о новом военном конфликте. И вот теперь немецкая армия двигалась по Франции с непринужденностью, достойной поездки на загородный пикник. Скоро Адольф Гитлер станет главой империи, простирающейся от Северного полярного круга до Средиземноморья. И Великобритания, плохо вооруженная и плохо подготовленная, в одиночестве пыталась противостоять ему.

Вайкери дописал статью, отложил карандаш и начал перечитывать ее с начала. Снаружи солнце цвета спелого апельсина изливало свой свет на Лондон. В окно вплывал запах крокусов и нарциссов, росших в садах на Гордон-сквер. К вечеру похолодало, и от этого запаха хотелось чихать. Но ветерок, влетавший в окно, приятно освежал лицо, и от этого даже чай почему-то казался вкуснее. Профессор оставил окно открытым и наслаждался свежим воздухом.

Война вынудила его думать и действовать не так, как раньше. Она заставила его более пристально и даже нежно всматриваться в своих соотечественников, к которым он обычно относился с чувством, довольно близким к форменному отчаянию. Он восхищался тем, как эти люди отпускали шутки, спускаясь в бомбоубежища, устроенные на станциях метрополитена, и тем, как пели они в пабах, чтобы скрыть свой страх. Вайкери далеко не сразу удалось идентифицировать и назвать то чувство, которое он испытывал, глядя на них: патриотизм. На протяжении всей своей жизни, отданной науке, он постепенно пришел к заключению, что это самая разрушительная сила на планете. Но теперь он чувствовал пробуждение патриотизма в своей собственной груди и вовсе не считал себя виноватым из-за этого. Мы воплощаем собой добро, а они зло. Наш национализм имеет оправдание.

Вайкери решил, что хочет внести вклад в общее дело. Он хотел делать что-нибудь, а не просто смотреть на мир через крепко запирающееся окно.

В шесть часов в кабинет без стука вошла Лилиан Уолфорд. Это была высокая женщина с ногами толкательницы ядра и в круглых очках, благодаря которым ее взгляд казался необыкновенно суровым. С молчаливой непреклонностью ночной медсестры она принялась складывать разбросанные бумаги и закрывать книги.

Номинально на попечении мисс Уолфорд находились все профессора кафедры. Но она полагала, что Бог в его неизреченной мудрости препоручил каждому из нас одну душу, за которую мы ответственны перед ним. И если какая-то душа нуждалась в постоянной заботливой опеке, это был, конечно же, профессор Вайкери. В течение десяти лет она с военной точностью надзирала за деталями несложной жизни Вайкери. Она следила за тем, чтобы в его доме в Дрейкотт-плейс, в Челси, всегда была еда. Она следила за тем, чтобы его рубашки вовремя доставлялись в прачечную и оттуда домой и чтобы при стирке использовали должное количество крахмала — не слишком много, иначе жесткие воротнички будут раздражать нежную кожу его шеи. Она контролировала оплату его банковских счетов и регулярно читала ему лекции о состоянии его банковского вклада, которым хозяин совершенно не желал управлять. С регулярностью смены времен года она нанимала ему новых горничных, потому что старые не желали подолгу мириться со спорадическими вспышками его дурного характера. Несмотря на многолетние и тесные служебные отношения, они никогда не называли друг друга по имени. Она была мисс Уолфорд, а он профессором Вайкери. Ей нравилось именовать себя личным ассистентом, и Вайкери, что было совершенно нехарактерно для него, потворствовал ей в этом.

Мисс Уолфорд прошествовала мимо Вайкери и закрыла окно, бросив при этом на него осуждающий взгляд.

— Если вы не возражаете, профессор Вайкери, я хотела бы уйти домой сегодня вечером.

— Конечно, мисс Уолфорд.

Он взглянул на женщину снизу вверх. Он был суетливым маленьким человечком из тех, кого называют книжными червями, с полысевшей макушкой, на которой, впрочем, сохранилась одна непокорная седая прядь. На кончике носа косо висели многострадальные очки для чтения со стеклами в форме полумесяца. Эти стекла были почти непрозрачными из-за давней привычки их хозяина снимать и надевать очки всякий раз, когда он был чем-то возбужден или напряженно думал. Он ходил в поношенном твидовом пиджаке, а на шею повязывал выхваченные наугад галстуки, все как один в пятнах от крепкого чая. Его походка служила предметом насмешек во всем университете; кое-кто из студентов мог в точности скопировать ее (конечно, втайне от профессора). Во время минувшей войны он был ранен в колено, отчего остался на всю жизнь хромым. «Сломанный игрушечный солдатик», — иногда говорила себе мисс Уолфорд. Его голова часто наклонялась вперед так, что он без труда смотрел поверх своих очков. Со стороны казалось, будто он всегда куда-то спешит.

— Мистер Эшуорт недавно доставил вам домой пару хороших бараньих отбивных, — сообщила мисс Уолфорд, хмуро глядя на неопрятную стопку бумаги, как глядела бы на проказливого ребенка. — Он сказал, что у него, вероятно, некоторое время совсем не будет баранины.

— Этого следовало ожидать, — ответил Вайкери. — В Коннахте мяса не видели по целым неделям[2].

— Но не кажется ли вам, профессор Вайкери, что это становится немного абсурдным? Сегодня правительство выпустило декрет о том, чтобы верх лондонских автобусов выкрасили в голубовато-серый цвет, — сказала мисс Уолфорд. — Они думают, что благодаря этому пилотам Люфтваффе будет труднее бомбить их.

— Немцы безжалостны, мисс Уолфорд, но даже они не станут тратить впустую время и бомбы, охотясь за пассажирскими автобусами.

— Они также издали закон, запрещающий стрелять почтовых голубей. Не будете ли вы любезны объяснить мне, каким образом я должна отличать почтового голубя от обыкновенного?

— Даже не могу сказать вам, как часто меня подмывало отправиться на охоту за голубями, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Вайкери.

— Между прочим, я взяла на себя смелость распорядиться, чтобы вам доставили также немного мятного соуса, — продолжала мисс Уолфорд. — Я отлично знаю, что вы не можете есть бараньи отбивные без мятного соуса, и после этого у вас на целую неделю пропадает работоспособность.

— Спасибо, мисс Уолфорд.

— Звонил ваш издатель, чтобы сказать, что готов прислать вам гранки новой книги.

— И с опозданием всего на четыре недели. Рекорд, годный для «Кэгли»! Напомните мне, мисс Уолфорд, что я должен найти нового издателя.

— Хорошо, профессор Вайкери. Также телефонировала мисс Симпсон и передала, что не сможет пообедать с вами сегодня вечером. Ее мать заболела. Она особо попросила меня сказать вам, что ничего серьезного не случилось.

— Проклятье, — пробормотал Вайкери. Он с нетерпением дожидался свидания с Алисой Симпсон. Отношения с этой женщиной были у него самыми серьезными за очень долгое время.

— Это все?

— Нет, еще вам звонил премьер-министр.

— Что! Почему же вы не сказали мне об этом сразу?

— Вы оставили строгое указание не беспокоить вас. Когда я сказала об этом мистеру Черчиллю, он прекрасно все понял. Он сказал, что его самого ничего так не раздражает, как помехи в то время, когда он пишет.

Вайкери нахмурился.

— С этого момента, мисс Уолфорд, у вас имеется мое прямое указание отвлекать меня от работы в том случае, если позвонит мистер Черчилль.

— Хорошо, профессор Вайкери, — ответила она, по-прежнему пребывая в самом твердом убеждении, что она поступила совершенно правильно.

— Что сказал премьер-министр?

— Он ожидает вас в Чартуэлле завтра к ленчу.

* * *

Вайкери менял маршрут, по которому шел домой, в зависимости от настроения. Порой он предпочитал толкаться среди народа на оживленной торговой улице или же смешивался с фланирующими оживленными толпами в Сохо. Иными вечерами он покидал большие улицы и бродил по тихим жилым кварталам, приостанавливаясь, чтобы рассмотреть какой-нибудь ярко освещенный дом — пример георгианской архитектуры[3], — замедлял шаг, прислушиваясь к звукам музыки, смеху и звону бокалов, доносившимся из окон, за которыми проходила веселая вечеринка.

Этим вечером он одиноко плелся по тихой улице в угасающем сумеречном свете.

До войны он проводил многие вечера в библиотеке, где бродил, подобно призраку, среди стеллажей до поздней ночи. Случалось, что он засыпал в читальном зале за столом. Мисс Уолфорд дала ночным дежурным строгие указания: в случае обнаружения спящего профессора Вайкери его следовало разбудить, надеть на него плащ и отправить домой на ночлег.

Затемнение все изменило. Каждую ночь город погружался в кромешную тьму. Коренные лондонцы путались в улицах, по которым ходили в течение многих лет. Вайкери, страдавший от куриной слепоты, почти полностью утратил способность ориентироваться в городе. Он вообразил для себя, что именно таким Лондон был две тысячи лет тому назад, когда он представлял собой всего лишь кучки бревенчатых хижин, разбросанные по обоим болотистым берегам Темзы. Связь времен распалась, столетия ушли в небытие, неумолимый прогресс человечества оказался под угрозой прекращения в результате ударов бомбардировщиков Геринга. Каждый день Вайкери спешил уйти из колледжа и мчался, чтобы попасть домой до того, как превратится в беспомощного скитальца на затемненных улицах Челси. Благополучно добравшись до дому, он выпивал свои традиционные два бокала бургундского и съедал отбивную с горохом, которую горничная оставляла для него на тарелке в теплой духовке. Если бы профессору не готовили пищу, ему, вероятно, пришлось бы голодать, поскольку он до сих пор не смог разобраться в тонкостях оснащения современной английской кухни.

После обеда он некоторое время слушал музыку или радиоспектакль, иногда читал детективные романы. Об этом своем пристрастии он не говорил никому. Вайкери любил тайны; ему нравилось разгадывать загадки, нравилось использовать свое мастерство в дедукции и построении умозаключений для разгадки преступлений, прежде чем автор любезно сделает это за него. Он также любил изучать характеры персонажей детективов и часто находил в них параллели своей собственной работе — почему хорошие люди подчас совершают дурные поступки.

Сон осуществлялся поэтапно. Начинался сон, как правило, в его любимом кресле, при горящей настольной лампе. Затем он перебирался на кушетку. И уже после этого, обычно незадолго до рассвета, направлялся наверх, в свою спальню. Бывало и так, что от усилия, необходимого для того, чтобы снять одежду, он разгуливался и не мог снова заснуть. В таких случаях он лежал с открытыми глазами, думал и ждал наступления серого рассвета и хихикающего крика старой сороки, которая каждое утро плескалась в купальне для птиц, устроенной в саду.

Он сомневался в том, что ему удастся заснуть этой ночью — после получения личного вызова к Черчиллю.

В том, что Черчилль позвонил ему на службу, не было ничего необычного, несколько странным казался только выбор времени для этого звонка. Вайкери подружился с Черчиллем осенью 1935 года, после того как посетил лекцию, которую Черчилль читал в Лондоне. Черчилль, жестко стесненный в возможностях теми ограничениями, которые накладывают на депутатов с задней скамьи, был одним из немногочисленных политиков, предупреждавших Британию о страшной опасности, которую представляли нацисты. В тот вечер он заявил, что Германия в лихорадочном темпе ведет перевооружение и что Гитлер намеревается начать войну, как только наберет достаточно сил. Англия тоже должна немедленно приступить к перевооружению, говорил он, а не то она окажется перед лицом угрозы нацистского вторжения. Слушатели в большинстве считали, что Черчилль спятил, и его беспощадно ошикали. Черчилль прервал свое выступление и вернулся в Чартуэлл глубоко подавленный.

Тем вечером Вайкери стоял в задних рядах слушателей и наблюдал за происходившим. Он также внимательно следил за развитием событий в Германии с момента прихода Гитлера к власти. Без излишней настойчивости, но твердо он предсказывал своим коллегам, что между Англией и Германией скоро начнется война, возможно, даже до исхода десятилетия. Никто его не слушал. Очень многие считали, что Гитлер является прекрасным противовесом Советскому Союзу, и поэтому его следует поддержать. Вайкери думал об этом как о полнейшей глупости. Наряду с большинством англичан он воспринимал Черчилля как излишне склонного к авантюрам и чрезмерно агрессивного политика. Но когда речь зашла о нацистах, Вайкери решил, что Черчилль целиком и полностью прав.

Вернувшись домой, Вайкери сел за стол и написал Черчиллю письмо из одной фразы: «Я посетил Вашу лекцию в Лондоне и согласен с каждым Вашим утверждением». Через пять дней почта принесла ответ. «Мой бог, в конце концов выяснилось, что я все же не одинок. На моей стороне сам великий Вайкери! Прошу Вас оказать мне честь и приехать в Чартуэлл на ленч в это воскресенье».

Их первая встреча оказалась удачной. Вайкери был сразу же включен в круг ученых, журналистов, государственных чиновников и офицеров, которых Черчилль сделал своими советниками. В первую очередь они снабжали его информацией обо всем, что происходило в Германии на протяжении второй половины десятилетия. Уинстон заставлял Вайкери слушать, а сам, расхаживая по древнему деревянному полу своей фамильной библиотеки, излагал свои теории о намерениях немцев. Иногда Вайкери не соглашался и требовал, чтобы Черчилль обосновал свою позицию. Иногда Черчилль выходил из себя и отказывался уступать. В подобных случаях Вайкери твердо придерживался своего мнения. Такие отношения явились прочной основой их дружбы.

Теперь, пробираясь по улицам в сгущающихся сумерках, Вайкери думал о вызове к Черчиллю в Чартуэлл. Премьер-министр, конечно же, не намеревался ограничиться только дружеской болтовней.

Вайкери свернул на улицу, вдоль которой тянулись георгианские дома с белыми террасами, подкрашенными весенним закатом в розовые тона. Он шел медленно, с таким видом, будто что-то потерял, в одной руке тащил тяжелый, будто свинцовый, портфель, а вторую засунул в карман плаща. В одной из дверей появилась привлекательная женщина примерно его возраста. Следом за нею вышел красивый мужчина со скучающим выражением лица. Даже издалека, даже при своем ужасном зрении Вайкери безошибочно узнал Элен. Он узнал бы ее везде и всюду: ее подчеркнуто прямую осанку, длинную шею, походку, которая всегда казалась брезгливой, будто она опасалась наступить на что-то отвратительное. Вайкери смотрел, как парочка устраивалась на заднем сиденье автомобиля, управляемого шофером. Машина тронулась с места и покатилась ему навстречу. Отвернись, чертов болван! Не смотри на нее! Но он не смог заставить себя последовать собственному совету. Когда автомобиль поравнялся с ним, он повернул голову и взглянул на заднее сиденье. Она заметила его — лишь на мгновение, — но успела узнать. Обеспокоенная, она быстро отвернулась и уставилась в другую сторону. Через заднее стекло автомобиля Вайкери разглядел, как она тут же обернулась к мужу и что-то сказала ему, а тот со смехом взглянул назад.

Идиот! Проклятый, проклятый идиот!

Вайкери побрел дальше. Через несколько шагов он опять обернулся и увидел, что автомобиль скрылся за углом. «Интересно, куда они направились? — подумал он. — На очередную вечеринку или, может быть, в театр? Но почему я никак не могу отделаться от нее? Ведь, помилуй бог, мне же не двадцать пять лет!» А потом он добавил про себя: «Но почему твое сердце при каждой мимолетной встрече бьется точно так же, как в тот момент, когда ты впервые увидел ее лицо?»

Он прибавил шагу и шел со всей возможной скоростью, пока не почувствовал, что устал и запыхался. Он заставлял себя думать о чем угодно, что приходило ему в голову, но только не о ней. Поравнявшись с детской площадкой, он остановился возле сваренной из толстых прутьев ограды и принялся рассматривать детей сквозь решетку. Они были чрезмерно укутаны для мая и походили на маленьких пухлых пингвинов. Любой немецкий шпион, оказавшийся поблизости, наверняка понял бы, что очень многие лондонцы наплевали на предостережение правительства и оставили детей с собой в городе. Вайкери, обычно проходивший мимо детей с полнейшим безразличием, стоял у решетки и слушал, как загипнотизированный. Он думал о том, что не знает звука, который действовал бы столь успокаивающе, как гомон играющих детей.

* * *

Автомобиль Черчилля поджидал его на станции. Гость сел, и машина покатилась по зеленым холмам юго-восточной Англии. День был прохладный и ветреный. Казалось, что вся природа начала бурно цвести. Вайкери расположился на заднем сиденье, придерживая одной рукой воротник плаща, а второй прижимая к голове шляпу. Он никак не мог решить, стоит ли ему попросить водителя остановиться и поднять верх. А потом его охватил неизбежный в это время года приступ чиханья, сначала отдельными залпами, напоминавшими нечастые, разделенные неравными промежутками выстрелы снайпера, которые, впрочем, очень скоро перешли в непрерывный заградительный огонь. Вайкери никак не мог решить, какую руку можно осмелиться освободить, чтобы прикрыть рот. Поэтому он просто крутил головой и чихал таким образом, чтобы вылетавшие из его рта брызги и тучи микробов уносило ветром.

Водитель заметил в зеркале странные телодвижения Вайкери и забеспокоился.

— Профессор Вайкери, может быть, будет лучше, если я остановлю машину? — спросил он, сбрасывая газ.

Приступ чиханья, к счастью, закончился, и Вайкери получил, наконец, возможность насладиться поездкой. Как правило, он не испытывал удовольствия от пребывания в сельской местности. Он был самым настоящим лондонцем. Он любил толпу, шум, уличное движение, а на открытой местности начисто терял способность ориентироваться. Он также ненавидел тишину сельских ночей. Его мысли заносило неведомо куда, и ему начинало казаться, что во тьме прячутся незримые злоумышленники. Но сейчас он сидел в автомобиле и изумлялся красоте английской природы.

Автомобиль свернул на подъездную дорогу к Чартуэллу. Выйдя из машины, Вайкери почувствовал, что его пульс забился чаще. Едва он подошел к двери, как дверь распахнулась. На пороге стоял Инчс, личный камердинер Черчилля.

— Доброе утро, профессор Вайкери. Премьер-министр с крайним нетерпением ожидал вашего прибытия.

Вайкери передал слуге плащ и шляпу и вошел внутрь. Гостиную оккупировали с дюжину мужчин и несколько молодых девушек. Большинство из них носили военную форму, но некоторые были, наподобие Вайкери, в гражданской одежде. Они переговаривались вполголоса, подчеркнуто спокойно, как будто все новости были плохими. То и дело звонили телефоны. Дежурные снимали трубки сразу же, не дожидаясь второго звонка.

— Надеюсь, вы получили удовольствие от поездки, — сказал Инчс.

— Она была изумительной, — вежливо солгал Вайкери.

— Мистер Черчилль, как обычно, сегодня поднялся очень поздно, — сообщил Инчс и добавил доверительным тоном: — Он установил совершенно невероятный график, и мы все лезем из кожи, пытаясь уложиться в него.

— Я понимаю, Инчс. Где мне подождать, пока?..

— Если честно, то премьер-министр хотел увидеть вас как можно раньше. Он просил вас подняться наверх, как только вы приедете.

— Наверх?

Инчс негромко постучал в дверь ванной комнаты и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Черчилль лежал в большой ванне, держа в руке сигару. На маленьком столике, придвинутом вплотную к ванне, стоял второй за день стакан с виски. Инчс объявил о прибытии Вайкери и вышел, закрыв за собой дверь.

— Вайкери, дружище, — сказал Черчилль. Он держал рот на уровне воды, и каждое слово сопровождалось серией мыльных пузырей. — Как мило с вашей стороны, что вы нашли возможность приехать.

Вайкери почувствовал, что от жары в ванной ему становится дурно. Также оказалось, что ему крайне трудно сдерживать смех, глядя на раскрасневшегося пожилого толстяка, который, как ребенок, плещется в ванне. Он снял свой твидовый пиджак и неохотно сел на закрытый крышкой унитаз.

— Я хотел перемолвиться с вами наедине, и поэтому пригласил вас сюда, в мое логово. — Черчилль поджал губы. — Вайкери, я должен прежде всего сознаться, что очень сердит на вас.

Вайкери напрягся.

Черчилль открыл было рот, чтобы продолжить тираду, но вдруг осекся. На его лице появилось озадаченное, даже удрученное выражение.

— Инчс! — оглушительно взревел он.

Инчс явился в ту же секунду.

— Да, мистер Черчилль?

— Инчс, я совершенно точно знаю, что вода в моей ванне остыла ниже ста четырех градусов. Может быть, вы будете любезны проверить температуру!

Закатав рукав, Инчс извлек из воды термометр. Затем он долго изучал его с точно таким же видом, с каким археолог исследует древний обломок кости.

— Да, сэр, вы правы. Температура вашей ванны упала до ста двух градусов[4]. Я думаю, что ее стоит подогреть.

— Конечно.

Инчс открыл кран горячей воды и на несколько секунд пустил в ванну струю кипятка. Черчилль заулыбался, почувствовав, что вода в ванне вновь обрела надлежащую температуру.

— Инчс, так намного лучше.

Черчилль повернулся на бок. Вода перелилась через край ванны и промочила штанину Вайкери.

— Вы говорили, премьер-министр...

— Ах, да, Вайкери, я говорил, что сердит на вас. Вы никогда не рассказывали мне, что в более молодые годы были очень сильны в шахматах. Били всех в Кембридже, так мне сообщили.

Вайкери растерялся.

— Прошу прощения, премьер-министр, — ответил он, — но мы ни в одной из наших бесед не касались такого предмета, как шахматы.

— Блестящая игра, безжалостная игра, игра на грани разумного риска — вот как люди охарактеризовали мне ваш стиль. — Черчилль немного помолчал. — К тому же во время Первой мировой войны вы служили в разведывательном корпусе.

— Всего лишь в мотоциклетном подразделении. Я был курьером и ничем больше.

Черчилль отвел пронизывающий взгляд от Вайкери и уставился в потолок.

— В 1250 году до Рождества Христова Бог велел Моисею послать агентов для тайного изучения земли Ханаанской. Бог был настолько добр, что дал Моисею несколько советов по поводу того, как отбирать шпионов. Только самые лучшие и самые выдающиеся люди способны выполнить такую важную задачу, сказал Бог, и Моисей сердцем воспринял Его слова.

— Это верно, премьер-министр, — согласился Вайкери. — Но ведь широко известно, что сведения, собранные шпионами Моисея, были чрезвычайно плохо использованы. В результате израильтяне лишних сорок лет блуждали по пустыне.

Черчилль улыбнулся.

— Мне давно уже пора было научиться никогда не спорить с вами, Альфред. У вас очень живой ум. Я всегда восхищался этим вашим качеством.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы пошли работать в Военную разведку.

— Но, премьер-министр, я не гожусь для так...

— Никто там не знает, что и зачем они делают, — перебил его на полуслове Черчилль. — Особенно профессиональные офицеры.

— Но как же быть с моими студентами? Моими исследованиями?

— Ваши студенты очень скоро окажутся на военной службе и будут сражаться, защищая свои жизни. Что же касается ваших исследований, они могут подождать. — Черчилль сделал паузу. — Вы знаете Джона Мастермэна и Кристофера Чини из Оксфорда?

— Только не говорите мне, что их тоже втянули в эти дела.

— Втянули, втянули. И даже не пытайтесь отыскать в любом из университетов хоть одного математика, оправдывающего свое жалованье, — сообщил Черчилль. — Их всех мобилизовали и отправили в Блетчли-парк.

— Что же, спрашивается, они там делают?

— Пытаются разобраться в немецких шифрах.

Вайкери изобразил напряженную работу мысли.

— Кажется, я в состоянии это понять.

— Вот и прекрасно. — Черчилль стукнул кулаком по бортику ванны. — Прежде всего, вы должны в понедельник представиться бригадиру сэру Бэзилу Бутби. Он возглавляет отделение, в котором вам предстоит работать. Помимо всего прочего, он самая типичная английская задница. Он с удовольствием сорвал бы все мои планы, но, к счастью, слишком глуп для этого. Помилуй бог, этот тип способен лбом сделать вмятину в пушечном ядре.

— Многообещающая характеристика.

— Он знает, что мы с вами друзья, и поэтому будет вставлять вам палки в колеса. Не позволяйте ему или кому-либо другому измываться над вами. Понятно?

— Да, премьер-министр.

— Мне нужен в этом отделе человек, которому я смогу доверять. Пришло время внедрить разведчика и в Военную разведку. Кроме того, это будет полезно для вас, Альфред. Сейчас самое время для вас вылезти из вашей пыльной библиотеки и вернуться к нормальной жизни.

Вайкери был застигнут врасплох внезапной откровенностью Черчилля. Он вспомнил о минувшем вечере, о том, как шел домой, как увидел в проезжавшем автомобиле Элен.

— Да, премьер-министр, я тоже полагаю, что сейчас подходящее время. Только что я буду делать в Военной разведке?

Но Черчилль с головой ушел под воду.

Глава 4

Растенбург, Германия, январь 1944

Контр-адмирал Вильгельм Франц Канарис был низкорослым, щуплым нервным человеком с почти белыми волосами и проницательными синими глазами. Он слегка шепелявил и обладал саркастическим остроумием, которое, правда, крайне редко демонстрировал. Сейчас он расположился на заднем сиденье большого штабного «Мерседеса», который, порыкивая мотором, мчался с аэродрома Растенбург в направлении тайного бункера Гитлера, находившегося на расстоянии в девять миль. Обычно Канарис избегал униформы и военных атрибутов любого рода, предпочитая носить темную пиджачную пару. Но так как ему предстояло встретиться с Адольфом Гитлером и наивысшими военными чинами Германии, он надел военно-морской мундир и форменную шинель.

И друзья, и враги называли Канариса «Старым лисом». Его отчужденный холодный характер как нельзя лучше подходил к безжалостному миру шпионажа. Он больше тревожился о своих двух таксах, которые сейчас спали на полу машины у него в ногах, чем о ком-либо другом, не считая разве что жены Эрики и дочери. Когда служба требовала поездок с ночевкой, он заказывал в гостинице для своих собак отдельный номер с двуспальной кроватью, чтобы они могли спать со всем удобствами. Когда было необходимо оставить их в Берлине, Канарис то и дело связывался со своими адъютантами, чтобы удостовериться в том, что животные хорошо едят и нормально испражняются. Те сотрудники абвера, которые осмеливались плохо отзываться о собаках, оказывались перед самой реальной угрозой позорного прекращения карьеры, если Канарису станет известно об их изменнических речах.

Вильгельм Канарис, выросший на обнесенной высокой стеной вилле в Аплербеке, пригороде Дортмунда, принадлежал к немецкой элите, которую Адольф Гитлер терпеть не мог. Он был сыном владельца сталелитейного завода, и его отца смело можно было назвать владетельным бароном в своей отрасли, и потомком итальянцев, осевших в Германии в шестнадцатом столетии. Он одинаково хорошо владел языками и друзей Германии, и ее врагов — итальянским, испанским, английским, французским и русским, — и регулярно принимал личное участие в концертах камерной музыки, которые происходили в салоне его старинного величественного берлинского дома. В 1933 году, когда он служил начальником военно-морского склада в Свинемюнде, порту на Балтийском море, Гитлер совершенно неожиданно поставил его во главе абвера, разведывательного и контрразведывательного агентства. Гитлер приказал, чтобы его новый шеф-шпион создал секретную службу по британскому образцу — «закрытый орден, со страстью делающий свое дело». Канарис официально принял под свое командование шпионское ведомство в первый день 1934 года, в новогодний праздник и свой сорок седьмой день рождения.

Решение оказалось одним из худших, какие когда-либо принимал Гитлер. Возглавив абвер, Вильгельм Канарис с первых же дней принялся исполнять головокружительные трюки, которым позавидовал бы любой канатоходец: он обеспечивал Генеральный штаб немецкой армии разведывательными данными, которые должны были помочь немцам покорить почти всю Европу, и одновременно использовал свою организацию как инструмент, который должен был избавить Германию от Гитлера. Он возглавлял движение сопротивления, получившее у гестапо название «Schwarze Kapelle» — «Черный оркестр», которое представляло собой крепко спаянную группу немецких военных, правительственных чиновников и гражданских лидеров, пытавшуюся — пока что безуспешно — свергнуть фюрера и достигнуть мирной договоренности с союзом своих западных противников. Канарис принимал участие и в других изменнических акциях. В 1939 году, после ознакомления с планами Гитлера вторгнуться в Польшу, он предупредил о них британцев в безрезультатной попытке подвигнуть Англию к действиям. То же самое он сделал в 1940 году, когда Гитлер объявил о своих планах покорения Бельгии, Нидерландов и Франции...

Канарис повернулся всем телом и глядел в окно на проносящийся снаружи лес — темный, густой, безмолвный, похожий на декорацию к театральной постановке по сказке братьев Гримм. Здесь, в тишине заснеженного леса, он думал о самой последней по времени попытке покушения на жизнь фюрера. Два месяца тому назад, в ноябре, молодой капитан по имени Аксель фон дем Бусше предложил убить Гитлера во время демонстрации нового образца шинели для вермахта. Бусше намеревался спрятать несколько гранат под шинелью и взорвать их во время демонстрации, убив себя и фюрера. Но накануне покушения бомбардировщики союзников разрушили здание, где находились образцы. Демонстрация была отменена, а потом о ней просто забыли.

Канарис знал, что будут новые и новые покушения, что все больше и больше храбрых немцев будут готовы пожертвовать собственными жизнями, чтобы избавить Германию от Гитлера. Но он знал также, что время не терпит. Англо-американское вторжение в Европу было неизбежно. Рузвельт твердо заявил, что не согласится ни на какие условия, кроме безоговорочной капитуляции. Германию ожидала гибель; именно этого Канарис боялся еще в 1933 году, когда ему стали ясны мессианские амбиции Гитлера. Он также понимал, что его и без того шаткая власть над абвером с каждым днем становится все слабее и слабее. Несколько приближенных Канариса из штаба абвера в Берлине были арестованы гестапо и обвинены в измене. Его враги готовили почву для того, чтобы захватить контроль над шпионским агентством, а ему самому накинуть на шею струну от рояля. Он понимал, что у него оставались считанные дни — что его долгий и опасный танец на канате подходит к завершению.

Большой черный «Мерседес» проехал через несметное множество ворот и контрольно-пропускных пунктов и в конце концов оказался на территории Wolfschanze — «Волчьего логова» Гитлера. Проснувшиеся таксы нервно захныкали и поспешно забрались на колени к хозяину. Конференция должна была проходить в холодной и душной картографической комнате подземного бункера. Канарис вышел из автомобиля и с мрачным видом направился ко входу в сооружение из монолитного бетона. На нижней площадке лестницы стоял огромный телохранитель в форме СС. Он протянул руку, чтобы принять у контр-адмирала любое оружие, которое у того могло быть с собой. Канарис, который старался не прикасаться к огнестрельному оружию и терпеть не мог насилие, отрицательно покачал головой и прошествовал мимо.

* * *

— В ноябре я выпустил директиву фюрера под номером пятьдесят один, — начал без преамбулы Гитлер. Он яростно вышагивал по комнате, стиснув руки за спиной, и, как обычно, говорил о себе то в первом, то в третьем лице. Фюрер был одет в голубовато-сизый китель, черные брюки и ярко начищенные сапоги с голенищами под самое колено. На левом нагрудном кармане красовался Железный крест, который он получил за участие в боях под Ипром в Первую войну, когда проходил срочную службу в пехоте и участвовал в боях. — В директиве номер пятьдесят один была высказана моя твердая уверенность в том, что англосаксы попытаются вторгнуться на северо-запад Франции не позднее, чем весной, а возможно, и ранее. На протяжении двух последних месяцев я не видел ничего, что могло бы изменить мое мнение.

Канарис, сидевший за большим столом, провожал взглядом фюрера, метавшегося по комнате. Гитлер не просто сутулился, а держал корпус наклоненным вперед — следствие застарелого кифоза позвоночника, который, похоже, сделался сильнее. Адмирал спрашивал себя, почувствовал ли Гитлер, наконец, всю трудность, а вернее сказать, безысходность положения. Должен был почувствовать. Как на этот счет говорил Фридрих Великий? «Тот, кто защищает все, не защищает ничего». Гитлер должен был учесть совет своего кумира, поскольку Германия оказалась сейчас в том же самом положении, в каком она была во время Великой войны. Она захватила гораздо большую территорию, чем была в состоянии защитить.

И виновен в этом был один только Гитлер, проклятый безумец! Канарис поглядел на карту. На Востоке немецкие войска вели бои на фронте, протянувшемся на 2000 километров. Все надежды на военную победу над русскими пошли прахом в июле минувшего года в районе Курска, где Красная Армия сдержала наступление вермахта и нанесла ему невосполнимые потери. Теперь немецкая армия пыталась удержать линию фронта, протянувшуюся от Ленинграда до Черного моря. В Средиземноморье Германия обороняла 3000 километров береговой линии. А на западе... Мой бог! — воскликнул про себя Канарис, — территория, вытянувшаяся на 6000 километров от Нидерландов до южного берега Бискайского залива. Festung Europa — гитлеровская Крепость Европа — была непомерно огромна и уязвима со всех сторон.

Канарис, не поворачивая головы, обвел взглядом людей, сидевших вместе с ним за столом. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий всеми немецкими войсками на Западе. Фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий Армейской группой В, действующей на северо-западе Франции. Рейхсфюрер Генрих Гиммлер, глава СС и руководитель немецкой полиции. С полдюжины самых преданных и безжалостных людей Гиммлера стояло возле стен на тот случай, если кто-нибудь из высшего руководства Третьего рейха вздумает покуситься на жизнь фюрера.

Гитлер резко остановился на месте.

— В директиве пятьдесят один я также заявил о моей убежденности в том, что мы больше не можем оправдывать сокращение численности наших войск на западе необходимостью укреплять наши силы, сражающиеся против большевиков. Необъятные просторы на востоке дают нам возможность, в качестве последнего средства, оставить обширные территории, прежде чем враг начнет угрожать нашей родине.

На западе положение иное. Если англосаксонское вторжение завершится успехом, последствия будут катастрофическими. А это значит, что решающая битва войны должна состояться здесь, на северо-западе Франции.

Гитлер сделал паузу, чтобы дать слушателям усвоить всю важность своих слов.

— Вторжение будет отражено неудержимым ударом всех наших сил и разгромлено. Если это по какой-то причине не удастся в полной мере и англосаксы получат возможность закрепиться на временном береговом плацдарме, мы должны быть готовы быстро развернуть наши силы, организовать мощную контратаку и вышвырнуть захватчиков назад в море. — Гитлер скрестил руки ниже живота. — Но, чтобы достичь этой цели, мы должны иметь представление о планах врага. Мы должны знать, когда он намеревается нанести свой удар. И, что еще важнее, где. Герр генерал-фельдмаршал?..

Фельдмаршал Герд фон Рундштедт поднялся и устало поплелся к карте. В правой руке он сжимал украшенный драгоценными камнями фельдмаршальский жезл, который всегда носил с собой. Рундштедта, известного как «последний немецкий рыцарь», Адольф Гитлер смещал и отстранял от должности чаще, чем об этом было известно Канарису или даже собственному штабу фельдмаршала. Именно Рундштедт, который совершенно не переносил нацистов с их фанатизмом, насмешливо окрестил Гитлера «маленьким богемским капралом». Напряжение пяти долгих лет непрерывной войны начинало отражаться на его вытянутом аристократическом лице. Резкие черты, отличавшие офицеров Генерального штаба имперских времен, расплылись. Канарису было известно, что Рундштедт пил больше шампанского, чем следовало, и употреблял в качестве совершенно необходимого снотворного все большие дозы виски. Он совершенно не придерживался обычного для военных распорядка дня и поднимался в десять утра. Совещания его штаба, размещенного в Сен-Жермен-ан-Ле, редко собирались раньше полудня.

Несмотря на преклонные годы и заметную моральную деградацию, Рундштедт все же оставался лучшим солдатом Германии, замечательным стратегом и тактиком; эти качества он убедительно продемонстрировал полякам в 1939-м и французам с британцами в 1940 году. Канарис не завидовал положению Рундштедта. На бумаге он командовал огромными и мощными западными силами: полтора миллиона человек, в число которых входило триста пятьдесят тысяч отборных войск Ваффен-СС[5], десять танковых дивизий и две элитных дивизии Fallschirmjager — десантников-парашютистов. Если развертывание будет осуществлено быстро и правильно, у армий Рундштедта появятся солидные шансы нанести союзникам сокрушительное поражение. Но если старый тевтонский рыцарь ошибется в своих расчетах — если он неправильно развернет свои силы или допустит грубые тактические ошибки в ходе уже начавшегося сражения, — то союзники обретут драгоценную точку опоры на континенте, и война на Западе будет проиграна.

— По моему мнению, уравнение довольно просто, — начал Рундштедт. — Или восточнее Сены на побережье Па-де-Кале, или западнее Сены в Нормандии. У того и другого вариантов есть свои преимущества и недостатки.

— Продолжайте, герр генерал-фельдмаршал.

— Капе — это стратегическая опора побережья Канала, — уныло забубнил Рундштедт. — Если враг создаст береговой плацдарм в Кале, он сможет двинуться на восток и окажется в нескольких днях переходов от Ruhrgebiet, нашего промышленного сердца. Американцы хотят закончить войну к Рождеству. Если они смогут высадиться в Кале, то у них появится шанс исполнить свое желание. — Рундштедт сделал паузу, чтобы придать своему предупреждению большую весомость, а затем продолжил: — Есть и еще одна причина, почему вариант Кале представляется более выгодным в военном отношении. Канал там уже всего. Враг сможет доставить живую силу и технику в Капе в четыре раза быстрее, чем в Нормандию или Бретань. Не забывайте, что с момента начата вторжения время будет работать против врага. Он должен с максимальной быстротой доставлять войска, оружие и материальную часть. На побережье Па-де-Кале имеются три превосходных глубоководных порта, — Рундштедт провел концом жезла вдоль береговой линии и ткнул в каждый из них, — Булонь, Кале и Дюнкерк. Врагу остро необходимы порты. Я глубоко убежден в том, что первой целью захватчиков будет овладение крупным портом и скорейшее возобновление его работы, потому что без крупного порта враг не сможет снабжать свои войска. А если он не сможет снабжать войска, то погибнет.

— Довольно убедительно, герр генерал-фельдмаршал, — сказал Гитлер. — Но почему не Нормандия?

— В Нормандии у врага сразу появилось бы множество проблем. Пролив там намного шире. Во многих местах побережье отделяется от материка высокими скальными обрывами. Ближайшая гавань — это Шербур, расположенный на оконечности очень хорошо укрепленного полуострова. Врагам потребуется не один день, прежде чем они смогут взять Шербур. Но даже если им это удастся, они прекрасно знают, что мы перед сдачей приведем его в полную непригодность. Но самым веским аргументом против удара в Нормандии, по моему мнению, является ее географическое местоположение. Слишком уж далеко на западе. Даже если врагу удастся высадиться в Нормандии, он рискует оказаться прижатым к побережью и стратегически изолированным. Ему придется вести бои против всех наших сил на всем протяжении пути через Францию, задолго до того, как он приблизится к немецкой земле.

— Ваше мнение, герр генерал-фельдмаршал? — резко бросил Гитлер.

— Возможно, союзники затевают какой-то обман, — осторожно проговорил Рундштедт, поглаживая пальцами жезл. — Не исключен отвлекающий десант, как вы сами предположили, мой фюрер. Но реальный удар будет нанесен вот сюда. — Он снова ткнул в карту. — По Кале.

— Адмирал Канарис? — вопросительно произнес Гитлер. — Какие у вас имеются сведения для поддержки этой теории?

Канарис, не любивший что-то показывать по карте, остался на своем месте. Прежде чем ответить, он сунул руку в нагрудный карман кителя, где держал сигареты. Эсэсовцы вздрогнули. Канарис покачал головой, медленно достал пачку и продемонстрировал ее всем. Потом он тщательно размял сигарету и не спеша прикурил, выпустив дым на Гиммлера. Рейхсфюрер, как все отлично знали, терпеть не мог табачного дыма. Гиммлер взглянул на него сквозь клубящееся синее облако, его глаза не выражали никаких эмоций, но щека нервно подергивалась.

После этого Канарис объяснил, что абвер собрал и проанализировал три типа сведений, связанных с подготовкой вторжения: материалы аэрофотосъемки расположения вражеских войск в южной Англии, перехват радиопереговоров врага, осуществлявшийся Funkabwehr, специальным подразделением его агентства, и донесения агентов, работающих на территории Британии.

— И о чем вам говорят эти сведения, герр адмирал? — перебил его Гитлер.

— Имеющиеся у нас данные заставляют склониться к точке зрения фельдмаршала. Мы тоже считаем, что англосаксы намереваются ударить в Кале. Согласно информации от наших агентов, враги активизировали деятельность на юго-востоке Англии, непосредственно напротив Кале. Мы выделили в радиосвязи новый объект, который называется Первой армейской группой Соединенных Штатов. Мы также проанализировали воздушную активность врага на северо-западе Франции. Он проводит гораздо больше полетов, как с бомбардировочными, так и с разведывательными целями, в районе Кале, нежели над Нормандией или Бретанью. У меня появилась также совершенно новая информация, которую я обязан вам сообщить, мой фюрер. У одного из наших агентов в Англии есть источник в Верховном командовании союзными силами. Вчера вечером этот агент передал сообщение. В Лондон прибыл генерал Эйзенхауэр. Американцы и британцы намереваются некоторое время держать его присутствие в тайне.

Эти слова, казалось, произвели на Гитлера впечатление. «Если бы только Гитлер знал правду, — подумал Канарис, — что сейчас, когда через считанные месяцы состоится самое важное сражение войны, от разведывательной сети абвера в Англии остались жалкие клочья». В этом Канарис тоже обвинял Гитлера. Во время подготовки к операции «Морской лев» — так и не состоявшемуся вторжению в Великобританию — Канарис и его организация щедрой рукой засылали шпионов в Англию. Все предосторожности были отброшены из-за отчаянной потребности в разведданных об организации береговой обороны и расположении британских войск. Агентов поспешно вербовали, плохо обучали и еще хуже снаряжали. Канарис подозревал, что многие из них, если не большинство, случайно ли, намеренно ли, но сразу оказались в руках МИ-5, в результате чего сети, создание которых потребовало многих лет кропотливого труда, понесли непоправимый урон. Но признаться в этом он не мог: сделать это значило бы своей рукой подписать себе смертный приговор.

Адольф Гитлер снова забегал по комнате. Канарис знал, что Гитлер не боялся неизбежного вторжения. Как раз наоборот, он с нетерпением ожидал его. Он держал под ружьем десять миллионов немцев и обладал мощной промышленностью, которая, невзирая на все более ожесточенные бомбежки союзников и нехватку рабочей силы и сырья, продолжала производить умопомрачительные количества оружия и всяческого снаряжения. Он ни в малейшей степени не сомневался в своей способности отразить вторжение и полностью разгромить союзников. Как и Рундштедт, фюрер верил, что высадка на берегу Па-де-Кале в наибольшей степени стратегически оправданна, и именно там его Атлантический вал больше всего походил на неприступную крепость из его видений. Больше того, Гитлер даже пытался спровоцировать союзников на вторжение в Кале, приказав разместить там пусковые установки ракет «Фау-1» и «Фау-2». Но при этом Гитлер знал также, что британцы и американцы использовали дезинформацию много раз за время войны, и не сомневался, что, готовя вторжение во Францию, они поступят так же.

— Позвольте нам поменяться ролями, — сказал наконец Гитлер. — Как я поступил бы, если бы собирался вторгнуться во Францию из Англии? Стал бы я пользоваться очевидным направлением, тем самым, которое, по мнению моих врагов, скорее всего, выберу? Стал бы я организовывать лобовое нападение на самую укрепленную часть побережья? Или же я выбрал бы другое направление и попытался бы застать моего врага врасплох? Стал бы я передавать ложные радиограммы и посылать ложные донесения через вражеских агентов? Стал бы делать дезинформирующие заявления для прессы? Ответ на все эти вопросы — да. Мы должны ожидать, что британцы предпримут отвлекающие действия и попытаются замаскировать главный удар. Поэтому, как бы мне ни хотелось, чтобы они предприняли высадку в Кале, мы должны быть готовы к возможности вторжения в Нормандии иди Бретани. Поэтому нашим танкам следует оставаться в безопасности, на удалении от побережья, пока намерения врага не прояснятся. Тогда мы сожмем свой броневой кулак в пункте главного удара и вышвырнем врагов обратно в море.

— У меня есть еще один аргумент, который может укрепить вашу позицию, — включился в разговор фельдмаршал Эрвин Роммель.

Гитлер резко обернулся и взглянул ему в лицо.

— Продолжайте, герр генерал-фельдмаршал.

Роммель указал на большую — от пола до потолка — карту, висевшую за спиной Гитлера.

— Если вы разрешите мне небольшую демонстрацию, мой фюрер...

— Конечно.

Роммель порылся в портфеле, извлек оттуда большой циркуль и подошел к карте. В декабре он по приказу Гитлера принял под свою команду Армейскую группу В, стоявшую вдоль побережья Ла-Манша. В состав Армейской группы В входили 7-я армия, контролировавшая Нормандию, 15-я армия, расположившаяся между устьем Сены и Зейдер-Зее, и Нидерландская армия. Оправившись физически и морально после серии разгромов в Северной Африке, знаменитый «Лис пустыни» с невероятной энергией взялся за новое дело. Он чуть ли не круглосуточно носился по побережью Франции в кабриолете «Мерседес-230», осматривая сооружения береговой обороны, размещение войск и бронетехники. Он обещал превратить берег в «сад дьявола» — скопление артиллерии, минных полей, бетонных укреплений и колючей проволоки, сквозь которое враг никогда не пробьется. Однако в глубине души Роммель твердо знал, что любое укрепление, созданное человеком, может быть человеком разрушено.

Стоя перед картой, Роммель широко раскрыл циркуль.

— Это радиус действия «Спитфайров» и «Мустангов» — истребителей противника. Они базируются на нескольких крупных аэродромах на юге Англии. — Он по очереди поставил иголку циркуля в точки, обозначавшие положение авиабаз, и провел на карте несколько дуг. — Как вы можете видеть, мой фюрер, и Нормандия, и Кале отлично попадают в зону эффективного действия вражеских истребителей. Поэтому мы должны рассматривать обе области как возможные объекты атаки.

Гитлер кивнул; ему понравилась аргументация Роммеля.

— Займите на мгновение позицию врага, герр генерал-фельдмаршал. Где вы нанесли бы удар, если бы пытались вторгнуться во Францию из Англии?

Роммель наморщил лоб, изображая напряженную работу мысли.

— Я должен признаться, мой фюрер, что все признаки указывают на подготовку вторжения в Па-де-Кале. Но я не могу избавиться от мысли, что враг не станет предпринимать попытки лобового нападения на нашу самую сильную группировку. Я также научен опытом действий в Африке. Перед сражением при Аламейне британцы провели большую кампанию дезинформации. Они поступят точно так же перед тем, как вторгнуться во Францию.

— А как обстоят дела с Западным валом, герр генерал-фельдмаршал? Как идет работа?

— Дел еще много, мой фюрер. Но мы работаем быстро.

— Вы успеете закончить работы до весны?

— Я уверен в этом. Но береговые укрепления сами по себе не смогут остановить врага. Нам необходимо должным образом расположить наши танковые силы. А для этого, смею утверждать, мы должны иметь представление о том, где они планируют нанести удар. Ничего, кроме этого, не имеет никакого значения. Если врагу удастся его замысел, мы можем проиграть войну.

— Ерунда, — возразил Генрих Гиммлер. — Поскольку мы имеем своим предводителем фюрера, окончательная победа Германии не вызывает сомнений. Берега Франции станут кладбищем для англичан и американцев.

— Нет, — сказал Гитлер, помахав рукой, — Роммель прав. Если враг сумеет создать береговой плацдарм, война будет проиграна. Но если мы разгромим вторжение еще до того, как его начнут, — Гитлер откинул голову назад, его глаза сверкали, — для подготовки следующей попытки потребуются многие месяцы. Враг больше не пойдет на такой риск. Рузвельт никогда не будет переизбран. Он даже может закончить свои дни в какой-нибудь тюрьме! Боевой дух британцев рухнет в одночасье. Черчилль, этот больной жирный старик, утратит всякий авторитет! После того как парализованные американцы и британцы забьются в норы и примутся зализывать свои раны, мы сможем забрать солдат и технику с запада и перебросить их на восток. Сталину останется только положиться на наше милосердие. Он приползет просить о мире. В этом я нисколько не сомневаюсь.

Гитлер сделал продолжительную ораторскую паузу.

— Но, чтобы остановить врага, мы должны знать, где состоится вторжение, — сказал он. — Мои генералы думают, что это будет Кале. Я сохраняю скептицизм. — Он резко обернулся и впился взглядом в Канариса. — Герр адмирал, я хочу, чтобы вы разрешили этот спор.

— Не исключено, что это окажется невозможным, — осторожно подбирая слова, ответил Канарис.

— Разве военная разведка — это не задача абвера?

— Конечно, мой фюрер.

— У вас в Великобритании есть успешно действующие агенты. Доказательством тому служит донесение о прибытии генерала Эйзенхауэра в Лондон.

— Несомненно, мой фюрер.

— В таком случае, я предлагаю вам как следует потрудиться, герр адмирал. Я хочу иметь доказательства намерений врага. Я хочу, чтобы вы раскрыли для меня тайну вторжения и сделали это быстро. Позвольте мне заверить вас, что вы располагаете очень ограниченным запасом времени.

Гитлер бледнел прямо на глазах; можно было подумать, что он внезапно изнемог.

— А теперь, если, конечно, у вас, господа, нет для меня других плохих новостей, я хотел бы поспать несколько часов. У меня была очень трудная ночь.

Все поднялись с мест, провожая взглядами поднимавшегося по лестнице Гитлера.

Глава 5

Северная Испания, август 1936

Он стоит перед двустворчатой дверью, распахнутой в теплую ночь, держа в руке запотевшую бутылку холодного белого вина. Он наливает себе еще один стакан, не предлагая вина ей. Она лежит на кровати, курит и слушает его голос. Слушает, как теплый ветер шелестит листьями деревьев около веранды. Над долиной сверкает беззвучная зарница. Его долиной, как он всегда ее называет. Моя гребаная долина. И пусть только эти задрипанные лоялисты[6] попробуют отобрать ее у меня. Я отрезку их трипперные яйца и скормлю их собакам.

— Кто научил тебя так ловко стрелять? — требовательно спрашивает он. Утром они ходили охотиться в луга, и она добыла четырех фазанов против его одного.

— Мой отец.

— Ты стреляешь лучше, чем я.

— Я и сама это заметила.

Очередная зарница освещает комнату, и она может в течение нескольких секунд отчетливо видеть Эмилио. Он на тридцать лет старше, чем она, но все же она находит его красивым. У него темно-русые волосы, а лицо от солнца приобрело цвет потертой седельной кожи. Его длинный и острый нос похож: на лезвие топора. Она хочет чувствовать поцелуи его губ, но он все время берет ее очень быстро и грубо, а Эмилио всегда получает то, что он, мать твою, хочет, любимая.

— Ты очень хорошо говоришь по-английски, — сообщает он ей таким тоном, как будто уверен, что она слышит это в первый раз. — Совершенно без акцента. Я никогда не мог избавиться от моего, как ни старался.

— Моя мать была англичанкой.

— Где она теперь?

— Она уже давным-давно умерла.

— Ты говоришь также и по-французски?

— Да, — отвечает она.

— И по-итальянски?

— Да, я говорю по-итальянски.

— Но испанским ты владеешь не очень хорошо.

— Достаточно хорошо, — говорит она.

Разговаривая с нею, он мнет пальцами свой член. Он любит его точно так же, как любит свои деньги и землю. Он говорит о нем так же, как и об одной из своих лучших лошадей. В кровати он с ними, словно третий человек.

— Ты лежишь с Марией возле реки, а ночью позволяешь мне залезать в твою кровать и пялить тебя, — говорит он.

— Это можно было устроить только одним способом, — отвечает она. — А ты хочешь, чтобы я оставалась с Марией?

— Ты делаешь ее счастливой, — говорит он так, будто счастье — это основа основ.

— Это она делает меня счастливой.

— Я никогда еще не встречал такой женщины, как ты. — Он вложил сигарету в угол рта и зажег ее, прикрывая огонек спички от ночного ветра сложенными ладонями. — Ты, не моргнув глазом, в один день трахаешься со мной и кувыркаешься с моей дочерью.

— Я не верю в возвышенные привязанности.

Он смеется своим почти неслышным смехом.

— Это замечательно, — говорит он и снова заливается беззвучным смехом. — Ты не веришь в возвышенные привязанности. Это просто изумительно. Как мне жаль того болвана, которого угораздит влюбиться в тебя.

— Мне тоже.

— Ты можешь испытывать хоть какие-нибудь чувства?

— Если честно, то нет.

— Ты любишь хоть кого-нибудь или что-нибудь?

— Я люблю моего отца, — говорит она. — И я люблю лежать у реки с Марией.

Мария — единственная женщина из всех, которых она когда-либо встречала, чья красота представляет для нее угрозу. Она нейтрализует эту угрозу, присвоив красоту Марии себе. Ее пышные каштановые вьющиеся волосы. Ее безупречно гладкую оливковую кожу. Идеальной формы груди, которые в ее рту обретают сладость летних груш. Губы — мягче них она ничего не знает. «Давай поедем на лето в Испанию. Будешь жить со мной в нашей родовой estancia», — сказала ей Мария однажды дождливым днем в Париже, где они обе учились в Сорбонне. Отец будет недоволен, но мысль о том, чтобы провести лето в Германии, рассматривая марширующих по улицам безмозглых нацистов, нисколько не вдохновляет ее. Она же не знала, что угодит прямиком в гражданскую войну.

Впрочем, война не дерзнула сунуться в раскинувшийся в предгорьях Пиренеев райский уголок, принадлежавший Эмилио. Это самое замечательное лето ее жизни. Утром они втроем охотятся или натаскивают собак, а днем они вдвоем с Марией едут к реке, плавают в ледяной воде на глубоких плесах, загорают на теплых камнях. Марии больше всего нравится, когда они находятся на природе. Она любит ощущать прикосновение нежных солнечных лучей к своей обнаженной груди и присутствие Анны между своих ног. "Ты знаешь, мой отец тоже хочет тебя, — сообщила однажды Мария, когда они лежали в тени под эвкалиптами. — Ты можешь поиметь его. Только смотри не влюбись. В него все влюбляются".

Эмилио снова говорит:

— Я хочу, чтобы, когда ты через месяц вернешься в Париж, ты кое с кем встретилась. Ты сделаешь это для меня?

— Не знаю. Это будет зависеть от обстоятельств.

— Каких же?

— От того, кто он такой.

— Он сам свяжется с тобой. Когда я расскажу ему о тебе, он будет очень заинтересован.

— Я не собираюсь спать с ним.

— Он не будет стремиться переспать с тобой. Это семейный человек. Как и я, — добавляет Эмилио и снова заливается своим необычным смехом.

— Как его зовут?

— У него могут быть разные имена.

— Скажи мне его имя.

— Я не знаю, каким именем он пользуется сейчас.

— Чем твой друг занимается?

— Он собирает информацию.

Эмилио возвращается к кровати. За время беседы он снова возбудился. Его член опять тверд, и он хочет сразу же взять ее. Он толчком раздвигает ее ноги и пытается войти в нее. Она берет его член в руку, чтобы помочь, но тут же вонзает ногти в тонкую кожу.

— А-а-а-х-х! Анна, мой бог! Не так сильно!

— Скажи мне его имя.

— Это против правил... Я не могу!

— Говори! — требует она и вонзает ногти сильнее.

— Фогель, — бормочет он. — Его зовут Курт Фогель. Господи боже.

* * *

Берлин, январь 1944

Агентура абвера, работавшая против Великобритании, состояла из двух основных категорий агентов. Система S включала в себя агентов, которые приезжали в страну, селились там под фальшивыми именами и принимались за сбор сведений. Агенты системы R были, главным образом, подданными третьих стран; они периодически совершенно легально приезжали в Великобританию, собирали сведения и передавали их своим хозяевам в Берлин. Но существовала и третья, меньшая по численности и очень строго засекреченная сеть шпионов, известная как система V — горстка чрезвычайно хорошо подготовленных законсервированных агентов, глубоко внедрившихся в английское общество и дожидавшихся, порой на протяжении многих лет, приказа об активизации. Эта сеть была названа по имени ее создателя и единственного руководителя Курта Фогеля[7].

Не производившая большого впечатления на непосвященных империя Фогеля состояла из двух комнат на четвертом этаже штаба абвера, располагавшегося в двух строгих серых каменных городских зданиях под номерами 74 и 76 по Тирпиц-уфер. Окна выходили на Тиргартен, 630-акровый парк, раскинувшийся в самом сердце Берлина. Еще в не столь давнем прошлом этот вид радовал глаз, но после нескольких месяцев союзнических бомбежек дорожки для верховой езды оказались изрыты множеством воронок, во многие из которых можно было бы спрятать тяжелый танк, а от большей части пышных каштанов и лип остались только почерневшие обгорелые пни. Большую часть помещений, выделенных Фогелю, занимали запертые несгораемые шкафы и тяжелый сейф. Фогель подозревал, что служащие центрального архива абвера были завербованы гестапо, и наотрез отказывался хранить там свои досье. Его единственным помощником был дежуривший в приемной заслуженный лейтенант вермахта Вернер Ульбрихт, искалеченный в боях против русских. Он держал в верхнем ящике стола два «люгера» и получил от Фогеля четкое указание стрелять в каждого, кто попытается войти без разрешения. Ульбрихту иногда снились кошмары, в которых он по ошибке убивал Вильгельма Канариса.

Официально Фогель носил чин капитана Kriegsmarine[8], но это было лишь формальностью, которую пришлось соблюсти для того, чтобы расширить его возможности для работы. Как и его наставник Канарис, он редко носил военную форму. Его гардероб изменился очень мало: темно-серый костюм, в каких ходят солидные предприниматели, белая сорочка, темный галстук. Его волосы серо-стального цвета выглядели так, будто он подстригал их самостоятельно и, может быть, даже без зеркала, а в глазах застыло вызывающее выражение, какое бывает у завсегдатаев кафе, любящих демонстративно бранить власти. Его голос больше всего походил на скрип ржавой дверной петли. После почти десятка лет конспиративных бесед в кафе, гостиничных номерах и многолюдных деловых конторах он редко говорил громче, чем это делают верующие, когда рассказывают о своих грехах исповеднику. Ульбрихту, который был глух на одно ухо, приходилось постоянно быть начеку, чтобы расслышать обращение своего командира, но это удавалось ему далеко не всегда.

Страсть Фогеля к сохранению анонимности доходила до абсурда. В его кабинете имелся только один личный предмет — фотография его жены Гертруды и девочек-двойняшек. Когда начались бомбежки, он отправил их всех в Баварию к матери Гертруды и с тех пор виделся с ними нечасто. Всякий раз, когда ему нужно было покинуть кабинет, пусть даже на минуту-другую, он снимал фотографию со стола и запирал в ящик. Даже его служебный пропуск был совершенно необычным. На нем не было фотографии, а имя было вымышленным. Он снимал маленькую квартирку неподалеку от штаб-квартиры, до которой в те редкие ночи, когда он разрешал себе покинуть служебное помещение, можно было не без удовольствия дойти пешком по усаженным старыми деревьями берегам Ландвер-канала. Его домовладелица считала, что он преподаватель какого-то учебного заведения, имеющий много подружек, у которых часто ночевал.

Даже в абвере о нем было мало что известно.

Курт Фогель родился в Дюссельдорфе. Его отец был директором местной школы, а мать время от времени — по желанию — преподавала музыку. Она бросила многообещающую карьеру концертирующей пианистки, чтобы выйти замуж и заниматься семьей и детьми. Фогель закончил Лейпцигский университет, где его обучали гражданскому и политическому праву двое величайших знатоков юриспруденции в Германии — Герман Хеллер и Лео Розенберг, — и получил докторскую степень. Он был блестящим студентом, лучшим на своем курсе, и его профессора между собой предсказывали Фогелю в будущем место в Reichsgericht, Верховном суде Германии.

С приходом к власти Гитлера все изменилось. Гитлер верил во власть людей, а не закона. Уже через месяц он поставил всю судебную систему Германии вверх тормашками. Fuhrergewalt — воля фюрера — стала беспрекословным законом в стране, и каждая маниакальная прихоть Гитлера немедленно воплощалась в кодексы и инструкции. Фогель помнил некоторые из смехотворных афоризмов, изобретенных архитекторами гитлеровской перестройки законов и права Германии: «Закон — то, что полезно для немцев! Закон должен истолковываться через здоровые эмоции народа!» Когда нормальная судебная власть попыталась отстоять свои позиции, нацисты сформировали свои собственные Volksgenchtshof — Народные суды. По мнению Фогеля, самый черный день в истории немецкой юриспруденции наступил в октябре 1933 года, когда десять тысяч юристов, стоя на ступенях Reichsgericht в Лейпциге, подняли руки в нацистском приветствии и поклялись «следовать курсом фюрера до конца своих дней». Фогель был среди них. Тем же вечером он пришел домой, в маленькую квартирку, где они жили вдвоем с Гертрудой, сжег в печи всю свою юридическую библиотеку и напился до рвоты.

Несколько месяцев спустя, зимой 1934 года, его пригласил к себе низкорослый, щуплый, строгий с виду человек, рядом с которым всегда находилась пара такс, — Вильгельм Канарис, новый глава абвера. Канарис спросил Фогеля, не желает ли тот работать под его началом. Фогель согласился с одним лишь условием — чтобы его не принуждали вступать в нацистскую партию, — и на следующей неделе вошел в мир немецкой военной разведки. Официально он числился личным юрисконсультом Канариса. Неофициально же он получил задачу обеспечить подготовку к войне с Великобританией, которая, по мнению Канариса, была неизбежна.

Сейчас Фогель сидел за столом, согнувшись над листком бумаги, прижав скрюченные пальцы к вискам. Он изо всех сил старался сосредоточиться и перестать замечать непрерывный шум: скрежет старого лифта, то и дело проползавшего вверх или вниз прямо за его стеной, стук ледяного дождя в стекло, какофонию автомобильных клаксонов, возвещавшую о наступлении берлинского вечернего часа пик. Посидев так немного, он отнял руки от висков, распрямил пальцы и зажал уши ладонями. Наступила тишина.

Записка, с которой он работал, была дана ему лично Канарисом в середине дня, через несколько часов после возвращения «Старого лиса» из Растенбурга, где он встречался с Гитлером. Канарис сказал, что считает результат встречи многообещающим, и Фогель вынужден был согласиться. «Гитлер требует результата, Курт, — сказал Канарис, сидя за своим видавшим виды антикварным столом с видом всезнающего и ко всему на свете готового старого испанского дона; его глаза шарили по переполненным книжным полкам, как будто искали бесценный, но давно потерянный том. — Он хочет получить обоснованные сведения о том, где состоится высадка: в Кале или в Нормандии. Возможно, наступило время ввести в игру ваших самых драгоценных агентов».

Фогель уже один раз наскоро просмотрел текст. Теперь он прочитал его более внимательно. По его мнению, ситуация сложилась не просто многообещающая — она была идеальной. Появилась та самая возможность, которой он давно ждал. Закончив чтение, он поднял голову и несколько раз позвал по имени Ульбрихта, но сделал это так тихо, как будто говорил прямо ему в ухо. Немного подождав и не получив ответа, он поднялся и вышел в приемную. Ульбрихт чистил свой «люгер».

— Вернер, я зову вас уже пять минут, — сказал Фогель своим почти неслышным голосом.

— Простите, капитан, но я вас не слышал.

— Завтра я с самого утра хочу встретиться с Мюллером. Включите меня в его расписание.

— Слушаюсь.

— И, Вернер, сделайте что-нибудь с вашими проклятыми ушами. Я уже надсадил себе горло.

* * *

Бомбардировщики налетели в полночь, когда Фогель забылся чутким сном на неудобной раскладушке в своем кабинете. Он спустил ноги на пол, не спеша поднялся и подошел к окну. Над головой гудели самолеты. Берлин содрогнулся; в районах Панкоф и Вейссензее занялись первые пожары. «Какую еще кару сможет перенести город», — спросил себя Фогель. Уже целые кварталы столицы Тысячелетнего рейха превратились в груды щебня. Значительная часть самых знаменитых пригородов больше походила на горные хребты из раздробленных кирпичей и искореженной стати, прорезанные узкими извилистыми ущельями. От лип на Унтер-ден-Линден остались опаленные остовы, торчащие на фоне закопченных, лишившихся витрин окон некогда блестящих магазинов и банков, занимавших обе стороны широкого бульвара. Известные всему миру часы в церкви мемориала кайзера Вильгельма с ноября показывали половину восьмого: в этот час союзнические бомбардировщики превратили в руины сразу тысячу акров[9] территории Берлина.

Он наблюдал за ночным налетом, а в памяти у него повторялся текст вчерашней записки.

АБВЕР/БЕРЛИН XFU0465848261

КАНАРИСУ ОТ МЮЛЛЕРА: 2 НОЯБРЯ 43 Г.

21 ОКТЯБРЯ КАПИТАН ДИТРИХ ИЗ АСУНСЬОНСКОЙ РЕЗИДЕНТУРЫ ВСТРЕТИЛСЯ С АМЕРИКАНСКИМ ИСТОЧНИКОМ СКОРПИОНОМ В ГОРОДЕ ПАНАМА. КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, СКОРПИОН ОДИН ИЗ НАШИХ САМЫХ ПОЛЕЗНЫХ АГЕНТОВ В АМЕРИКЕ. ОН ЗАНИМАЕТ ВЫСОКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В НЬЮ-ЙОРКСКИХ ФИНАНСОВЫХ КРУГАХ И ИМЕЕТ ХОРОШИЕ СВЯЗИ В ВАШИНГТОНЕ. У НЕГО ЛИЧНЫЕ ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ СО МНОГИМИ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫМИ ЧИНОВНИКАМИ В ВОЕННОМ МИНИСТЕРСТВЕ И ГОСУДАРСТВЕННОМ ДЕПАРТАМЕНТЕ, ЛИЧНО ВСТРЕЧАЛСЯ С РУЗВЕЛЬТОМ. НА ВСЕМ ПРОТЯЖЕНИИ ВОЙНЫ ЕГО ИНФОРМАЦИЯ БЫЛА СВОЕВРЕМЕННОЙ И ОЧЕНЬ ТОЧНОЙ. НАПОМИНАЮ ВАМ О ПОСТУПИВШИХ ОТ НЕГО СВЕДЕНИЯХ О ПОСТАВКАХ АМЕРИКАНСКОГО ОРУЖИЯ БРИТАНЦАМ.

СОГЛАСНО ДАННЫМ СКОРПИОНА, ИЗВЕСТНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ИНЖЕНЕР ПО ИМЕНИ ПИТЕР ДЖОРДАН В МИНУВШЕМ МЕСЯЦЕ ПОДПИСАЛ КОНТРАКТ С АМЕРИКАНСКИМ ФЛОТОМ И НАПРАВЛЕН В ЛОНДОН ДЛЯ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ СТРОГО СЕКРЕТНОГО СТРОИТЕЛЬНОГО ПРОЕКТА. ДЖОРДАН НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ВОЕННОГО ОПЫТА. СКОРПИОН ЗНАЕТ ДЖОРДАНА ЛИЧНО И ГОВОРИЛ С НИМ ПЕРЕД ЕГО ОТЪЕЗДОМ В ЛОНДОН. СКОРПИОН УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ПРОЕКТ ОПРЕДЕЛЕННО СВЯЗАН С НАМЕРЕНИЕМ ВРАГА ВТОРГНУТЬСЯ ВО ФРАНЦИЮ.

ДЖОРДАН ИЗВЕСТЕН СВОИМИ ПРОЕКТАМИ НЕСКОЛЬКИХ КРУПНЫХ АМЕРИКАНСКИХ МОСТОВ. ОН ВДОВЕЦ. ЕГО ЖЕНА, ДОЧЬ АМЕРИКАНСКОГО БАНКИРА БРАТТОНА ЛАУ-ТЕРБАХА, ПОГИБЛА В АВТОМОБИЛЬНОЙ АВАРИИ В АВГУСТЕ 1939. СКОРПИОН УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ДЖОРДАН ДОСТУПЕН ДЛЯ ВОЗДЕЙСТВИЯ СО СТОРОНЫ ЖЕНСКОГО ПЕРСОНАЛА.

ДЖОРДАН В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ПРОЖИВАЕТ В РАЙОНЕ ЛОНДОНА ПОД НАЗВАНИЕМ КЕНСИНГТОН. СКОРПИОН ПРЕДОСТАВИЛ АДРЕС ДОМА, А ТАКЖЕ КОМБИНАЦИЮ ЗАМКА ЛИЧНОГО СЕЙФА ДЖОРДАНА.

ЖДУ УКАЗАНИЙ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШИХ ДЕЙСТВИЙ.

Фогель заметил под дверью полоску света и услышал стук и поскрипывание деревянной ноги Ульбрихта. Во время бомбежек Ульбрихт приходил в сильнейшее беспокойство, которое даже не мог выразить словами. Фогель так и не смог понять этого его чувства. Фогель взял из ящика стола связку ключей и подошел к одному из стальных шкафов. Досье лежало в черной папке без надписи. Вернувшись к столу, он налил себе хорошую порцию коньяка и раскрыл папку. Там было все: фотографии, подготовительные материалы, донесения о ходе работы. Ему совершенно не нужно было читать все это. Все это он писал собственной рукой и к тому же, подобно объекту этого досье, был рабом такого проклятия, как безупречная память.

Он перевернул еще несколько страниц и нашел собственные заметки, сделанные после их первой встречи в Париже. Первым документом в папке была телеграмма, присланная ему человеком, который обнаружил эту женщину — Эмилио Ромеро, богатым испанским землевладельцем, фашистом, талантливым агентом и вербовщиком абвера.

ОНА ИМЕННО ТО, ЧТО ВЫ ИЩЕТЕ. Я ХОТЕЛ ОСТАВИТЬ ЕЕ ДЛЯ СЕБЯ, НО КАК ДРУГ УСТУПЛЮ ЕЕ ВАМ. ПО РАЗУМНОЙ ЦЕНЕ, КОНЕЧНО.

Комната внезапно показалась ему ужасно холодной. Он снова лег на свою армейскую кровать и укрылся одеялом.

«Гитлер требует результата, Курт. Возможно, наступило время ввести в игру ваших самых драгоценных агентов».

Иногда он подумывал о том, чтобы оставить ее вне игры до тех пор, пока все это дело не закончится, а потом найти какой-нибудь способ вывезти ее оттуда. Но вообще-то она идеально подходила для этого дела. Она была красива, она была умна, и ее английский язык и знание британского общества были безупречны. Он повернулся и посмотрел на фотографию Гертруды и детей. Ничего себе, он даже подумывал о том, чтобы бросить их ради нее. Каким же он был дураком. Он выключил свет. Воздушный налет закончился. В ночи звучала симфония сирен. Он попробовал заснуть, но, увы, безуспешно. Она снова забралась ему под кожу.

Бедняжка Фогель. Я разбила тебе сердце, правда?

Глаза, смотревшие с семейной фотографии, подействовали на него угнетающе. Это просто никуда не годилось: вспоминать о ней, глядя на них. Он встал, подошел к столу, убрал фотографию в ящик и запер его на ключ.

— Курт, ради бога! — воскликнул Мюллер, когда Фогель на следующее утро вошел к нему в кабинет. — Признайтесь, мой друг, кто в последнее время подстригает вам волосы? Позвольте мне порекомендовать вам женщину, которая стрижет меня. Может быть, ей удастся привести вас в человеческий вид.

Фогель, совершенно не отдохнувший за минувшую бессонную ночь, сел и молча уставился на хозяина кабинета. Пауль Мюллер координировал работу разведывательной сети абвера в Соединенных Штатах. Он был невысок ростом, упитан и одет в прекрасно сшитый во Франции, но уже порядком залоснившийся костюм. Его редкие волосы были смазаны бриллиантином и зачесаны назад, открывая все его ангельское личико, на котором выделялся маленький ротик с пухлыми губами, красными, словно у ребенка, который только что съел вишневый леденец.

— Подумать только, великий Курт Фогель, здесь, в моем кабинете, — с той же делано приветливой улыбкой продолжал сыпать словами Мюллер. — Чему я должен быть обязан такой радостью?

Фогель служил объектом профессиональной ревности прочих офицеров абвера. Благодаря тому, что его система V обладала особым статусом, он получал больше денег и различного снаряжения, чем другие руководители направлений. Ему также разрешали совать нос в их дела, что сделало его чрезвычайно непопулярным в агентстве.

Фогель вынул из нагрудного кармана пиджака копию записки Мюллера и помахал у того перед носом.

— Расскажите мне о Скорпионе, — потребовал он.

— Так значит, Старик все же решил обратить внимание на мою записку. Взгляните-ка на дату этого проклятого документа. Я отдал ему эту бумагу два месяца назад. Она валялась у него на столе, собирая пыль. А ведь информация — чистое золото. Но она попала в зубы Лиса и осталась валяться в его норе. — Мюллер сделал паузу, закурил сигарету и выпустил облачко дыма к потолку. — Вы знаете, Курт, мне иногда становится интересно, на чьей же стороне на самом деле Канарис.

Последнее замечание в эти дни совершенно не казалось чем-то необычным. После ареста нескольких высоких чинов абвера по обвинению в измене моральный дух на Тирпиц-уфер упал до предельно низкого уровня. Фогель чувствовал, что служба военной разведки Германии теряет управляемость. До него доходили слухи о том, что Канарис утратил расположение Гитлера. В управлении даже поговаривали, что Гиммлер вел интригу, целью которой было устранить Канариса и взять абвер под контроль СС.

— Расскажите мне о Скорпионе, — повторил Фогель.

— Я познакомился с ним на обеде в доме американского дипломата. — Мюллер откинул назад круглую голову и уставился в потолок. — Перед войной, если я не ошибаюсь, в 1937 году. Если нужны точные данные, я посмотрю в его досье. По-немецки этот парень говорит лучше меня. Убежден, что нацисты — это замечательные люди, делающие великие дела для Германии. Больше чем евреев он ненавидит только большевиков. Он говорил так, будто стремился убедить меня в своей преданности рейху. Я лично завербовал его на следующий же день. Самая легкая работа за всю мою карьеру.

— А что у него в прошлом?

Мюллер улыбнулся.

— Банковские инвестиции. Лига Плюща[10], хорошие контакты в промышленности, ходит в друзьях с половиной Вашингтона. Поставлял нам просто превосходную информацию о военной промышленности.

Фогель сложил записку вчетверо и убрал ее в карман.

— Его имя?

— Помилуйте, он один из моих лучших агентов.

— Я хочу знать его имя.

— Наша контора течет, как решето. Вы и сами это отлично знаете. Да что я вам говорю: все об этом знают.

— Мне нужно, чтобы копия его досье лежала через час на моем столе, — сказал Фогель, понизив голос почти до шепота. — И еще, мне нужно все, что у вас имеется на инженера.

— Информацию о Джордане вы можете получить.

— Мне необходимо все это. Если для этого мне придется обратиться к Канарису... Что ж, я готов.

— О, Курт, ради Христа! Вы же не можете всерьез собираться пойти ябедничать дяде Вилли, ведь правда?

Фогель поднялся и застегнул пиджак.

— Мне нужно знать его имя и получить его досье. — Он повернулся и вышел из кабинета.

— Курт, вернитесь! — крикнул ему вслед Мюллер. — Давайте разберемся. Господи боже...

— Если вы захотите поговорить, я буду в кабинете Старика, — сказал Фогель, неторопливо проходя по узкой приемной.

— Ладно, вы выиграли. — Мюллер запустил пухлые руки в шкаф. — Вот это треклятое досье. И вовсе незачем вам снова бежать к дяде Вилли. Иисус Христос, вы иногда бываете хуже, чем эти поганые нацисты.

Остаток утра Фогель потратил на чтение материалов о Питере Джордане. Закончив, он вынул из одного из своих несгораемых шкафов стопку папок, вернулся за стол и снова погрузился в чтение.

В первой папке содержались материалы об ирландце, который непродолжительное время использовался в качестве агента, но потом отношения с ним были прерваны, поскольку информация, предоставлявшаяся им, была очень скудна. Фогель забрал к себе его досье и включил ирландца в платежную ведомость своей системы V. Фогеля не встревожило плохое качество рапортов, которые этот агент поставлял в прошлом, — он не искал новых шпионов. У этого агента были другие качества, которые показались Фогелю привлекательными. Он работал на маленькой ферме, расположенной на малонаселенном участке норфолкского побережья Англии. Это была замечательная конспиративная квартира, достаточно близко расположенная к Лондону — три часа поездом, — в местности, не наводненной сотрудниками МИ-5.

Во второй папке находилось досье бывшего парашютиста вермахта, которому запретили прыгать после ранения в голову. Этот человек обладал всеми качествами, которые ценил Фогель: в совершенстве владел английским языком, отличался холодным умом и большим вниманием к деталям. Ульбрихт нашел его на одном из постов радиопрослушивания абвера в северной Франции. Фогель включил его в агентурный состав системы V и законсервировал до нужного момента.

Закончив чтение, Фогель отодвинул папки и набросан тексты двух радиограмм. Указал шифры, которые нужно использовать, частоты, в диапазоне которых следует вести передачи, и график сеансов передачи. После этого он поднялся и вызвал Ульбрихта.

— Да, герр капитан? — проронил Ульбрихт, тяжело входя в кабинет на своей деревянной ноге.

Перед тем как начать разговор, Фогель несколько секунд рассматривал Ульбрихта, пытаясь понять, соответствует ли этот человек тем требованиям, которые будут предъявлены к участникам операции, которую он намеревался начать. Ульбрихту было двадцать семь лет, но выглядел он по меньшей мере на сорок. Его коротко подстриженные черные волосы были густо пронизаны сединой. От угла его здорового глаза к виску разбегалась целая сеть морщин, появившихся от постоянной, с трудом переносимой боли. Второго глаза он лишился после взрыва; пустую глазницу прикрывала аккуратная черная повязка. Под горлом висел Рыцарский крест. Верхняя пуговица кителя Ульбрихта была всегда расстегнута, потому что мелкие движения давались ему с таким трудом, что он начинал нервничать, выходить из себя и обильно потел. За все то время, которое они проработали вместе, Фогель ни разу не слышал от Ульбрихта ни слова жалобы.

— Я хочу, чтобы вы завтра ночью отправились в Гамбург. — Он вручил Ульбрихту тексты радиограмм. — Стойте за спиной радиста, пока он будет передавать, чтобы удостовериться, что он не сделал никаких ошибок. Убедитесь в том, что позывные и кодовые отзывы агентов в полном порядке. Если будет хоть что-нибудь необычное, я должен знать об этом. Понятно?

— Так точно.

— Я хочу, чтобы вы перед отъездом разыскали Хорста Нойманна.

— Я уверен, что он находится в Берлине.

— Где он остановился?

— Я не знаю точно, — сказал Ульбрихт, — но думаю, что у некоей женщины.

— Обычно так и бывает. — Фогель подошел к окну и выглянул наружу. — Войдите в контакт с нашим штатом на далхемской ферме. Скажите им, чтобы ожидали нас сегодня вечером. Вы должны будете присоединиться к нам там же, когда завтра вернетесь из Гамбурга. Сообщите им, что мы пробудем там целую неделю. Нам нужно много чего сделать. И не забудьте сказать им, чтобы поставили в сарае батут. Нойманн уже давно не прыгал с самолета. Ему потребуется тренировка.

— Слушаюсь.

Ульбрихт вышел, и Фогель остался один в своем маленьком кабинете. Он долго стоял у окна, снова и снова обдумывая свой план. Речь шла о самой строго охраняемой тайне войны, а он всерьез намеревался раскрыть ее при помощи одной женщины, одного калеки, одного списанного парашютиста и одного предателя-британца. Отличную команду ты собрат, Курт, старина. Если бы на кону не стояла его собственная жизнь, он, возможно, счел бы все это смешной шуткой. Ну, а сейчас Фогель застыл неподвижно, словно статуя, и смотрел, как на Берлин бесшумно опускались снежинки — зрелище, волновавшее его буквально до потери сознания.

Глава 6

Лондон

Имперская служба противодействия проискам вражеской разведки, больше известная под своим кодовым названием МИ-5, располагалось в маленьком казенном здании под номером 58 по Сент-Джеймс-стрит. Задачей МИ-5 была контрразведка. В словаре разведки и шпионажа понятие контрразведки означает обеспечение сохранения тайны, а также, при необходимости, ловлю шпионов. На протяжении большей части своего сорокалетнего существования эта служба прочно пребывала в тени своей более заметной кузины — Службы тайной разведки, известной как МИ-6. Эта междоусобная конкуренция не имела большого значения для профессора Альфреда Вайкери. Именно в МИ-5 он пришел на службу в мае 1940 года и там же находился мрачным дождливым вечером спустя пять дней после секретного совещания, которое провел Гитлер в Растенбурге.

Верхний этаж, естественно, занимало верховное руководство: генеральный директор, его секретариат, помощник директора и главы подразделений. Вход в кабинет бригадира сэра Бэзила Бутби преграждала пара внушающих благоговейный страх дубовых дверей. Над ними были установлены две лампы. Если горела красная, это значило, что в кабинете происходит что-то, не предназначенное для непосвященных, и вход туда категорически запрещен. Зеленый свет предлагал ожидавшему войти — на свой страх и риск. Вайкери, как всегда, поколебался перед тем, как нажать на кнопку звонка.

Вайкери сообщили о вызове к начальству в девять часов, когда он складывал документы в несгораемый шкаф из пушечной стали и убирал клетку, как он обычно называл свой крохотный кабинетик. Когда в начале войны численность сотрудников МИ-5 стала стремительно расти, помещения обрели статус величайшей драгоценности. Вайкери отвели каморку без окон размером с те чуланы, в которых в обычное время уборщицы хранят свои ведра. На полу там лежал истоптанный до основы кусок ковровой дорожки, какие можно увидеть во всех официальных учреждениях, на нем стоял небольшой, но крепкий и непритязательный письменный стол, глядя на который посетитель мог бы представить себя нерадивым учеником, вызванным к директору школы. Напарник Вайкери, бывший офицер лондонской полиции Гарри Далтон, устроился вместе с остальными младшими сотрудниками в общем помещении, занимавшем центральную часть этажа. Там царила та же бесцеремонность и невоздержанность на язык, что и в репортерских комнатах крупных газет, и Вайкери рисковал появляться там только в случаях крайней необходимости.

Официально Вайкери носил звание майора Разведывательного корпуса, хотя в отделе военные звания не значили ровным счетом ничего. Большая часть сотрудников обычно именовала его Профессором, а военную форму он надевал лишь дважды за все это время. Впрочем, стиль одежды Вайкери изменился. Он отказался от той имитации твида, которую носил, когда работал в университете, и теперь ходил в элегантном сером костюме — он успел купить два перед тем, как одежда, вместе с почти всем остальным, стала нормированной. Иногда он сталкивался на улицах с кем-нибудь из знакомых или бывших коллег по Университетскому колледжу. Несмотря на непрерывные предупреждения в прессе и по радио об опасности болтовни, они, как правило, в лоб спрашивали Вайкери, что именно он делает. Обычно он устало улыбался, пожимал плечами и давал предписанный начальством ответ: занимает очень скучную должность в одном из отделов Военного кабинета.

Скучно иногда, конечно же, бывало, но очень нечасто. Черчилль был прав — для Вайкери настала пора вернуться к нормальной жизни. Приход на службу в МИ-5 в мае 1940 года стал для него началом возрождения. Он буквально расцвел в атмосфере управления военной разведки: ничем не ограниченный срок пребывания на службе, непредсказуемые кризисы, крепкий и невкусный чай в столовой. Он даже снова начал курить, хотя отказался от сигарет год назад. Ему понравилось выступать в качестве актера в театре реальности. Теперь он всерьез сомневался в том, что, когда у него вновь появится возможность вернуться в святилище академической науки, он снова будет удовлетворен той жизнью.

Конечно, напряженная, порой круглосуточная работа утомляла его, и все равно он никогда еще не чувствовал себя лучше. Он мог теперь работать гораздо больше и обходился меньшим количеством сна. Когда же он ложился спать, то засыпая сразу. Как и другие сотрудники МИ-5, он часто ночевал на рабочем месте, на маленькой раскладушке, которую держал сложенной рядом со своим рабочим столом.

Лишь привычка к очкам в форме полумесяца прошла без потерь пережитый Вайкери катарсис. Очки с захватанными до почти полной непрозрачности стеклами сделались одним из привычных предметов для шуток в отделе. В моменты затруднения он, как и в былые годы, рассеянно хлопал себя по карманам, отыскивал их и криво водружал себе на нос. Этот ритуал помогал ему успокоиться.

Именно так он и поступил, когда над дверью Бутби внезапно вспыхнул зеленый свет. Вайкери тяжело вздохнул, нажал, со скорбным видом человека, пришедшего на похороны друга детства, кнопку звонка, звонок мягко замурлыкал, дверь открылась, и Вайкери вошел внутрь.

Кабинет Бутби был большим, длинным, с прекрасными картинами, газовым камином, роскошными персидскими коврами и великолепным видом из высоких окон. Сэр Бэзил продержал Вайкери положенные десять минут в приемной, относящейся к секретариату генерального директора, и лишь после этого позволил ему войти во вторую дверь, отделявшую хозяйство секретарей от его личных владений.

Бригадир сэр Бэзил Бутби был высок ростом, как и подобает классическому англичанину из высших слоев общества. Широченные плечи и осанка напоминали о той редкой одаренности силой и ловкостью, благодаря которым он в школе и колледже был звездой спорта. Спортивный талант бригадира был виден и в том, как его сильная рука держала стакан с виски или коктейлем, и в развороте плеч, в мощной шее, в узких бедрах, в той изящной геометрической фигуре, которую образовывали его брюки, жилет и пиджак. Молодые женщины определенного склада находили его внешность очень привлекательной. Его светло-русые с сероватым оттенком волосы и брови были настолько пышными, что местные остряки называли Бутби «Бутылочным ершиком с пятого этажа».

Официальная информация о карьере Бутби была очень скудна: он всю жизнь прослужил в британских разведывательных и контрразведывательных организациях. Вайкери считал, что сплетни и слухи, окружающие человека, часто говорят о нем больше, чем послужной список. Болтовня о прошлом Бутби превратилась во всеобщее занятие. Согласно фабрике слухов, Бутби во время Первой мировой войны создал шпионскую сеть, которая проникла в немецкий Генеральный штаб. В Дели он лично казнил индуса, обвинявшегося в убийстве британского гражданина. В Ирландии он насмерть забил рукоятью пистолета человека, который отказался сообщить ему о местонахождении тайника с оружием. Он был большим знатоком боевых искусств и тратил значительную часть свободного времени на поддержание подобных навыков. Он одинаково ловко владел обеими руками и мог писать, курить, пить джин и горькое пиво, а также сломать вашу шею с одинаковым успехом как правой, так и левой рукой. В теннис он играл настолько хорошо, что при желании мог бы выиграть Уимблдон. Обманщик, таким словом чаще всего характеризовали его манеру игры и привычку по нескольку раз перекладывать ракетку из одной руки в другую во время розыгрыша, при помощи которой он безошибочно сбивал с толку всех противников. О его сексуальной жизни говорили очень много и очень разные вещи: одни называли его неутомимым бабником, через постель которого прошла половина машинисток и девушек из архива, а другие утверждали, что он гомосексуалист.

По мнению Вайкери, сэр Бэзил Бутби — твердолобый, чрезмерно основательный, ортодоксальный, этакий полицейский в ботинках ручной работы и костюме с Севиль-роу, получивший образование в Итоне и Оксфорде и твердо убежденный в том, что право на руководство секретными акциями империи это такая же привилегия аристократии, как фамильное состояние и древний особняк в Гэмпшире, — олицетворял собой главные пороки организации британских разведывательных служб в период между Первой и Второй мировыми войнами. Бутби заметно проигрывал в умственном отношении новичкам, привлеченным к работе в МИ-5 после начала войны, среди которых было много видных профессоров из университетов и видных адвокатов из самых престижных юридических фирм Лондона. Он оказался в незавидном положении: ему нужно было контролировать деятельность людей, намного превышавших его по уму и знаниям, и в то же время обеспечивать бюрократическую поддержку их работы.

— Простите, что заставил вас ждать, Альфред. Был в Подземной военной квартире на встрече с Черчиллем, генеральным директором, Мензайсом и Исмеем. Боюсь, что у нас созрел небольшой кризис. Я пью бренди с содовой. Чего хотели бы вы?

— Виски, — ответил Вайкери, искоса разглядывая Бутби. Бригадир, хотя и являлся одним из высших чинов в МИ-5, постоянно хвастался — совсем по-детски, — кстати и некстати упоминая важных людей, с которыми он постоянно встречался по службе. Те люди, которые сегодня собрались в подземной крепости премьер-министра, представляли собой элиту британской военной разведки: генеральный директор МИ-5 сэр Дэвид Петри, генеральный директор МИ-6 сэр Стюарт Мензайс и начальник личного штаба Черчилля генерал сэр Гастингс Исмей. Бутби нажат кнопку, вмонтированную в стол, и попросил секретаршу принести Вайкери выпить. Потом он подошел к окну, поднял штору затемнения и выглянул наружу.

— Надеюсь, что Бог не допустит, чтобы эти проклятые мерзавцы из Люфтваффе прилетели сегодня еще раз. В сороковом году все было по-другому. Все было ново и странным образом захватывало. Идти на обед, держа под мышкой стальную каску. Бежать в бомбоубежище. Смотреть с крыш, нет ли где-нибудь огня. Но я не думаю, что Лондон смог бы вынести еще одну зиму этого пресловутого блица. Люди слишком устали. Устали, голодны, плохо одеты и больны от множества мелких лишений, которые несет с собой война. Я не уверен, что нация сможет переносить все это.

Секретарша Бутби принесла Вайкери стакан. И не просто принесла, а подала на серебряном подносе, где он стоял точно в центре поверх расстеленной бумажной салфетки. Бутби чрезвычайно беспокоился о том, чтобы на мебели в его кабинете не было следов от мокрой посуды. Потом бригадир сел в кресло напротив Вайкери и закинул одну длинную ногу на другую, так что носок его зеркально отполированного ботинка нацелился точно в коленную чашечку Вайкери, словно заряженное орудие.

— У нас есть для вас новое задание, Альфред. И для того, чтобы вы как следует прониклись его важностью, мы решили, что следует немного приподнять завесу секретности и показать вам несколько больше, нежели вам разрешалось видеть прежде. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Полагаю, что да, сэр Бэзил.

— Вы историк. Вам что-нибудь говорит имя Сун-цзу?

— Четвертое столетие до Рождества Христова. Я не большой знаток древнего Китая, сэр Бэзил, но с его трудами знаком.

— Помните, что Сун-цзу писал о значении обмана в военном деле?

— Он утверждал, что вся война базируется на обмане. Он писал, что любое сражение бывает выиграно или проиграно еще до того, как произойдет. Его главный совет был довольно прост: нападайте на врага там, где он не готов к этому, и появляйтесь оттуда, откуда он вас не ожидает. Он говорил также, что первоочередное значение имеет подрыв сил врага, что его нужно смутить, развратить, посеять внутренние разногласия среди его предводителей и таким образом уничтожать, не вступая в открытый бой.

— Очень хорошо, — сказал Бутби, на которого явно произвело впечатление то, как Вайкери без запинки изложил кредо древнекитайского деятеля. — К сожалению, мы наверняка не получим возможности уничтожить Гитлера, не вступая в открытый бой. И чтобы получить шанс победить его в бою, мы должны сначала обмануть его. Мы должны учесть мудрые слова Сун-цзу. Мы должны появиться оттуда, откуда он нас не будет ждать.

Бутби поднялся, подошел к своему столу и вернулся с портфелем для секретных документов. Он был сделан из металла, имел цвет полированного серебра и был снабжен наручниками, прикрепленными к ручке.

— Вам предстоит стать БИГНА. Альфред, — сказал Бутби, открывая портфель.

— Прошу прощения?

— БИГНА — это сверхсекретное обозначение, придуманное специально для того, чтобы замаскировать вторжение. Это слово происходит от штампа, которым мы помечали документы об отправке британских офицеров в Гибралтар для вторжения в Северную Африку. НА ГИБ — на Гибралтар. Мы только переставили буквы. Вместо НА ГИБ получилось БИГНА.

— Понятно, — сказал Вайкери. После четырех лет службы в МИ-5 многие кодовые обозначения и меры по обеспечению секретности в целом продолжали казаться ему смешными.

— Словом БИГНА теперь обозначается каждый, кто посвящен в самую важную тайну операции «Оверлорд» — время и место вторжения во Францию. Если вы знаете эту тайну, то вы БИГНА. На любых документах, имеющих отношение ко вторжению, ставится штамп БИГНА.

Бутби отпер портфель, сунул руку внутрь, вынул бежевую папку и аккуратно положил ее на кофейный столик. Вайкери посмотрел на крышку, потом на Бутби. Папка была украшена оттиском меча и щита, аббревиатурой ГШСЭС — Главный штаб союзных экспедиционных сил — и штампом БИГНА. Ниже располагалась наклейка, на которой было отпечатано: "ПЛАН «КОНВОЙ», фамилия и должность Бутби и номер экземпляра по списку.

— Вам предстоит войти в очень немногочисленное братство, всего лишь из нескольких сотен офицеров, — продолжил Бутби свой монолог. — И кое-кто из нас думает, что даже это слишком много. Я должен также сказать вам, что ваше личное и профессиональное прошлое было тщательнейшим образом исследовано. Как говорится, перевернули каждый камешек. Я счастлив сообщить, что вы не замечены в участии в какой бы то ни было фашистской или коммунистической организации. Вы также не замечены в пьянстве, по крайней мере, публичном, вы не имеете дела с женщинами легкого поведения, вы не гомосексуалист и не подвержены другим сексуальным извращениям.

— Очень приятно все это узнать о себе.

— Я должен также предупредить вас, что вы можете в любое время подвергнуться дальнейшим проверкам безопасности и слежке. Никто из нас не свободен от такого контроля, даже генерал Эйзенхауэр.

— Я понимаю, сэр Бэзил.

— Вот и хорошо. Но сначала я хотел бы задать один-два вопроса. Ваша работа имела касательство ко вторжению. Ваша клиентура снабдила вас информацией о некоторых приготовлениях. Где, по вашему мнению, мы планируем нанести удар?

— Основываясь на тех немногих сведениях, которыми я располагаю, я сказал бы, что это будет Нормандия.

— И как вы оценили бы шансы на успех при высадке в Нормандии?

— Морские десантные операции по своей природе являются самыми сложными из всех военных действий, — ответил Вайкери. — Особенно, если речь идет о такой водной преграде, как Ла-Манш. Юлий Цезарь и Вильгельм Завоеватель сумели его преодолеть и высадиться. Наполеон и испанцы потерпели неудачу. Наконец, Гитлер в сороковом году отказался от этой идеи. Я сказал бы, что шансы на успех вторжения не более, чем пятьдесят на пятьдесят.

— Если бы так, Альфред, если бы так, — фыркнул Бутби. Он встал и прошелся по кабинету из конца в конец. — Пока что мы сумели осуществить три успешных морских десанта: в Северной Африке, на Сицилии и в Салерно. Но ни одна из этих высадок не осуществлялась на укрепленное побережье.

Бутби резко остановился и посмотрел на Вайкери.

— Вы правы. Это будет действительно в Нормандии. Инамечено на конец весны. И для того, чтобы мы имели хотя бы ваши пятьдесят на пятьдесят, Гитлер и его генералы должны решить, что мы собираемся напасть на них в каком-нибудь другом месте. — Бутби снова сел и взял папку в обе руки. — Именно для этого мы разработали этот план и назвали его «Конвой». Будучи историком, вы сможете по достоинству оценить его. Это ruse de guerre[11] такого масштаба и значения, какой еще не знало человечество.

Кодовое название ничего не сказало Вайкери. А Бутби продолжат свою вводную лекцию.

— Кстати, план первоначально намеревались назвать "План «Джаэль». Его переименовали после того, как премьер-министр в разговоре со Сталиным в Тегеране сделал одно очень удачное замечание. Черчилль сказал, что во время войны правда становится настолько драгоценной, что ее нельзя выпускать в свет иначе, как под конвоем лжи. Старик умеет обращаться со словами, в этом ему не откажешь. «Конвой» это не есть собственно операция. Это кодовое название для всей системы стратегического прикрытия и действий по дезинформации, которые должны осуществляться в глобальном масштабе. План разработан специально для того, чтобы ввести в заблуждение Гитлера и его Генеральный штаб касательно наших намерений на день "Д".

Бутби поднял папку и с силой щелкнул по ней.

— Самый главный компонент «Конвоя» — это операция «Сила духа». Цель «Силы духа» задержать реакцию вермахта на вторжение на максимальный срок, заставив их считать, что и другие части северо-западной Европы также находятся под прямой угрозой нападения, и прежде всего — Норвегия и Па-де-Кале.

Норвежский вариант проходит под кодовым названием «Сила духа — север». Его цель состоит в том, чтобы вынудить Гитлера оставить двадцать семь дивизий в Скандинавии, убедив его, что мы намереваемся напасть на Норвегию до или даже после дня "Д".

Бутби перевернул еще одну страницу в папке и глубоко вздохнул.

— «Сила духа — юг» более важная и, осмелюсь сказать, более опасная из двух операций. Цель «Силы духа — юг» состоит в том, чтобы постепенно убедить Гитлера, его генералов и его разведку в том, что мы затеваем не одно вторжение во Францию, а два. Первый удар, согласно плану «Сила духа — юг», должен быть отвлекающим и нанесен в Baie de la Seine[12], в Нормандии. Второй удар состоится через три дня через Дуврский пролив на Кале. Из Кале наши армии вторжения смогут сразу же направиться на восток и оказаться в Германии через несколько недель. — Бутби сделал паузу, чтобы отпить бренди с содовой и придать своим словам особую вескость. — «Силой духа» предусмотрено, что цель первой высадки заключается в том, чтобы вынудить Роммеля и фон Рундштедта перебросить свою ударную 15-ю армию в Нормандию и таким образом оставить Кале незащищенным, когда начнется реальное вторжение. Нетрудно понять, что мы хотим добиться совершенно обратной цели. Мы хотим, чтобы танки 15-й армии остались в Кале дожидаться реального вторжения и оказались парализованы нерешительностью, когда мы будем высаживаться в Нормандии.

— Чистый бриллиант по своей простоте.

— Совершенно верно, — согласился Бутби. — Но во всем этом есть один существенный недостаток. У нас слишком мало сил для осуществления такого плана на деле. К концу весны мы будем иметь всего лишь тридцать семь американских, британских и канадских дивизий — только-только хватит для одного десанта во Франции, не говоря уже о двух. Чтобы у нас появился хоть небольшой шанс осуществить «Силу духа», мы должны убедить Гитлера и его генералов в том, что мы имеем достаточно сил для осуществления двух вторжений.

— Как же, черт возьми, мы это сделаем?

— Очень просто. Создадим миллионную армию. Создадим силой воображения, но, боюсь, совершенно из ничего.

Вайкери отхлебнул из стакана и недоверчиво уставился на Бутби.

— Не может быть, чтобы вы говорили серьезно.

— Очень даже может быть, Альфред. Совершенно серьезно. Чтобы вторжение получило этот вожделенный половинный шанс, мы должны убедить Гитлера, Роммеля и фон Рундштедта, что мы располагаем могучей подготовленной силой, собранной под прикрытием утесов Дувра и только и ожидающей команды для того, чтобы обрушиться через Канал на Кале. Конечно, ничего этого не будет. Но к тому времени, когда мы закончим подготовку, немцы должны поверить, что им противостоит реальная сила порядка тридцати дивизий. Если они не поверят в существование этих сил — если мы потерпим неудачу, и они распознают наш обман, — то, скорее всего, наше возвращение в Европу, как это называет Черчилль, закончится катастрофическим кровавым разгромом.

— У этой армии-призрака есть название? — спросил Вайкери.

— Представьте себе, есть. Первая армейская группа Соединенных Штатов. Сокращенно ПАГСШ. У нее даже есть командующий — сам Паттон. Немцы считают генерала Паттона самым лучшим нашим боевым командующим и, конечно, сочтут нас дураками, если мы начнем действия по вторжению, не предоставив ему в операции главную роль. В распоряжении Паттона будет около миллиона человек; прежде всего, девять дивизий из американской Третьей армии и две дивизии канадской Первой армии. ПАГСШ даже имеет собственный лондонский штаб на Брайэнстон-сквер.

Вайкери, часто моргая, уставился перед собой, пытаясь переварить потрясающую информацию, полученную от начальника. Заставить врага поверить в несуществующую в реальности миллионную армию. Бутби был прав — это совершенно неслыханная ruse de guerre, рядом с которой троянский конь Одиссея покажется не более чем шутливой выходкой школьников.

— Но ведь ни Гитлера, ни его генералов нельзя назвать дураками, — сказал он. — Они хорошо усвоили уроки Клаузевица[13], а ведь Клаузевиц высказал ценное мнение по части военной разведки: значительная часть сведений, получаемых в ходе войны, является противоречивой, еще большая часть — ложна, а третья, намного большая часть — сомнительна. Немцы не поверят в то, что на равнинах Кента стоит лагерем огромная армия, только потому, что мы скажем им об этом.

Бутби улыбнулся, снова полез в портфель и вынул другую папку.

— Все верно, Альфред. Мы об этом подумали и придумали «Ртуть». Цель «Ртути» состоит в том, чтобы нарастить нашей небольшой армии призраков плоть и кости. В ближайшие недели, в соответствии с планом прибытия нашей фантомной ПАГСШ в Великобританию, мы начнем наращивать объем радиопереговоров, частично теми шифрами, которые, по нашим данным, немцы уже раскололи, а частично — en clair[14]. Все должно выглядеть точно так, как было бы, если бы мы на самом деле размещали в Кенте самую настоящую армию численностью в миллион человек. Квартирмейстеры будут жаловаться на нехватку палаток. Интенданты — на недопоставку продовольствия, отсутствие мисок и ложек. Болтовня радистов в перерывах между работой. Начиная от сих пор и до начала вторжения, мы намерены дать немецким постам радиоперехвата в северной Франции прослушать около миллиона наших депеш. Из некоторых — немногих — передач немцы смогут выудить клочки информации, которые позволят им подобрать ключ к сведениям о местоположении сил и их дислокации. Ну, а на самом деле мы хотим, чтобы немцы отыскали эти ключи и замок, к которому они подойдут.

— Миллион радиограмм? Каким же образом такое удастся сделать?

— Силами 3103 батальона связи армии США. Они везут с собой целую команду из бродвейских актеров, радиозвезд, одним словом, специалистов по разговорам на голоса. Людей, способных подражать акценту еврея из Бруклина, а через минуту говорить с омерзительной гнусавостью техасского фермера. Они будут готовить записи фальшивых радиопередач в студии на шестнадцатидюймовых грампластинках, а здесь запись будут транслировать с грузовиков, разъезжающих по Кентской местности.

— Невероятно, — почти беззвучно произнес Вайкери.

— Согласен с вами. Но ведь это только маленькая часть плана. «Ртуть» обеспечивает то, что немцы будут слышать по радио. Но мы также должны помнить и о том, чтобы подкрепить радиоигру декорациями для их авиаразведки. Мы должны сделать все так, чтобы казалось, будто в юго-восточной части страны проходит медленное и методичное наращивание сил полноценной армии. Поставить палатки на миллион человек, множество самолетов, танков, десантных машин. Мы собираемся расширять там дороги. Мы даже выстроим в Дувре нефтехранилище, будь оно неладно.

— Но, сэр Бэзил, — изумился Вайкери, — у нас, конечно, нет такого количества лишних самолетов, танков и прочей техники, чтобы ими можно было пожертвовать ради дезинформации.

— Конечно, нет. Мы станем делать макеты из фанеры и брезента. С земли они будут выглядеть тем, что они есть на самом деле: грубые, на скорую руку сколоченные подделки. Но с воздуха, через линзы фотокамер самолетов Люфтваффе, их нельзя будет отличить от настоящих.

— Как мы можем быть уверены в том, что самолетам-разведчикам удастся добраться туда?

Бутби широко улыбнулся, допил свой напиток и подчеркнуто медленными движениями зажег сигарету.

— Ну вот, Альфред, вы начинаете вникать в суть дела. Мы знаем, что они туда доберутся, потому что собираемся позволить им попадать туда. Не всем, конечно. Если мы поступим настолько прямолинейно, они наверняка почуют неладное. Силы Воздушного флота его королевского величества Георга VI и американские самолеты будут постоянно патрулировать небеса над нашей несуществующей ПАГСШ и отгонят или собьют большую часть немецких самолетов. Но отдельным — должен добавить, только тем, которые будут лететь выше тридцати тысяч футов, — будет позволено пробиться через заграждение. Если все пойдет согласно сценарию, гитлеровские аналитики воздушной разведки скажут своему начальству то же самое, о чем будут сообщать слухачи из северной Франции: что на побережье Па-де-Кале собирается мощная ударная группировка союзников.

Вайкери потряс головой.

— Активность в эфире, аэрофоторазведка. Это два пути, которыми немцы могут воспользоваться для сбора сведений о наших намерениях. Третий путь, конечно, агентурная разведка.

Но остались ли в Англии немецкие агенты? В сентябре 1939 года, как только началась война, МИ-5 и Скотланд-Ярд провели по всей стране большие облавы. Все лица, подозреваемые в шпионаже, были заключены в тюрьмы, перевербованы или повешены. В мае 1940 года, когда Вайкери поступил на службу, МИ-5 была с головой занята вылавливанием новых шпионов, которых Канарис посылал в Англию для сбора данных к намечаемому вторжению. Их постигла та же судьба, что и агентов предыдущей волны.

Вайкери не относился к разряду охотников за шпионами. Он отвечал за работу двойных агентов. Его задачей было при помощи действий, носивших общее название «радиоигра», или «двойной крест», убеждать абвер в том, что его резиденты находятся на своих местах, продолжают собирать информацию и передавать ее в Берлин. Такая политика имела очевидные преимущества. МИ-5 была с самого начала войны в состоянии заставлять немцев делать ложные шаги, управляя потоком разведданных, поступающих с Британских островов. Это также принуждало абвер воздерживаться от засылки новых агентов в Великобританию, поскольку Канарис и его офицеры-направленцы считали, что большинство их шпионов все еще продолжают выполнять свою работу.

— Вы правы, Альфред. Третий источник, из которого Гитлер получает сведения о подготовке вторжения, — его шпионы. Вернее будет сказать, шпионы Канариса. И мы знаем, насколько эффективно они работают. Немецкие агенты под нашим контролем внесут жизненно важный вклад в «Конвой», давая Гитлеру подтверждения того, что он будет видеть с небес и слышать по радио. Должен заметить, что один из наших двойников, Тэйт, уже включился в игру.

Тэйт заслужил свою агентурную кличку из-за чрезвычайного сходства с популярным комиком из мюзик-холла Гарри Тэйтом. По-настоящему его звали Вульф Шмидт, его сбросили на парашюте с бомбардировщика «Хейнкель-111» в район Кембриджа 19 сентября 1940 года. Вайкери, хотя и не занимался специально делом Тэйта, знал его суть. Парень провел ночь в лесочке, где закопал свой парашют и рацию, и направился в близлежащую деревню. Первую остановку он сделал в парикмахерской Уилфреда Серла, там же приобрел карманные часы, чтобы заменить свои наручные, которые разбил во время прыжка. Потом он купил свежий номер «Таймс» у миссис Филд, исполнявшей обязанности местной газетчицы, вымыл распухшую подвернутую лодыжку под деревенской водопроводной колонкой и позавтракал в маленьком кафе. После этого он в 10 утра был арестован Томом Коузинсом, рядовым местных сил самообороны. На следующий день его отвезли на базу МИ-5 в Хэм-Коммон, Суррей, и там после тринадцати дней допросов Тэйт согласился стать двойным агентом и посылать в Гамбург со своей рации донесения, продиктованные британскими контрразведчиками.

— Между прочим, Эйзенхауэр находится в Лондоне. Об этом знают на нашей стороне лишь немногие избранные. Однако Канарису это известно. А теперь и Гитлеру. Больше того, немцы знали о прибытии Эйзенхауэра еще до того, как он поселился в Хэйес-лодж. Они знали о его приезде, потому что Тэйт сообщил им об этом. Это был замечательный шаг — важная, по видимости, но при этом совершенно безвредная информация. Теперь абвер уверился, что Тэйт располагает полезным и достоверным источником внутри ГШСЭС. Чем ближе будет вторжение, тем более важное значение станет приобретать информация, поступающая из этого источника. Тэйт будет получать и передавать ложные сведения. И если нам хоть немного повезет, абвер поверит и этим сведениям.

В ближайшие недели шпионы Канариса начнут замечать признаки целеустремленной массовой доставки людей и материальной части на юго-восток Англии. Они увидят солдат в американской и канадской форме. Они увидят стационарные лагеря и временные стоянки. Они услышат от жителей тех и более отдаленных мест душераздирающие рассказы об ужасных неудобствах, которые приходится испытывать из-за того, что на столь малой территории собрано такое немыслимое количество солдат. Они будут видеть проезжающего через деревни Восточной Англии генерала Паттона в сверкающих ботинках и с револьвером, отделанным слоновой костью. Лучшие из них даже сумеют выяснить имена высших командиров этой армии и сообщат эти имена в Берлин. И ваша сеть двойных агентов будет играть во всем этом ключевую роль.

Бутби сделал паузу, раздавил в пепельнице окурок и сразу же закурил следующую сигарету.

— Но вы покачиваете головой, Альфред. Я подозреваю, что вы уже разглядели ахиллесову пяту всего плана дезинформации.

Вайкери осторожно улыбнулся. Зная пристрастие Вайкери к греческой истории, Бутби не мог не ожидать, что тот, узнав о подробностях операции «Сила духа», сразу же задумается о Троянской войне.

— Вы позволите? — спросил Вайкери, указав на пачку «Плейерс», которые курил Бутби. — Я оставил свои внизу.

— Конечно, — ответил Бутби. Он протянул Вайкери сигареты, щелкнул зажигалкой и поднес огонек, чтобы тот мог прикурить.

— Ахиллес умер оттого, что стрела попала ему в уязвимое место — его пятку, — сказал Вайкери. — Ахиллесова пята «Силы духа» состоит в том, что весь план может провалиться в результате одного подлинного сообщения из источника, которому Гитлер доверяет. Для осуществления этого плана нам необходимо манипулировать всеми источниками информации, которыми располагают Гитлер и его разведывательные органы. Чтобы «Сила духа» сработала, мы должны отравить все эти источники. Гитлер должен полностью запутаться в сети лжи. Если хоть одно слово правды просочится наружу, вся схема пойдет прахом. — Вайкери умолк, чтобы затянуться сигаретой. Он не мог сопротивляться искушению провести очередную мифологическую параллель. — Когда Ахиллес погиб, его доспехи достались Одиссею. Боюсь, что наши доспехи могут достаться Гитлеру.

Бутби взял со стола пустой стакан и задумчиво покрутил его в длинных пальцах.

— Эта опасность неотъемлемо присуща всем военным хитростям, вы ведь согласны со мной, Альфред? Правда всегда представляет для них смертельную опасность. Генерал Морган, главный разработчик плана вторжения, сформулировал это лучше всех. Все, что требуется для провала — один приличный немецкий шпион на все южное побережье Англии от Корнуолла до Кента. Если это случится, все вторжение пойдет прахом, а с ним и надежды на спасение Европы. Именно об этом мы и говорили весь вечер с премьер-министром, именно поэтому вы находитесь здесь.

Бутби поднялся и медленно прошелся по всей длине кабинета.

— С этого момента мы действуем, руководствуясь разумной уверенностью в том, что нам удалось, как вы выразились, отравить все источники разведывательной информации Гитлера. Второй исходный постулат заключается в том, что мы выявили всех шпионов Канариса в Великобритании и ни один из них не действует вне нашего контроля. Мы не пошли бы на такую операцию, как «Сила духа», если бы не были убеждены в этих двух вещах. Я пользуюсь словами разумная уверенность, потому что у нас нет никакого пути, чтобы установить, как в реальности обстоят дела. Мы выявили двести шестьдесят шпионов, которые были арестованы и перевербованы или повешены.

Бутби покинул круг неяркого электрического света и скрылся в темном углу кабинета.

— На прошлой неделе Гитлер провел совещание в Растенбурге. Там присутствовали все, так сказать, тяжеловесы: Роммель, фон Рундштедт. Канарис и Гиммлер. Предметом обсуждения было вторжение, конкретнее — время и место вторжения. Гитлер приставил пистолет к голове Канариса — фигурально, не буквально, — и приказал ему выяснить правду или же готовиться к некоторым не слишком приятным последствиям. Канарис, в свою очередь, дат поручение своему подчиненному по имени Фогель — Курт Фогель. До сих пор мы считали Курта Фогеля личным юрисконсультом Канариса. Очевидно, мы были неправы. Ваша задача состоит в том, чтобы Курт Фогель не узнал правду. У меня не было возможности ознакомиться с его досье. Но я полагаю, что в нашем архиве должно иметься что-нибудь на него.

— Вы правы, — неопределенно произнес Вайкери.

Бутби снова вышел на свет. На его лице было недовольное выражение, как будто он подслушал через стенку что-то неприятное в соседней комнате, затем он надолго замолчал.

— Альфред, я хочу быть с вами совершенно честным насчет некоторых деталей этого дела. Премьер-министр настоял на том, чтобы это задание было дано вам, невзирая на настойчивые возражения генерального директора и мои.

Вайкери на мгновение встретился глазами со взглядом Бутби, но, обеспокоенный последним замечанием, отвел взгляд и теперь смотрел по сторонам. Его взгляд блуждал по стенам. По полированным темным дубовым панелям, которыми была обшита комната. По старому веслу, которое висело на одной из стен и казалось совершенно неуместным в служебном помещении. «Возможно, оно служило напоминанием о более счастливых, менее сложных временах, — подумал Вайкери. — Зеркальная поверхность реки на восходе солнца. Оксфорд против Кембриджа. Возвращение домой на поезде прохладными осенними вечерами...»

— Позвольте мне пояснить последнее замечание, Альфред. Вы проделали прекрасную работу. Ваша бекеровская сеть оказалась в высшей степени успешной. Но и генеральный директор, и я считаем, что для этого задания лучше подошел бы более опытный человек.

— Понимаю, — отозвался Вайкери. Эвфемизм «более опытный» подразумевал кадровых сотрудников, а не людей, набранных со стороны, которые до сих пор считались новичками и которым Бутби очень не хотел доверять.

— Но, судя по всему, — продолжил Бутби, — нам не удалось убедить премьер-министра в том, что вы не самая подходящая кандидатура для этого дела. Так что оно ваше. Прошу вас регулярно докладывать мне о ходе работы. И желаю вам удачи, Альфред. Я подозреваю, что она вам очень понадобится.

Глава 7

Лондон

К январю 1944-го погода вновь заняла свое законное место главной темы разговоров британской публики. Лето и осень оказались необычайно засушливыми и жаркими, а пришедшая с запозданием зима — необычайно холодной. Над рекой висели туманы, они заволакивали Вестминстер и Белгравию, клубились, словно пушечный дым, над развалинами Баттерси и Саутварка. Попытка немецкого блицкрига вспоминалась уже как отдаленное прошлое. Дети возвратились по домам. Они заполняли магазины игрушек и универмаги, волочили за собой матерей, менялись друг с другом, пытаясь избавиться от пришедшихся не по душе рождественских подарков и получить что-то более привлекательное. В новогодний сочельник целые толпы людей заполонили Пиккадилли-серкус. Все, казалось, шло точно так же, как в доброе старое время, если не считать того, что праздники проходили во мраке затемнения. Но вот Люфтваффе после продолжительного и благословенного отсутствия возвратилась в лондонские небеса.

В 20:00 Кэтрин Блэйк поспешно перешла Вестминстерский мост. В Ист-Энде и доках пылали пожары, огненные пунктиры трассирующих пуль и световые столбы прожекторов бороздили черное небо. Кэтрин отчетливо слышала однообразный треск зенитных батарей, стоявших в Гайд-парке и на Набережной, и ощущала на губах горьковатый вкус дыма. Она знала, что ей предстоит долгая тяжелая ночь.

Она повернула на Ламберт-пэлэс-род, и тут ей в голову пришла мысль, поразившая ее своей абсурдностью в нынешней обстановке: она по-настоящему голодала. Положение с продовольствием было хуже, чем когда-либо за все последние годы. Сухая осень и редкостно морозная зима объединенными усилиями лишили страну большей части овощей. Картофель и брюссельская капуста стали деликатесами. В изобилии имелись только репа и брюква. «Если мне придется съесть еще одну репу, — подумала она, — я, наверно, застрелюсь». Однако Кэтрин подозревала, что в Берлине дела с едой обстояли намного хуже.

Полицейский — приземистый толстячок, казавшийся с виду слишком старым для того, чтобы попасть в армию, — стоял на карауле в начале Ламберт-пэлэс-род. Он поднял руку и, напрягая глотку, чтобы перекричать сирены воздушной тревоги, потребовал, чтобы она предъявила пропуск.

Как всегда в таких случаях, сердце Кэтрин, казалось, сбилось с ритма.

Она протянула карточку, на которой было написано, что она входит в состав Женского добровольческого корпуса. Полицейский взглянул на документ, потом на ее лицо. Она легонько прикоснулась к плечу полицейского и наклонилась вплотную к его уху, чтобы он чувствовал ее дыхание, когда она будет говорить. При помощи этой техники она нейтрализовывала мужчин уже на протяжении многих лет.

— Я медсестра из добровольческого состава госпиталя Сент-Томас, — сказала Кэтрин.

Полицейский снова вскинул на нее взгляд. По выражению его лица Кэтрин ясно видела, что он больше не представлял для нее опасности. Глупо ухмыляясь, толстячок смотрел на нее с таким видом, будто влюбился в нее с первого взгляда. В такой реакции для Кэтрин не было ничего нового. Она была поразительно красива и всю жизнь использовала свою внешность в качестве оружия.

Полицейский вернул ей пропуск.

— Как там — плохо? — спросила она.

— Плохо. Будьте осторожнее и старайтесь не слишком высовываться.

Потребность Лондона в санитарных машинах далеко превышала их наличие. Власти прибрали к рукам все мало-мальски подходящее, до чего смогли дотянуться, — автофургоны, грузовики для перевозки молока, все, что угодно, лишь бы там был мотор, четыре колеса и место сзади, где можно было бы поместить раненого и санитара. Кэтрин заметила на одной из санитарных машин, вереницей подъезжавших к приемному покою больницы, красный крест, намалеванный поверх выцветшего названия популярной местной пекарни.

Она пошла быстрее, миновала санитарную машину и вошла в здание. Там творился настоящий бедлам. Приемный покой был заполнен ранеными. Они, казалось, находились повсюду — на полу, в вестибюле, даже на постах медсестер. Некоторые плакали. Другие сидели молча, тупо глядя перед собой, слишком ошеломленные для того, чтобы осознать, что же с ними случилось. Ко множеству пациентов еще не подходили ни врач, ни медсестра. И каждую минуту прибывали все новые и новые пострадавшие.

Кэтрин почувствовала, как ей на плечо опустилась чья-то рука.

— Некогда зевать по сторонам, мисс Блэйк.

Обернувшись, Кэтрин увидела строгое лицо Энид Притт. До войны Энид была добродушной, легко смущавшейся женщиной, которой по большей части приходилось иметь дело с больными гриппом да порой, субботними вечерами, с хулиганами, получившими удар ножа во время драки возле паба. С началом войны все переменилось. Теперь она держалась прямо, как ружейный шомпол, говорила четким твердым голосом, словно командовала на плацу, и никогда не использовала больше слов, чем было необходимо для того, чтобы ее правильно поняли. Без перебоев управляла приемным отделением одной из самых загруженных лондонских больниц. Ее муж погиб год назад, во время немецкого блицкрига. Энид Притт не стала предаваться скорби — с этим можно было и подождать до тех пор, пока немцы не будут разбиты.

— Не позволяйте им понять, что вы чувствуете, мисс Блэйк, — негромко, но твердо сказала Энид Притт. — Это напугает их еще больше. Снимайте пальто и принимайтесь за работу. Только в нашу больницу уже поступило не менее ста пятидесяти раненых, и морг быстро заполняется. Предупредили, что нужно ожидать новых поступлений.

— Я не видела таких ужасов с сентября сорокового года.

— Именно поэтому эти люди так в вас нуждаются. А теперь, молодая леди, за работу и поживее, как вы это умеете.

Энид Притт направилась дальше по приемному покою, словно полководец, объезжающий поле битвы. Кэтрин заметила, как побранила она молодую медсестру за неопрятный вид. Энид Притт не заводила любимчиков, она была равно строга и с медсестрами, и с волонтерами. Кэтрин повесила пальто на вешалку и окинула взглядом вестибюль, заполненный ранеными. Она решила начать с маленькой девочки, прижимавшей к груди полуобгоревшего плюшевого мишку.

— Где у тебя болит, маленькая?

— Ручка болит.

Кэтрин закатала рукав свитера девочки. Рука, по всей видимости, была сломана. Ребенок все еще пребывал в шоке и не сознавал боли. Кэтрин продолжила разговор, пытаясь отвлечь девочку от мыслей о травме.

— Как тебя зовут, солнышко?

— Эллен.

— Где ты живешь?

— В Степни, только нашего дома там больше нет. — Ее голос звучал спокойно, словно она не испытывала никаких чувств.

— А где твои родители? Они здесь, с тобой?

— Пожарник сказал мне, что теперь они вместе с Богом.

Кэтрин ничего не ответила на это, только слегка пожала здоровую руку девочки.

— Скоро придет доктор и полечит тебе ручку. Только сиди, не шевелясь, и не двигай рукой. Хорошо, Эллен?

— Да, — ответила девочка. — Вы очень красивая.

Кэтрин улыбнулась.

— Спасибо. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Ты тоже.

Кэтрин пошла дальше. Пожилой человек с рассеченной на темени лысиной взглянул ей в лицо, когда Кэтрин осматривала его рану.

— Я в полном порядке, молодая леди. Тут много народу с куда более серьезными травмами. Позаботьтесь сначала о них.

Она пригладила растрепанное кольцо седых волос, обрамлявшее лысину, и повиновалась. Снова и снова она видела у англичан это качество. Решение Берлина попытаться возобновить блицкриг означало, что там сидят дураки. Ей было жаль, что она не имеет права сообщить им об этом.

Кэтрин шла по вестибюлю, оказывая ту или иную предварительную помощь раненым, и за работой слушала их рассказы.

— Я сидел в кухне, наливал себе в чашку этот треклятый чай, и тут ба-бах! Тысячефунтовая бомба грохнулась прямо под мою треклятую дверь. А потом помню только, что я тихонечко лежу себе на спине там, где только что был мой треклятый сад, и пялю зенки на кучу щебня, которая осталась от моего треклятого дома.

— Последи за языком, Джордж, ведь тут есть дети.

— У меня дела еще не самые плохие, дружище. В дом на нашей улице, прямо напротив моего, так угодило прямиком. Семья из четырех человек, хорошие были люди... Ничего от них не осталось.

Очередная бомба взорвалась где-то поблизости; здание больницы зашаталось.

Тяжело раненная монахиня перекрестилась и начала молитву. К ней сразу же стали присоединяться другие раненые.

— Нужно кое-что посильнее молитвы, чтобы отогнать нынче ночью Люфтваффе с нашего неба, сестра, — проворчал кто-то невдалеке.

— ...Придет Царствие Твое, исполнится воля Твоя...

— Я потерял жену во время блица в сороковом. А нынче ночью, похоже, лишился и единственной дочери.

— ...На небе и на земле...

— Что за война, сестра, что за треклятая война.

— ...Как и мы прощаем обидчикам нашим...[15]

— Знаешь, Мервин, у меня сложилось впечатление, что Гитлер не очень-то жалует нас.

— Я это тоже заметил.

Переполненный страдающими людьми коридор приемного покоя взорвался хохотом.

Минут через десять, когда монахиня сочла, что молитва должна была уже попасть по адресу, начачось неизбежное пение.

— Эй, катите нам бочку...

Кэтрин покачала головой.

— Нас ждет целая бочка веселья...

Но уже в следующий момент она запела вместе со всеми.

* * *

В свою квартиру она вошла на следующее утро, в восемь часов. Утренняя почта уже пришла. Домовладелица миссис Ходджес как всегда подсунула ее под дверь. Кэтрин наклонилась, подняла письма и сразу же отправила три конверта в стоявшее на кухне помойное ведро. Ей вовсе не требовалось читать эти письма, потому что она собственноручно написала их и отправила из трех разных мест в окрестностях Лондона. При нормальных обстоятельствах Кэтрин не имела бы никакой личной корреспонденции, поскольку у нее в Великобритании не было ни друзей, ни родственников. Но полное отсутствие переписки у молодой, привлекательной, образованной женщины показалось бы странным, а миссис Ходджес была чрезвычайно любопытна. Поэтому Кэтрин приходилось идти на хитрости, чтобы обеспечить себя устойчивым потоком поступающей почты.

Она вошла в ванную и открыла краны. Давление было низким, вода текла тонкой струйкой, но сегодня она была, по крайней мере, горячей. В результате засушливого лета и осени без дождей воды не хватало так же, как и продуктов, и правительство угрожало ввести норму еще и на нее. Для заполнения ванны требовалось немало времени.

Когда ее вербовали, Кэтрин Блэйк не имела возможности выдвигать особые условия, но одно она все же выдвинула — иметь достаточно денег для того, чтобы вести достойную жизнь, и это условие было принято. Ее детство и юность прошли в больших городских особняках и просторных поместьях — ее родители принадлежали к высшему классу, — и о том, чтобы провести годы войны в каком-нибудь жалком пансионе и делить ванную еще с шестерыми постояльцами, не могло быть и речи. Согласно легенде, она была вдовой военного времени из обеспеченного семейства среднего класса, и ее квартира идеально соответствовала этому образу: скромные, но вполне комфортабельные комнаты на Викториан-террас в Эрлс-корте.

Гостиная была удобной и скромно обставленной, но посторонний человек, возможно, удивился бы полному отсутствию в интерьере чего-то личного. Там не было ни фотографий, ни каких-то сувениров. Еще в квартире имелись отдельная спальня с удобной двуспальной кроватью, кухня со всеми современными принадлежностями и собственная ванная комната с большой ванной.

Квартира обладала и другими качествами, которых нормальной англичанке, живущей в одиночестве, вряд ли пришло бы в голову требовать. Она находилась на верхнем этаже, где Кэтрин могла без особых помех слушать по своей портативной рации передачи из Гамбурга. Имевшийся в гостиной эркер в викторианском стиле обеспечивал ей отличный обзор улицы.

Она вошла в кухню и поставила чайник с водой на плиту. Работа отнимала много времени и утомляла, но была совершенно необходима для обеспечения ее прикрытия. Каждый делал хоть что-нибудь. И если бы здоровая молодая женщина, не имеющая семьи, не прилагала бы никаких усилий, чтобы помочь стране, это выглядело бы в высшей степени странно. Поступать на завод боеприпасов было опасно — ее легенда могла не выдержать обстоятельной проверки, — о вступлении в ряды Женского вспомогательного корпуса ВМС не могло быть и речи. Идеальным выходом оказался Женский добровольческий корпус. Там отчаянно нуждались в людях. Когда Кэтрин в сентябре 1940 года пошла записываться в корпус, ее в первый же вечер поставили на работу. Она помогала ухаживать за ранеными госпитале Сент-Томас и раздавала книги и бисквиты в метрополитене во время ночных налетов. Откуда ни взгляни, она была образцовой молодой англичанкой, вносившей свою лепту в общее дело.

Подчас она с трудом удерживалась от смеха.

Чайник забренчал крышкой. Она вернулась на кухню и заварила чай. Как все обитатели Лондона, она пила очень много чаю и очень много курила. Можно было подумать, что вся страна живет на кофеине и никотине, и Кэтрин не была исключением. Она уже израсходовала пайковое сухое молоко и сахар и поэтому пила пустой чай. В такие моменты она мечтала о крепком кофе, какой пила дома, и большом куске сладкого берлинского торта.

Допив первую чашку, она сразу же налила вторую. Ей хотелось принять ванну, забраться в кровать и проспать несколько часов, но предстояла еще работа, и спать было не время. Она добралась бы домой на час раньше, если бы проехала через Лондон напрямик, как все нормальные люди. Она могла добраться на метро до самого Эрлс-корта. Но Кэтрин передвигалась по Лондону совсем не так, как нормальные люди. Она проехала немного на поезде, затем на автобусе, затем на такси, и затем на еще одном автобусе. Из автобуса она вышла, не доехав до места, и последнюю милю до дома шла пешком, постоянно проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь. Попав, наконец, домой, она была мокрой от дождя, но нисколько не сомневалась в том, что «хвоста» за ней не было. По прошествии пяти с лишним лет многие агенты становились излишне умиротворенными. Кэтрин никогда не позволяла себе расслабляться. Это явилось едва ли не главной из причин, благодаря которым ей удалось пережить тот период, когда ее коллег вылавливали и вешали десятками.

Кэтрин вошла в ванную и разделась перед зеркалом. Она была высокой и крепкой; благодаря многим годам постоянных занятий верховой ездой и охотой она сделалась гораздо сильнее большинства женщин и многих мужчин. Она имела горделиво развернутые широкие плечи и гладкие и полные, словно у античной статуи, руки. Ее идеальной формы груди были налитыми и тяжелыми, а живот чистым и плоским. Как почти все обитатели Лондона, она заметно похудела по сравнению с тем, какой была до войны. Подняв руки, она расстегнула заколку, собиравшую ее волосы в скромный пучок, подобавший медсестре, и они рассыпались по шее и плечам, окаймив лицо наподобие рамки. Глаза у нее были льдисто-голубыми — цвета прусского озера, как любил говорить ее отец, — а широкие скулы совершенно определенно были не английскими, а немецкими. Длинный изящный нос нисколько не портил лица, а рот был крупным, с пухлыми чувственными губами.

«Что ни говори, ты все еще очень привлекательная женщина, Кэтрин Блэйк», — сказала она себе.

Она забралась в ванну. Внезапно Кэтрин почувствовала себя совершенно одинокой. Фогель предупреждал ее об одиночестве. Но она никогда не представляла себе, что это ощущение может быть настолько пронзительным. Иногда оно было даже намного хуже, чем страх. Она не раз говорила себе, что гораздо лучше было бы ей находиться на необитаемом острове или горной вершине, чем пребывать среди людей, с которыми она не могла общаться.

После того мальчика в Голландии она не позволяла себе иметь любовников. Она скучала без мужчин, ей не хватало секса, но, впрочем, могла обойтись и без того, и без другого. Половое желание, как и все остальные ее эмоции, было чем-то таким, что она могла включать и выключать, как свет в комнате. Кроме того, отношения с мужчинами были противопоказаны при ее профессии. Мужчины всегда начинали сходить из-за нее с ума. Ей меньше всего требовался одуревший от любви мужчина, которому пришло бы в голову рыться в ее прошлом.

Выйдя из ванны, Кэтрин быстро вытерлась, расчесала влажные волосы и оделась. После этого она направилась на кухню и открыла дверь кладовой. Полки были пусты. На верхней стоял чемодан с рацией. Кэтрин сняла его и отнесла в гостиную, где около окна прием был самым лучшим. Открыв крышку, она включила рацию.

Вторая важнейшая причина, по которой англичане не смогли поймать Кэтрин, заключалась в том, что она крайне осторожно пользовалась радио. Каждую неделю она включала его ровно на десять минут. Если бы у Берлина были для нее распоряжения, их должны были передавать именно в это время.

На протяжении пяти лет она не слышала ничего, кроме шипения атмосферных разрядов.

Сама она связывалась с Берлином лишь однажды, после того как ночью убила женщину в Суффолке и использовала ее имя для своих целей. Беатрис Пимм. Теперь она вспоминала об этой женщине без малейшей тени раскаяния. Кэтрин была солдатом, а на войне солдатам приходится убивать. Кроме того, убийство не было бессмысленным. Напротив, оно было абсолютно необходимым.

Для агента существовало два пути проникновения в Великобританию: либо тайно, на парашюте или маленькой лодке, либо легально, на пассажирском судне или самолете. У каждого из этих путей имелись свои недостатки. Попытка проскользнуть в страну незамеченным по воздуху или по морю была очень опасна. Агента могли заметить, он сам мог пострадать во время прыжка. Обучение владению парашютом само по себе потребовало бы добавить несколько месяцев к без того уже растянувшемуся почти до бесконечности обучению Кэтрин. Второй путь — въезд в страну на законных основаниях — тоже имел серьезные недостатки, хотя и другого рода. Агент должен был обязательно пройти паспортный контроль. В соответствующих ведомствах появлялись записи о дате и месте въезда. Когда начнется война, МИ-5, конечно, бросится изучать эти записи для того, чтобы выявить потенциальных шпионов. Если иностранец въехал в страну, но так и не покинул ее, МИ-5 прежде всего заподозрит в этом человеке немецкого агента. Решение придумал Фогель: вы спокойно приедете в Великобританию на пароходе, а потом нейтрализуете запись о своем въезде, изобразив свою смерть. Все было бы просто, если бы не одно «но» — для этого требовался труп. Беатрис Пимм после смерти превратилась в Кристу Кунст. МИ-5 не обнаружила Кэтрин, потому что просто-напросто не искала ее. И приезд, и исчезновение Кристы Кунст получили однозначное объяснение. В истории туристки из Нидерландов не было никакого намека на существование Кэтрин.

Кэтрин налила себе еще одну чашку чая, надела наушники и принялась ждать.

Она чуть не облилась чаем, когда через пять минут услышала так давно ожидаемые сигналы.

Гамбургский радист отстучал серию, служившую ее позывным.

Немецкие радисты считались самыми аккуратными в мире. И самыми быстрыми. Кэтрин, несмотря на все ее старания, так и не удалось записать передачу с первого раза. Когда гамбургский радист закончил, она попросила его повторить сообщение.

Он повторил, на сей раз помедленнее.

Кэтрин записала текст и отстучала сигнал подтверждения приема.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы извлечь шифровальный блокнот, и чуть больше времени, чтобы расшифровать сообщение. Закончив, она, не веря своим глазам, уставилась на листок бумаги.

«НАЗНАЧАЕТСЯ СВИДАНИЕ АЛЬФА».

Курту Фогелю наконец-то потребовалось, чтобы она встретилась с другим его агентом.

Глава 8

Хэмптон-сэндс, Норфолк

Под дождем, нещадно заливавшим Норфолкское побережье, Шон Догерти, чувство равновесия которого потерпело заметный ущерб от выпитых пяти пинт[16] водянистого пива, пытался взгромоздиться на велосипед возле дверей «Хэмптон-армз». С третьей попытки ему это удалось, и он отправился домой. Неторопливо нажимая на педали, Догерти почти не видел деревню, по которой проезжал. Она представляла собой весьма тоскливое место: два ряда домов, вытянувшихся вдоль единственной улицы, магазинчик и паб «Хэмптон-армз». Вывеску паба не красили с 1938 года: краска, как и почти все остальное, была нормирована. На восточном конце деревню замыкало здание церкви Святого Иоанна, за которой раскинулось местное кладбище. Догерти мысленно перекрестился (оторвать руку от руля он не рискнул), проезжая мимо входа в место последнего упокоения, и покатил по деревянному мосту, перекинутому через ручей, впадавший прямо в море. Вскоре деревня скрылась за завесой дождя.

Только начинало смеркаться, а из-за дождя казалось, что уже наступила ночь. Догерти изо всех сил пытался не свалиться с велосипеда, вилявшего по разбитой колее. Он был приземистым мужчиной лет пятидесяти, с зелеными глазами, посаженными слишком глубоко, неопрятной седоватой бородой и приплюснутым и сдвинутым в сторону кривым носом, который ломали гораздо чаще, чем ему хотелось вспоминать — за непродолжительную карьеру Шона в качестве боксера второго полусреднего веса[17] в Дублине и еще несколько раз в пьяных уличных драках. Он был одет в прорезиненное пальто, какие носили все местные жители, и шерстяную кепку. Холодный ветер бил ему в лицо, ветер Северного моря, режущий, словно нож, пах арктическими ледяными полями и норвежскими фьордами, которые ему пришлось преодолеть, перед тем как обрушиться на Норфолкское побережье.

Но вот дождь ненадолго прекратился, и сразу открылся вид на широко раскинувшиеся изумрудные поля, бескрайнюю серую полосу моря и густо поросшие тростниками и травой солончаковые болота, преграждавшие подход к нему. Левее их непроходимую полосу сменял широкий, казавшийся бесконечным пляж, плавно спускавшийся к воде. А неподалеку справа поднимались зеленые холмы, верхушки которых кое-где соприкасались с низкими облаками.

Пара гусей Брента, прилетевших на зимовку из Сибири, поднялась из болота и помчалась над водой, легко взмахивая широкими крыльями. Норфолкское побережье, где всегда гнездилось бесчисленное количество разновидностей птиц, в прошлом пользовалось большой популярностью у туристов. Но война сделала занятия орнитологией почти невозможными.

Большая часть Норфолка представляла собой военную зону с ограниченным доступом. Кроме того, из-за нормирования бензина мало у кого из англичан оставалась возможность путешествовать по таким глухим углам страны. А тем, у кого такая возможность сохранилась, было бы крайне трудно понять, куда нужно ехать: весной 1940 года, во время лихорадочной подготовки к отражению вражеского вторжения, правительство распорядилось поснимать все дорожные указатели.

Шон Догерти обращал на это и другие подобные веши особое внимание, гораздо большее, чем прочие обитатели Норфолкского побережья. В 1940 году он был завербован, стал шпионом абвера и получил агентурную кличку Изумруд.

* * *

Вдалеке вырисовался дом, из трубы шел дым, его тут же срывал ветер и уносил через широкий луг. Ферма была маленькой, Шон был не хозяином ее, а арендатором, но она позволяла жить сравнительно неплохо: у него имелось небольшое стадо овец, которые давали шерсть и мясо, куры, клочок земли, где он разводил корнеплоды, а за них в эти дни на рынке давали очень приличную цену. Догерти даже имел старенький грузовичок и возил свои и соседские товары на рынок в Кингс-Линн. Благодаря всему этому он получал бензин по сельскохозяйственной норме, значительно превышавшей стандартную гражданскую.

Он свернул на подъездную дорожку, слез с велосипеда и покатил его по раскисшей тропе к сараю. Над головой гудели бомбардировщики «Ланкастеры», поднимавшиеся с расположенных в Норфолке баз. Он хорошо помнил время, когда самолеты появлялись с другого направления — тяжелые «Хейнкели» Люфтваффе неслись над Северным морем, направляясь к индустриальным центрам — Бирмингему и Манчестеру. Теперь союзники добились полного превосходства в небе, и «Хейнкели» не часто рисковали появляться над Норфолком.

Он поднял голову и увидел, что занавески на кухонном окне приоткрыты, а между ними он разглядел сквозь покрытое дождевыми разводами стекло лицо Мэри. Только не сегодня, Мэри, взмолился он про себя, поспешно отводя взгляд. Прошу тебя, не надо сегодня заводить это снова.

* * *

Вербовщикам абвера было совсем нетрудно убедить Шона Догерти предать Англию и начать работать на нацистскую Германию. В 1921 году его старший брат Дэниел, возглавлявший один из летучих отрядов Ирландской республиканской армии, был арестован и повешен британцами.

Войдя в сарай, Догерти отпер инструментальный шкаф и вынул чемодан, в котором находилась предоставленная ему абвером рация, приготовил шифровальный блокнот, записную книжку и карандаш. Потом включил рацию, закурил и стал ждать. Полученные им инструкции были просты: раз в неделю включать рацию и ждать каких-либо указаний из Гамбурга. С тех пор как он в последний раз получил от абвера приказ кое-что сделать, прошло более трех лет. Однако он старательно включал рацию в определенное время и ждал положенные десять минут.

Когда цифра в окошке указала, что осталось две минуты, Догерти убрал шифровальный блокнот и записную книжку в шкаф. Когда осталась одна минута, он протянул руку, чтобы щелкнуть выключателем. И тут рация внезапно ожила. Он поспешно схватил карандаш и успел записать передачу до того, как она кончилась. Догерти быстро передал подтверждение о приеме и нажал на включатель.

Чтобы расшифровать радиограмму, Догерти потребовалось несколько минут.

Закончив работу, он уставился на листок бумаги с таким видом, словно не мог поверить своим глазам.

«ВЫПОЛНИТЕ ПРОЦЕДУРУ ПРИЕМА ОДИН».

Немцы приказали ему встретить агента.

* * *

Прошло пятнадцать минут с того момента, как Мэри Догерти, стоявшая перед кухонным окном, увидела, что ее муж заводит велосипед в сарай. «Что он там возится?» — спросила она себя. Если Шон еще задержится, то его обед совсем простынет. Она вытерла руки о передник, взяла кружку с горячим чаем и подошла к другому окну. Дождь снова усилился, ветер развел высокие волны, азартно набегавшие на английский берег Северного моря.

— Ужасная ночь, Шон Догерти, совсем не для прогулок, — сказала она себе, как будто разговаривала с мужем.

Она взяла щербатую эмалированную кружку обеими руками и подняла так, чтобы пар грел ей лицо. Она знала, что он делал в сарае, — он говорил по радио с немцами.

Мэри не могла не признать, что ее муж словно помолодел с тех пор, как начал шпионить на немцев. Весной 1940 года он целыми днями мотался по просторам Норфолка. Мэри с изумлением следила за его возвращением к жизни, а он проезжал на велосипеде по многу миль, разыскивая признаки военной деятельности и делая фотографии укреплений береговой обороны. Информацию передавали связному абвера в Лондоне, а тот, в свою очередь, переправлял ее в Берлин. Шон считал свое занятие опасным, очень любил его и дорожил каждым его моментом.

А Мэри, напротив, ненавидела его. Она боялась, что Шона поймают. За шпионами охотились все, это стало навязчивой идеей национального масштаба. Один промах, одна ошибка, и Шон будет арестован. Акт об измене 1940 года предусматривал для шпионов единственную меру наказания — смертную казнь. Мэри читала о шпионах в газетах — того повесили в Вэгсворте, того в Пентонвилле, — и каждый раз у нее замирало сердце и становилось холодно внутри. Рано или поздно, но ей придется прочесть о казни Шона.

Дождь разом резко усилился, а вместе с ним и ветер принялся стучаться в стены старого, но все еще крепкого домика с такой неистовой силой, что Мэри испугалась, не сорвал бы он крышу. Ей пришла в голову мысль о том, какой жалкой будет ее одинокая жизнь на разрушенной старой ферме. Задрожав всем телом, она отвернулась от окна и подошла поближе к огню.

Возможно, жизнь шла бы по-другому, если бы она была способна родить ему детей. Эту мысль она сразу же постаралась отогнать: и без того она все эти годы казнится на этот счет. Да и что толку переживать по поводу того, что она бессильна исправить. Шон был тем, чем он был, и она была не в состоянии переделать его.

«Шон, — думала Мэри, — что же, ради всего святого, с тобой случилось?»

Стук в дверь показался Мэри таким резким и громким, что она пролила чай на передник. Неужели Шон не мог отпереть дверь?! Сунув кружку на подоконник, она заторопилась к двери, настраиваясь по пути устроить мужу скандал из-за того, что он оставил дом без последнего ключа. Но, распахнув дверь, она увидела на пороге Дженни Колвилл, не то девочку-подростка, не то юную девушку, которая жила на противоположном конце деревни. Дженни стояла под дождем, на костлявых плечах болталась блестящая от воды клеенчатая накидка. Она была без шляпы или капюшона, и остриженные до плеч волосы прилипли к голове, обрамив неправильное личико, которому, скорее всего, предстояло в будущем стать очень хорошеньким.

Мэри сразу увидела, что девочка плакала.

— Что случилось, Дженни? Твой отец снова напился? Он бил тебя?

Дженни кивнула и разрыдалась.

— Иди-ка в дом, — сказала Мэри. — В такую ночь на дворе ничего не стоит промерзнуть до смерти.

Пропустив Дженни в дом, Мэри выглянула наружу в поисках ее велосипеда. Его там не оказалось; судя по всему, Мэри пришла пешком, хотя до ее дома было более мили.

Мэри закрыла дверь.

— Раздевайся, живо. Ты промокла насквозь. Я дам тебе во что переодеться, пока твоя одежда будет сохнуть.

Мэри исчезла в спальне. Дженни послушно сняла накидку, уронив ее прямо на пол. Потом стащила толстый шерстяной свитер и тоже бросила его рядом с клеенкой.

Мэри возвратилась с одеждой.

— Все остальное снимайте тоже, юная леди, — с притворным гневом приказала она.

— А как же Шон?

Мэри решила солгать.

— Его нет, он заделывает дыру в одном из своих любимых заборов.

— В такую погоду? — удивленно пропела Дженни со своим резким норфолкским акцентом. Похоже, к ней уже возвращалось ее обычное хорошее настроение. Мэри поразилась ее стойкости. — Мэри, он что, спятил?

— Устами младенца глаголет истина. А теперь снимай всю свою мокрую одежду.

Дженни сбросила брюки и нижнюю рубашку. Она любила носить мальчишескую одежду даже больше, чем остальные деревенские девочки. Ее молочно-белая кожа была сплошь покрыта пупырышками. «Если она не свалится с тяжелой простудой, можно считать, что ей повезло», — подумала Мэри. Она помогла Дженни одеться и поплотнее запахнула на ней свой халат.

— Ну что, теперь лучше?

— Да, спасибо, Мэри. — Дженни снова расплакалась. — Я даже не знаю, что бы я делала без вас с Шоном.

Мэри обняла Дженни и прижала к себе.

— Я всегда буду с тобой, Дженни. Я тебе обещаю.

Дженни забралась с ногами в старое кресло, стоявшее рядом с камином, и укуталась в пахнувшее затхлостью одеяло. Через несколько мгновений дрожь прекратилась, и она почувствовала себя в тепле и безопасности. Мэри принялась возиться у печи, чуть слышно напевая себе под нос.

Через несколько минут соус в кастрюле с тушеным мясом пошел пузырями, и дом заполнился аппетитным запахом. Дженни закрыла глаза, ее тревожные мысли постепенно вытеснялись все новыми и новыми приятными ощущениями: нежным, убаюкивающим напевом Мэри, запахом греющейся на огне тушеной баранины, теплом очага. Ветер и дождь хлестали в окно рядом с ее головой, но не могли добраться до нее. Ярившийся снаружи шторм заставил Дженни с новой силой почувствовать, как же замечательно спокойно сидеть в мирном доме. До чего обидно, что ее жизнь не может всегда быть такой, как сейчас.

Вскоре Мэри принесла ей поднос с тарелкой мяса, большим куском черствого хлеба и кружкой с дымящимся чаем.

— Сядь и поешь. Дженни, — сказала она, но ответа не последовало. Мэри отставила поднос, укрыла девочку еще одним стеганым одеялом и оставила ее спать.

Когда Догерти наконец-то вошел в дом, Мэри читала при свете огня в камине. Она безмолвно, жестом, приветствовала мужа, когда тот появился в комнате. Шон указал на спавшую в кресле Дженни.

— Почему она пришла? Отец снова избил ее?

— Ш-ш-ш-ш! — прошипела Мэри. — Ты ее разбудишь.

Мэри поднялась и направилась в кухню. Там она придвинула к столу табуретку. Догерти налил себя полную кружку чая и сел.

— Мартину Колвиллу поможет только одно — чтобы кто-нибудь полечил его его же собственным лекарством. А кроме меня на это здесь никто не решится.

— Умоляю тебя, Шон, он же вдвое моложе тебя и вдвое крупнее.

— И какое же это, по-твоему, имеет значение, Мэри?

— Такое, что он может тебе что-нибудь повредить. Нам меньше всего нужно привлекать к себе внимание полиции какими-то глупыми драками. Теперь обедай и не болтай. А то разбудишь девочку.

Догерти взялся за еду. Но когда он поднес ко рту ложку с мясом, лицо у него вытянулось.

— Иисус! Оно же холодное, как лед.

— Если бы ты пришел домой вовремя, то ел бы горячее. Где ты был?

Не поднимая головы от тарелки, Догерти бросил на Мэри ледяной взгляд исподлобья.

— Я был в сарае, — процедил он сквозь зубы.

— Ты включал свое радио и ждал указаний из Берлина, да? — язвительно прошептала Мэри.

— Позже поговорим, женщина, — вполголоса прорычал Шон.

— Неужели ты не понимаешь, что впустую тратишь время, просиживая там? И подставляешь под удар и свою и мою голову.

— Я сказал — позже, женщина!

— Глупый старый козел!

— Хватит, Мэри!

— Может быть, когда-нибудь парни из Берлина все же дадут тебе настоящее задание. Тогда ты получишь возможность выплеснуть ненависть, которая в тебе накопилась, и мы сможем спокойно прожить то, что нам осталось. — Она поднялась, взглянула в упор на мужа и покачала головой. — Я устала, Шон. Я ложусь спать. Подложи дров в камин, чтобы Дженни не замерзла ночью. Только веди себя тихо, чтобы не разбудить ее. Нынче у нее был очень тяжелый вечер.

Мэри поднялась по лестнице и бесшумно закрыла за собой дверь спальни. Убедившись в том, что жена ушла, Догерти подошел к буфету и вынул бутылку «бушмиллз». Виски давно уже ценилось на вес золота, но это была особая ночь, и поэтому он щедро плеснул себе в стакан янтарной жидкости.

— Может быть, Мэри Догерти, берлинские парни уже придумали для меня задание, — прошептал он, поднимая стакан, словно провозгласил тост. — Да что там, ведь я его уже получил!

Глава 9

Лондон

Альфреду Вайкери пришлось впервые прибегнуть к военной хитрости еще во время Первой мировой войны. Ему был двадцать один год, близился к концу срок его обучения в Кембридже. Англия же все глубже увязала в трясине военных неудач, и ей позарез требовались все здоровые мужчины, до которых могла дотянуться ее властительная длань. Он меньше всего на свете хотел попасть в пехоту. Получив отличное историческое образование, он прекрасно понимал, что никакой славы в жизни пехотинца нет, а есть только тоска, мучения и очень большая вероятность смерти или серьезного ранения.

Его лучший друг, блестящий студент-философ, которого звали Брендан Эванс, нашел идеальное решение. Брендан где-то услышал, что армия создает подразделение под названием Разведывательный корпус. Единственными требованиями к кандидатам были хорошее знание немецкого и французского языков, опыт путешествий по Европе — чем больше, тем лучше, — умение ездить на мотоцикле и чинить его, а также отличное зрение. Брендан связался с каким-то управлением Военного кабинета, и на следующее утро они оба получили назначения.

Вайкери был не на шутку испуган: он не соответствовал этим требованиям. Он и вправду неплохо, хотя и не свободно, говорил по-немецки, мог объясняться по-французски и немало поездил по Европе, побывав, в частности, в Германии. Зато совершенно не умел ездить на мотоцикле, да и вообще почти до дрожи боялся техники, и зрение у него было хуже некуда.

Брендан Эванс обладал всеми теми качествами, которых был лишен Вайкери. Он был высоким, поразительно красивым блондином, одержимым мальчишеской жаждой приключений и тягой к женщинам, с которыми он, по большому счету, толком не знал, что делать. Они, скорее, были для него деталью, необходимой для того, чтобы его репутация могла считаться безупречной.

Вайкери выдумал план.

В тот же день, прохладным августовским вечером, Брендан на пустынной неровной дороге в Фенсе научил его владеть мотоциклом. Вайкери несколько раз чуть не угробил их обоих, но к утру уже достаточно уверенно разъезжал на тяжелой машине по извилистым тропам, испытывая нервное возбуждение и беззаботность, каких не знал до тех пор.

На следующее утро, пока они ехали на поезде из Кембриджа в Лондон, Брендан неустанно втолковывал ему премудрости анатомии мотоциклов.

Когда они прибыли в Лондон, Брендан вошел в приемную Военного кабинета, а Вайкери остался снаружи греться под ласковым солнцем. Через час появился широко улыбающийся друг.

— Меня приняли, — сказал Брендан. — Теперь твоя очередь. Слушай внимательно. — Он точно рассказал, как расположены буквы на таблице для проверки зрения, не забыв даже о нижней строчке самых крохотных знаков.

Вайкери снял очки, вручил их Брендану и зашел, как слепой, в темное здание, закрытое для посторонних. Обратно он вышел триумфатором, допустив только одну ошибку — перепутал В и D, — но и в этой ошибке был виноват Брендан, а не он. Вайкери сразу же получил звание второго лейтенанта мотоциклетной группы Разведывательного корпуса, ему вручили ордер на получение формы и снаряжения и приказали постричься, так как за лето у него отрасли длинные вьющиеся волосы. На следующий день он уже получал на Юстонском вокзале свой мотоцикл, новехонький, сияющий свежим лаком «Радж» последней модели, упакованный в деревянный ящик. Еще через неделю Брендан и Вайкери погрузились со своими мотоциклами на воинское транспортное судно и отплыли во Францию.

Тогда все было очень просто. Агенты пробирались за линию фронта и считали там неприятельских солдат, наблюдали за железными дорогами. Случалось даже, что для доставки секретных донесений они использовали почтовых голубей. Теперь все стало много сложнее, превратилось в дуэль разумов при посредстве радио, требующую непрерывного напряжения и внимания к мельчайшим деталям.

«Двойной крест» — так они называли операции такого рода.

Прекрасным примером «двойного креста» служил случай с Карлом Бекером. Канарис заслал его в Англию в те тревожные дни 1940 года, когда вторжение казалось неизбежным. Бекер, изображая из себя швейцарского бизнесмена, поселился в Кенсингтоне и принялся собирать все, что мало-мальски подходило под понятие секретных сведений. Жил он на широкую ногу, но расплачивался фальшивыми фунтами, что и помогло Вайкери засечь его. Потом он на протяжении нескольких недель продолжал свою деятельность, уже увязнув в паутине, сплетенной МИ-5. Вайкери, с помощью своих наблюдателей, ни на секунду не спускал глаз с Бекера; за ним следили и на приемах, где он собирал сплетни, накачиваясь шампанским, купленным на черном рынке, и во время встреч с агентами, и во время посещения тайников, и в спальне, куда он приводил женщин, мужчин и детей, и только бог знал, где еще. Через месяц Вайкери спустил курок. Он арестовал Бекера — в буквальном смысле вырвал его из рук юной девушки, которую тот держал взаперти и спаивал шампанским, — и вместе с ним накрыл широкую сеть немецких агентов.

А потом началась самая сложная часть дела. Вместо того чтобы отправить Бекера на виселицу, Вайкери перевербовал его — убедил его стать двойным агентом и работать на МИ-5. На следующей день, поздно вечером Бекер включил в тюремной камере свою рацию и передал в эфир позывной гамбургского радиста. Тот велел ему оставаться в эфире и передал приказ из Берлина. Бекер должен был выяснить точное местоположение и размеры авиабазы истребителей в Кенте. Бекер подтвердил прием и закончил связь.

Но именно Вайкери на следующий день отправился на аэродром. Он, конечно же, мог связаться с командованием авиации, выяснить все подробности, касающиеся этого аэродрома, и передать их в абвер, но для настоящего шпиона все это должно было оказаться далеко не так просто. Чтобы придать сообщению видимость подлинности, Вайкери собирал сведения об авиабазе точно так же, как это пришлось бы делать немецкому агенту. Он выехал из Лондона на поезде и из-за всяких задержек добрался до места только к сумеркам. На склоне холма неподалеку от базы у него проверил документы военный полицейский. Вайкери видел раскинувшееся на равнине летное поле и ангары; точно так же все это видел бы и шпион. Он разглядел также кучку сборных домов и несколько самолетов, стоявших на травяной взлетно-посадочной полосе. Вернувшись в Лондон, Вайкери составил краткое донесение о том, что видел. Он отметил, что из-за опоздания поезда не смог попасть на место в самое светлое время суток, и добавил, что подойти вплотную к аэродрому ему помешали патрули военной полиции. Той же ночью Вайкери заставил Бекера собственноручно отправить радиограмму: это было необходимо, поскольку у каждого радиста существует свой собственный стиль передачи — его называют почерком, — по которому профессиональный радист может опознать своего абонента. Гамбург поблагодарил его за хорошую работу.

Вайкери немедленно связался с командованием ВВС и объяснил ситуацию. Настоящие «Спитфайры» тут же перегнали на другой аэродром, персонал эвакуировали, а на полосе расставили несколько сильно поврежденных истребителей. На следующую ночь прибыли бомбардировщики Люфтваффе. Самолеты-мишени сгорели. Экипажи «Хейнкелей», естественно, решили, что разгромили настоящую авиабазу. На следующий день абвер приказал Бекеру снова съездить в Кент и оценить величину ущерба. Вайкери снова направился туда, составил радиограмму с описанием того, что увидел, и снова Бекер отправил ее.

Абвер был в восторге. Бекер сразу же стал звездой, супершпионом, а Королевскому воздушному флоту это обошлось в день работы по восстановлению взлетно-посадочной полосы и вывозу обгоревших остовов нескольких «Спитфайров».

Операция произвела такое впечатление на абверовских начальников Бекера, что ему порекомендовали завербовать новых агентов, и побольше, что он и сделал — вернее, сделал Вайкери. К концу 1940 года Карл Бекер возглавлял организацию из дюжины агентов; большинство работало на него, но некоторые направляли информацию непосредственно в Гамбург. Никого из них не существовало на самом деле: это были детища воображения Вайкери. Вайкери внимательно следил за тем, чтобы его питомцы жили полноценной жизнью, и они влюблялись, вели какие-то дела, сетовали на нехватку денег, у них разрушались дома и гибли друзья при бомбежках. Вайкери даже позволил себе «арестовать» нескольких — ни одна сеть, действующая во враждебной стране, не может быть застрахована от провалов, и если бы этой сети слишком везло, то у сотрудников абвера могли бы возникнуть подозрения. Это была головоломная, крайне утомительная работа, требующая постоянного внимания к мельчайшим деталям, но Вайкери она бодрила и опьяняла, он радовался каждой минуте, уделяемой операции.

Лифт снова не работал, и поэтому Вайкери пришлось спускаться из святилища Бутби в архив по лестнице. Едва открыв дверь, он был поражен атмосферой помещения: там пахло рассыпающейся бумагой, пылью, и ко всему этому примешивался резкий запах плесени, поселившейся на сырых стенах подвала. Комбинация запахов напомнила ему об университетской библиотеке. Папки стояли на полках стеллажей и в застекленных шкафах, громоздились стопками на холодном каменном полу, а рядом тут и там лежали сколотые пачки бумаги, еще не достигшие объема, позволявшего досье обзавестись собственной папкой. А среди всего этого перемещались три привлекательные девушки — ночная смена сокращенного состава. Они вполголоса переговаривались между собой на канцелярском жаргоне, который Вайкери с трудом понимал, да и то с пятого на десятое. Девушки, которых в штаб-квартире МИ-5 величали архивными королевами, казалось, совершенно не подходили к полутемному помещению, заваленному бумагами. Вайкери внутренне настроился увидеть, завернув за угол, нескольких монахов, сидящих за тяжелыми столами и читающих при свечах старинные манускрипты.

Его передернуло. Помилуй бог, да ведь здесь холодно, как в склепе. Он пожалел, что не надел свитер. А еще можно было принести с собой чего-нибудь горячего, чтобы попить. Здесь находилась вся закрытая для непосвященных история секретной службы. Вайкери обвел взглядом горы папок, и вдруг его как будто ударило: после того как он уйдет из МИ-5, здесь навечно останутся записи о каждом сделанном им шаге. Он сам не мог понять, раздражала его эта мысль или, напротив, утешала.

Вайкери вспомнил об оскорбительных замечаниях Бутби на его счет, и его снова передернуло, на сей раз от гнева. Вайкери был чертовски хорошим офицером и чертовски хорошо вел работу по «двойному кресту». Даже Бутби не рискнул бы отрицать это. Он был убежден, что, прежде всего, обязан успехом своему образованию историка и образу мыслей, которые как ничто иное подходили для его нынешней работы. Ведь историкам часто приходится действовать методом конъектуры — идти к созданию цельной, логически обоснованной картины путем сведения воедино мелких, достаточно неопределенных и даже не связанных между собой, на первый взгляд, деталей и подстановки недостающих звеньев. «Двойной крест» очень походил на конъектурное реконструирование, только наоборот. Работа руководителя операции «двойного креста» заключалась в том, чтобы дать немцам определенное количество разрозненных, несводимых воедино деталей, работая с которыми они достигнут результата, запланированного организатором игры. Организатор должен быть крайне осторожен в обращении с данными, которые пускает в дело. Они должны являть собой скрупулезно составленную смесь фактов и вымысла, правды и тщательно подобранной и замаскированной лжи. Придуманные шпионы Вайкери должны были прилагать очень много усилий для добычи информации. Разведывательные данные следовало скармливать немцам крохотными, порой лишенными видимого смысла порциями. Они должны быть связаны с личностью и прикрытием шпиона. Например, водитель грузовика из Бристоля не мог ни с того ни сего раздобыть украденные в Лондоне документы. И ни одно донесение не должно было казаться чересчур хорошим, ибо то, что слишком легко дается, может быть с той же легкостью отвергнуто.

Досье на персонал центрального аппарата абвера хранились на открытых стеллажах, достававших до потолка, в сравнительно небольшом помещении, расположенном в дальнем конце подвала. Буква V начиналась на нижней полке и поднималась все выше и выше. Вайкери пришлось опуститься на четвереньки и вывернуть шею, как будто он искал что-то ценное, закатившееся под стеллаж. Проклятье! Нужная ему папка, конечно же, оказалась на самой верхней полке. Он привстал на цыпочки и запрокинул голову, пытаясь прочесть надписи на папках через свои очки со стеклами-полумесяцами. Нет, безнадежно. Полка находилась на добрых шесть футов выше его головы; с такого расстояния он не мог прочесть машинописный шрифт даже через очки. Это была месть Бутби всем тем, кто не дорос до изначально установленной для сотрудников службы нормы роста.

Одна из архивных королев заметила, что он уныло смотрит под потолок, и сказала, что принесет ему библиотечную лесенку.

— На той неделе Клэймор попытался дотянуться до верхней полки со стула и чуть не сломал себе шею, — пропела она, вернувшись менее чем через минуту с лестницей. Она снова взглянула на Вайкери, покровительственно улыбнулась ему с таким видом, будто он был ее выжившим из ума престарелым дядюшкой, и предложила достать нужную посетителю папку. Вайкери поспешил заверить ее, что вполне справится сам.

Он поднялся на лестницу и принялся выдвигать одну за другой папки, подцепляя их согнутым указательным пальцем. Вскоре он нашел папку из мягкого картона с наклеенным красным ярлыком, на котором было написано: Фогель, Курт — абвер, Берлин. Он слез, развязал тесемки, открыл папку и заглянул внутрь.

Досье Фогеля оказалось абсолютно пустым.

* * *

Спустя месяц после прихода на службу в МИ-5 Вайкери с изумлением встретил там Николаса Джаго. Джаго был главным архивариусом в Университетском колледже и стал служащим МИ-5 в ту же неделю, что и Вайкери. Здесь он тоже был назначен главой архива и получил приказ навести порядок в не слишком четко организованной службе регистрации законченных и ведущихся дел. Джаго, как и сам архив, казался пропитанным пылью, был очень раздражительным, и с ним было так же трудно иметь дело, как и работать с материалами архива. Но при своей непритязательной грубоватой внешности он мог быть и добрым, и щедрым, и подчас фонтанировал необходимейшей информацией. Джаго обладал еще одним ценным навыком: он знал не только как найти ту или иную папку, но и как потерять ее.

Несмотря на поздний час, Вайкери застал Джаго за его столом в тесном застекленном кабинетике. В отличие от залов для хранения документов это помещение олицетворяло собой порядок и аккуратность. Когда Вайкери постучал костяшками пальцев в стекло двери, Джаго вскинул голову, улыбнулся и жестом пригласил его войти. Вайкери заметил, что улыбался он одними губами, глаза смотрели все так же мрачно. Он казался изможденным. Джаго жил в этом подвале. Но не это было основной причиной его угнетенного состояния. В 1940 году, во время блицкрига, его жена погибла при одном из налетов немецких бомбардировщиков. Ее смерть заметно надломила архивариуса. Он поклялся себе разгромить нацистов — не оружием, а организованностью и аккуратностью.

Вайкери сел. От предложенного Джаго чая он отказался.

— Самый настоящий чай, который я запас еще перед войной, — взволнованно похвастался тот. Зато трубку он набивал отвратительным табаком военного времени, и ее приходилось то и дело раскуривать заново; едкий дым пах горящими в парках осенними листьями и словно дымкой покрыл двоих офицеров, пока они обменивались банальными замечаниями о том, как вернутся в университет, когда все это безобразие кончится.

Вайкери негромко откашлялся и перешел к делу.

— Я ищу документы на одного довольно темного сотрудника абвера, — сказал он. — И, к моему удивлению, обнаружил, что их нет. Папка стоит на месте, а ее содержимое куда-то делось.

— Как его имя? — осведомился Джаго.

— Курт Фогель.

Джаго помрачнел еще больше.

— Христос! Дайте-ка я сам посмотрю. Подождите здесь, Альфред. Я вернусь буквально через минуту.

— Я могу пойти с вами, — сказал Вайкери. — Чем-нибудь помогу.

— Нет, нет, — наотрез отказался Джаго. — И слышать ничего не хочу. Я же не помогаю вам ловить шпионов, вот и вы не пытайтесь помочь мне искать бумаги. — Он рассмеялся собственной шутке. — Посидите здесь, немного отдохните. Я вернусь через минуту.

«Ты сказал уже во второй раз: вернусь через минуту», — подумал Вайкери. Ему было известно, что Джаго по-настоящему болеет душой о состоянии вверенного ему хозяйства, но одно исчезнувшее досье на рядового сотрудника аппарата абвера не могло послужить причиной ведомственного кризиса. Все время случались недоразумения, связанные с пропажей папок, которые просто-напросто были засунуты не на свое место. Однажды Бутби объявил общую тревогу из-за пропажи портфеля, полного важных документов. Злые языки утверждали, что он был найден через неделю в квартире его любовницы.

Джаго и впрямь почти сразу же вернулся в свой закуток; облако мерзкого дыма из трубки тянулось за ним, словно за паровозом. Он вручил бумаги Вайкери и уселся за стол.

— Как я и думал, — заявил Джаго. Он казался до смешного гордым собой. — Они были тут же, на полке. Одна из девочек, наверно, вложила их не в ту папку. Такое случается то и дело.

Вайкери выслушал это сомнительное объяснение и нахмурился.

— Очень интересно — со мной такого никогда еще не случалось.

— Ну, наверно, вам просто везло. А мы каждую неделю перекладываем тысячи папок. Нам бы сюда еще несколько человек... Я говорил об этом с генеральным директором, но он сказал, что мы уже израсходовали все фонды и больше не получим.

Трубка Джаго погасла, и он разыграл целое представление из ее повторного раскуривания. Застекленная каморка так заполнилась дымом, что глаза Вайкери заслезились. Николас Джаго был хорошим и безукоризненно честным человеком, но Вайкери не верил ни единому слову из рассказанной им истории. Он решил, что досье кто-то совсем недавно затребовал и не успел вовремя вернуть бумаги. И судя по тому, как изменился в лице Джаго, когда Вайкери заговорил об отсутствующих документах, этот кто-то занимал чертовски важное положение.

Вайкери помахал папкой, отгоняя дым.

— Кто последним брал досье Фогеля?

— Перестаньте, Альфред. Вы же знаете, что я не могу этого вам сказать.

Это была чистая правда. Простые смертные, такие как Вайкери, должны были расписываться за документы. В архиве сохранялись формуляры, в которых было отмечено, кто и когда брал те или иные досье. К формулярам имели доступ только персонал архива и высшее руководство МИ-5. Несколько человек из того же высшего руководства имели право получать документы, не расписываясь за них. Вайкери подозревал, что досье Фогеля брал кто-то из представителей этого круга.

— Мне нужно всего лишь сказать Бутби, что я должен увидеть формуляр этого документа, и он подпишет требование, — заявил Вайкери. — Так почему бы вам не позволить мне взглянуть на него сейчас и не сэкономить время?

— Может, напишет, а может, и не напишет.

— Что вы хотите этим сказать, Николас?

— Послушайте, старина, я меньше всего на свете хочу опять встревать между вами и Бутби. — Джаго снова занялся своей трубкой: набил ее, достал из коробки спичку. Потом он взял трубку в зубы; чубук подскакивал, когда он говорил. — Поговорите с Бутби. Если он скажет, что вам можно показать формуляр, — что ж, милости прошу.

Вайкери оставил его сидеть в заполненной дымом застекленной комнатушке. Начальник архива пытался раскурить свой дешевый табак, огонек спички ярко вспыхивал с каждой затяжкой. Оглянувшись напоследок на старого знакомого, Вайкери, уходящий с досье Фогеля под мышкой, подумал, что Джаго напоминает маяк на окутанном туманом мысе.

* * *

По пути в свой кабинет Вайкери завернул в столовую. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Чувство голода превратилось в непрестанное сосущее ощущение, постоянно сопутствовавшее ему. Он давно уже не думал об изысканной пище. Процесс еды превратился в практическую необходимость, стал одним из тех актов жизнедеятельности, которые совершаются не для удовольствия, а лишь потому, что без них не обойтись. Как пешие переходы по Лондону ночами — иди быстро и постарайся не пострадать. Он помнил изменивший его жизнь майский день 1940 года. Мистер Эшуорт недавно доставил вам домой пару хороших бараньих отбивных... Как же бездарно он тратил тогда драгоценное время!

По случаю позднего времени выбор был хуже, чем обычно: темно-бурый хлеб, немного сыра подозрительного вида и какая-то коричневая жидкость, булькавшая в котелке. Кто-то зачеркнул в меню слова «говяжий бульон» и написал «суп из камней». Вайкери отвел взгляд от сыра и принюхался к бульону, который показался ему достаточно безопасным. Он осторожно зачерпнул жидкость половником и налил в тарелку. Хлеб оказался таким же твердым, как и доска, на которой лежал. Тупым ножом Вайкери с трудом отпилил ломоть. Используя папку с досье Фогеля вместо подноса, он пробирался между столов и стульев. Джон Мастермэн сидел, склонившись над фолиантом на латыни. В углу двое известных адвокатов обсуждали какой-то давний судебный процесс, в котором они выступали друг против друга. Популярный автор детективных романов что-то записывал в истрепанную записную книжку. Вайкери покачал головой. МИ-5 привлекла к себе на службу множество замечательных талантов.

Он осторожно шел вверх по лестнице; щербатая тарелка опасно качалась на не слишком ровной папке. Только не хватало для полноты счастья залить досье супом. Джаго писал бесчисленные служебные записки, то строгие, то умоляющие, призывая офицеров аккуратнее обращаться с документами.

Как его имя?

Курт Фогель.

Господи! Дайте-ка я сам посмотрю.

Что-то во всем этом было не так, это Вайкери знал точно. Но лучше было не форсировать размышления на этот счет. Лучше сделать вид, что забыл о проблеме, и позволить подсознанию самостоятельно заняться ею.

Положив папку вместе со стоявшей на ней тарелкой на стол, он включил лампу и, прихлебывая бульон, пролистал документы. Варево было на вкус таким, будто в котле кипятили кожаный ботинок. Соль была одной из немногих специй, запас которых у поваров был не ограничен, и они не жалели ее. Закончив вторично читать документы, Вайкери уже чувствовал такую жажду, будто несколько дней шел по безводной пустыне; его пальцы прямо на глазах начали отекать. Покончив с «супом из камней», Вайкери поднял голову и, намного повысив голос, произнес:

— Гарри, мне кажется, что у нас появилась проблема.

Гарри Далтон, дремавший, положив голову на стол, в общем зале, примыкавшем к кабинету Вайкери, резво вскочил на ноги, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Напарники были до смешного непохожи друг на друга; в отделе им дали общее прозвище «Мозги и мускулы Лимитед». Гарри был высоким, спортивным мужчиной с резкими чертами лица, густыми черными волосами, всегда намазанными бриллиантином, умными синими глазами и был готов по любому поводу расплыться в улыбке. До войны он был детективом — инспектором Гарри Далтоном из элитной группы Лондонского департамента полиции, занимавшейся расследованием убийств. Он родился и вырос в Баттерси, и в его мягком приятном голосе все еще сохранился особый выговор, присущий этой южной рабочей окраине Лондона.

— Мозги у него имеются, в этом не может быть никакого сомнения, — сказал Вайкери. — Посмотрите сюда: докторантура в области права Лейпцигского университета, учился у Хелера и Розенберга. На мой взгляд, не слишком подходящая биография для типичного ярого нациста. Нацисты отменили все существовавшие в Германии законы. Человек с таким образованием не мог остаться к этому равнодушным. И вдруг он в тридцать пятом году внезапно решает расстаться с юридической практикой и поступить на службу к Канарису в качестве его личного поверенного или же юрисконсульта абвера? Я не верю в это. Я думаю, что он шпион, и весь этот треп насчет юрисконсульта Канариса всего лишь дополнительное прикрытие.

Вайкери принялся в очередной раз листать документы в папке.

— У вас уже есть теория? — спросил Гарри.

— Если честно, то даже три.

— Ну, так давайте послушаем их.

— Теория первая. Канарис перестал доверять своим британским сетям и приказал Фогелю провести расследование. Человек с образованием и практической подготовкой Фогеля прекрасно подходит для того, чтобы поручить ему проанализировать большой массив досье и донесений агентов и найти несообразности. Мы действовали предельно осторожно, но, Гарри, «двойной крест» — это чрезвычайно сложная задача. Я готов держать пари, что мы допустили несколько ошибок, о которых до сих пор не знаем. И если посадить подходящего человека искать их — интеллектуала, вроде, например, Курта Фогеля, — он вполне может оказаться способным до них докопаться.

— Вторая теория?

— Вторая теория заключается в том, что Канарис поручил Фогелю создать новую сеть. Вообще-то для того, чтобы начинать такую игру, уже не осталось времени. Агентов нужно найти, завербовать, обучить и доставить в страну. При правильной постановке дела на это уйдет несколько месяцев. Я сомневаюсь, что речь идет именно об этом, но с ходу отметать эту версию нельзя.

— А третья?

— Согласно теории номер три, Курт Фогель является руководителем сети, о которой нам пока что неизвестно.

— Вы думаете, что существует целая агентурная сеть, не раскрытая нами? Да разве такое возможно?

— Мы должны предположить, что да.

— Тогда вся наша работа по дезинформации подвергается большому риску.

— Это карточный домик, Гарри. Все, что требуется, это один хороший агент, и наша постройка рассыпается на мелкие кусочки.

Вайкери закурил сигарету. Табак помог ему избавиться от оставшегося во рту привкуса бульона.

— На Канариса, судя по всему, оказывают колоссальное давление. Он должен был выбрать для этой операции своего лучшего человека.

— То есть Канарис сидит на горячей плите, а Курт Фогель варится в скороварке, и от него зависит судьба адмирала.

— Совершенно верно.

— В таком положении он может сделаться очень опасным.

— Но может также проявить неосмотрительность. Он должен сделать шаг. Он должен воспользоваться радиосвязью или заслать агента в страну. И когда он это сделает, мы сядем ему на хвост.

Некоторое время они сидели молча. Вайкери курил, Гарри листал папку с делом Фогеля. А потом Вайкери рассказал напарнику о том, что случилось в архиве.

— Вы же знаете, Альфред, что документы время от времени пропадают неведомо куда.

— Знаю, но почему пропали эти документы? И, что еще важнее, почему именно сейчас?

— Хорошие вопросы, но я подозреваю, что ответы на них очень просты. Когда начинаешь расследование, лучше сохранять сосредоточенность и не кидаться в стороны.

— Я знаю, Гарри, — сказал, нахмурившись, Вайкери. — Но этот случай вызывает у меня сильнейшую тревогу.

— Я знаком кое с кем из архивных королев, — сообщил Гарри.

— Я в этом не сомневался.

— Тогда я, пожалуй, поброжу там, задам несколько вопросов.

— Только очень осторожно, и чтобы никто не знал.

— Альфред, другого пути что-то выяснить там у нас просто нет.

— Джаго лжет. Он что-то скрывает.

— Но зачем ему лгать?

— Я не знаю, — признался Вайкери и с силой раздавил сигарету в пепельнице, — но мне платят за то, чтобы я плохо думал о людях.

Глава 10

Блетчли-парк, Англия

Официально это заведение именовалось Государственной школой кодов и шифров. На самом же деле это была вовсе не школа. Здание выглядело так, как могла бы выглядеть какая-нибудь школа — большой уродливый викторианский[18] особняк, окруженный высоким забором; но большинство населения Блетчли — городка с узкими улочками, единственной достопримечательностью которого была железнодорожная станция, — понимало, что там происходит что-то серьезное. На просторных газонах выстроили хижины-времянки. По ухоженной траве протянулись уродливые шрамы из замерзшей глины — протоптанные множеством ног тропы. За садами перестали ухаживать, и они разрослись, превратившись в миниатюрные джунгли. А ученики «школы» представляли собой весьма странное скопище людей — здесь были самые известные математики страны, шахматные чемпионы, мудрецы, не знавшие себе равных в разгадывании кроссвордов. Всех их собрали сюда ради одной цели: чтобы расколоть немецкие шифры.

Даже в отличавшемся высокой степенью эксцентричности мире Блетчли-парка Денхолма Сондерса считали чудаком. До войны он являлся гордостью математического факультета в Кембридже, теперь же сделался одним из лучших в мире криптоаналитиков. Он, как и его коллеги, жил в поселке, созданном неподалеку от Блетчли, в обществе своей матери и сиамских котов Платона и Святого Фомы Аквинского.

День заметно склонился к вечеру. Сондерс сидел за своим столом в особняке. Он работал с двумя сообщениями, отправленными гамбургской радиостанцией абвера немецким агентам в Великобритании. Сообщения были перехвачены Службой радиобезопасности, их сочли подозрительными и отправили в Блетчли-парк для расшифровки.

Немелодично насвистывая — привычка, до чрезвычайности раздражавшая его коллег, — Сондерс царапал карандашом по листкам блокнота. Он работал в секции ручной расшифровки. Его тесное рабочее помещение было переполнено народом, но здесь было относительно тепло. Лучше уж сидеть тут, чем снаружи, в одной из хижин, где криптоаналитики корпели над немецкими армейскими и военно-морскими шифрами на морозе, словно эскимосы в иглу[19].

Через два часа шуршание карандаша и свист прекратились. Сондерс включился в текущую вокруг жизнь и впервые за вечер услышал бульканье талой воды в водосточных трубах старого дома. В сегодняшней работе для него не оказалось ничего сложного: радиограммы были зашифрованы одной из разновидностей кода, с которым Сондерс справился еще в 1940 году.

— Мой бог, это уже становится немного скучным, — пожаловался Сондерс, не обращаясь ни к кому конкретно.

Его начальником был шотландец по фамилии Ричардсон. Сондерс постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошел внутрь и положил два листка с расшифрованными текстами на стол. Ричардсон пробежал их глазами и нахмурился. Не далее чем вчера офицер из МИ-5 по имени Альфред Вайкери обратился с просьбой обратить особое внимание на депеши такого рода.

Ричардсон нажал на кнопку звонка, вызывая курьера на мотоцикле.

— Но там есть еще одна мелочь, — сказал Сондерс.

— Вы о чем?

— Первая радиограмма... У агента, похоже, были некоторые трудности с азбукой Морзе. Если точнее, то он попросил радиста повторить сообщение. Радистов такие вещи раздражают. Может быть, это ничего не значит. Скажем, помехи не позволили разобрать одну или две группы. Но я думаю, что стоило бы сообщить ребятишкам из МИ-5 и об этом.

Ричардсон ненадолго задумался. И впрямь, хорошая идея.

Когда Сондерс ушел, он напечатал на машинке краткую записку, в которой сообщалось о том, что агент, предположительно, не совсем свободно владеет азбукой Морзе. Еще через пять минут расшифрованный текст и примечание Ричардсона были уложены в запечатанную кожаную сумку, в которой им предстояло совершить сорокадвухмильную поездку в Лондон.

Глава 11

Челси, Англия

— Ничего более странного я в жизни своей не видел, — сказал в то утро за завтраком своей жене Артур Бэрнс. Перед завтраком Бэрнс, как и каждый день, выгуливал Фионну, свою обожаемую собачку породы корги, по берегу моря. Небольшой кусок побережья все еще оставался открытым для гражданских жителей, хотя большую часть его давно уже огородили и объявили закрытой военной зоной. Всех терзало любопытство по поводу того, что военные там делают. Населению, естественно, никто об этом не говорил. В то утро рассвет был поздним, низко нависало серое пасмурное небо, то и дело срывался мелкий дождь. Спущенная с поводка Фионна деловито бегала по пирсам.

Первой эту штуку заметила Фионна, а потом и Бэрнс.

— Представь себе, Мейбл: бетонная штуковина чудовищных размеров. Вроде дома без крыши, спущенного на воду. — Два буксира волокли чудовище в открытое море. Бэрнс всегда носил в кармане пальто небольшой полевой бинокль — его приятель однажды заметил в море надстройку немецкой подводной лодки, и Бэрнс просто изнывал от стремления хотя бы мельком увидеть что-нибудь подобное. Он снял очки и поднес бинокль к глазам. То, что он увидел, сделало событие еще более удивительным. К бетонной штуке было пришвартовано судно с широким, тупым носом, о который плескались невысокие волны. Бэрнс видел его, кажется, с правого борта. — Трудно сказать, был это правый борт или левый борт, ну, ты же меня понимаешь, — и еще он разглядел небольшой катер, палуба которого была забита людьми в фуражках. — Я просто не мог поверить своим глазам, Мейбл, — с возмущением произнес он, откусив кусочек последнего тоста. — Они аплодировали, хлопали друг друга по плечам и обнимались, словно свершилась какая-то великая радость. — Он сокрушенно покачал головой. — Ты только представь себе: Гитлер держит весь мир за глотку, а эти типы заставили плавать огромную бетонную глыбу и радуются, как дети.

Бетонная глыба, замеченная Артуром Бэрнсом в то непогожее январское утро, носила кодовое название «Феникс». Она имела 200 футов в длину, 50 футов в ширину и водоизмещение более 6000 тонн. Таких конструкций намечалось построить более двухсот. Внутри, чего, естественно, не мог видеть Бэрнс со своего наблюдательного пункта на причальной стенке гавани, находился лабиринт из пустот, труб и впускных клапанов, поскольку «Феникс» не был предназначен для того, чтобы долгое время находиться на поверхности воды. Его должны были отбуксировать через Ла-Манш и затопить вплотную к берегу Нормандии. «Феникс» был лишь одной из деталей большого проекта союзников, предусматривавшего строительство в Англии искусственной гавани, которую надлежало переправить во Францию в день "Д". Весь проект носил кодовое название "Операция «Шелковица».

Операция «Шелковица» была задумана под воздействием уроков Дьеппа и высадки десантов в Средиземноморье. В Дьеппе, где 19 августа 1942 года состоялась попытка десанта, закончившаяся катастрофой, немцы всеми силами препятствовали союзникам воспользоваться портом и преуспели в этом. В Средиземноморье они, перед тем как сдать порты, разрушали их, делая непригодными на долгое время. Разработчики планов вторжения сочли шансы захватить порты неповрежденными практически равными нулю. Поэтому они решили, что и люди, и техника будут выгружаться на необорудованные берега Нормандии.

Еще одну проблему представляла собой погода. Анализ климата французского побережья за долгий период показал, что продолжительность относительно безветренного периода никак не может превышать четырех дней подряд. Следовательно, решили разработчики, нужно исходить из того, что выгрузку придется производить во время шторма.

В июле 1943 года премьер-министр Уинстон Черчилль в сопровождении делегации из трехсот официальных лиц приплыл в Канаду на борту «Куин Мэри». В августе Черчилль и Рузвельт во время встречи в Квебеке одобрили план вторжения в Нормандию. Во время плавания профессор Дж. Д. Бернал, выдающийся физик, устроил в одной из роскошных кают впечатляющую демонстрацию. Он налил на дно ванны несколько дюймов воды, мелкий конец должен был являть собой берега Нормандии, а глубокий — залив Сены. Поместив в ванну двадцать бумажных корабликов, Бернал при помощи щетки, которой трут спину, устроил в ванне шторм. Кораблики сразу же пошли ко дну. Тогда Бернал надул спасательный круг и положил его в ванну вместо волнолома. Снова была пущена в дело щетка, снова в ванне разыгрался шторм, но на сей раз кораблики благополучно отстоялись в образовавшемся затишье. Бернал объяснил, что точно то же самое должно происходить в Нормандии. Стоит разыграться шторму, как последуют страшные беды, значит, необходима искусственная гавань.

В Квебеке британцы и американцы договорились выстроить для вторжения в Нормандию две искусственные гавани, каждая из которых будет равна по вместимости известному порту Дувр. На строительство Дуврского порта ушло семь лет; в распоряжении британцев и американцев имелось не более восьми месяцев. Это была задача невообразимого масштаба и сложности. Каждая искусственная гавань или, как их называли между собой работники штаба, каждая «шелковица» должна была стоить примерно 96 миллионов долларов. Британская экономика, сильно ослабленная за четыре года войны, должна была обеспечить четыре миллиона тонн бетона и стальных конструкций. Требовались сотни инженеров высшего уровня и десятки тысяч квалифицированных строительных рабочих. Для доставки гаваней из Англии во Францию в день "Д" необходимо было привлечь все буксирные суда, имевшиеся в Великобритании и на Восточном побережье Соединенных Штатов.

Единственной задачей, равной по сложности строительству «шелковиц», являлось обеспечение секретности этих работ. Доказательством этого должен был служить и тот факт, что Артур Бэрнс со своей коротконогой бесхвостой собачкой еще стоял на набережной, а катер, на котором находилась команда британских и американских инженеров, уже причалил к берегу. Люди сошли по трапу и направились к ожидавшему их автобусу. Впрочем, один отделился от группы и зашагал к стоявшему поблизости штабному автомобилю, который должен был доставить его в Лондон. Водитель вышел, привычным движением распахнул заднюю дверь, и коммандер[20] Питер Джордан сел в машину.

* * *

Нью-Йорк, октябрь 1943

Они приехали за ним в пятницу. Эти люди почему-то запомнились ему как Лаурел и Харди: толстый, приземистый американец, от которого пахло дешевым лосьоном после бритья и сосисками с пивом, съеденными за ленчем, и тощий благообразный англичанин, пожавший руку Джордана с таким видом, будто хотел пощупать его пульс. На самом деле их звали Лимэнн и Брум, по крайней мере, так было написано в удостоверениях, которыми они по очереди помахали у него перед носом. Лимэнн сказал, что работает в Военном министерстве, Брум, костлявый англичанин, промямлил что-то насчет Военного кабинета. Ни один, ни другой не носили военной формы — Лимэнн был одет в потертый коричневый костюм, пиджак которого обтягивал его объемистый живот, а брюки, судя по неопрятным складкам, резали в шагу; Брум, напротив, щеголял в изящном темно-сером костюме, казавшемся слишком теплым для нью-йоркской осени.

Джордан принял их в своем роскошном кабинете в офисе, расположенном в Нижнем Манхэттене. Лимэнну лишь с трудом удалось подавить отрыжку, которая, видимо от восторга, одолела его, когда он увидел потрясающий вид на мосты через Ист-Ривер, открывавшийся из окна: Бруклинский, Манхэттенский и Вильямсбургский. Брум не выказал ровно никакого интереса к творениям рук человеческих, зато прокомментировал погоду — прекрасный осенний день, прозрачное синее небо, ярко-оранжевый солнечный свет. В такие дни нетрудно подумать, что Манхэттен — самое красивое место на земле. Они вели разговор у южного окна, глядя с высоты на огромные грузовые суда, входившие и осторожно выбиравшиеся из нью-йоркской гавани.

— Расскажите нам о работе, которой вы занимаетесь сейчас, мистер Джордан, — сказал Лимэнн с отчетливым акцентом Южного Бостона.

Для хозяина кабинета это был больной вопрос. Он все еще оставался главным инженером Северо-восточной мостостроительной компании, которая являлась безусловным лидером среди строителей мостов на всем Восточном побережье. Но мечта об организации собственной фирмы, как он и боялся, умерла с началом войны.

Лимэнн, похоже, крепко изучил его биографию и теперь пересказывал ее с таким видом, будто собирался представить Джордана к награде. «Лучшим в своем выпуске закончил Ренсселировский политехнический институт. Признан инженером года в 1938. „Сайнтифик америкен“ утверждает, что вы величайший человек из всех, кто жил на свете после изобретения колеса. Вы знаменитый человек, мистер Джордан».

Увеличенная фотокопия статьи из «Сайнтифик америкен» висела на стене в изящной черной рамке. На фотографии, сопровождавшей статью, казалось, был снят совсем другой человек. Теперь Джордан стал более худощавым — некоторые говорили: более красивым, — и несмотря на то, что ему еще не исполнилось сорока, виски у него обильно поседели.

Брум, тощий англичанин, бродил по комнате, внимательно рассматривая фотографии и модели мостов, разработанных и построенных компанией.

— У вас тут работает много немцев, — сказал он с таким видом, будто открывал Джордану потрясающую новость. Это была чистая правда: немцы имелись и среди инженерного состава, и в секретариате. Личным секретарем Джордана работала женщина по имени мисс Хофер; она девочкой приехала вместе со своей семьей в Америку из Штутгарта и до сих пор говорила по-английски с немецким акцентом. И, как будто для того, чтобы подкрепить опасения Брума, мимо открытой двери Джордана прошли двое молодых клерков из отдела писем, болтавших между собой по-немецки с четко выраженным берлинским акцентом.

— Вы подвергали их проверкам на благонадежность? — снова заговорил Лимэнн. Джордан нисколько не сомневался, что он был полицейским — по крайней мере, был полицейским в прошлом. Это было видно и по состоянию его заношенного дешевого костюма, и по выражению упорной решимости, не сходившему с его лица. Для Лимэнна мир должен был состоять, по большей части, из злодеев, а он стоял на посту, как единственная преграда, не позволяющая анархии захлестнуть и смести порядок.

— Мы не устраиваем проверок на благонадежность. Ведь мы строим мосты, а не делаем бомбы.

— А откуда вы знаете, что они не сочувствуют другой стороне?

— Лимэнн. Разве это не немецкое имя?

Мясистое лицо Лимэнна сразу сделалось хмурым.

— Вообще-то не немецкое, а ирландское.

Брум отвлекся от осмотра моделей моста, прислушался к тому обмену любезностями и захихикал. Потом спросил:

— Вы знаете человека по имени Уолкер Хардиджен?

У Джордана возникло неприятное ощущение, как будто его допрашивали.

— Я думаю, что вы сами прекрасно знаете ответ на этот вопрос. Я знаю также, что он и его семья по происхождению немцы. Он говорит на немецком языке и хорошо знает страну. И был неоценимым помощником для моего тестя.

— Вы хотите сказать: вашего бывшего тестя? — уточнил Брум.

— Мы остались в очень близких отношениях после смерти Маргарет.

Брум склонился над очередной моделью.

— Это висячий мост?

— Нет, это проект консоли. Разве вы не инженер?

Брум вскинул голову и улыбнулся с таким видом, будто счел вопрос почему-то оскорбительным.

— Нет, конечно, нет.

Джордан уселся за свой стол.

— Что ж, господа, может быть, вам стоило бы наконец-то сообщить мне, чему я обязан вашим визитом?

— Наше дело имеет отношение к вторжению в Европу, — сказав Брум. — Не исключено, что нам потребуется ваша помощь.

Джордан улыбнулся.

— Вы хотите, чтобы я построил мост между Англией и Францией?

— Нечто в этом роде, — согласился Лимэнн.

Брум закурил сигарету и изящно выпустил струйку дыма в сторону реки.

— Если честно, мистер Джордан, это дело не имеет ничего общего с мостами.

Глава 12

Лондон

Как только Вайкери вышел на Парламент-сквер, направляясь к входу в подземную военную квартиру Черчилля, размещенную глубоко под Вестминстером, небеса наконец-то разразились ливнем. Премьер-министр лично позвонил Вайкери и попросил прибыть к нему как можно скорее. Вайкери быстро переоделся в военную форму и впопыхах выскочил из штаб-квартиры МИ-5 без зонтика. Так что теперь единственным способом спасения от ледяного дождя было бежать как можно быстрее, одной рукой придерживая воротник плаща, а другой держа над головой, как щит, несколько папок. Он помчался мимо статуй одинаково задумчивых Линкольна и Биконсфилда[21] и, успев, несмотря ни на что, промокнуть до нитки, предъявил документы часовому в форме Королевской морской пехоты, который стоял в заложенном мешками с песком дверном проеме дома № 2 по Грейт-Сент-Джордж-стрит.

Штаб МИ-5 охватила паника. Накануне вечером курьер на мотоцикле доставил из Блетчли-парка две расшифрованные радиограммы абвера. Они подтверждали худшие подозрения Вайкери — в Великобритании действовали, по меньшей мере, два немецких агента, неизвестных МИ-5, и, судя по всему, немцы намеревались заслать к ним помощников. Это было настоящее бедствие. Вайкери, прочитав доставленные депеши, почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он тут же позвонил сэру Бэзилу домой и сообщил новости. Сэр Бэзил, в свою очередь, тут же связался с генеральным директором и другими высокопоставленными чиновниками, связанными с «двойным крестом». К полуночи на пятом этаже горел свет во всех кабинетах. Оказалось, что Вайкери возглавляет одну из самых важных для хода всей войны операций. Он спал меньше часа. Голова у него раскалывалась, в глаза будто насыпали горячего песку, мысли путались и двигались в самых неожиданных направлениях.

Часовой взглянул на пропуск Вайкери и жестом разрешил ему пройти. Вайкери спустился по лестнице и пересек небольшой вестибюль. Как ни странно, Невилл Чемберлен приказал начать строительство подземного убежища для высшего руководства страны в тот самый день, когда вернулся из Мюнхена, где заявил, что «наше время будет мирным». Вайкери всегда воспринимал это место как невидимый широкой публике подземный памятник провалу политики умиротворения. Прикрытый четырехфутовым слоем бетона, укрепленного старыми рельсами, снятыми с линий лондонского трамвая, подземный лабиринт считался абсолютно неуязвимым. Помимо личного штаба Черчилля, здесь размещались самые жизненно важные и тайные службы британского правительства.

Вайкери прошел по коридору. В уши ему ударил грохот пишущих машинок и трезвон телефонов, к которым никто не спешил подходить. Колонны, подпиравшие здесь низкий потолок, были сделаны из шпангоутов одного из линейных кораблей адмирала Нельсона. При входе висела броская табличка: «Берегите голову». Вайкери, с его ростом всего в пять с половиной футов, никакая опасность здесь не угрожала. Стены, окрашенные когда-то в цвет девонширских сливок, выцвели и обрели уныло-бежевый оттенок старой газеты. Полы были покрыты уродливым коричневым линолеумом. К потолку были скобами прикреплены черные канализационные трубы, в которых булькала вода, вытекавшая из уборных расположенного наверху нового комплекса правительственных учреждений. Несмотря на то что воздух проходил очистку в специальной системе вентиляции, здесь отчетливо пахло немытыми телами и застарелым табачным дымом. Вайкери подошел к двери, перед которой стоял, прислонившись к стене, еще один морской пехотинец. При появлении Вайкери часовой вытянулся по стойке «смирно», стукнув каблуками по резиновому коврику, подложенному специально для того, чтобы глушить этот резкий звук.

Вайкери смотрел на лица людей, которые работали, жили, ели и спали здесь, в подземной крепости премьер-министра. Слово «бледный» не могло охарактеризовать цвет их лиц: они были отечными, изжелта-белыми, как воск, лицами троглодитов, копошившихся в своем муравейнике. Внезапно его каморка без окон на Сент-Джеймс-стрит показалась Вайкери не такой уж кошмарной. По крайней мере, она находилась над землей. По крайней мере, там имелось что-то, хоть отдаленно напоминавшее свежий воздух.

Личное помещение Черчилля находилось в комнате 65А, рядом с картографическим залом и напротив комнаты трансатлантической телефонной связи. Помощник сразу же провел Вайкери внутрь, не обращая внимания на злобные взгляды нескольких бюрократов, сидевших с таким видом, будто ожидали здесь приема, по крайней мере, с минувшей войны. Премьер-министр располагался в крошечной комнатушке, большую часть которой занимала маленькая кровать, застеленная серыми армейскими одеялами. В ногах кровати помещался столик, на котором стояли бутылка и два стакана. Би-би-си установила здесь стационарный микрофон, чтобы Черчилль мог выступать по радио прямо из своей подземной крепости. Вайкери заметил маленькое стеклянное табло, на котором можно было различить надпись: «ТИШИНА! ИДЕТ ПЕРЕДАЧА!» В комнате имелся только один предмет роскоши: хумидор[22], в котором премьер-министр держал свои любимые сигары «Ромео и Джульетта».

Черчилль в зеленом шелковом халате сидел за столиком, держа между пальцами первую за день сигару. Когда Вайкери вошел в комнату, он не пошевелился. Вайкери присел на краешек кровати и окинул взглядом сидевшего перед ним человека. Он был совсем не таким, как в тот майский день 1940 года. И не той энергичной уверенной персоной, какую показывали в пропагандистских фильмах и кинохронике. Он был просто-напросто человеком, который слишком много работает и слишком мало спит. Черчилль только что возвратился в Великобританию из Северной Африки, где провел несколько дней, оправляясь от последствий не слишком сильного, к счастью, сердечного приступа и очень напугавшей всех последовавшей за ним пневмонии. Веки у него были красными и воспаленными, щеки казались, как и у всех работников этого подземного штаба, не в меру одутловатыми и бледными. Он встретил старого друга слабой, наполовину вымученной улыбкой.

— Привет, Альфред, как дела? — спросил Черчилль после того, как морской пехотинец плотно прикрыл за Вайкери дверь.

— Прекрасно. Впрочем, это я должен первым спросить, как вы себя чувствуете. Ведь это вам приходится постоянно проходить через жернова.

— Никогда не чувствовал себя лучше, — отрезал Черчилль. — Введите меня в курс дела.

— Мы перехватили две радиограммы, направленные из Гамбурга немецким агентам, работающим в Великобритании. — Вайкери вручил Черчиллю два листочка. — Как вы знаете, мы исходили из того условия, что смогли арестовать, повесить или перевербовать всех немецких агентов, засланных в Великобританию. И теперь мы оказываемся перед лицом смертельной опасности. Если агенты передадут какие-либо сведения, которые будут противоречить донесениям, полученным от нас через «двойной крест», они поставят под сомнение всю направленную нами информацию. Мы также полагаем, что они намереваются заслать в страну нового агента.

— Что вы делаете, чтобы остановить их?

Вайкери рассказал Черчиллю о тех шагах, которые они успели предпринять к настоящему времени.

— Но, к сожалению, премьер-министр, шансов захватить агента во время выброски не так уж много. В прошлом — летом 1940 года, например, когда они посылали шпионов для обеспечения вторжения, — у нас были хорошие возможности перехватывать прибывающих агентов, потому что немцы часто точно сообщали тем, кого заслали в Великобританию раньше, когда, куда и каким образом будут доставлены их партнеры.

— А ранее засланные уже работали на вас как двойные агенты.

— Да. Или же сидели в тюрьме. Но в данном случае сообщение было очень неопределенным, всего из одной кодовой фразы: «ВЫПОЛНИТЕ ПРОЦЕДУРУ ПРИЕМА ОДИН». Мы считаем, что этой фразой агенту сказано все, что он должен знать. К сожалению, нам она не говорит ничего. Мы можем только строить предположения по поводу того, как новый шпион намеревается попасть в страну. И, если только нам не очень повезет, шансы на его перехват будут довольно небольшими — это мягко выражаясь.

— Проклятье! — бросил Черчилль, пристукнув кулаком по подлокотнику кресла. Потом он поднялся и налил бренди себе и гостю, но застыл на месте, уставившись в стакан и беззвучно шевеля губами, как будто забыл о присутствии Вайкери.

— Вы помните день в 1940-м, когда я попросил вас пойти работать в МИ-5?

— Конечно, премьер-министр.

— Я был прав, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Эти годы стали вершиной вашей жизни, ведь правда? Достаточно лишь взглянуть на вас, Альфред. Вы совершенно не тот человек, с каким я тогда разговаривал. Благие небеса, как бы мне хотелось выглядеть хоть вполовину так же хорошо, как вы.

— Благодарю вас, премьер-министр.

— Вы проделали великолепную работу. Но вся она не будет стоить и фартинга, если немецкие шпионы найдут то, что ищут. Вы меня понимаете?

Вайкери тяжело вздохнул:

— Да, премьер-министр, я понимаю, насколько высоки ставки.

— Я хочу остановить их, Альфред. Я хочу их уничтожить.

Вайкери с растерянным видом заморгал и инстинктивно принялся хлопать себя по нагрудным карманам в поисках очков. Сигара в руке Черчилля погасла; он снова закурил ее и несколько секунд молча попыхивал дымом.

— Как там Бутби? — осведомился он в конце концов.

Вайкери снова вздохнул.

— Как всегда, премьер-министр.

— Оказывает поддержку?

— Он хочет, чтобы я держал его в курсе каждого моего мельчайшего шага.

— Полагаю, в письменной форме. Бутби без ума от служебных записок, донесений и рапортов. Он, вместе со своим секретариатом, изводит больше бумаги, чем, пожалуй, вся редакция «Таймс».

Вайкери разрешил себе усмехнуться с понимающим видом.

— Я никогда не говорил вам об этом, Альфред, но у меня имелись сомнения насчет того, что вы справитесь с этим делом. Что вы на самом деле обладаете теми качествами, которые необходимы для успешного существования в мире военной разведки. О, я никогда не сомневался в вашем блестящем уме и глубоких знаниях. Но я не был уверен, что вы наделены той низменной хитростью, без которой стать хорошим офицером разведки просто невозможно. И еще я сомневался в том, что вы сможете быть достаточно безжалостным.

Слова Черчилля ошеломили Вайкери.

— Ну, и почему вы на меня смотрите с таким удивлением? Вы один из самых достойных людей среди тех, с кем мне доводилось встречаться. Обычно в такой работе, как ваша, преуспевают люди, подобные Бутби. Он арестовал бы свою собственную мать, если бы решил, что это может поспособствовать его карьере или повредить врагу.

— Но я изменился за эти годы, премьер-министр. Я делал такие вещи, на какие не был ни в коей мере способен в прошлом. Я делал такие вещи, которых, если признаться откровенно, не перестаю стыдиться.

Теперь уже Черчилль выглядел озадаченным.

— Стыдиться?

— Глупо надеяться не замарать рук, если уж нанялся в трубочисты, — отозвался Вайкери. — Сэр Джеймс Харрис написал эти слова, когда служил министром в Гааге в 1785 году. Ему ужасно не нравилось то, что, наряду с прочими обязанностями, ему поручили передавать взятки шпионам и информаторам. Порой я очень жалею, что мы не можем обходиться такими же простыми мерами.

Вайкери в подробностях запомнил одну ночь в сентябре 1940 года. На скалистом обрыве, откуда открывался вид на каменистую полоску корнуэльского пляжа, он со своей командой прятался в вереске, прикрываясь от холодного дождя черным прорезиненным плащом. Вайкери точно знал, что немец прибудет этой ночью: абвер приказал Карлу Бекеру обеспечить его приземление. Немец оказался совсем молоденьким — чуть ли не мальчиком, вспомнил Вайкери, и чуть не умер от холода, пока добирался до берега на надувной лодке. Сразу же попав в руки парней из Специальной службы, он почти восторженно лепетал что-то по-немецки, больше всего радуясь тому, что остался жив. Его документы никуда не годились. Денег у него было всего двести фунтов, которые — это, наверно, можно было бы разглядеть и в темноте, — были фальшивыми. Его знание английского языка ограничивалось несколькими заученными наизусть шутками, так что Вайкери пришлось проводить допрос по-немецки. Шпион получил задание собрать информацию о состоянии береговой обороны, а с началом вторжения проводить диверсии. Вайкери решил, что он совершенно бесполезен. Тогда же он всерьез задумался, много ли еще у Канариса таких же плохо обученных, плохо снаряженных, безденежных мальчишек, не имеющих практически никаких шансов на успех. Для успеха сложной операции по дезинформации противника, которую вела МИ-5, требовалось время от времени казнить шпионов, и поэтому Вайкери рекомендовал повесить этого агента. Он присутствовал при казни в Уэндсвордской тюрьме и на всю жизнь запомнил выражение ужаса, застывшее в глазах шпиона перед тем, как палач надел ему на голову капюшон.

— Вы должны превратить свое сердце в камень. Альфред, — хриплым шепотом сказал Черчилль. — У нас нет времени на то, чтобы предаваться таким чувствам, как стыд или сострадание. Ни у кого из нас, ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Вы должны отрешиться от любых моральных принципов, которые у вас еще остались, от самой обычной человеческой доброты, которой обладаете, и делать все, что требуется для победы. Вам понятно?

— Да, премьер-министр.

Черчилль наклонился к нему поближе и почти беззвучно прошептал прямо ему в ухо:

— Есть одна очень неприятная истина, о которой не любят вспоминать, когда говорят о войне. Хотя один человек ни при каких обстоятельствах не может выиграть войну, зато проиграть ее из-за одного-единственного человека можно очень легко. — Черчилль сделал паузу. — Ради нашей дружбы, Альфред, не окажитесь этим человеком.

Вайкери, буквально потрясенный словами Черчилля, молча собрал свои вещи и шагнул к двери. Открыв ее, вышел в коридор. На стене коридора висела черная доска, на которой ежечасно записывали состояние погоды. «Дождь», — прочитал он. За спиной он услышал почти нечленораздельное бормотание Уинстона Черчилля, который остался один в своей подземной спальне. Вайкери лишь через несколько мгновений понял, что говорил премьер-министр. «Проклятая английская погода, — бормотал Черчилль. — Проклятая английская погода».

* * *

Вайкери, повинуясь указаниям инстинкта, искал ключи в прошлом. Он читал и перечитывал перехваченные расшифрованные сообщения — те, которые агенты в Великобритании посылали радистам в Гамбург. Те, которые приходили из Гамбурга агентам в Великобританию. Подробности дел, которые он вел сам и к которым имел хотя бы косвенное отношение. Он прочел итоговый рапорт по одному из своих первых дел, которое получило завершение на севере Шотландии, а именно в месте под названием Кейп-Рат. Он прочел подшитое в собственное досье благодарственное письмо, с величайшей неохотой написанное главой отдела сэром Бэзилом Бутби (копия была отправлена премьер-министру Уинстону Черчиллю). Читая все это, он вновь и вновь испытывал чувство гордости.

Гарри Далтон, как средневековый гонец, метался между столом Вайкери и архивом, доставляя снизу новые документы и унося обратно прочитанные бумаги. Другие офицеры, догадываясь о том, что состояние напряжения в кабинете Вайкери близко к кризисному, по двое и по трое пробирались мимо двери на цыпочках; они походили на автомобилистов, которые проезжают мимо места несчастного случая, быстро кидая в сторону разбитой машины испуганные взгляды и тут же отводя глаза в сторону. Когда Вайкери заканчивал просматривать очередную кучу папок, Гарри задавал неизменный вопрос:

— Что-нибудь нашли?

Вайкери хмуро смотрел на него искоса поверх очков и давал столь же стереотипный ответ:

— Нет, черт возьми, ничего.

К двум часам дня он почувствовал, что стены начали крениться внутрь, угрожая похоронить его под собою. Он слишком много курил и выпил слишком много чашек мутного темно-серого чая.

— Мне нужно подышать воздухом, Гарри.

— Так выберитесь отсюда хотя бы на пару часов. Это пойдет вам на пользу.

— Я хочу пойти прогуляться. Может быть, перекушу где-нибудь.

— Хотите, составлю вам компанию?

— Нет, благодарю вас.

* * *

Вайкери шел по набережной. Над Вестминстером, словно дым недалекого сражения, висела обжигающе холодная изморось, с реки налетал ледяной ветер, гремел обшарпанными временными табличками с названиями улиц, свистел в грудах расщепленных бревен и расколотого кирпича, оставшихся от некогда стоявших здесь благородных старинных домов. Вайкери шагал быстро, механически припадая на больную ногу, опустив голову, сунув руки глубоко в карманы пальто. Встречные прохожие, если им удавалось разглядеть его лицо, вероятно, думали, что он торопится на важное свидание или, напротив, удирает подальше от места неприятной встречи.

Абвер располагал множеством вариантов доставки агентов в Великобританию. Многие высаживались на берег на маленьких лодочках, которые спускали на воду с подводных лодок, подходивших чуть ли не вплотную к берегу. Вайкери только что перечитал донесения об аресте двойных агентов, носивших агентурные клички Матт и Джефф. Их высадили на берег с гидросамолета «Арадо» около рыбацкой деревни Мадкафф, расположенной восточнее залива Спей-бей. Вайкери уже обратился к командованию береговой обороны и Королевского флота с просьбой усилить бдительность. Но береговая линия Британских островов протянулась на многие тысячи миль, ее было совершенно невозможно перекрыть полностью, и шансы на поимку агента на побережье в условиях затемнения были очень малы.

Абвер забрасывал шпионов в Великобританию и на парашютах. О том, чтобы заблокировать каждый квадратный дюйм воздушного пространства, также нельзя было даже мечтать, но Вайкери все же попросил командование РАФ внимательно следить на случай возможного появления одиночного самолета.

Абвер забрасывал и высаживал агентов в Ирландии и в Ольстере. Чтобы перебраться в Англию, им неизбежно приходилось пользоваться паромом. Вайкери особо попросил руководство паромной линии в Ливерпуле внимательно следить за любыми незнакомыми пассажирами, за каждым, кто нетвердо знал порядок пользования паромом, говорил с заметным акцентом или же плохо разбирался в ценах. Он не мог дать им описание нужного человека, потому что сам не имел ни малейшего представления о его внешности или приметах.

От холода и быстрой ходьбы он еще сильнее проголодался, так что завернул в первый попавшийся паб около вокзала Виктория и заказал овощную запеканку и полпинты пива.

«Вы должны превратить свое сердце в камень», — сказал ему Черчилль.

К сожалению, он сделал это давным-давно. Элен... Она была испорченной, но очень привлекательной дочерью богатого промышленника, и Вайкери, не пожелав прислушиваться к голосу разума, безнадежно влюбился в нее. Их отношения начали рушиться в тот самый день, когда они впервые занимались любовью. Отец Элен сумел каким-то образом догадаться о том, что произошло, — вероятно, по тому, как держались они за руки, возвращаясь с озера, по тому, как приглаживала она уже начавшие редеть волосы Вайкери. Тем же вечером он пригласил Элен к себе для беседы с глазу на глаз. Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы его дочь стала женой сына не слишком заметного банковского служащего, который к тому же учился в университете, чтобы стать в будущем книжным червем. Элен получила указания, как себя вести, чтобы быстро и по возможности спокойно прервать их отношения, и она все сделала так, как велел ей отец. Такой уж она была. Вайкери никогда не держал в душе зла на нее. Больше того, он до сих пор продолжал ее любить. Но чего-то он в тот день все же лишился. Он предполагал, что это была его способность доверять людям. И время от времени он задумывался, вернется ли она к нему хоть когда-нибудь.

«Хотя один человек ни при каких обстоятельствах не может выиграть войну...»

Проклятье! — воскликнул про себя Вайкери. — Да как Старик посмел взвалить такую тяжесть на мои плечи?

К его столу подплыла хозяйка паба, пышнотелая женщина средних лет:

— Вам не нравится, дорогуша?

Вайкери удивленно взглянул на свою тарелку. Оказалось, что он отодвинул морковь и картофель в сторону и рассеянно чертил острием ножа по соусу. Присмотревшись, он понял, что изобразил в тарелке нечто похожее на карту Великобритании. «Где же высадится этот распроклятый шпион?» — опять подумал он.

— Нет-нет, все было прекрасно, — вежливо сказал Вайкери, отодвигая тарелку. — Просто похоже, что я вовсе не так проголодался, как мне казалось.

Выйдя на улицу, Вайкери поднял воротник пальто и решительно направился обратно на службу.

«Проиграть ее из-за одного-единственного человека можно очень легко».

Под ногами Вайкери, торопливо шагавшего по Бердкэйдж-уок, шуршали сухие листья. Не спеша сгущались сумерки. В подступающей темноте Вайкери видел, как на окнах, выходивших на Сент-Джеймс-парк, задвигали маскировочные шторы, словно окна смыкали веки. Он представил себе Элен стоящей в одном из окон и глядящей, как он торопливо ковыляет внизу. Тут же ему в голову пришла дикая мысль (немало позабавившая его) — он успешно справится с этим делом, арестует шпионов, выиграет войну и докажет всем, что достоин ее, и тогда она вернется к нему.

«Не окажитесь этим человеком».

Черчилль сказал что-то еще... Да, он жаловался на непрерывный дождь. Премьер-министр, укрывшийся в своих безопасных, хотя и далеких от роскоши подземных апартаментах, жаловался на погоду...

* * *

Вайкери почти вбежал в здание МИ-5, не предъявляя часовому пропуск.

— Ну как, вас осенило? — спросил Гарри, когда Вайкери вернулся в свой кабинет.

— Возможно. Гарри, если бы вам было нужно срочно заслать в страну шпиона, каким маршрутом вы воспользовались бы?

— Пожалуй, я попытался бы пробраться с востока: Кент, Восточная Англия, даже восточная Шотландия.

— Слово в слово повторяете мои мысли.

— Неужели?

— А какой транспорт вы выбрали бы, если бы время очень сильно поджимало?

— Это зависит от многих обстоятельств.

— Гарри, не увиливайте!

— Думаю, что я воспользовался бы самолетом.

— А почему не подводной лодкой? Ведь так просто высадить шпиона в спасательной шлюпке неподалеку от берега.

— Потому что, если у вас невелик запас времени, то гораздо легче раздобыть маленький самолетик, чем драгоценную субмарину.

— Полностью с вами согласен, Гарри. А что еще будет необходимо для того, чтобы доставить шпиона в Англию на самолете?

— Прежде всего — приличная погода.

— И опять вы правы, Гарри.

Вайкери резко схватил телефонную трубку. Ответа телефонистки он ждат с видимым нетерпением.

— Это Вайкери. Немедленно соедините меня с авиационной метеорологической службой.

Через несколько секунд он услышал голос другой молодой женщины:

— Слушаю.

— Это Вайкери из Военного кабинета. Мне нужна информация о погоде.

— Погода препаршивая, вам не кажется?

— Да, да, — нетерпеливо отозвался Вайкери, не пожелав принять предложенный шутливый тон. — Когда вы ожидаете на востоке улучшения?

— По нашим расчетам, циклон должен уйти в море завтра где-то в середине дня.

— И над побережьем будет ясное небо?

— Кристально чистое.

— Проклятье!

— Но это продлится недолго. За этим фронтом идет еще один. Он пройдет через всю страну в юго-восточном направлении.

— Между ними большое расстояние?

— Трудно точно сказать. Наверно, часов двенадцать-восемнадцать.

— А потом?

— Сплошной кисель над всей страной. Вернее, снег с дождем.

— Спасибо.

Вайкери положил трубку и повернулся к Гарри.

— Если наша теория верна, то агент попытается проникнуть в страну завтра ночью, прыгнув с самолета с парашютом.

Глава 13

Хэмптон-сэндс, Норфолк

Чтобы добраться до пляжа на велосипеде, обычно требовалось минут пять. В тот день, ближе к вечеру, Шон Догерти еще разок засек время поездки — просто чтобы не ошибиться. Он неторопливо, осторожно нажимал на педали, разрывая головой упругую стену налетавшего с моря свежего ветра. Ему было очень жать, что велосипед находится не в лучшем состоянии. Как и вся Англия военного времени, он был помят, ободран и до крайности нуждался в ремонте и уходе. При каждом повороте педалей в разных местах скрипело и трещало. Цепь уже очень давно не смазывалась — с любым смазочным маслом было крайне туго, — а лысые шины столько раз клеились и переклеивались, что Догерти приходилось ездить чуть ли не на ободьях.

Дождь прекратился около полудня. Над головой Догерти проплывали пухлые разрозненные облака, напоминающие аэростаты воздушного заграждения, мотающиеся на тросах. У него за спиной висело над самым горизонтом похожее на шаровую молнию солнце. Болота и склоны холмов словно светились изнутри прекрасным оранжевым светом.

Догерти почувствовал, что у него перехватывает дыхание от нарастающего, неуправляемого волнения. Он не испытывал ничего такого с тех самых пор, когда в Лондоне, в самом начале войны, впервые встретился со связным абвера.

Дорога обрывалась в небольшом сосновом лесочке у подножия дюн. Полусмытая непогодой надпись на табличке предупреждала о том, что берег заминирован, но Догерти, как и все остальные обитатели Хэмптон-сэндс, отлично знал, что это блеф и никаких мин там нет и не было. В корзине, привязанной к багажнику велосипеда, лежала плотно закрытая фляга с квартой драгоценного бензина. Догерти вынул флягу, завел велосипед в рощу и аккуратно прислонил к дереву.

Потом посмотрел на часы: ровно пять минут.

Дальше между деревьями тянулась пешеходная тропка. Она была так густо усыпана сухими сосновыми иголками, что не знающий о существовании тропинки человек вряд ли заметил бы ее. Догерти направился по ней и очень скоро оказался в дюнах. Здесь оглушительно гремел накатывавшийся на берег прибой.

Перед ним распростерлось море. Прилив достиг максимума два часа назад, и теперь вода неуклонно отходила от берега. К полуночи, когда должна была состояться высадка, вдоль берега протянется широкая ровная полоса плотного песка, идеально подходящая для приземления парашютиста.

Впрочем, Догерти лишь окинул пляж беглым взором и возвратился к соснам. Следующие пять минут он потратил на сбор хвороста для трех маленьких сигнальных костров. В четыре приема он перетащил все дрова на пляж. Проверил ветер — с северо-востока, приблизительно двадцать миль в час, — и сложил дрова кучками на расстоянии двадцать ярдов одна от другой по прямой линии, указывавшей направление ветра.

Сумерки быстро гасли. Догерти открыл флягу и полил дрова бензином. Теперь он должен был вернуться к рации и ждать сигнала из Гамбурга о вылете и приближении самолета. После этого ему предстояло поехать на пляж, зажечь костры и встретить агента. Все очень просто, если, конечно, план не сорвется.

Покончив с подготовкой костров, Догерти зашагал обратно через пляж. В этот момент он увидел на вершине дюны Мэри. Она стояла, скрестив руки на груди, ее силуэт четко вырисовывался в последнем свете заката. Ветер бросил прядь волос ей на лицо; она не стала поправлять волосы. Накануне Шон сказал ей, что абвер передал приказ о встрече агента. Он попросил ее уехать из Хэмптон-сэндс, пока все не закончится: у них в Лондоне было несколько друзей и семья дальних родственников, у которой можно было бы погостить несколько дней. Мэри отказалась уехать. И с тех пор не сказала мужу ни слова. Они слонялись по тесному дому, всем видом показывая свое недовольство друг другом, но при этом старательно отводили глаза. Мэри с грохотом двигала кастрюли по плите и роняла тарелки и ложки, как будто из-за нервов у нее отнимались руки. Можно было подумать, что она осталась специально для того, чтобы наказать мужа своим присутствием.

К тому времени, когда Догерти добрался до вершины дюны, Мэри ушла оттуда. Он направился по тропинке к месту, где оставил велосипед. Его не оказалось на месте. На нем уехала Мэри. «Ну вот, новый раунд в нашей безмолвной войне», — подумал Догерти. Он поднял воротник, пытаясь прикрыть шею от ветра, и зашагал к дому.

* * *

Дженни Колвилл нашла это место уже давно — тогда ей было всего десять лет. Маленькая ложбинка пряталась среди сосен в нескольких сотнях ярдов от проезжей дороги и была защищена от ветра парой больших камней. Идеальное потайное укрытие. Она построила там подобие очага, сложив камни кругом и поместив сверху железную решетку. Сейчас она уложила в этот очаг дрова — сосновую хвою, сухую траву, мелко наломанные упавшие веточки — и поднесла спичку. В кострище затлел уголек. Дженни осторожно подула, и через несколько секунд огонек весело затрещал хворостом.

Среди камней она прятала небольшой сундучок, тщательно присыпая его сосновыми иголками. Сейчас Дженни извлекла его, открыла крышку и достала содержимое: ветхое шерстяное одеяло, маленькую металлическую кастрюльку, щербатую эмалированную кружку и жестяную баночку с пересушенным пыльным чаем. Одеяло она расстелила на земле рядом с костром, села и протянула руки к огню.

Два года назад кто-то из местных жителей разыскал ее вещи. Тогда решили, что в лесу прячется какой-то бродяга, которого почему-то единодушно сочли бездомным жестянщиком. В Хэмптон-сэндс до сих пор отлично помнили пожар, погубивший в 1912 году церковь Святого Иоанна, так что все сильно заволновались. Некоторое время Дженни приходилось воздерживаться от походов в лес. Но паника быстро улеглась, и все вернулось на круги своя.

Огонь прогорел, оставив кучку ярко-красных угольев. Дженни налила в кастрюлю воды из принесенной с собой фляги, поставила кастрюлю на решетку и теперь сидела, прислушиваясь к рокоту волн и шипению ветра в кронах сосен, и ждала, пока закипит вода.

Как всегда, убежище оказывало на нее волшебное действие.

Она начала забывать о своих проблемах — об отце.

Когда она днем пришла домой из школы, он сидел за столом в кухне и пил. Через достаточно определенное время он должен был начать ругаться, потом разозлился бы по-настоящему, а еще чуть позже пустил бы в ход кулаки. Лупил он всегда первого же подвернувшегося человека, а в этой роли, как правило, оказывалась Дженни. Сегодня она решила уклониться от избиения, прежде чем оно начнется. Она приготовила сэндвичи на черством хлебе, уложила их на тарелку, заварила чай и поставила все это перед ним на стол. Он ничего на это не сказал, не проявил даже тени интереса к тому, куда, зачем и надолго ли уходит из дома его дочь. Дженни поскорее надела пальто и выскользнула за дверь.

Вода забурлила. Дженни всыпала в кипяток чай и сняла кастрюлю с углей. Она думала о других деревенских девочках. Они сейчас все находились дома, садились с родителями за ужин, обсуждали с ними события дня. Им не нужно было прятаться в лесу на побережье, слушать шум прибоя и пить чай из закопченной кастрюли. Такое времяпрепровождение сделало Дженни непохожей на своих сверстниц, она чувствовала себя более старой и умной. Она была лишена детства, периода умственной и душевной невинности, и вынуждена была очень рано уяснить для себя, что мир может быть чрезвычайно недобрым.

Боже, почему он так ненавидит меня? Что плохого я ему сделала?

Мэри очень старалась объяснить девочке поведение Мартина Колвилла. «Он любит тебя, — много раз повторяла Мэри, — просто он когда-то очень пострадал, он злой и несчастный и вымещает свои беды на самом близком человеке».

Дженни пыталась посмотреть на жизнь с точки зрения отца. Она смутно помнила тот день, когда мать упаковала свои вещи и уехала. Она помнила, как отец просил и умолял ее остаться. Она помнила, каким сделалось его лицо, когда та наотрез отказалась, помнила звук бьющегося стекла, помнила многие из тех гадостей, которые они напоследок наговорили друг другу. Много лет она не имела ни малейшего представления о том, куда делась ее мать; о ней просто не упоминали. Когда Дженни как-то спросила об этом отца, он ничего не сказал и стремительно выбежал из дома. В конце концов тайну раскрыла ей все та же Мэри. Оказалось, что ее мать влюбилась в какого-то мужчину из Бирмингема, сошлась с ним, и теперь они жили вместе. Когда же Дженни спросила, почему мать за все эти годы ни разу не попыталась увидеться с нею, Мэри не нашлась, что ответить. И, словно для того, чтобы еще усложнить всю историю, Мэри рассказала, что Дженни выросла точной копией своей матери. Дженни понятия не имела, так это или нет, поскольку запомнила мать раскрасневшейся от крика, с выпученными глазами, а никаких фотографий у них не осталось: отец давным-давно изорвал все снимки в мелкие клочки.

Дженни налила себе чаю. Она держала кружку обеими руками, чуть ли не прижимая ее к груди для тепла. Ветер раскачивал сосны, завывал в ветвях. Появилась луна, окруженная первыми звездами. Дженни могла безошибочно сказать, что ночь будет очень холодной. Ей нельзя было оставаться здесь слишком долго. Она положила на уголья два крупных полена и долго смотрела на тени, плясавшие на камнях. Потом она допила чай и свернулась в комочек, положив голову на руки. Она представляла себя не в Хэмптон-сэндс, а где-то совсем в другом месте. Она мечтала сделать что-нибудь великое и никогда больше не возвращаться сюда. Ей уже исполнилось шестнадцать лет. Немало старших девочек из соседних деревень уехали в Лондон и другие большие города, чтобы занять там рабочие места, покинутые ушедшими на войну мужчинами. Она могла найти работу на фабрике, могла прислуживать в ресторане, могла делать что угодно...

Она уже начала дремать, когда ей показалось, что она слышит звук где-то возле воды. В первое мгновение она решила, что это действительно могут быть бродяги, живущие на берегу. Испуганная и заинтригованная, Дженни быстро вскочила на ноги. Сосновый лесок заканчивался на дюнах. Она осторожно — уже сделалось почти совсем темно — прошла через рощу и оказалась на краю песчаного откоса. Там она остановилась, по колено в пляшущей на ветру сухой траве, всмотрелась в ту сторону, откуда донесся звук, и сразу же увидела мужскую фигуру в непромокаемом плаще, морских ботинках и шляпе-зюйдвестке.

Шон Догерти.

Видно было не очень хорошо, но ей показалось, что он отмерял на пляже шагами какие-то расстояния и складывал кучки хвороста. Может быть, Мэри была права и Шон действительно свихнулся?

Дженни разглядела и еще одну фигуру — на гребне дюны. Это была Мэри; она неподвижно стояла там на ветру, скрестив руки на груди и молча глядя на Шона. Потом Мэри повернулась и так же молча ушла, не дожидаясь Шона.

Когда Шон закончил свои странные действия и тоже удалился, Дженни залила водой тлеющие угли, спрятала свои вещи, села на велосипед и отправилась домой. Там оказалось пусто, холодно и темно. Огонь в камине давно погас. Дженни некоторое время лежала в кровати с открытыми глазами, прислушивалась к ветру и восстанавливая в памяти недавнюю сцену на берегу. Что-то во всем этом было не так, решила она в конце концов. Очень и очень не так.

* * *

— Сдается мне, Гарри, что мы с вами что-то упустили из виду, — проговорил Вайкери, измеряя шагами свой кабинет.

— Мы сделали все, что было в наших силах, Альфред.

— Возможно, нам стоит еще раз связаться с авиацией.

— Я только что говорил с ними.

— И?..

— Ничего.

— В таком случае, позвоните в штаб Королевского флота...

— Я только что связывался с Цитаделью.

— И?..

— Ничего.

— Христос!

— Нам остается только проявить терпение.

— Я не наделен врожденной терпеливостью, Гарри.

— Я это уже заметил.

— А как насчет?..

— Я звонил в администрацию парома в Ливерпуль.

— Ну?

— Переправа не работает из-за сильного шторма.

— Выходит, из Ирландии они этой ночью не выберутся.

— Очень похоже на то.

— Не исключено, Гарри, что мы взялись за это дело не с той стороны.

— Что вы имеете в виду?

— Может быть, нам стоило бы сосредоточить внимание на тех двух агентах, которые уже находятся в Великобритании.

— Прошу вас, продолжайте.

— Давайте вернемся к документам иммиграционного и паспортного контроля.

— Христос! Альфред, они нисколько не изменились с сорокового года. Мы тогда взяли на карандаш всех, кто мог оказаться шпионами, и интернировали каждого, в ком возникали хоть какие-то сомнения.

— Я знаю, Гарри. Но, возможно, мы все же что-то пропустили.

— Например?

— Черт возьми, откуда я знаю?

— Я закажу документацию. Хуже от этого точно не будет.

— Возможно, нам просто изменила удача.

— Альфред, я знавал в свое время многих удачливых полицейских.

— Ну, и что, Гарри?

— Но я никогда не встречал ни одного удачливого ленивого полицейского.

— И что вы собираетесь делать?

— Принесу документы и заварю побольше чаю.

* * *

Шон Догерти вышел из дома черед черный ход и направился по дорожке к сараю. Он был одет в толстый свитер, прорезиненное пальто и нес в руке керосиновый фонарь. Небо совсем очистилось от облаков: в темно-синей бездне сверкали бесчисленные звезды и светила яркая луна в три четверти. Воздух был обжигающе холодным.

Когда он открыл дверь сарая и вошел внутрь, овца приветствовала его громким блеяньем. Днем животное запуталось в изгороди и, пытаясь освободиться, сильно поранило ногу и поломало забор. Теперь овца лежала на большой охапке сена в углу сарая.

Догерти включил рацию и принялся перевязывать овцу. При этом он почти беззвучно напевал себе под нос, чтобы успокоить нервы. Он снял старую окровавленную марлю, наложил новую повязку и надежно завязал ее.

Он все еще продолжал любоваться на свою работу, когда приемник ожил. Догерти опрометью перебежал в другой угол сарая и надел наушники. Сообщение было кратким. Он отбил на ключе сигнал подтверждения и выбежал наружу.

Доехать на пляж он успел за три минуты.

Въехав в рощу, Догерти соскочил наземь и прислонил велосипед к дереву. После этого он бегом поднялся на гребень дюны и, чуть не свалившись, спустился на пляж. Приготовленные им кучки дров лежали на своих местах, и он мог зажечь их в любую секунду. Издалека донесся приглушенный гул самолета.

«Святой бог, — сказал себе Догерти, — да ведь он и впрямь летит!»

Он поспешил зажечь сигнальные костры, и на пляже заиграл яркий свет.

Догерти, присевший в траву, чтобы не торчать на виду, ждал появления самолета. Вот он появился над пляжем, и еще через мгновение от его хвостовой части отделилась черная точка. Тут же раскрылся парашют, а самолет резко развернулся и умчался в сторону моря.

Догерти поднялся из травы и, спотыкаясь, побежал на пляж. Немец очень удачно приземлился, перекатился и уже собирал свой черный парашют, когда Догерти спустился к нему.

— Вы, должно быть, Шон Догерти, — сказал прилетевший на идеальном английском языке.

— Правильно, — ответил изумленный Шон. — А вы, должно быть, немецкий шпион.

Агент нахмурился.

— Что-то в этом роде. Послушайте, дружище, со своим имуществом я и сам разберусь. А вам, наверно, было бы лучше погасить эти чертовы костры, пока весь мир не узнал, что мы с вами тут торчим.

Часть вторая

Глава 14

Восточная Пруссия, декабрь 1925

Той зимой олени голодали. Они выходили из леса и рыли копытами снег на лугах в поисках пищи. В лучах яркого солнечного света стоял большой самец; уткнув нос в снег, он пытался докопаться до прошлогодней травы. Они укрылись за невысоким бугорком, Анна вытянулась на животе, папа опустился на одно колено рядом с нею. Он шепчет ей советы, но она не слышит его. Ей не нужны никакие советы. Она давно уже ждала этого дня. Представляла его себе в подробностях. Была готова к нему.

Она вкладывает патроны в ружье. Оно совсем новенькое, без единой царапинки на прикладе и цевье, и пахнет чистым оружейным маслом. Это подарок на ее день рождения. Сегодня ей исполнилось пятнадцать.

Олень — тоже подарок ей.

Она хотела добыть оленя раньше, но папа воспротивился.

— Убить оленя — это очень большая эмоциональная нагрузка, — сказал он, объясняя все в своей странной манере. — Это очень трудно описать. Ты должна испытать это сама, и я не допущу, чтобы это случилось до того, как ты станешь достаточно взрослой, чтобы все понять.

Выстрел довольно трудный — сто пятьдесят метров при резком, порывистом встречном ледяном ветре. Ветер обжигает лицо Анны холодом, она замерзла и чувствует, что ее трясет, пальцы в перчатках окоченели. Она проигрывает весь выстрел в уме: на спусковой крючок нажимать мягко, точно так же, как в тире. Как ее учил папа.

Ветер налетает порывами. Она ждет.

Она поднимается на одно колено и вскидывает ружье на изготовку. Целится. Олень, встревоженный хрустом снега под ее ногами, вскидывает массивную голову и поворачивается на звук.

Она быстро наводит мушку на голову оленя, делает мысленно поправку на встречный ветер и стреляет. Пуля попадает точно в глаз оленя, и он падает тяжелой безжизненной грудой на заснеженный луг.

Она опускает ружье и поворачивается к папе. Она ожидает увидеть его сияющее лицо, услышать его радостные поздравления, ожидает, что он крепко обнимет ее и скажет, что он гордится ею. Но, как ни странно, его лицо ничего не выражает. Он смотрит сначала на мертвого оленя, потом на нее.

* * *

— Твой отец всегда хотел сына, но я так и не смогла дать ему ни одного, — сказала мать. Она лежала, умирая от туберкулеза, в своей спальне в дальнем конце дома. — Будь такой, какой он захочет тебя воспитать. Помоги ему, Анна. Позаботься о нем — ради памяти обо мне.

Она исполнила все, о чем просила ее мать. Она научилась ездить верхом, стрелять и делать все, что делают мальчики, только лучше, чем это получалось у них. Она ездила вместе с папой в те страны, куда он получал дипломатические назначения. В понедельник ей предстоит отправиться в Америку, где папа будет первым консулом.

Анна слышала о том, что в Америке есть гангстеры, которые носятся по улицам в больших черных автомобилях, стреляя во всех, кто попадается на глаза. Пусть только гангстеры попробуют сделать папе хоть что-нибудь плохое — она каждому из них всадит в глаз по пуле из своего нового ружья.

* * *

Той ночью они лежат вместе в огромной папиной кровати; в большом камине ярко пылает огонь. За окнами ярится метель. Ветер завывает, и деревья стучатся в стены дома. Анна с раннего детства верит в то, что они пытаются пробраться внутрь, потому что мерзнут зимой. Огонь потрескивает, и дым пахнет теплом и еще чем-то очень приятным. Она прижимается лицом к щеке папы, кладет руку ему на грудь.

— Мне было очень непросто в первый раз убить оленя, — говорит он, как будто признается в ошибке или вине. — Я чуть не опустил ружье. Анна, милая моя, почему же для тебя это оказалось совсем нетрудно?

— Я не знаю, папа. Просто нетрудно, и все.

— Все, что я мог тогда видеть, это глаза несчастной твари, уставившейся на меня. Большие карие глаза. Красивые. А потом я увидел, как из них ушла жизнь, и почувствовал себя отвратительно. И еще целую неделю я никак не мог выкинуть из головы эту проклятую сцену.

— Я не видела глаз.

Отец поворачивается к ней в полумраке.

— А что ты видела?

— Я видела его лицо, — говорит Анна после непродолжительного колебания.

— Чье лицо, любимая? — Он растерян. — Лицо оленя?

— Нет, папа, не оленя.

— Анна, милая, ради бога, объясни, о чем ты говоришь?

Она отчаянно хочет сказать ему, сказать хоть кому-то. Если бы мать была еще жива, она, вероятно, смогла бы сказать ей. Но она не может заставить себя сказать это папе. Он сошел бы с ума. Это было бы очень плохо по отношению к нему.

— Ничего, папа. Я очень устала. — Она целует отца в щеку. — Доброй ночи, папа. Приятных снов.

* * *

Лондон, январь 1944

Прошло шесть дней с тех пор, как Кэтрин Блэйк получила радиограмму из Гамбурга. На протяжении всего этого времени она не раз возвращалась к мысли о том, чтобы проигнорировать ее.

Словом «альфа» обозначалась точка для встречи в Гайд-парке, пешеходная аллея, проходившая через рощу. В ожидании этой встречи она не могла не испытывать сильной тревоги. Начиная с 1940 года, МИ-5 арестовала множество шпионов. И нельзя было сомневаться в том, что некоторые из арестованных перед другим свиданием — с палачом — выложили все, что им было известно.

Теоретически для нее это не должно было иметь никакого значения. Фогель обещал, что у нее все будет не так, как было у остальных. Она должна была иметь не такие, как у всех, процедуры радиообмена, уникальные шифры и строго индивидуальные процедуры свидания. Даже если бы англичанам удалось выловить и повесить всех остальных немецких шпионов в своей стране, они все равно не сумели бы выйти на нее.

Кэтрин очень хотела бы разделить с Фогелем эту уверенность. Он находился за сотни миль от нее, отрезанный от Великобритании проливом и морем, и мог действовать только вслепую. Ей же любая малейшая ошибка грозила арестом или даже смертью. Такая, например, как выбор места встречи. Ночи стояли необычайно холодные, и любой слоняющийся в Гайд-парке автоматически должен был вызвать подозрение. Это была глупая промашка, какой она никак не могла ожидать от Фогеля. Судя по всему, на него оказывали сильнейшее давление. Это было нетрудно понять. Все знали, что вот-вот должно начаться вторжение в Европу. Неизвестными были лишь ответы на два вопроса: когда и где оно произойдет.

Ей не хотелось идти на встречу с прибывшим агентом еще по одной причине: она боялась вступать в игру. Она привыкла к покою — возможно, слишком привыкла. Ее жизнь приобрела определенный устоявшийся распорядок. У нее имелась теплая квартира, у нее имелась ее добровольная работа в больнице, у нее имелись деньги Фогеля, на которые она неплохо жила. И меньше всего ей было нужно сейчас, в самом финале войны, подвергаться опасности. Она ни в коем случае не считала себя немецкой патриоткой. Ее «крыша» представлялась совершенно безопасной. Она вполне могла переждать войну и вернуться обратно в Испанию. Обратно в огромную estancia в предгорьях. Обратно к Марии.

Кэтрин свернула в Гайд-парк. Шум вечернего пика уличного движения на Кенсингтон-род стих, был слышен лишь негромкий, почти умиротворяющий гул.

У нее было две причины для того, чтобы пойти на это свидание.

Первая — это безопасность ее отца. Кэтрин не пошла добровольно работать агентом абвера — ее принудили к этому. В качестве инструмента принуждения Фогель использовал ее отца. Он совершенно определенно заявил, что ее отцу придется плохо: его могут арестовать, бросить в концентрационный лагерь, даже убить, если она не согласится отправиться в Великобританию. И если она сейчас откажется выполнить приказ, жизнь отца наверняка подвергнется опасности.

Вторая причина была много проще — Кэтрин чувствовала себя отчаянно одинокой. На целых шесть лет она была отрезана от жизни и изолирована от общества. Обычным агентам разрешали использовать рации. Они имели хоть какой-то контакт с Германией. Ей же контакты были запрещены почти полностью. Она была достаточно любопытна, и ей хотелось поговорить с кем-нибудь, прибывшим с той, своей, стороны. Ей хотелось получить возможность хоть на несколько минут отрешиться от своей «крыши», перестать быть Кэтрин Блэйк.

«Мой бог, — думала она, — ведь я же с трудом могу вспомнить свое настоящее имя».

И она решила отправиться на это свидание.

Она прошла вдоль берега Серпентайна, поглядывая на целые флотилии уток, которые что-то вылавливали в больших прорубях, а затем повернула на тропу, уходившую в рощу. Сумерки полностью угасли, и на небо высыпало бесчисленное множество мерцающих звезд. Все-таки даже в затемнении есть хоть что-то хорошее, решила она: можно видеть звезды, даже здесь, в самом сердце Вест-Энда.

Запустив руку в сумочку, она нащупала там рукоять пистолета: автоматического «маузера» калибра 6.35 с навинченным глушителем. Оружие находилось на месте, заряженное и исправное. Если что-нибудь покажется ей странным или подозрительным, она пустит его в ход. Она давно уже поклялась себе, что ни за что не позволит арестовать себя. От мысли о том, что она может оказаться запертой в какой-то вонючей британской тюрьме, ее начинало самым нормальным образом тошнить. Ей не раз снились кошмары о собственной казни. Она отчетливо видела вокруг себя смеющиеся английские рожи, а потом палач накидывал ей на голову черный капюшон и надевал на шею петлю. Она или проглотит таблетку с ядом, или погибнет в бою, но ни за что не позволит им коснуться себя.

Навстречу прошел американский солдат. За его плечо одной рукой цеплялась проститутка. Она умудрялась на ходу лизать ему ухо, а свободную руку уже запустила в ширинку. Это была самая обычная сцена. Девки толпами шлялись по Пиккадилли. Лишь немногие соглашались тратить время на то, чтобы куда-то ходить или отдавать часть заработков на оплату гостиничных номеров. Стенные работницы, так их называли солдаты, просто вели своих клиентов на какую-нибудь дорожку парка и задирали юбки. Некоторые, самые наивные, всерьез верили, что не забеременеют, если будут отдаваться только стоя.

«Какие же дуры эти англичанки», — подумала Кэтрин.

Она вошла под прикрытие деревьев и стала ждать появления агента, присланного Фогелем.

* * *

Предвечерний поезд из Ханстантона прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит с получасовым опозданием. Хорст Нойманн взял с багажной полки свою маленькую кожаную сумку и присоединился к пассажирам, выбиравшимся на платформу. На станции творился форменный хаос. Утомленные путешественники, похожие на жертв стихийного бедствия, с бледными отчаянными лицами, группами и поодиночке слонялись по зданию вокзала, дожидаясь безнадежно опаздывавших поездов. Солдаты спали повсюду, где кому хотелось, подложив под головы вещевые мешки. Среди толпы выделялось несколько железнодорожных полицейских, одетых в форму, которые тщетно пытались навести порядок. Ни одного проводника-мужчины видно не было. Нойманн вышел на платформу. Маленький, проворный, ясноглазый, он без труда пробивался через плотную толпу.

У выхода из здания стояли двое одетых в измятые пальто и шляпы-котелки мужчин, которым очень подошла бы броская надпись «ВЛАСТИ». Нойманн лишь на мгновение подумал, что они могут искать его. Все равно его описания они добыть никак не могли. И все же он рефлекторным движением приложил ладонь к поле куртки и нащупал пистолет. Тот был на месте, засунутый за брючный ремень. На месте, в нагрудном кармане, находился и бумажник. Удостоверение личности было выписано на имя Джеймса Портера. Согласно легенде, он был коммивояжером и занимался фармацевтической продукцией. Не сбавляя шага, он проскочил мимо двоих стражей и влился в толпу, заполнявшую Бишопсгейт-род.

Поездка прошла без сучка без задоринки, если не считать неизбежных задержек. Он оказался в одном купе с несколькими молодыми солдатами. Какое-то время они с недоброжелательным видом смотрели, как он читал газеты. Нойманн резонно предположил, что любой здоровый с виду молодой мужчина, не носящий форму, неизбежно столкнется с общественным презрением. В конце концов он рассказал им, что был ранен в Дюнкерке и вернулся в Англию полумертвым на борту одного из океанских буксиров, составлявших тогда основу вспомогательного флота. После этого солдаты предложили Нойманну сыграть с ними в карты, и он изрядно обчистил их.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Единственными источниками освещения были узенькие щелочки в крышках, маскировавших фары редких автомашин, медленно проползавших по проезжей части, да бледные фонарики, которые держали в руках многие из прохожих. Он почувствовал себя так, будто его заставили играть в детскую игру наподобие жмурок. Дважды он наталкивался на встречных пешеходов. А один раз уткнулся во что-то холодное и уже начал было извиняться, когда понял, что перед ним стоит фонарный столб.

Он чуть не расхохотался. Лондон здорово изменился после его последнего пребывания здесь.

* * *

От рождения он носил имя Найджел Фокс и родился в Лондоне в 1919 году от матери-немки и отца-англичанина. Когда в 1927 году отец умер, мать возвратилась в Германию и поселилась в Дюссельдорфе. Год спустя она вступила в повторный брак с богатым фабрикантом по имени Эрих Нойманн. Этому строгому педанту совершенно не хотелось иметь пасынка по имени Найджел, который говорил по-немецки с английским акцентом. Прежде всего он изменил имя мальчика на Хорст, позволил ему взять свою фамилию и отдал учиться в одну из военных школ, где были едва ли не самые суровые порядки во всей стране. Хорст там чувствовал себя очень несчастным. Однокашники издевались над ним из-за плохого знания немецкого языка. Маленький, довольно слабый, он, как правило, приходил домой на выходные с синяками под глазами и с распухшими от побоев губами. Мать сильно переживала из-за этого, а сам Хорст сделался тихим и замкнутым. Эрих же, напротив, считал, что такая жизнь пойдет пасынку на пользу.

Но когда Хорсту исполнилось четырнадцать, в его жизни произошел резкий поворот. Во время общешкольных соревнований по легкой атлетике он — в своих школьных трусах и босиком — пробежал 1500 метров, намного выйдя из пяти минут. Потрясающий результат для мальчика, который никогда не занимался бегом. Оказалось, что за соревнованиями наблюдал тренер национальной федерации. Он посоветовал Хорсту начать тренироваться и убедил руководство школы создать для талантливого мальчика особые условия.

После этого Хорст возродился к жизни. Освобожденный от скучных школьных занятий физкультурой, он проводил чуть ли не целые дни, бегая по полям и горам. Ему нравилось находиться в одиночестве, вдали от других мальчиков. Он никогда не был более счастлив. Довольно скоро он стал одним из лучших бегунов-юниоров страны. В школе, где его недавно презирали и третировали, теперь им гордились, бывшие обидчики теперь заискивали перед ним. Он вступил в гитлерюгенд — нацистскую молодежную организацию. В 1936 году он получил персональное приглашение посетить Олимпийские игры в Берлине. Он видел, как американец Джесси Оуэнс ошеломил весь мир, выиграв четыре золотых медали. Он видел Адольфа Гитлера на приеме для активистов гитлерюгенда и даже удостоился чести пожать ему руку. Событие привело его в такой восторг, что он в тот же день позвонил домой и рассказал о нем матери. Эрих был очень горд. Сидя на трибуне, Хорст мечтал о том, чтобы скорее наступил 1944 год, когда он станет достаточно взрослым и достаточно быстрым и сможет выступить за команду Германии.

Война лишила его такой возможности.

В начале 1939 года он вступил в вермахт. Его отличная физическая подготовка и характер одинокого волка привлекли к нему внимание командования Fallschirmjager — парашютно-десантных войск. Он попал в школу парашютистов в Стендале и участвовал в воздушном десанте в Польшу в первый день войны. Затем он прыгал во Франции, на Крите и в России. К концу 1942-го он был награжден Рыцарским крестом.

Его карьера парашютиста завершилась в Париже. Как-то раз, поздним вечером он зашел в маленький бар, чтобы выпить. В заднем кабинете веселилась компания офицеров СС. Потягивая коньяк. Нойманн вдруг услышал оттуда женский крик. Француз, стоявший за стойкой, насмерть перепугался и даже не смог сдвинуться с места. А Нойманн решил выяснить, что там происходит. Распахнув дверь, он увидел на столе юную француженку, которую держали за руки и за ноги здоровенные эсэсовцы. Майор насиловал ее, а еще один офицер жестоко хлестал поясным ремнем. Нойманн влетел в комнату и нанес майору сокрушительный удар в лицо. Тот ударился виском об угол стола и, как выяснилось позже, так и умер, не приходя в сознание.

Эсэсовцы вытащили его в переулок, жестоко избили и кинули там умирать. Нойманн все же выжил, однако ему пришлось проваляться три месяца в больнице. Травмы головы были настолько серьезными, что его признали непригодным для прыжков. Учитывая свободное владение английским языком, его назначили на пост радиопрослушивания армейской разведки в северной Франции. Там он целыми днями сидел перед радиоприемником в тесной душной хижине, прислушиваясь к переговорам радистов по ту сторону Канала, в Англии. Эта работа была для него сущим мучением.

А потом его разыскал человек из абвера, Курт Фогель. Он выглядел тощим и изможденным; при других обстоятельствах Нойманн, вероятно, принял бы его за художника или какого-нибудь интеллектуала. Он сказал, что ищет квалифицированных людей, которые хотели бы отправиться в Великобританию с разведывательной миссией. Еще он пообещал жалованье вдвое против того, что Нойманну платили в вермахте. Бывшего парашютиста деньги не очень интересовали, зато такая жизнь уже успела осточертеть. В ту же ночь он покинул Францию и возвратился вместе с Фогелем в Берлин.

За неделю до отправки в Великобританию Нойманна доставили в место близ Далхема, в окрестностях Берлина, очень похожее снаружи на обычную сельскую ферму, где он прошел подробнейший инструктаж и интенсивную тренировку. По утрам он отправлялся в большой сарай; там Фогель устроил батут, на котором Нойманн должен был восстанавливать технику приземления. Учитывая соображения секретности, о настоящей прыжковой практике не могло быть и речи. Нойманн также совершенствовал свои навыки пользования пистолетом, которые оказались очень приличными для начинающего, а также усовершенствовал владение приемами убийства без применения огнестрельного оружия. Дни были посвящены полевой работе: закладке и изъятию тайников, процедурам встреч, изучению шифров и работе на рации. Часть занятий проводил с Нойманном лично Фогель. Иногда он передоверял эту обязанность своему помощнику Вернеру Ульбрихту. Нойманн в шутку называл его Ватсоном, и Ульбрихт принимал это фамильярное обращение с благосклонностью, какой трудно было от него ожидать. Под вечер, когда на заснеженные окрестности фермы опускались лиловые сумерки, Нойманну предоставляли сорок пять минут для пробежек. Первые три дня ему разрешали бегать в одиночку, но, начиная с четвертого, когда его голова уже была напичкана тайнами Фогеля, его сопровождал на расстоянии открытый легковой автомобиль с охраной.

Вечера полностью присвоил себе Фогель. После совместного со всей группой ужина в кухне сельского дома Фогель вел Нойманна в кабинет и читал ему лекции у горящего камина. Он никогда не пользовался какими-либо записями; Нойманн сразу понял, что Фогель одарен редкостной памятью. Фогель рассказал ему о Шоне Догерти и условленной с тем процедуре высадки. Он рассказал и об агенте по имени Кэтрин Блэйк, и об американском офицере по имени Питер Джордан.

Каждый вечер Фогель проводил со своим учеником нечто вроде экзамена и лишь после этого приступал к изложению новых фактов. Несмотря на кажущуюся непринужденность сложившейся в сельском доме атмосферы, он никогда не изменял своего одеяния: темный костюм, белая рубашка и темный галстук. Его голос звучал на редкость противно и больше всего походил на скрип старой ржавой тачки, но Фогель накрепко приковывал внимание Нойманна своей уверенностью и точностью формулировок. На шестой вечер Фогель, довольный успехами ученика, даже разрешил себе улыбнуться, хотя тут же прикрыл лицо правой рукой, стесняясь своих никуда не годных зубов.

«В Гайд-парк войдете с севера, — напомнил ему Фогель во время их последней встречи. — С Бейсуотер-род. — Сейчас Нойманн именно так и поступил. — Пройдите по аллее к деревьям, окаймляющим озеро. Во время первого прохода убедитесь в том, что место безопасно. Приближение осуществите во время второго прохода. Пусть она сама решит, можно ли продолжать контакт. Она сможет точно определить, безопасна ли обстановка. Она очень хороша».

На аллее появился невысокий мужчина, одетый в хорошее драповое пальто и шляпу. Он решительной походкой прошел мимо, не взглянув на нее. Кэтрин даже задумалась, не утратила ли она своей власти над мужчинами.

Она стояла под деревьями и ждала. Правила свидания с агентом были совершенно однозначными. Если агент не появится точно вовремя, следует уйти и вернуться сюда на следующий день. Она решила подождать еще минуту, а потом уйти.

Потом она услышала шаги. Это был тот же самый мужчина, который встретился ей несколькими секундами раньше. Он чуть не врезался в нее в темноте.

— Я, похоже, на самом деле заблудился, — произнес он с акцентом, принадлежность которого она не смогла определить. — Вы не могли бы объяснить мне, в какой стороне находится Парк-лейн?

Кэтрин всмотрелась в его лицо. Он улыбался — можно было подумать, что улыбка никогда не покидала его лица, — из-под полей шляпы поблескивали ярко-голубые глаза.

Она указала на запад.

— Вам нужно туда.

— Благодарю вас. — Он шагнул было в темноту, но вдруг обернулся и заговорил тоном проповедника: — Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его?

— Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своей напрасно и не божился ложно[23], — без запинки процитировала она.

Незнакомец улыбнулся еще шире.

— Я не я, если это не Кэтрин Блэйк. Почему бы нам не пойти куда-нибудь в тепло, где можно было бы спокойно поговорить?

Вместо ответа Кэтрин запустила руку в сумочку и достала карманный фонарик.

— У вас есть такой? — спросила она.

— К сожалению, нет.

— Очень глупая ошибка. И из-за таких глупых ошибок мы с вами очень легко можем погибнуть.

Глава 15

Лондон

Когда Гарри Далтон еще служил в столичном управлении полиции, его считали дотошным, проницательным и неутомимым следователем, убежденным в том, что ни от одной версии, какой бы тривиальной она ни казалась, нельзя отказываться. Его главный успех относился к 1936 году. С детской площадки в Ист-Энде пропали две девочки, и Гарри было поручено возглавить следственную группу, занимавшуюся этим делом. После трех суток непрерывной работы Гарри арестовал бродягу по имени Спенсер Томас. Допрос проводил сам Гарри. На рассвете он повел следственную группу в пустынное место близ устья Темзы, где, по словам Томаса, они должны были найти искалеченные тела девочек. В тот же день он разыскал трупы проститутки в Грэвсэнде, официантки в Бристоле и домохозяйки в Шеффилде. Спенсер Томас был приговорен к заключению в лечебнице для душевнобольных преступников. Гарри получил повышение по службе и стал детективом-инспектором.

Но в его немалом профессиональном опыте не оказалось ничего, что могло бы подготовить его к столь бездарному дню, как этот. Он был занят поисками немецкого агента, но не имел ни единой улики или хотя бы версии. Единственное, что он мог сделать, это звонить в различные полицейские управления и просить вспомнить о чем-нибудь необычном, о любом преступлении, которое мог бы совершить шпион при подготовке или в процессе внедрения. Он не мог даже сказать, что ищет шпиона: это было бы грубейшим нарушением режима секретности. Гарри Далтон пытался выудить рыбу из непроглядно мутной воды, а он ненавидел такую рыбалку.

Беседа, которая состоялась у Гарри с полицейским из Ивсшема, была совершенно типичной.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Гарри Далтон.

— Откуда вы звоните?

— Из Военного кабинета в Лондоне.

— Понятно, понятно... А что вы хотите от меня?

— Я хочу знать, не помните ли вы о каких-то преступлениях, которые могли быть совершены кем-то заезжим.

— Например?

— Такие, как угнанные автомобили, украденные велосипеды, пропавшие талоны на бензин. Полагаюсь на ваше воображение.

— Понятно...

— И что же?

— Заявление о пропаже велосипеда у нас есть.

— Правда? Когда?

— Сегодня утром.

— В этом может что-то быть.

— Велосипеды в наше время очень ценятся. У меня в сарае ржавела такая старая развалина. Я ее вытащил, немного почистил и продал капралу янки за десять фунтов. Десять фунтов! Вы можете в такое поверить? Эта штука не стоила и десяти шиллингов!

— И впрямь интересно. Так что у вас насчет украденного велосипеда?

— Подождите минутку. Как, вы сказали, ваше имя?

— Гарри.

— Гарри... Подождите минутку, Гарри... Джордж, мы слышали что-нибудь еще о том велосипеде, что пропал с Шиип-стрит? Да, том самом... То есть он нашел его? Где, черт бы его побрал, он оказался? Посреди пастбища? Каким образом проклятущая штука туда попала? Он сам?! Христос всемогущий! Вы меня слушаете, Гарри?

— Да, я вас слушаю.

— К сожалению, ложная тревога.

— Ничего. Спасибо за любезность.

— Никаких проблем.

— Но если вы о чем-нибудь услышите...

— Обещаю, Гарри, вы первым узнаете об этом.

— Желаю успехов.

К вечеру у него накопилось множество записей о телефонных звонках от сельских полицейских, и каждый из них был забавнее предыдущего. Офицер из Бриджуотера сообщил о разбитом окне.

— Похоже на проникновение со взломом? — поинтересовался Гарри.

— Не особенно.

— Почему же?

— Потому что расколотили витраж в церкви.

— Вы правы. Но все равно, держите ухо востро. Полиция из Скегнесса сообщила, что кто-то пытался войти в паб после закрытия.

— Человек, которого я ищу, может плохо знать английские законы о лицензировании, — сообщил Гарри.

— В таком случае, я выясню подробнее.

— Хорошо, держите меня в курсе дела.

Полицейский перезвонил через двадцать минут.

— Это всего-навсего оказалась местная жительница, искавшая своего мужа. И, боюсь, пьяная в стельку.

— Проклятье!

— Извините, Гарри, я не хотел раньше времени пробуждать у вас надежды.

— Что уж там — вы их пробудили. Но все равно, спасибо, что все разузнали.

Гарри посмотрел на часы: четыре часа, пересменка в архиве. Грейс заступает на дежурство. «Может быть, сегодня мне все же удастся хоть чего-нибудь добиться?» — подумал он, спускаясь на лифте в подвал. Там он почти сразу же нашел ее. Она укладывала папки с делами в металлическую тележку. Грейс была очаровательной блондинкой с густой копной коротко подстриженных волос. Благодаря дешевой, по военному времени, кроваво-красной губной помаде можно было подумать, что она накрасилась для свидания с мужчиной. Одета она была в серый шерстяной свитер, какие носят школьники, и немного коротковатую для нее черную юбку. Толстые грубые чулки не могли скрыть форму ее длинных, спортивных ног.

В подземном мире архива Грейс была исключением. Вернон Келл, основатель МИ-5, был убежден, что такую важную работу можно доверять только представителям аристократии или, на худой конец, родственникам офицеров МИ-5. В результате архив всегда представлял собой сборище симпатичных дебютанток. А вот Грейс относилась к среднему классу — она была дочерью школьного учителя. Она тоже заметила Гарри, приветливо улыбнулась ему и взглядом ярко-зеленых глаз указала на одну из маленьких боковых комнатушек. Через мгновение она тоже вбежала туда, закрыла за собой дверь и поцеловала гостя в щеку.

— Привет, Гарри, милый. Как твои дела?

— Прекрасно, Грейс. Рад тебя видеть.

Это началось в 1940 году, во время ночного налета на Лондон. Они вместе прятались в бомбоубежище, а утром, когда прозвучали сигналы отбоя тревоги, она привела его к себе домой и уложила в свою кровать. Она обладала несколько необычной привлекательностью и оказалась страстной, необузданной любовницей. Время, проводимое с нею, было для него прекрасным спасением от напряженной и порой гнетущей службы. Для Грейс же Гарри был добрым и нежным человеком, который поможет ей скоротать время в ожидании возвращения мужа из армии.

Такие отношения, пожалуй, могли бы продолжаться до самого конца войны. Но через три месяца после первой встречи Гарри внезапно испытал острое чувство вины. Бедняга, не щадя жизни, дерется в Северной Африке, а я сижу здесь, в Лондоне, и потрахиваю его жену. Эти мысли привели его к глубокому кризису. Он был достаточно молодым человеком, ему следовало находиться в армии и наравне с другими рисковать жизнью, вместо того чтобы ловить безопасных, в общем-то, шпионов, не покидая Великобритании. Он убеждал себя в том, что работа МИ-5 имеет жизненно важное значение для всего хода войны, но грызущие сомнения не покидали его. Как я повел бы себя на поле битвы? Взял бы оружие и дрался бы с врагами или же забился бы в какую-нибудь дыру, пытаясь сохранить свою жизнь? В ту же ночь он рассказал Грейс о своих чувствах и прервал отношения с нею. Тогда они занимались любовью в последний раз. Ее поцелуи были солеными от слез. «Проклятая война, — то и дело повторяла она. — Поганая, проклятая, ужасная война».

— Грейс, мне нужна твоя помощь, — сказал Гарри, понизив голос.

— Слушаю тебя, Гарри. Ты мне не звонишь, не пишешь, не приносишь цветы, а потом приходишь и просишь о помощи. — Она улыбнулась и снова поцеловала его. — Ладно, так что же тебе нужно?

— Я должен посмотреть формуляр выдачи досье.

Грейс сразу помрачнела.

— Что ты, Гарри. Сам же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Досье человека из абвера по имени Фогель. Курт Фогель.

На лице Грейс мелькнуло выражение понимания, впрочем, сразу же сменившееся деланным равнодушием.

— Грейс, я думаю, тебе не нужно говорить, что мы ведем очень важное дело.

— Я знаю, что ты занят очень важным делом, Гарри. Все управление только об этом и болтает.

— Когда Вайкери спустился, чтобы взять досье Фогеля, оно отсутствовало. Он отправился к Джаго, и уже через две минуты проклятые бумаги оказались у него в руках. А Джаго нес какую-то ахинею насчет путаницы на полке.

Грейс с сердитым видом рылась в куче документов, сваленных на тележке. Потом взяла несколько папок и принялась расставлять их на полках.

— Гарри, я знаю об этом все, до последней подробности.

— Но тебе-то откуда известно?

— Потому что он обвинил в этом меня. Он написал бумагу о том, что мне объявляется выговор, и вложил ее в мое личное дело, ублюдок.

— Кто тебя обвинил?

— Джаго! — прошипела она.

— Почему?

— Чтобы прикрыть свою собственную задницу, вот почему.

Она снова принялась перебирать папки. Гарри наклонился и взял ее за руки, чтобы вернуть ее внимание к себе.

— Грейс, я должен увидеть этот формуляр.

— Формуляр ничего тебе не даст. Человек, который брал документы перед Вайкери, нигде не расписывался.

— Грейс, пожалуйста. Я тебя умоляю.

— Мне нравится, когда ты меня умоляешь, Гарри.

— Угу, я помню.

— Почему бы тебе не прийти ко мне на обед как-нибудь вечерком? — Она провела кончиком пальца по тыльной стороне ладони Гарри. Ее руки были черными после работы с бумагами. — Мне недостает твоего общества. Поболтаем, посмеемся, и ничего больше.

— Мне бы очень хотелось этого, Грейс. — Это была чистая правда. Он очень скучал по ней.

— Если ты, Гарри, скажешь хоть кому-нибудь о том, где узнал это, то мне только Бог поможет, да и то навряд ли.

— Это останется между нами.

— Даже Вайкери не должен знать, — настаивала она.

Гарри приложил руку к сердцу:

— Даже Вайкери.

Грейс извлекла из тележки очередную кучу папок и снова повернулась к собеседнику. Ее губы, выкрашенные кроваво-красной помадой, почти беззвучно прошептали: ББ.

* * *

— Как это может быть, что у вас нет ни одной версии? — осведомился Бэзил Бутби, не дожидаясь, пока Вайкери опустится на сиденье мягкой кушетки. Сэр Бэзил требовал ежевечерних докладов о ходе расследования. Вайкери, зная о страсти Бутби к письменной документации, предложил подавать рапорты, но сэр Бэзил пожелал получать информацию лично.

Нынче вечером Бутби намеревался выйти в свет. Когда Вайкери появился в его кабинете, он даже пробормотал что-то об «американцах», решив, что парадный вид нужно как-то объяснить. В начале разговора он безуспешно пытался своей ручищей вдеть золотую запонку в накрахмаленную манжету сорочки. Дома сэр Бэзил привлекал к решению таких сложных задач камердинера.

Впрочем, Вайкери пришлось почти сразу же прервать свой доклад, так как Бутби, отчаявшись справиться с запонкой, призвал на помощь свою миловидную секретаршу. Это дало Вайкери дополнительные секунды для осмысления информации, которую ему предоставил Гарри. Именно сэр Бэзил тогда изымал досье Фогеля. Он попытался вспомнить тот, первый разговор. Как сказал Бутби? «В нашем архиве должно иметься что-нибудь на него».

Секретарша Бутби вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Вайкери возобновил доклад. Они выставили наблюдателей на каждом железнодорожном вокзале Лондона. Но руки у них связаны, потому что у них нет никакого описания тех агентов, которых они, по всем предположениям, должны искать. Гарри Далтон составил сводный список всех известных им мест, которые использовались немецкими агентами для встреч. Вайкери взял под наблюдение столько пунктов, сколько смог.

— Я дал бы вам еще людей, Альфред, но у меня никого не осталось, — сказал Бутби. — Все наблюдатели работают по две и три смены. Начальник группы наблюдения уже жаловался мне, что вы хотите загнать их всех в могилу. Они жутко мерзнут. Половина из них свалилась с гриппом.

— Я глубоко сочувствую трудностям наших наблюдателей, сэр Бэзил, и стараюсь использовать их как можно бережнее.

Бутби закурил сигарету и расхаживал по комнате, поочередно затягиваясь и отпивая из стакана джин с тоником.

— У нас в стране находятся три немецких агента, о которых мы ничего не знаем. Я думаю, вам не нужно объяснять, насколько это серьезно. Если хоть один из них попытается войти в контакт с кем-то из наших «двойников», нас ждут большие неприятности. Весь наш «двойной крест» окажется в смертельной опасности.

— Я предполагаю, что они не станут искать контактов с любыми другими агентами.

— Почему же?

— По моему убеждению, Фогель разыгрывает свой собственный спектакль. Я думаю, что мы имеем дело с обособленной сетью агентов, о которых мы никогда и ничего не знали.

— Это всего лишь догадка, Альфред. Мы должны оперировать фактами.

— Вам не приходилось знакомиться с досье Фогеля? — осведомился Вайкери самым небрежным тоном, на какой был способен.

— Нет.

«Да ты, братец, еще и лжец», — подумал Вайкери.

— Судя по тому, как развиваются события, я могу утверждать, что Фогель основал агентурную сеть в Великобритании еще до начала войны и все это время держал ее в законсервированном состоянии. Если исходить из предположений, то основной резидент должен обитать в Лондоне, а его помощник где-то в сельской местности, где он может без больших затруднений встретиться со связным сразу же после получения приказа. Агент, который прибыл вчера вечером, почти наверняка прислан, чтобы получить информацию от резидента. Больше того, они могут встречаться прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. И мы все больше и больше от них отстаем.

— Это интересно, Альфред, но все же это не больше, чем догадки.

— Обоснованные догадки, сэр Бэзил. При отсутствии твердых фактов я боюсь, что догадки — это все, на что мы можем опереться. — Вайкери не сразу решился произнести следующую фразу, поскольку точно знал, какой на нее последует ответ. — Я думаю, что мы, не дожидаясь развития событий, должны договориться о встрече с генералом Беттсом и проинформировать его о возникшей проблеме.

Лицо Бутби сразу сделалось хмурым. Бригадный генерал Томас Беттс был заместителем начальник штаба ГШСЭС по разведке. Высокий, массивный, похожий на медведя Беттс занимал одну из самых незавидных должностей, какие только существовали в Лондоне, — он отвечал за то, чтобы ни один из нескольких сотен американских и британских офицеров, посвященных в тайну операции «Оверлорд», намеренно или невольно не выдал ее врагу.

— Это преждевременно, Альфред.

— Преждевременно? Вы же сами сказали, сэр Бэзил, что у нас под носом бродят три никому не известных немецких шпиона.

— Через несколько минут я должен буду войти в соседнюю дверь и доложить о наших делах генеральному директору. Если я предложу ему сообщить американцам о наших неудачах, он обрушит на меня все свои громы и молнии.

— Я уверен, что ГД не будет слишком суров с вами, сэр Бэзил. — Вайкери отлично знал, что Бутби давно убедил генерального директора в своей незаменимости. — Кроме того, это едва ли можно назвать неудачей.

Бутби приостановился.

— А как бы вы сами это назвали?

— Всего лишь задержкой.

Бутби фыркнул и с силой раздавил окурок в пепельнице.

— Я не позволю вам бросать тень на репутацию этого отдела, Альфред. Я этого не допущу.

— Возможно, вам стоит подумать еще кое о чем, помимо репутации этого отдела, сэр Бэзил.

— О чем же?

Вайкери пришлось напрячься, чтоб подняться с очень мягкой кушетки, в которую все садившиеся глубоко проваливались.

— Если шпионам удастся справиться со своей задачей, то мы окажемся очень близки к тому, чтобы проиграть войну.

— В таком случае, Альфред, сделайте хоть что-нибудь.

— Благодарю вас, сэр Бэзил. Вы дали очень ценный совет.

Глава 16

Лондон

Выйдя из Гайд-парка, они поехали на такси в Эрлс-корт, но расплатились с водителем, не доезжая четверти мили до ее дома. За время короткой прогулки они дважды делали петли, а Кэтрин еще и сделала вид, будто звонит из телефонной будки. Никакой слежки за ними не было. Когда они вошли в дом, домовладелица миссис Ходджес оказалась в вестибюле. Кэтрин демонстративно взяла Нойманна под руку. Миссис Ходджес проводила поднимавшихся по лестнице постоялицу и ее кавалера взглядом, полным неодобрения.

Кэтрин очень не хотелось вести его к себе домой. Она оберегала тайну своего местонахождения и даже отказалась сообщить свой адрес в Берлин. Меньше всего на свете ей было нужно, чтобы какой-нибудь агент МИ-5 среди ночи принялся ломиться в ее дверь. Но о встрече на людях не могло быть и речи: слишком уж многое им предстояло обсудить, и вести многочасовой разговор в кафе или на железнодорожном вокзале было бы слишком опасно.

Она наблюдала за Нойманном, пока тот осматривал ее квартиру. Судя по уверенной, но в то же время легкой походке и сдержанным жестам, он, несомненно, в прошлом был солдатом. Его английский язык казался совершенно безупречным. Конечно, Фогель очень тщательно выбирал кандидатуру для этого задания. По крайней мере, к ней прислали не любителя, а профессионала. Гость подошел к окну гостиной, приоткрыл шторы и пристально всмотрелся в лежавшую внизу улицу.

— Даже если они там, вы не сможете их разглядеть, — сказала Кэтрин, усаживаясь.

— Я знаю, но все равно чувствую себя спокойнее, если есть возможность посмотреть. — Он отошел от окна. — У меня был трудный день. Нельзя ли выпить чашечку чая?

— В кухне вы найдете все, что вам может понадобиться. Управляйтесь сами.

Нойманн поставил чайник на плиту и вернулся комнату.

— Как вас зовут? — спросила она. — Ваше настоящее имя.

— Хорст Нойманн.

— Вы солдат. По крайней мере, были солдатом. Какое ваше звание?

— Я лейтенант.

Она улыбнулась.

— Кстати, я повыше вас чином.

— Да, я знаю, вы майор.

— А какое ваше имя на задании?

— Джеймс Портер.

— Позвольте мне посмотреть ваши документы.

Нойманн передал ей через стол свои бумаги. Кэтрин внимательно изучила их. Подделка была превосходной.

— Все в порядке, — сказала она, возвращая документы хозяину. — Но все равно, показывайте их только в случае самой крайней необходимости. Какая у вас легенда?

— Я был ранен в Дюнкерке и списан по инвалидности из армии. Теперь я коммивояжер.

— Где вы поселились?

— На Норфолкском побережье, в деревне Хэмптон-сэндс. У Фогеля там есть агент, его зовут Шон Догерти. Он сторонник ИРА и мелкий фермер.

— Как вы прибыли в страну?

— На парашюте.

— Очень внушительно, — совершенно искренне сказала она. — И Догерти вас встретил? Он вас ожидал?

— Да.

— Фогель связывался с ним по радио?

— Полагаю, что да.

— Это означает, что МИ-5 разыскивает вас.

— Мне кажется, что я заметил парочку их людей на Ливерпуль-стрит.

— Наверно, вы правы. Они наверняка следят за вокзалами. — Она закурила сигарету. — Вы прекрасно говорите по-английски. Где вы его изучали?

Пока он рассказывал о своей жизни, Кэтрин впервые получила возможность внимательно рассмотреть его. Он был невысок ростом и тонок в кости; вероятно, в мирное время он был спортсменом — теннисистом или бегуном. Волосы темные, проницательные синие глаза. Он, конечно же, был интеллектуалом, не то что некоторые из тех дегенератов, которых ей доводилось видеть в школе абвера в Берлине. Она сомневалась, что ему доводилось прежде бывать в тылу врага с агентурными заданиями, но все же он не выказывал никаких признаков нервозности. Она задала еще несколько вопросов и лишь после этого решила, что можно выслушать то, что он должен был ей передать.

— Каким образом вы впутались в это занятие?

Нойманн, не чинясь, рассказал, что был десантником-парашютистом и участвовал в стольких десантах, что не сможет сразу все вспомнить. Он рассказал и о том, что случилось с ним в Париже. О том, как его перевели в Funkabwehr, станцию радиоперехвата в северной Франции. И о том, как его в конце концов завербовал Курт Фогель.

— Наш Курт очень хорошо умеет находить работу для тех, кто не любит сидячей жизни, — сказала Кэтрин, когда он закончил. — Так что же Фогелю нужно от меня?

— Одно задание, а потом нас выдернут. Обратно в Германию.

Чайник забренчал крышкой. Нойманн отправился в кухню и принялся заваривать чай. Одно задание, а потом обратно в Германию. И прислали очень толкового бывшего парашютиста, чтобы помочь ей выполнить задание и смыться отсюда. Это произвело на нее впечатление. Она все время готовила себя к худшему: когда война закончится, ей придется остаться в Великобритании и самой заботиться о себе. Когда британцы и американцы одержат неизбежную победу, они детально изучат захваченные архивы абвера. Они найдут там ее имя, выяснят, что она не была арестована, и кинутся искать ее. Это было еще одной причиной, по которой она скрывала от Фогеля так много информации: не хотела оставлять в Берлине след, на который смогут выйти ее враги. Но Фогель, похоже, хотел вернуть ее в Германию и предпринял шаги, чтобы предоставить ей такую возможность.

Нойманн вернулся в гостиную с чайником и двумя чашками. Он поставил все это на стол и сел на прежнее место.

— Так вы привезли мне задание. А что еще вы должны делать?

— В общем-то, все, что вам потребуется. Я ваш курьер, ваш помощник и ваш радист. Фогель хочет, чтобы вы продолжали радиомолчание. Он уверен, что выход в эфир для вас не будет безопасен. Вам следует воспользоваться рацией лишь в том случае, если вам срочно потребуется моя помощь. Вы вызовете Фогеля заранее предусмотренным сигналом, а уже Фогель свяжется со мной.

Она кивнула и сказала, немного помолчав:

— И что же будет, когда мы выполним задание? Каким образом предполагается осуществить наше отбытие из Великобритании? Только, пожалуйста, не рассказывайте героических сказок о том, что мы с вами украдем лодочку и уплывем на ней во Францию. Потому что это невозможно.

— Конечно, нет. Фогель запланировал для вас первоклассный поход на подводной лодке.

— Какой именно?

— U-509.

— Откуда?

— С побережья Северного моря.

— Северное море большое. Откуда именно?

— Из Сперн-хэд. Это на Линкольнширском побережье.

— Я прожила здесь уже пять лет, лейтенант Нойманн. И знаю, где находится Сперн-хэд. Как мы должны попасть на подводную лодку?

— У Фогеля в устье реки Хамбер есть рыбак с лодкой. Когда придет время уезжать отсюда, я войду с ним в контакт, и он доставит нас на субмарину.

«Так значит, у Фогеля имеется аварийный выход из страны, о котором он мне ни словом не обмолвился», — подумала она.

Кэтрин потягивала чай, рассматривая Нойманна поверх ободка чашки. Могло случится и так, что он окажется сотрудником МИ-5, изображающим из себя немецкого агента. Она могла попробовать сыграть в какую-нибудь дурацкую игру: проверить его знание немецкого языка или расспросить о том или другом малоизвестном берлинском кафе... Но если он на самом деле из МИ-5, то должен быть подготовлен достаточно хорошо для того, чтобы избежать очевидной западни. Он знал пароль, он много знал о Фогеле, и его история казалась очень правдоподобной. Она решила не устраивать никаких проверок.

Когда Нойманн совсем было собрался возобновить разговор, завыли сирены воздушной тревоги.

— Как нам следует поступать? — спросил Нойманн. — Отнестись к этому серьезно или не обращать внимания?

— Вы видели здание, что за домом напротив?

Нойманн видел его, когда они шли по улице: груда расколотых кирпичей и переломанных обгоревших бревен.

— В таком случае, где у вас ближайшее бомбоубежище?

— За углом. — Она улыбнулась. — Добро пожаловать обратно в Лондон, лейтенант Нойманн.

* * *

На следующий день, в начале вечера, поезд, на котором ехал Нойманн, остановился на станции Ханстантон. Шон Догерти, пытаясь не показывать волнения, курил на платформе.

— Как все прошло? — спросил Догерти, когда они направились к его грузовику.

— Идеальным образом.

Догерти с совершенно излишней лихостью гнал по разбитой извилистой дороге, на которой ему вряд ли удалось бы легко разъехаться со встречной машиной. Его развалина-фургон гремел всеми своими частями, тщетно пытаясь внушить хозяину мысль о том, что ему необходим серьезный ремонт. На фары были надеты колпаки затемнения; слабенькие пучки бледно-желтого света безуспешно пытались осветить дорогу. Нойманну пришла на ум аналогия: примерно так же он мог бы бежать в темноте по совершенно незнакомому дому, имея возможность освещать себе путь только огоньком спички. Они проезжали через мрачные затемненные деревни: Холм, Торнхэм, Тичвелл. Нигде не светилось ни единого огонька, в магазинах и в большинстве домов были закрыты ставни, и не было заметно никаких признаков того, что здесь живут люди. Догерти болтал о том, как провел день, но Нойманн постепенно перестал его слышать. Он думал о событиях минувшей ночи.

Как и все жители района, они побежали на станцию метро и три часа провели на холодной сырой платформе, пока не прозвучал сигнал отбоя тревоги. Она даже заснула ненадолго, позволив голове склониться на его плечо. Он спросил себя: а не первый ли это раз за все шесть лет, когда она почувствовала себя в безопасности? Он смотрел на нее в полумраке. Поразительно красивая женщина, но в ней угадывалась какая-то затаенная боль, наверно, еще с детства и, наверно, причиненная по неосторожности кем-нибудь из взрослых. Она спала беспокойно, часто шевелилась во сне. Он прикоснулся к курчавым густым волосам, рассыпавшимся по его плечу. Когда объявили отбой, она проснулась именно так, как просыпаются опытные солдаты на вражеской территории: глаза сразу широко раскрылись, рука потянулась к оружию. В данном случае это была сумочка, где, по предположению Нойманна, она держала пистолет или нож.

Они проговорили до рассвета. Вернее, это он говорил, а она слушала. Она почти все время молчала, лишь иногда поправляла его, когда он делал ошибку или в чем-то противоречил тому, что сказал несколько часов тому назад. Совершенно явно, она обладала могучим умом, способным воспринимать огромное количество информации. Неудивительно, что Фогель питал такое большое уважение к ее способностям.

Когда Нойманн выскользнул из ее квартиры, над Лондоном уже поднимался серый рассвет. Он держался точно так, как держится едва ли не каждый мужчина, уходя от своей любовницы, когда он то и дело кидает косые взгляды по сторонам и вглядывается в лица прохожих, пытаясь угадать, не подозревает ли кто-нибудь, откуда он идет. В течение трех часов он мотался по Лондону под холодным дождем, внезапно сворачивая в переулки и возвращаясь оттуда, садясь в автобусы и поспешно выходя, как будто случайно заметил, что это не тот маршрут, разглядывая отражения в окнах. В конце концов он решил, что слежки за ним нет, и направился на вокзал Ливерпуль-стрит.

Сев в поезд, он опустил голову на руки, упираясь локтями в колени, и попробовал заснуть. «Смотрите, не поддавайтесь ее чарам, — игривым тоном предупредил его Фогель во время последнего инструктажа на ферме. — Держитесь на безопасном расстоянии от нее. У нее имеются темные пятна, которых вам лучше бы не касаться».

Нойманн живо представил в памяти то мгновение, когда он, сидя в ее комнате при свете одной-единственной слабой лампочки, рассказал ей о Питере Джордане и о том, каких действий требует от нее командование. Его больше всего поразила ее неподвижность, выдававшая колоссальное нервное напряжение, то, как ее руки лежали, словно у каменного изваяния, на коленях, то, как на протяжении долгого времени она не двигала ни головой, ни плечами. Лишь глаза обшаривали комнату, снова и снова скользили по его лицу, по его телу с головы до ног. Словно прожектора. Тогда он на мгновение позволил себе позабавиться фантазией о том, что она желает его. Но теперь, когда Хэмптон-сэндс уже исчез во мраке позади и можно было различить вырисовавшийся во мгле еще более темным пятном дом Догерти, Нойманн пришел к неприятному заключению. Кэтрин разглядывала его вовсе не потому, что сочла его привлекательным. Она думала о том, как наверняка убить его, если появится такая необходимость.

* * *

Тем утром, прежде чем уйти, Нойманн отдал ей письмо. Она отложила его в сторону, ей было слишком страшно читать его. Теперь она дрожащими руками распечатала конверт и, лежа в кровати, прочла несколько строк.

Моя дорогая, моя любимая дочка Анна,

С огромной радостью я узнал, что ты в безопасности и у тебя все хорошо. С тех пор, как ты покинула меня, в моей жизни не осталось никакого света. Я молю Бога о том, чтобы эта война закончилась поскорее и мы смогли бы снова быть вместе. Желаю тебе доброй ночи и приятных снов, моя малышка.

Обожающий тебя отец.

Дочитав письмо, она сразу же прошла в кухню, зачем-то зажгла газовую горелку, поднесла листок и конверт к пламени и бросила в раковину. Бумага ярко вспыхнула и почти тотчас же сгорела. Кэтрин повернула кран и тщательно смыла черный пепел. Она подозревала, что это была подделка — что Фогель придумал этот трюк, чтобы удержать ее на крючке. Хоть она и боялась этой мысли, но отец, вероятнее всего, был мертв. Она вернулась в кровать и лежала с открытыми глазами, глядя на серый рассвет за окном, слушая, как дождь барабанил в стекло. Думая об отце. Думая о Фогеле.

Глава 17

Глостершир, Англия

— Приветствую вас, Альфред. Заходите в дом. Мне очень жаль, что все получилось именно так, но теперь вы стали довольно богатым человеком. — Эдвард Кентон выставил вперед руку с таким видом, будто ожидал, что Вайкери ткнется грудью в его пальцы. Вайкери поймал его ладонь, слабо встряхнул и быстро прошел мимо Кентона в гостиную дома, принадлежавшего его тете. — Какой же снаружи невероятный холод, — продолжал говорить Кентон, пока Вайкери осматривал комнату. Он не был здесь с самого начала войны, но ничего с тех пор не изменилось. — Я надеюсь, вы не станете возражать против того, что я развел огонь. Когда я вошел сюда, мне почудилось, что я оказался в холодильнике. Здесь есть чай. И даже натуральное молоко. Я не думаю, что вам в Лондоне приходится часто угощаться такими деликатесами.

Вайкери снял пальто, а Кентон тем временем направился на кухню. Этот дом, совершенно точно, не был коттеджем, хотя Матильда требовала, чтобы его называли именно так. Это был довольно солидный особняк из котсуолдского известняка, с ухоженными садами, обнесенными высокой стеной. Она умерла от обширного кровоизлияния в мозг как раз в ту ночь, когда Бутби поручил ему ведение этого дела. Вайкери собирался на похороны, но, прежде чем он успел уехать, его вызвал к себе Черчилль в связи с полученными из Блетчли-парка расшифровками перехваченных немецких радиограмм. Ему было ужасно стыдно, что он не смог проводить ее в последний путь. Матильда фактически вырастила Вайкери — он остался один в возрасте двенадцати лет после смерти матери. Они на всю жизнь остались наилучшими друзьями. Ей, одной-единственной на свете, он рассказал о своем назначении в МИ-5. «Чем же именно ты занимаешься, Альфред?» — «Я ловлю немецких шпионов, тетя Матильда». — «О, какой ты молодец, Альфред!»

Французские двери выходили в безжизненный заснеженный сад. «Иногда я ловлю шпионов, тетя Матильда, — мысленно произнес он. — Иногда они оставляют меня в дураках».

В это утро Вайкери получил из Блетчли-парка очередную расшифрованную радиограмму от немецкого агента в Великобритании. Тот сообщал, что свидание прошло успешно и резидент получил задание. Вайкери начинал все больше и больше сомневаться в своем умении ловить шпионов. Тем же утром дела повернулись еще хуже. Наблюдатели засекли встречу двоих мужчин на Лейстер-сквер и притащили их на допрос. Тот, что был постарше, оказался старшим клерком Министерства внутренних дел, а младший — его любовником. Бутби чуть не лопнул от ярости.

— Как прошла поездка? — крикнул из кухни Кентон, перекрывая звон посуды и шум воды.

— Прекрасно, — отозвался Вайкери. Бутби, хотя и с величайшей неохотой, разрешил ему взять «Ровер» с шофером из транспортного отделения.

— Даже не могу припомнить, когда я в последний раз мог проехать по стране, не испытав от этого дикой усталости, — сказал Кентон. — Но, полагаю, бензин и возможность пользоваться автомобилем относятся к числу дополнительных льгот, которые вы имеете на вашей новой работе.

Кентон вошел в комнату, держа в руках поднос, на котором стояло все необходимое для чая. Он был так же высок ростом, как и Бутби, но не отличался ни спортивностью, ни массивным телосложением последнего. Он носил круглые очки, слишком маленькие для его лица, и тонкие усики, выглядевшие так, будто их нарисовали карандашиком, каким женщины подправляют брови. Он опустил свою ношу на стоявший перед диваном столик, налил молоко в чашки с таким видом, будто это было, по меньшей мере, жидкое золото, а потом разлил чай.

— Помилуй бог, Альфред, сколько же лет прошло?

«Двадцать пять лет», — подумал Вайкери. Эдвард Кентон дружил с Элен. У них было даже нечто наподобие непродолжительного романа после того, как Элен прервала отношения с Вайкери. По стечению обстоятельств десять лет назад он стал поверенным Матильды. Вайкери и Кентон несколько раз за минувшие годы, когда Матильда стала уже слишком стара для того, чтобы обходиться без помощи, разговаривали по телефону, но лицом к лицу они встретились в первый раз. Вайкери было ужасно жаль, что он не может завершить дела своей покойной тети без того, чтобы вокруг них не витала тень Элен.

— Я слышал, вас привлекли к работе Военного кабинета? — осведомился Кентон.

— Совершенно верно, — ответил Вайкери и отхлебнул сразу полчашки чая. Он оказался восхитительным, даже не сравнить с теми помоями, которые им заваривали в столовой.

— А чем именно вы там занимаетесь?

— О, работаю в одном довольно неприметном отделе, и приходится заниматься всякой очень нудной всячиной. — Вайкери опустился на диван. — Мне очень жаль, Эдвард, что приходится общаться так наскоро, но мне и в самом деле необходимо как можно быстрее вернуться в Лондон.

Кентон уселся напротив Вайкери и извлек из черного кожаного портфеля пачку бумаг. Лизнув кончик тонкого указательного пальца, точным движением открыл нужную страницу.

— Да, вот оно. Я собственноручно составил его пять лет назад, — сказал он. — Она разделила часть денег и собственности среди ваших кузенов, но большую часть состояния оставила вам.

— Я и понятия не имел об этом.

— Она оставила вам дом и очень значительную сумму денег. Она жила скромно, весьма экономно расходовала деньги и мудро вкладывала капитал. — Кентон положил бумаги на стол, так, чтобы Вайкери мог их прочесть. — Вот список того, что переходит к вам.

Вайкери был совершенно ошеломлен. Он и на самом деле понятия не имел о решении своей тети. Теперь то, что он променял ее похороны на поиск очередной пары немецких шпионов, казалось ему еще более неприличным поступком.

Вероятно, эта мысль как-то отразилась на его лице, потому что и Кентон тут же заговорил об этом.

— Стыд и позор, что вы не смогли попасть на похороны, Альфред. Заупокойная служба была просто прекрасной. Туда собралась половина графства.

— Я тоже хотел там быть, но дела не пустили.

— У меня есть несколько бумаг, которые вам следует подписать. Тогда вы сможете вступить во владение домом и деньгами. Если вы дадите мне номер вашего счета в Лондоне, я смогу перевести на него деньги и закрыть ее банковские счета.

Следующие несколько минут Вайкери молча подписывал, один за другим, целую кипу юридических и финансовых документов. Когда он закончил, Кентон кивнул и сказал:

— Готово.

— Скажите, телефон здесь все еще работает?

— Да. Я разговаривал по нему как раз перед вашим приездом.

Телефон находился на письменном столе Матильды в гостиной. Вайкери поднял трубку и повернулся к Кентону.

— Эдвард, прошу меня извинить, но это служебный звонок.

Кентон почти натурально улыбнулся.

— Можете ничего больше не говорить. Я пока что уберу со стола.

Что-то в этом обмене репликами согрело те уголки души Вайкери, в которых затаилась мстительность. Телефонистка ответила почти сразу же, и он назвал ей номер штаб-квартиры МИ-5 в Лондоне. На соединение потребовалось две-три секунды. Затем послышался голос телефонистки управления, которая соединила Вайкери с Гарри Далтоном.

Гарри говорил невнятно из-за того, что его рот был набит едой.

— Что сегодня в меню? — поинтересовался Вайкери.

— Они назвали это тушеными овощами.

— Есть новости?

— Мне кажется, что да.

Сердце Вайкери замерло.

— Я еще раз просмотрел списки контроля иммиграции — просто чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили. — Списки иммиграции служили основной опорой МИ-5 в ее борьбе со шпионами Германии. В сентябре 1939 года, когда Вайкери еще оставался скромным профессором Университетского колледжа, МИ-5 использовала отчеты иммиграционной и паспортной служб как первичный источник для формирования списков потенциальных шпионов и сочувствующих нацистам. Иностранцы классифицировались по трем категориям. Иностранцы категории "С" получали полную свободу. Для иностранцев категории "В" вводились некоторые ограничения: им не разрешалось иметь автомобили и лодки; для них также ограничивалась свобода передвижения по стране. Иностранцы, относившиеся к категории "А", которые, как считалось, могли представлять угрозу для безопасности Великобритании, были интернированы. Каждый человек, приехавший в страну перед войной и неспособный очень убедительно объяснить причины своего приезда, считался шпионом и в обязательном порядке разыскивался. Шпионская сеть Германии была распутана и обезврежена чуть ли не за одну ночь.

— Женщина из Голландии по имени Криста Кунст въехала в страну в ноябре 1938 года через Дувр, — продолжал Гарри. — Год спустя ее труп был обнаружен в мелкой могиле в поле неподалеку от деревни Уитчерч.

— И что же во всем этом необычного?

— Все это дело кажется мне очень неправильным. Когда тело извлекли из земли, оказалось, что оно ужасно изувечено. Лицо и череп фактически раздроблены. Все зубы отсутствовали. Для идентификации трупа использовали паспорт, который оказался очень кстати закопанным вместе с убитой. По-моему, это слишком уж благоприятное для следствия совпадение.

— А где сейчас находится паспорт?

— В Министерстве внутренних дел. Я уже отправил курьера, чтобы он его забрал. В нем имеется фотография. В министерстве сказали, что она попортилась за то время, пока находилась в земле, но на нее, вероятно, стоит взглянуть.

— Хорошо, Гарри. Я не уверен, что смерть этой женщины имеет какое-либо отношение к нашему делу, но, по крайней мере, это хоть какая-то версия.

— Согласен с вами. Кстати, как проходит ваша встреча с адвокатом?

— О, потребовалось подписать несколько бумаг, только и всего, — солгал Вайкери. Он внезапно почувствовал себя неловко из-за своей вновь обретенной финансовой независимости. — Я сейчас уезжаю и должен вернуться в нашу контору к вечеру.

Вайкери повесил трубку, и уже через несколько секунд в гостиную возвратился Кентон.

— Что ж, я думаю, что мы покончили с делами. — Он вручил Вайкери большой коричневый конверт. — Здесь все бумаги и ключи. Я записал вам имя и адрес садовника. Он сказал, что с удовольствием возьмет на себя присмотр за домом.

Они надели пальто, вышли на улицу и заперли двери. Автомобиль Вайкери стоял на дорожке.

— Может быть, подвести вас куда-нибудь, Эдвард? Услышав отказ, Вайкери испытал немалое облегчение.

— Я разговаривал с Элен на днях, — внезапно сказал Кентон.

«О, благие небеса!» — воскликнул про себя Вайкери.

— Она говорит, что время от времени видит вас в Челси.

Вайкери на мгновение задумался, рассказала ли Элен Кентону о том дне в 1940 году, когда он остановился на улице и, словно глупый влюбленный школьник, рассматривал ее, когда она садилась в автомобиль и проезжала мимо. Почувствовав себя униженным, Вайкери одной рукой открыл дверь автомобиля, вторая рука в это время рассеянно хлопала по карманам пальто в поисках очков-полумесяцев.

— Она просила меня передать вам привет, что я и делаю. Привет.

— Спасибо. — Вайкери шагнул в машину.

— Она также просила передать, что хотела как-нибудь встретиться с вами. Вспомнить молодость.

— Это было бы прекрасно, — убедительно солгал Вайкери.

— Вот и чудесно. Она приедет в Лондон на следующей неделе и хотела бы позавтракать с вами.

Вайкери почувствовал резь в желудке.

— В час дня в «Коннахте», через неделю, считая от завтра, — сказал Кентон. — У нас с нею предусмотрен разговор сегодня, попозже. Значит, я могу сказать ей, что вы придете?

В «Ровере» было холодно, как в леднике мясного склада. Вайкери пристроился на просторном кожаном заднем сиденье, укутав ноги в шерстяной полог, и рассматривал пейзажи Глостершира, мелькавшие за окнами. Рыжая лиса вышла было на дорогу, но тут же бросилась обратно под защиту живой изгороди. Жирные фазаны, нахохлившись от мороза, лениво бродили по полям, выбирая из-под снега крохи корма, оставшиеся после уборки урожая. Деревья тянули голые ветки к ясному небу. Впереди открылась небольшая долина, похожая на неаккуратно сшитое лоскутное одеяло. Вдаль убегали поля, разделенные каменными изгородями. Склонявшееся к закату солнце залило снежные просторы бесчисленными акварельными оттенками фиолетового и оранжевого цветов.

Он очень сердился на Элен. Мизантропической части его существа хотелось верить, что благодаря работе в британской разведке он почему-то начал вызывать у нее больший интерес. Его рациональная половина утверждала, что они с Элен встретятся как старые друзья и позавтракают в спокойной обстановке, что может оказаться очень приятным. По крайней мере, из этого может получиться долгожданный отдых от сверхъестественного напряжения, которое он испытывает, занимаясь этим делом. «Чего ты боишься? — спрашивал он себя. — Неужели того, что можешь вспомнить, как испытывал истинное счастье на протяжении тех двух лет, когда она была частью твоей жизни?»

Он заставил себя изгнать Элен из своего сознания. Новость, сообщенная Гарри, чрезвычайно заинтриговала его. Не отдавая себе в этом прямого отчета, он рассматривал подобные факты, как проблемы истории. Основной областью его научных интересов являлась Европа девятнадцатого столетия — его книга о крахе политического равновесия, установившегося после Венского конгресса[24], вызвала восторженные отклики критики. Но у Вайкери была еще и тайная страсть к истории и мифологии Древней Греции. Его чрезвычайно занимал тот факт, что научные знания о той эпохе в значительной степени базировались на догадках и предположениях — огромный промежуток времени, разделявший современность и античность, да вдобавок к этому малое количество исторических свидетельств делали такой подход необходимым. Почему, например, Перикл начал Пелопоннесскую войну[25] против Спарты, которая в конечном счете привела к разрушению Афин? Почему он осмелился не принимать требования своего более сильного конкурента и отказаться от санкций против Мегары? Может быть, он опасался дальнейшего усиления армии Спарты, и без того превосходившей по силам афинское войско? Или считал, что война в любом случае неизбежна? Или предпринял эту злосчастную зарубежную авантюру в надежде ослабить напряжение в стране?

Сейчас Вайкери задавался примерно такими же вопросами по поводу своего противника из Берлина Курта Фогеля.

Какова был цель Фогеля? Вайкери полагал, что цель Фогеля заключается в том, чтобы создать сеть из отборных законсервированных агентов, которая должна была пребывать в бездействии вплоть до начала самого напряженного этапа военного противостояния. Чтобы преуспеть в этом деле, нужно было проявлять величайшую осторожность при внедрении агентов в страну. Судя по всему, Фогелю это удалось: тот непреложный факт, что МИ-5 до сих пор не имела никакого представления об этих агентах, подтверждал это. Фогель должен был понимать, что архивы службы иммиграции и паспортного контроля будут использоваться для поиска его агентов; во всяком случае Вайкери, окажись он на месте Фогеля, исходил бы именно из этого. Но что, если прибывший в страну человек умрет? Не будет никаких розысков. Блестящая мысль. Но одна проблема все же существовала — требуется труп. Могло ли получиться так, что они и в самом деле убили кого-нибудь, чтобы выдать труп за гражданку Голландии Кристу Кунст?

Шпионы Германии, как правило, не были убийцами. Большинство из них были охотниками за легкой наживой, авантюристами и мелкими фашистскими фанатиками, плохо обученными и скромно обеспеченными финансами. Но если Курт Фогель создавал сеть из отборных агентов, то должен был отбирать людей с более серьезной мотивацией, более дисциплинированных и почти наверняка более безжалостных. Мог ли один из этих отлично подготовленных и безжалостных агентов оказаться женщиной? Вайкери смог припомнить только один случай, связанный с женщиной — молодой немкой, сумевшей устроиться горничной в дом британского адмирала.

— Остановитесь в следующей деревне, — сказал Вайкери сидевшей за рулем молодой женщине в форме Женского вспомогательного корпуса ВМС. — Мне нужно позвонить по телефону.

Следующий населенный пункт носил название Астон-Магна. Это была самая настоящая деревня — здесь не имелось даже магазина, а лишь два ряда домов, разделенных парой узких проулков, отходивших от шоссе. По обочине шел старик с собакой на поводке.

Вайкери опустил оконное стекло и высунул голову:

— Привет.

— Привет. — Мужчина, одетый в пальто из грубого твида и обутый в высокие сапоги-веллингтоны, выглядел, самое меньшее, лет на сто. Собака ковыляла на трех ногах.

— В вашей деревне есть телефон? — спросил Вайкери.

Старик покачал головой. Вайкери готов был поклясться, что собака повторила его движение.

— Пока что никому не пришло в голову обзавестись. — Старик говорил на странном диалекте, да еще и не выговаривал столько звуков, что Вайкери с трудом понимал его.

— А где ближайший телефон?

— Это будет, пожал-что, в Моретоне.

— А где это?

— Сверните вона на тую дорожку, что по-за сараюшкою. Оставитя леворучь господский дом и пробирайтеся по-над деревьями в следующую деревню. Тама вам и будеть Моретон.

— Спасибо.

Когда автомобиль тронулся с места, собака яростно залаяла ему вслед.

Телефон оказался в пекарне. Дожидаясь, пока телефонистка соединит его с управлением, Вайкери жевал сэндвич с сыром. Ему хотелось поделиться с другими хотя бы крохами от вновь обретенного богатства, и потому он заказал две дюжины булочек для машинисток и девушек из архива.

Вскоре в трубке раздался голос Гарри.

— Я не думаю, что из той могилы в Уитчерче вырыли именно Кристу Кунст, — без предисловий сказал Вайкери.

— В таком случае, кто же?

— Это уже вы должны выяснить, Гарри. Свяжитесь со Скотланд-Ярдом. Узнайте, не пропала ли примерно в то же время какая-нибудь женщина. Начните с мест неподалеку от Уитчерча, в пределах двух часов езды, а если будет нужно, забирайте шире. Когда я вернусь, буду докладывать Бутби.

— Что вы собираетесь ему сказать?

— Что мы ищем мертвую голландскую женщину. Ему это должно очень понравиться.

Глава 18

Восточная часть Лондона

Найти Питера Джордана не составляло проблемы. Проблема состояла в том, чтобы найти его именно так, как надо.

Информация, предоставленная Фогелем, была очень хороша. В Берлине знали, что Джордан работал на площади Гросвенор-сквер в Главном штабе союзных экспедиционных сил, больше известном по аббревиатуре ГШСЭС. Площадь бдительно охранялась военной полицией, не допускавшей туда никого из посторонних. Берлин располагал и домашним адресом Джордана в Кенсингтоне, а также просто невероятно большим количеством информации о прошлом и привычках Джордана. Но среди всех этих данных не хватало подробного — лучше всего поминутного — распорядка его дня в Лондоне, а без него Кэтрин могла лишь гадать о том, как лучше всего произвести подход к объекту.

Лично вести слежку за Джорданом она не могла ни в коем случае — по целому ряду причин. Первой из них был вопрос ее собственной безопасности. Таскаться за американским офицером по лондонскому Вест-Энду было бы очень опасно. Ее могли заметить военные полицейские, а то и сам Джордан. Если у офицеров окажется хоть немного служебного рвения, они обязательно задержат ее для допроса, а в этом случае не слишком сложная проверка откроет им, что настоящая Кэтрин Блэйк умерла тридцать лет назад в возрасте восьми месяцев и что взрослая Кэтрин Блэйк является немецким агентом.

Вторая причина, не позволяющая ей заниматься изучением распорядка дня Питера Джордана, была чисто практической. Справиться с этой работой в одиночку было совершенно невозможно. И даже с помощью Нойманна. Как только Джордан сядет в штабной автомобиль, она окажется совершенно беспомощной. Не может же она остановить такси и сказать: «Поезжайте за тем американским военным автомобилем». Все таксисты предупреждены о той опасности, которую шпионы представляют для офицеров союзников. Скорее всего, таксист привезет ее прямиком в ближайший полицейский участок. Чтобы следить за Джорданом, ей требовался неприметный автомобиль, а лучше несколько, и неприметные люди, которые будут ходить за ним по пятам и стоять на посту около его дома.

Ей была совершенно необходима помощь.

А помощь мог оказать Вернон Поуп.

Вернон Поуп являлся одним из самых крупных и самых преуспевающих деятелей преступного мира Лондона. Поуп, вместе с родным братом Робертом, заправлял таким рэкетом, как вымогательство под видом защиты от преступников, содержал нелегальные игорные заведения, целую систему проституции и вел чрезвычайно доходные операции на черном рынке. В самом начале войны Вернон Поуп привез в приемный покой больницы Сент-Томас Роберта с серьезным ранением головы, полученным во время бомбежки. Кэтрин быстро осмотрела раненого, поняла, что он находится в состоянии шока и что череп, возможно, пробит насквозь, и предприняла кое-какие меры: Роберт был немедленно доставлен к врачу и получил необходимую помощь. Благодарный Вернон Поуп оставил ей записку, в которой говорилось: «Я вам очень признателен. Если вам когда-нибудь понадобится что-нибудь, что будет в моих силах, не стесняйтесь обратиться ко мне».

Записку Кэтрин сохранила. Сейчас она лежала у нее в сумочке.

Склад Вернона Поупа каким-то образом пережил все бомбежки. Он возвышался, словно гордый неприступный остров, окруженный морями разрушения. Кэтрин не заглядывала в Ист-Энд почти четыре года. Опустошения здесь были просто чудовищными. В этих местах было крайне трудно проверять, есть за ней слежка или нет. Тут почти не осталось дверных проемов, в которые можно было бы зайти якобы по делу, совсем не было ни телефонных будок, где можно было бы имитировать разговор и осмотреться по сторонам, ни магазинов, где можно было купить какую-нибудь мелочь с той же целью, — лишь бесконечные горы развалин.

Некоторое время она рассматривала склад с противоположной стороны улицы, стоя под холодным, но, к счастью, слабым дождем. Она оделась в брюки, свитер и кожаное пальто. В это время двери склада распахнулись, и на улицу выехали, ревя моторами, три тяжелых грузовика. Пара хорошо одетых мужчин быстро закрыли створки, но Кэтрин все же успела мельком заглянуть внутрь. Там кипела работа.

Мимо прошла группа докеров, возвращавшихся с дневной смены. Она пристроилась в нескольких шагах за ними и направилась к складу Поупа.

Поблизости от ворот имелась небольшая калитка с электрическим звонком. Кэтрин нажала кнопку звонка, немного подождала — никакой реакции, — и нажала еще раз. Она чувствовала, что ее рассматривают. Вскоре калитка открылась.

— Чем мы можем быть тебе полезны, милашка? — приятный голос с ярко выраженным акцентом кокни[26] совершенно не подходил появившейся перед Кэтрин фигуре мужчины шести с лишним футов росту, с очень коротко подстриженными черными волосами и с маленькими очками на носу. Одет он был в дорогой серый костюм с белой сорочкой и серебристым галстуком. Под пиджаком перекатывались могучие мускулы, и казалось, что рукава вот-вот лопнут.

— Будьте любезны, я хотела бы поговорить с мистером Поупом. — Кэтрин вручила великану записку. Тот лишь мельком взглянул на нее; было похоже, что такие записки ему приходится видеть очень часто.

— Я спрошу босса, не найдется ли у него минуточки, чтобы повидаться с тобой. Заходи.

Кэтрин повиновалась, и калитка за ней захлопнулась.

— Руки за голову, милочка. Будь хорошей девочкой. Нет-нет, ничего личного. Мистер Поуп никого не впускает к себе без этого. — Стражник Поупа принялся обыскивать ее. Он делал это очень бойко, но совершенно непрофессионально. Когда он провел ладонями по ее грудям, она съежилась, словно от смущения. На самом деле ей пришлось одернуть себя, чтобы не проломить ему нос локтем. Он открыл сумочку, заглянул внутрь и вернул. Кэтрин ожидала этого, и потому пришла безоружной. Она ощущала себя голой, совершенно беззащитной. В следующий раз обязательно нужно будет взять с собой стилет.

Закончив обыск, громила повел ее через склад. Мужчины в комбинезонах загружали корзины с товарами сразу в полдюжины фургонов. В дальнем конце огромного складского помещения громоздились до потолка штабеля коробок, стоявших на деревянных поддонах: кофе, сигареты, сахар, а неподалеку возвышалась гора бочек с бензином. Тут же стояло, выстроившись в ряд, множество легких мотоциклов. Не могло быть сомнений в том, что бизнес Вернона Поупа шел наилучшим образом.

— Сюда, милашка, — указал громила. — Кстати, меня зовут Дикки. — Он ввел ее в грузовой лифт, закрыл двери и нажал кнопку. Кэтрин запустила руку в сумку, извлекла сигарету и взяла ее в рот.

— Извини, красотка, — остановил ее Дикки, неодобрительно погрозив пальцем. — Босс ненавидит курево. Говорит, что мы когда-нибудь узнаем, как лихо оно нас убивает. Кроме того, в нашей конуре столько бензина и взрывчатки, что если полыхнет, то слышно будет аж в Глазго.

* * *

— У вас серьезные запросы, — заметил Вернон Поуп. Он поднялся со своего удобного кожаного дивана и прошелся по комнате. Помещение походило не на простой кабинет, а скорее на маленькую квартирку — одна часть представляла собой гостиную, а в глубине располагалась кухня, оснащенная самой современной утварью. За двустворчатой дверью из черного тикового дерева находилась спальня. Дверь на мгновение приотворилась, и Кэтрин успела разглядеть за нею блондинку неглиже, которая с явным нетерпением ожидала окончания их встречи. Поуп плеснул себе еще виски. Он был высоким и красивым мужчиной с бледной кожей, щедро намазанными бриллиантином волосами и холодным взглядом серых глаз. Одет он был в прекрасно скроенный новый костюм, какие носят удачливые дельцы или представители династий богатых финансистов.

— Ты только представь себе, Роберт! Кэтрин хочет, чтобы мы потратили три дня на выслеживание офицера американского военно-морского флота по всему Вест-Энду.

Роберт Поуп, все это время вышагивавший по кабинету целеустремленной походкой волка в клетке, ничего не сказал.

— Кэтрин, драгоценная, это же не наша специальность, — вновь обратился к ней Вернон Поуп. — Кроме того, представьте, что получится, если янки или наши британские мальчики из службы безопасности захотят присоединиться к вашей игре? Иметь дело с лондонской полицией — это одно. МИ-5 — это совсем другое.

Кэтрин снова извлекла сигарету.

— Вы не возражаете?

— Если уж это вам так необходимо... Дикки, подай ей пепельницу.

Кэтрин зажгла спичку, прикурила и сделала пару затяжек.

— Я видела на вашем складе, как хорошо вы оснащены. Провести такую слежку для вас не составит труда.

— Интересно, чего ради медсестре-волонтеру из больницы Сент-Томас может понадобиться слежка за офицером наших союзников? Роберт, я тебя спрашиваю?

Роберт Поуп понимал, что вопрос был чисто риторический (впрочем, такое слово было ему совершенно незнакомо), и потому вовсе не собирался отвечать. Вернон Поуп двинулся к окну, держа в ладони за донышко стакан со спиртным. Шторы затемнения были подняты, и из окна открывался вид на большие и малые суда, сновавшие в разные стороны по реке.

— Взгляните-ка, что немцы сделали с этим местом, — сказал он после долгой паузы. — Мы всю жизнь считали его центром мира, самым большим портом на земном шаре. А что же здесь теперь? Чертов пустырь! Никогда больше дела здесь не пойдут по-старому. Вы ведь не работаете на немцев, а, Кэтрин?

— Конечно, нет, — спокойно ответила она. — У меня имеются чисто личные причины для того, чтобы выяснить, чем и когда он занимается.

— Ну, если так, то ладно. Я действительно вор, но, тем не менее, я еще патриот. — Он сделал очередную паузу, а затем спросил напрямик: — Итак, зачем же вам нужна слежка за ним?

— Я предлагаю вам работу, мистер Поуп. И, если честно, мои причины вас не касаются.

Поуп повернулся всем корпусом и взглянул ей в лицо.

— Очень хорошо, Кэтрин. Вы умеете настаивать на своем. Мне это нравится. Кроме того, вы и впрямь были бы дурой, если бы стали рассказывать мне, что к чему.

Дверь спальни распахнулась, и оттуда вышла блондинка, облаченная в мужскую пеструю шелковую пижамную рубашку. Она была свободно перехвачена пояском вокруг талии, являя взорам длинные стройные ноги и маленькие, вызывающе вздернутые груди.

— Вайви, мы еще не закончили, — сказал Поуп.

— Я умираю от жажды. — Наливая себе джин и тоник, она внимательно рассматривала Кэтрин. — Ты еще долго собираешься торчать тут, Вернон?

— Недолго. Ничего не попишешь, любимая, дела. Ступай в спальню.

Вайви направилась к черной двери; крутые бедра играли под короткой пижамой. Прежде чем бесшумно закрыть дверь за собой, она бросила через плечо еще один взгляд на Кэтрин.

— Симпатичная девочка, — сказала Кэтрин. — Вам повезло.

Вернон Поуп негромко рассмеялся и покачал головой:

— Иногда мне очень хочется передать мое везение кому-нибудь другому.

Воцарилось продолжительное молчание. Поуп задумчиво расхаживал по комнате.

— Знаете, Кэтрин, я повязан во множестве темных дел, но это мне не нравится. Не нравится ни вот на столечко. — Для убедительности он ткнул ногтем большого пальца правой руки в середину ногтя указательного левой.

Кэтрин закурила еще одну сигарету. Возможно, она сделала ошибку, обратившись к Вернону Поупу со своим предложением.

— Но я все же исполню вашу просьбу. Вы помогли моему брату, и я дал вам обещание. Я человек слова. — Он сделал очередную паузу и медленно обвел ее взглядом с головы до пят. — Кроме того, кое-что в вас мне очень нравится. Очень.

— Я рада, что мы сможем организовать совместный бизнес, мистер Поуп.

— Но это обойдется вам не даром, милая. Мои дела связаны с большими накладными расходами. Я должен платить жалованье. А для вашего дела мне придется задействовать довольно много моих ресурсов.

— Именно поэтому я и пришла к вам. — Кэтрин опять полезла в сумку и достала конверт. — Что вы скажете насчет двух сотен фунтов? Сто сейчас и еще сто после передачи информации. Я хочу, чтобы за полковником Джорданом следили в течение семидесяти двух часов по двадцать четыре часа в сутки. Я хочу иметь поминутный распорядок его дня. Я хочу знать, где он ест, с кем он встречается и о чем они говорят. Я хочу знать, общается ли он с женщинами. Вы сможете это организовать, мистер Поуп?

— Конечно.

— Прекрасно. В таком случае, я свяжусь с вами в субботу.

— А как я смогу связаться с вами?

— Честно говоря, вы не сможете.

Кэтрин положила конверт на стол и поднялась.

Вернон Поуп любезно улыбнулся.

— Я ожидал, что вы именно так и ответите. Дикки, проводи Кэтрин к выходу. Подбери для нее чего-нибудь съестного. Немного кофе, немного сахара, может быть, еще говяжьей тушенки, если эта партия уже поступила. В общем, Дикки, сам знаешь, что у нас есть получше.

* * *

— Не нравится мне это дело, Вернон, — сказал Роберт Поуп. — Может быть, будет лучше, если мы его пробросим?

Вернону Поупу, в свою очередь, очень не нравилось, когда младший брат принимался задавать ему вопросы. У них было принято, что Вернон принимал деловые решения, а Роберт обеспечивал их выполнение, не стесняясь, если считал нужным, применить силу.

— Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, не происходит. Ты привесил к ней «хвост»?

— Дикки с мальчиками подцепили ее, как только она вышла со склада.

— Хорошо. Я должен знать, что из себя представляет эта женщина и во что она играет.

— Мне кажется, мы могли бы перевернуть всю эту историю в собственных интересах. Можно сделать подарочек полиции: потихоньку шепнуть им о заказе, только и всего.

— Ничего подобного мы делать не будем, тебе понятно?

— А может, тебе стоит немного больше думать о делах, а не только о том, как кому засунуть?

Вернон обернулся к брату и схватил его за горло.

— Заруби себе на носу: что я делаю — тебя нисколько не касается! И это куда лучше того, чем занимаетесь вы с Дикки.

Лицо Роберта налилось кровью.

— Что это ты на меня так уставился, Роберт? Или думаешь, я не соображаю, что делаю?

Вернон разжал пальцы.

— А теперь ступай на улицу — твое место там, а не здесь! — и удостоверься, что Дикки не потерял ее.

* * *

Кэтрин заметила «хвост» через две минуты после того, как вышла со склада. Она была к этому готова. Такие люди, как Вернон Поуп, не удерживаются надолго в своем бизнесе, если не проявляют постоянной осторожности и подозрительности. Но слежка за ней велась очень неуклюже, по-любительски. Ведь именно Дикки встретил ее, обыскивал и провожал к своему боссу. Она отлично знала его в лицо. С их стороны было крайне глупо отправлять именно его следить за нею на улице. Отвязаться от него было очень просто.

Она спустилась на станцию подземки, смешалась с вечерней толпой, прошла через туннель и появилась на противоположной стороне улицы. Там уже стоял автобус. Она вошла внутрь и села рядом с пожилой женщиной. Через запотевшее окно она видела, как Дикки с паническим выражением лица мчался, расталкивая прохожих, вверх по лестнице.

Ей даже на мгновение стало его жаль. Бедняга Дикки никак не мог состязаться с профессионалом. Вернон Поуп будет в ярости. А она не станет пренебрегать ни одной из мер предосторожности: возьмет такси, сменит еще два-три автобуса, пройдется пешком по Вест-Энду и лишь после этого направится домой.

А пока что она устроилась поудобнее, чтобы спокойно проехать несколько остановок.

* * *

В спальне было темно. Когда Вернон Поуп вошел и бесшумно закрыл за собой дверь, Вайви поднялась на колени на краю кровати. Вернон крепко поцеловал ее. Он был сейчас грубее, чем обычно. Вайви решила, что знает, почему. Она провела ладонью по его брюкам в паху.

— О, мой бог, Вернон. У тебя так стоит на меня или на ту суку?

Вернон раскинул полы ее шелковой пижамы и приспустил рубашку с ее плеч.

— Боюсь, что и на тебя, и на нее, — признался он и поцеловал ее еще раз.

— Ты был готов натянуть ее прямо там, в кабинете. Я это сразу заметила по твоему лицу.

— Ты всегда была большой умницей, малышка.

Она сама поцеловала Вернона.

— Когда она снова припрется?

— В конце недели.

— Как ее зовут?

— Она называет себя Кэтрин.

— Кэтрин, — повторила Вайви. — Какое чудесное имя. Она красивая.

— Да, — сухо бросил Поуп.

— Каким же бизнесом она занимается?

Поуп рассказал ей о встрече; между ними не было никаких тайн.

— Похоже, дельце довольно деликатное. Я думаю, что нам удастся хорошенько надавить на нее.

— Ты очень умненькая девочка.

— Нет, я просто очень большая пакостница.

— Вайви, когда твои мозги начинают выдумывать гадости, я всегда это замечаю.

Она зло рассмеялась.

— У меня есть еще три дня, чтобы выдумать кучу гадостей, которые мы сможем устроить этой тетке, когда она вернется. А теперь, Вернон Поуп, сними штаны, чтобы я смогла облегчить твои страдания.

Вернон Поуп торопливо повиновался.

В следующую секунду в дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, в спальню вошел Роберт Поуп. Луч света из соседней комнаты упал прямо на кровать. Вайви, нисколько не стесняясь ни наготы, ни того положения, в котором их застали, с улыбкой взглянула на вошедшего. Зато Вернон взорвался гневом.

— Сколько раз я говорил, чтобы ты не совался сюда, когда дверь закрыта?

— Это важно. Она улизнула от нас.

— Как, черти бы вас побрали, это могло случиться?

— Дикки клянется, что на полминуты потерял ее из виду, и она тут же исчезла. Как сквозь землю провалилась.

— Господи боже!

— Никто еще не уходил от Дикки. Она профессионал, это точно. И мы должны держаться от нее как можно дальше.

Вайви почувствовала легкий приступ паники.

— Роберт, выйди отсюда и закрой дверь.

Как только Роберт ушел, Вайви игриво лизнула ухо Вернона.

— Ты ведь не собираешься слушать этого маленького гомика, правда, Вернон?

— Конечно, нет.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь что ты скажешь?

— О, мой бог, — простонал Вернон.

Глава 19

Лондон

Рано утром на следующий день Роберт Поуп и Ричард Доббс, больше известный как Дикки, были вынуждены против своей воли дебютировать в мире военного шпионажа, приступив к поспешно сымпровизированной слежке за коммандером Питером Джорданом. Если бы наблюдатели МИ-5 знали о том, как осуществлялась операция, они позеленели бы от зависти.

Еще до наступления сырого, леденяще холодного рассвета неподалеку от эдвардианского[27] дома Джордана в Кенсингтоне остановился грузовой автомобиль. В черном фургоне с выведенной на борту крупными буквами фамилией бакалейщика из Вест-Энда громоздились коробки с консервированными продуктами, а в кабине сидели двое сыщиков. Так они протомились почти до восьми часов: Поуп дремал, а Дикки нервно жевал отсыревшую булочку и пил кофе из бумажного стаканчика. Вернон Поуп грозил ему страшными карами за вчерашнюю оплошность с женщиной. «Будь я проклят, — говорил себе Дикки, — если упущу еще и Питера Джордана». Дикки, считавшийся самым лучшим водилой лондонского преступного мира, дал самому себе тайную клятву ехать вслед за Джорданом хоть по лужайкам Грин-парка, если возникнет такая необходимость.

Впрочем, без подобных героических поступков, похоже, можно было бы обойтись. В семь пятьдесят пять штабной автомобиль американских вооруженных сил остановился перед домом Джордана и дал сигнал. Дверь дома открылась, и оттуда вышел мужчина среднего роста и телосложения. Он был одет в форму ВМС США с темной шинелью и белой фуражкой. В руке он небрежно держал тонкий кожаный портфель. Выйдя из дома, он опустился на заднее сиденье и закрыл за собой дверь машины. Дикки так уставился на Джордана, что начисто забыл включить мотор. Когда же он наконец повернул ключ зажигания, двигатель один раз чихнул и смолк. Дикки выругался, потянул за ручку подсоса и снова включил мотор. На сей раз он заработал, и тайная слежка за Питером Джорданом началась.

Первая проблема возникла на Гросвенор-сквер. Площадь была переполнена такси и штабными автомобилями; там непрерывно суетились офицеры британской и американской армий.

Автомобиль Джордана пересек площадь, въехал в переулок и остановился перед небольшим домом без какой-либо вывески. Поставить машину перед ним на улице было совершенно невозможно. Автомобили стояли здесь по обеим сторонам, оставляя для проезда лишь одну полосу; взад-вперед по переулку прохаживался, лениво помахивая жезлом, регулировщик военной полиции в белом шлеме. Поуп выскочил из кабины и принялся слоняться по улице. Дикки на машине катался по переулкам вокруг площади. Через десять минут Джордан вышел из здания. На сей раз он нес тяжелый портфель, прикрепленный наручником и цепочкой к его запястью.

Как раз в этот момент подъехал Дикки. Поуп запрыгнул в машину, и они направились обратно на Гросвенор-сквер. Там они увидели, как Джордан вошел через главный вход в штаб ГШСЭС. Дикки нашел на Гросвенор-стрит место, откуда был хорошо виден вход в штабное здание, и выключил мотор. Через несколько минут к дому подкатил автомобиль, из которого вышел генерал Эйзенхауэр. Сверкнув своей знаменитой улыбкой, он тоже скрылся в ГШСЭС.

Даже если бы Поуп прошел подготовку в МИ-5, он вряд ли смог бы лучшим образом организовать дальнейшие действия. Поняв, что в одиночку они никак не смогут взять под контроль весь огромный комплекс, обладающий множеством дверей, он позвонил из телефона-автомата Вернону на склад и потребовал прислать еще троих человек. Когда они прибыли, он расставил их на посты: одного позади здания на Блэкберн-стрит, второго на Апперр-Брук-стрит и третьего на Аппер-Гросвенор-стрит. Два часа спустя Поуп снова позвонил на склад и потребовал прислать смену для этих троих — гражданским лицам было небезопасно подолгу ошиваться рядом с американскими штабными учреждениями. Если бы Вайкери и Бутби могли слышать переговоры братьев-преступников, то, возможно, нашли бы повод посмеяться, поскольку между Верноном и Робертом произошла точно такая же перебранка по поводу использования ресурсов, какие частенько возникают между кабинетными работниками и полевыми агентами. Впрочем, причины разногласий были здесь совсем не такими, как в МИ-5. Просто Вернону требовалось несколько доверенных людей для того, чтобы обеспечить отправку партии краденого кофе и отлупить владельца магазина, безбожно затянувшего с уплатой регулярной дани. В полдень они сменили машины. Место фургона бакалейщика занял точно такой же фургон, который, судя по надписи, принадлежал владельцу не существовавшей на самом деле прачечной. Его подготовили так наскоро, что слово было написано с ошибкой: «ПРАЧЕШНАЯ», а белые мешки были набиты не бельем, а старыми газетами. В два часа им принесли термос с чаем и пакет с бутербродами. Через час, покончив с едой и выкурив пару сигарет, Поуп почувствовал, что начинает волноваться. Джордан находился в штабе без малого семь часов. Уже начало смеркаться. Конечно, все стороны здания были под наблюдением. Если бы Джордан засиделся допоздна, то его отъезд во мраке затемнения было бы почти невозможно увидеть. Но в четыре часа, когда уже заметно стемнело, Джордан появился из того же главного выхода штабного здания.

Он повторил тот же самый ритуал, который совершил утром, только в обратном порядке. Перейдя через площадь с прикрепленным цепочкой к запястью тяжелым портфелем, вошел в небольшой дом и через несколько минут вышел, держа в руке тот маленький портфель, с которым уходил утром из дома. К вечеру дождь прекратился, и Джордан, по-видимому, решил, что прогулка пойдет ему на пользу. Он направился на запад, но почти сразу же свернул к югу по Парк-лейн. Ехать вслед за ним в фургоне было невозможно. Поуп спрыгнул на тротуар и зашагал вслед за Джорданом, держась в нескольких ярдах.

Вести пешую слежку оказалось труднее, чем представлял себе Поуп. Большая гостиница «Гросвенор-хаус», расположенная на Парк-лейн, была полностью предоставлена американским офицерам, и сейчас их было здесь множество. Поупу пришлось подойти поближе к Джордану, чтобы не потерять его, спутав с кем-нибудь другим. Военный полицейский пристально взглянул на Поупа, пробиравшегося сквозь толпу следом за Джорданом. На некоторых улицах Вест-Энда англичане сейчас были так же заметны, как в какой-нибудь Топике, что в сердце Канзаса. Поуп напрягся было, но тут же сообразил, что не делает ничего подозрительного. Он просто идет по улице в своей собственной стране. Так что он расслабился, и полицейский тут же отвел от него взгляд. Джордан миновал «Гросвенор-хаус». Поуп двигался за ним, не отрывая глаз от объекта слежки.

Но все же потерял его на углу Гайд-парка.

Джордан смешался с толпой солдат и гражданских, дожидавшихся сигнала светофора, чтобы пересечь улицу. Когда зажегся зеленый свет, Поуп направился за американским флотским офицером, примерно того же роста, что и Джордан. Офицер свернул на Гросвенор-плейс. Только тут Поуп заметил, что у офицера нет портфеля. Резко остановившись, он оглянулся, надеясь найти Джордана. Но тот исчез.

В следующую секунду Поуп услышал сигнал автомобильного клаксона. Это был Дикки.

— Он на Кенсингтонском мосту! — крикнул Дикки. — Садись!

Дикки резко развернул машину, не обращая внимания на достаточно оживленное уличное движение. Еще через несколько секунд Поуп разглядел Джордана и с облегчением вздохнул. Дикки затормозил, и Поуп снова выскочил наружу. Твердо решив ни при каких обстоятельствах не терять американца, он теперь держался в двух-трех шагах от него.

Клуб «Ван Дейк» в Кенсингтоне предназначался для американских офицеров, и гражданские жители Лондона туда не допускались. Поуп прошел мимо входа, но через несколько ярдов повернул назад. Дикки подвел машину к тротуару. Поуп забрался в кабину, уселся, закурил и допил мутные остатки чая из термоса. Лишь после этого он заговорил:

— Когда коммандер Джордан в следующий раз захочет прогуляться через пол-Лондона, топать следом за ним будешь ты, Дикки.

Джордан вышел из клуба через сорок пять минут.

«Господи, только бы не еще один марш-бросок!» — взмолился про себя Поуп.

Джордан подошел к краю тротуара и помахал проезжавшему мимо такси.

Дикки тронул машину с места и включился в поток уличного движения. Преследовать такси оказалось несложно. Они проехали на восток, мимо Трафальгарской площади, по Стрэнду и вскоре свернули направо.

— Вот, это уже на что-то похоже, — заметил Поуп.

Сидя в машине, они проследили, как Джордан расплатился с водителем такси и вошел в гостиницу «Савой».

Огромное большинство гражданских жителей Великобритании во время войны питались тем, что входило в установленный паек: несколько унций мяса и сыра в неделю, несколько унций молока и, если повезет, одно яйцо. Правда, изредка перепадали и такие деликатесы, как консервированные персики или томаты. Никто не голодал, но в весе прибавляли очень немногие. Но существовал и другой Лондон — Лондон прекрасных ресторанов и удобных гостиниц, которые постоянно закупали на черном рынке большие количества мяса, рыбы, овощей, вина и кофе, а затем запрашивали с посетителей головокружительные цены в обмен на привилегию питаться там. Гостиница «Савой» была одним из таких заведений.

Швейцар был облачен в зеленую ливрею, отделанную серебряным галуном, и в высокий цилиндр. Поуп проскочил мимо него, вошел внутрь, пересек вестибюль и оказался в салоне. Там сидели, раскинувшись в удобных мягких креслах, богатые бизнесмены в обществе красивых женщин, одетых в казавшиеся не очень уместными по военному времени вечерние туалеты, прохаживались вездесущие американские и британские офицеры в форме и несколько человек, в которых можно было безошибочно определить провинциальных землевладельцев, приехавших по делам в город на несколько дней. Поуп, протискивавшийся вслед за Джорданом через эту толпу, испытывал сложные чувства при виде этой сцены. Богатый Вест-Энд продолжал купаться в роскоши, в то время как неимущий Ист-Энд перебивался с хлеба на воду да еще и несравненно больше страдал от бомбежек. Но ведь они с братом сделали состояние на черном рынке. Поэтому он решил считать неравенство одним из неприятных, но неизбежных последствий войны.

Вслед за Джорданом Поуп вошел в гриль-бар. Там Джордан остановился в толпе и несколько раз взмахнул рукой, безуспешно пытаясь привлечь к себе внимание бармена и заказать что-нибудь выпить. Поуп стоял в нескольких футах от него. Ему, в отличие от американца, удалось сразу же заставить бармена заметить себя. Он заказал виски. Когда же он обернулся, к Джордану успел присоединиться высокий американский флотский офицер с красным лицом и добродушной улыбкой. Поуп протиснулся поближе к этой паре, чтобы слышать разговор.

Первым заговорил высокий:

— Гитлеру следует приехать сюда и попытаться заказать выпивку в пятницу вечером. Я уверен, что после этого ему сразу расхочется вторгаться в эту страну.

— Хочешь попытать счастья в «Гросвенор-хаус»? — спросил Джордан.

— «Виллоу-ран»? Да ты в своем уме? Французский повар вот-вот уволится. Ему приказали готовить из сухих пайков, а он со скандалом отказался.

— Похоже, что он последний нормальный человек в Лондоне.

— Точно.

— Скажи-ка мне: что тут нужно сделать, чтобы тебе дали выпить?

— Знаешь, мне обычно помогает такая штука: подайте два мартини, Христа ради!

Бармен поднял голову, усмехнулся и снял с полки бутылку «Бифитера».

— Привет, мистер Рэмси.

— Привет, Уильям.

«Значит, друга Джордана зовут Рэмси», — отметил Поуп.

— Ловко получилось, Шеперд.

«Шеперд Рэмси», — уточнил Поуп.

— Просто полезно быть на фут выше, чем все остальные.

— Ты заказал столик? Без этого нам никоим образом не удастся сегодня проникнуть туда.

— Конечно, заказал, дружище. Где, черт возьми, ты пропадал? Я пытался звонить тебе еще на прошлой неделе. Телефон у тебя дома, наверно, раскалился от звона; никакого ответа. Звонил тебе на службу. Мне сказали, что ты не можешь подойти к телефону. Я перезвонил на следующий день. Та же самая история. Что за чертовщиной ты там занимаешься, что целых два дня не можешь подойти к телефону?

— А вот это тебя не касается.

— А-а, значит, ты все еще возишься с этим своим проектом, да?

— Шеперд, перестань, а не то я прямо здесь, в баре, надаю тебе по заднице.

— Только мысленно, дружище. Кроме того, если ты устроишь здесь сцену, то где мы с тобой потом будем выпивать? Ни в одном приличном заведении такие веши не поощряются.

— Это ты верно заметил.

— Итак, когда ты все-таки расскажешь мне, чем занимаешься?

— Когда война кончится.

— Неужели настолько важно?

— Да.

— Что ж, по крайней мере, хоть кто-то из нас делает что-то важное. — Шеперд Рэмси допил содержимое своего стакана и тут же снова замахал бармену: — Уильям, еще два, пожалуйста.

— Мы что, обязательно должны сегодня напиться еще до обеда?

— Я просто хочу, чтобы ты расслабился, только и всего.

— Я совершенно расслаблен, не больше и не меньше, чем всегда. Слушай, Шеперд, что ты затеял? Я знаю, когда ты начинаешь говорить таким тоном.

— Ничего, Питер. Ради Иисуса, успокойся.

— Выкладывай. Ведь прекрасно знаешь, что я ненавижу сюрпризы.

— Я пригласил кое-кого пообедать с нами.

— Мужчин?

— Если честно, то девушек. Кстати, они как раз пришли.

Джордан взглянул в сторону входа в бар. Поуп проследил за его взглядом. В дверях стояли две женщины, обе молодые и очень привлекательные. Женщины, в свою очередь, разглядели Шеперда Рэмси и Джордана возле стойки и присоединились к ним.

— Питер, это Барбара. Но обычно ее называют Беби.

— Могу понять почему. Рад познакомиться, Барбара.

Барбара перевела взгляд на Шеперда.

— Мой бог, ты был прав! Он просто куколка. — Она говорила с акцентом, присущим лондонскому рабочему классу. — Мы будем есть в «Гриле»?

— Да. И наш столик уже должен быть готов.

Метрдотель проводил их к столу. Поуп не мог оставаться в баре, так как оттуда он не услышал бы их разговора. Ему нужно было сесть за соседний столик. Посмотрев через раскрытую дверь обеденного зала, Поуп увидел, что ближайший к ним столик пуст, но на нем стоит табличка «ЗАНЯТО». «Это не беда», — подумал он. Выйдя на улицу, он помахал сидевшему на водительском месте Дикки. Тот выбрался из машины и перешел через улицу.

— В чем дело, Роберт?

— Мы будем обедать в ресторане. Мне нужно, чтобы ты заказал столик.

Поуп отправил Дикки для переговоров с метрдотелем. Но едва тот успел заикнуться о столике на двоих, как распорядитель ресторанной жизни нахмурился и принялся качать головой и размахивать руками. Мест у них нет, объяснил он, и даже надеяться не на что. Тогда Дикки наклонился и прошептал ему на ухо что-то такое, отчего метрдотель сразу сделался белым, как его крахмальная манишка, и задрожал. Через полминуты Поуп и Дикки сидели за столиком по соседству с тем, который занимали Питер Джордан, Шеперд Рэмси и их спутницы.

— Что ты сказал ему, Дикки?

— Я сказал, что если он сейчас же не усадит нас за этот столик, я вырву у него кадык и брошу вон в ту кипящую кастрюлю.

— Что ж, клиент всегда прав. Я никогда об этом не забываю.

Они открыли меню.

— Думаю, надо взять и то, и другое. А как по-твоему, Роберт, они подают здесь сосиски с картофельным пюре?

— Сомневаюсь. Лучше попробуй курицу в вине. А теперь сиди тихо, а то я не слышу, о чем болтают эти янки.

* * *

После обеда вслед за Джорданом отправился Дикки. Он наблюдал, как американцы усадили женщин в такси и не спеша пошли по Стрэнду.

— Ты мог бы, по крайней мере, быть полюбезнее.

— Извини, Шеперд. Но мне было не о чем с ними говорить.

— А разговаривать вообще незачем! Немножко выпили, немножко посмеялись, а потом тебе нужно было только отвезти ее к себе домой и покувыркаться с ней в постели. Никаких разговоров с нею тебе не потребовалось бы.

— Я, к сожалению, заметил, что она пользуется ножом для того, чтобы проверить свою губную помаду.

— Ты хоть знаешь, какие чудеса она может выделывать этими самыми губами? Ты, наверно, даже не обратил внимания, что у нее под платьем ничего не было! Мой бог, Питер, у этой девчонки едва ли не самая худшая репутация во всем Лондоне.

— Очень жаль, что разочаровал тебя, Шеперд, но она меня нисколько не заинтересовала.

— Ладно, а когда ты собираешься начать интересоваться?

— О чем ты говоришь?

— Шесть месяцев назад ты клятвенно заверил меня, что начнешь встречаться с женщинами.

Джордан закурил сигарету и сердито помахал в воздухе спичкой.

— Я был бы рад познакомится со взрослой умной интересной женщиной. И мне совершенно не нужно, чтобы ты подсовывал мне испорченных глупеньких девчонок. Послушай, Шеп, мне очень жаль...

— Нет, ты прав. Это совершенно не мое дело. Дело просто в том, что моя мать умерла, когда отцу было сорок. Он так и не женился вновь и в результате умер одиноким, обиженным на весь мир стариком. Мне совершенно не хочется, чтобы с тобой случилось то же самое.

— Благодарю тебя, Шеперд, со мной такого не случится.

— Ты никогда не сможешь найти вторую такую же женщину, как Маргарет.

— Лучше расскажи мне что-нибудь такое, чего я сам не знаю. — Джордан поднял руку, подзывая такси. — Может быть, тебя подвезти?

— Знаешь, у меня есть определенные планы.

— Шеперд!

— Через полчаса она придет ко мне в комнату. Я не мог устоять. Прости меня, дружище, но плоть слаба.

— Тут не только в плоти дело. Желаю хорошо провести время, Шеп.

Такси тронулось с места. Дикки поднял голову, высматривая свой фургон. Через несколько секунд Поуп подъехал к тротуару, Дикки забрался в кабину. Они приехали следом за такси обратно в Кенсингтон, увидели, как Питер Джордан вошел в дверь своего дома, и оставались там еще полчаса, пока не прибыла ночная смена.

Глава 20

Лондон

Альфред Вайкери повредил колено из-за того, что не умел чинить мотоцикл. Это случилось на севере Франции в великолепный осенний день, который, без всякого сомнения, оказался худшим днем его жизни.

Вайкери только что завершил встречу с разведчиком, пришедшим из ближнего вражеского тыла в том районе, где британцы планировали на рассвете следующего утра провести атаку. Разведчик обнаружил большой лагерь немецких солдат. Атака по первоначальному плану должна была встретиться с ожесточенным сопротивлением. Разведчик дал Вайкери записку с перечислением выявленных немецких подразделений и артиллерии. Он также дал Вайкери карту, где было точно указано расположение немецкого лагеря. Вайкери уложил все это в кожаную сумку и отправился обратно в штаб.

Вайкери знал, что при нем находятся поистине бесценные сведения: от них зависели сотни и тысячи человеческих жизней. На полном газу он несся по плохо подходящей для таких гонок узкой лесной дороге. Ветви деревьев смыкались над головой, солнце подсвечивало разноцветные осенние листья, отчего казалось, что в лесу бушует пожар. Дорога то ныряла в ложбины, то взлетала на невысокие холмы. Несколько раз он с замиранием сердца ощущал, как его «Рудж» отрывался от земли и секунду-другую летел по воздуху.

Неполадки начались, когда до штаба осталось миль десять. В моторе появился какой-то скрежет. Вайкери сбросил газ. На протяжении следующей мили скрежет постепенно усиливался, переходя в непрерывный грохот. Еще через милю он услышал треск ломающегося металла и громкий удар. Мотор внезапно заглох.

После громкого рева мотора воцарившаяся тишина показалась Вайкери сверхъестественной. Он наклонился и некоторое время рассматривал мотор. Горячий замасленный металл и перепутанные провода не означали для него ровным счетом ничего. Он хорошо запомнил, как несколько раз пнул ногой злосчастную машину, а потом довольно долго раздумывал, то ли ему бросить ее на дороге, то ли попытаться прикатить в штаб. Выбрав второй вариант, он схватил мотоцикл за руль и бодро зашагал по дороге.

Яркий дневной свет сменили розоватые сумерки. До штаба все еще оставалось несколько миль. При удачном стечении обстоятельств Вайкери мог бы встретиться с кем-нибудь из своих, кто мог бы подвезти его до места назначения. При неудачном — столкнуться с отрядом немецких разведчиков.

Как только совсем стемнело, немцы начали артиллерийский обстрел. Первые снаряды дали недолет и, не причинив никому вреда, упали в поле. Затем последовал перелет, и разрывы встали на склоне холма. Третий залп ударил как раз по той дороге, по которой он шел.

Вайкери так и не услышал разрыва того снаряда, осколком которого был ранен.

Он пришел в сознание довольно скоро. Оказалось, что он лежит в канаве; его трясло от холода. Вайкери посмотрел вниз и чуть не упал в обморок при виде собственного колена, представлявшего собой массу из раздробленной кости и крови. Он заставил себя выползти из канавы обратно на дорогу. Там он наткнулся на свой мотоцикл и снова потерял сознание рядом с ним.

В следующий раз Вайкери пришел в себя через несколько часов в полевом госпитале. Он сразу понял, что атака состоялась, потому что госпиталь был переполнен. Весь день он лежат в кровати с затуманенным от морфия сознанием и слушал стенания раненых. К вечеру молодой солдат, почти мальчик, лежавший на соседней кровати, умер. Вайкери закрыл глаза, пытаясь заставить себя не слышать его предсмертный хрип, но у него ничего не вышло.

Брендан Эванс, тот самый кембриджский друг Вайкери, который помог ему обмануть военных и получить назначение в Разведывательный корпус, навестил его на следующее утро. Война изменила его. Полудетская мягкость симпатичного лица сменилась резкими чертами много повидавшего и даже несколько жестокого человека. Брендан взял за спинку стул, поставил его рядом с кроватью и сел.

— Это я во всем виноват, — сказал ему Вайкери. — Я знал, что немцы ждали нашего наступления. Но мой мотоцикл сломался, и я не смог починить эту проклятую железяку. А потом начался артобстрел.

— Я знаю. Бумаги нашли в твоей сумке. Но тебя никто не винит. Во всем виновато дурацкое стечение обстоятельств, а не ты. Кроме того, ту поломку, что случилась с твоим мотоциклом, никто не смог бы исправить.

Иногда Вайкери все еще слышал во сне крики умирающих — даже теперь, по прошествии почти тридцати лет. А в последние дни в его снах появилась новая любопытная деталь: в сновидениях он выяснял, кто испортил его мотоцикл, и оказалось, что это был Бэзил Бутби.

"Вам не приходилось знакомиться с досье Фогеля?

Нет".

Лжец. Наглый лжец.

Вайкери пытался заставить себя удержаться от неизбежных сравнений той, давней, и нынешней ситуаций, но это ему не удавалось. Он не верил в судьбу, но, несомненно, кто-то или что-то дало ему шанс искупить свою вину за неудачную атаку в тот осенний день в 1916 году.

Вайкери решил, что поход на вечеринку, устроенную в пабе, расположенном через дорогу от штаба МИ-5, поможет ему ненадолго отвлечься от дела. Увы, надежда не оправдалась. Он сидел у стены, размышляя о Франции, рассматривая свое пиво в кружке и одновременно замечая, как другие офицеры флиртовали с симпатичными машинистками. Николас Джаго на удивление хорошо играл на фортепьяно.

Он вышел из своего транса, когда одна из «архивных королев» запела «Мы увидимся с тобой». Это была очень привлекательная блондинка с губами, накрашенными темно-красной помадой. Ее звали Грейс Кларендон. Вайкери знал, что в начале войны у нее был роман с Гарри. Вайкери отлично понимал природу привлекательности Грейс. Она была яркой, остроумной женщиной и заметно превосходила по уму своих коллег по архиву. Но она была замужем, и Вайкери не одобрял этой связи. Он ничего не говорил Гарри; это было совершенно не его дело. «Кроме того, — думал он, — кто я такой, чтобы читать лекции по сердечным делам?» Он подозревал, что именно Грейс рассказала Гарри о Бутби и досье Фогеля.

В паб вошел Гарри в незастегнутом пальто. Подмигнув на ходу Грейс, он направился к Вайкери и сказал, наклонившись:

— Давайте вернемся в офис. Нужно поговорить.

* * *

— Ее звали Беатрис Пимм. Она жила одна в доме неподалеку от Ипсвича, — начал Гарри, когда они вступили на лестницу, чтобы подняться в кабинет Вайкери. С утра он провел в Ипсвиче несколько часов, копаясь в прошлом Беатрис Пимм. — Ни друзей, ни родных. Ее мать умерла в 1936 году. Оставила дочери дом и приличную сумму денег. Ей не нужно было работать. У нее не было ни друзей, ни любовников, даже кошки. Единственное, что ее занимало, — это живопись.

— Живопись? — переспросил Вайкери.

— Да, живопись. Люди, с которыми я говорил, рассказывали, что она рисовала почти каждый день. Она уходила из дому рано утром, отправлялась на природу и весь день писала с натуры. Детектив из полиции Ипсвича показал мне несколько ее картин: пейзажи. Должен заметить, очень хорошие.

Вайкери удивленно вскинул брови:

— Я не знал, что вы разбираетесь в искусстве, Гарри.

— Вы думаете, что мальчики из Баттерси не способны оценить прекрасное? В таком случае, позвольте мне сказать, что моя мать, которая была, бесспорно, святой, регулярно таскала меня в Национальную галерею.

— Прошу прощения, Гарри. Продолжайте, пожалуйста.

— Беатрис не имела автомобиля. Она или ездила на велосипеде, или ходила пешком, либо садилась на автобус. Она часто рисовала подолгу, особенно летом, если свет был хорошим, и случалось, что опаздывала на последний автобус. Соседи не раз видели, что она являлась домой пешком глубокой ночью, волоча с собой свои принадлежности для живописи. Они рассказали, что она иногда ночевала в каких-то совершенно диких местах, чтобы застать восход солнца.

— И что, по их мнению, с нею случилось?

— Официальная версия — утонула в результате несчастного случая. Ее веши были найдены на берегу Орвелла, и среди них имелась пустая бутылка из-под вина. Полицейские решили, что она могла выпить лишнего, оступилась, упала в воду и утонула. Тело так и не нашли. Некоторое время они продолжали расследование, но не отыскали ничего, что опровергло бы эту теорию. Так что ее смерть объявили результатом несчастного случая и закрыли дело.

— Звучит очень правдоподобно.

— Конечно, вполне могло случиться именно так. Но лично я в этом сомневаюсь. Беатрис Пимм отлично знала эти места. С какой стати ей именно в этот день пришло в голову выпить столько, чтобы не удержаться на ногах и упасть в реку?

— Теория номер два?

— Теория номер два заключается в том, что после наступления темноты наша шпионка подобрала ее, нанесла ей удар в сердце и погрузила труп в фургон. Ее вещи остались на берегу реки, чтобы подтолкнуть полицию к версии о несчастном случае. В действительности труп перевезли в другую часть страны, изуродовали и захоронили близ Уитчерча.

Они добрались до кабинета Вайкери и сели — хозяин за свой стол, Гарри напротив. Гарри покачивался на стуле, вытянув ноги.

— Это только предположения или у вас есть факты, которыми можно подкрепить вашу теорию?

— Серединка на половинку. Но в целом все это очень подходит к вашей собственной теории насчет того, что Беатрис Пимм была убита для того, чтобы замаскировать внедрение шпионки в страну.

— Давайте рассказывайте.

— Я начну с трупа. Тело было обнаружено в августе 1939 года. Я говорил с патологоанатомом Министерства внутренних дел, который его исследовал. Судя по степени разложения, он оценил срок пребывания в земле в шесть-девять месяцев. Эти сроки вполне совпадают с датой исчезновения Беатрис Пимм. Кости лица были почти полностью разрушены. Не сохранилось ни одного зуба, по которому можно было бы что-то установить. Не было возможности снять отпечатки пальцев, потому что руки полностью разложились. Он даже не сумел установить причину смерти. И все же ему удалось заметить одну интересную деталь — выщербину на нижнем левом ребре спереди. Эта выщербина вполне могла появиться при нанесении проникающего ранения в грудную полость.

— Вы сказали, что убийца мог использовать фургон? Почему вы так решили?

— Я расспрашивал местную полицию насчет любых преступлений или правонарушений в районе Уитчерча в ту ночь, когда была убита Беатрис Пимм. Оказалось, что неподалеку от деревни Алдертон был покинут и намеренно сожжен грузовой фургон. Они, естественно, проверили номерной знак.

— И?

— Угнан в Лондоне двумя днями ранее.

Вайкери поднялся с места и начал расхаживать по кабинету.

— Таким образом наша шпионка оказалась в глухой сельской дыре рядом с горящим на обочине дороги фургоном. Куда она могла направиться после этого? Что она предприняла?

— Предположим, что она вернулась в Лондон. Остановила первый подвернувшийся автомобиль или грузовик и попросила подвезти ее. Или же дошла до ближайшей станции и села на первый поезд в Лондон.

— Слишком опасно, — возразил Вайкери. — Одинокая женщина, вдали от населенных пунктов, глубокой ночью... Это довольно заметно. К тому же дело происходило в ноябре, погода была холодной. Ее могла бы заметить полиция. Убийство Беатрис Пимм было запланировано и выполнено идеальным образом. Убийца не стала бы полагаться на случайности.

— А что вы скажете насчет мотоцикла в фургоне?

— Хорошая мысль. Попробуйте выяснить, не угонялись ли в тот период еще и мотоциклы.

— В таком случае, она возвратилась в Лондон и утопила мотоцикл в реке.

— Вы правы, — согласился Вайкери. — А когда разразилась война, мы не стали искать приехавшую из Голландии женщину по имени Криста Кунст, потому что ошибочно считали, что она мертва.

— Потрясающе умно.

— Не столько умно, сколько безжалостно. Представьте себе: что может быть лучше для шпиона, чем скрыться под личиной безобидной гражданской англичанки. Это вам не обычный агент, и Курт Фогель не обычный офицер-направленец. Я убежден в этом. — Вайкери сделал паузу, чтобы зажечь сигарету. — Фотография что-нибудь дала?

— Ничего.

— Думаю, что наше расследование завязло так, что дальше некуда.

— Боюсь, что вы правы. Вечером я сделаю еще несколько звонков.

Вайкери покачал головой.

— Потратьте остаток вечера на себя. Отправляйтесь на вечеринку. — Он немного помолчал и добавил: — Проведите немного времени с Грейс.

Гарри резко вскинул голову:

— Откуда вы знаете?

— Если вы до сих пор этого не замечали, то сообщаю вам, что в этом доме полно офицеров разведки. Люди всегда болтают о том, что видят. Кроме того, вы не всегда вели себя достаточно осмотрительно. Вы оставляли ночной телефонистке номер квартиры Грейс на тот случай, если я буду разыскивать вас.

Лицо Гарри покраснело.

— Идите к ней, Гарри. Она скучает без вас, любой дурак увидит это с первого же взгляда.

— Я тоже скучаю по ней. Но она замужем. Я прервал наши отношения, потому что чувствовал себя последним мерзавцем.

— Вы делаете ее счастливой, а она делает счастливым вас. Когда ее муж придет домой — если ее муж придет домой, — все встанет на свои места.

— А где же, в таком случае, окажется мое место?

— Это уже зависит от вас.

— Я просто останусь с разбитым сердцем, вот и все. Я безумно люблю Грейс.

— В таком случае, идите к ней и наслаждайтесь ее обществом.

— Но это еще не все. — Гарри все же решился рассказать начальнику о второй причине чувства вины, которое было порождено его отношениями с Грейс — о том, что он сидит в Лондоне и ловит шпионов, в то время как муж Грейс и другие мужчины рискуют жизнью на поле боя. — Я совершенно не знаю, на что я способен, как я повел бы себя под огнем противника. Буду храбро воевать или же спраздную труса? Я даже не знаю, делаю ли я здесь хоть что-то полезное. Я могу, не сходя с места, назвать еще сто детективов, которые могут делать все то же самое, что делаю я. Иногда я думаю, что следует написать Бутби заявление об отставке и пойти в армию.

— Не говорите глупостей, Гарри. Когда вы делаете свою работу, вы самым настоящим образом спасаете жизни солдат на поле битвы. Вторжение во Францию будет выиграно или проиграно еще до того, как первый солдат вступит на французский берег. От того, что и как вы делаете, могут зависеть тысячи жизней. Если вы не уверены в том, что вносите в войну свою лепту, рассуждайте таким вот образом. Кроме того, вы нужны мне. Вы единственный человек в этом заведении, которому я могу доверять.

Они еще некоторое время сидели в тишине, напряженность которой ощущалась прямо-таки на ощупь; такое часто бывает у англичан после того, как кто-нибудь из них поделится с другом своими самыми затаенными мыслями. Потом Гарри встал, шагнул к двери, но остановился и обернулся.

— А вы-то сами, Альфред? Почему в вашей жизни нет никого? Наверно, вам тоже стоит пойти на эту вечеринку, разыскать там хорошую женщину, с которой можно было бы приятно провести время.

Вайкери похлопал обеими ладонями по нагрудным карманам в поисках очков, достал их и нацепил на нос.

— Доброй ночи, Гарри, — произнес он несколько более резким тоном, чем следовало, и повернулся к лежавшей на столе стопке бумаг. — Идите на вечеринку, отдохните. Увидимся утром.

Когда Гарри ушел, Вайкери поднял трубку телефонного аппарата и набрал номер Бутби. Он был немало удивлен, тем что Бутби лично ответил на звонок. Когда Вайкери спросил, можно ли повидать его, сэр Бэзил раздраженно спросил, не может ли дело подождать до утра понедельника. Вайкери сказал, что у него важное и очень срочное дело. Сэр Бэзил соизволил дать ему аудиенцию через пять минут и велел Вайкери идти прямо в кабинет.

— Я считаю, что этот меморандум необходимо направить генералу Эйзенхауэру, генералу Беттсу и премьер-министру, — сказал Вайкери, закончив докладывать Бутби о тех открытиях, которые только что сделал Гарри. Он вручил лист бумаги Бутби, который так и стоял все это время, широко расставив ноги, как будто ему было трудно удерживать равновесие. Он намеревался уехать за город, и ему не терпелось покинуть кабинет. Его секретарша упаковала множество документов, которые следовало прочитать, в портфель для секретных материалов, а какие-то бумаги более приватного характера — в небольшую кожаную сумку. Начальник отделения даже успел набросить на плечи пальто, только еще не просунул руки в рукава. — Мне кажется, что и дальше молчать об этом будет серьезным пренебрежением нашими обязанностями, сэр Бэзил.

Бутби все еще продолжал читать бумагу; Вайкери знал об этом, потому что губы его начальника непрерывно шевелись. Он был вынужден так сильно прищуриться, что глаза исчезли под кустистыми бровями. Сэр Бэзил усиленно притворялся, что сохранил идеальное зрение, и потому избегал надевать очки для чтения в присутствии подчиненных.

— По-моему, мы уже обсудили этот вопрос, Альфред, — сказал Бутби, выразительно помахав листом. Проблема, по которой он однажды принял решение, никогда не должна всплывать вновь, таков был один из многих личных и профессиональных принципов сэра Бэзила. Он всегда был недоволен, даже негодовал, когда его подчиненные возвращались к ранее пройденным вопросам. Много раз отмеривать и лишь потом отрезать, это удел слабых и робких умов! Сэр Бэзил превыше всего ценил быстроту принятия решений. Вайкери окинул взглядом стол сэра Бэзила. Он был девственно чист, сверкал, будто его только что отполировали. На нем не было ни единого клочка бумаги, ни одной папки с делом — монумент управленческому стилю Бутби.

— Мы действительно уже обсуждали этот вопрос, сэр Бэзил, — терпеливо проговорил Вайкери, — но с тех пор ситуация успела измениться. Судя по всему, немцам удалось забросить агента в страну, и этот агент уже встретился с резидентом. Я делаю вывод, что их операция — независимо от того, какую цель она преследует, — идет полным ходом. Скрывать эту информацию, не передавать ее заинтересованным инстанциям значит накликать на себя большие неприятности.

— Ерунда! — рявкнул Бутби.

— Почему же?

— Потому что мое управление ни в коем случае не станет официально сообщать американцам и премьер-министру о том, что неспособно выполнять свои обязанности. Что оно не в состоянии справиться с угрозой, которую немецкие шпионы представляют для будущего вторжения.

— Это недостаточно веская причина для того, чтобы скрывать информацию.

— Альфред, если я говорю, что причина веская, значит, она действительно веская.

Споры с Бутби часто начинали походить на игру кошки с собственным хвостом: маловажные возражения, блеф, отвлекающие маневры и, наконец, точный удар, решающий исход всего дела. Вайкери задумчиво уткнулся подбородком в большие пальцы сложенных рук и сделал вид, что внимательнейшим образом рассматривает узор дорогого ковра, покрывавшего пол в кабинете Бутби. В комнате было совершенно тихо, если не считать слабого поскрипывания половиц под тяжестью массивного тела сэра Бэзила.

— И все же вы готовы отправить мой меморандум генеральному директору? — спросил Вайкери. Он произнес эту фразу совершенно нейтральным тоном, исключив даже малейший намек на угрозу.

— Ни в коем случае.

— В таком случае, я считаю своим долгом направить ГД рапорт от себя лично.

Бутби наклонился к Вайкери, утонувшему в глубокой кушетке; для этого ему пришлось согнуться чуть ли не пополам. Вайкери отчетливо обонял исходивший изо рта Бутби запах джина и табака.

— А я скажу вам, Альфред, что в таком случае мне придется вам здорово наподдать.

— Сэр Бэзил...

— Позвольте мне напомнить вам, как работает система. Вы рапортуете мне, а я, в свою очередь, рапортую генеральному директору. Так вот, вы доложили мне о состоянии дел, и я решил, что сейчас неподходящее время для доклада ГД. Понятно?

— Есть еще один вариант.

Бутби так резко откинул голову назад, как будто получил удар в челюсть. Впрочем, он сразу же восстановил самообладание и мрачно стиснул зубы. Он понял, что имеет в виду Вайкери.

— Я не подчинен премьер-министру и не стремлюсь заслужить его благосклонность. Но если вы осмелитесь нарушить установленный порядок и сами расскажете Черчиллю об этом деле, я заставлю вас предстать перед внутренним дисциплинарным комитетом. К тому времени, когда комитет закончит разбираться с вами, ваш труп придется идентифицировать по зубным коронкам.

— Это совершенно несправедливо.

— Неужели? Да ведь с тех пор, как вам поручили это дело, на нас сыплется одно бедствие за другим. Мой бог, Альфред, скоро по нашей стране будет бегать столько немецких шпионов, что они смогут организовать команду регби1.

Вайкери отказался от недвусмысленного предложения свести разговор к шутке.

— Раз вы не намерены представить мое донесение генеральному директору, я хочу получить вашу официальную письменную резолюцию, в которой будет указано, что я сегодня обратился к вам с такой просьбой, в которой вы мне отказали.

Бутби позволил себе пошевелить уголками рта, изобразив мимолетную улыбку. Оборона флангов была таким действием, которое он понимал и ценил.

— Думаете о том, чтобы занять подобающее место в истории, верно, Альфред?

— Вы законченный ублюдок, сэр Бэзил. И к тому же совершенно некомпетентный.

— Вы разговариваете со старшим офицером, майор Вайкери!

— Поверьте мне, я понимаю иронию ситуации.

Бутби поднял со столика портфель и кожаную сумку, посмотрел на Вайкери сверху вниз и произнес:

— В команде регби на поле выходят 15 человек.

— Вам еще многому нужно научиться.

— Я предполагаю, что могу поучиться у вас.

— И что, ради бога, вы хотите этим сказать?

Вайкери выкарабкался из объятий кушетки.

— Я хочу сказать, что вам следовало бы больше думать о безопасности своей страны и меньше о вашей личной карьере в Уайтхолле[28].

Бутби сверкнул победоносной улыбкой, словно разговаривал с молодой женщиной, которую намеревался завлечь.

— Но, мой дорогой Альфред, — сказал он, — я всегда рассматривал эти веши, как две стороны одного целого.

Глава 21

Восточный Лондон

Вечером на следующий день Кэтрин Блэйк торопливо приближалась по тротуару к складу Поупов. В сумке у нее был спрятан стилет. Она потребовала встречи с Верноном Поупом один на один и на подходах к складу действительно не заметила никаких признаков присутствия людей Поупа. Остановившись перед калиткой, она нажала на ручку. Замок оказался не заперт, как и обещал Поуп. Она открыла калитку и вошла внутрь.

В самом складе было полутемно; единственным источником света была висевшая в глубине лампа. Кэтрин прошла туда и нашла грузовой лифт. Войдя внутрь, она закрыла решетчатые сдвижные двери и нажала кнопку. Кабина застонала, затряслась и поползла вверх, к кабинету, вернее, личным апартаментам Поупа.

Остановился лифт на маленькой площадке, куда выходила черная двустворчатая дверь. Кэтрин постучала и услышала голос Поупа, предлагавшего ей войти. Он стоял перед столиком на колесах, уставленным бутылками, держа в одной руке бутылку шампанского, а в другой пару стаканов. Когда Кэтрин вошла, он протянул один из стаканов ей.

— Нет, благодарю вас, — отказалась она. — Я задержусь всего на одну-две минуты.

— Нет, я все же прошу вас, — сказал он. — С нашего прошлого разговора ситуация успела сделаться несколько более напряженной. Я хочу объяснить это вам.

— Именно поэтому вы пытались следить за мной? — отозвалась Кэтрин, принимая стакан с вином.

— Я слежу за всеми и каждым, милочка моя. Только поэтому я все еще остаюсь в бизнесе. Мои мальчики знают это дело. Вы убедитесь в этом, когда прочтете то, что я вам приготовил. — Он протянул конверт Кэтрин, но отдернул его, когда посетительница подняла руку. — Вот почему я так удивился, когда вы сумели натянуть нос Дикки. Это было довольно ловко задумано: спуститься в метрополитен, а потом быстренько вскочить в автобус.

— Я передумала, только и всего. — Она отпила немного шампанского. Напиток оказался холодным, как лед, и превосходного сорта. Поуп снова протянул Кэтрин конверт и на сей раз позволил ей взять его. Она поставила стакан и открыла конверт.

В нем оказалось именно то, что ей требовалось: полное описание передвижений Питера Джордана по Лондону с указанием времени по минутам — место и время работы, когда он приходил домой и когда уходил, где и когда он ел и выпивал, даже имя его друга.

Когда она закончила читать, Поуп вынул бутылку шампанского из ведра со льдом и налил вина в свой стакан. Кэтрин запустила руку в сумочку, вынула деньги и положила на столе.

— Вот остаток, — сказала она. — Я думаю, что на этом наш с вами бизнес закончен. Большое спасибо.

Она убрала описание передвижений Питера Джордана в сумку, но в этот момент Поуп шагнул вперед, перехватил ее руку и отложил сумку в сторону.

— Если говорить серьезно, Кэтрин, любимая, наш совместный бизнес только начинается.

— Если вы хотите получить больше денег...

— О да, я хочу получить больше денег. Много денег. И если вы не захотите, чтобы я позвонил в полицию, вы дадите их мне. — Он подошел вплотную к Кэтрин, прижался к ней всем телом и, сильно нажимая, провел ладонью по обеим грудям. — Но мне нужно от тебя кое-что еще.

Двери спальни открылись, и оттуда вышла Вайви, одетая только в одну из сорочек Вернона, застегнутую лишь на две пуговицы на груди.

— Вайви, познакомься, это Кэтрин, — сказал Поуп. — Красавица Кэтрин согласилась провести с нами этот вечер.

* * *

В берлинской школе абвера к такому не готовили. Там ее научили подсчитывать численность войсковых частей, определять направление их передвижений, пользоваться рацией, узнавать знаки различия различных частей и соединений и запоминать в лицо высокопоставленных чиновников. Но ей никогда не объясняли, как нужно себя вести с лондонским гангстером и его развратной подружкой, которые вознамерились развлечься, насилуя ее какими-то своими извращенными способами. У нее возникло ощущение, что она внезапно угодила в какую-то дурацкую подростковую фантазию. «Этого просто не может быть на самом деле», — думала она. Но это происходило в действительности, и Кэтрин не могла припомнить ничего подходящего из того, чему ее обучали.

Вернон Поуп, обнимая ее обеими руками, провел в спальню. Там он толкнул Кэтрин на кровать, а сам опустился в кресло в углу комнаты. Вайви встала перед нею и расстегнула две последние пуговицы рубашки. У нее был маленькие вздернутые груди и бледная кожа, которая словно светилась при тусклом освещении. Схватив Кэтрин за голову, она потянула ее к себе. Кэтрин решила подыграть своим противникам в этой грязной игре. Она взяла сосок Вайви в рот, думая при этом лишь о том, как лучше всего убить их обоих. Кэтрин отлично понимала, что, стоит ей раз подчиниться шантажу, и он будет продолжаться бесконечно. А ее финансовые ресурсы вовсе не были неограниченными. Вернон Поуп мог очень быстро выдоить ее досуха. Оставшись без денег, она окажется бесполезной и беспомощной. Она решила, что риск будет не таким уж большим: она очень тщательно прятала свои следы. Ни братья Поупы, ни их люди не знали, где ее искать. Они знали о ней только, что она работала медсестрой-добровольцем в больнице Сент-Томас, а там Кэтрин назвала вымышленный адрес. Также не следовало опасаться, что они пойдут в полицию. Полиция начнет задавать вопросы, а им вовсе ни к чему признаваться в том, что они за деньги вели слежку за офицером американского военно-морского флота.

Сейчас главным для нее было как можно быстрее и тише убить Вернона Поупа.

Кэтрин взяла в рот другую грудь Вайви и мусолила во рту сосок, пока он не отвердел. Вайви откинула голову назад и застонала. Схватив руку Кэтрин, она сунула ее себе между ног. Там уже было тепло и влажно. Кэтрин отключила все свои эмоции. Она лишь механически совершала движения, которые должны были доставить физическое удовольствие этой женщине. Она не испытывала ни страха, ни отвращения; она просто пыталась сохранить спокойствие и ясно соображать. Под рукой Кэтрин Вайви начала все быстрее и быстрее дергать тазом, и через несколько секунд все ее тело содрогнулось в оргазме.

Затем Вайви толкнула Кэтрин на кровать, уселась верхом ей на бедра и принялась поспешно расстегивать пуговицы ее кофты. Расстегнув дрожащими руками бюстгальтер Кэтрин, она принялась мять ее груди. Кэтрин увидела, что Вернон поднялся с кресла и начал раздеваться. В этот момент она впервые почувствовала тревогу. Ей ни в коем случае не следовало допускать, чтобы он навалился на нее и, тем более, вошел в нее. Он мог оказаться жестоким любовником или вообще садистом. Он вполне мог травмировать ее. Лежа на спине с раздвинутыми ногами, она была бы беспомощна. К тому же он намного превосходил ее весом и силой. Все приемы борьбы, которыми она владела, основывались на скорости и ловкости. Если она допустит, чтобы Вернон прижал ее своей тушей к кровати, то уже ничего не сможет сделать.

Кэтрин следовало продолжать играть в их игру. И, больше того, она должна была перехватить инициативу.

Она приподнялась, взяла груди Вайви обеими руками и покрутила в пальцах соски. Краем глаза она видела, что Вер-нон не отрываясь смотрел на них. Он буквально впился в них глазами, глубоко поглощенный зрелищем того, как две женщины ласкают друг друга. Она подтянула Вайви к себе и прижалась грудью к ее губам. При этом Кэтрин подумала, как легко она сейчас могла бы свернуть ей шею: повернуть голову обеими руками, пока не хрустнут позвонки. Но это было бы ошибкой. Сначала она должна была убить Поупа. С Вайви она после этого сможет справиться в любой момент.

Поуп подошел к кровати и легко отшвырнул Вайви в сторону.

Но прежде чем Вернон успел улечься на нее, Кэтрин села и поцеловала его. Затем она вскочила на ноги, продолжая шевелить высунутым языком у него во рту. Ей удачно удалось подавить рвотный позыв. На мгновение она даже подумала о том, что, может быть, стоит позволить ему овладеть ею и убить его потом, когда он получит удовлетворение и расслабится. Но ей не хотелось, чтобы эта ситуация протянулась дольше, чем это было абсолютно необходимо.

Она взяла его член в кулак. Он застонал и еще сильнее приник губами к ее рту.

На несколько секунд он оказался абсолютно беспомощен. Кэтрин повернулась вместе с ним так, чтобы он стоял спиной к кровати.

А затем она яростно ударила его коленом в пах.

Поуп сложился пополам, дыхание у него перехватило, он обеими руками схватился за ушибленную мошонку. Вайви завизжала.

Кэтрин извернулась и ударила его локтем в переносицу. Она отчетливо слышала, как захрустели разбитые кости и хрящи. Поуп рухнул на пол перед кроватью, из его ноздрей хлынула кровь. Вайви стояла на коленях на кровати и продолжала визжать. Теперь она не представляла для Кэтрин никакой опасности.

Кэтрин повернулась и метнулась к двери. Поуп, лежавший на полу, взмахнул ногой.

Удар угодил в правую лодыжку Кэтрин; у нее подкосились ноги. Она рухнула на пол; от силы удара у нее перехватило дух. Перед глазами засверкали искры; она почувствовала, что из глаз потекли слезы. Она испугалась, что потеряет сознание.

Ей удалось встать на четвереньки, и она уже собралась подняться на ноги, когда мощная рука Поупа схватила ее за щиколотку и потащила к себе. Она быстро упала на бок и всадила пятку в сломанный нос гангстера.

Поуп закричал от страшной боли, но его пальцы, казалось, сжались еще сильнее.

Кэтрин пнула его второй раз, потом третий.

В конце концов он выпустил ее.

Кэтрин вскочила и метнулась к дивану, на который Поуп заставил ее положить сумку. Быстро открыв ее, она расстегнула молнию на внутреннем отделении. Стилет был на месте. Кэтрин нажала кнопку на ручке. Лезвие выскочило и со щелчком встало на место.

Поуп к тому времени тоже успел подняться на ноги и, все еще пошатываясь, шел к ней в полутьме, вытянув вперед руки. Кэтрин отскочила в сторону и с силой ударила его своим оружием. Острие оставило глубокую рану на его правом плече.

Поуп снова вскрикнул от боли и прижал рану левой рукой; кровь хлынула между пальцами. Рукой он закрывал грудь, так что вонзить стилет в сердце было невозможно. В абвере ей показали много способов убийства; при одной только мысли о некоторых из них ее передергивало от омерзения. Но она должна была сейчас воспользоваться одним из них. У нее просто не было иного выхода.

Кэтрин шагнула навстречу Вернону Поупу, выбросила вперед руку со стилетом и по рукоятку всадила лезвие в глазницу мужчины.

* * *

Вайви скорчилась на полу в углу спальни и истерически рыдала. Кэтрин взяла ее за руку, рывком заставила встать и толкнула к стене.

— Пожалуйста, не надо.

— Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Не надо.

— Не бойся. Все будет хорошо.

— Обещаю, что никому ничего не скажу. Даже Роберту. Я клянусь.

— Даже полиции?

— Я ничего не скажу полиции.

— Вот и прекрасно. Я знала, что тебе можно доверять.

Кэтрин погладила ее по голове, прикоснулась к лицу. Вайви, казалось, немного расслабилась. Ее тело вдруг обмякло, и Кэтрин пришлось поддержать ее, чтобы она снова не упала на пол.

— Кто ты такая? — спросила Вайви. — Как тебе удалось с ним справиться?

Кэтрин ничего не сказала, лишь еще раз погладила волосы Вайви, осторожно нащупывая другой рукой мягкую точку под нижним ребром. Когда тонкое лезвие вонзилось в сердце, глаза Вайви широко раскрылись. Крик боли замер у нее в горле и перешел в негромкое бульканье. Она умерла быстро и тихо, не отрывая остановившегося взгляда от глаз Кэтрин.

Кэтрин выпустила убитую из рук. Труп осел на пол у стены; стилет выскользнул из раны и остался в руке убийцы. Кэтрин окинула взором человеческие останки рядом с собой, струйку крови. Мой бог, во что они меня превратили? В следующее мгновение она упала на колени рядом с мертвым телом Вайви; ее начало долго и мучительно рвать.

Процедуру ухода с места событий она осуществила с удивительным спокойствием. В ванной она смыла кровь жертв с лица, рук и лезвия стилета. С кровью на кофте она ничего не могла поделать, так что пришлось удовольствоваться тем, что ее скроет кожаное пальто. Через спальню, где лежал голый труп женщины, она прошла в следующее помещение и выглянула в окно. Как оказалось, Поуп сдержал свое слово. Возле склада никого не было видно. Конечно, они обнаружат его труп утром и тогда кинутся искать ее. Но, по крайней мере, до тех пор она в безопасности. Кэтрин подняла свою сумочку и взяла со стола сто фунтов бумажками, которые совсем недавно вручила Поупу. Затем она спустилась на лифте, быстро прошла через склад и выскочила на ночную улицу.

Глава 22

Восточный Лондон

Детектив-суперинтендант Эндрю Кидлингтон, в отличие от большинства своих собратьев по профессии, старался при любой возможности уклоняться от осмотра мест убийств. В церкви своего прихода он пользовался известностью хорошего светского проповедника. Интерес к самой омерзительной стороне своей профессии он утратил уже давно. Ему удалось сформировать высокопрофессиональную следственную бригаду, которой, по его глубокой уверенности, лучше всего было предоставить полную свободу действий. Он обладал вошедшей в легенды способностью узнавать об убийствах больше из материалов дела, чем из осмотра мест преступления, и ввел в непреложное правило, чтобы каждый клочок бумаги, на котором имелась запись кого-либо из сотрудников его отдела, в обязательном порядке попадал к нему на стол. Но, увы, таких людей, как Вернон Поуп, убивали далеко не каждый день. Так что ему пришлось лично выехать на место убийства.

Стоявший на часах возле входа на склад офицер[29], одетый в форму, шагнул навстречу подходившему Кидлингтону:

— Лифт находится в дальнем конце склада, сэр. Подниметесь на один этаж. Там на площадке дежурит еще один наш человек, он покажет вам, куда идти.

Кидлингтон медленно шел через склад. Он был высоким и угловатым мужчиной с вьющимися седеющими волосами. Вид у него был такой, словно он ни в коем случае не намерен выслушивать дурные новости и сразу же прервет любого, кто на это осмелится. В результате его подчиненные в присутствии суперинтенданта старались разговаривать особенно осторожно.

На площадке начальника ожидал молодой детектив-сержант по имени Мидоус. По мнению Кидлингтона, Мидоус был слишком уж крупным и мощным и путался с чрезмерно большим количеством женщин. Но он был превосходным детективом, и его продвижение по службе сопровождалось исключительно хвалебными отзывами.

— Там довольно грязно, сэр, — предупредил Мидоус.

Еще не входя в помещение, Кидлингтон почувствовал в воздухе запах крови. Труп Вернона Поупа лежал на восточном ковре рядом с кушеткой. Из-под серой простыни, которой он был накрыт, расплывалось темное пятно крови. Когда Мидоус опустился на корточки и отвернул простыню, Кидлингтон, несмотря на тридцатилетний стаж службы в лондонской полиции, почувствовал спазм в желудке и острый привкус подступившей к горлу желчи.

— О, господи, — чуть слышно прошептал суперинтендант. Он скорчил гримасу и на мгновение отвернулся, чтобы прийти в себя.

— Я никогда не видел ничего подобного, — признался Мидоус.

Вернон Поуп, совершенно голый, лежал на спине в луже высохшей черной крови. Кидлингтону с первого взгляда стало ясно, что смертельную рану он получил уже после ожесточенной схватки. На плече красовался большой рваный порез. Нос был страшно сломан. Из обеих ноздрей струйки крови стекали в рот, который так и остался открытым, как будто перед смертью убитый пытался что-то выкрикнуть. Но, прежде всего, внимание привлекал глаз. Кидлингтон с трудом мог заставить себя смотреть на него. На щеке засохла кровь, смешанная с глазной жидкостью. Глазное яблоко было проткнуто, зрачка не видно. Глубину раны нельзя было определить без вскрытия, но, похоже, смертельным был именно этот удар. Кто-то через глаз вогнал Вернону Поупу что-то острое прямо в мозг.

Первым тишину нарушил Кидлингтон.

— Приблизительное время смерти?

— Вчера вечером, возможно, в начале вечера.

— Оружие?

— Трудно сказать. Определенно не обычный нож. Посмотрите на плечо. Края у раны рваные.

— Ваше заключение?

— Что-то острое. Отвертка или, может быть, нож для колки льда.

Кидлингтон обвел взглядом комнату.

— Тот, что принадлежал Поупу, все еще лежит на столике с напитками. Если только ваш убийца не шлялся по Лондону со своим собственным ножом для льда, оружие убийства было другим. — Кидлингтон снова посмотрел на труп. — Я осмелился бы предположить, что это был стилет. Это колющее, а не режущее оружие. Так мы можем объяснить, почему рана на плече рваная, а прокол в глазу такой ровный.

— Согласен с вами, сэр.

Кидлингтон решил, что увидел вполне достаточно. Он выпрямился и знаком приказал Мидоусу снова накрыть труп.

— А где женщина?

— В спальне. Сюда, пожалуйста, сэр.

* * *

Роберт Поуп сидел на пассажирском месте в кабине фургона. Дикки Доббс, сидевший за рулем, на бешеной скорости гнал машину к больнице Сент-Томас. Роберт был бледен, и даже со стороны можно было заметить, что его била дрожь. Именно Роберт обнаружил утром тела брата и Вайви.

Он ждал Вернона в кафе в Ист-Энде, где они каждое утро завтракали, и забеспокоился, когда старший брат не пришел. Он вызвал Дикки из дому и поспешил на склад. Увидев там трупы, он дико закричал и разбил ударом ноги столик из толстенного стекла.

Роберт и Вернон Поуп были реалистами. Они отлично понимали, что занимаются опасным делом и что любой из них, а может быть, и оба вполне могут умереть молодыми. Как и все родные братья, они иногда ссорились и даже дрались, но Роберт Поуп любил старшего брата больше, чем кого-либо другого во всем мире. Когда их родной отец — буйный безработный алкоголик — как-то раз вышел из дому, чтобы никогда больше не вернуться, Вернон во всем заменил Роберту отца. И больше всего Роберта ужаснуло, как он умер: ему нанесли удар в глаз и бросили голого на полу. А ни в чем неповинная Вайви получила удар в сердце.

Вполне возможно, что убийства были делом кого-то из их врагов. Во время войны их рэкет процветал, и они постепенно подчиняли себе новые и новые территории. Но эта расправа совершенно не походила на бандитские убийства, которых ему довелось повидать немало. Роберт подозревал, что событие как-то связано с той женщиной — Кэтрин, или как там еще ее звали на самом деле. Он сделал анонимный звонок в полицию — все равно без их участия обойтись было нельзя, — но доверять «бобби» поиски убийц своего брата не собирался. Он должен был расквитаться лично.

Дикки остановил машину на набережной и вошел в больницу через служебный вход. Через пять минут он появился вновь и подошел к фургону.

— Ты его нашел? — без предисловий спросил Поуп.

— Да. Он говорит, что, наверно, сможет раздобыть то, что нам нужно.

— Скоро?

— Минут через двадцать.

Примерно через полчаса из той же двери вышел тощий мужчина с изможденным лицом и рысцой подбежал к фургону. Дикки опустил стекло в окне.

— Я все нашел, мистер Поуп, — сказал он. — Девочка из приемного покоя мне разыскала. Она сказала, что это против правил, но я ее уломал. Пообещал ей пятерик. Надеюсь, вы не будете возражать.

Дикки протянул руку, и санитар вручил ему клочок бумаги. Дикки сразу же передал его Поупу.

— Хорошая работа, Сэмми, — сказал Поуп, взглянув на листок. — Дай ему деньги, Дикки.

Санитар взял деньги, и его лицо еще больше вытянулось от разочарования.

— Что случилось, Сэмми? — поинтересовался Дикки. — Десять бобов, все, как я тебе обещал.

— А как насчет пятерки для девочки?

— Верхнюю пятерку возьми себе, а нижнюю отдашь ей, — сказал Поуп.

— Но мистер Поуп...

— Сэмми, ты что, хочешь даже сегодня попробовать морочить мне голову?

Дикки перевел рычаг коробки передач, и фургон, взвизгнув шинами, сорвался с места.

— Куда теперь? — спросил Дикки.

— Ислингтон. Гони!

* * *

Миссис Юнис Райт, проживавшая в доме номер 23 по Нортон-лейн, очень походила на свой дом: высокая, худощавая, пятидесяти с лишним (немного ближе к шестидесяти) лет — воплощение викторианского здравомыслия и викторианских манер. Она не знала и, больше того, так и не узнала до самого конца своей жизни, когда этот неприятный эпизод давно остался в прошлом, что адрес ее почтенного дома был использован для обмана ее родной и горячо любимой страны агентом немецкой военной разведки, носившим имя Кэтрин Блэйк.

Уже в течение двух недель Юнис Райт ждала ремонтника, который мог бы заняться починкой лопнувшего водяного котла. До войны в ее уютном пансионе проживали по большей части молодые мужчины, которые всегда с большой охотой помогали ей, если с трубами или печью случались какие-нибудь неполадки. Теперь все молодые мужчины находились в армии. Ее собственный сын, о котором она думала дни и ночи, воевал где-то в Северной Африке. Она не испытывата ни малейшего удовольствия от общения с нынешними постояльцами — двумя стариками, которые все время вспоминали никому не интересные эпизоды из времен той, давней войны, и двумя чрезмерно легкомысленными сельскими девушками, сбежавшими от тоскливой жизни в своей деревне в Восточном Мидлендсе, чтобы поступить на фабрику в Лондоне. Когда Леонард был жив, он следил за домом и организовывал все ремонты, но Леонард умер уже десять лет тому назад.

Она стояла около окна гостиной и не спеша попивала чай. В доме не было слышно ни звука. Мужчины играли наверху в шашки. Она сумела добиться, чтобы они играли, не хлопая шашками по доске, и не будили девочек, которые недавно вернулись с ночной смены и спали. Заскучав, она включила радио и прослушала сводку новостей по Би-би-си.

Фургон, остановившийся перед ее домом, показался ей странным. На нем не было никаких надписей — ни названия компании, ни чего-то в этом роде, — и мужчины, сидевшие в кабине, нисколько не походили на тех ремонтников, которых ей доводилось видеть. Тот, что сидел за рулем, был высоким и толстым, с коротко подстриженными волосами и такой могучей шеей, что казалось, будто голова у него сидит прямо на плечах. Второй, не такой могучий, темноволосый, выглядел не совсем нормальным. И одежда на них тоже была странной. Вместо рабочих комбинезонов они носили костюмы, причем, как ей показалось, весьма дорогие.

Они открыли двери кабины и вышли. Юнис обратила внимание еще и на то, что у них не было с собой никаких инструментов. Возможно, они хотели сначала осмотреть повреждение, а потом уже достать сразу все нужные инструменты и занести их внутрь. Конечно, зачем умным людям таскать с собой то, что не понадобится для работы. Пока они шли к парадной двери ее дома, она продолжала рассматривать их. Они казались вполне здоровыми. В таком случае, почему они не в армии? Она даже заметила, что они оба оглянулись, подойдя к парадному, как будто не хотели, чтобы их кто-нибудь видел. Внезапно она очень пожалела, что с нею нет Леонарда.

И стучали они очень невежливо. Она решила, что, наверно, так должны стучать полицейские, когда думают, что за дверью укрываются преступники. Кто-то из них так забарабанил в окно гостиной, что чуть не посыпались стекла.

Наверху, где игра в шашки и так проходила почти беззвучно, воцарилась полная тишина.

Миссис Райт направилась к двери. Она сказала себе, что для страха нет никакой причины, что у этих людей просто-напросто никуда не годные манеры, что типично для большинства английских рабочих. Сейчас идет война. Все опытные ремонтники призваны на военную службу и чинят бомбардировщики или фрегаты. А плохие — такие, как эта пара, колотящая в двери и в окна, — остались здесь и худо-бедно пытаются обслуживать население.

Хозяйка медленно открыла дверь. Она хотела попросить этих людей вести себя потише, чтобы не разбудить уставших девочек, но так и не смогла произнести ни слова. Большой — тот, у которого не было шеи, — быстро захлопнул дверь и тут же зажал ей рот огромной ладонью. Юнис попыталась крикнуть, но звук, как ей показалось, застрял у нее в горле, так и не вырвавшись наружу.

Второй, тот, что был поменьше, наклонился к ее уху и сказал, четко выговаривая слова, отчего ей почему-то стало еще страшнее:

— Ты только отдай нам то, что мы ищем, дорогуша, и все останутся здоровы.

Потом он оттолкнул ее в сторону и побежал вверх по лестнице.

* * *

Детектив-сержант Мидоус считал себя неплохим авторитетом по части осведомленности о делах банды Поупа. Он знал, каким образом — легально и нелегально — они добывали деньги, и мог узнать по имени и в лицо большинство членов банды. Поэтому, услышав описание двоих мужчин, устроивших переполох в ислингтонском пансионате, он решил, что на месте убийства народу хватает и без него, и направился в Ислингтон, чтобы самолично разузнать, что там происходит. Первому описанию полностью соответствовал Ричард «Дикки» Доббс, главная ударная сила банды и по совместительству ее лучший водитель. Вторым был Роберт Поуп собственной персоной.

Мидоус по своей привычке расхаживал по гостиной, а Юнис Райт, вытянувшись в струнку, сидела на стуле, терпеливо повторяла свою историю, невзирая даже на то, что делала это уже в третий раз. Вместо чашки чая она держала в руке небольшой стаканчик с хересом, который, как Юнис надеялась, должен был помочь ей успокоить нервы. На ее лице остался отпечаток от руки хулигана, и она ударилась головой, когда ее толкнули. Никаких других повреждений она, к счастью, не получила.

— Они так и не сказали вам, кого или что искали? — спросил Мидоус, приостановившись ровно на столько времени, чтобы задать вопрос.

— Нет.

— Они называли друг друга по именам?

— Нет, по-моему, не называли.

— Вы случайно не разглядели номерного знака на фургоне?

— Нет, но я дала описание машины другому офицеру.

— Это очень распространенная модель, миссис Райт. Боюсь, что это описание нам мало что даст. Я попрошу одного из моих людей побеседовать с вашими соседями.

— Мне очень жаль, — сказала она, потирая затылок.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Он так сильно дал мне по голове, этот хулиган!

— Может быть, вам стоит показаться доктору? Когда мы закончим здесь, я попрошу кого-нибудь из офицеров отвезти вас в больницу.

— Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Мидоус взял с кресла свой прорезиненный дождевик и надел его.

— Если не трудно, попытайтесь припомнить: не говорили ли они еще что-нибудь?

— Э-э... Вообще-то они действительно кое-что сказали. — Юнис Райт вдруг запнулась и покраснела. — Только, боюсь, это было довольно грубо...

— Уверяю вас, что меня это не сильно смутит.

— Маленький сказал: "Когда я найду эту... — Она помолчала, понизила голос и продолжила, с видимым усилием выговаривая слова: — Когда я найду эту гребаную суку, я прикончу ее своими руками".

Мидоус нахмурился:

— Вы уверены в этом?

— О, да. Мне настолько редко приходится слышать такие разговоры, что подобные слова, к сожалению, надолго врезаются в память.

— Да, пожалуй... — Он протянул хозяйке пансиона визитную карточку. — Если вы вдруг вспомните о чем-нибудь еще, очень прошу вас позвонить. Всего хорошего, миссис Райт.

— Всего хорошего, детектив-сержант.

Мидоус нахлобучил шляпу и направился к двери. Получается, что эти двое искали женщину. Не исключено, что это все же были не Поупы. Просто два каких-то типа, искавшие какую-то девчонку. Могло быть и так, что сходство описаний было всего лишь совпадением. Но Мидоус не верил в совпадения. Он решил, что нужно вернуться на склад Поупов и попытаться выяснить, не видели ли там в последнее время какую-нибудь постороннюю женщину.

Глава 23

Лондон

Кэтрин Блэйк не сомневалась, что офицеры союзников, посвященные в самую главную тайну этой войны, отлично сознавали ту опасность, которую представляют вражеские шпионы. С какой еще стати коммандер Питер Джордан приковывал свой портфель наручниками к запястью для короткой прогулки через Гросвенор-сквер? Она также предполагала, что офицеры получили предупреждения о крайней нежелательности общения с женщинами. За время войны она не раз видела плакаты, которые чаще всего вывешивали около клубов, посещавшихся британскими офицерами. На плакате была изображена сочная грудастая блондинка в вечернем платье с большим декольте, склонившаяся с сигаретой к офицеру, держащему зажженную спичку. Под картинкой крупными буквами было напечатано: «НЕ БУДЕШЬ БОЛТАТЬ — ТАЙНЫ ВРАГУ НЕ УЗНАТЬ!» Кэтрин не раз думала, что это, пожалуй, самая смешная вещь, которую она когда-либо видела. Если такие женщины и существовали — девки, слонявшиеся по клубам и всяческим вечеринкам и подслушивавшие сплетни в надежде выведать какую-нибудь тайну, то она ничего не знача о них. Зато она была уверена, что после такой идеологической обработки Питер Джордан с подозрением отнесется к красивой женщине, которая внезапно станет домогаться его внимания. Помимо всего прочего, он был удачливым, умным и привлекательным мужчиной. И, несомненно, был очень разборчив по отношению к женщинам, которых допускал в свою постель. Описанная в сводке наблюдения сцена в «Савое» со всей убедительностью подтверждала это. Он рассердился на своего друга Шеперда Рэмси за то, что тот попытался свести его с молодой, глупой гулящей девчонкой. Так что Кэтрин следовало очень тщательно продумать подход к нему.

Вот почему она сейчас стояла на углу около клуба «Ван Дейк» с пакетом, набитым продуктами, в руках.

Было начало седьмого. Лондон погрузился во мрак затемнения. Проезжавшие автомобили освещали улицу лишь настолько, чтобы можно было рассмотреть вход в клуб. После того как Кэтрин прождала несколько минут, оттуда вышел мужчина среднего роста и ничем не примечательного телосложения. Это был Питер Джордан. Он приостановился на мгновение, чтобы застегнуть шинель. Если он решит придерживаться своего вечернего распорядка, то пойдет пешком до своего дома, благо тут недалеко. Если же он решит изменить своим привычкам и возьмет такси, это будет означать, что Кэтрин не повезло и придется со своим пакетом прийти сюда завтра в это же время.

Джордан поднял воротник шинели и зашагал по тротуару. Кэтрин Блэйк выждала пару секунд и шагнула ему навстречу.

Их столкновение сопровождалось негромким звуком рвущейся бумаги и стуком консервных банок, рассыпавшихся по тротуару.

— Прошу простить меня, я вас не видел. Позвольте мне помочь вам подняться.

— Это я виновата. Я забыла фонарик, и пришлось идти буквально на ощупь. Я чувствую себя совершенной дурой.

— Нет-нет, вина целиком и полностью моя. Я пытался доказать самому себе, что сумею найти путь домой даже в темноте. Вот, сейчас достану фонарик. Позвольте, я включу его.

— Не могли бы вы посветить на тротуар? Я полагаю, что мой паек сейчас катится уже где-нибудь неподалеку от Гайд-парка.

— Обопритесь на мою руку.

— Спасибо. Между прочим, вы уже можете перестать светить мне в лицо.

— Простите меня, просто вы...

— Что — я?

— Это неважно. По-моему, мука из этого пакета вся просыпалась.

— Ничего страшного.

— Давайте я помогу собрать ваши вещи.

— Благодарю вас, я сама справлюсь.

— Нет, я настаиваю. И позвольте мне дать вам пакет муки вместо этого. У меня дома очень много продуктов. Моя главная проблема — я не знаю, что с ними делать.

— Неужели во флоте вас плохо кормят?

— Откуда вы...

— Боюсь, что форма и акцент сразу выдают вас. Кроме того, только американский офицер может оказаться настолько глупым, чтобы намеренно идти по Лондону без фонарика. Я провела здесь всю жизнь и все равно с трудом нахожу дорогу во время затемнения.

— Прошу вас, позвольте мне возместить те продукты, которые вы потеряли.

— Очень любезно с вашей стороны, но в этом нет необходимости. Мне было очень приятно столкнуться с вами.

— О да, очень...

— Не будете ли вы так любезны указать мне дорогу к Бромптон-род?

— Вот... Сюда...

— Большое спасибо.

Кэтрин не спеша направилась прочь.

— Подождите минуточку. У меня есть другое предложение.

Она остановилась и повернулась:

— И каким же оно может быть?

— Я подумал, что, может быть, вы согласитесь когда-нибудь выпить со мной.

Она сделала вид, что задумалась, а потом сказала:

— Не уверена, что я хочу что-то пить с ужасным американцем, который любит ходить ночью по Лондону без фонарика. Но все же должна согласиться, что вы не производите впечатления очень опасного человека. Поэтому ответ будет — да.

Она зашагала дальше.

— Постойте, не уходите. Я даже не знаю вашего имени.

— Меня зовут Кэтрин, — откликнулась она. — Кэтрин Блэйк.

— Дайте мне ваш телефон, — беспомощно проговорил Джордан.

Но она уже растаяла в темноте и исчезла.

* * *

Вернувшись домой, Питер Джордан прошел в кабинет, поднял телефонную трубку и набрал номер. Когда гудки прекратились, он назвал свое имя. Приятный женский голос попросил его немного подождать. Еще через несколько секунд он услышал в трубке голос с типично английским акцентом, принадлежавший человеку, которого он знал только как Брума.

Глава 24

Кент, Англия

В последнее время Альфред Вайкери испытывал поистине непереносимое напряжение. Несмотря на важность захвата вновь обнаруженных шпионов, о чем ему к тому же все время напоминало начальство, Вайкери не переставал заниматься и старым делом: сетью Бекера. Он, конечно, подумал о том, чтобы прервать эту работу до тех пор, пока шпионы не будут арестованы, но тут же отказался от этой мысли. Он был гением, создавшим сеть Бекера; эта сеть, в свою очередь, являлась его шедевром. Потребовалось очень много времени для того, чтобы сформировать эту сеть, и еще больше времени и сил уходило на то, чтобы ее поддерживать. Для него не оставалось иного выхода, кроме как продолжать операцию «Двойной крест» и одновременно ловить новых шпионов. Это было испытанием едва ли не свыше человеческих сил. У него уже начал подергиваться правый глаз — точно так же, как это было во время выпускных экзаменов в Кембридже, — и он мог безошибочно определить у себя признаки начинающегося нервного истощения.

Агентурная кличка Партридж принадлежала полусумасшедшему водителю грузовика, маршруты которого, случилось, приводили его в закрытые военные зоны в Суффолке, Кенте и Восточном Суссексе. Он глубоко проникся идеями предводителя британских фашистов сэра Освальда Мосли, а деньги, которые получал за доставку агентурных сведений, тратил на проституток. Иногда он брал кого-нибудь из девочек с собой в поездки, чтобы они обеспечивали ему сексуальное удовлетворение без отрыва от руля. Он любил Карла Бекера, потому что возле Бекера всегда крутились молоденькие девушки, которыми он охотно делился даже с такими, как Партридж.

Но Партридж существовал только в воображении Вайкери, в радиоэфире и в умах немецких офицеров разведки, засевших в Гамбурге. Воздушная разведка Люфтваффе обнаружила на юго-востоке Англии какую-то новую активность, и Берлин потребовал от Бекера выяснить, что там происходит, и дать ответ в течение недели. Бекер переадресовал задание Партриджу — или, вернее, за него это сделал Вайкери. Это была та самая возможность, которой Вайкери упорно дожидался, — абвер сам попросил его передать дезинформацию о несуществующей Первой армейской группе Соединенных Штатов, которая якобы комплектовалась в юго-восточной части Англии.

Партридж, согласно придуманному Вайкери сценарию, должен был проехать через сельские районы Кента в полдень. В реальности же сам Вайкери проехал по этому маршруту на служебном «Ровере». Устроившись на упругом кожаном сиденье, обернув ноги теплой дорожной полостью, Вайкери представлял себе те признаки накопления воинских сил, которые мог бы увидеть такой агент, как Партридж. Он мог бы подметить, что на дорогах стало больше военных грузовиков. Он мог бы встретить группу американских офицеров в пабе, куда завернул, чтобы позавтракать. В гараже, где он остановился, чтобы залить бензина, он мог бы услышать разговор о том, что дороги в округе вдруг стали расширять. Информация была тривиальной: мелкие, по большей части косвенные признаки, но все это полностью подходило под легенду Партриджа. Вай-кери не мог позволить ему обнаружить что-нибудь по-настоящему важное, например, местоположение полевого штаба генерала Паттона: аналитики абвера просто не поверили бы, что такое ничтожество, как Партридж, способно узнать что-то серьезное. Но мелкие детали, поставляемые Партриджем, будучи вкраплены в основную схему дезинформации, помогали создать именно ту картину, которую британская разведка хотела показать своим коллегам-противникам в Германии, — союзники собирают в этом районе крупные силы, чтобы пересечь пролив и высадиться в Кале.

Донесение Партриджа Вайкери сочинял на обратном пути в Лондон. Его зашифруют шифром абвера, и Карл Бекер передаст его в Гамбург нынче ночью из тюрьмы, в которой его содержат. По расчетам Вайкери, его ждала еще одна бессонная (в лучшем случае — почти бессонная) ночь. Закончив составлять донесение, он закрыл глаза и прислонился головой к стеклу, подложив вместо подушки сложенный плащ. Покачивание «Ровера» и басовитое гудение мотора быстро убаюкали его. Вайкери погрузился в легкую чуткую дремоту. Ему снова приснилась Франция, но на этот раз Бутби, а не Брендан Эванс, пришел к нему в полевой госпиталь. «Тысячи людей убиты, Альфред, и виновен в этом только ты! Если бы ты захватил шпионов, все они сегодня были бы живы!» Вайкери заставил себя открыть глаза, мельком увидел проплывавшую за окнами сельскую местность и снова погрузился в сон.

На сей раз он лежит в постели прекрасным весенним утром, и происходит это двадцать пять лет назад, в то самое утро, когда он впервые был близок с Элен. Он проводит уик-энд в богатом поместье, принадлежащем отцу Элен. Через окно спальни Вайкери видит, как лучи восходящего солнца постепенно окрашивают склоны холмов в розовый цвет. Сегодня они собираются сказать отцу Элен о том, что хотят пожениться. Чуть слышный стук в дверь — во сне он точно знает, что этот тот самый стук. Он поворачивает голову и сразу видит Элен, красивую, еще румяную со сна, входящую на цыпочках в его комнату. Она одета лишь в белую длинную ночную рубашку. Она забирается в кровать рядом с ним и целует его в губы. «Альфред, любимый, я думала о тебе все утро». Она просовывает руку под одеяло, развязывает пояс его пижамы и легонько прикасается к телу своими длинными красивыми пальцами. «Элен, я думал, что ты хочешь подождать, пока мы не...» Она заставляет его замолчать, снова поцеловав в губы. «Я не хочу больше говорить об этом. Впрочем, нам нужно поторопиться. Если папа узнает, он убьет нас обоих». Она устраивается между его бедрами — осторожно, чтобы не повредить больное колено. Поднимает подол своей длинной ночной рубашки и своей рукой направляет его в себя. Он ощущает легкое сопротивление. Элен резко двигает тазом вниз, коротко вскрикивает от боли, и он оказывается в ней. Она кладет его ладони на свои груди. Он уже прикасался к ним, но только через ее платье и жесткое нижнее белье. Сейчас же они свободны и прикрыты лишь тонкой рубашкой, и он чувствует их восхитительную нежность. Он пытается расстегнуть пуговицы на рубашке, но она не позволяет. «Быстрее, милый, быстрее». Когда все заканчивается, он пытается удержать ее, чтобы повторить все сначала, но она быстро оправляет свою ночную рубашку, целует его и убегает обратно в свою спальню.

* * *

Вайкери проснулся, когда машина въехала в восточные предместья Лондона. Он почувствовал на губах тень улыбки. Первая близость с Элен ничуть не разочаровала его, она лишь оказалась совершенно не похожей на то, чего он ожидал. В сексуальных фантазиях его юных лет всегда присутствовали женщины с огромными грудями, которые кричали и дергались в экстазе. С Элен же все происходило медленно и нежно, и, вместо того чтобы кричать, она улыбалась и ласково целовала его. В этом не было страсти, но это было изумительно. А изумительно это было потому, что он безумно любил ее.

С Алисой Симпсон было примерно так же, но по другим причинам. Она нравилась Вайкери, он даже предполагал, что мог быть влюблен в нее, независимо от того, что можно было подразумевать под этим словом. Ее общество нравилось ему больше, чем чье-либо еще. Она была образованна, остроумна и, подобно Элен, держалась немного вызывающе. Алиса преподавала литературу в небольшой школе для девочек и писала посредственные пьесы о богатых людях, которые почти все время сидели в изящно меблированных гостиных, потягивая белый херес, прихлебывая из фарфоровых чашек чай «Эрл Грей», и вели душеспасительные беседы, приводившие в итоге героев к полному просветлению. Она также издавала под псевдонимом романтические повести, которые Вайкери, отнюдь не являвшийся поклонником этого жанра, считал довольно неплохими. Однажды Лилиан Уолфорд, его секретарь в Университетском колледже, застала его за чтением одной из книг Алисы Симпсон. На следующий день она приволокла ему целую стопку романов Барбары Картленд. Вайкери был очень расстроен. В романах Алисы персонажи, занимаясь любовью, обязательно слышали грохот морского прибоя и чувствовали, что над ними вот-вот разверзнутся хляби небесные. В реальной жизни она была застенчивой, нежной, очень стыдливой и соглашалась заниматься любовью лишь в темноте. А Вайкери не раз видел перед собой, закрывая глаза, образ Элен в белой длинной ночной рубашке, озаренной утренним солнечным светом.

Его отношения с Алисой Симпсон как-то сами собой сошли на нет с началом войны. Они все еще беседовали друг с другом по меньшей мере раз в неделю. Ее жилище погибло в самом начале бомбежек, и она временно поселилась в доме Вайкери в Челси. Время от времени они обедали вместе, но уже много месяцев не ложились в одну постель. Он внезапно осознал, что вспомнил об Алисе Симпсон впервые с того момента, как Эдвард Кентон назвал имя Элен, стоя перед дверью дома Матильды.

* * *

Хэм-Коммон, Суррей

Большой, довольно уродливый трехэтажный викторианский особняк был обнесен по периметру высоченным двойным забором, надежно скрывавшим здание от любопытных взоров. У ворот размешалась будка охраны. На площади в десять акров были возведены сборные дома, в которых обитал обслуживающий персонал. Прежде здание было известно под названием Лэтчмер-хаус; во время Первой мировой войны здесь был санаторий для ветеранов, страдавших военным неврозом. Но в 1939 году его заграбастала МИ-5, превратившая старинное поместье в свой главный следственный изолятор и присвоившая ему военное обозначение «Лагерь 020».

Помещение, в которое провели Вайкери, пропахло плесенью, дезинфицирующим средством и вареной капустой. Пальто повесить было некуда — охрана принимала все возможные меры для того, чтобы избавить заключенных от соблазна покончить жизнь самоубийством, — поэтому он не стал его снимать. Кроме того, комната очень походила на средневековый застенок: холодная, сырая, она являла собой форменный рассадник дыхательных инфекций. Но здесь была одна особенность, делавшая это подобие застенка очень функциональным, — в стене имелось очень узкое стрельчатое окно, через которое пропустили воздушную радиоантенну. Вайкери открыл крышку на чемодане, в котором находилась рация — имущество абвера, лично им захваченное вместе с Бекером в 1940 году. Он присоединил антенну, включил питание, дождался, пока лампы нагреются, и принялся вращать регулятор настройки, пока на панели не зажегся желтый огонек.

Настроившись на нужную частоту, он зевнул и потянулся. Без четверти двенадцать ночи. Бекер должен передать радиограмму в полночь. «Проклятье, — подумал Вайкери, — хотел бы я знать: почему абвер всегда назначает своим агентам такое неподходящее время для сеансов связи?»

Карл Бекер был лжецом, вором, сексуальным извращенцем и не имел никакого представления о таких вещах, как моральные принципы или преданность. При этом он был далеко не глуп и мог быть очаровательным. За минувшие годы между Бекером и Вайкери возникли отношения, в чем-то похожие на дружбу между коллегами. Карл вошел в комнату, сопровождаемый двумя могучими охранниками и с наручниками на запястьях. Один из охранников снял наручники, после чего оба надзирателя, не говоря ни слова, покинули помещение. Бекер улыбнулся и протянул руку. Вайкери пожал ее; она была холодной, как каменная стена подвала.

Посреди комнаты стоял небольшой стол, грубо сколоченный из нефанерованной древесины, и пара столь же непритязательных старых стульев. Вайкери и Бекер сели за стол друг против друга, будто намеревались сыграть партию в шахматы. Края стола пестрели черными следами от забытых сигарет. Вайкери вручил Бекеру пакет, и тот, как ребенок, сразу же открыл его. В пакете оказались полдюжины пачек сигарет и коробка швейцарских конфет. Бекер посмотрел на подарок, затем на Вайкери.

— Сигареты и шоколад... Скажите, Альфред, у вас, случайно, нет сегодня намерения совратить меня? — Бекер делано-противно хихикнул. Впрочем, тюремная жизнь сильно изменила его. Вместо шикарных французских костюмов он теперь носил строгие серые комбинезоны, тщательно выглаженные и удивительно хорошо подогнанные в плечах. По официальной версии, он находился под особым контролем для предотвращения попыток самоубийства — что Вайкери считал полнейшим абсурдом, — и поэтому ходил в легких парусиновых шлепанцах без шнурков. Его кожа, когда-то очень загорелая, в тюрьме сделалась совсем белой. Его крепкому небольшому телу пришлось подчинить свою потребность в движении строжайшей дисциплине, царившей в тюрьме, исчезли размашистые жесты и заразительный смех, оставшиеся лишь на старых фотографиях из следственных материалов. Карл сидел совершенно прямо, как будто чувствовал крепко прижатое к спине дуло пистолета; шоколад, сигареты и спички он выложил на столе в ряд, словно хотел провести границу, за которую Вайкери заходить не рекомендовалось.

Бекер распечатал пачку сигарет, вытряхнул две, протянул одну сигарету Вайкери, а вторую взял себе. Затем чиркнул спичкой и сначала поднес огонь Вайкери, лишь потом закурил сам. Некоторое время они сидели молча, уставившись в противоположные стены камеры — словно старинные друзья, которые давным-давно порассказали все, что им было известно, и теперь просто рады довольствоваться обществом друг друга. Бекер смаковал сигарету, долго перекатывая дым во рту, словно глоток превосходного «Бордо», и лишь потом выпустил облачко дыма к низкому каменному потолку. В крошечном помещении дым сразу собрался над головами в какое-то подобие штормовых туч.

— Не сочтите за труд передать мои наилучшие пожелания Гарри, — наконец нарушил молчание Бекер.

— Обязательно.

— Он хороший парень. Немного дубоват, как и любой полицейский. Но он далеко не из худших.

— Я без него просто пропал бы.

— А как поживает братец Бутби?

Вайкери тяжело вздохнул.

— Как всегда.

— Везде есть свои нацисты, Альфред.

— Мы подумываем о том, как бы заслать его на ту сторону.

Бекер хохотнул и сразу же прикурил новую сигарету от окурка первой.

— Я вижу, что вы принесли мою рацию, — сказал он. — Какие еще героические деяния я совершил во благо Третьего рейха?

— На этот раз вы силой ворвались в дом номер десять[30] и унесли оттуда все личные бумаги премьер-министра.

Бекер откинул голову назад и разразился коротким взрывом хриплого хохота.

— Надеюсь, что теперь-то мне удастся стребовать нормальные деньги от этих поганых скаредов! А не те ни на что не годные фальшивки, из-за которых у меня в прошлый раз случились такие неприятности.

— Несомненно.

Бекер посмотрел на рацию, а потом на Вайкери.

— В добрые старые времена вы оставили бы на столе револьвер и позволили бы мне самому покончить с земными проблемами. А теперь вы приносите сюда рацию, изготовленную прекрасной, едва ли не лучшей в мире немецкой компанией, и позволяете мне медленно убивать себя при помощи точек и тире.

— Что поделать, Карл, мы живем в ужасном мире. Но ведь никто силой не заставлял вас стать шпионом.

— Все лучше, чем служить в вермахте, — ответил Бекер. — Я старик, Альфред, как и вы. Меня призвали бы и отослали бы прямиком на восток, воевать с этими затраханными Иванами. Нет, большое спасибо. Я пережду войну здесь, в этом милом, фешенебельном английском санатории. Вайкери поглядел на часы: до выхода Бекера в эфир оставалось еще десять минут. Он сунул руку в карман и извлек уже зашифрованную радиограмму, которую Бекер должен был послать. Затем из другого кармана он достал фотографию, переснятую с паспорта голландской туристки Кристы Кунст. На лице Бекера мелькнуло выражение узнавания и интереса, тут же вновь сменившееся прежним равнодушием.

— Вы ведь знаете эту женщину, не так ли, Карл?

— Вы нашли Анну, — улыбнулся в ответ бывший агент немецкой разведки. — Отличная работа, Альфред. По-настоящему, отличная. Браво!

* * *

Вайкери не вымолвил в ответ ни слова. Он сидел неподвижно, держа руки на столе, с таким видом, будто прислушивался к отдаленной музыке. Опыт подсказывал ему, что наилучшая тактика — задавать как можно меньше вопросов и позволить Бекеру самому вывести его куда требуется. Так охотник на оленей сидит в засаде, зайдя к выбранной жертве с подветренной стороны. Сигарета, лежавшая в металлической пепельнице, догорела, превратившись в длинный столбик серого пепла. Из окна доносился шум ночного ливня, барабанившего по бетонному покрытию прогулочного плаца. Бекер, как всегда, начал историю откуда-то с середины и со своей персоны. Некоторое время он сохранял неподвижность, но, увлекшись рассказом, начал размахивать руками и чертить в воздухе ухоженными короткими пальцами. Как и во всех своих монологах, Бекер то и дело отвлекался и уходил далеко в сторону от темы, чтобы поведать о своей храбрости, удачливости в делах и успехах на сексуальном фронте. Время от времени он погружался в продолжительные задумчивые паузы, а несколько раз заходился резким кашлем.

— В моей камере чертовски сыро, — сказал он, словно оправдывался. — Что-что, а тюрьмы вы, англичане, умеете делать на славу. Парни вроде меня не получают почти никакой подготовки, — сказал он, когда кашель утих. — О, конечно, мы прослушали несколько лекций каких-то берлинских идиотов, никогда не видевших Англию, кроме как на карте. Вот так, говорили они, нужно оценивать численность армии. Вот так — пользоваться рацией. Вот так нужно раскусить ампулу с ядом в том чрезвычайно маловероятном случае, если МИ-5 начнет выламывать твою дверь. А потом они на лодке или на самолете отправляли нас в Англию, чтобы мы обеспечили фюреру победу в войне.

Он замолчал, чтобы закурить очередную сигарету и открыть коробку конфет.

— Мне повезло. Меня засылали легальным путем. Я прилетел на самолете со швейцарским паспортом. А вы знаете, как поступили они с другим парнем? Высадили его на берег в Суссексе на резиновой лодке. Но подлодка вышла из Франции без специальных немаркированных лодок, которыми вроде бы должен пользоваться абвер. Им пришлось отправлять его на одном из спасательных плотов подводной лодки со всеми знаками Kriegsmarine[31]. Вы можете в такое поверить?

Вайкери считал, что такое вполне могло случиться. Абвер чрезвычайно халатно подходил к подготовке и доставке своих агентов в Англию. Он хорошо помнил юношу, которого высадили на пляже корнуэльского побережья в сентябре 1940 года. Сотрудники Специальной службы, обыскивавшие его, нашли в кармане коробку спичек из популярного берлинского ночного клуба. Также очень примечательным был случай с Йостом Кароли, шведским гражданином, которого высадили с парашютом в Нортгемптоншире около деревни Дентон. Рабочий с местной фермы, ирландец по имени Пэдди Дэли, обнаружил его спящим в поле возле живой изгороди. Он был одет в городской серый фланелевый костюм с галстуком типично континентального стиля. Кароли сразу сознался, что был доставлен в Англию на самолете и спустился на парашюте, и сдал свой автоматический пистолет и триста фунтов наличными. Местные власти передали его в МИ-5, где его определили в «Лагерь 020».

Бекер засунул конфету в рот и протянул коробку Вайкери.

— Вы, британцы, относились к шпионажу куда серьезнее, чем мы, немцы. Все потому, что вы всегда были слабыми. Вам приходилось идти на разные обманы и хитрости, чтобы скрыть свою слабость. Зато теперь вы крепко взяли абвер за яйца.

— Но ведь были и другие агенты, о которых проявляли гораздо больше заботы, — вставил реплику Вайкери.

— О да, были.

— Агенты иного сорта.

— Совершенно иного, — подтвердил Бекер, доставая вторую конфету. — Эти конфеты восхитительны, Альфред. Вы уверены, что не хотите попробовать?

* * *

Бекер был изумительным радистом — передавал с потрясающей точностью и быстротой. Вайкери считал, что дело тут в том, что его подопечный получил классическое музыкальное образование и до того, как история предприняла трагический поворот, приведший его в камеру английской тюрьмы, был хорошим профессиональным скрипачом. Вайкери слушал через вторые наушники, как Бекер передал свои позывные и дождался сигнала подтверждения от гамбургского радиста. Как всегда, в этот момент по спине Вайкери пробежали мурашки. Он получал огромное наслаждение от знания, что ему удается обманывать врага — что он лжет так искусно. Он наслаждался возникающим контактом, тем, что он на несколько секунд получал возможность услышать голос противника, пусть даже в виде прерывистого электронного бибиканья среди шипения и треска атмосферных разрядов. Каждый раз Вайкери также представлял себе, насколько было бы ужасно, если бы обманывал не он, а обманывали бы его. И почему-то часто думал об Элен.

Гамбургский радист приказал Бекеру приступить к передаче. Тот опустил взгляд на листок, принесенный Вайкери, и с молниеносной быстротой отстучал текст на ключе. Закончив, он дождался от Гамбурга сигнала о подтверждении приема, а потом сообщил, что заканчивает связь. Вайкери снял наушники и отключил рацию. Сейчас следовало ожидать, что у Бекера начнется приступ хандры — так бывало всегда после того, как он посылал очередное сообщение Вайкери по «двойному кресту». Вероятно, так чувствуют себя многие мужчины, когда испытывают приступ чувства вины, переспав с любовницей, и желают остаться один на один со своей нечистой совестью и порождаемыми ею мыслями. Вайкери всегда подозревал, что Бекер стыдится своего предательства и что его постоянные разглагольствования о плохой постановке дела в абвере были прежде всего попыткой спрятаться от чувства вины за собственные трусость и неудачливость. Хотя он, конечно, понимал, что возможности для выбора у него были очень небольшие — стоило ему хотя бы раз отказаться передать сообщение Вайкери, как его тут же препроводили бы в тюрьму Вэндсуорт на свидание с палачом. Вайкери боялся утратить возникший между ними контакт. Бекер продолжал курить и съел еще несколько конфет, больше не угощая Вайкери. А тот медленно упаковывал рацию.

— Я видел ее однажды в Берлине, — внезапно сказал Бекер. — Ее сразу же отделили от нас, простых смертных. Я не хочу, чтобы вы ссылались на меня в этом деле, Альфред: я ведь могу передать вам только то, что слышал сам. Слухи, сплетни. Не хочу, чтобы, если я в чем-то ошибусь, сюда пришел Стивенс и начал обтирать мною эти гребаные стены.

Вайкери понимающе кивнул. Речь шла о полковнике Стивенсе, коменданте «Лагеря 020», больше известном под прозвищем Оловянный Глаз. Стивенс, в прошлом офицер индийской армии, носил монокль и всегда ходил в полной форме Пешаварского стрелкового полка. Он был наполовину немцем и совершенно свободно владел немецким языком. Кроме того, он производил впечатление если не полностью сумасшедшего, то по меньшей мере заметно тронутого умом человека. Его в равной степени ненавидели как заключенные, так и сотрудники МИ-5. Однажды он устроил Вайкери продолжительный и очень грубый публичный разнос за то, что тот на пять минут опоздал на допрос. Даже высшие начальники, такие, как Бутби, не были застрахованы от его оскорбительных тирад и проявлений мерзкого характера.

— Даю вам слово, Карл, — ответил Вайкери, снова усаживаясь за стол.

— Я слышал разговоры, что ее зовут Анна Штайнер. Что ее отец был вроде бы из аристократов. Из тех богатых прусских поганцев, со шрамами на щеках после дуэлей. От нечего делать баловался дипломатией. Вам ведь знаком этот тип людей, не так ли? — Дожидаться ответа Бекер не стал. — Господи, она была красавицей. Разве что слишком длинная, если на мой вкус. Говорит на идеальном британском английском языке без всякого иностранного акцента. Опять же по слухам, ее мать была англичанкой. Говорили, что летом тридцать шестого года она жила в Испании, трахалась с каким-то тамошним фашистским ублюдком по имени Ромеро. А потом оказалось, что сеньор Ромеро был агентом и вербовщиком абвера. Он связался с Берлином, получил свой гонорар и передал ее абверу. А там уж за нее взялись как следует. Прекрасной Анне сказали, что родина нуждается в ее помощи и что если она не станет добровольно и с готовностью сотрудничать, ее папа фон Штайнер отправится в концентрационный лагерь.

— Кто из центрального аппарата ею занимался?

— Я не знаю его имени. Такой ублюдок с кислой рожей, будто у него все время болят зубы. Умный, вроде вас, но безжалостный.

— Его звали не Фогель?

— Я не знаю. Может быть.

— Вы никогда больше не видели ее?

— Нет, только тогда.

— Но что же все-таки случилось с нею?

Бекер затрясся в следующем приступе кашля. Он поспешно закурил очередную сигарету, и ему вроде бы полегчало.

— Я же сказал вам, что пересказываю то, что слышал, а не то, что знаю. Вы понимаете разницу?

— Вполне понимаю.

— Ходили слухи, что где-то в горах к югу от Мюнхена был еще один лагерь. Очень изолированный, все окрестные дороги вроде бы были наглухо перекрыты. Местные жители туда и на пушечный выстрел приблизиться не смели. По тем же слухам, именно туда послали нескольких специальных агентов — тех, кого планировалось внедрять с особой тщательностью.

— Она входила в число этих агентов?

— Да, Альфред. Мы вроде бы это уже выяснили. Посидите со мной еще немного, пожалуйста. — Бекер снова запустил пальцы в коробку с конфетами. — Можно было подумать, что туда, в самую середину Баварии, вдруг взяли и опустили с неба английскую деревню. Там есть паб, маленькая гостиница, коттеджи, даже англиканская церковь. Каждого агента поселяют в отдельный коттедж, и он живет там не менее шести месяцев. По утрам они сидят в кафе, пьют чай и читают лондонские газеты. Они разговаривают только по-английски и слушают популярные радиопрограммы Би-би-си. Что касается меня, то я впервые услышал «Вот снова этот человек»[32], только когда попал в Лондон.

— Продолжайте.

— Для них составляли специальные шифры и разрабатывали специальные процедуры свиданий. Их куда серьезнее обучали пользоваться оружием. И, кстати, убивать без шума тоже учили. А по ночам к парням даже посылали шлюх, свободно говорящих по-английски, чтобы они учились трахаться по-британски.

— А как насчет нашей женщины?

— Говорили, что ее трахал сам начальник — как, вы сказали, его имя? — Фогель, кажется? Но, повторяю, все это только слухи.

— Вы когда-нибудь встречали ее в Великобритании?

— Нет.

— Я хочу знать правду, Карл! — Вайкери вдруг так сильно повысил голос, что один из охранников приоткрыл дверь и заглянул внутрь, чтобы удостовериться, что между следователем и допрашиваемым не возникло никаких недоразумений.

— Я говорю вам чистую правду! Господи боже! Да вы же в одну минуту Альфред Вайкери, а в следующую уже вылитый Генрих Гиммлер. Я никогда больше не видел ее.

Вайкери перешел на немецкий. Он опасался, что охранники попытаются подслушать их разговор.

— Вы знаете, под каким именем она живет в Англии?

— Нет, — ответил Бекер на том же языке.

— Вы знаете ее адрес?

— Нет.

— Вам известно, где она работает? В Лондоне?

— Судя по тому, что мне про нее известно, она может работать хоть на Луне.

Вайкери тяжело вздохнул, почти не стараясь скрыть своего разочарования. Вся эта информация была чрезвычайно интересной, но, как и разгадка убийства Беатрис Пимм, нисколько не приближала его к объекту поисков.

— Подумайте, Карл: вы рассказали мне все, что вам о ней известно?

Бекер улыбнулся.

— Поговаривали, что она большая мастерица по части потрахаться. — Заметив, что щеки Вайкери вдруг порозовели, Бекер поспешно добавил: — Извините, Альфред. Господь свидетель, я забыл, что вы порой бываете скромнее, чем школьник перед первым причастием.

— Почему вы не рассказали всего этого прежде — я имею в виду то, что касается специальных агентов? — спросил Вайкери, продолжая говорить по-немецки.

— Как же, Альфред, старина? Я говорил.

— Кому же? Мне вы об этом не говорили никогда.

— Я рассказал все это Бутби.

Вайкери почувствовал, как кровь снова прилила к его щекам, а сердце забилось так, будто собиралось вырваться из груди. Снова Бутби! С какой стати Бутби могло понадобиться допрашивать Карла Бекера? И почему он сделал это в отсутствие Вайкери? Бекер был его агентом. Вайкери арестовал его, Вайкери перевербовал его, Вайкери использовал его в своей операции.

— Когда вы встречались с Бутби? — спросил Вайкери, стараясь сохранять спокойное выражение лица.

— Я точно не помню. Здесь трудно следить за временем. Несколько месяцев назад. Может быть, в сентябре. Нет, пожалуй, это был октябрь. Да, скорее всего, в октябре.

— Что именно вы ему говорили?

— Я рассказал ему об агентах, рассказал о лагере.

— И о женщине вы ему тоже рассказали?

— Да, Альфред, я рассказал ему все. Он гнусный ублюдок. Я его терпеть не могу. И на вашем месте я держал бы с ним ухо востро.

— Был с ним кто-нибудь еще?

— Да, такой длинный парень. Красивый, как кинозвезда. Белокурый, синие глаза. Настоящий немецкий сверхчеловек. Только вот тощий, как палка.

— А было у этой палки какое-нибудь имя?

Бекер откинул голову назад. То ли он на самом деле напрягал память, то ли решил не упустить возможности разыграть еще один спектакль.

— Христос, это было какое-то забавное имя. Название инструмента или что-то в этом роде. — Бекер с силой потер пальцем переносицу. — Нет, что-то из домашней утвари. Швабра? Ковш? — продолжал он рассуждать по-немецки. — Нет, метла! Вот именно, метла! Представьте себе, этот парень больше всего похож на палку от метлы и носит фамилию Брум[33]. Вам, англичанам, иногда удаются совершенно изумительные шутки.

Вайкери закрыл крышку чемодана, в котором находилась рация, и постучал костяшкой пальца по толстой двери.

— Почему бы вам не оставить мне рацию, Альфред? Здесь порой бывает очень одиноко.

— Сочувствую вам, Карл.

Дверь открылась, и Вайкери вышел в коридор.

— Послушайте, Альфред, конечно, и сигареты, и шоколад были замечательными, но в следующий раз постарайтесь привести еще и девочку, ладно?

* * *

Вайкери направился к начальнику охраны и попросил показать ему журналы учета посетителей за октябрь и ноябрь. Всего через несколько мгновений он отыскал нужную ему запись.

ДАТА: 5-10-43

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ: Бекер, К.

КОЛИЧЕСТВО ПОСЕТИТЕЛЕЙ: 2

ИМЯ/ОТДЕЛ: Не указаны

Глава 25

Берлин

— Мой бог, какое же сегодня холодное утро, — проронил бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

— У вас, по крайней мере, сохранилась крыша над головой, — ответил адмирал Вильгельм Канарис. — «Галифаксы» и «Ланкастеры» неплохо потрудились нынче ночью. Сотни мертвых, тысячи бездомных. Слишком уж много для нашего прославленного своей неуязвимостью Тысячелетнего рейха. Канарис искоса взглянул на Шелленберга, ожидая его реакции. При каждой встрече он изумлялся тому, насколько молод этот человек. Всего тридцать три года, и уже начальник VI управления Sicherheitsdienst, больше известного по аббревиатуре СД, — разведка и служба безопасности СС. VI управление занималось сбором сведений о врагах рейха в зарубежных странах, то есть фактически дублировало функции абвера. В результате эти два человека оказались непримиримыми конкурентами.

Они были на удивление несхожи между собой: низкорослый, седовласый, немногословный, немного шепелявивший при разговоре старый адмирал и красивый, энергичный и совершенно безжалостный молодой бригадефюрер. Шелленберга, сына фабриканта роялей из Саарской области, ввел в аппарат службы безопасности нацистской партии лично Рейнхард Гейдрих, тогдашний руководитель СД, который был убит чешскими борцами Сопротивления в мае 1942 года. Шелленберг, быстро ставший заметной фигурой среди национал-социалистов, прекрасно вписался в окружавшую руководство партии атмосферу всеобщего страха и неудержимой паранойи. Его величественный, словно кафедральный собор, кабинет был буквально напичкан средствами сигнализации, а в тумбы письменного стола по его приказу встроили два пулемета, благодаря чему он имел возможность одним нажатием кнопки разнести в клочья любого чем-то не понравившегося ему посетителя. Он не часто позволял себе расслабиться, но когда такие часы выпадали, предпочитал проводить их за рассматриванием своего поразительного собрания порнографических картинок. Как-то раз он продемонстрировал коллекцию Канарису; так глава семейства мог бы демонстрировать хорошему другу фотографии своих обожаемых родственников. Повторяя в реальности ситуации, изображенные на снимках, он искал возможности для удовлетворения своих неординарных сексуальных фантазий. На руке Шелленберг носил кольцо с синим камнем, под которым была спрятана ампула с цианидом. Для верности он имел также фальшивую зубную коронку, где также содержалась смертельная доза яда.

В настоящее время у Шелленберга было только две цели: уничтожить Канариса вместе со всем абвером и узнать для Адольфа Гитлера самую важную тайну войны — время и место англо-американского вторжения во Францию. Шелленберг питал глубокое презрение к абверу и группе старых офицеров, окружающих Канариса, — он насмешливо именовал их Дедами Морозами. Канарис доподлинно знал, что Шелленберг ведет против него войну на уничтожение, и все же при личном общении они соблюдали между собой прочное перемирие. Шелленберг испытывал к старому адмиралу вполне искреннее, чуть ли не сыновнее почтение, Канарис так же искренне восхищался нахальным, но действительно блестящим молодым офицером и получал истинное наслаждение от пребывания в его обществе.

Вот почему они старались, по возможности, начинать каждое утро с совместного катания на лошадях в парке Тиргартен. В это время каждый из них имел возможность прощупать намерения другого, проверить прочность его позиций и попытаться отыскать полезные для себя слабости. Канарис любил эти поездки и еще по одной причине: в течение хотя бы этого утреннего часа молодой генерал не предпринимал активных действий, направленных на то, чтобы приблизить его, Канариса, гибель.

— Вы, как всегда, в своем амплуа, герр адмирал, — отозвался Шелленберг. — Всегда видите только дурную сторону вещей. Мне кажется, что это делает вас циником. Я не ошибаюсь?

— Я не циник, герр бригадефюрер. Я скептик. А между этими понятиями имеется важное различие.

Шелленберг рассмеялся.

— Это различие между нами, работниками Sicherheitsdienst, и вами, профессионалами старой школы из абвера. Мы видим только бескрайние возможности. Вы видите только опасность. Мы смелы и не боимся рисковать. Вы предпочитаете прятать голову в песок. Прошу не счесть мои слова за желание вас обидеть, герр адмирал.

— Не тревожьтесь, мой молодой друг. Вы имеете право на свое мнение, пусть даже оно будет совершенно ошибочным.

Лошадь Канариса вскинула голову и громко фыркнула. Ее дыхание сразу же собралось в облачко пара, тут же подхваченное и унесенное прочь чуть заметным утренним ветерком. Канарис обвел взглядом разоренный Тиргартен. Большая часть старых лип и каштанов погибла, уничтоженная зажигательными бомбами союзников. Прямо перед ними, на тропе, зияла воронка, в которой вполне мог утонуть Kiibelwagen. Еще тысячи таких же воронок были рассеяны по всему парку. Канарис, натянув поводья, заставил лошадь обойти преграду. Пара охранников Шелленберга поспевала за ними пешком. Еще пара шла в нескольких шагах впереди, а командир группы медленно ехал на велосипеде, виляя из стороны в сторону. Канарис знал, что этими людьми охрана не исчерпывалась, но даже он своим наметанным глазом не видел остальных.

— Вчера вечером ко мне на стол попало кое-что очень интересное, — сообщил Шелленберг.

— Неужели? И как же ее звали?

Шелленберг рассмеялся и послал лошадь легким галопом.

— У меня есть источник в Лондоне. Он когда-то немного поработал на НКВД, в частности, завербовал одного студента из Оксфорда, который сейчас стал офицером МИ-5. Они до сих пор время от времени встречаются, и он имеет представление о том, что происходит в английской контрразведке. И, естественно, сообщает мне о том, что слышит. Офицер МИ-5 работает на русских, но я могу при необходимости, если можно так выразиться, поделиться добычей.

— Замечательно, — сухо откликнулся Канарис.

— Черчилль и Рузвельт не доверяют Сталину. Они держат его в неведении. Отказались проинформировать его о времени и месте вторжения. Они опасаются, что Сталин может передать секрет нам, чтобы мы разбили его союзников во Франции. А тогда, исключив британцев и американцев из борьбы, Сталин попытается покончить с нами в одиночку и захватить всю Европу для себя.

— Я знаком с этой теорией. Не уверен, что ее нужно считать основательной.

— Как бы там ни было, мой агент сообщает, что в МИ-5 происходит кризис. Он говорит, что ваш сотрудник Фогель развернул такую операцию, что все английское правительство наложило в штаны, как только узнало о ней. А контроперацию с их стороны возглавил офицер по имени Вайкери. Не доводилось слышать о таком?

— Альфред Вайкери, — сказал Канарис. — В прошлом — профессор Университетского колледжа в Лондоне.

— Вот это да! — искренне восхитился Шелленберг.

— Для того чтобы добиться успеха в работе, разведчик должен знать своего противника, герр бригадефюрер. — Канарис сделал паузу, чтобы дать Шелленбергу время оправиться от укола. — Я рад, что Курт предоставил им возможность потратить впустую еще немного денег.

— Они считают ситуацию настолько напряженной, что Вайкери лично встречался с Черчиллем, чтобы доложить ему о ходе расследования.

— И в этом нет ничего удивительного, герр бригадефюрер. Вайкери и Черчилль старые друзья. — Канарис искоса взглянул на Шелленберга, пытаясь понять, насколько сильно ему удалось изумить своего собеседника. Их беседы часто превращались в подобие состязания — каждый пытался поразить другого, сообщая какие-то детали имеющихся у них сведений. — Вайкери известный историк. Я читал его работы и очень удивлен, что вы этого не сделали. У него очень острый ум, и по образу мыслей он близок к Черчиллю. Он предупреждал мир о вас и ваших друзьях задолго до того, как на вас стали обращать внимание.

— Так вот с чем Фогель имеет дело. Может быть, СД удастся ему в чем-то помочь.

Канарис редко смеялся, но на сей раз позволил себе испустить короткий сочный смешок.

— Прошу вас, бригадефюрер Шелленберг. Если вы будете настолько откровенно выдавать свои намерения, наши утренние прогулки очень быстро потеряют свою привлекательность. Кроме того, если вы хотите узнать, что делает Фогель, вам достаточно спросить у главного птицевода[34]. Я точно знаю, что он прослушивает наши телефоны и внедрил на Тирпиц-уфер множество своих шпионов.

— Любопытно, что вы заговорили об этом. Я обсуждал этот самый вопрос с рейхсфюрером Гиммлером не далее как вчера вечером за обедом. Такое впечатление, что Фогель очень осторожен. Ведет себя чрезвычайно скрытно. Я слышал, что он даже не держит свою служебную документацию в центральном архиве абвера.

— Фогель настоящий параноик и действительно до крайности осторожен. Он хранит все у себя в кабинете. И я даже не пытаюсь заставить его следовать установленному порядку. У него есть помощник, его зовут Вернер Ульбрихт, который повидал самые худшие ужасы этой войны. Он все время сидит перед дверью и чистит свой «люгер». Даже я не рискую без нужды соваться во владения Фогеля.

Шелленберг натянул поводья, заставив лошадь замедлить шаг, а потом и остановиться. Утро было все таким же тихим и спокойным. Издалека доносились первые звуки начинавшегося движения по Вильгельмштрассе.

— Похоже, что Фогель как раз из тех людей, каких мы в СД любим и ценим. Умный, деятельный.

— Есть только одна проблема, — отозвался Канарис. — Фогель — это человек. У него есть сердце и совесть. Что-то подсказывает мне, что он не сможет найти общий язык с вашей толпой.

— Но почему вы не хотите позволить мне встретиться с ним? Возможно, нам удастся придумать, как объединить наши силы на благо рейха. Ведь у СД и абвера нет никаких причин для того, чтобы постоянно пытаться перегрызть друг другу глотки.

Канарис улыбнулся.

— Но мы как раз пытаемся перегрызть друг другу глотки, бригадефюрер Шелленберг, так как вы убеждены, что я предатель рейха, и поэтому прилагаете все силы для того, чтобы арестовать меня.

Это была чистая правда. Шелленберг собрал досье, в котором содержалось множество фактов, свидетельствовавших об изменнических действиях Канариса. Еще в 1942 году он передал это досье Генриху Гиммлеру, но тот не предпринял тогда никаких действий. Канарис также вел досье, и Шелленберг подозревал, что среди материалов, которые имелись в абвере на Гиммлера, были и такие, которые рейхсфюрер отнюдь не захотел бы увидеть обнародованными.

— Это было давным-давно, герр адмирал. Пора бы уже забыть об этом.

Канарис ткнул лошадь пяткой сапога в бок, и оба врага-собеседника двинулись дальше. Впереди показались конюшни.

— Могу я попробовать дать свою интерпретацию вашего предложения о сотрудничестве, бригадефюрер Шелленберг?

— Конечно.

— У вашего желания подключится к операции может быть одна из двух причин. Причина первая заключается в том, что вы хотите сорвать операцию, чтобы еще больше принизить репутацию абвера. В качестве второй причины я осмелюсь выдвинуть предположение, что вы намерены присвоить материалы Фогеля, а вместе с ними все заслуги и славу.

Шелленберг медленно покачал головой.

— Как жать, что мы с вами относимся друг к другу с таким недоверием. Как прискорбно!

— Да, не могу не согласиться с вами.

Они вместе въехали в конюшню и спешились. Двое конюхов тут же подбежали и увели лошадей.

— Как всегда, было очень приятно, — сказал Канарис. — Не хотите позавтракать вместе?

— Был бы рад, но, увы, дела не позволяют.

— О?

— В восемь часов встреча с Гиммлером и Гитлером.

— Желаю удачи. А какова же тема?

Вальтер Шелленберг улыбнулся и положил руку в перчатке на плечо своего пожилого собеседника.

— Думаю, вам будет не слишком приятно об этом узнать.

* * *

— Ну, и как сегодня утром вел себя «Старый лис»? — осведомился Адольф Гитлер, как только Вальтер Шелленберг ровно в восемь часов переступил порог его кабинета. Гиммлер уже был на месте; он пил кофе, сидя на мягком диване. Шелленбергу удалось поддержать тот образ, в котором он любил представляться вышестоящим (а их в стране имелось не так уж много) — слишком занятой человек для того, чтобы приходить на совещания раньше назначенного времени и вести светские беседы, но достаточно дисциплинированный, чтобы являться точно вовремя.

— Как всегда, изворачивался, — ответил Шелленберг, наливая себе в чашку дымящийся кофе. Рядом стоял кувшин с натуральным молоком. Даже у сотрудников СД в эти дни случались перебои с поставкой продуктов. — Он отказался сообщить мне хоть что-нибудь о действиях Фогеля. Утверждает, что ему самому ничего не известно. Он разрешил Фогелю работать в обстановке чрезвычайной секретности и не требует от него подробной информации о ходе операции.

— Возможно, это как раз хорошо, — заметил Гиммлер. Его лицо, как всегда, оставалось совершенно безразличным, и в голосе тоже не было слышно никаких эмоций. — Чем меньше нашему другу адмиралу известно, тем меньше он сможет сообщить врагу.

— Я провел собственное небольшое расследование, — продолжил Шелленберг. — Мне известно, что Фогель заслал в Англию самое меньшее одного нового агента. Для этого ему пришлось обратиться за помощью к Люфтваффе. Пилот, который осуществлял заброс агента, с готовностью пошел на сотрудничество. — Шелленберг открыл портфель и вынул два экземпляра перепечатанного материала. Один он вручил Гитлеру, а второй Гиммлеру. — Агента зовут Хорст Нойманн. Может быть, рейхсфюрер помнит происшествие в Париже несколько лет назад. Офицер СС был убит в баре. И как раз Нойманн был виновником его смерти.

Гиммлер выпустил листки бумаги из руки, позволив им упасть на кофейный столик, за которым они сидели.

— То, что абвер использует такого человека, следует расценивать как пощечину всей СС и надругательство над памятью офицера, которого он убил! Это свидетельство неуважительного отношения Фогеля к партии и лично к фюреру.

Гитлер между тем продолжал читать документ и, похоже, был им заинтересован.

— Не исключено, что Нойманн как раз тот человек, который нужен для этой работы, герр рейхсфюрер. Обратите внимание на его послужной список: родился в Англии, отлично действовал в составе Fallschirmjager, Рыцарский крест с дубовыми листьями. Если судить по документу, просто замечательный человек.

Фюрер сегодня мыслил и рассуждал куда более здраво, чем это было во время нескольких последних встреч Шелленберга с ним.

— Я согласен с вами, мой фюрер, — сказал Шелленберг. — Нойманн производит впечатление отличного солдата, если на мгновение забыть о темном пятне в его биографии.

Гиммлер бросил на Шелленберга невыразительный, словно у трупа, взгляд. Каким бы блестящим сотрудником ни был Шелленберг, но все равно противоречить Гиммлеру в присутствии фюрера было с его стороны очень рискованным шагом.

— Может быть, сейчас стоит, наконец, предпринять санкции против Канариса, — сказал Гиммлер. — Отстраните его, назначьте на его место бригадефюрера Шелленберга и объедините абвер и СД в одну мощную спецслужбу. Таким образом, бригадефюрер Шелленберг получит возможность лично контролировать действия Фогеля. Мне кажется, что, когда к событиям оказывается причастным адмирал Канарис, все сразу идет кувырком.

И снова Гитлер не согласился с предложением своего самого доверенного приближенного.

— Если русский друг Шелленберга не ошибается, этот Фогель, кажется, в настоящий момент успешно водит британцев за нос. Вмешиваться в операцию сейчас было бы ошибкой. Нет, герр рейхсфюрер, в настоящее время Канарис останется на своем месте. Вдруг он, хотя бы для разнообразия, сделает что-нибудь полезное.

Гитлер поднялся.

— А теперь, надеюсь, господа извинят меня. Моего внимания требуют и другие дела.

* * *

Два больших черных «Мерседеса» ждали с включенными моторами у края тротуара. Шелленберг на мгновение заколебался, решая, в какой автомобиль ему сесть, но тут же сообразил и молча уселся на заднее сиденье машины Гиммлера. Он чувствовал себя беззащитным, чуть ли не голым, когда не был со всех сторон окружен своими отборными охранниками, даже если в это время находился в обществе Гиммлера. Во время короткой поездки бронированный «Мерседес»

Шелленберга ни разу не оторвался от заднего бампера лимузина Гиммлера больше, чем на несколько футов.

— Как всегда, впечатляюще разыграно, герр бригадефюрер, — сказал Гиммлер. Шелленберг достаточно хорошо знал своего начальника, чтобы понять, что эти слова не были похвалой. Гиммлер, второй человек в Германии, был недоволен тем, что подчиненный осмелился возражать ему в присутствии фюрера.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер.

— Фюрер настолько озабочен проблемой тайны вторжения, что порой теряет свою обычную ясность мышления, — характерным невыразительным голосом произнес Гиммлер. — Наша работа состоит в том, чтобы защищать его. Вы понимаете, что я имею в виду, герр бригадефюрер?

— Понимаю.

— Я хочу знать, во что играет Фогель. Поскольку фюрер не хочет разрешить нам сделать это изнутри, нам придется сделать это снаружи. Прикрепите к Фогелю и его помощнику Ульбрихту круглосуточное наблюдение. Используйте все средства, имеющиеся в вашем распоряжении, чтобы проникнуть на Тирпиц-уфер. Найдите также какую-нибудь возможность внедрить человека в их радиоцентр в Гамбурге. Фогель должен связываться со своими агентами. Я хочу, чтобы кто-нибудь слушал, о чем они говорят.

— Будет сделано, герр рейхсфюрер.

— И, Вальтер, не нужно хмуриться. Уже скоро мы так или иначе, но приберем абвер к рукам. Не волнуйтесь. Он будет вашим.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер.

— Если, конечно, вы не станете впредь спорить со мной в кабинете фюрера.

Гиммлер постучал в стеклянную перегородку, отделявшую заднее сиденье от места водителя, вернее, почти неслышно прикоснулся к ней пальцами. Автомобиль плавно свернул к тротуару и остановился. Машина Шелленберга в точности повторила этот маневр. Молодой генерал сидел неподвижно, пока один из его личных охранников не открыл перед ним дверь, чтобы сопровождать его на протяжении всего десятифутового путешествия к собственному автомобилю.

Глава 26

Лондон

Сейчас Кэтрин Блэйк очень сожалела о своем решении обратиться к Поупам за помощью. Да, они подготовили для нее подробнейшее описание распорядка жизни Питера Джордана в Лондоне. Но оно досталось ей очень дорогой ценой. Мало того, что ей угрожали шантажом, пытались изнасиловать, ее даже вынудили убить двух человек. Теперь в дело вмешалась полиция. Убийство Вернона Поупа — известного спекулянта и крупной фигуры преступного мира — занимало видные места на первых полосах всех лондонских газет. Полиция беззастенчиво солгала журналистам, рассказав, что убитых нашли с перерезанными глотками, а вовсе не заколотыми — одного через глаз, а другую — из-под ребер в сердце. Судя по всему, детективы пытались отвлечь внимание от основных версий преступления. А может быть, к делу уже подключилась МИ-5? В газетах писали, что полиция хотела допросить Роберта Поупа, но никак не могла его отыскать. При желании Кэтрин могла бы оказать полиции такую услугу. Поуп сидел в баре «Савой» в двадцати футах от нее, сердито крутя в руках стакан с виски.

Зачем Поуп сюда явился? Кэтрин решила, что знает ответ. Поуп пришел сюда, потому что подозревал ее, Кэтрин, в причастности к убийству его брата. Отыскать ее он мог без большого труда. Поуп знал, что Кэтрин интересовалась Питером Джорданом. Так что теперь от него требовалось лишь сидеть там, где часто бывал Питер Джордан, и у него появятся большие шансы встретиться там с Кэтрин.

Она повернулась спиной к Роберту Поупу. Она не боялась его; он был для нее скорее неприятностью, чем угрозой. Пока она оставалась в многолюдном месте, он не станет ничего предпринимать против нее. Кэтрин была готова к такому развитию событий. В качестве предосторожности она постоянно носила с собой пистолет. Это было необходимо, но сильно раздражало. Чтобы незаметно носить оружие, ей приходилось таскаться с большой сумкой. Пистолет был тяжелым и все время ударял по бедру при ходьбе. И, как это ни смешно, оружие само по себе представляло серьезную угрозу ее безопасности. Попробуйте объяснить лондонскому полицейскому, почему у вас при себе «маузер» немецкого производства, да еще и с глушителем.

Однако вопрос, стоит или нет убивать Роберта Поупа, был для Кэтрин Блэйк далеко не самым важным. В бар плечом к плечу с Шепердом Рэмси вошел Питер Джордан.

Ей стало любопытно, кто из мужчин первым предпримет какое-нибудь действие. События приобретали интересный оборот.

* * *

— Что касается меня, я могу сказать об этой войне одну хорошую вещь, — заявил Шеперд Рэмси, когда они с Питером Джорданом шли к угловому столику. — Она просто чудесным образом сказывается на моем капитале. Пока я изображаю здесь героя, мои акции стремительно взлетают вверх. За последние шесть месяцев я сделал больше денег, чем за предыдущие десять лет, пока я трудился на папашину страховую компанию.

— Почему бы тебе не предложить старику выметаться?

— Он пропадет без меня.

Шеперд взмахом руки подозвал официанта и заказал мартини. Джордан предпочел двойное виски.

— Что, устал сегодня в своем офисе, дружище?

— Зверски.

— Фабрика сплетен сообщает, что ты изобретаешь какое-то новое секретное дьявольское оружие.

— Я строитель, Шеп. Мое дело мосты и дороги.

— Это может делать любой идиот. Ведь не строишь же ты здесь эти дурацкие шоссе.

— Да, не строю.

— Ну и когда же ты расскажешь мне, чем ты занимаешься?

— Я не могу. Сам прекрасно знаешь — не могу.

— Это же я, добрый старый Шеп. Ты можешь рассказывать мне о чем угодно.

— Я и рад бы, Шеперд, но, если я тебе это расскажу, мне придется тебя убить. Салли останется вдовой, а Киппи — сиротой.

— Кстати, у Киппи в Бакли снова неприятности. От этого чертова ребенка даже больше хлопот, чем когда-то было от меня.

— Да, это о чем-то говорит.

— Директор школы грозится выбросить его вон. Салли на днях пришлось пойти туда и выслушать большую лекцию о том, что Киппи необходима сильная мужская рука.

— Интересно, где это она ее найдет.

— Ужасно смешно, задница ты этакая. А тут еще у Салли сложности с автомобилем. Говорит, что необходимо сменить шины, а она не может, потому что на шины установлен лимит. Они не смогут в этом году на Рождество поехать в Ойстер-бэй, потому что совсем нет мазута, чтобы растопить котлы и прогреть эту дурацкую домину.

Закончив тираду, Шеперд заметил, что Джордан внимательно рассматривает свой стакан.

— Извини меня, Питер, но кажется, я тебе слегка поднадоел, да?

— Не больше, чем обычно.

— Мне просто показалось, что немного новостей из дому тебя развлекут.

— А кто сказал, что меня нужно развлекать?

— Питер Джордан, я уже много лет не видел на твоем лице такого выражения. Ну-ка, признавайся, кто она такая?

— Понятия не имею.

— Может быть, все-таки объяснишь?

— Я столкнулся с ней в темноте, в самом буквальном смысле. Выбил у нее из рук пакет с продуктами. Ужасно неловко. Но в ней было что-то такое...

— Номер телефона узнал?

— Нет.

— А хотя бы имя?

— Да, имя я успел спросить.

— Ладно, хоть что-то. Но, господи, должен заметить, что ты совсем утратил форму. Расскажи хоть, как выглядела эта незнакомка.

Питер Джордан рассказал: высокая, каштановые волосы, распущенные по плечам, большой рот, красивые скулы и самые прекрасные глаза, какие он видел в своей жизни.

— Это интересно, — отозвался Шеперд.

— Почему же?

— Потому что очень похоже, именно эта женщина стоит вон там, возле стойки.

Обычно вид мужчин в униформе заставлял Кэтрин Блэйк нервничать. Но, пока Питер Джордан шел в ее сторону через бар, она подумала, что никогда еще не видела мужчину, который казался бы таким красивым, как этот американец в своем темно-синем мундире военно-морского флота. Он был поразительно привлекательным — накануне она даже не заметила этого. Форменный китель сидел на нем идеально, как будто был сшит на заказ лучшим портным в Манхэттене, облегая без единой складки выпуклую грудь и широкие квадратные плечи и подчеркивая стройную талию. Волосы у него были темными, почти черными, составляя резкий контраст с очень бледным лицом, с которого смотрели светло-зеленые, почти кошачьи глаза. Рот был мягким и чувственным. Когда Джордан заметил, что женщина смотрит на него, его губы сами собой расплылись в улыбке.

— Если не ошибаюсь, это вас я сбил с ног вчера вечером в темноте, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Питер Джордан.

Она взяла его руку и тут же выпустила, будто в рассеянности, позволив своим ногтям чуть заметно проехаться вдоль его ладони.

— А меня — Кэтрин Блэйк, — ответила она.

— Да, я помню. У вас такой вид, будто вы кого-то ждете.

— Так оно и есть, но, похоже, у него нашлись другие дела.

— В таком случае должен сказать, что он редкостный дурак.

— Нет, просто он всего лишь мой старый друг.

— Раз так, то, может быть, вы позволите предложить вам что-нибудь выпить? — спросил Джордан.

Кэтрин улыбнулась Джордану. Затем кинула быстрый взгляд в угол бара, туда, откуда за ними пристально наблюдал Роберт Поуп.

— Если честно, я предпочла бы какое-нибудь более тихое место, где можно было бы поговорить. У вас дома еще что-нибудь осталось из тех продуктов, о которых вы так увлеченно рассказывали?

— Яйца, немного сыра, возможно, банка томатов. И много вина.

— Если я не ошибаюсь, из всего этого может получиться превосходный омлет.

— Если не возражаете, я только надену пальто.

Роберт Поуп, сидевший в баре, провожал глазами эту пару, пока она пробиралась сквозь толпу в вестибюль. Затем он спокойно допил виски, подождал еще несколько секунд и, выйдя из бара, не спеша направился вслед за ними и увидел, что они садились около подъезда в такси, остановленное для них швейцаром. Быстро переходя улицу, Поуп проследил за тем, как такси отъехало. Дикки Доббс сидел за рулем фургона. Когда Поуп забрался в кабину, мотор уже работал. Фургон отъехал от тротуара и влился в поток оживленного вечернего движения. «Спешить нам некуда», — сказал Поуп Дикки. Оба знали, куда направлялись эти мужчина и женщина. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и так сидел все те несколько минут, которые потребовались Дикки для того, чтобы приехать в Кенсингтон, к дому Джордана.

* * *

Во время недолгой поездки на такси до дома Питера Джордана Кэтрин Блэйк совершенно неожиданно поняла, что она сильно волнуется. Причем не из-за того, что рядом с нею сидел мужчина, владевший самой главной тайной войны. Просто она сообразила, что не очень хороша в этом деле — в ритуалах ухаживания и проведения свиданий. Впервые за очень долгое время она забеспокоилась о своей внешности. Она знала, что была привлекательной женщиной, вернее, красивой женщиной. Знала, что большинство мужчин мечтало о том, чтобы обладать ею. Но за годы пребывания в Великобритании она привыкла принимать различные меры для того, чтобы скрыть свою истинную внешность. Она должна была соответствовать облику военной вдовы, которая никак не может примириться со своей потерей: грубые темные чулки скрывали форму ее длинных ног, плохо сидящие юбки маскировали изгибы полных бедер, куцые мужские свитера позволяли скрывать форму груди. Но в этот вечер она надела прекрасное платье, купленное еще перед войной и как раз подходившее для посещения бара «Савой». Но, невзирая даже на это, Кэтрин впервые за всю свою жизнь тревожилась: достаточно ли она привлекательна?

Но не только это беспокоило Кэтрин. Как ей правильно воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы отношения с таким мужчиной, как Питер Джордан, могли завязаться по-настоящему? Он был умным, привлекательным, вполне удачливым... В общем, был совершенно нормальным. Большинство других мужчин, которых знала Кэтрин, к настоящему времени уже вели бы себя совсем по-другому. Она помнила свой первый раз с Эмилио Ромеро, отцом Марии. Тот совершенно не задумывался ни о цветах, ни о какой-нибудь другой романтике; он даже не подумал поцеловать ее. Он просто завалил ее на кровать и оттрахал. И Кэтрин не имела ничего против. Больше того, ей это скорее понравилось. Половое сношение для нее никак не было связано с любовью и уважением. Ее даже не привлекал момент власти над мужчиной. Для Кэтрин этот акт был связан только с физическим удовольствием. Эмилио Ромеро это понял; к сожалению, Эмилио понял очень много из того, что составляло ее суть.

Она давно отказалась от мысли о том, чтобы влюбиться, выйти замуж, иметь детей. Ее одержимое стремление к независимости и глубоко укоренившееся недоверие к людям никогда не позволили бы ей перешагнуть через эмоциональный барьер, наличие которого делает брак невозможным; ее эгоизм и сосредоточенность на собственных прихотях помешали бы ей уделять много внимания ребенку. Она никогда не чувствовала себя в безопасности рядом с мужчиной, если только не держала ситуацию под полным контролем, как в эмоциональном, так и в физическом плане. Это проявлялось даже в ее сексуальных связях. Кэтрин давно заметила, что не в состоянии ощутить оргазм, если наверху находится не она, а мужчина.

Она давно уже спроектировала для себя тот образ будущего, которое устроило бы ее. Когда война закончится, она переедет в какие-нибудь теплые места — в Коста-дель-Соль, или на юг Франции, или, может быть, в Италию, — и купит себе маленькую виллу с видом на море. Она будет жить одна, коротко острижет волосы и будет лежать на пляже, пока ее кожа не станет темно-коричневой. Если она почувствует потребность в мужчине, она приведет его на свою виллу и будет пользоваться его телом, пока не ощутит удовлетворения, а потом вышвырнет его вон и будет сидеть в одиночестве у огня и слушать шум моря. Возможно, она будет иногда позволять Марии приезжать и жить с нею. Мария была единственной, кто понимал ее. Именно поэтому предательство Марии причинило Кэтрин такую сильную боль.

Кэтрин не ненавидела себя за то, что была такой, и притом не особенно любила себя. В тех редких случаях, когда она задумывалась о своей психологии, она определяла себя как довольно интересный характер. Она также осознавала, что прекрасно подходила для занятия шпионажем — и эмоционально, и физически, и по складу ума. Фогель заметил это, но первым это заметил Эмилио. Она ненавидела их обоих, но не могла не признать справедливости их заключения. Теперь же, когда она глядела на свое отражение в зеркале, ей на ум приходило одно слово: шпионка.

Такси подъехало к тротуару и остановилось перед домом Джордана. Взяв ее за руку, он помог ей выбраться из автомобиля, потом расплатился с водителем. Открыв дверь, он предложил ей войти первой, затем закрыл дверь и лишь после этого включил свет, как того требовали правила затемнения. На мгновение Кэтрин ощутила себя совершенно растерянной и незащищенной. Она не любила оказываться в незнакомом месте, в обществе незнакомого мужчины да еще и в темноте. Но Джордан очень быстро нащупал выключатель, и в просторной прихожей вспыхнул свет.

— Мой бог! — воскликнула Кэтрин. — Каким образом вам удалось получить ордер на постой в такое шикарное место? Я-то думала, что все американские офицеры ютятся по гостиницам и пансионатам.

Кэтрин, конечно, заранее знала ответ на свой вопрос. Но обязана была его задать. Действительно, американские офицеры крайне редко получали возможность селиться в таких условиях, да к тому же в одиночку.

— Мой тесть купил этот дом много лет тому назад. Он проводил много времени в Лондоне, и по делам, и на отдыхе, и решил, что надо заиметь здесь полноценный плацдарм. И, должен признаться, я очень доволен, что он купил этот дом. Мысль о том, чтобы провести войну в «Гросвенор-хаусе», где офицеры напиханы, как сардины в коробку, нисколько не вдохновляет меня. Позвольте мне взять ваше пальто.

Он помог ей снять пальто и пошел, чтобы повесить его в гардеробную. Кэтрин быстро осмотрела гостиную. Она была обставлена дорогими глубокими кожаными кушетками и креслами, наподобие тех, которые можно встретить в фешенебельных лондонских клубах: Стены были облицованы панелями; паркетный пол покрыт темно-коричневой мастикой и отполирован до зеркального блеска. Лежавшие поверх паркета ковровые дорожки были превосходного качества. Но в этой комнате имелась одна совершенно уникальная особенность — все стены были увешаны фотографиями мостов.

— Значит, вы женаты, — сказала Кэтрин, позаботившись о том, чтобы в ее голосе прозвучала нотка разочарования (впрочем, не слишком заметная).

— Прошу прошения? — сказал хозяин, возвращаясь в комнату.

— Вы сказали, что этот дом принадлежит вашему тестю.

— Вернее было бы сказать: бывшему тестю. Моя жена погибла в автомобильной аварии незадолго до войны.

— Прошу прошения, Питер. Я не хотела...

— Ничего, все в порядке. Это случилось очень давно.

Она кивнула на стену:

— Вы любите мосты.

— Можно сказать, что да. Я их строю.

Кэтрин прошлась по комнате и остановилась перед одним из снимков. На нем был изображен мост через Гудзон, за который Джордан в 1938 году получил звание «Инженер года».

— Вы их проектируете?

— На самом деле проектируют архитекторы. Я инженер. Они рисуют проект на бумаге, а я говорю им, получится то, что они хотят, или нет. Иногда я заставляю их перерабатывать проекты. Иногда, если они придумывают что-нибудь выдающееся, вроде вот этого, я стараюсь найти способ сделать так, чтобы то, что они придумали, могло устоять.

— Судя по вашим словам, это очень увлекательное занятие.

— Иногда, — ответил он. — Но может быть и утомительным, и скучным. Вообще, трудно найти менее интересную тему для беседы во время вечеринок.

— Я и не знала, что флоту нужны мосты.

— Они ему не нужны. — Джордан осекся. — Извините, я не имею права говорить о...

— Нет-нет, не извиняйтесь. Поверьте, я знаю порядок.

— Я мог бы приготовить что-нибудь поесть, но не могу гарантировать, что получится что-то съедобное.

— В таком случае, лучше покажите мне, где у вас кухня.

— Вот за этой дверью. Если вы не возражаете, я хотел бы переодеться. Никак не могу привыкнуть к этой проклятой форме.

— Конечно.

За последующими действиями Джордана она наблюдала очень внимательно. Он вынул из кармана брюк небольшую связку ключей и отпер еще одну дверь, выходившую из прихожей. Там, судя по всему, должен был располагаться его кабинет. Войдя туда, Джордан включил свет, но находился внутри не более минуты. Вышел оттуда он уже без портфеля, который, по всей видимости, запер в сейфе. Затем поднялся по лестнице. Его спальня находилась на втором этаже. Это было просто замечательно. Она сможет, пока он будет спать, забраться в сейф и сфотографировать содержимое его портфеля. Нойманн позаботится о том, чтобы фотографии попали в Берлин, а аналитики абвера исследуют их и выяснят характер работы Питера Джордана.

Затем она шагнула в кухню, и тут ее настиг приступ паники. Зачем ему понадобилось снимать военную форму? Может быть, она что-то сделала не так? Допустила грубую ошибку? Что, если он прямо сейчас набирает телефон МИ-5? А МИ-5 свяжется со Специальной службой? Джордан сойдет вниз и будет занимать ее разговорами до тех пор, пока они не ворвутся в дом и не арестуют ее?

Кэтрин заставила себя успокоиться. Это было просто смехотворно.

Когда она открыла дверцу холодильника, ей снова стало не по себе. Она припомнила одну мелкую, но важную деталь: она понятия не имела о том, как готовить омлет. Мария делала превосходные омлеты, значит, она просто постарается сымитировать все ее действия. Из холодильника она достала три яйца, немного сливочного масла и кусок чеддера.

Открыв дверь небольшого стенного шкафчика, она нашла там банку консервированных томатов и бутылку вина. Вино она открыла, отыскала бокалы, налила сразу в два и, не дожидаясь возвращения Джордана, попробовала. Вино оказалось восхитительным. Кэтрин почувствовала привкус полевых цветов, лаванды и абрикосов; все это снова навело ее на мысли о своей воображаемой вилле. Сначала нагреть помидоры — именно так Мария делала в те давние годы в Париже. Только там помидоры были свежими, а не этой скользкой подделкой из жестяной банки.

Она открыла банку, слила жидкость, порезала томаты и положила их в уже начавшую нагреваться сковороду. Кухня сразу же заполнилась их запахом. Кэтрин отпила еще глоток вина. Теперь предстояло разбить яйца в миску и взбить их с мелко порезанным сыром. Она почувствовала, что улыбается — приготовление пищи для мужчины было совершенно несвойственным для нее занятием. И тут же ей пришла в голову совсем уж смешная мысль: наверно, Курту Фогелю следовало бы добавить в программу подготовки шпионов абвера небольшой курс кулинарии.

* * *

Пока Кэтрин возилась с омлетом, Джордан накрыл стол в столовой. Он переоделся в легкие парусиновые брюки цвета хаки и свитер, и Кэтрин снова изумилась его внешности. Она подумала, что, может быть, ей стоило бы распустить волосы, чтобы попытаться прибавить себе привлекательности в его глазах, но решила пока что не выходить из того образа, который создала для себя. Омлет удался на удивление хорошо, и они съели его очень быстро, прежде чем он успел остыть. Запивали его тем же вином, довоенным «Бордо», которое Джордан привез с собой в Лондон из Нью-Йорка. К концу трапезы Кэтрин почувствовала себя совсем хорошо и расслабилась. У Джордана, похоже, было прекрасное настроение. Он явно нисколько не подозревал, что их знакомство было не случайным, а очень тщательно подстроенным.

— Вы когда-нибудь бывали в Штатах? — спросил он, когда они в четыре руки убрали со стола и отнесли посуду в кухню.

— Вообще-то я прожила в Вашингтоне два года, когда была маленькой девочкой.

— Неужели?

— Да, мой отец работал в Министерстве иностранных дел. Он был дипломатом. В начале двадцатых, после Великой войны, его направили в Вашингтон. Мне там очень нравилось. Конечно, если не считать жары. Мой бог, но летом в Вашингтоне совершенно невыносимо! Мой отец снимал для нас на лето дом на Чесапикском заливе. У меня сохранились прекрасные воспоминания о том времени.

Кэтрин рассказала чистую правду, не упомянув лишь о том, что ее отец служил в Министерстве иностранных дел Германии, а не Великобритании. Она решила, что будет полезно включить в беседу как можно больше реальных подробностей ее собственной жизни, конечно, в пределах возможного.

— Ваш отец все еще на службе?

— Нет, он умер перед войной.

— А ваша мать?

— Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькой. — Кэтрин сложила грязную посуду в раковину. — Я вымою, если вы согласны вытереть.

— Забудьте об этом. У меня есть прислуга, которая приходит несколько раз в неделю. В следующий раз она появится как раз завтра утром. Что вы скажете насчет бокала бренди?

— Это было бы хорошо.

Над камином висели фотографии в серебряных рамках; она рассматривала их, пока Джордан наливал бренди. Закончив, он подошел к ней, встал рядом перед огнем и вручил гостье бокал.

— Ваша жена была очень красива.

— Да, это верно. Ее смерть была для меня очень тяжелым ударом.

— А ваш сын? Кто сейчас о нем заботится?

— Джейн, сестра Маргарет.

Она отпила бренди и улыбнулась Джордану.

— Похоже, вы очень переживаете из-за этого.

— Мой бог, неужели это так бросается в глаза?

— Да, это нетрудно заметить.

— Между мной и Джейн никогда не было слишком уж хороших отношений. И, если искренне, мне жать, что Билли остался на ее попечении. Она эгоистичная, мелочная и глубоко испорченная женщина, и я боюсь, что она постарается сделать из Билли свое подобие. Но у меня и впрямь не было никакого выбора. Через день после того, как меня приписали к флоту, я был отправлен в Вашингтон, а еще спустя две недели оказался в Лондоне.

— Билли просто копия своего отца, — сказала Кэтрин. — Я уверена, что вам совершенно не о чем беспокоиться.

Джордан улыбнулся.

— Очень хотелось бы, чтобы вы оказались правы. Присаживайтесь, прошу вас.

— Вы уверены? Я не хочу слишком долго занимать ваше...

— У меня уже очень давно не было столь приятного вечера. Пожалуйста, задержитесь еще хотя бы ненадолго.

Они сели рядом друг с другом на большой кожаный диван.

— А теперь объясните мне, как получилось, что вы, поразительно красивая женщина, не замужем, — сказал Джордан.

Кэтрин почувствовала, что ее лицо вспыхнуло.

— Боже мой, вы самым натуральным образом покраснели. Только не уверяйте меня, что вам никто и никогда не говорил о вашей красоте.

— Почему же, говорили, — улыбнувшись, ответила она, — но это было очень давно.

— Подумать только, как много у нас с вами общего. А я очень давно не говорил ни одной женщине, что она красива. Я точно помню, когда сделал это в последний раз. Это было, когда я проснулся и увидел лицо Маргарет утром в день ее смерти. После этого я даже ни разу не подумал, что могу посчитать другую женщину красивой. Пока не выставил себя дураком, наткнувшись на вас в темноте вчера вечером. Когда я разглядел вас, Кэтрин, у меня перехватило дыхание.

— Благодарю вас. И хочу заверить, что вы тоже показались мне очень привлекательным.

— Так вы поэтому не захотели дать мне ваш номер телефона?

— Я не хотела, чтобы сочли меня легкомысленной женщиной.

— Проклятье. А я так надеялся, что вы окажетесь легкомысленной.

— Питер... — укоризненно сказала она, ткнув его в бедро указательным пальцем.

— Так, может быть, вы все же ответите на мой вопрос? Почему вы не замужем?

Кэтрин несколько секунд сидела, глядя в огонь камина.

— Я была замужем. Моего мужа, Майкла, сбили над Каналом в первую же неделю сражения за Великобританию. Его тело так и не нашли. Я тогда была беременна. Потеряла ребенка. Доктора сказали, что это случилось из-за шока после смерти Майкла. — Кэтрин перевела взгляд от огня на лицо Джордана. — Он был красивым и храбрым. В нем сосредоточился для меня весь мир. С тех пор я несколько лет не задерживала взгляд ни на одном мужчине. Лишь совсем недавно я снова начала общаться с мужчинами... Нет, ничего серьезного. А потом из-за какого-то ненормального американца, не желающего соблюдать правила и пользоваться фонариком, налетевшего на меня на тротуаре в Кенсингтоне...

Наступила продолжительная и немного неловкая пауза. Огонь понемногу угасал. Кэтрин слышала, как струи разошедшегося ливня барабанили в стекло и с громким плеском падали на тротуар. Она вдруг поняла, что могла бы очень долго сидеть вот так перед огнем с капелькой бренди в бокале, рядом с этим добрым и нежным мужчиной. Мой бог, Кэтрин, что на тебя нашло? Она попыталась хоть на мгновение заставить себя ненавидеть его, но не смогла. Ей очень хотелось надеяться, что он никогда не сделает ничего такого, что могло бы представить опасность для нее, ничего такого, из-за чего ей пришлось бы убить его.

Она взглянула на наручные часы, устроив из этого целое представление.

— О, мой бог, вы только посмотрите, который час! — воскликнула она. — Уже почти одиннадцать. Я чересчур злоупотребила вашим гостеприимством. Мне действительно пора...

— О чем вы сейчас думали? — спросил Джордан, как будто совершенно не слышал ее последних слов.

О чем она думала? Очень хороший вопрос.

— Я понимаю, что вы не имеете права говорить о своей работе, но я собираюсь задать вам один вопрос и хочу, чтобы вы сказали правду.

— Если хотите, могу перекреститься.

— Вы ведь не собираетесь отправиться на ту сторону и позволить убить себя, верно?

— Нет, я не собираюсь позволить убить себя. Клянусь вам.

Она наклонилась и поцеловала его в губы. Его губы никак не отреагировали.

Она отодвинулась; ее мысль лихорадочно работала. Может быть, я сделала ошибку? Что, если он все еще не был готов к этому?

Он заговорил первым.

— Извините. Дело в том, что прошло очень много времени...

— Да, у меня тоже.

— В таком случае, может быть, нам стоит попробовать еще раз?

Она улыбнулась и снова поцеловала его. На сей раз его губы ответили на поцелуй. Он прижал Кэтрин к себе. Она с наслаждением почувствовала, как ее груди прижались к крепкому мужскому телу.

Через пару секунд она решительно отодвинулась.

— Если я не уйду сейчас, то, наверно, вообще не смогу уйти.

— Я не уверен, что хочу, чтобы вы уходили.

Она еще раз, быстро и коротко, поцеловала его и спросила:

— Когда мы с вами сможем снова увидеться?

— Вы позволите мне пригласить вас на обед завтра вечером? Я имею в виду нормальный обед. Где-нибудь, где мы сможем потанцевать.

— Было бы очень приятно.

— Как насчет того, чтобы снова встретиться в «Савое» часов в восемь?

— Меня это вполне устраивает.

* * *

Кэтрин Блэйк вернулась к реальности, почувствовав на своем лице холодные капли дождя и увидев Поупа и Дикки, сидящих в припаркованном поблизости фургоне. По крайней мере, они не стали ломиться в дом. Вероятно, они намеревались еще немного понаблюдать за ее поведением со стороны.

Уличное движение в ночное время было очень слабым. Она быстро поймала такси на Бромптон-род, села и попросила водителя подвезти ее к вокзалу Виктория. Повернув голову, она увидела, что Поуп и Дикки едут вслед за нею.

У вокзала она расплатилась и вошла внутрь, прямо в толпу пассажиров, прибывших на позднем поезде. Оглядываясь через плечо, она видела, как Дикки Доббс вбежал следом за нею и остановился. Он крутил головой, пытаясь разглядеть в толпе преследуемую женщину.

Кэтрин быстро выскользнула через другую дверь и исчезла в темноте.

Глава 27

Бавария, Германия, март 1938

В отведенном ей коттедже в секретной деревне Фогеля очень тонкие дощатые щелястые стены, набитые на ненадежный каркас. Это чуть ли не самое холодное место из всех, в каких ей когда-либо приходилось жить. Впрочем, здесь есть камин, и днем, пока она изучает шифры и учится работать на рации, туда приходит человек из абвера, который приносит растопку и сухие поленья на следующую ночь.

Дрова почти догорели, уже чувствуется, как в дом со всех сторон заползает холод, так что она поднимается и кладет на тлеющие уголья еще пару больших поленьев. Фогель молча лежит на полу у нее за спиной. Он никудышный любовник: скучный, эгоистичный, не хочет знать ничего, кроме позы на четвереньках. И даже когда он пытается сделать ей приятное, то все равно бывает неуклюжим, грубым и торопливым. Она сама удивлялась, каким образом ей вообще удалось совратить его. Хотя у нее были на то свои причины. Если Фогель всерьез влюбится в нее или захочет сохранить ее для себя на будущее, он не пошлет ее в Англию. И, похоже, она близка к своей цели. Совсем недавно, еще находясь в ней, он говорил о том, что любит ее. А сейчас, лежа навзничь на ковре и глядя в потолок, он, кажется, сожалеет о своих словах.

— Иногда мне не хочется, чтобы ты туда отправлялась, — говорит он.

— Куда — туда?

— В Англию.

Она возвращается, ложится рядом с ним на ковер и целует его. Его дыхание просто омерзительно: табак, кофе и гнилые зубы.

— Бедняжка Фогель. Я, похоже, крепко зацепила твое сердце, ведь правда?

— Да, так оно и есть. Иногда я думаю о том, чтобы забрать тебя с собой в Берлин. Я мог бы устроить там для тебя квартиру.

— Это было бы прекрасно, — отвечает она, но сама думает, что, пожалуй, лучше быть арестованной МИ-5, чем провести всю войну любовницей Курта Фогеля в какой-нибудь берлинской лачуге.

— Но ты представляешь собой слишком большую ценность для Германии, чтобы позволить тебе провести войну в Берлине. Ты должна отправиться в тыл врага, в Англию. — Он делает паузу и закуривает сигарету. — И, знаешь, я думаю еще об одной вещи. С какой это стати такая красавица, как ты, могла влюбиться в такого замухрышку, как я? Впрочем, у меня есть ответ на этот вопрос. Она, эта красавица, думает, что этот замухрышка не отправит ее в Англию, если влюбится в нее.

— Я не достаточно умна и хитра, чтобы составить такой сложный план.

— О, вполне достаточно. Иначе почему бы я выбрал тебя.

Она чувствует, как в ней нарастает гнев.

— Но я получил подлинное наслаждение, пока мы были тут вместе. Эмилио сказал мне, что ты очень хороша в кровати. «Лучшая давалка из всех, кого мне доводилось натягивать за всю свою жизнь», — именно такими словами Эмилио охарактеризовал тебя. Впрочем, Эмилио всегда был склонен к излишней вульгарности. Он сказал, что ты куда лучше любой, даже самой дорогой шлюхи. Он сказал, что хотел оставить тебя у себя в Испании и сделать своей постоянной любовницей. Я вынужден был заплатить ему вдвое против его обычного гонорара. Но, поверь мне, ты вполне стоишь этих денег.

Она вскакивает на ноги.

— Убирайся отсюда, живо! Утром я уезжаю. Я по горло сыта этой адской дырой!

— О да, утром ты уедешь. Только не туда, куда думаешь. Хотя есть еще одна проблема. Твои инструкторы доложили мне, что ты никак не научишься убивать ножом. Они говорят, что стреляешь ты очень хорошо, даже лучше большинства парней. Но продолжают жаловаться, что обращение со стилетом тебе не дается.

Она ничего не говорит, лишь впивается в него взглядом, а он все так же лежит на ковре, освещенный пламенем камина.

— Я хочу дать тебе совет. Каждый раз, когда тебе понадобится воспользоваться стилетом, думай о том мужчине, который плохо обошелся с тобой, когда ты была маленькой девочкой.

У нее от ужаса отвисает челюсть. За всю свою жизнь она говорила об этом только одному человеку: Марии. А Мария, должно быть, сказала Эмилио, а Эмилио, подонок, — передал Фогелю.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — отвечает она, но сама слышит, что в ее тоне нет никакой уверенности.

— Конечно, знаешь. Ведь именно из-за этого ты стала тем, что ты есть: бессердечной похотливой сукой с ненасытной дырой.

Она чисто инстинктивно реагирует на эти слова: делает быстрый шаг вперед и злобно пинает его босой ногой в подбородок. Его голова откидывается назад и громко ударяется об пол. Фогель лежит неподвижно; возможно, он потерял сознание. Ее стилет лежит на полу рядом с камином: ее научили всегда держать его под рукой. Она поднимает его, нажимает кнопку, с негромким щелчком выскакивает длинное тонкое лезвие. В свете камина оно кажется кроваво-красным. Она снова делает шаг к Фогелю. Она хочет убить его, вонзить стилет в одну из смертельных зон, о которых ей столько рассказывали: в сердце, или в почки, или в ухо, или в глаз. Но Фогель уже лежит на боку, опираясь на локоть, и в правой руке он держит пистолет, нацеленный точнехонько ей в голову.

— Очень хорошо, — не слишком внятно говорит он. Из угла его рта сбегает струйка крови. — Теперь я думаю, что ты полностью готова. Убери нож и сядь. Нам нужно поговорить. И, пожалуйста, надень что-нибудь. Сейчас у тебя удивительно смешной вид.

Она набрасывает халат и ворошит кочергой угли в камине. Он тем временем одевается, то и дело вытирая платочком рот.

— Ты гнусный, законченный ублюдок, Фогель. Я буду последней дурой, если стану работать на тебя.

— Даже не думай о том, чтобы выйти из игры. У меня собраны очень убедительные материалы об участии твоего отца в заговоре против фюрера. Остается только передать их в гестапо. Я думаю, тебе не доставило бы удовольствия увидеть, что они делают с людьми, если хотят получить показания, особенно по такому серьезному делу. А если тебе хоть когда-нибудь придет в голову предать меня, после того как ты окажешься в Англии, я тут же передам тебя британцам на серебряном блюдечке. Если ты считаешь, что тот парень поступил с тобой очень плохо, то что ты скажешь о том, что тебя будет насиловать целая толпа вонючих английских тюремщиков? Поверь мне, ты будешь у них самой любимой арестанткой. Сомневаюсь, что им так уж скоро захочется повесить тебя.

Она стоит совершенно неподвижно, глядя в темный угол, и думает лишь о том, как бы проломить ему череп чугунной кочергой. Но Фогель не выпускает из руки пистолет. Она понимает, что все это время он манипулировал ею. Она думала, что это она обманывала его, думала, что держит все события под контролем, а на самом деле их контролировал Фогель. Он старался пробудить в ней способность убивать. Она понимает, что он проделал очень хорошую работу.

А Фогель снова говорит:

— Между прочим, этой ночью, пока ты так любезно разрешала мне трахать тебя, я тебя убил. Анна Катарина фон Штайнер, двадцати семи лет от роду, погибла в автомобильной катастрофе на одном из шоссе неподалеку от Берлина приблизительно час назад. Ужасная жалость. Мы лишились такого таланта!

Фогель уже полностью одет, но все так же держит около рта влажный платочек, испачканный его собственной кровью.

— Утром ты поедешь в Голландию, как мы и планировали. Пробудешь там шесть месяцев, создашь убедительный фон для своей легенды и после этого отправишься в Англию. Вот твои голландские документы, вот деньги, вот билет на поезд. У меня в Амстердаме есть люди, которые установят контакт с тобой и будут говорить тебе, что и как делать.

Он делает шаг вперед и стоит теперь почти вплотную к ней.

— Анна потратила свою жизнь впустую. Но Кэтрин Блэйк может совершить великие дела.

Она слышит, как за ним закрывается дверь, слышит похрустыванье снега под его ботинками. В доме теперь совсем тихо, лишь потрескивают угольки в камине да свистит ветер, раскачивающий ели за окном. Она продолжает хранить неподвижность, но через несколько секунд все ее тело начинают сотрясать конвульсии. Держаться на ногах она больше не в состоянии. Она падает на колени перед огнем и неудержимо рыдает.

* * *

Берлин, январь 1944

Курт Фогель, спавший на раскладушке в своем кабинете, проснулся от монотонного громкого скрипа и испуганно вскочил.

— Кто там?

— Это только я, экселенц.

— Вернер, ради бога! Вы напугали меня до смерти своей проклятущей деревянной ногой. Я уже решил, что это явился Франкенштейн[35], чтобы убить меня.

— Прошу прошения, экселенц. Я подумал, что вам захочется сразу же увидеть это. — Ульбрихт вручил ему бланк радиограммы. — Только что передали из Гамбурга — пришло донесение от Кэтрин Блэйк из Лондона.

Фогель быстро побежал текст глазами и почувствовал, как забилось у него сердце.

— Она установила контакт с Джорданом. Она хочет, чтобы Нойманн как можно скорее начал отправлять регулярные донесения. Мой бог, Вернер, неужели она действительно сделала это?

— По-видимому, замечательный агент. И замечательная женщина.

— Да, — без выражения подтвердил Фогель. — При первой же возможности отправьте радиограмму Нойманну в Хэмптон-сэндс. Передайте, чтобы он начал выходить на связь по предусмотренному графику.

— Слушаюсь.

— И свяжитесь с приемной адмирала Канариса. Я хочу утром, как можно раньше, доложить ему о ходе дела.

— Слушаюсь, экселенц.

Ульбрихт вышел, и Фогель вновь остался в тишине и темноте. Он лежал и думал о том, каким образом ей удалось сделать это. Он надеялся, что когда-нибудь она вернется оттуда и он сможет выяснить у нее, как это было на самом деле. Перестань дурачить себя, глупый старик. Он действительно хотел, чтобы она вернулась, чтобы он смог увидеться с нею хотя бы один раз и объяснить, зачем он так ужасно обошелся с нею в ту последнюю ночь. Это было необходимо для ее собственного блага. Она не могла понять это тогда, но, возможно, осознала по прошествии времени. Он попытался представить ее себе. Страшно ли ей? Грозит ли ей опасность? Конечно, грозит. Она пытается похитить важнейшие тайны союзников в самом сердце Лондона. Один неверный шаг, и она окажется в руках МИ-5. Но если существовала хоть одна женщина, способная это сделать, это была она. Фогелю пришлось заплатить разбитым сердцем и сломанной челюстью, чтобы доказать это.

* * *

Когда зазвонил телефон, Генрих Гиммлер изучал документы, горой лежавшие на большом столе в его кабинете на Принцальбертштрассе. Звонил бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

— Добрый вечер, герр бригадефюрер. Или лучше сказать: доброе утро.

— Сейчас два часа ночи. Я не рассчитывал застать вас в кабинете.

— Некогда отдыхать, друг мой. Чем я могу быть вам полезен?

— Это касается дела Фогеля. Я сумел убедить одного из офицеров центра связи абвера, что сотрудничество с нами в его интересах.

— Очень хорошо.

Шелленберг пересказал Гиммлеру текст сообщения, пришедшего из Лондона от резидента Фогеля.

— Итак, ваш друг Хорст Нойманн намеревается вступить в игру, — заметил Гиммлер.

— Похоже, что так, герр рейхсфюрер.

— Утром я проинформирую фюрера о развитии событий. Я уверен, что он будет очень доволен. Этот Фогель кажется мне очень способным офицером. Если ему удастся выведать самую важную тайну войны, я нисколько не удивлюсь, когда узнаю, что фюрер именно его назовет преемником Канариса.

— Я могу назвать и более достойных кандидатов на это место, герр рейхсфюрер, — смело возразил Шелленберг.

— В таком случае вам стоит найти способ взять ситуацию под контроль. А не то вашего имени может не оказаться в списке.

— Да, герр рейхсфюрер.

— Вы будете утром кататься верхом с адмиралом Канарисом в Тиргартене?

— Как обычно.

— Возможно, вам удастся хоть на сей раз узнать что-нибудь полезное. И в любом случае передайте «Старому лису» мой сердечный привет. Доброй ночи, герр бригадефюрер.

Гиммлер осторожно опустил трубку на рычаг и снова погрузился в чтение бумаг.

Глава 28

Хэмптон-сэндс, Норфолк

Серый рассвет только-только пробился через толстые облака, когда Хорст Нойманн пересек сосновую рощу и поднялся на вершину дюны. Перед ним раскрылось море, темно-серое, спокойное в это безветренное утро, лишь мелкие волны лизали край пляжа, казавшегося оттуда бесконечным. Нойманн был одет в серый спортивный костюм, поверх которого для тепла надел свитер с высоким воротом, на ногах — беговые туфли из мягкой черной кожи. Он глубоко вдохнул холодный свежий воздух, осторожно спустился с крутого осыпающегося откоса и вышел на мягкий песок. Было время отлива, и вдоль берега тянулась полоса плотного влажного песка, идеально подходившего для бега. Он встряхнул по очереди обе ноги, расслабив мышцы, подул на ладони и неторопливым широким шагом побежал вперед. Крачки и чайки, потревоженные пришедшим в неурочный час человеком, взвивались в воздух и протестующе орали.

Незадолго до рассвета он получил из Гамбурга радиограмму, в которой ему приказывали начать в Лондоне регулярные операции по приему и передаче материалов от Кэтрин Блэйк. Они должны были осуществляться по графику, с которым Курт Фогель ознакомил его на ферме неподалеку от Берлина. Ему следовало опускать материалы в почтовый ящик одного дома неподалеку от Кавендиш-сквер, откуда их будет забирать сотрудник португальского посольства. Потом они с дипломатической почтой будут пересылаться в Лиссабон. На первый взгляд все это казалось очень простым. Но Нойманн понимал, что, выступая в качестве курьера разведки враждебного государства на улицах Лондона, он может угодить прямо в зубы британских сил безопасности. Ему предстояло носить с собой такую информацию, одно наличие которой должно было гарантировать ему виселицу в случае ареста. В бою он всегда знал, где находится враг. У шпиона враг мог находиться где угодно. Он мог сидеть на соседнем месте в кафе или в автобусе, и у Нойманна не было ровно никакой возможности узнать об этом заранее.

Нойманну потребовалось несколько минут для того, чтобы почувствовать, что мышцы разогрелись и на лбу выступили первые капельки пота. Бег оказывал на него волшебное действие, точно такое же, какое он хорошо знал еще с мальчишеских лет. Он оказался поглощен восхитительным ощущением не то стремительного плавания, не то полета. Дыхание было ровным и спокойным; он чувствовал, как нервное напряжение вымывается из его тела. Он наметил себе на пляже воображаемую финишную линию, примерно в полумиле, и резко увеличил темп.

Первую четверть мили он пробежал очень легко. Он несся по пляжу, его свободные длинные шаги поглощали расстояние, руки и плечи двигались легко и расслабленно. Вторая половина дистанции далась намного тяжелее. Дыхание Нойманна становилось все более частым и резким. Холодный воздух больно обдирал дыхательное горло. Чтобы выбрасывать руки, требовались все большие и большие усилия, как будто в руках у него были тяжелые гантели. До воображаемой финишной черты оставалось еще ярдов двести. Внезапно мышцы задней поверхности бедра свело резким болезненным спазмом, и шаг сразу сделался короче. Он представил себе, что выходит на финишную прямую забега на 1500 метров — финального забега Олимпийских игр, которые я пропустил, потому что меня отправили убивать поляков, и русских, и греков, и французов!Он представил себе, что видит перед собой спину только одного соперника и разделяющий их промежуток сокращается мучительно медленно. До финишной черты оставалось только пятьдесят ярдов. Ее роль играл большой комок водорослей, выброшенный на берег приливом, но в воображении Нойманна это был самый настоящий финишный створ с ленточкой, с мужчинами в белых пиджаках с секундомерами в руках, с олимпийским знаменем, колышущемся над стадионом, повинуясь легкому ветерку. Он с невероятной силой ударял ногами в твердый песок; вот он, подавшись всем телом вперед, пронесся мимо кучи водорослей, пробежал еще несколько шагов, останавливаясь, и согнулся, упер руки в колени, пытаясь отдышаться.

Это была дурацкая игра — игра, в которую он играл сам с собой еще с детских лет, но она отлично служила и вполне практическим целям. Он доказал себе, что снова набрал нормальную физическую форму. Потребовалось много месяцев, чтобы оправиться после жестокого избиения эсэсовцами, после которого он лишь чудом выжил, но, в конце концов, это произошло. Он чувствовал, что теперь физически готов ко всему, что может с ним случиться. Нойманн с минуту шел шагом, а потом перешел на легкий бег трусцой. Именно тогда он и заметил Дженни Колвилл, смотревшую на него с вершины соседней дюны.

* * *

Увидев, что Дженни направляется к нему, Нойманн улыбнулся ей. Она сейчас выглядела более привлекательной, чем показалась ему при первой встрече: широкий подвижный рот, большие синие глаза, бледные обычно щеки раскраснелись от утреннего холода. На ней был толстый шерстяной свитер, брюки, небрежно заправленные в высокие ботинки-веллингтоны, прорезиненный плащ и шерстяная кепка на голове. У нее за спиной, в чахлом сосновом лесу, росшем на дюнах, Нойманн разглядел белый дым погашенного костра. Дженни подошла поближе. У нее был усталый вид, а одежда выглядела так, будто она спала в ней. Но, несмотря на это, ее ответная улыбка была полна очарования. Она стояла, подбоченясь, и с интересом рассматривала Нойманна.

— Очень впечатляет, мистер Портер, — сказала она. Нойманн все еще не без труда понимал ее речь с сильным певучим норфолкским акцентом. — Если бы я не знала, что вы тут отдыхаете, то подумала бы, что вы тренируетесь к каким-то соревнованиям.

— От старых привычек трудно отказываться. Кроме того, это полезно для тела и души. Тебе стоит как-нибудь попробовать самой. Ты быстро избавишься от пары имеющихся у тебя лишних фунтов.

— Да что вы говорите! — Она игриво толкнула его в плечо. — Я и без того слишком тощая. Все мальчишки в деревне так говорят. Им нравится Элеонор Каррик, потому что у нее большие... Ну, вы понимаете, о чем я. Она ходит с мальчишками на пляж, они дают ей деньги, и она разрешает им расстегивать ее блузку.

— Я видел ее вчера в деревне, — ответил Нойманн. — Она просто жирная корова. Ты вдвое красивее, чем Элеонор Каррик.

— Вы серьезно так думаете?

— Совершенно серьезно. — Нойманн с силой потер свои предплечья и подрыгал ногами. — Но мне нужно походить, иначе все мышцы у меня станут жесткими, как доски.

— Хотите, я составлю вам компанию?

Нойманн кивнул. Это была неправда, но Нойманн не видел никакого вреда в том, чтобы немного погулять в ее обществе. Дженни Колвилл, совершенно определенно, втюрилась в него со всей силой первой школьной влюбленности. Она выдумывала всяческие предлоги для того, чтобы каждый день приходить к Догерти, и ни разу даже не сделала вид, что хочет отказаться от приглашений Мэри остаться на чай или ужин. Нойманн старался оказывать Дженни некоторое внимание и тщательно избегал ситуаций, при которых он мог бы остаться с нею один на один. До сих пор ему это удавалось. Надо было попробовать с толком использовать этот разговор — выяснить, достаточно ли убедительна его легенда и насколько хорошо она воспринята в деревне. Некоторое время они шли молча. Дженни смотрела в море, а Нойманн подобрал горстку камешков и кидал их в волны.

— Ничего, если я поговорю о войне? — осведомилась Дженни.

— Конечно.

— Ваши раны... Они были очень серьезными?

— Достаточно серьезными для того, чтобы меня отправили домой с билетом в один конец.

— А куда вас ранило?

— В голову. Когда-нибудь, когда мы будем знакомы получше, я подниму волосы и покажу шрамы.

Она взглянула ему в лицо и улыбнулась.

— Если по мне, так у вас прекрасная голова.

— И что ты хочешь этим сказать, Дженни Колвилл?

— Я хочу сказать, что вы красивый. И к тому же еще и умный. Это точно.

Ветер подхватил прядку волос Дженни и попытался прикрыть ей глаза. Она привычным взмахом руки заправила волосы под кепку.

— Я только не понимаю, что вы делаете в такой дыре, как Хэмптон-сэндс.

Значит, легенда, которую он сообщил о себе, вызывает у жителей деревни подозрения!

— Мне нужно было где-нибудь отдохнуть и окончательно прийти в себя. Догерти предложили мне приехать сюда и пожить у них, а я поймал их на слове.

— Почему же я не верю этой истории?

— Придется поверить, Дженни. Потому что это правда.

— Мой отец думает, что вы преступник или террорист. Он говорит, что Шон был членом ИРА.

— Дженни, ты сама можешь представить себе Шона Догерти боевиком Ирландской республиканской армии? Кроме того, у твоего отца есть свои собственные проблемы, и весьма серьезные.

Лицо Дженни сразу помрачнело. Она резко остановилась и повернулась к своему собеседнику.

— И что же вы имеете в виду?

Нойманн испугался, что зашел слишком далеко. Может быть, стоит на этом остановиться, попросить прощения за то, что он лезет не в свое дело, и побыстрее сменить тему? Но что-то подтолкнуло его к продолжению начатого разговора. Почему я не имею права говорить об этом? Он, конечно, знал ответ. Его собственный отчим был гнусным жестоким негодяем, никогда не задумывавшимся перед тем, как залепить пасынку звонкую оплеуху или сказать что-нибудь такое, отчего у мальчика выступали слезы на глазах. И он нисколько не сомневался в том, что Дженни Колвилл приходится выносить намного худшее обращение, нежели то, которое знал он. Ему хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, позволяющее ей осознать, что жизнь не всегда бывает такой. Ему хотелось сказать ей, что она не одинока. Ему хотелось помочь ей.

— Я хочу сказать, что он слишком много пьет. — Нойманн поднял руку и ласково прикоснулся к ее щеке. — Я хочу сказать, что он плохо обращается с красивой, умной молодой девушкой, которая совершенно не заслужила такого обращения.

— Вы это серьезно? — спросила она.

— Что — это?

— То, что я красивая и умная. Мне никто никогда не говорил ничего подобного.

— Конечно, совершенно серьезно.

Она взяла его за руку. Некоторое время они шли молча.

— У вас есть девушка? — спросила она через некоторое время.

— Нет.

— Почему?

И в самом деле — почему? Война. Это был самый простой ответ. На самом же деле ему никогда не хватало времени на то, чтобы обзавестись девушкой. Его жизнь представляла собой сплошное одержимое стремление к разным целям: стремление избавиться от следов своего английского происхождения и сделаться хорошим немцем, стремление сделаться олимпийским чемпионом, стремление сделаться самым заслуженным десантником. Его последней любовницей была молодая крестьянка-француженка из деревни, рядом с которой находился их пост радиоперехвата. Она была нежна как раз в то время, когда Нойманну больше всего на свете была нужна нежность, и каждую ночь на протяжении месяца она тайно впускала его через черный ход своего дома и вела в свою комнату. Закрывая глаза, Нойманн иногда видел перед собой, как наяву, ее тело, озаренное дрожащим пламенем свечи, горевшей в ее спальне. Она пообещала целовать его голову каждую ночь, пока все раны не заживут. В конце концов Нойманн не вынес чувства вины за свое положение оккупанта и порвал с нею. Теперь он страшился за нее и за ту судьбу, которая может ждать ее после окончания войны.

— Ваше лицо на мгновение стало грустным, — сказала Дженни.

— Я подумал кое о чем.

— Я бы сказала, что вы подумали кое о ком. И, судя по выражению вашего лица, этот кто-то был женщиной.

— Ты очень проницательная девочка.

— Она была хорошенькая?

— Она была француженка. Очень красивая.

— Она разбила вам сердце?

— Можно сказать и так.

— Но это вы расстались с ней.

— Да, похоже, так оно и было.

— Почему?

— Потому что я слишком сильно любил ее.

— Я вас не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь.

— А что вы сейчас хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты еще слишком молода, чтобы гулять по ночам с такими, как я. Мне пора заканчивать пробежку. По-моему, тебе стоит пойти домой и переодеться во что-нибудь чистое. У тебя такой вид, будто ты так и ночевала здесь, на берегу.

Они взглянули друг другу в глаза. Оба отлично знали, что так и было на самом деле. Дженни отвернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась.

— Вы никогда не сделаете мне ничего плохого, ведь правда, Джеймс?

— Конечно, нет.

— Вы обещаете?

— Я обещаю.

Она шагнула вперед и неумело ткнулась губами в его губы. Потом повернулась и побежала прочь по песку. Нойманн покачал головой, постоял еще несколько секунд и тоже побежал по берегу, но в противоположном направлении.

Глава 29

Лондон

У Альфреда Вайкери было такое ощущение, словно он тонет в зыбучем песке. Чем сильнее он барахтался, тем глубже погружался. Как только он раскапывал какую-нибудь улику, нащупывал новую нить, оказывалось, что находка отбрасывает его еще дальше от цели, чем он был накануне. Он уже начинал сомневаться в том, что вообще способен ловить шпионов.

Причиной его отчаяния была пара расшифрованных немецких радиограмм, которые рано утром доставили ему из Блетчли-парка. В первой немецкий резидент в Великобритании просил Берлин начать регулярные действия по передаче материалов. Во второй, направленной из Гамбурга, очевидно, по просьбе этого самого резидента, содержалось приказание начать эти самые действия. Это было форменным бедствием. Немецкая операция, какую бы цель она ни преследовала, похоже, развивалась. Если резидент требовал прислать курьера, было логично предположить, что резидент что-то украл. И еще у Вайкери чуть не подкашивались ноги от мысли о том, что, если он все же поймает этих шпионов, это случится слишком поздно.

Над роскошной дверью кабинета Бутби сиял красный свет. Вайкери нажал кнопку звонка и подождал. Прошла минута, но красная лампа продолжала гореть. Это было так типично для Бутби: приказать срочно явиться, а потом заставить свою жертву ждать.

"Почему вы не рассказали всего этого прежде?

Как же, Альфред, старина? Я говорил... Я рассказал все это Бутби".

Вайкери снова нажал кнопку. Неужели могло быть так, что Бутби знал о существовании сети Фогеля и скрыл это от него? В этом не было ровно никакого смысла. Вайкери мог придумать только одно возможное объяснение. Бутби резко возражал против того, чтобы это дело поручили Вайкери, о чем совершенно откровенно дал понять с самого начала. Но неужели он мог активно противодействовать усилиям Вайкери? Вполне возможно. Если Вайкери не сможет добиться успехов в работе по этому делу, Бутби получит основание отстранить его и передать дело кому-нибудь другому, из тех, кому он доверяет — одному из кадровых офицеров, а не из этих презираемых им неизвестно откуда взявшихся новичков.

Наконец красный свет сменился зеленым. Вайкери проскользнул между тяжелыми створками, дав себе на ходу клятву не уходить, пока не удастся хоть что-нибудь прояснить.

Бутби восседал за своим столом.

— Что ж, Альфред, выкладывайте.

Вайкери сообщил Бутби о содержании двух перехваченных радиограмм и о своей теории насчет их значения. Бутби слушал, заметно волнуясь и ерзая на стуле.

— Помилуй бог! — бросил он. — Все, что касается этого дела, становится хуже с каждым днем.

«Еще один замечательный вклад в расследование с вашей стороны, сэр Бэзил», — прокомментировал про себя Вайкери.

— У нас наметился некоторый прогресс в отношении личности женщины-резидента. Карл Бекер идентифицировал ее как Анну фон Штайнер. Она родилась в лондонской больнице Ги на Рождество 1910 года. Ее отцом был Питер фон Штайнер, дипломат и богатый аристократ из Западной Пруссии. Ее матерью была англичанка по имени Дафна Харрисон. Семейство оставалось в Лондоне вплоть до начала Первой мировой войны, а потом переехало в Германию. Благодаря положению Штайнера Дафна Харрисон не была интернирована во время войны, как это случилось с большинством британских подданных. Она умерла от туберкулеза в 1918 году в поместье Штайнера в Западной Пруссии. После войны Штайнер вместе со своей дочерью переезжал от одного места службы к другому. В том числе в начале двадцатых они прожили непродолжительное время в Лондоне. Штайнер также работал в Риме и в Вашингтоне.

— Если судить по вашему рассказу, он вполне мог быть шпионом, — вставил Бутби. — Но продолжайте, Альфред.

— В 1937 году Анна Штайнер исчезла. Начиная с этого момента, мы можем исходить лишь из предположений. Вероятней всего, она прошла подготовку в абвере, прожила некоторое время в Нидерландах, чтобы создать образ Кристы Кунст, после чего легальным путем въехала в Англию. Между прочим, Анна Штайнер предположительно погибла в автокатастрофе неподалеку от Берлина в марте 1938 года. Вероятно, эту версию подготовил Фогель.

Бутби поднялся и прошелся по коридору.

— Все это очень интересно, Альфред, но хочу указать на один фактор, очень сильно подрывающий вашу теорию. Она базируется на информации, полученной вами от Карла Бекера. Бекер готов рассказать все, что угодно, в надежде сыскать наше расположение.

— У Бекера нет никакой причины лгать нам в этом деле, сэр Бэзил. Кроме того, рассказанная им история очень хорошо совпадает с теми немногочисленными фактами, которые нам точно известны.

— Альфред, я хочу сказать лишь одно: что я очень сомневаюсь в правдивости всего, о чем говорит этот человек.

— Значит, именно поэтому вы потратили на него так много времени в минувшем октябре? — сказал Вайкери.

В этот момент сэр Бэзил стоял перед окном, глядя на площадь, освещенную последним светом сумрачного дня. Услышав слова подчиненного, он непроизвольно дернулся, но заставил себя медленно поворачиваться, пока не оказался лицом к лицу в Вайкери.

— Почему и зачем я допрашивал Бекера, вас совершенно не касается.

— Бекер мой агент, — сказал Вайкери, не стараясь скрыть гнев, прозвучавший в его голосе. — Я арестовал его, я его перевербовал, я использую его. Он дал вам информацию, которая, не исключено, могла быть полезной для этого дела, а вы скрыли эту информацию от меня. Я хотел бы знать причину.

Бутби внезапно сделался совершенно спокойным.

— Бекер рассказал мне ту же самую историю, что и вам: о специальных агентах, секретном лагере в Баварии, особых шифрах и процедурах контактов. И, если говорить напрямик, Альфред, я тогда не поверил ему. У нас не было каких-либо доказательств, которые подкрепляли бы его рассказ. Теперь они у нас появились.

Объяснение было вполне логичным — по крайней мере, на первый, поверхностный взгляд.

— Почему вы не сказали мне об этом?

— Это было очень давно.

— Кто такой Брум?

— Извините, Альфред.

— Я хочу знать, кто такой Брум.

— А я пытаюсь со всей возможной вежливостью объяснить вам, что вы не имеете права знать, кто такой Брум. — Бутби укоризненно покачал головой. — Мой бог! Это вам не какой-нибудь клуб в колледже, где все сидят за одним столом и свободно обмениваются мнениями. Наш отдел, между прочим, занимается контрразведкой. А у этого занятия есть один основополагающий принцип: каждый знает лишь то, что ему нужно. Вам совершенно не нужно знать, кто такой Брум, поскольку эта информация никак не связана с порученными вам делами. Проще говоря — это вас не касается.

— И этот принцип используется для обоснования права обманывать других офицеров?

— Я не стал бы использовать слово «обманывать», — Бутби повторил его с таким видом, будто это была невесть какая непристойность. — Это лишь означает, что, по причинам безопасности, каждый офицер имеет право знать только то, что необходимо для ведения его конкретного дела.

— А как вам слово «ложь»? Может быть, будет лучше воспользоваться им?

Разговор, казалось, причинял Бутби физическую боль.

— Я думаю, что время от времени может возникнуть необходимость быть не до конца правдивым с кем-то из офицеров, чтобы содействовать операции, выполняемой одним из его коллег. Думаю, это не покажется вам чем-то из ряда вон выходящим.

— Конечно, сэр Бэзил. — Вайкери заколебался, решая, продолжать ли гнуть дальше свою рискованную линию или же постараться отступить с наименьшими по возможности потерями. — Только меня давно уже занимает вопрос: по какой причине вы солгали мне, что не читали досье Курта Фогеля?

Кровь, казалось, отлила от лица Бутби. Вайкери даже видел, как он несколько раз сжал и разжал свои кулачищи в карманах брюк. Это была опасная стратегия, к тому же он таким образом фактически укладывал на плаху голову Грейс Кларендон. Как только Вайкери уйдет, Бутби вызовет начальника архива Николаса Джаго и потребует ответа. Джаго, конечно, сообразит, что наиболее вероятным источником утечки была Грейс Кларендон. Это был далеко не мелкий проступок; за такое могли сразу же уволить. Но Вайкери готов был держать пари, что Грейс не тронут — хотя бы потому, что это сразу же подтвердило бы истинность ее информации. Оставалось лишь положиться на Бога и надеяться, что он не ошибается.

— Заранее ищете козла отпущения, Альфред? Кого-то или что-то, на что можно было бы перевалить вину за то, что вы не в состоянии справиться с порученным вам делом? Вы должны лучше, чем кто-либо из нас, знать, насколько опасно такое поведение. В истории полным-полно примеров того, как слабые люди находят, казалось бы, очень подходящих козлов отпущения, но все равно не могут скрыть своего позора.

«А на мой вопрос вы все же не отвечаете», — подумал Вайкери.

Он поднялся.

— Доброй ночи, сэр Бэзил.

Пока Вайкери шел к двери, Бутби хранил молчание.

— Я хочу сказать еще кое-что, — сказал Бутби, когда его подчиненный уже взялся за дверную ручку. — Я не считаю, что есть такая уж необходимость говорить вам об этом, но все же скажу. Мы не располагаем неограниченным временем. Если вы в ближайшее время не добьетесь прогресса, то вскоре нам придется прибегнуть к... скажем, кадровым перемещениям. Вы ведь понимаете это, не так ли, Альфред?

Глава 30

Лондон

Как только они вошли в гриль-бар «Савоя», оркестр заиграл «Пел соловей на Беркли-сквер». Исполнение было неважным, музыканты плохо держали ритм и излишне спешили, но музыка все равно была приятной. Джордан, не говоря ни слова, взял свою спутницу за руку, и они вышли на танцевальную площадку. Он оказался превосходным танцором — умелым и уверенным — и держал партнершу почти вплотную к себе. Он прибыл в ресторан прямо со службы и был одет во флотскую форму. При нем был и портфель. Очевидно, в нем не содержалось ничего важного, потому что он спокойно оставил его на стуле, но при этом все же то и дело поглядывал в ту сторону.

Почти сразу же Кэтрин заметила еще кое-что: все присутствующие в ресторане уставились на них. Это сильно встревожило ее. На протяжении шести лет она делала все возможное, чтобы не быть замеченной. А сейчас она танцевала с великолепным американским флотским офицером в самой фешенебельной лондонской гостинице. Она вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной, но одновременно испытывала странное удовлетворение от того, что ей приходится, хотя бы для разнообразия, вести себя почти нормально, диаметрально противоположно прежнему поведению.

Одной из причин всеобщего внимания послужила, конечно же, и ее собственная внешность. Она заметила это по выражению лица Джордана несколько минут назад, когда вошла в бар. Сегодня она выглядела сногсшибательно. Она надела платье из черного крепа с открытой спиной и низким вырезом, выставлявшим напоказ ее красивую грудь. В распущенных волосах сверкали шпильки, украшенные драгоценными камнями, а шею охватывала двойная нить жемчуга. Она позаботилась и о косметике. Косметика военного времени отличалась крайне низким качеством, но ей не требовалось сильно краситься: немного помады, чтобы подчеркнуть форму ее полных губ, совсем чуть-чуть румян — оттенить скулы, едва заметные тени вокруг глаз. Особого удовольствия от состояния своей внешности она не получала, поскольку всегда воспринимала свою красоту почти беспристрастно, примерно так же, как женщина могла бы относиться к любимой чашке или привычному старинному коврику. Но ведь прошло уже так много времени с тех пор, как в последний раз она входила в помещение и видела, что все головы поворачиваются к ней. Она была из тех женщин, которых замечают представители обоих полов. Мужчинам приходилось следить, чтобы у них не отвисали челюсти, женщины завистливо хмурились.

— Вы заметили, что все, кто здесь есть, не сводят с нас глаз? — спросил Джордан.

— Да, заметила. А вы против этого?

— Конечно, нет. — Он отодвинулся на несколько дюймов, чтобы взглянуть ей в лицо. — Знаете, Кэтрин, прошло уже очень много времени с тех пор, как я в последний раз чувствовал себя так же, как сейчас. Подумать только: мне пришлось приехать аж в Лондон, чтобы найти вас.

— Я рада, что вы это сделали.

— Могу я признаться вам кое в чем?

— Конечно, можете.

— Я почти не спал после того, как вы ушли вчера вечером.

Она улыбнулась и притянула его поближе, чтобы ее губы оказались совсем рядом с его ухом.

— Я тоже хочу признаться. Я вообще не заснула.

— О чем вы думали?

— Скажите первым.

— Я думал: как жаль, что вы ушли.

— И я думала о чем-то подобном.

— Я представлял себе, что я целую вас.

— Но мне казалось, что я целовала вас вчера.

— Я хочу, чтобы сегодня вечером вы не уходили.

— Мне кажется, что для того, чтобы я ушла, вам придется вышвырнуть меня за дверь.

— Смею заверить, что на этот счет вы можете не волноваться.

— По-моему, я хочу, чтобы вы поцеловали меня снова прямо сейчас, Питер.

— А как же все эти люди, которые пялят на нас глаза? Думаете, они не возмутятся, если я вас поцелую?

— Думаю, что нет. Хотя сейчас сорок четвертый год, и мы в Лондоне. Может случиться все, что угодно.

* * *

— Вас приветствует один джентльмен из бара, — сказал официант, открывая бутылку шампанского, как только они вернулись к столу.

— У этого джентльмена есть имя? — с напускной строгостью спросил Джордан.

— Он его мне не назвал, сэр.

— Как он выглядит?

— Пожалуй, похож на сильно загоревшего игрока в регби, сэр.

— Американский военно-морской офицер?

— Да, сэр.

— Это Шеперд Рэмси.

— Джентльмен сказал, что хотел бы выпить с вами бокал.

— Передайте джентльмену, что мы благодарим его за шампанское, но пусть он остается за своим столиком.

— Будет сделано, сэр.

— Кто такой Шеперд Рэмси? — спросила Кэтрин, когда официант отошел.

— Шеперд Рэмси мой самый старый и самый дорогой друг во всем мире. Я люблю его, как брата.

— В таком случае, почему вы не позволили ему подойти и выпить с нами?

— Потому что я хочу хоть раз за всю свою сознательную жизнь сделать что-то без него. Кроме того, я не хочу делить вас ни с кем.

— Очень хорошо, потому что я тоже не хочу вас ни с кем делить. — Кэтрин приподняла свой бокал шампанского. — За отсутствие Шеперда.

Джордан рассмеялся.

— За отсутствие Шеперда.

Они сдвинули бокалы.

— И за затемнение, без которого я не смогла бы налететь на вас, — добавила Кэтрин.

— За затемнение. — Джордан на секунду замялся. — Я знаю, что это, вероятно, прозвучит страшной банальностью, но я не могу отвести глаза от вас.

Кэтрин улыбнулась и наклонилась к нему через стол.

— Я не хочу, чтобы вы отводили от меня глаза, Питер. Как вы думаете, зачем я надела это платье?

* * *

— Я немного волнуюсь.

— Я тоже, Питер.

— Ты такая красивая, когда лежишь здесь в лунном свете.

— Ты тоже красивый.

— Нет. Моя жена...

— Прошу простить меня. Но только я никогда не видела такого мужчину, как ты. Постарайся хотя бы несколько минут не думать о своей жене.

— Это очень трудно, но с тобой это будет немного легче.

— Ты похож на статую, когда вот так стоишь на коленях.

— Древнюю, выкрошившуюся статую.

— Прекрасную статую.

— Я не могу перестать прикасаться к тебе... прикасаться к ним. Они так красивы. Я мечтал потрогать их с самого первого мгновения, когда увидел тебя.

— Можешь прикоснуться сильнее. Мне не будет плохо.

— Так?..

— О, боже! Да, Питер, так, так! Но я тоже хочу потрогать тебя.

— Так хорошо, так прекрасно, когда ты это делаешь!

— Правда?

— А-а-ах, да, правда.

— Он такой твердый. Такой замечательный. Мне хочется сделать с ним кое-что еще.

— Что?

— Я не могу сказать это вслух. Просто придвинься поближе.

— Кэтрин!..

— Сделай это, любимый. Я обещаю, что ты не пожалеешь об этом.

— О, мой бог, это потрясающе... невероятно.

— Тогда я не буду останавливаться?

— Ты такая красивая, когда делаешь это.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— А я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Показать тебе как?

— Мне кажется, я знаю, как это сделать.

— О-о-о-о, Питер! Твой язык... он такой чудесный! О-о! Пожалуйста, трогай мою грудь, когда ты это делаешь.

— Я хочу быть в тебе.

— Да, Питер, быстрее!

— О-о-ох! Какая ты мягкая, какая восхитительная. О боже! Кэтрин, я сейчас...

— Подожди! Чуть-чуть подожди, любимый. Выполни еще одну мою просьбу: повернись на спину. Позволь мне самой сделать все остальное.

Он поступил так, как просила Кэтрин. Она взяла его в руку и ввела в свое лоно. Она, конечно, могла сама лечь на спину и позволить ему кончить, но она хотела сделать именно так. Она всегда знала, что Фогель ждет от нее именно этого. Зачем ему еще могла понадобиться резидент-женщина, если не для того, чтобы совращать офицеров союзников и похищать их тайны? Только она все время ожидала, что мужчина окажется жирным, волосатым, старым и уродливым — совсем не таким, как Питер. Раз уж ей выпала судьба сделаться шлюхой Курта Фогеля, она могла хотя бы наслаждаться этим. О боже, Кэтрин, ты не должна так поступать. Ты не должна настолько терять контроль над собой. Но она ничего не могла с собой поделать. Она наслаждалась происходящим. И теряла контроль над собой. Ее голова откинулась назад, она стиснула пальцами собственные груди, погладила соски, и в этот момент почувствовала, как он выпустил в нее теплую волну, и все ее тело содрогнулось в изумительно сладостных спазмах.

* * *

Было уже поздно, вероятно, часа четыре, хотя Кэтрин не могла сказать этого наверняка, так как в темноте не удалось бы разглядеть циферблат часов, стоявших на ночном столике. Впрочем, это не имело никакого значения. Единственным, что имело значение, было то, что Питер Джордан крепко спал рядом с нею. Он дышал глубоко и ровно. Они много съели за ужином, много выпили и еще дважды занимались любовью. Если только он не спит необыкновенно чутко, то его не должен был сейчас разбудить даже налет Люфтваффе. Она выскользнула из кровати, накинула шелковый халат, который он дал ей, и бесшумно пересекла комнату. Дверь спальни была полуоткрыта. Кэтрин приоткрыла ее еще на несколько дюймов, выскользнула в щель и закрыла дверь за собой.

От тишины звенело в ушах. В этой тишине ей казалось, что сердце в ее груди колотится оглушительно громко. Она заставила себя успокоиться. Очень уж много трудов ей пришлось приложить и очень многим рисковать, чтобы оказаться здесь и сейчас. Одна-единственная глупая ошибка легко могла бы уничтожить все, что она сделала. Она быстро спустилась по узкой лестнице. Скрипнула под ногой ступенька. Кэтрин застыла на месте и прислушалась: не проснулся ли Джордан. Снаружи послышался плеск воды в лужах под колесами проезжающего автомобиля. Где-то залаяла собака. Издали донесся приглушенный звук автомобильного гудка. Она сообразила, что все это — самые обычные ночные звуки, которых спящие люди никогда не замечают, и, быстро сбежав вниз, прошла в прихожую. Ключи она нашла на маленьком столике, рядом с его портфелем и своей сумочкой. Она тут же принялась за дело.

Кэтрин поставила себе очень ограниченную цель на эту ночь. Она хотела гарантировать себе беспрепятственный доступ в кабинет Джордана и к его личным бумагам. Для этого ей требовались собственные ключи от входной двери, двери кабинета и портфеля. В связке Джордана ключей было несколько. Ключ от входной двери она угадала с первого взгляда: он был заметно больше всех остальных. Она запустила руку в свою сумочку, вынула брусок мягкого коричневого пластилина, приложила самый большой ключ и нажала. Получился аккуратный отпечаток. С ключом от портфеля все тоже было просто — один из ключей был меньше всех остальных. Кэтрин так же удачно сняла слепок и с него. С кабинетом было сложнее: к его двери мог подойти любой из остальных ключей со связки. Выяснить, какой ключ ей нужен, можно было только одним способом. Она взяла сумочку и портфель Джордана, отнесла все это к двери кабинета и начала подбирать ключи. Четвертый из них подошел. Кэтрин вынула его из замка и сняла слепок.

Теперь она могла остановиться: ночь вполне можно было считать удачной. Можно было сделать дубликаты ключей, возвратиться сюда, когда Джордана не будет дома, и сфотографировать все, что окажется в его кабинете. Она могла сделать это; но ей хотелось большего. Она хотела доказать Фогелю, что ей это удалось, что она действительно талантливый агент. По ее расчетам, она покинула кровать менее двух минут тому назад. Она могла позволить себе еще две.

Она открыла дверь кабинета, вошла внутрь и включила свет. Это была красивая комната, обставленная, как и прихожая, в типично мужском вкусе.

Помимо большого письменного стола и кожаного кресла, здесь имелся также чертежный станок-кульман, перед которым стоял высокий деревянный табурет. Кэтрин открыла сумочку и вынула оттуда две веши: фотокамеру и «маузер» с глушителем. Пистолет она положила на стол. Камеру она поднесла к лицу и сделал два снимка комнаты. Затем она отперла портфель Джордана. Он был практически пуст: бумажник, футляр для очков и маленькая записная книжка в кожаном переплете. «Все равно, какое-никакое, а начало, — подумала она. — Может быть, там окажутся имена важных персон, с которыми встречается Джордан. Если в абвере узнают, с кем он имеет дело, то, возможно, смогут догадаться о характере его работы».

Сколько раз она проделывала это в учебном лагере? Видит бог, вряд ли это можно так легко сосчитать. Самое меньшее, сто раз, и каждый раз у нее за спиной стоял Фогель со своим проклятым секундомером. Слишком долго! Слишком громко! Слишком много света! Недостаточно! За тобой уже идут! Все, ты попалась! Что ты теперь будешь делать? Она положила записную книжку на стол и включила настольную лампу, снабженную гибким кронштейном и непрозрачным колпаком-абажуром, специально предназначенным для того, чтобы получить направленный поток света. Идеальное приспособление для того, чтобы фотографировать документы.

Три минуты. Теперь, Кэтрин, быстро за работу. Она открыла записную книжку и поставила лампу так, чтобы свет падал прямо на страницу. Если установить освещение под неправильным углом или если лампа окажется слишком близко, негативы будут испорчены. Она сделала все так, как учил ее Фогель, и взялась за съемку. Имена, даты, короткие заметки, сделанные поспешным неразборчивым почерком. Она сфотографировала еще несколько страниц и наткнулась на нечто, показавшее ей очень интересным. На следующем листке оказался небрежный набросок какого-то сооружения, похожего на коробку. Рядом были приписаны цифры, обозначавшие, скорее всего, размеры. Эту страницу Кэтрин сфотографировала дважды — чтобы уж наверняка.

Четыре минуты. Еще один пункт сверх сегодняшнего плана: сейф. Он был привинчен мощными болтами к полу рядом со столом. Фогель сообщил ей комбинацию, которая, предположительно, должна была отпирать замок. Кэтрин опустилась на колени и стала набирать код. Шесть цифр. Повернув последнюю рукоятку, она почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Она взялась за ручку и нажала. Ручка повернулась, значит, комбинация была верной. Кэтрин потянула на себя тяжелую дверцу и заглянула внутрь: там лежали две толстые папки, заполненные бумагами, и несколько отрывных блокнотов. Чтобы сфотографировать все это потребуются часы. Ничего, она подождет. Она нацелила камеру внутрь сейфа и сделала еще один снимок.

Пять минут. Пора привести все в первоначальный вид. Она закрыла дверь сейфа, возвратила ручку замка в запертое положение и набрала ту же комбинацию цифр, какая стояла на пульте. Кусок пластилина она положила в сумочку очень осторожно, чтобы не повредить отпечатки. За ним последовали фотоаппарат и «маузер». Записную книжку Джордана она вернула в портфель, за