Book: Вельяминовы. Начало пути. Книга 3



Вельяминовы. Начало пути. Книга 3

Нелли Шульман

Вельяминовы. Начало пути

Книга третья

Часть первая

Москва, весна-лето 1605 года

Федор Петрович Воронцов-Вельяминов заколотил рукояткой плети в мощные, высокие ворота городской усадьбы на Воздвиженке.

Оглянувшись на старшего сына, он усмехнулся: «Надо было тебя, Петька, сразу сюда отправить, а то, пока с Борисом Федоровичем говорили, нам бы уже и мыльню истопили, и обед собрали».

Ворота, наконец, открыли, и Петя, бросив поводья холопу, соскочив на землю, потянул носом: «А из поварни-то, батюшка, все равно вкусно пахнет, не иначе, как и готово все».

— Да я вас с утра ожидаю, — Лиза вышла на крыльцо и Марья, что сидела у нее на руках, завидев отца, сразу, капризно, сказала: «Ногами! Папе ногами!».

Федор, наклонившись, подхватил дочку, и, поцеловав каштановый затылок, одобрительно сказал: «А ты, Марья Федоровна, я смотрю, Великим Постом бойко ходить стала, а?».

— Бойко! — согласилась дочка, и, потянув отца за рыжую бороду, рассмеялась. Петя взял сестру за руку и спросил: «А Степа где!»

— Исует, — озабоченно ответила Марья. «Там!», — она показала наверх, на светелку.

— Ну как всегда, — рассмеялся Федор, и, взбежав на крыльцо, коротко поцеловав Лизу в губы, велел: «Так, сначала в мыльню, — готова же она?».

— Ну конечно, — удивилась Лиза. «Как гонец из-под Кром прискакал, так вас и ждем. Как там?».

— По-разному, — вздохнул муж. «Ты вот что, — я Романа Михайловича, — он тонко улыбнулся, — в Кремле видел, на обед к нам приедет, Ксения Борисовна с матерью на богомолье в Лавре, ну и сестра моя с дочкой, вместе с ними. Так что зять мой нынче вдовец соломенный, пусть хоть, домашней еды поест. Ну и поговорю я с ним, конечно, — Федор поднял бровь.

Лиза приняла дочь от Пети, и, оправив на ней бархатный, синий, в цвет глаз сарафан, застегнув крохотную соболью шубку, ответила: «Посмотрю, чтобы не мешал вам никто. Вы идите, — она кивнула на мыльню, — я Марью мамкам отдам, и принесу вам одежду чистую».

— Да мы бы и сами, — запротестовал, было, Петр, но Лиза, поднявшись на цыпочках, — двенадцатилетний сын уже был выше ее, — ответила: «Не каждый день-то вы дома бываете, Петенька, дай хоть поухаживаю за вами».

Она посмотрела вслед мужу и сыну, что шли через чистый двор к новой, срубленной прошлой осенью мыльне, и вздохнула: «Господи, и не скажешь ему, что не след мальчика-то на войне держать, Петя, хоть и большой, а все равно — ребенок еще».

Федор Годунов оторвал глаза от огромной карты, что была расстелена на столе, покрытом персидским ковром, и озабоченно спросил: «Как вам, Роман Михайлович?».

Сэр Роберт Пули усмехнулся про себя: «Ну, если в Стамбуле я свыкся с Рахманом-эфенди, то и тут уже пора». Он внимательно осмотрел карту и спросил: «Вы же хотели еще план Москвы сделать, ваше высочество?».

— Помните, — красивое, еще совсем, детское лицо царевича расплылось в улыбке. «Хороший у него английский стал, — подумал сэр Роберт, — с акцентом, но хороший. Все же умен царь Борис, умен и дальновиден, ничего не скажешь. Сейчас раздавим этого самозванца, и все будет хорошо. Что там Теодор говорил — мой старый знакомец так и бродит где-то на юге, народ на бунт подбивает? И с ним тоже расправимся».

— Ну конечно, помню, ваше высочество, — мягко ответил сэр Роберт, и, взглянув на весеннее, зеленоватое, вечернее небо за окном, на стаи птиц, что метались вокруг золотых куполов кремлевских церквей, подумал: «Скорей бы Мэри из этой лавры вернулась, а то домой даже идти не хочется — так тоскливо».

— Вот он, — царевич потянулся за свернутым в трубку чертежом, что лежал на столе.

— Ну, давайте посмотрим, — одобрительно сказал сэр Роберт, — не зря же мы с вами всю Москву для этого плана изъездили.

Выйдя потом на кремлевское крыльцо, он нашел глазами своего невидного, но резвого жеребца. «Хороши кони у Теодора, — подумал сэр Роберт, вскакивая в седло. «Все же молодец он, — как вотчины ему вернули, сразу лошадьми занялся, мне же говорили, что лучше его деда знатока на Москве не было». Он потрепал гнедого по холке, и, выехав на шумную, заставленную торговыми рядами Красную площадь, как всегда, полюбовался Троицкой церковью.

— Вот тут Теодор со своим учителем и встретился в первый раз, — вспомнил сэр Роберт, выезжая на широкую Воздвиженку.

— Жалко, конечно, что умер уже этот Федор Конь, великий все же был архитектор, один Белый Город чего стоит. И Теодор тоже, — вместо того, чтобы строить, — воюет. Мог бы сидеть в своей Италии, никто его обратно на Москву не гнал. Ну да человек он такой, конечно, а впрочем — любой из нас, то же самое бы сделал, — сэр Роберт постучал, и, подождав, пока перед ним отворят ворота усадьбы, — въехал во двор.

День был постный, поэтому после бочонка икры, ухи и пирогов с визигой принесли чиненых гречневой кашей лещей.

— По-простому, — одобрительно заметил сэр Роберт, разливая водку. «В Кремле все больше, десять перемен, пока встанешь из-за стола, и день пройдет. А готовят у вас все равно лучше».

— Холопы-то со времен матушки кое-какие остались, — Федор потянулся и выпил сразу полстакана водки, — а она, хоть женщина и мягкая была, по щекам никого не хлестала, а все равно — у нее не забалуешь. Ну и я такой же — конечно, вначале батогов пришлось кое-кому отведать, зато теперь — все знают, кто тут хозяин».

— Марья, я смотрю, уж и говорит хорошо, на Пасху ей год был? — спросил сэр Роберт.

— Да я сам удивился, — улыбнулся Федор, — как я после Добрыничей домой приезжал, в феврале еще, — только лепетала, а сейчас, — уж и не угонишься за ней.

— Надо было вам после Добрыничей добить этого мерзавца, — мрачно сказал сэр Роберт, — сделали бы тогда это, сейчас бы не пришлось людей терять. Тех, что Семен Годунов с ядом в Путивль, к нему в ставку отправил, — арестовали.

Федор со вкусом выматерился и добавил: «Надо было бы нам не под Кромами сейчас сидеть, а в Путивль идти, ну да впрочем, как ты знаешь, войском не я командую, а князь Мстиславский, — он не закончил и махнул рукой.

Сэр Роберт потянулся за икрой и спросил: «Что там Болотников? Все еще обещает народу землю и волю?».

Федор усмехнулся. «Как сам понимаешь, после Добрыничей мы там, на юге народ к порядку призвали. Пришлось и повесить кое-кого, и деревни сжечь, что к самозванцу переметнулись.

Ну а Болотникову это только на руку, — мол, под незаконным царем вы страдаете, идите к законному государю, он и рабство отменит, и землю даст».

— Вот возьмет и отменит, — мрачно сказал сэр Роберт. «И право, Теодор, что за дикость-то?

Если бы царь Борис рабство отменил, думаешь, народ бы бежал к Болотникову, или к авантюристу этому?»

Федор оглядел стол и пробормотал: «Ну, вроде наелся. А рабство, дорогой мой зять — я говорил тебе уже, сидел бы я на престоле царей московских, все было бы по-другому. Да только не видать его мне. Погоди, сейчас велю еще кваса принести и чернильницу с пером».

Сэр Роберт посмотрел на шурина и подумал: «А ведь и, правда — у него-то прав на престол больше, чем у Бориса, все же кровный родственник царя Ивана. А у этой Марии Старицкой — еще больше, жаль только, что никто не знает, где она. Да умерла, наверное, в первый раз, что ли, царь Иван свои обещания не выполняет?».

Федор закрыл дверь на засов и, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза, — стал диктовать.

— И как ты это все запоминаешь? — собирая потом грамоты, удивился сэр Роберт.

Федор все не открывал глаз, а потом, чуть улыбнувшись, ответил: «Я, дорогой зять, могу все башни Белого Города начертить, — хоть сейчас. У меня с детства так, и у Стефана тоже. Ну, я же тебя водил в мастерскую к нему перед обедом, показывал иконы, что он сейчас пишет».

— Жалко, что только иконы, — грустно сказал сэр Роберт.

— Я его в Европу увезу, — пообещал Федор, — разберемся со всем этим, дай время. Завтра донесения отправляешь?

Сэр Роберт кивнул и улыбнулся: «Очень удобно, что все это через священников делается — что тут, что в Новых Холмогорах. Даже Семен Годунов, со всей своей проницательностью, — никогда не догадается».

— Ну да, — Федор выпил квасу и продолжил: «А то не хотелось бы рядом с тобой на плахе лежать, тем более, что Борис Федорович уже собирался меня туда отправить. И вот смотри, — смешливо добавил мужчина, — я знаю, что это по его приказу Митьку убили, ты это знаешь, — а все равно — для России лучше, чтобы Годунов на троне сидел».

Сэр Роберт помолчал и поднялся: «Отец нашего общего знакомого когда-то мне сказал:

«Ставь благо страны превыше своего». Ну вот, — мужчина помолчал, — так оно и получается, Теодор».

Проводив зятя, он постоял немного на крыльце, глядя на тонкий, золотистый серп луны. Где-то поблизости лаяли собаки, и меделянские кобеля, которых ночью выпускали на двор, вдруг тоже завыли. Федор поежился, и, поднявшись наверх, заглянул к сыновьям — те спали спокойно, Степан — положив щеку на свой альбом.

Федор улыбнулся и, осторожно вынув его, убрал в сундук.

Марья тоже сопела в колыбели — крепко, свернувшись в клубочек. Он перекрестил девочку, и, раздевшись, зевнув, устроился рядом с женой. Лиза повернулась, и, обняв его, прижавшись к нему всем телом, сказала: «Завтра спи, пожалуйста, до обеда, я детям велю, чтобы не будили тебя».

— Только если ты тоже никуда вскакивать не будешь, — рассмеялся Федор. «Покормить ее, — он кивнул на Марью, — отпущу, и все, поняла?».

Он уложил Лизу на спину, и, распуская каштановые косы, целуя ее везде, куда мог дотянуться, еще успел подумать: «Господи, уже и обратно через два дня. А ведь я так по ним скучаю, так скучаю».

Потом, когда Лиза, как была, обнаженная, потянулась за хныкающей Марьей, он устроил их обоих у себя в руках, и тихо сказал, глядя, как сосет ребенок: «Все будет хорошо, Лизавета.

Скоро все это закончится. Все будет хорошо».

Жена потерлась головой о его грудь и кивнула.

Он спал долго, обнимая Лизу, и, услышав стук в дверь опочивальни, открыв глаза, увидев яркое, полуденное солнце за окном, — помедлил одно мгновение. Потом он встал, и, услышав то, что ему прошептал старший сын, быстро одевшись, вышел во двор — надо было ехать в Кремль.

Ксения Борисовна Годунова подняла заплаканные, темные, красивые глаза, и, всхлипнув, перекрестившись, сказала: «Как же это будет-то теперь, матушка?».

Вдовствующая государыня, Марья Григорьевна Скуратова-Бельская, потрещала сухими пальцами, и, посмотрев на бледное лицо Ксении, проговорила: «А ты молись, дабы батюшка твой, Борис Федорович, в небесных чертогах упокоился, и дабы Господь мудрость твоему брату даровал — страной управлять».

Женщина пробежала рукой по алмазным пуговицам опашеня, и, поправив вдовий плат, подойдя к раскрытым ставням, посмотрела на пустой кремлевский двор.

— Как быстро, — подумала вдовствующая государыня. «С утра плохо себя почувствовал, потом кровь у него из носа пошла, а после обедни и преставился уже. Ах, Борис, Борис, на шестой десяток едва перевалил, и вот — нет тебя больше. А Федор ребенок еще, шестнадцати нет. И самозванец этот подметные письма рассылает, неровен, час, на Москву двинется».

Она перекрестилась и вздрогнула — низкая, изукрашенная золотом, резная дверь отворилась, и в палаты шагнул, пригнув голову, троюродный брат царя, Семен Никитич Годунов.

— Правое ухо царя, — кисло подумала Марья Григорьевна. «Борису он, конечно, предан был, а вот останется ли, верен сыну его?».

Семен Никитич оглядел женщин и коротко сказал: «Москва присягнула на верность царю Федору Борисовичу, вам, государыня Марья Григорьевна, и вам, царевна Ксения Борисовна».

Ксения, встав, — была она высокая, тонкая, с убранными под плат длинными, черными косами, — положила семипоклонный начал у икон.

— Государыня, — Семен Никитич указал глазами на боковую светелку.

— Иди, Ксеньюшка, — вздохнула Марья Григорьевна, — там Марья Петровна с дочкой, почитайте Евангелие за упокой души Бориса Федоровича.

Семен Годунов проводил девушку глазами, и, подойдя совсем близко к государыне, жестко спросил: «Вы зачем, из Лавры вернулись?».

Марья Григорьевна ахнула: «Так муж мой преставился, Семен Никитич, где ж это видано, чтобы вдова царя на похоронах слезы не лила?».

— Полили бы и обратно уехали, — Годунов подошел к окну. «А лучше бы, — губы боярина чуть искривились, — в Ярославль бы отправились, али на реку Шексну. Подальше отсюда, в общем».

— Вы же сказали, Семен Никитич, — темная бровь поднялась вверх, — что Москва нам на верность присягнула, так чего тут, — Марья Григорьевна обвела рукой палаты, — нам бояться?

Годунов раздул ноздри, и, сдерживаясь, тихо сказал:

— Как будто вы москвичей не знаете, государыня. Они ж как девка срамная, уж простите такие мои слова, — под того ложатся, кто сильнее, и у кого золота больше. Если там, — он указал на Красную площадь, — в набат забьют, и крови Годуновых возжаждут, — я вас, Марья Григорьевна, не защищу. Сами знаете, батюшку вашего, Григория Лукьяновича, не зря Малютой прозвали — не любили его на Москве. Да и вас не привечают.

Красивые губы Марьи Григорьевны изогнулись в презрительной усмешке:

— Никуда я от сына своего, законного царя Федора Борисовича, не уеду. Тако же и дочь моя.

А защитников у нас достанет, и без вашей помощи, Семен Никитич.

— Ну, смотрите, — Годунов, было, хотел выругаться, но остановил себя.

— Господи, ну и дура! — подумал он, кланяясь, выходя в темный, низкий коридор. «Ладно, сейчас Федор Петрович из-под Кром вернется, расскажет, что там с войсками. И так уже — говорят, что Болотников этот под самой Москвой бродит, а может, уже и в городе давно. Вот Федор Петрович умный человек — как царь преставился, сразу семью в ярославские вотчины отвез, от греха подальше».

— А муж ваш где, Марья Петровна? — спросила царевна, когда Аннушка прервалась, чтобы перелистать страницу Евангелия.

Леди Мэри Пули, вздохнула и поправила бархатную, простую кику: «С вашим братом, Ксения Борисовна, как батюшка ваш и велел».

Тонкая, маленькая, унизанная кольцами рука женщины, легла на длинные пальцы царевны, лазоревые глаза блеснули, и Марья Петровна тихо проговорила: «Вы не бойтесь, Ксения Борисовна, я, как при вас была все это время, так и останусь, не брошу вас».

Аннушка подняла серые, отцовские глаза и тихо спросила: «Дальше читать, ваше высочество?».

— Да ты и устала, бедная, — Ксения ласково потрепала ее по льняным косам. «Давай, вышивание принеси мое, а матушка продолжит, хорошо?».

Мэри приняла от дочери Евангелие и вдруг вспомнила, как ночью, после похорон Годунова, Роберт сказал ей: «Собирайся. Теодор семью на Волгу отправляет, с ними там будете, пока тут все закончится».

Мэри приподнялась на локте и твердо ответила: «Даже с места не сдвинусь, и не думай. Кто-то должен быть при Ксении, а ты этого делать не сможешь. И Энни без нас никуда не поедет, сам знаешь».

— Это точно, — вздохнул Роберт, и, обняв жену, поцеловав ее куда-то за ухо, внезапно рассмеялся: «Ты упрямая, я упрямый, ну какая еще у нас дочка могла получиться?».

— Вы, Марья Петровна, — потом ласково сказала Ксения, — поднимайтесь с Аннушкой в те палаты, что я вам показывала, царь Федор Борисович велел их вам выделить, чтобы и вы, и Роман Михайлович, всегда рядом были, мало ли что.

Девушка проводила глазами маленькую, стройную фигуру боярыни, и, перекрестившись, поцеловав страницу Евангелия, тихо сказала: «Господи, ну сделай же ты что-нибудь! Зачем ты батюшку от нас забрал, так быстро, кто теперь самозванца этого остановит, и так, вон, — выйди на улицы, — уже на каждом углу письма от него читают».

В дверь постучали, и Ксения, вытерев глаза, сказала: «Я сейчас».

Мать и Семен Годунов стояли на пороге. Ксения посмотрела на внезапно постаревшее, сделавшееся оплывшим лицо матери, и спросила: «Что случилось?».

— Выдь, гонец из-под Кром вернулся, — коротко приказала Марья Григорьевна.

Ксения шагнула в большую, с низкими, сводчатыми потолками, палату. Огромный мужчина стоял, тяжело привалившись к стене, потирая лицо.

— Простите, государыня, — выпрямился он. «Двое суток в седле был».

— Сие боярин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, — сухо сказала царица, — нехорошие вести он привез.

Мужчина поднял смертельно уставшие, голубые глаза, и сказал: «Воевода Петр Басманов переметнулся на сторону самозванца, тако же и войско, что с ним было. Дорога на Москву им открыта, — он помолчал и добавил: «Ну и в городе шумно, неспокойно, лучше бы уехать вам, пока время есть еще».

— Я сына своего не брошу, — упрямо ответила Марья Григорьевна, и отвернулась.

Ксения все смотрела на него, а потом, тихо, спросила: «Так все плохо, Федор Петрович?».

— Да уж не слишком хорошо, нет, — вздохнул он, и, низко поклонившись, попросил:

«Пойдемте, Семен Никитич, к царю, будем думать, что дальше-то нам предпринять».

Они ушли, а Ксения все стояла, глядя на закрывшуюся дверь, комкая на груди тонкий, прохладный, черный шелк.



— Дворню я отпустил, — кого в Ярославль с Лизаветой не отправил, тому велел в тверские вотчины ехать, — Федор обвел глазами пустую, запыленную трапезную, и, взяв холщовый ручник, вытерев грубые стаканы, разлил водку. «Уж не обессудь, зять — мужчина показал на стол, — окромя лука и соленых огурцов, ничего более нет».

Сэр Роберт выпил, и, хрустко откусив сразу половину огурца, заметил: «Я смотрю, коней ты тоже вывез».

— В подмосковной они, там тоже кое-кто из дворни спрятался, — Федор вздохнул. «Там место глухое, может, и не станут заглядывать. Где он сейчас?»

Сэр Роберт погладил светлую, короткую бороду: «Ходят слухи, что из Орла в Тулу отправился. Ну а войско его, во главе с князем Голицыным, на Москву идет».

Федор выругался. «Ну да, Васька Голицын перед тем, как на его сторону перебежать, связать себя велел — якобы в плен его взяли. Ох, зять, была бы моя воля, — я бы все там, — он кивнул в сторону Троицкой церкви, — колами уставил. Знаешь, как мы зимой народ вешали там, на юге, — на каждом дереве человек по десять. Сразу все забыли, как самозванца этого величают».

— Я вот что подумал, — медленно сказал сэр Роберт, — может, вывезти царя Федора отсюда?

Ну, и семью тоже, разумеется. Только вот разрешения на это нам никто не давал, а ждать — время потеряем.

Голубые глаза Федора Воронцова-Вельяминова вдруг, холодно заблестели. «Знаешь, зять, не всегда разрешения-то спрашивать надо. Ты попробуй, царь тебе доверяет, хотя, — он помолчал, — вон, Семен Годунов на коленях просил государыню с дочерью уехать, — отказались».

Сэр Роберт, молча, налил себе еще водки.

— Вот что, — наконец, сказал он, — я его отцу покойному обещал царевича не бросать, я его и не брошу. Все же, Теодор, это законный царь, не шваль какая-то, без рода и племени, которая эту страну Его Святейшеству продать собирается — с потрохами. И Мэри царевну не оставит.

Федор положил руку на саблю. «Ну что я тебе могу сказать? — вздохнул мужчина. «Что я отсюда не уеду, пока тут все не успокоится, — это ты и сам знаешь, дорогой зять. А с царем поговори все же — если он решится, то и сестра с матерью за ним поедут. Пойдем, — Федор поднялся, — провожу тебе до Кремля, не след одному по Москве-то ночью ходить, особливо сейчас.

На дворе сэр Роберт поднял голову вверх и подумал: «Какие звезды-то крупные. Совсем как тогда, зимой, после венчания нашего с Мэри. Мы же охотились целый день, а потом в поместье вернулись, там камин уже горел. Она взяла бутылку вина, этак на меня посмотрела, улыбаясь, и легла — прямо на ковер. Господи, следующим годом десять лет как женаты, — а каждую ночь все равно, что в первый раз».

— Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросил Федор, открывая ворота.

— Да так, — сэр Роберт рассмеялся, — сестру твою люблю очень.

— Ну, дорогой мой, это видно, — Федор похлопал его по плечу. «Смотри, какая ночь теплая — а ведь в конце мая еще и заморозки могут ударить».

— И, правда, — сэр Роберт на мгновение остановился, — будто в Стамбуле. Но ты, наверно, и не помнишь ничего?

— Какое там, — махнул рукой Федор, — матушка бежала оттуда, мне еще трех лет не было. Я только с Венеции начал помнить что-то, знаешь, как приехал туда — ходил и узнавал все вокруг, даже удивительно, я ведь совсем еще ребенком там жил. Хорошо, что Тео нашлась, — вдруг сказал мужчина, — я ведь, — он задумался, — больше двадцати лет ее не видел.

Матушке, знаешь, лучше, когда Тео при ней, — Федор усмехнулся, — спокойней как-то.

Мужчины, — высокий, широкоплечий, и маленький, легкий, — пошли к пустой, огромной Красной площади. Чернобородый человек, который стоял, прислонившись к стене монастыря Воздвижения Креста Господня, незаметно отделился от нее, и, чуть улыбнувшись, тихо сказал себе под нос: «Вот оно, значит, как. Рахман-эфенди тут. И пан Теодор тоже. Ну что ж, — Болотников едва слышно свистнул, — посмотрим, как оно дальше будет».

— Ты вот что, — велел он тому, кто появился из-за угла, — посади тут кого-нибудь, — ну юродивого, не мне тебя учить, — пусть за усадьбой присматривают. Если что, сразу к нам, на Яузу бегите, ну, ты знаешь, где мы там обретаемся.

Человек кивнул и Болотников, что-то насвистывая, положив руку на саблю, пошел вниз по Чертольской улице — к Москве-реке.

Федор проводил глазами зятя, что скрылся за низенькими дверями кремлевского крыльца, и вздохнул: «Ох, Марья, Марья, упряма ведь — ровно матушка. Уехала бы в Ярославль с дочкой, Роберту все легче было бы, да и мне тоже. Хотя, конечно, Ксению она защитит, тут бояться нечего».

Он прислонился виском к резному столбику крыльца и заставил себя не думать о Ксении.

«Да, — вспомнил Федор, — как раз Басманов тогда к самозванцу перебежал, я из-под Кром приехал. У царя мы тогда долго просидели, я уж и с ног валился. Шел на улицу, и опять ее увидел — там, у женской половины».

— Федор Петрович, — тихо, не поднимая головы, позвала девушка. «Ну, что приговорили вы?».

Мужчина помолчал и Ксения вдруг, торопливо, сказала: «Вы не думайте, меня батюшка вместе с братом воспитывал, я о делах государственных тоже знаю, вы скажите, пожалуйста, а то здесь, — она оглянулась и указала на дверь своих палат, — мы же сидим и не знаем ничего.

Он подошел ближе, — от Ксении пахло ладаном. «Правильно, — подумал Федор, — она же на богомолье была, а потом Годунов преставился».

— Приговорили, что не будем к нему посылать никого, из Думы Боярской, и что, кто присягает ему — те законного царя враги, — жестко ответил Федор.

Ксения вскинула голову и тихо проговорила: «Сие правильно, спасибо вам, Федор Петрович». Девушка помолчала и спросила: «Вы же, наверное, есть хотите, да, столько в седле были?».

— Да мы у государя потрапезовали, — он рассмеялся. «Вот спать хочу — это да, с ног прямо валюсь».

Ксения вдруг повернула бронзовую ручку двери и, открыв ее, сказала: «Вот и спите. Там, в светелке, вам никто мешать не будет, а одежду вашу я велю постирать и починить. А вы спите, пожалуйста».

— Да, — смешливо подумал Федор, — я тогда сутки, что ли, проспал. А когда проснулся — все было на сундуке сложено, чистое, и сухое, и обед рядом стоял — на подносе.

Он вскинул голову и посмотрел на темные, закрытые ставнями, окна женской половины. Где-то, — Федор прищурился, — горела единая свеча.

— Забудь, — жестко сказал он себе, — кроме Лизаветы, никого тебе не надо. Забудь, Федор.

Он постоял еще немного, глядя на парящий в небе, над стенами Кремля, купол Троицкой церкви, на луну, плывущую в черном, усеянном звездами небе, и уже, было, собрался уходить, как услышал сзади шепот: «Федор Петрович?»

Он обернулся и увидел рядом с собой темные глаза Ксении. «Как вода, — подумал Федор, — странно, темные, а прозрачные. Да, правильно, я же видел ее — когда в Милан ездил. Синьор да Винчи написал этот портрет, любовницы герцога Сфорца, она еще горностая на руках держит. Одно лицо».

Ксения была высокой — но все равно, — еле доставала головой до его плеча. Он поклонился и сказал: «Поздно уже, Ксения Борисовна, идите почивать себе с Богом».

— Как тихо, Федор Петрович, — вздохнула она, глядя на кремлевский двор. «Что дальше-то с нами будет?».

— Вам бы уехать, с матушкой, — ответил он, вдыхая запах ладана, — тонкий, едва уловимый.

«Правильно вам Семен Никитич советовал, — в Лавру, а лучше — на Волгу. Я жену свою с детьми в наши ярославские вотчины отправил».

В углу тонкого рта появилась морщинка, и Федор подумал: «Да, ей ведь двадцать три уже».

Ксения сцепила длинные, унизанные перстнями пальцы и холодно проговорила: «Я от брата никуда не двинусь. Ежели что с царем случится, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, — то мне на престоле сидеть, тако же и супругу моему. Из Москвы мне бежать не пристало, Федор Петрович. Спокойной ночи, — чуть поклонилась она, и Федор, услышав звук засова, что опустился на дверь, — горько усмехнулся.

«Нельзя, — сказал себе он, выходя через Фроловские ворота на Красную площадь. Но, уже оказавшись на дворе усадьбы, он посмотрел в сторону Кремля, и, опустившись на крепкую, своими руками срубленную ступеньку крыльца, вдруг подумал: «Со мной бы она уехала, конечно. Куда угодно уехала бы. Но и Лизу я бросать не могу, нет. Господи, — Федор даже улыбнулся, — ну почему так?», — он потянулся и понял, как смертельно, до самых костей устал за эти дни.

— Пойду, посплю, — Федор поднялся. «К царю, завтра только обедню стоять, а потом должны те люди вернуться, что Семен Никитич в тайности в Тулу посылал, в его стан — посмотрим, что там у него происходит. Хотя, — он еще раз вслушался в молчаливую, затаившуюся Москву, — вон, по серпуховской дороге уже бежит кое-кто, торопится — присягу на верность принимать».

Он зевнул, и, добавив крепкое словцо, — закрыл за собой двери терема.

— Марья Петровна, — Ксения просунула голову в палаты. «Не спите вы?».

Боярыня, сидевшая в большом, обитом парчой кресле, у едва тлеющей углями печи, — встала и поклонилась. Была она в лазоревом, расшитом серебром летнике и бархатной душегрее, белокурые косы спускались на стройную спину.

— Да нет, Ксения Борисовна, — тонкие губы леди Мэри чуть улыбнулись, — Аннушка почивает уже, тако же и муж мой, а я вот, — она махнула головой в сторону окна, — все улечься не могу, уж больно тихо на дворе, непривычно.

— Да, — Ксения уселась в кресло напротив и скинула сафьяновые туфли, подобрав под себя ноги, — я вот тоже, подышать на двор выходила». Девушка подперла кулаком округлый подбородок и сказала, глядя на огонь: «Как жених мой умер, я думала, вы обратно в Данию уедете, Марья Петровна, что вам тут, на Москве, не ваша же это земля».

Мэри улыбнулась про себя и, потянувшись, взяла теплую руку Ксении: «Ах, ваше высочество, — сказала женщина, — да разве в том дело, где кто родился? Люди тут хорошие, вот вы, например…

Ксения, покраснела и что-то пробормотала.

— Хорошие, хорошие, — продолжила Мэри. «И семье моей тут нравится, так, что вы не бойтесь — мы с вами останемся. А как самозванца этого разобьем, замуж выйдете, в Европе еще принцев достанет, не бойтесь», — женщина рассмеялась.

— А вы замуж по любви выходили? — все еще краснея, спросила Ксения и тут же спохватилась: «Простите, Марья Петровна, не след о таком-то спрашивать».

— Отчего ж не след? — та все улыбалась, — мимолетно, нежно. «По очень большой любви, Ксения Борисовна. Мужа своего я люблю до сих пор, и всегда любить буду, — пока живы мы».

Девушка помолчала и спросила: «Помните, вы мне переводили повесть эту, из итальянской жизни, о влюбленных, чьи родители враждовали?».

Боярыня кивнула и внимательно посмотрела на горящие щеки Ксении. «Бывает же так, — продолжила девушка, — что любишь человека, и знаешь — нельзя это, грех такая любовь, а все равно — любишь?».

— Так сердцу-то не прикажешь, Ксения Борисовна, — мягко ответила боярыня.

Девушка помолчала и, встряхнув косами, решительно сказала: «Нельзя сие. Ну, — Ксения вздохнула, — значит, так тому и быть».

Она отвернулась и Мэри увидела, как чуть вздрагивают стройные, покрытые душегреей плечи.

— Ну не надо, ваше высочество, — женщина встала и обняла царевну. «Ну, скажите, вам же легче станет, — может, ничего греховного и нет в этом?».

— Женат он, — едва слышно шепнула Ксения, и, найдя руку боярыни, прижалась к ней мокрой щекой. «Ах, Марья Петровна, а я бы ведь за ним — куда угодно пошла, оставила бы и царский венец, и почести, и трон московский, — только бы вместе быть. Да нельзя, нельзя, не судьба нам, знать, — она тихо плакала, чуть раскачиваясь, а женщина все гладила ее по голове.

Болотников вытянулся на соломе, и посмотрел вверх — подвал был низким, сводчатым, на потолке висели капли воды.

— Сыро, но безопасно, — подумал он. «Молодец князь Масальский, на усадьбу к нему соваться не след, да и пробыть нам тут — с неделю, не больше. Завтра на Красной площади грамоту от истинного государя читать будут, а потом кликнем народ Годуновых резать. Ну, а как суку эту, с отродьем ее, удавим, так останется только ворота царю открыть. Жалко, что Ксению велели не трогать, а так я бы потешился, хоша и вражеское семя, но, говорят, девка красивая. Ну да ладно.

— А вот с Рахманом-эфенди надо покончить, — Болотников улыбнулся, — что бы он тут ни делал, а человек опасный. Я бы еще с паном Теодором, конечно, по-свойски поболтал, узнал бы, где жена его сейчас, но это, видно, на потом отложить придется. Ничего, подожду, — он закинул руки за голову и вдруг поежился: «Тихо-то как вокруг, даже собаки не лают».

Мужчина вдруг поднялся и вышел из подвала — Яуза текла мимо, узкая, серебряная, и на том берегу белой громадой возвышались стены Андроникова монастыря. Ночь была теплой, томной, и Болотников, посмотрев на юг, туда, где за Москвой-рекой простиралось бескрайняя, с редкими огоньками, черная равнина, прошептал: «Ну, недолго осталось».

— Милый, а что там читают-то? — торговец выглянул из-за лотка и поймал за рукав мальчишку, что бежал мимо, вниз по Красной площади, к Троицкой церкви.

— Грамоту царя-батюшки законного, Димитрия Иоанновича! — крикнул парень. Торговец ахнул, и, быстро прибрав товар, тоже поспешил туда, где толпа уже подступала к самому Лобному месту.

Федор Воронцов-Вельяминов, — в простой рубашке, невидном кафтане, — только рукоять сабли, изукрашенная алмазами, сверкала под утренним, жарким солнцем начала лета, приставил ладонь к глазам и чуть присвистнул.

В голубом, высоком небе, вокруг золотых куполов вились, каркали вороны. Федор оглянулся и увидел, как сверху, с Воздвиженки, и с Китай-города на площадь стекаются люди.

— Кто это там? — прищурился Федор. «Ах, Пушкин и Плещеев, шваль худородная. И казаки вокруг, как бы, не две сотни. Да, — мужчина, было, засучил рукав, но опомнился, — этих мы перехватить не успели. Ишь, как Гаврила Григорьевич надрывается, видать не понравилось ему воеводой в Пелыме сидеть, под самозванцем кормление лучше выходит. Ладно, слушать там нечего, надо делом заняться, — он надвинул шапку на глаза и быстрым шагом пошел к Боровицкой башне.

Внутри, на Конюшенном дворе, царила суматоха — царские сундуки грузили второпях, кое-как, Семен Никитич Годунов, с плетью за поясом, сорванным голосом кричал: «Выносите все, ничего им не оставляйте».

— В Лавру вы не уедете, — тряхнув его за плечо, сказал Федор.

— Там, — он показал себе через плечо, — все улицы народом запружены, возки остановят, всех вытащат, и на части разорвут. Бросьте вы все это, — он показал на валяющийся в луже отрез бархата, — выводите царя и семью, и везите их в усадьбу Годуновых. Запритесь там, эти, — он кивнул в сторону Красной площади, — первым делом к винным погребам бросятся, может, спьяну и не станут искать вас.

Годунов кивнул и тихо спросил: «А вы куда, Федор Петрович?».

— У меня тут дело одно осталось, — он помолчал, — а потом посмотрим. Сами понимаете, Семен Никитич, не с руки мне сейчас по Москве-то гулять, уж больно заметен я. Как успокоится все, попробуйте их в Лавру отправить, может, ночью и удастся.

Зятя он нашел в оружейной, — сэр Роберт проверял пищали.

— Возьми себе одну, — обернулся мужчина.

Федор взвесил на руке красивый пистолет немецкой работы, и, сунув его за пояс, спросил:

«Как царь?».

— Бельский на него наседает, чтобы гонцов от Боярской думы в Тулу отправить, — сэр Роберт внезапно выругался. «Как будто это что-то изменит».

Низенькая дверь отворилась, и леди Мэри, тяжело дыша, сказала: «Там уже ворота Фроловской башни трещат, выезжать отсюда надо».

Федор наклонился и поцеловал сестру в лоб. «Вы вот, что, — сказал он, — если все же удастся уехать, сидите в Лавре, а еще лучше — в Ярославль их отвезите».

Мэри перекрестила его и спросила: «Ты Шуйского искать будешь?».

Брат усмехнулся. «Хоть и его невеста во время оно ко мне сбежала, однако князь Василий Иванович человек умный, зла на меня держать не стал. Да и воевал он хорошо. Ладно, — он высунулся в окно оружейной, — и правда, они сейчас уже во дворце будут, вон, на Троицкой церкви все колокола звонят.

Энни, — в простом, невидном сарафане, — ждала родителей в коридоре. Федор погладил племянницу по белокурым косам, и сказал: «Ты не бойся ничего, милая».

Девочка серьезно кивнула и ушла вниз, во двор, — держась за руку матери.

— Все, — Федор подтолкнул сэра Роберта, — на Воздвиженку не ходи, да и от нее, сегодня, наверное, и не останется ничего. Тот кабак у ручья, на Чертольской улице, — помнишь?

Целовальник будет знать, — где я.

Зять кивнул, и вдруг, перекрестив Федора, сказал: «Храни тебя Господь».

Воронцов-Вельяминов прислушался: «Вон, стрельцы уже и оружие бросили, ворота им открыли. Быстро, чтобы духу вашего здесь не было!»

Зять сбежал по узкой каменной лестнице, а Федор, оглядев стены, выбрав себе еще и кинжал, — посмотрел во двор. Возков уже не было, только сундуки громоздились у стен дворца, и откуда-то из-за кремлевской стены доносилось лошадиное ржание.



Федор немного подождал, — на Красной площади все били в набат, а потом, выскользнув из ворот, пошел к Москве-реке.

— Да, — Болотников потянулся за флягой с водкой, — хорошо Москва погуляла, вон, трупы до сих пор на Красной площади валяются.

Кнзяь Масальский-Рубец вытер жирные губы и отрезал себе еще кусок поросенка.

— Еще не конец, — сказал он хмуро, пережевывая мясо, — как бы эти, — он выматерился, — в Лавру не сбежали. С Богданом Яковлевичем Бельским я встречался, — он выплюнул на стол хрящ, — посольство Воротынского государь к руке не допустил, поздно приехали, — кривые зубы Рубца выпятились в усмешке. «Сейчас там, в Туле, Мстиславский со вторым посольством, присягать государю будет. В общем, кончать с этой сучкой надо, Димитрий Иоаннович уже и на Москву хочет двинуться».

— Ну да, — Болотников рыгнул, — вон уже, и Борькино тело из Архангельского собора вынесли, лежит там, на булыжнике, кто ни пройдет мимо — плюнуть не преминет.

— Государь велел потом его, с отродьем, на кладбище при Варсонофьевском монастыре зарыть, — Рубец тоже выпил водки. «Ну, там самоубийц хоронят, и тех, кого на улице нашли».

— Самое им там место, — отозвался Болотников, — мы же народу скажем, что семья его ядом себя опоила, как раз и похоронят без отпевания.

— А что Воронцов-Вельяминов? — внезапно спросил Рубец. «Сам знаешь, государь его голову на помосте у Троицкой церкви видеть хочет».

— Пропал, как сквозь землю провалился, — Болотников выматерился. «В усадьбе городской нет его, там хоть шаром покати, все, сука, вывез, ну и с того времени, как Пушкин с Плещеевым грамоту читали, не видел его никто».

— Ты вот что, — Рубец потрещал толстыми пальцами, — государь Ксению эту велел не трогать, сам знаешь.

Болотников усмехнулся. «Да уж не трону, князь, разве ж я супротив желаний государя идти буду?».

— Это хорошо, — медленно сказал Рубец. «Потом сюда, на усадьбу мою, ее привезем — пусть государя ждет, а он уж решит, что с ней делать. Ну а бабы, кои при ней, — про тех Димитрий Иоаннович ничего не говорил, то забота наша».

Болотников погладил черную бороду и, помолчав, проговорил: «Не нравится мне, Василий Иванович, что Воронцов-Вельяминов этот сбежал, ох как не нравится. Я еще в Самборе думал — непростой он человек».

— Ничего, — Рубец поднялся, — на колу они все орут одинаково, Иван Исаевич, — что простые, что непростые.

Князь ушел, а Болотников, оглядев грязный, в объедках стол, достав кинжал, попробовал его на ногте и тихо сказал: «Ну, сие дело не мое, коли пока пани Марина сюда приедет, он и голову свою сложит. Только перед этим он мне расскажет кое-что, конечно».

Царь Федор Борисович принял от Богдана Бельского запечатанную грамоту, и, быстро просмотрев ее, вздернув черноволосую голову, сказал: «В монахи я постригаться не собираюсь, так пусть ему, — юноша мотнул головой куда-то на юг, — и передадут».

Сэр Роберт, что стоял у окна усадьбы Годуновых, внезапно вспомнил изящный, четкий почерк тещи: «Что Бельский и Годунов царя Ивана убили — в этом, дорогой мой зять, сомнений нет. Борис Федорович меня ведь в Углич не только за тем отправил, чтобы потом, если нужда придет, в смерти царевича обвинить, но и потому, что боялся — выпусти он меня с Москвы, расскажу я, что на самом-то деле с Иваном случилось».

Он потом бросил письмо в камин их гостиной, еще там, в Копенгагене, и, подождав, пока бумага не рассыплется в черные, легкие хлопья, — поворошил их кочергой.

Роберт посмотрел на юношу, — тот стоял, выпрямившись, в парчовом, богатом кафтане и на его белых щеках горели красные пятна.

— Совсем мальчик, — вдруг, горько подумал Роберт. «Как это он сказал, когда с похорон отца вернулся: «Я ведь и не думал, Роман Михайлович, что так быстро придется царский венец надевать. Справлюсь ли, один Господь ведает».

Роберт искоса посмотрел на обрюзгшее, тяжелое лицо Бельского, и, разозлившись, сказал себе: «То отец, а то сын. Федор не виноват, что Борис Годунов по трупам на ступени трона взобрался».

Когда Богдан Яковлевич ушел, Роберт тихо сказал: «Ваше величество, давайте я вас сегодня ночью из Москвы вывезу. Правда, коли вы, законный царь, в Ярославле окажетесь, там легче будет народное ополчение собирать, чтобы самозванца отсюда выбить. Помните же, рассказывал я вам — так многие монархи делали, стыдного в этом нет ничего».

Федор вздохнул, и, перекрестившись, сказал: «Пойду к матушке и Ксении, велю им складываться, а вы, Роман Михайлович, найдите дядю моего — пусть возок готовят, самый невидный».

— Хорошо, — подумал сэр Роберт, проводив глазами царя, — вроде тихо на улицах, народ не проспался еще. Нам бы до Лавры доехать, там все легче будет.

Он прошел к себе в комнаты — Энни сидела у окна, грустно глядя на улицу. «Батюшка! — обрадовалась девочка, — а мама с ее высочеством и матерью царя, читает им. А когда нам на улицу можно будет выйти, а то скучно тут, — девочка потерлась головой о руку отца.

— Да мы сегодня ночью и уедем, милая, — улыбнулся сэр Роберт. «Ты вот что, пока матушка занята — сложи вещи — много не бери, только самое простое».

Энни кивнула и серьезно сказала: «У меня кинжал есть, его величество мне подарил, как еще в Кремле были. Смотри, — она порылась в своем сундучке, и показала отцу маленький дамасский клинок.

— Ну, его тоже уложи, — велел сэр Роберт, и, присев, глядя в серые глаза, сказал: «Мне сейчас надо уйти, милая, но я вернусь, скоро».

— Обещаешь? — Энни вдруг обняла его за шею, — сильно.

— Обещаю, — ответил сэр Роберт.

Выйдя из усадьбы Годуновых, он мимолетно подумал: «Может, стоило бы Энни отправить?

Нет, нет, она Москву плохо знает, заблудилась бы еще. Да я и быстро, вниз по ручью и обратно».

Зеленоватые, томные сумерки царили над городом, звонили колокола церквей, и Роберт, пробираясь по чуть подгнившим мосткам, что были положены вдоль ручья, подумал:

«Хорошо на Москве. Ну, дай Бог, и успокоится все вскоре. Хотя, — он невольно вздохнул, — сколько у нас там Йорки с Ланкастерами враждовали? Долго. Даже предку моему кто-то из них голову отрубил, уж и не вспомню сейчас — кто».

Он усмехнулся, и, увидел ниже по течению ручья кабак — деревянная, изящная галерея была переброшена с одного берега на другой, и Роберт, остановившись на мгновение, полюбовался ей.

— Ох, Теодор, Теодор, — пробормотал он, — так вот что ты прошлой осенью строил, еще шутил, что, мол, отвык топор в руках держать.

Целовальник, — низенький, с чуть заметной сединой, дремал за стойкой. Роберт с порога заметил, что один глаз у мужчины приоткрыт.

— До Немецкой слободы путь неблизкий, — заметил целовальник, так и не открывая второй глаз, — да и опасно нынче на улице.

— Ничего, — ответил Роберт, — с пищалью и саблей не страшно, мил человек.

— Никифор Григорьевич меня зовут, — буркнул целовальник, и, не спрашивая, налил Роберту стакан водки. «Он мне вас описывал, боярин, вы пейте, я его позову».

Федор приоткрыл пестрядинную занавеску, и, кивнув головой наверх, велел: «Пойдем».

Маленькое окошко выходило прямо на ручей, и Воронцов-Вельяминов улыбнулся: «Если тут кто-то появится, легко выпрыгнуть будет. Да и Москву я всю еще мальчишкой обегал, уйду от них. Что там у вас?».

Выслушав зятя, Федор удобно устроился на лавке и задумался.

— Хорошо, — наконец сказал он. «Ты вот что, — Марью Григорьевну и Ксению в Ярославль не тащи, в Лавре оставь. Я, как Шуйского дождусь, сам их оттуда заберу, и на Волгу привезу. Ну и начинайте там, — мужчина махнул рукой на улицу, — народ поднимать, чтобы к следующему лету мы этих мерзавцев уже выбили отсюда».

Роберт внимательно посмотрел на зятя, и заметил, что тот чуть покраснел.

— А Шуйский где? — спросил он.

— Под Тулой, с отрядом своим бродит, — Федор выпил. «Братья его, сам знаешь, самозванцу присягнули. Ну, ничего, я к нему надежного человека отправил, скоро князь тут будет, попробуем город-то растревожить — авось и получится».

— Ты вот что, — Федор помолчал, и протянул зятю сложенную грамоту, — Ксении Борисовне передай сие, в тайности. Я тут о Лавре ее предупреждаю, чтобы не сомневались они, не боялись. Ну, с Богом, езжайте, — мужчины обнялись и Роберт ушел.

Федор высунулся в окно, и посмотрел на золотистый закат. На соборе Зачатия святой Анны бил колокол — гулко, размеренно. Опускаясь на широкую, чуть затрещавшую под его тяжестью лавку, он смешливо подумал:

— Ксению бы сюда, под бок. Забрать бы ее с усадьбы, прямо сейчас, хоть бы одну ночь вместе побыли. А потом что? Я тут головой рискую, незачем ее во все это тащить. Пусть в Лавре сидит, успею ее своей сделать, — он привалился головой к бревенчатой стене и выругался сквозь зубы. «И угораздило же тебя, Федор Петрович, на старости лет, а?».

Он заставил себя не вспоминать Ксению и, потянувшись за чернильницей и пером, стал писать. Закончив, он перечитал, и сказал: «Неплохо получилось. Коротко и ясно. Сейчас сядем с Никифором Григорьевичем, хоша с пять десятков перебелим, и пусть мальчишки его до рассвета по округе разбросают. Не одному пану царевичу, — Федор выматерился, — подметные письма составлять».

Он плеснул в лицо водой, пригладил рыжие кудри, и, натянув кафтан, — спустился вниз.

— Жив, значит, Федор Петрович? — тихо спросила Ксения, стоя на крыльце усадьбы Годуновых. «Вы же к нему ходили, да?»

— Жив, и здоров, — Роберт рассмеялся, — однако же, не след, ваше высочество, о сем говорить кому-то. Ну, да и не скажете вы. Вот, он вам насчет Лавры пишет, потом сожгите, пожалуйста».

Ксения Годунова приняла грамоту и, поклонившись, сказала: «Мы уж и собрались, Роман Михайлович, дядя велел лошадей закладывать».

— Хорошо, — улыбнулся Роберт, и, посмотрев на ночное небо, подумал: «Опять тихо как вокруг, не нравится мне это. Господи, только бы до Лавры доехать без неприятностей».

Он ушел, а Ксения, взбежав к себе в светелку, наложив на дверь засов, при свете единой свечи развернула записку. Девушка вдруг прижала ладонь к сарафану — сердце бешено колотилось, она едва дышала.

— Милая моя Ксения! — прочла она, и вдруг, почувствовала, как по ее щекам текут слезы.

«Милая моя Ксения!», — повторила девушка, и пробормотала: «Господи, да за что мне счастье такое!».

«Езжай с матушкой в Лавру и ничего не бойся. Как я дела на Москве закончу, я вас оттуда заберу, и отправимся в Ярославль. Что потом случится, — один Господь ведает, — тут перо остановилось, — но помни, — продолжил он, — мне без тебя — не жить. Как разобьем самозванца, так и будем думать, что дальше делать, а пока — жди меня, я за тобой вернусь.

Вечно твой, Федор».

«Мне без тебя не жить, — прошептала Ксения и, перекрестившись, сказала: «Спасибо тебе, Господи».

Она, было, хотела спрятать грамоту в шелковый мешочек, что висел рядом с нательным крестом, но потом строго одернула себя: «Нельзя! А если в чужие руки попадет? Не след никому знать, что он на Москве остался».

Девушка поднесла бумагу к свече, и, растоптав серые хлопья по полу, — быстро сбежала вниз.

Рубец свесил голову с крыши дома, что стоял напротив усадьбы Годуновых, и, оглядевшись, сказал Болотникову:

— Все же молодец ты, что юродивого в этой церковке напротив, посадил. Да я и сам слышу — у них там коней закладывают. Давайте уже, к воротам, что ли, как раз они их откроют — мы и зайдем. И помни — Годуновых только руками душить, а с остальными, — князь рассмеялся, — что хотите, то и делайте.

— Сделаем, — сказал себе Болотников, спускаясь по веревке с крыши, — и я еще Рахмана-эфенди поспрашиваю, куда он ходил по вечерней прохладе.

Ворота распахнули изнутри, и несколько десятков вооруженных человек обступили два невидных возка.

— Мама, — тихо спросила Энни, увидев, как распрягают их лошадей, — что это за люди?

Леди Мэри искоса взглянула на двор и, бросив один взгляд в сторону Ксении, на бледное, с расширившимися глазами лицо, спокойно сказала: «Я тут, рядом, ваше высочество».

Женщина увидела, как дочь тянется за своим сундучком и велела: «Достань кинжал, Аннушка, но спрячь его, и никому не показывай».

На дворе трещали факелы, и было тихо, — так тихо, что слышно было, как хрипит от боли кто-то из раненых холопов Годуновых.

— Это князь Масальский, — Ксения на мгновение взглянула в окошко. «Тот, что в прошлом году самозванцу Путивль сдал. Марья Петровна, что же с нами будет-то? — темные глаза Ксении набухли слезами и девушка подумала: «А Федор? Даже если сбежать удастся, где его искать теперь? Роман Михайлович ведь не сказал мне, где они виделись».

Леди Мэри достала изящный, по женской руке сделанный пистолет, и, проверив порох, тихо ответила: «Что будет, о том, ваше высочество, один Господь ведает, но я нас защитить сумею».

Масальский рывком открыл дверь возка и грубо велел: «А ну вылезайте!». Во втором возке было тихо, и он приказал: «Окружите его, и никому не давайте выходить».

— Пропустите законного царя московского — высоким, ломким голосом сказал Федор Борисович. «Пропустите, и я вам сохраню жизнь».

Рубец выругался и ответил: «Всякое отродье Борькино еще указывать нам будет». Марья Григорьевна только часто, с перерывами, глубоко дышала. Роберт, что сидел в глубине, бросил один взгляд на двор и подумал: «Плохо дело, их тут два десятка, по меньшей мере, с оружием. Да, боятся они пожилой женщины, подростка и девушки, как я посмотрю. Ну, может, и прорвемся».

Он наклонился к Семену Годунову и неслышно шепнул ему: «Стреляйте, Семен Никитич».

Энни услышала звуки выстрелов и крикнула: «Там папа! Матушка, там же папа!». Девочка попыталась выбраться из возка, но дверь была наглухо закрыта — снаружи. Энни заколотила в нее кулачками: «Выпустите нас!».

— Марья Петровна, — тихо, как во сне, сказала Ксения. «Смотрите».

Огромные факелы шипели, трещали, и леди Мэри увидела, как выволакивают из возка царицу и ее сына.

— Кончайте с ними! — зло велел Рубец, зажимая руку, из которой лилась кровь — черная, тягучая.

— Матушка! — сорванным голосом крикнула Ксения. Марья Григорьевна прижала к себе сына, и, выпрямившись, сказала: «Стреляйте уже, что вы тянете-то».

Один из нападающих, было, хотел сбить ее с ног, но, покачнувшись, упал — пуля вонзилась ему прямо в глаз.

— А ну уберите руки, — раздался холодный голос и сэр Роберт, вытирая рукавом кафтана, кровь с лица, — вышел из возка, поддерживая одной рукой раненого Семена Годунова.

— Взять их! — велел Масальский, но высокий, чернобородый мужчина, чуть усмехнувшись, остановил его: «Нет, князь, с этим, — он кивнул на сэра Роберта, — я сам разберусь».

Роберт осторожно опустил стонущего Годунова на землю, и, выпрямившись, сказал: «Вот, значит, где встретились, Иван».

— Встретились, Рахман-эфенди, — кивнул Болотников и тут же зашипел от боли, едва отклонившись от удара сабли — одним быстрым, незаметным движением сэр Роберт рассек ему плечо.

— Взять, — повторил Масальский, и Роберт успел еще подумать: «Черт, ну если бы на день раньше мы уехали. Только бы девочки этого не видели, не надо им на такое смотреть».

Он сунул за пояс пустой, бесполезный пистолет, и вынул саблю.

Трое оторвали Марью Григорьевну от Федора, и, поставив женщину на колени, навалившись сзади, — задушили. Юноша услышал предсмертный хрип матери, и, достав оружие, обернувшись, глядя на мертвое, с выпученными глазами лицо — поднял клинок.

Ксения, не отрываясь, смотрела в окно возка. Мэри прижала к себе Энни, и, стерев с ее лица слезы, тихо сказала: «Не надо, доченька, не бойся, пожалуйста».

Масальский зло ударил ногой израненный труп царя, и, выматерившись, сплюнул ему в лицо: «Ладно, оденем, не видно будет. Поехали, и так тут слишком долго проболтались. В тот возок трупы киньте, к бабам».

Болотников посмотрел на сэра Роберта, и, наклонившись к избитому лицу, тихо проговорил:

«А мы с вами, Рахман-эфенди, потолкуем еще, на усадьбе у князя».

Рассеченные, окровавленные губы чуть улыбнулись, и Болотников услышал шепот: «Гори в аду, Иван».

Он от души хлестнул мужчину по щеке, и тот потерял сознание.

Дверь возка открылась, и Мэри, наведя на нее пистолет, твердо сказала: «Не смейте нас трогать».

— Не тронем, — ухмыльнулся Масальский, и, махнув рукой, велел: «Сюда их кидайте».

Ксения увидела труп матери — со сломанной шеей, в окровавленном, промокшем от мочи сарафане, и, засунув пальцы в рот, раскачиваясь, завыла — громко. «Не надо, не надо, ваше высочество, — Мэри прижала ее голову к своей груди, — не надо, прошу вас».

Энни подобрала ноги, глядя огромными, серыми глазами на изрубленное саблей тело царя.

«Мама, — спросила девочка тихо, — а где папа?».

— Не знаю, милая, — неслышно ответила леди Мэри.

Девочка проснулась рано утром и огляделась — мать, и ее высочество еще спали, измученно вздрагивая. Комната была маленькой, голой — одни стены да две широкие лавки. Энни посмотрела на дверь и вспомнила, как ночью князь Масальский, запирая ее на висячий замок, опуская засов, сказал: «Тут безопасно, — издевательски добавив: «Царевна».

Небольшое окошко, — светелка была на первом, высоком этаже, — выходило во двор. Энни приоткрыла ставни и отшатнулась — прямо перед ней было мертвое, покрытое засохшей кровью лицо отца. На месте одного глаза была черная, обожженная, тягучая масса, горло было перерезано — от уха до уха и Энни заметила деревянное острие кола, которое было видно в уже покрытой мухами ране.

Ворона села ему на голову, и, примерившись, погрузив клюв в глазницу, вырвав оставшийся глаз, хлопая крыльями — стала расклевывать щеку.

Энни почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, и тихо, едва слышно, позвала:

«Мама!».

Леди Мэри, сразу же оказавшись рядом, спрятала голову дочери у себя в руках, и, слушая ее сдавленные рыдания, сухими глазами глядя на Роберта — молчала. Стаи птиц, каркая, кружились над уставленным колами двором усадьбы.

Князь Шуйский, в запыленном, испачканном, простом армяке, наклонив голову, шагнул в крохотную светелку.

— Смотри-ка, — подумал Федор, — хоть ему и на шестой десяток, а седины нет почти. Хотя лицо, конечно, — краше в гроб кладут.

Василий Иванович, не здороваясь, присел на лавку и налил себе водки.

— Пироги свежие, — вздохнул Воронцов-Вельяминов, — с рыбой, ешьте. Что там? — он кивнул головой в сторону улицы.

Шуйский выпил, и, закрыв глаза, тяжело прислонившись к стене, вдохнул прохладный, рассветный воздух, что поднимался от ручья.

— Там, Федор Петрович, — наконец, ответил он, — самозванец уже в селе Коломенском. Шатры раскинул, пиры устраивает, ну, и, конечно, хлеб-соль ему несут, кто в Тулу не успел приехать. Бориса Федоровича с семьей вчера на кладбище при Варсонофьевском монастыре зарыли — ночью, тайно.

Князь внезапно улыбнулся и продолжил: «А подметные письма ваши народ читает, вон, по Красной площади пройдите, из рук в руки их передают. Что с людьми у нас?»

— Есть кое-кто, — Федор усмехнулся. «Уж не обессудьте, Василий Иванович, не все бояре-то, сами помните, чем я во время оно занимался. Ну, остались у меня знакомства кое-какие».

— Да все равно, — Шуйский отломил половину пирога, и, прожевав, сказал:

— У вас, в подмосковной усадьбе, все тихо. Коней мы там оставили, дальше пешком шли, вряд ли, — он смешливо показал на свое заросшее бородой до глаз лицо, — меня бы узнал кто-нибудь. А вот вам, — он окинул взглядом Воронцова-Вельяминова, — на улицу не след выходить, больно вы человек заметный.

— Масальский за вдовствующей государыней Марией Федоровной поехал, говорят — тихо проговорил Федор.

— Да она совсем помешалась, — махнул рукой Шуйский, — ей вас покажи, — она вас своим сыном признает. А что это за колы у Троицкой церкви стоят, с трупами?

Федор вспомнил исклеванное птицами до костей лицо зятя, — он пришел на Красную площадь перед рассветом, когда Москва еще спала, и потом, найдя какую-то захолустную церквушку, поставив свечку, долго стоял на коленях перед образом Спаса, — и, чуть дернув щекой, ответил: «То люди, что с царем Федором Борисовичем погибли, защищая его. А Семен Никитич Годунов, говорят, в Разбойном приказе умер, пытали его, раненого».

Шуйский помолчал и спросил: «Ксения Борисовна где?».

— С той ночи пропала, — почти неслышно ответил Федор, и, вздохнув, чуть не добавил: «Тако же и сестра моя, и племянница».

Князь потрещал грязными, с обломанными ногтями, пальцами, и вдруг сказал: «Лучше бы ей постричься было, как этот, брат короля датского, жених ее, умер».

Федор вдруг отодвинул бутылку с водкой и жестко сказал:

— Вот что, Василий Иванович. О том, кто на престол царей московских сядет, мы начнем думать, опосля того, как голова самозванца с плахи покатится. А пока — Ксения Борисовна, коли жива она, дай Бог ей здоровья, — мужчина перекрестился, — законная наследница трона.

— Сами помните, — Воронцов-Вельяминов усмехнулся, — как вы Борису Федоровичу помогали державой завладеть, а царевна Ксения — дочь его, не кто-нибудь.

Шуйский побагровел.

— Было б у вас больше ума, — вздохнул Федор, — ничего бы этого не было. А что Борису Федоровичу царствовать хотелось — так посмотрите, чем все это закончилось — колами у церкви Троицкой, и страной, которую сейчас всякое отрепье разворовывать будет. Так что пока руки к Москве не протягивайте, не надо, мой вам совет.

Князь, было, хотел что-то ответить, но сдержался.

— Помыться можно тут? — мрачно спросил Шуйский. «А то мы вторую неделю в канавах ночуем, хорошо еще, что лето на дворе».

— Мойтесь, — Федор показал на занавеску, что разделяла светелки, — у Никифора Григорьевича одежда есть, он краденое скупает. Если вам девка потребуется, скажите ему, на ночь пришлет кого-нибудь. И приходите, — Федор прислушался к звону соборных колоколов, — опосля заутрени народ начнет собираться, говорить с ними будем.

Когда Шуйский ушел, Федор отворил дверь и тихонько свистнул.

— Что у Масальского на усадьбе? — спросил он парнишку, — грязного, чумазого, что взбежал по лестнице. «Никто не выходил?».

— С тех пор, как сам уехал, — шепелявя, ответил мальчик, — все тихо. Там этот, толстый, ну, с бородой русой.

— Голицын, — пробормотал Федор. «А с черной бородой, тоже высокий, — поинтересовался он.

«Ну, я тебе описывал его?».

— Того не видел, — развел руками мальчик.

— Ну, возвращайся туда, следи, — велел Федор, и, протянув мальцу медную денежку, — отпустил его.

Он высунулся в раскрытые ставни и посмотрел на быстро бегущий к Москве-реке ручей.

— Куда ж ты, сука, делся? — прошептал Федор. «И Марья с Ксенией — неужели Масальский их с собой увез, туда, на Шексну, вдовствующая государыня там была вроде, в Горицком монастыре? Ладно, — он задумался, — сначала пан царевич, — а потом все остальное.

Князь Голицын брезгливо повертел в руках грамотцу и прочел: «Сие не царь Димитрий Иоаннович, а самозванец, который хочет православную веру истребить и церкви разрушить».

— Ну-ну, — протянул Василий Голицын, и вдруг взорвался: «Что эти, грамоты, с неба падают на Красную площадь и на Китай-город! Государь завтра в Москву въезжает, под звон колокольный, со свитой боярской, духовенство его во вратах Кремля с образами ждет, и тут это — Голицын щелчком перебросил грамоту Болотникову. «Где он? И Шуйский где, как пропал из-под Тулы, так и не видели его!».

— Этого тоже никто не видел, — мрачно сказал Болотников, потирая обросшее, бородой, усталое лицо. Он посмотрел в серые глаза Голицына и вдруг вспомнил ту ночь, в подполе на усадьбе у князя Масальского.

«Я же ему тогда сказал, — один глаз тебе выжег, и второй выжгу, — где пан Теодор? Я же видел вас двоих вместе, ночью, как ты с усадьбы его выходил. Где он? Ничего не сказал, только, когда я горло ему перерезал уже, прохрипел: «Мэри…». Жена это его, да, и девка там еще у них была, дочь, велели к приезду государя их в Кремль доставить, тайно, вместе с Ксенией».

Болотников встряхнул головой и твердо продолжил: «Найдем мы его, князь Василий, человек-то он видный, сами знаете, не пропустить. И Шуйского тако же, рядом на плахе лежать будут».

— Ну-ну, — процедил Голицын и поднялся. Болотников продолжал сидеть.

— А ну встань! — велел князь.

— Еще чего! — отозвался Болотников и его карие глаза, заиграли злыми искрами. «Я не как некоторые, — усмехнулся мужчина, — я государю еще там, в Польше поверил, и помог ему поболе, чем те, что потом в Тулу прибежали — на верность присягать.

Голицын сцепил, зубы и грубо сказал: «Баб этих сегодня ночью, куда надо отправь, и тихо, чтобы не видел никто».

— Да уж понял, — лениво ответил Болотников, ковыряясь во рту.

Мэри присела на лавку и пристроила голову дочери у себя на коленях. Энни лежала, сжимая в детских, нежных пальчиках кинжал.

— Мама, — девочка подняла запухшие от слез, красные глаза, — а папу похоронили? Я хочу к нему на могилу сходить, можно? Где она?

— Не сейчас, доченька, — Мэри поцеловала льняные локоны. «Ты же видишь — женщина показала на запертую дверь, — нам не выйти отсюда, и пистолет у меня забрали».

— Почему ты его отдала? — горько спросила Энни. «Ты же смелая, взяла бы и убила их».

Лазоревые глаза матери помрачнели.

— Потому, доченька, что нельзя мне сейчас рисковать, — Мэри помолчала. «У меня ты на руках, ее высочество, — она показала на Ксению, что лежала на лавке напротив, отвернувшись к стене, — нельзя мне умирать, милая. Раз папы больше нет, то я теперь за все отвечаю.

Мэри подумала: «И священника нашего не увидеть больше. Я этого Рубца, как не уехал он, — попросила, а он мне только в лицо рассмеялся, и дверь захлопнул. И Федор где — один Господь ведает. Лиза на Волге, все легче, когда сбежим, можно будет туда пробраться.

Пойдем нищенками, на нас никто и не посмотрит».

Дочь задремала, — быстро, чуть посапывая, а Мэри все укачивала ее, пока не услышала тихий голос: «Марья Петровна?».

— Вы поспите еще, Ксения Борисовна, — устало попросила женщина. «Все равно тут, — она обвела глазами пустую, с одним деревянным ведром, и кучами соломы у стен, горницу, — делать нечего».

Девушка повернулась к ней и, подперев темноволосую голову рукой, сказала: «Мне так жаль, так жаль, что вы мужа своего потеряли, Марья Петровна. Простите, пожалуйста».

— Ну что вы, — Мэри осторожно опустила голову дочери на грязную подушку. Она присела рядом с царевной, и вздохнула. «Что сердце у меня по нему болит — так, сколько буду жить, рана эта не закроется».

— Я знаю, — после долгого молчания проговорила Ксения, — что они у него выведать хотели.

Он же тем вечером к Федору Петровичу ходил, ну, Воронцову-Вельяминову, видели вы его, наверное. Ну, они у него, должно быть, и спрашивали — где встречались. Они ведь Федора Петровича боятся, батюшка, как жив был еще, рассказывал — когда самозванца под Добрыничами разбили, Федор Петрович там целые деревни сжигал».

Мэри посмотрела на румянец, что заиграл на щеках девушки, и, взяв ее руку, спросила: «Это о нем вы мне говорили, тогда, в Кремле?»

Ксения кивнула и страстно сказала: «Он мне грамотцу прислал, ну, тогда еще, написал, что ему жизни без меня нет. И все равно, — девушка закусила губу, — пусть, женат он, я знаю, мне бы хоть как, но быть с ним».

Марья погладила длинные пальцы и вздрогнула — засов на двери заскрипел, и Болотников, встав на пороге, велел: «Выходите, в другое место повезем вас, удобнее оного».

Мужчина все улыбался и Ксения робко спросила: «Куда?».

— Увидите, царевна, — Болотников широко распахнул дверь, и, опираясь о косяк, засунув руки в карманы, — рассмеялся.

Федор потянулся за буханкой хлеба, и, отрезав кинжалом толстый ломоть, угрюмо сказал:

«Слышали же сами, Василий Иванович — каких-то монахов из Чудова монастыря Голицын велел в подвале Тайного приказа удавить».

— Чтобы не раскрыли самозванца-то, — Шуйский вытер пальцы о ручник, и, посмотрев на Федора, вздохнул: «На Волгу нам надо, боярин. Вон, — он кивнул на улицу, — я сегодня на Красной площади был. Богдан Бельский на Лобное место взобрался, и слеза его пробила, суку.

«Православные! — сказал, — благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича». Ну и крест с иконой поцеловал, понятное дело.

Федор, молча, налил себе кваса.

— Город мы все равно раскачать должны, — наконец, ответил, Воронцов-Вельяминов, — вон, говорили же вы сами, что Бельскому из толпы свистели. Помяните мое слово, Василий Иванович, я самозванца видел, как вас сейчас — года не пройдет, как свалим его. Ну и государыня — Федор витиевато выругался, — к нему приедет, та точно москвичам не по душе придется. Письма, письма разбрасывать надо, а к зиме — в Ярославль двинемся.

— Как Лизавета Петровна-то? — вдруг, смешливо спросил Шуйский.

— В вотчинах, с детьми, слава Богу, — Федор тоже улыбнулся. «Говорили же вы мне, Василий Иванович, что зла на меня не держите, ну за то дело давнее».

— Не держу, — Шуйский широко зевнул. «Да и потом, Федор Петрович, вы о ту пору юношей были, а мне — сорок сравнялось, уж понятно, кто боле по душе девице пришелся бы».

Какая-то девчонка, лет шестнадцати по виду, просунула белокурую, растрепанную голову в горницу, и, смущаясь, сказала: «Никифор Григорьевич меня прислал, вы, как — вместе будете, али по очереди?».

Шуйский поднял бровь, и, вставая, заметил: «А может, Федор Петрович, холостяком — оно и лучше. Тебя как зовут-то, милая? — он обнял девчонку и, та, покраснев, пробормотала:

«Дуня».

— Ну, пойдем, Дунюшка, — велел Шуйский, — ты только не шуми, человеку выспаться надо, — он подмигнул Федору, и задернул за собой занавеску.

Он лежал, закинув руки за голову, слыша тихие, томные стоны из соседней горницы, и, наконец, задремал — глядя в бревенчатый, низкий потолок.

Ему снилась Ксения, в той самой светелке, где он когда-то спал, вернувшись из Кром. Она присела на край лавки, и ласково погладила его рукой по лбу. Федор, не открывая глаз, поцеловал прохладные пальцы, и, найдя ее руку, — приложил к щеке. От нее пахло молоком и немного — ладаном.

— Правильно, — подумал мужчина, — мальчика же крестили. Ивана. Иван Федорович, — он улыбнулся, и, притянув к себе Ксению, шепнул на ухо: «Как там Ванечка?»

— Ест и спит, — она потерлась носом о его лицо. «Пойдем, посмотришь, только что уложила».

В больших, богатых палатах царила тишина, и Федор, мимолетно, еще успел подумать: «Где они все? Петя, Степа, Марья? Были же здесь, когда я засыпал».

Ксения, улыбаясь, отогнула край мехового одеяла, наброшенного на колыбель. Внутри никого не было. Темные глаза посмотрели на Федора, — недоуменно, — и Ксения медленно, застывшими губами, сказала: «Ванечка».

Федор бросил один взгляд на кремлевский двор и похолодел — младенец, уже посиневший, вытянулся в петле. Деревянная виселица скрипела под сильным ветром, труп мотался из стороны в сторону, и, когда Федор обернулся, Ксении уже не было — остался только запах ладана, да в пустой колыбели лежала, нестерпимо сияя золотом, переливаясь алмазами, — шапка Мономаха.

Он открыл глаза, и, поцеловав нательный крест, прошептал: «Господи, убереги детей моих от всякого зла». В полуоткрытые ставни был виден тонкий, нежный новый месяц, в соседней светелке смеялась девчонка — едва слышно, счастливо, и Федор вдруг, всем телом, почувствовал тоску.

— Ах, Лиза, Лиза, — он перевернулся на бок, — что же делать нам дальше, а? Без Ксении мне жизни нет, и без тебя — тоже. Совсем как тогда, давно еще, в Польше. Ладно, — он протянул руку за кувшином, что стоял на столе, и, выпив кваса, опять улегся на спину, — хоть бы еще знать, где Марья с Аннушкой, где Ксения — все легче было бы.

Он закрыл глаза и заснул — крепко, будто погрузившись в сладкую, теплую, бездонную воду.

Мэри остановилась у дверей палаты и, низко поклонившись, сказала: «Государь».

— Он похож на царевича, — подумала женщина, исподволь разглядывая Дмитрия. «Ну, бородавки, мало ли — могли появиться. Только глаза не такие, у Митьки ореховые были, как у дяди Матвея. Ну да, впрочем, когда Марья Федоровна его признает, сомнений ни у кого не останется».

Дмитрий был в русском платье — богатом, переливающемся камнями кафтане, темно-синяя рубашка была застегнута тремя алмазными пуговицами. Он погладил короткую, кудрявую темную бородку и ласково сказал:

— Марья Петровна, я хотел вас поблагодарить за то, что вы так преданно ухаживали за царевной после безвременной смерти ее семьи, — государь перекрестился и добавил:

«Вечная им память. Я сожалею о том, что они приняли яд, конечно. Ваш муж ведь тоже покончил с собой?»

— Да, — сухими губами сказала Мэри, — он отравился.

— Примите мои соболезнования, — еще более ласково сказал Дмитрий. «Я понимаю, что вы хотите уехать из Москвы, и не буду чинить вам препятствий.

— Вообще, — он прервался и подошел к распахнутому в летний полдень окну, — я намерен открыть границы государства, все-таки, мы живем в новое время. Местные купцы смогут сами торговать с Европой, ну, и, конечно, я буду поощрять развитие ремесел.

Дмитрий поднял палец: «Нам надо построить свой военный флот, боярыня, надо выписать из Европы мастеров, в общем, — он широко улыбнулся, — работы предстоит много. А что царевна Ксения? — повернувшись, спросил он.

— Ксения Борисовна просит разрешения у вас государь, удалиться в монашескую обитель, дабы возносить там молитвы за ваше здравие и за упокой своей семьи, — тихо ответила Мэри.

«Главное, — подумала женщина, — доехать до монастыря спокойно, там уж я все устрою.

Возьму Ксению, Аннушку и доберемся до Новых Холмогор — там же есть какой-то человек от нас, поможет. Я бы и Лизу с детьми забрала, но она никуда не поедет отсюда без Феди. Ах, Федор, Федор, ну что ж ты за человек такой? Ну ладно, взрослый мужик, пусть сам решает, что делать ему дальше. А Ксению я увезу отсюда, нечего ей тут сидеть».

— В обитель, — повторил Дмитрий и сложил кончики длинных пальцев. Он посмотрел на маленькую, стройную женщину, что стояла перед ним, и чуть улыбнулся: «В обитель, Ксения, конечно, отправится, — сказал себе Дмитрий, — вот только не сейчас. Зачем рисковать? Еще украдут ее оттуда, замуж за кого-нибудь выдадут, станут потом под ее знаменами войско собирать. А так, — никто уже ее под венец не поведет. И, слава Богу».

— Вы сходите, пожалуйста, за Ксенией Борисовной, боярыня, — попросил он. Когда та, поклонившись, закрыла за собой дверь, Дмитрий щелчком пальцев позвал князя Голицына, что ждал на лестнице, и велел: «Так. Никого сюда не пускать, всем говорить, что я занят.

Шуйского и Воронцова-Вельяминова нашли?».

— Ищут, — подобострастно развел руками Голицын.

— Я не хочу, — холодно проговорил Дмитрий, — чтобы мое венчание на царство омрачалось неприятными инцидентами. Понятно? — он вздернул бровь.

Голицын покраснел и пробормотал: «Простите, государь».

— То-то же, — Дмитрий потрепал его по щеке, и, легко взбежав в палаты, закрыл на засовы все двери — кроме одной.

В окно вливался поток теплого, пахнущего лугами с того берега Москвы-реки воздуха, доносилось пение жаворонка, и Ксения вдруг подумала:

— Господи, сейчас бы у реки где-нибудь устроиться с Федей, на косогоре. В Коломенском так хорошо, цветы вокруг, пчелы летают, вода зеленая, прохладная, можно туфли скинуть и пошлепать по ней. А потом просто положить ему голову на плечо, и пусть он меня обнимает, — девушка почувствовала, что краснеет.

— Я уважаю ваше желание принять святые обеты, — мягко сказал государь, и, Ксения, не поднимая глаз, ответила: «Спасибо».

— Однако, — Дмитрий внезапно взял ее за руку, и девушка вздрогнула, — я никак не могу разрешить вам это сделать, Ксения Борисовна. Такая красота не может пропадать за монастырскими стенами.

— Государь, — она попыталась отнять руку, но Дмитрий, хлестнув ее по щеке, сказал:

«Правильно, я буду носить венец царей московских. Поэтому все, что тут есть, — он обвел рукой палаты, — мое, а что не мое, то будет моим. Как вы.

— Нет, нет, — забормотала Ксения, — нет, я прошу вас, не надо.

Она вырвалась и, встав на колени, протянув к нему руки — разрыдалась. Дмитрий посмотрел сверху на темные косы, и, наклонившись, разорвал ее простую рубашку, — так, что показался край белой, небольшой груди.

— Марья Петровна! — закричала Ксения.

Дмитрий уловил едва заметное движение, которое сделала стоявшая у двери боярыня, и, оказавшись рядом с ней, ударил ее по запястью. Мэри, так и не бросив кинжал, поморщившись от боли, проговорила: «Не трогайте Ксению Борисовну, государь».

Дмитрий усмехнулся. «У вас же, Марья Петровна, дочка тут есть, Аннушка, в палатах ваших пребывает. Я ее сейчас к нам велю привести, восемь же лет, ей, да? — государь наклонил голову и Мэри, увидев его темные, холодные глаза, — опустила кинжал.

Дмитрий протянул руку и, закрыв засов на двери, одним движением сбросил с волос Мэри бархатную кику. Белокурые косы, уложенные на затылке, распустились, упав на спину, и царь, почти нежно, сказал: «Вы же вдова, Марья Петровна, а царевна девушка невинная, не знает ничего. Так покажите ей, что делать-то надо, пусть поучится».

Мэри увидела залитое слезами лицо Ксении, и почувствовала, как сильные, длинные пальцы берут ее за подбородок. Дмитрий расстегнул пуговицы на ее рубашке, и, проведя рукой по груди, улыбнувшись, велел:

— Там, рядом с Ксенией Борисовной, вставайте, глядишь, ей, на вас смотря, и самой захочется.

Мэри ощутила, как его руки потянулись к подолу сарафана, и услышала шепот: «А кинжал я ваш себе оставлю, Марья Петровна, а то, как я вижу, за вами глаз да глаз нужен, да?».

Дмитрий заставил женщину опуститься на колени, и, ухмыльнувшись, увидев расширенные от ужаса глаза Ксении, сказал: «Смотрите, смотрите, Ксения Борисовна, скоро вы это делать будете».

Он окунул пальцы в белокурые, мягкие волосы и, взяв Ксению за темный затылок — придвинул ближе.

Мэри осторожно постучалась в дверь светелки и оглянулась на дочь, — Аннушка спокойно спала, подложив под щеку Евангелие.

Женщина чуть поморщилась от горячего воска, что капал ей на пальцы. Вокруг было тихо, и Мэри поежилась, — даже птицы, в полдень еще вившиеся вокруг куполов, улетели. С юга, из-за реки на город шла огромная, черная грозовая туча, и где-то в Замоскворечье, уже сверкала холодная, голубоватая молния.

Мэри вздохнула и решительно нажала на бронзовую, массивную ручку.

В светелке было темно, и женщина, пристроив свечу в серебряный подсвечник, присев на лавку, погладила Ксению по спине. Та лежала, подтянув колени к животу, обхватив их руками, мерно раскачиваясь из стороны в стороны.

— Больно, — простонала девушка. «Почему так больно?».

Мэри помолчала, и, не отрывая ладони от острых лопаток, ответила: «Скоро пройдет, Ксения Борисовна. Давайте-ка, я тут в вещах вашей матушки покойной порылась, хоть и в кладовую их кое-как побросали, однако же, травы я нашла, отвар сделала. Я промою, и потом тряпки положу — все легче вам будет».

Ксения повернулась, и, взглянув на Мэри заплаканными, темными глазами, прошептала:

«Мне бы в петлю сейчас, Марья Петровна, да сил, не достанет».

Мэри намочила тряпку в прохладной воде и приложила ее ко лбу девушки. «Не надо, — мягко сказала она, — не надо, Ксения Борисовна. Сие пройдет и забудется, правда».

— Теперь и вправду только постричься, — неслышно сказала Ксения. «Кто меня такую замуж возьмет?». Она вдруг засунула костяшки пальцев в рот, и, кусая их, пряча рыдания, проговорила: «Господи, а я так хотела, чтобы это он был, так хотела! Он и не посмотрит теперь на меня! Марья Петровна, — девушка, кривя губы от боли, тревожно приподнялась, — а не понесу я?

Мэри невольно усмехнулась. «Нет, конечно. Сами же видели…, - она не закончила.

— Вы меня простите, — горько сказала Ксения. «Он мне кинжал к горлу приставил, и велел смотреть, ну…

— Да ничего, — Мэри чуть улыбнулась. «Аннушка спит уже, давайте, я за вами поухаживаю, переодену, и тоже ложитесь. Завтра не будет так болеть, правда».

— А у вас тоже так было? — опустив глаза, зардевшись, пробормотала Ксения.

Мэри вспомнила придушенные, сдавленные рыдания, пальцы, сжимавшие нежное горло, захлебывающийся крик девушки, и, взяв ее за руку, ласково ответила: «Нет, Ксения Борисовна. У меня все по-другому было. И у вас будет, обещаю».

Вымыв девушку, Мэри устроила ее удобнее на лавке, и Ксения попросила: «Марья Петровна, полежите со мной, пожалуйста. Я, как глаза закрываю, сразу все это вижу, — девушка вытерла лицо.

— Вы поспите, — Мэри устроилась рядом и сказала: «Я вам колыбельную спою, хотите?

Немецкую песню, она о дереве, с которого сны падают».

Она пела, — чуть слышно, нежно, поглаживая темные косы, и Ксения, шмыгнув носом, — задремала. Мэри опустила веки, и приказала себе: «Нельзя!». Она так и не заплакала — только когда за окном полил крупный, холодный дождь, — гроза дошла до Кремля, — Мэри, тяжело вздохнув, устроила голову Ксении на кружевной подушке и пошла обратно к дочери.

Федор Воронцов-Вельяминов посмотрел на разложенный по берегу ручья холст, и, наклонившись, быстро наметил углем линии.

— Пусть твои девки, Никифор Григорьевич, — смешливо сказал мужчина, обернувшись к целовальнику, — не до обедни спят, а садятся и пошьют нам сие, чтобы к венчанию на царство готово было. Корзину плетут?

— А как же, — кивнул целовальник. «Тако же и веревки — я все сюда велел нести».

Василий Иванович Шуйский, еще раз посмотрев на рисунок, в руке у Федора, покачал головой: «Да невозможно сие, Федор Петрович».

Воронцов-Вельяминов поднял бровь: «А я говорю — возможно. И давайте, Василий Иванович, они же сюда, — мужчина показал на холст, палить зачнут, как увидят, а нам сие на руку — писем в корзину надо положить побольше, пусть на толпу сверху падают. Пойдемте, писать надо».

Уже оказавшись в светелке, Шуйский сказал: «У Масальского в усадьбе нет никого, я там кое-кому золота дал, — ну, не сам, понятное дело. Царевну Ксению и тех, кто при ней был — в закрытом возке ночью отправили, куда — неведомо».

— Она ведь в любой обители, может быть, — вздохнул Федор. «Хоть здесь, хоть под Москвой».

— Я еще в Кремле проверю, — пообещал Шуйский.

Федор похолодел.

— А с чего бы ради Ксении Борисовне в Кремле оказаться? — тихо спросил он князя.

— С того, — черные глаза Шуйского жестко посмотрели на мужчину, — что ежели самозванец ее силой возьмет, то на престол ей не сесть уже, никогда. За кого она замуж выйдет, после такого? А после этого — он ее в монастырь и отправит, — князь вздохнул и добавил: «Ладно, я у себя буду, с грамотами возиться, если что».

Он задернул занавеску, а Федор все сидел, глядя на рисунок того, невиданного, что лежал на столе.

«Шапка Мономаха, — он вдруг вспомнил свой сон. «Нет, брось, не бывать такому. Да и не престол тебе нужен, Федор Петрович, а Ксения — только она».

— Как найду, сразу в постель уложу, — улыбаясь, пообещал себе Федор. «И долго оттуда не выпущу, очень долго. А этот, — мужчина презрительно скривился, — ну, я с ним, собакой, посчитаюсь еще».

Он потянул к себе стопку бумаги и стал переписывать послания.

Дмитрий посмотрел вниз, на освещенный факелами кремлевский двор и потребовал: «Ну-ка, Богдан Яковлевич, давайте еще раз».

— Патриарх Игнатий, в Успенском соборе, возложит на вас шапку Мономаха, и корону, что вашему батюшке, царю Ивану Васильевичу, прислал в подарок австрийский император Рудольф, — ответил Бельский.

— Тако же и скипетр с державой вам вручит. Потом, в Архангельском соборе, у могил вашего отца и старшего брата, государя Федора Иоанновича, патриарх возложит на вас шапку Казанскую. На площади у соборов будут только приглашенные бояре и духовенство, народ там, — Бельский указал за кремлевские стены, — останется.

— Так, — Дмитрий задумался, — туда, на Красную площадь, отправьте людей надежных, пусть следят внимательно — кто-то из них наверняка там появится. И если увидят, что подметные письма раздают, — пусть сразу вяжут этих мерзавцев, и в Разбойный приказ. Что мать моя? — он повернулся к Бельскому.

Тот вспомнил пустые, серые глаза женщины и свой шепот: «Марья Федоровна, это сын ваш, царевич Дмитрий Иванович, помните, вам же говорили — спасся он».

Инокиня протянула руку — сухую, морщинистую, и недовольно сказала: «Он же ребенком был, почему большой такой?».

Бельский увидел, как дернулось лицо Дмитрия, и поспешил сказать: «Так много времени прошло, Марья Федоровна, вырос, конечно».

Женщина, откинув полог возка, рыдающим голосом проговорила: «Сыночек!» и Бельский удовлетворенно улыбнулся.

— Инокиня Марфа пребывает в добром здравии, в Кремлевском Вознесенском монастыре, и шлет вам, государь, свое благословение, — отчеканил Бельский.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Дмитрий и велел: «Дворец украсить, как положено и площадь, — он кивнул вниз, — пусть бархатом устлана будет».

— Конечно, — вкрадчиво согласился Бельский и добавил: «Когда вы появитесь на пороге, бояре осыплют вас дождем из золотых монет, государь».

Дмитрий внезапно усмехнулся и потрепал Бельского по плечу: «Пусть тем, — он показал на Красную площадь, тоже серебро раздадут. Есть два способа царствовать, Богдан Яковлевич, — государь все улыбался, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ. Пока что, — рассмеялся Дмитрий и, пожелав Бельскому спокойной ночи, — вышел.

Богдан Яковлевич проводил его глазами и вдруг, тихо, сказал: «Если бы не эти поляки проклятые, которые всю Москву заполонили, его бы даже можно было терпеть. Мог бы с Ксенией повенчаться, народу бы это понравилось. Да нет, еще и пани Марина сюда явится, не приведи Господь».

— Явится, явится, — усмехнулся пан Ян Бучинский, личный секретарь царя, что стоял на пороге. «Пан Ежи Мнишек письмо прислал, сегодня доставили — по весне здесь будет, с дочерью».

Бельский почувствовал, что невольно краснеет.

— Да ладно, пан Богдан, — отмахнулся Бучинский, — поляков на Москве и, правда, много.

Богдан Яковлевич усмехнулся и сказал: «Пойдемте, князь Масальский и Болотников в трапезной ждут, поговорим, как во время венчания на царство нам этих двоих поймать, — потому что не один, так другой, на Красной площади непременно появятся».

Когда они уже спускались по узкой лестнице в малую трапезную, Бучинский, помолчав, сказал: «Вы же понимаете, пан Богдан, пани Ксения в Кремле недолго должна пробыть. Да, впрочем, государь, и сам это мне сказал, еще утром. Незачем. — Бучинский задумался, — давать пищу слухам.

— Ну, так пусть постригается в Новодевичьем монастыре, и дело с концом, — удивленно ответил Бельский.

— Слишком уже это близко, — вздохнул пан Ян, и, выпятив губу, проговорил: «Ну, подумаем».

Мэри, стоявшая на коленях перед большим, обитым парчой креслом, прервалась и, подняв глаза, сказала: «Государь, пожалуйста, я прошу вас, не трогайте Ксению Борисовну. Она еще нездорова, после того, как…, - женщина не закончила, и, почувствовав, как сильная рука наклоняет ее голову обратно, успела добавить: «Не надо, я прошу вас».

Дмитрий усмехнулся, и, повернувшись, посмотрев на обнаженную Ксению, что стояла в углу опочивальни, велел: «Так, глаз не отводи, смотри. Иди, ложись, на спину, и ноги раздвинь, должна помнить, — как. Он кивнул на огромную, с резными столбиками, кровать.

— Государь, — плечи девушки чуть задрожали. «Пожалуйста, мне больно…».

Дмитрий, холодно улыбаясь, заметил: «Ну, сие, царевна, пройдет, надо потерпеть. Впрочем, — он задумался, — не хочу омрачать ночь перед венчанием на царство, твоими рыданиями.

Марья Петровна, — он почти ласково погладил белокурые волосы, — нам поможет. А я пока полюбуюсь, — он отодвинулся и Мэри, непонимающе, спросила: «Что?».

Дмитрий рывком поднял ее с персидского ковра и толкнул в сторону кровати.

— Государь, — пробормотала Мэри, — я не…

Она почувствовала холодок клинка у шеи, и, встав на колени, опустила голову между разведенными в стороны ногами девушки.

— Вот так, — сказал Дмитрий, садясь в кресло. «Вот так, дорогая моя Марья Петровна».

Он вдруг услышал тихий стон, и заметил, как Ксения, подавшись вперед, прижимает к себе голову женщины.

Мэри почувствовала его дыхание прямо у своего уха: «Очень хорошо, Марья Петровна, — прошелестел голос Дмитрия. «Видите, царевне нравится, да и кому бы, не понравилось».

Он устроился сзади, и Мэри, ощутив его в себе, сдержав слезы, — протянула руку вверх.

Ксения нашла губами ее ладонь и так и не отрывалась — до конца.

Федор высунул голову из светелки и прислушался — предрассветная Москва была тихой, сумрачной, в деревьях, что росли у ручья, едва начали распеваться птицы.

— Южный ветер, как по заказу, — усмехнулся он, и, обернувшись, велел: «Так, собираемся».

— Может, вам-то не стоит, — сумрачно проговорил Шуйский. «Зачем рисковать?».

— А я на Красную площадь не пойду, — расхохотался Воронцов-Вельяминов, — не дурак же я.

Он развернул искусно вычерченный план города, и, окунув перо в чернильницу, поставил на нем точку.

— Вот тут все и сделаем, — улыбнулся Федор, — вы потом, по мосту наплавному, к Троицкой церкви переберетесь, там из Замоскворечья толпа на Красную площадь валить будет, затеряетесь. А я в лодку прыгну и сюда вернусь.

— Просто, Василий Иванович, — мужчина посмотрел на плетеную корзину, что стояла на берегу, у воды, на сложенный в ней холст, — сие, насколько я знаю, не делал еще никто, посмотреть-то хочется, — Федор рассмеялся.

Шуйский взглянул на него и вдруг сказал: «Жалко, Федор Петрович, что вы, вместо того, чтобы строить, или вот такое придумывать, — саблю в руки взяли».

— А что делать? — мужчина вздохнул. «Вот выгоним эту шваль, царя Земский Собор выберет, — я меч деда своего на стену повешу, и за старое примусь, раствор месить буду, и камни таскать».

Воронцов-Вельяминов натянул старый, в прорехах, кафтан, и поскреб в рыжей бороде.

«Обросли мы тут с вами, Василий Иванович, аки святые отцы, а, впрочем, оно и к лучшему, не узнают».

— Ну, — Шуйский тоже стал одеваться, — ваши пятнадцать вершков, Федор Петрович, всей Москве известны, да и весите, вы, должно быть, больше шести пудов».

— Больше, — усмехнувшись, согласился Воронцов-Вельяминов, — эта корзина меня бы не выдержала.

Шуйский перекрестился. «Не приведи Господь, Федор Петрович, в сие человека сажать».

— Это пока, — коротко заметил Федор, и, отдернув занавеску, чуть свистнув, велел появившемуся на пороге мальчишке: «Зови там всех, пора и выходить».

Звонили, звонили колокола кремлевских соборов, звонили колокола Троицкой церкви, и Энни, отложив Евангелие, вздохнув, спросила: «Мама, а мы скоро домой поедем?».

— Очень скоро, — Мэри посмотрела на запруженный людьми двор, и подумала: «Нет, отсюда бежать даже и пытаться не стоит, тем более, сейчас. Фроловские ворота наглухо закрыты, на Конюшенный двор не проберешься, да и двери этого крыла, вон — днем и ночью охраняют. Кинжал, и тот забрали. Надо подождать, пока в монастыре окажемся».

— А в Лондоне красиво? — мечтательно спросила Энни.»Там бабушка, да?».

Мать взяла нежную ладонь дочери и стала загибать пальцы: «Бабушка, дедушка Виллем, тетя Тео, дядя Майкл, дядя Питер и дядя Уильям. Тетя Полли в Риме живет. Еще у тебя кузенов трое и одна кузина, ну и здесь тоже, — дети тети Лизы и дяди Теодора, я тебе о них рассказывала».

— А почему никому нельзя говорить о том, что дядя Теодор — твой брат? — Энни подняла серые глаза. «Господи, — вдруг, горько, подумала Мэри, — как на Роберта похожа. Тоже, вроде и неприметная, а как улыбнется, — красавица».

— Потому, — женщина вздохнула и поцеловала теплый, льняной затылок, — что иначе может быть опасно, милая. Нам и так, — она помолчала, — может быть, отсюда пешком придется выбираться.

— Да хоть чем, — внезапно, ехидно, ответила Энни, — только бы не возвращаться сюда никогда больше. Они папу убили, — мрачно добавила девочка, — я им никогда этого не прощу, вот, Мэри обвела глазами богатые, раззолоченные палаты, и вздрогнула, — низкая дверь приоткрылась.

Ксения, комкая в руках платок, тихонько позвала: «Марья Петровна!».

Мэри опустила за собой засов, и, увидев темные круги под красными от слез глазами, нежно сказала: «Ну не плачьте, Ксения Борисовна, не надо».

— Такой стыд, — девушка засунула в рот кружево, — да простите ли вы меня когда-нибудь, Марья Петровна? Это же грех, какой, что он вас делать заставлял! И я тоже…, - она опустила голову и добавила, едва слышно: «Сколько буду жить, а не отмолю это».

Мэри ласково погладила девушку по щеке, и, улыбнувшись, ответила: «Так, Ксения Борисовна, вы хоть поняли, что по-другому бывает. А потом, как его, — Мэри кивнула головой на двор, — выгонят отсюда, — выйдете из монастыря, найдете того, кто по душе вам, обвенчаетесь, деток родите, и забудете про все это. А хотите — я вас заберу, в Англию, там и жить не в пример спокойней».

Ксения опустилась на выложенный рыбьим зубом сундук и мрачно сказала: «Так раз, надевши иночество, — не скинуть его уже, Марья Петровна. Да и не могу я никуда уехать, пока — девушка жарко покраснела, — жив Федор Петрович, пока он здесь».

Мэри вздохнула и, присев рядом, положив голову девушки себе на плечо, взяв ее руку, проговорила: «Ну, об иночестве — сие уж как вы сами захотите, так и будет, Ксения Борисовна».

— Он ведь опять сегодня придет, — после долгого молчания шепнула девушка. «Так стыдно, что даже в глаза вам смотреть не могу, Марья Петровна».

Мэри взяла девушку за подбородок, и, повернув ее лицо к себе, твердо сказала: «Чтобы я больше этого не слышала, Ксения Борисовна».

Ксения потерлась щекой о стройное плечо, и всхлипнула: «Спасибо!».

— Что это там? — Мэри вдруг поднялась и подошла к окну. «Смотрите, Ксения Борисовна, или птица это? Да нет, не бывает таких птиц, больших-то».

Девушка тоже встала и потрясенно, открыв рот, сказала: «Господи, да никак ты знак послал, с небес!»

Мэри усмехнулась про себя, и подумала: «Ох, Федор, Федор, — один ты такой на свете этом, другого нет».

— Государь, — Дмитрий, стоявший на паперти Архангельского собора, услышал тихий шепот своего секретаря, — посмотрите, что это?

За стенами Кремля были слышен ропот толпы, и Дмитрий уловил в нем чей-то высокий, отчаянный голос: «Знамение! Сие знамение!». Он поднял глаза и похолодел, — над Троицкой церковью, над Кремлем медленно парило что-то невиданное, непонятное, и оттого — еще более страшное. Из него шел дым, а сзади развевался кусок холста с какой-то надписью.

Дмитрий прищурился и, прочитав, побледнев, обернулся к Бучинскому: «Стрелять немедленно!».

Пан Ян непонимающе спросил: «Куда!».

— Туда! — взорвался Дмитрий. На площади кричали: «Самозванец! Самозванец!», и государь, сцепив, зубы, пробормотал: «А еще говорили, что на Москве грамотных нет. Как поглядеть, так все оными стали».

Раздался залп пищалей, холст опал, корзина стала крениться, и на толпу посыпались грамоты. «Их там сотни, — подумал Дмитрий. «Кто читать не умеет, так и тот уже все понял. Я этому Воронцову-Вельяминову сам пальцы отрублю и глаза выколю, попадись он мне только в руки».

— Быстро послать стрельцов к Москве-реке, на Варварку и на Воскресенский мост, — велел государь. «Чтобы ни одного человека не пропустили, всех осматривали. А вы, — повернулся он к Бельскому и Мосальскому, — туда идите, вы этих двоих в лицо знаете. И серебра не жалейте, — добавил он вслед боярам.

— Это просто неприятность, государь, — прошелестел сзади Бучинский. «Как только горожане получат достаточно денег, они сразу же будут молиться за ваше здоровье».

— Да, — кисло отозвался Дмитрий, — вашими устами, пан Ян, только бы мед пить. Пойдемте, — обернулся он к боярам и патриарху, — я не хочу позволять всяким мерзавцам портить светлый день моего венчания на царство. В трапезной уже накрыт пир, так что, — государь улыбнулся, — приглашаю всех к столу.

— Хорошо получилось, — усмехнулся князь Шуйский, надвигая шапку на глаза. «Москва такое любит, надолго запомнит, еще и внукам будут рассказывать. А и, правда, — если б я своими руками угли в корзине не поджигал, и веревки не перерезал — не поверил бы.

— Так, — он оглянулся, — возбужденная толпа валила на Воскресенский мост, что был переброшен над Неглинной рекой, — там стрельцов цепь стоит. И кто это там маленький, с носом кривым? Масальский, не иначе.

— Да, — Шуйский посмотрел на кремлевские башни, — а я ведь хотел к тому человечку сходить, что на Конюшенном дворе обретается. Да уж не сегодня, как я посмотрю, — князь, было, хотел вырваться из людской давки, работая локтями, но понял, что это невозможно. «Хоть бы не узнали, — подумал он холодно. «Кафтан на мне самый бросовый, борода не чесана, кинжал спрятан подальше».

Он отвернул голову. Смотря на зеленую, тихую Неглинку, на белые стены Кремля, князь попытался проскользнуть между двумя стрельцами.

Железные пальцы схватили его за плечо, и сзади раздался голос Масальского:

«Здравствуйте, Василий Иванович. А мы уж вас и обыскались».

Шуйский, стоя со связанными руками, поймал взгляд невидного, замурзанного, босого мальчишки, что пробирался в толпе у самых перил моста, и едва заметно кивнул вниз, в сторону Чертольской улицы. Паренек, наклонив голову, припустил по берегу Неглинки к Москве-реке.

Государь Дмитрий Иванович посмотрел на женщин, что стояли перед ним, и, сложив длинные пальцы, усмехнулся про себя: «Эту Марью Петровну я бы, конечно, при себе оставил, не чета, царевне Ксении, та только и знает, что рыдать, да на колени бросаться. А, эта, — он окинул взглядом маленькую, женщину, — этой я бы еще потешился, конечно. Да нельзя, нельзя, и так уже вон, Мнишек мне отписал, — что это я при себе Ксению держу, и не пора ли ей постригаться».

— Завтра утром отвезут вас в Новодевичий монастырь, Ксения Борисовна, — сухо сказал государь. «Там примете святые обеты, как и просили меня, оттуда и в обитель поедете».

— Спасибо, — голос девушки был едва слышным, шелестящим. «Буду молиться за ваше здравие и благополучие вашего царствования».

Дмитрий Иванович погладил темную бородку, и, вздернув бровь, поднялся, подойдя к Марье Петровне. Та стояла, опустив ресницы на лазоревые глаза, маленькая, девичья грудь едва вздымалась под шелком опашеня. Дмитрий наклонился, и, вдохнув запах трав, шепнул:

«Тако же и вас, Марья Петровна, постригут, а дочь ваша — в послушницах будет».

— Я не православная, государь, — розовые, тонкие губы, чуть улыбнулись. «Лютеранка, как ваш секретарь, пан Ян Бучинский».

— Сие, — легко ответил Дмитрий, — вовсе не препятствие, Марья Петровна, тако же и патриарх Игнатий мне сказал».

— Ах, вот как, — она все продолжала усмехаться, — углом рта, и Дмитрий, не отнимая губ от ее уха, четко сказал: «А я к вам на богомолье приезжать буду, Марья Петровна. Да и дочка ваша скоро вырастет, — он чуть не рассмеялся.

Марья Петровна, так и не поворачиваясь к царю, глядя в темные глаза Ксении, спокойно спросила: «А ежели я не захочу постригаться?».

— Ну, так, — Дмитрий подошел к окну и указал на Троицкую церковь, — вон там помост уже построили, не сегодня-завтра князь Шуйский на плаху ляжет, а вас рядом — к столбу привяжем. Говорят, на Москве заплечных дел мастера с пятого удара человека напополам пересекают — заодно и проверим. Скажем, что вы с Шуйским в сговоре были и меня отравить хотели.

Мэри только кивнула головой: «Хорошо, государь».

Ксения все стояла, молча, и Дмитрий, похлопав ее по щеке, — девушка вздрогнула, — сказал:

«А вы, Ксения Борисовна, сегодня вечером меня навестите, вместе с Марьей Петровной.

Теперь я вас нескоро увижу, разве что осенью следующей, как мы с царицей приедем святыням поклониться. Скучать будете за мной? — расхохотался Дмитрий, все еще поглаживая лицо Ксении.

Девушка опустила голову, и царь, вытирая мокрую руку о кружевной платок, заметил: «Вижу, будете».

Когда он ушел, Ксения опустилась на ковер и разрыдалась — горячо, горько. Мэри села рядом и рассудительно сказала: «Он только о Шуйском говорил, Ксения Борисовна, сами же слышали. Если б Федор Петрович к ним в руки попался, он, — женщина указала на дверь, — не преминул бы этим похвастаться, уж поверьте».

Ксения взяла ее руку и стала поглаживать пальцы: «А как же весточку-то передать Федору Петровичу, коли жив он, в какой монастырь нас повезли?».

— Придумаю что-нибудь, — Мэри поцеловала темные волосы. «Мы же сами о сем только опосля пострижения узнаем, но не думаю, чтобы обитель сия близко была, опасно вас рядом с Москвой-то держать, мало ли что.

В распахнутые ставни был слышен гомон толпы на Красной площади. Ксения вздохнула и, наконец, сказала: «Вы меня простите, Марья Петровна, он ведь опять нас будет заставлять это делать…»

Мэри вспомнила влажные, в нитках слюны, оттопыренные губы, остановившиеся глаза, расширенные ноздри и его томный, мягкий голос: «Вот так, Ксения Борисовна, видите, и вы не хуже Марьи Петровны научились. Ну а теперь, — вместе, — сверху раздался дробный, сухой, смешок, — а я уж найду, чем мне заняться».

— Что не по воле своей вы делаете, — вздохнула Мэри, — в том стыда нет, Ксения Борисовна.

Девушка внезапно, жарко покраснела и, отвернув голову, сказала: «Ежели жив Федор Петрович, и Господь нам встретиться приведет, — все ему расскажу, без утайки. А там уж пусть решает — люба я ему, али нет. А что женат он, — Ксения устроила голову на плече у Мэри, — так отмолю я грех этот.

Мэри погладила ее по косам, и, помолчав, сказала: «Вы, Ксения Борисовна, не девочка уже, за двадцать вам, — так подумайте, может, не стоит? Коли жена его узнает, так больно ж ей будет, сказано же в Писании — не чини ближнему того, чего не хочешь, чтобы тебе причинили.

— Да не узнает она! — отмахнулась Ксения, — а что человек не знает, — то не тяжело ему. А этого, — девушка показала на дверь, — свалят непременно и скоро очень. Тогда я из монастыря выйду, и буду с Федором Петровичем, хоша в полюбовницах, мне сие неважно, — как.

Она обхватила руками колени, и мечтательно сказала: «Сына ему рожу, Марья Петровна».

Мэри увидела на темно-красных, красивых губах, счастливую улыбку, и, ничего не говоря, — просто стала смотреть вдаль, — на голубое, яркое небо конца лета.

Федор хмуро сказал целовальнику: «Значит, не врал человечек тот, с Конюшенного двора?

Завтра с утра ему возок закладывать велели, на Девичье поле?

Никифор Григорьевич кивнул и добавил: «Два десятка стрельцов вооруженных тако же при сем возке будут, Федор Петрович. Вы как хотите, а туда сейчас соваться — это все равно, что рядом с Василием Ивановичем на плаху лечь».

Федор посмотрел на план Москвы и задумался. «Вот что, Никифор Григорьевич, Дуня твоя спит еще, наверное?».

Целовальник помялся. «Хоша вы, Федор Петрович, меня за это не похвалите, однако мне девки отродясь столько денег не приносили — поляки эти хорошо платят. У нее вчера трое было, дай Бог, опосля обедни встанет».

Воронцов-Вельяминов рассмеялся: «Ну, как проснется, одень ее поплоше, и пущай каждый день в обитель ходит, ни одной службы не пропускает. Как увидит девочку, — белокурую, сероглазую, годков восьми — пущай грамотцу ей передаст, кою я напишу».

Никифор Григорьевич почесал в бороде. «А и точно, остальные-то у меня — как их не наряди, а глаза блядские. А Дуне шестнадцатый годок еще, как платочком голову повяжет — вроде и девица невинная. А что с Василием Ивановичем-то делать будем?

Федор помрачнел, и, оглядев стол, сказал: «Ты вот что, водки мне поставь, ну и поесть чего, о сем поразмыслить надо. В Разбойный приказ никак не пробраться?»

Никифор Григорьевич выматерился: «Если б можно было, Василий Иванович уже бы в Ярославль ехал, вместе с вами. Там сейчас поляк на поляке, этот Бучинский, что секретарем при самозванце, целую тайную канцелярию, как они ее называют, учинил, и везде своих людей насажал. Но молчит князь, сами, же видите, — целовальник чуть улыбнулся.

— А из них к твоим девкам никто не ходит? — поинтересовался Федор. «Ну, из тех, что в Разбойном приказе?».

— Да разве они бумаги свои показывают? — развел руками целовальник. «У нас ведь как — деньги на стол, и все».

— Да, — Федор вздохнул. «Ну, принесли мне требухи-то, а то снизу так пахнет, что думать ни о чем другом невозможно. И хлеба каравай. Что-нибудь да устроим».

Никифор Григорьевич пошел за едой, а Федор, быстро написав грамоту, наклонился над планом города, что лежал на столе и усмехнулся: «Кажется, придется со стрельбой из Москвы выезжать-то, иначе не получается».

Ксения взглянула на массивные, белые стены монастыря и, наклонившись к уху Мэри, тихонько сказала: «Это батюшка тут все отстраивал, как тетя Ирина Федоровна постриг приняла, после смерти царя Федора Иоанновича. Он ей и палаты возвел, Ирининские, ну, помните, говорили, что мы там жить будем».

— Будете, будете, — закивала маленькая, сухая игуменья Домника, что шла рядом. «Там же и церковь домовая имеется, во имя Иоанна Предтечи, и трапезная особая, так, что во всем отдельное у вас житье, с другими не соприкоснетесь. А как постриг примете, вместе с вдовствующей государыней, инокиней Марфой и поедете в Горицкий монастырь, там спокойно, не то, что у нас.

— Да уж куда спокойнее, — Мэри обвела глазами караулы стрельцов, что расхаживали по стенам. «У вас тут, мать Домника, безопасно, вон, сколько охраны».

— Четыре сотни, для них и палаты отдельные сделаны, за стенами обители, — гордо сказала Домника.

Мэри вдохнула запах цветов и подумала: «Если бы не монахини эти, совсем бы, как в подмосковной было, и река рядом».

— А дочери моей можно на службы в Смоленский собор ходить? — невинно глядя на игуменью, спросила Мэри. «Все же Аннушка не монахиня, послушницей будет, а там, как мне говорили, список с иконы чудотворной, Смоленской Божией матери, пусть дитя-то на него посмотрит».

— Ну конечно, — игуменья сжала морщинистые ручки. «Вас-то я туда пустить не могу, не принято сие, да и государь распорядился, окромя Ирининских палат, чтобы вы более, никуда не ходили, а дочка что? Пусть там молится, конечно».

— Спасибо, матушка, — искренне ответила Мэри и холодно подумала: «Ну, Федор уж найдет способ узнать, где мы, и, слава Богу».

Она незаметно пожала руку Ксении и вдруг застыла — навстречу им, странными, подпрыгивающими шагами, шла небольшого роста, худенькая, бледная монахиня. Игуменья что-то пробормотала и, быстро подойдя к ней, строго спросила: «Тебя кто выпустил?».

Монахиня затрясла головой и что-то замычала, показывая на общую трапезную. Домника вздохнула и, обернувшись, к Мэри и Ксении, сказала: «Уж не обессудьте, юродивая это наша, безъязыкая. Так-то она в подземной келье пребывает, как и положено».

Взяв монахиню за плечо, Домника громко сказала: «Скоро на Шексну поедешь, велено было, — как мать твоя преставится, туда тебя отправить!»

— Мать ее тоже юродивая была, вон там, — Домника кивнула на башню, — держали ее, да волей Божией на Пасху померла. Давно у нас жила — двадцать что ли, годов, а то и более.

Даже имени ее не знали, что с ней, что с дочкой ее — запрещено говорить было.

— Сейчас-то можно, как мать скончалась, да не умеет она, — игуменья развела руками, и перекрестившись, попросила: «Вы тут за ней присмотрите, сейчас придут, отведут ее в келью обратно. Она тихая, не обидит» Мэри посмотрела на истощенное лицо и ласково спросила: «Зовут-то тебя как?».

Юродивая задергала губами, и, подняв васильковые, ясные, в темных ресницах глаза, с усилием, разбрызгивая слюну, проговорила: «Мааааша!».

— И меня тоже, — обрадовалась Мэри. «А это — Ксения. Поедешь с нами на Шексну?».

Монахиня рассмеялась, — звонко, как ребенок, и повторила: «Мааааша!».

Мэри нежно взяла ее за тонкие, детские пальцы, и девушка — мимолетно, слабо, — улыбнулась.

Мэри завязала платок на голове у дочери, и Энни капризно сказала: «Да не хочу я в этот собор, я в нашу церковь хочу! Что мне эти иконы!»

Женщина вздохнула, и, поцеловав прохладную щеку, улыбнулась: «А ты там смотри вокруг больше, если кто-то тебе что-то передать захочет — возьми, и так, чтобы инокини не увидели, сможешь же?»

— Смогу, — серьезно кивнула девочка и сбежала вниз, в монастырский двор, где уже собиралась стайка послушниц.

— Думаете, Федор Петрович пошлет сюда кого-то? — спросила Ксения, что сидела на лавке, за вышиванием.

— Конечно, — Мэри нашла глазами дочь и помахала ей рукой. В Смоленском соборе уже звонили к обедне и женщина вдруг, горько подумала:

— А Роберта зарыли где-то, Господь ведает — где, и на могилу не прийти. Надо будет, когда в Лондон вернемся, поехать туда, на север, хоть камень поставить на их кладбище родовом.

Он же единственный сын был, а я ему сына так и не родила, — Мэри чуть слышно вздохнула.

— Хотели же, как Энни четыре годика было, а потом сюда уехали. Может, и хорошо, что так, а то с двумя детьми на руках еще сложнее было бы. А королева указом особым и поместье, и титул за Энни оставила, за кого бы я замуж потом ни вышла, земли девочке достанутся. Да мне бы ее вырастить, не до замужества тут, — Мэри опять вздохнула и Ксения осторожно спросила: «Случилось что, Марья Петровна?».

— Мужа своего покойного вспомнила, Ксения Борисовна, — тихо ответила женщина и, повернувшись, сказала: «Схожу к этой юродивой, помолюсь у нее в келье за упокой души его».

Ксения проводила Мэри глазами, и, взглянув на пяльцы, горько сказала: «У нее хоть муж был. А я что, — губы девушки презрительно усмехнулись, — я теперь до конца жизни порченая буду, еще и не захочет он меня!»

Девушка резко воткнула иголку в самую середину пялец и расплакалась.

В келье было сыро, и Мэри, оглянувшись, увидела черные потеки на серых, влажных камнях.

«Господи, бедная девочка, больше двадцати лет тут сидела, и даже солнца не видела. Она это, сомнений нет, матушка же писала, что у нее глаза васильковые, как у матери ее, Марии Старицкой. А царь Иван и вправду свое обещание выполнил, живы они остались».

Мэри посмотрела на сгорбленную, худую спину — юродивая стояла на коленях перед иконой Богоматери, раскачиваясь, мыча что-то, и, перекрестившись, опустилась рядом.

— Ммма-маа, — показала Маша на икону. «Ммма-мма!».

— Правильно, — Мэри взяла худую, детскую ручку, с обгрызенными до крови ногтями.

Маша внезапно вскочила, и, подпрыгивая, порылась в куче соломы.

— Мма-мма! — сказала она гордо, протягивая Мэри маленький, простой деревянный крестик.

«Как Федор человека пришлет, — спокойно подумала Мэри, — надо отписать в грамоте, что Маша жива. И, как с Шексны выбираться будем, с собой ее увезу. Пусть под отцовским крылом поживет. Здоровой она уж теперь никогда не станет, ну да что делать — дяде Матвею семьдесят этим годом, пусть хоть в конце жизни с дитем своим побудет. А потом уж мы за ней присмотрим, не обидим, все же кровь наша».

Она положила на ладонь крестик и Маша, взглянув на него, опустив уголки губ, — тихо, жалобно замычала. Апостольник сбился, и Мэри увидела золотистые, словно копна сена, волосы. «Молодая же совсем еще, — про себя вздохнула женщина, — Ксении ровесница, на год старше, а вон — все лицо в морщинах, хоть зубы целы, слава Богу».

— Так поедешь с нами? — нежно спросила Мэри. «Со мной и с дочкой моей, Аннушкой?».

Маша затрясла головой, и Мэри, достав платок, вытерев слюну, что потекла с бледных губ, услышала: «Д-дааа!»

Энни попыталась вздохнуть глубже, — в соборе был полно народу, удушливо, сладко, пахло ладаном, и девочка, закашлявшись, сердито подумала: «Зачем все это? Мы с папой и мамой в Копенгагене в церковь ходили, я же помню, и тут, на Английском Дворе тоже. Там так спокойно было, прохладно, кроме креста, над алтарем, и нет ничего. А тут все в золоте, все блестит, как будто не церковь, а дворец».

Она подергала инокиню за рукав: «Можно я у Богоматери свечку поставлю? За здравие матушки моей».

— Иди, конечно, — разрешила та. Энни, пробираясь в толпе к огромному образу, закрытому изукрашенным драгоценными камнями окладом, мысленно сказала: «И за папу тоже помолюсь, пусть хоть здесь, все равно». Она поправила платок на голову и вдруг почувствовала, что кто-то тихонько прикасается к ее руке.

Невысокая, в простом сарафане девушка посмотрела на нее веселыми, голубыми глазами и едва слышно шепнула: «Матушке своей передай, я тут завтра буду, найди меня».

Энни опустила длинные ресницы, и, незаметно спрятав грамотцу за рубашку, облегченно улыбнулась.

— Ну вот, — Мэри развернула бумагу, — жив Федор Петрович, не плачьте, Ксения Борисовна.

Просит, чтобы отписали вы ему, в кою обитель поедем.

Ксения взглянула вниз, на девочек-послушниц, что шли к трапезной, и спросила: «А что же он отсюда меня не заберет?»

Мэри потянула к себе перо и чернильницу. «Тут стрельцов четыре сотни, Ксения Борисовна, — сухо сказала женщина. «И князя Василия Ивановича, сами слышали, казнить собираются.

Да и потом, — Мэри подняла лазоревые глаза, — вы, где с Федором Петровичем жить будете?

Они сейчас самозванца с престола скинуть хотят, недосуг Федору Петровичу с полюбовницей-то встречаться. Или вы хотите, чтобы он ради вас о долге своем забыл? Дак не будет такого».

Губы Ксении дернулись и Мэри, встав, обняв ее, проговорила: «Ну, простите меня, Ксения Борисовна, коли не про нраву вам сие. Однако ж и, правда, хуже нет доли, чем у женатого человека в подхозяйках ходить».

Девушка сжала длинные пальцы, и, раздув ноздри, ответила: «А мне хоша как, Марья Петровна, я под него хоть на Красной площади улягусь, на глазах у всей Москвы! А вы, видно, не любили никогда, коли говорите так!»

— Отчего же, — жестко сказала Мэри, вернувшись за стол, — любила. Однако ж, окромя любви, еще и честь есть, Ксения Борисовна, не след о ней забывать-то.

— А мне все равно, — уже на пороге обернулась девушка, — чести девичьей у меня нет более, на ваших же глазах я ее лишилась, если помните. Да и вы, Марья Петровна, — она издевательски усмехнулась, — для меня ноги раздвигали, и с удовольствием, как мне кажется.

Али послышалось мне?

Мэри помолчала и, оглядев Ксению с головы до ног, заметила: «Тако же и вы, Ксения Борисовна, тако же и вы. Господь вам судья, однако, помните — что мы сами, по воле своей делаем, дак за то у престола Всевышнего и ответ держать придется. А более ни за что».

— Вот и буду, — резко сказала Ксения. «А честь, Марья Петровна, дак, если любишь, и слова такого не знаешь».

Девушка захлопнула за собой дверь светелки, и, опустив засов, привалившись к стене, задрав подол монашеской рясы, — развела ноги в стороны.

— Федор, — простонала она, прикусив зубами край платка. Ксения задрожала, и, съехав на дощатый, твердый пол, закрыв глаза, — из всех сил стараясь сдержаться, — подавила крик.

Федор улыбнулся, и, приняв от Дуни грамотцу, ласково сказал: «Ну, молодец. На Английский Двор, сбегаешь еще, и завтра — в монастырь, да и все — спи до обедни опять».

Девушка внезапно покраснела и спросила: «А князю Василию Ивановичу голову отрубят, слышала я? Как же это так, Федор Петрович?».

Воронцов-Вельяминов отложил перо и потянулся: «Да не отрубят, не бойся, иначе, зачем я тут сижу? А что, — он подмигнул девушке, — соскучилась?»

Та пробормотала что-то, и Федор велел: «Иди, трапезничай, да возвращайся — я к той поре записку тебе отдам, что на Варварку нести надо будет».

Когда занавеска задернулась, он откинулся на лавку и задумчиво сказал: «Нашлась, значит, дочка дяди Матвея. Праправнучка Ивана Великого получается, если б в себе она была — вот и наследница престола царей московских. А Борис Федорович покойный, мне Шуйский рассказывал — все бумаги царя Ивана пересмотрел, вместе с патриархом, а так и не отыскал ее. Мудрено ли, юродивая да безъязыкая. Ну, пусть Марья ее забирает, еще не хватало тут смуту из-за нее устраивать. Да и не проживет она долго, два десятка лет под землей провела, преставится, и Господь с ней».

Он быстро набросал грамоту священнику при Английском дворе, и, закрыв глаза, тихо сказал: «Ах, Ксения, Ксения, ну, недолго терпеть осталось».

Федор развязал мешочек, что висел рядом с нательным крестом и вчитался в быстрые, торопливые строки: «Знай же, что я буду тебя ждать, хоть сколько, хоть до конца жизни моей, окромя тебя, Федор, никого другого мне не надо».

— Весной, — спокойно подумал мужчина. «Как раз к тому времени рабочих надежных найду, на Шексне этой меня никто и не видел, не узнают. А в монастыре всегда отыщется, что починить, крыша там протекает, али стены подновить надо будет. Однако ж забирать Ксению оттуда не надо, я к Троице на Москву вернусь, с государем кончать будем, пусть лучше в обители сидит, спокойнее. А потом — Федор задумался, — Лизавету в подмосковной оставлю, с детьми, а я с Ксенией тут заживу. Посмотрим, что из сего выйдет».

Занавеска заколебалась, и с порога раздался тихий голос: «Как вы и сказали, Федор Петрович, Боярская Дума казнить Василия Ивановича приговорила».

— Ты проходи, — велел Федор, убирая грамоты.

Неприметный человечек сел к столу, и, налив, себе кваса, вытирая русую бороду, сказал:

«Самозванец там прямо соловьем разливался, ну, наши-то, понятное дело, уши и развесили.

Да и, — он усмехнулся, — Федор Петрович, там кто сидит — те, кто от государя этого вотчины получил, кого он из ссылки вернул, остальные-то вон, как вы — затаились, али в деревню уехали».

— А ты не поедешь? — зорко взглянул на собеседника Федор.

Михаил Татищев сцепил пальцы, и коротко покрутив ими, ответил: «А мне и ехать некуда, мы хоть и Рюриковичи, однако по богатству с вами не сравнимся. Вас, кстати, уделов-то лишать будут, уж и указ о сем готов, как Василия Ивановича на помост возведут, так прочтут его».

— Ничего, — присвистнул Федор, — я жену с детьми в такую глухомань отправил, в старые владения воронцовские, что, пока туда о сем весть дойдет, мы уж и скинем самозванца.

— Летом следующим, — утвердительно заметил Татищев. «Вы тогда с Василием Ивановичем уезжайте, а опосля Троицы всем и займемся».

— На Пасху-то эта, — Федор выругался, — сюда явится. С отцом своим, и еще как бы ни тысячи две поляков с ними. Вчера тут Бучинский был, Никифор Григорьевич показал мне его, так хвалился спьяну, что, мол, на венчание самозванца столько потратят, сколько никто еще не тратил.

— А вы бы не рисковали, Федор Петрович, — озабоченно сказал Татищев.

— Это кабак хитрый, Михаил, — ухмыльнулся Федор, — был такой тать на Москве, давно еще, во времена царя Ивана, Данило Волк, так он все тут держал, а как голову ему отрубили — к Никифору дело перешло. Должен был сын Данилы этим заниматься, Михайло, да тот в Сибирь с Ермаком ушел и сгинул там.

— А Данило этот, — мне Никифор рассказывал, — тут все разумно устроил, в каждой светелке, в стенах, дырки есть, коли захочешь — все увидишь и услышишь. Сюда люди и важнее Бучинского ходили, уж поверь мне, — Федор рассмеялся. «Так что ждите нас, ну и пока тут готовьтесь. Что с площадью Красной?»

— Все сделано, — Татищев потянулся за пирогом и Федор одобрительно сказал: «Ешь, ешь, рыба свежая совсем, на рассвете в реке плавала. Никифор Григорьевич кухней на всю Москву славен. И вообще, я, как уеду — ты сюда переселяйся, на усадьбе не след тебе сидеть, мало ли что. А тут, — он обвел глазами светелку, — и кров, и стол, и девки веселые.

Конь мой готов?

Татищев усмехнулся. «Привели из подмосковной вашей, пока там не разорили все. То не конь, Федор Петрович, то, как у этого купца тверского, ну, Никитина Афанасия, описывает же он, в Индии зверь такой есть — слон».

— А какой меня еще выдержит? — пожал плечами Воронцов-Вельяминов. «И Василия Ивановича ему на себе нести придется, до первой подставы на дороге ярославской, там уж легче станет».

Дуня просунула белокурую голову в горницу, и, блеснув мелкими зубами, сказала: «Надо на Варварку-то бежать?».

— Давай, — добродушно отозвался Федор, — только косы платком повяжи, а то невместно-то девице по Москве одной ходить, обидят еще.

— Девица, скажете тоже, — расхохоталась Дуня, и, протянув руку, приняв записку, — исчезла.

— А что Ксения Борисовна? — поинтересовался Татищев.

— Постригается, и в Горицкий монастырь едет, на реку Шексну, — хмуро ответил Федор.

«Впрочем, все эти постриги, что под патриархом Игнатием сделаны, — силы в них нет, как государь — самозванец, тако же и патриарх».

— Знаете, какие слухи-то по Москве бродят, — помолчав, проговорил его собеседник.

— Знаю, — коротко отозвался Федор. «Вот как его, — он махнул рукой в сторону Кремля, — обратно в Польшу отправим, мертвого, понятное дело, так и решать с этим будем, сейчас другие заботы у нас есть. Оружие людям раздал?

— А как же, — Татищев улыбнулся. «Палить в воздух станут, конечно, не след людей-то ранить, зачем оно нам? А у вас что?

— Сабля да пищаль, — Федор зевнул. «Ничего, Михаил, справлюсь. Давай тогда, коня моего в Китай-городе, у Яузы спрячьте, Никифор вам покажет — где. А я по утренней прохладе, лодку возьму, и появлюсь там».

Татищев ушел, а Федор, слушая перезвон колоколов, распахнул ставни шире, и, глядя на чудный, золотой закат над Замоскворечьем, зло сказал: «А какие бы слухи ни ходили, сие мне нисколько не важно. Окромя меня, ничьей она не будет, никогда, пока жив я. Вот и все».

— Значит так, — он вернулся к столу и налил себе водки, — Марья пусть по весне в Новые Холмогоры едет, я их туда провожу, и потом уже — на Москву. А там Земский Собор пусть решает — кому царствовать, хоша бы и Василию Ивановичу. Для сего завтра, правда, надо его с плахи снять, но ничего — справимся».

Федор вытянулся на лавке и вдруг подумал: «Прости, Господи, а ведь Лизавета и умереть может. Я, правда, тоже, может, и завтра, — он невольно улыбнулся. «Все в руке Божьей, конечно. Приеду туда, на Волгу, Марья и не узнает меня, наверное, маленькая же еще была, как уезжали, годик только исполнился. Как самозванца выгоним, надо, чтобы Лизавета еще родила, двое сыновей — мало это. Ну, а ежели умрет она — с Ксенией под венец можно идти».

Он закинул руки за голову, и, нежно сказал: «Иван, да. Иван Федорович. Так и назовем».

В церкви Иоанна Предтечи было сумрачно, и Ксения, оправляя черный апостольник, подумала: «Так и не скажешь, что лето на дворе, вон тут, прохладно как».

— Возок заложили уже, — Аннушка заглянула в притвор. «Матушка спрашивает, можно с нами юродивая поедет, ну, Машенька, она тихая же».

Сзади раздалось шуршание рясы, и Марья Петровна тихо сказала: «Государыня вдовствующая, ну, инокиня Марфа, рядом с собой никого не терпит, знаете же».

— Конечно, — Ксения попыталась улыбнуться, и Мэри, увидев слезу, что медленно скатывалась по щеке девушке, велела: «Беги, доченька, глянь — что там с поклажей нашей, хоша и немного ее, а все одно — вдруг что перепутают».

Девочка исчезла, и Ксения вздрогнула — Марья Петровна крепко взяла ее за руку.

— Так, — сказала женщина тихо, — сами знаете, патриарх этот, Игнатий, самозванцем ставленый, так что и постриги его, — Мэри усмехнулась, — гроша ломаного не стоят. Далее, — она помолчала. «Я с Шексны по весне уеду, как — придумаю, хотите, со мной отправляйтесь».

Ксения упрямо помотала головой, и Марья Петровна вздохнула: «Ну, как знаете. Теперь вот что — я вам травы начну давать, а вы пейте. И как из обители уйду, тако же оставлю вам».

— Марья Петровна! — потрясенно промолвила девушка.

Лазоревые глаза блеснули ледяным холодом и женщина, встряхнув Ксению за плечи, — грубо, — сказала:

— Не тех вы кровей, Ксения Борисовна, чтобы в подоле ублюдков приносить, тако же и Федор Петрович. Что вы ему полюбовницей стать хотите — сие дело ваше, Господь вас рассудит, однако вы не ему не жена венчанная. А что блудить вы собираетесь — так хоша приплода у вас не будет, не придется младенца невинного душить, упаси Господь, али под ворота подкидывать.

— Да как вы…, - попыталась возразить Ксения, но Мэри хлестнула ее по щеке, — больно, — и продолжила:

— Потом мне спасибо скажете. Федор Петрович вас на спину уложит, — женщина усмехнулась, — и не побережет, — я таких, как он, знаю, сии мужики не о бабе думают, а только лишь об удовольствии своем. А коли вы ему прискучите — дак хоть чада у вас на руках не останется, может, и замуж выйдете.

Девушка закусила губу, сдерживая слезы: «Все не так случится, Марья Петровна. Он меня из монастыря заберет, и мы с ним всю жизнь вместе проживем, до старости нашей, деток будем пестовать».

Марья Петровна, хотела, было, что-то сказать, но тут Аннушка всунула голову в дверь и торопливо проговорила: «Готово все уже, инокиня Марфа выезжать велела».

Ксения посмотрела на прямую спину Марьи Петровны, на ее твердые плечи, и тихо пробормотала: «Не буду я никаких трав пить, ежели Господь даст понести, дак быть по сему».

Маша забилась в угол возка, и Энни, сев рядом, ласково сказала: «Не бойся. Хочешь, поиграем, дай руку мне».

Юродивая осторожно, с опаской протянула ладошку и Энни, загибая ее пальцы, начала:

«Сорока-ворона, кашку варила, деток кормила. Этому дала, этому дала, а этому, — самому маленькому, — Энни пощекотала мизинец, — не дала!»

Васильковые глаза погрустнели и Маша, с трудом ворочая языком, сказала: «Ммма-мма, каш-ша, мам-мма!».

— Тебя мама кашкой кормила? — Энни посмотрела на покрытое морщинами лицо женщины, и вдруг, потрясенно спросила: «Мама, а сколько ей лет?».

— Да вот, — Мэри кивнула, — Ксении Борисовны ровесница.

Юродивая показала за окно возка и промычала: «Уууу! Уууу!»

— Лошадки скачут, да, — нежно проговорила Мэри. «Далеко скачут, за реки, за леса».

Ксения тоже выглянула наружу и грустно сказала: «Сейчас Белый Город минуем, а там уже и дорога на Лавру начнется, помните, Марья Петровна, мы весной туда с матушкой ездили, кто ж знал тогда, что все так обернется».

— Да, — отозвалась Мэри, обнимая прижавшуюся к ней дочь, — и что далее будет, — о том Господь только ведает.

Стрельцы, что верхами сопровождали возки, вдруг остановились, пропуская кого-то, и Ксения Борисовна тихо сказала: «Это из Разбойного приказа, видите — закрыт он. Должно быть, князя Василия Ивановича к Троицкой церкви везут».

Мэри перекрестилась, всадники пришпорили лошадей, и женщина, обернувшись, еще успела увидеть воронье, что кружилось над кремлевскими башнями.

Федор погладил вороного жеребца по холке и тот тихонько заржал. «Соскучился, да? — улыбнулся мужчина. «Ну, ничего, сейчас на Волгу с тобой поедем, там хорошо, корма вдоволь будет, а весной — сюда вернемся».

Он оглянулся — здесь, в переулках у Варварки, было тихо, издали, от Красной площади доносился возбужденный гул толпы.

Федор краем глаза увидел палаты Английского Двора и вдруг вспомнил детство — как матушка посылала его сюда с Воздвиженки, с записками к отчиму. «А потом мы вместе домой шли, — подумал Федор, — через площадь, мимо Неглинки, и там уж монастырь Воздвижения Креста Господня было видно, а рядом — и усадьба. Ах, Петр Михайлович, прожил бы ты подольше, ведь совсем молодым умер.

— Ну, нет, — Федор внезапно рассмеялся, — я еще внуков своих увижу. А там, — он приподнялся в стременах, — народ собирается. Хотя, когда дядю Матвея казнили, их больше было. Ну, отчиму с матушкой удалось его спасти, тако же и мне — удастся. А ведь я рядом с царем Иваном тогда был, совсем близко, — мужчина представил себе сухое, жесткое лицо, желто-зеленые, зоркие глаза, и чуть поежился.

Откуда ни возьмись — над Троицкой церковью, подгоняемый сильным, южным ветром появился ярко раскрашенный воздушный змей.

Федор наклонился и тихо сказал: «Ну, давай, милый, не подведи. Мы с тобой, пожалуй, помост им проломим, ну а там уже нас и не догнать будет».

Конь мягко взял с места, и Федор, с высоты своего роста, взглянул на спуск к реке. Он прислушался — дьяк монотонно читал указ самозванца.

Внезапно тишину разорвал сухой треск пищалей и, Федор, резко пришпорив коня, положив руку на клинок — ворвался на площадь.

Толпа ахнула и бросилась врассыпную, стрельцы, что окружали помост, палили поверх голов — а из людской массы все стреляли и Федор невольно улыбнулся: «Молодец Татищев, тут у него два десятка человек, не меньше. А вон и Василий Иванович, да, хорошо они его отделали, и не узнать».

Конь играючи вскочил на помост, тонкие доски опасно затрещали, и Федор, одним ударом снеся голову потянувшемуся за пищалью стрельцу, быстрым движением сабли разрезал веревку, и протянул руку Шуйскому.

Толпа кричала что-то, от Фроловских ворот бежали еще люди, с оружием, и Федор, отдав князю свой пистолет, велел: «Стреляйте, покуда пороха хватит».

Он перегнулся в седле, и на скаку подняв брошенную кем-то саблю, сказал: «И это тоже возьмите, не помешает».

Промчавшись по Красной площади, очищенной ради казни от лотков, Федор заметил, как на Воскресенском мосту выстраиваются стрельцы.

Жеребец ринулся в Неглинку, и, оказавшись на берегу, рванулся к Воздвиженке.

— Ничего, — подумал Федор, — там ждать будут столько, сколько надо, а мы сейчас в обход поедем, сначала вверх по реке, а потом разберемся».

— Спасибо, Федор Петрович, — услышал он голос Шуйского. Федор повернул коня и пустил его рысью по берегу, к плотине и водяной мельнице на речке Пресне. «Оттуда как раз до села Алексеевского доберемся, там подстава, — подумал он и вслух сказал: «Вы бы для меня, то же самое сделали, Василий Иванович».

— У вас рубашка вся в крови, — тяжело вздохнул Шуйский. «Посмотрите, может, остановимся?».

Федор только сейчас почувствовал тупую боль в руке и, взглянув вниз, ответил: «Не стоит, до Троицкой дороги потерплю. Хорошо, что левая рука, — он усмехнулся.

— Саблю можно держать, да, — согласился Шуйский.

Воронцов-Вельяминов расхохотался. «Рисую я правой, Василий Иванович».

Вороной конь быстрой рысью несся среди перелесков, в виду деревень — на восток, к Лавре.

Интерлюдия

Рим, лето 1605 года

Высокий, темноволосый, сероглазый мальчик примерился и, занеся ногу над тряпичным мячом, сказал: «В этот раз не отобьешь, папа».

— А ты попробуй, — Франческо стер пот со лба, — летний вечер был жарким, и легко поймал мяч. «Все, — сказал отец, подзывая к себе Алессандро, — пошли, нам с тобой еще воду из колодца носить, и мыться, перепачкались же с ног до головы».

Булыжник на Площади Цветов был еще теплым, и Алессандро, забрав у отца мяч, посмотрев на садящееся за Тибр солнце, вздохнул: «Интересно, что сегодня на ужин, а то я проголодался».

— Ты всегда голодный, — Фрэнсис поцеловал темные локоны, — это потому, что ты растешь. А на ужин, — отец поднял бровь, — я видел на кухне свиные щеки.

— Хорошо, — мальчик облизнулся, — с пастой. И печенье, наверное, — прибавил он. Ребенок помолчал и вдруг спросил: «Папа, а почему ты чиновник?».

— Ну, — рассудительно заметил Франческо, — кому-то надо и в канцелярии сидеть, милый мой.

— Я бы хотел, — задумчиво сказал ребенок, — стать военным. Ну, или моряком. Чтобы у меня была шпага, как у гвардейцев Его Святейшества.

— Ну, посмотрим, — усмехнулся Франческо, и, на мгновение, закрыв глаза, подумал: «Все, после Рождества домой. Господи, неужели. Как раз этого Фокса с его сообщниками арестуют, я Джону еще в начале лета все их планы отправил, в ноябре же они Палату Лордов собрались взрывать? Да, в ноябре. А потом в Париже встречу нового человека, посидим с ним, и домой, под Оксфорд".

— Папа, а ты что улыбаешься? — удивленно спросил Алессандро.

Франческо принюхался и сказал: «Потому что даже здесь, — он кивнул на мраморную лестницу, что вела на второй этаж, в их комнаты, — пахнет едой. А я, дорогой мой сын, тоже не отказался бы от пасты».

— Сначала берите ведра, — велела Полли, что стояла на пороге. «И переоденьтесь потом, в опочивальне все чистое лежит, на кровати».

Уже совсем стемнело, когда Полли, войдя в спальню, наклонилась над столом, и, прижавшись подбородком к плечу Фрэнсиса, тихо спросила: «Что ты с ним на улице делал, он заснул за мгновение?».

Мужчина отложил перо, и, повернувшись, поцеловав ее в губы, ответил: «Сначала лодку взяли на Тибре, потом в мяч играли, потом он целую миску пасты съел. Мне тоже, дорогая моя, спать хочется».

Полли устроилась у мужа на коленях: «Донесения все готовы, остался только сеньор Вискайно, ну, это завтра вечером уже. Его бумаги у тебя?».

— Его бумаги у меня уже третий день лежат, — усмехнулся Фрэнсис, — надо же было узнать, какой дорогой он обычно ходит в свои комнаты, когда он туда возвращается, есть ли у него охрана… Теперь все готово, Чезаре завтра вечером будет на месте, со своими людьми, тебе останется только довести сеньора Себастьяна до той подворотни, дальше уж они сами».

— А он скажет? Ну, про то, где Белла? — озабоченно спросила Полли.

— Скажет, — тонкие губы мужа чуть улыбнулись. «У Чезаре все говорят. И про Беллу, и про планы короля Филиппа в Нижних Землях — все, что мы хотели, то и скажет. Печать мы у него заберем, — ограбление все-таки, образец его почерка у меня есть — все будет в порядке».

Фрэнсис вдохнул запах роз и шепнул жене на ухо: «Я тут подумал, и понял, что поспать я еще успею».

— Неужели? — темная бровь шевельнулась. «А если я принесу из кладовой одну из тех бутылок, что тебе из Орвието прислали?»

— Все равно не засну, — вздохнул Фрэнсис, прижавшись губами к смуглой шее, расшнуровывая шелковый корсет. «Но вина ты мне все равно налей, — он тихо рассмеялся, не отрываясь от темно-красного, сладкого соска. «И дверь запри».

Полли, подхватив юбки одной рукой, повернула ключ в высоких, золоченых дверях, и, поставив бутылку на стол, опустилась на колени, рассыпав вокруг мягкие волосы.

— Я смотрю, — в больших, черных глазах женщины загорелись золотистые искорки, — у тебя тут все уже готово, — она улыбнулась.

— А ты не смотри, дорогая моя, ты попробуй — Фрэнсис откинулся на спинку кресла и подумал:

«Полвека в этом году, ну, да ничего страшного, еще двоих или троих детей вырастить успею.

Господи, как же я ее люблю, Господи».

— Ну, все, — решительно сказал он, потом, усаживая Полли на стол, сбрасывая документы вниз, — теперь я. И корсет оставь, — велел он. Он увидел, как падают ее юбки, и наклонил голову, целуя ее туда, где все было жарким и покорным, чувствуя, как подается навстречу ему знакомое до последнего уголка тело.

Потом она подставила ему губы, повернув голову, и сказала, задыхаясь: «Сегодня можно».

— Я помню, — отозвался Фрэнсис сквозь зубы, не в силах оторваться от нее. Полли вонзила ногти в какую-то бумагу и, смяв ее — порвала в клочки.

— Надеюсь, — сказала она, наконец, — все еще стоя с раздвинутыми ногами, прижавшись щекой к столу, — это не было что-то важное.

Фрэнсис рассмеялся, не выпуская из рук ее груди. «Зная тебя, любовь моя, я на этом столе ничего важного не держу».

Потом Полли заснула, свернувшись в клубочек, держа его за руку, а Фрэнсис, и сам, зевая, придвинул ее поближе, и тоже задремал, слушая перезвон полуночных колоколов на церквях по соседству.

Утром он еще успел позаниматься с Алессандро латынью, и, спустившись на площадь, вдохнув теплый, утренний, пахнущий цветами ветер, быстро пошел к Ватикану.

На столе в его кабинете уже лежали последние циркуляры из личной канцелярии Его Святейшества, — гонцы разносили их сразу после заутрени.

Фрэнсис просмотрел документы и хмыкнул: «Смотри-ка, и действительно отца Джованни канонизировать придется, цветы эти на месте его казни не вянут, не опадают, и больные там какие-то даже излечиваются».

Он вспомнил темные, добрые глаза священника и вздохнул: «Жаль его, конечно. Такие люди редко встречаются. И воспитанник его, этот юноша, Хосе — наверное, тоже погиб, а ведь какой талантливый мальчик был».

Секретарь поскребся в дверь и вежливо сказал: «Сеньор дон Себастьян Вискайно, личный советник короля Филиппа к вам, синьор Франческо».

Франческо поклонился, и, пожав руку сеньору Себастьяну, радушно указал на кресло:

«Садитесь, пожалуйста, сеньор Вискайно, должен вам сказать, что все ваши бумаги готовы!»

— Так быстро, — улыбнулся Вискайно, погладив золотистую, ухоженную, с проседью бородку.

— Конечно, — удивился Франческо. «Нас могут упрекать в бюрократии, сеньор Себастьян, но, — мужчина поднял бровь, — вы, же не обыкновенный проситель, для вас мы постарались ускорить дело».

— Вот же канцелярская крыса, — подумал Вискайно, глядя в бесцветные глаза чиновника, — у него, пыль, кажется, даже в морщинах лежит. Родился с пером в руке, с ним же и умрет, шпаги и в глаза не видел, наверное.

Но, главное, дело сделано, можно ехать в Картахену и забирать это отродье в Старый Свет.

Найду хороший, строгий монастырь где-нибудь в кастильской глуши, и потом, через четыре года с ней обвенчаюсь».

Вискайно посмотрел на свои пальцы и с удивлением увидел, что они дрожат. «Потерпи, — усмехнулся он про себя, — недолго осталось».

— Вот эдикт Его Святейшества о признании брака недействительным, — сказал Франческо, передавая документы, и разрешение вам вступить в следующий брак.

— А когда это можно сделать? — поинтересовался Вискайно, рассматривая папские печати.

— Через три месяца, — развел руками Франческо. «Вы уж не обессудьте, таковы правила. А вы хотите жениться?».

— Ну, разумеется, — удивился Вискайно, — мне нужны сыновья. Впрочем, — он рассмеялся, — моей невесте сейчас только десять лет, придется подождать немного. Это моя воспитанница, сирота, Изабелла, она сейчас в монастыре.

— Желаю вам всяческого счастья, — искренне проговорил Франческо.

Когда Вискайно ушел, Фрэнсис взглянул на дверь и едва слышно сказал: «Ну, вот сегодня, и узнаем — в каком. А потом — он посмотрел за окно, — Тибр сейчас мелкий, не хочется рисковать. Полли его в Трастевере уведет, а там и до боен недалеко. Крысы его за ночь так изуродуют, что сеньора Себастьяна долго опознавать будут».

Он вернулся за стол, и велел секретарю пускать следующего посетителя.

— А почему тебе надо уйти? — Алессандро зевнул и прижался рукой к щеке матери.

— К портнихе, — рассмеялась Полли. «Папа тут, так, что если ты проснешься — он у себя в кабинете».

— А можно, он мне расскажет еще про Одиссея? — оживился мальчик. «Мы вчера закончили на том, когда моряки встретили сирен. А есть сирены на самом деле?»

Полли поцеловала сына в лоб: «Ну, вот вырастешь, станешь капитаном, как ты хочешь — и сам узнаешь. Сейчас позову папу».

По дороге она подняла с ковра самодельную книжку и, улыбнувшись, сказала: «Писать тебе дальше?»

— Конечно, — приподнявшись на локте, горячо ответил Алессандро. «Мне интересно, что случилось в Риме после убийства Юлия Цезаря. И потом, у тебя так хорошо получаются картинки, мамочка».

— Не подлизывайся, — Полли положила книгу на сундучок. «Все равно завтра придется заниматься и английским, и французским».

Аллесандро выразительно закатил глаза и широко зевнул.

Полли чмокнула губами в сторону кровати, и, постучавшись к Фрэнсису, сказала: «Наш сын хочет услышать продолжение странствий Одиссея. Ты потом выйди в переднюю, как я переоденусь».

Он осмотрел при свете тяжелого канделябра простонародное, бедное платье, и едва слышно сказал: «Очень хорошо, как раз то, что надо».

Серое, застиранное кружево почти не прикрывало большую, высокую грудь, и, Фрэнсис, наклонившись к уху Полли, велел: «Ты там не задерживайся, больше, чем нужно. Как только он окажется у Чезаре — сразу домой».

— Может быть, мне кинжал взять? — спросила Полли, прикрывая распущенные по плечам волосы потрепанным чепцом. «Ну, мало ли что».

— Не стоит рисковать, — Фрэнсис коснулся губами ее щеки. «Он очень подозрителен, я тебе говорил. Значит, встречаешь его на Пьяцца Навона, я узнал, у кого из кардиналов он сегодня обедает, и уводишь в Трастевере. Ну, мы с тобой той дорогой ходили, ты помнишь».

Она кивнула, и Фрэнсис, взглянув на закрывшуюся дверь, подумал: «Надо же, и вправду — этот японец, Датэ Масамунэ, сюда целую миссию, присылает, вроде бы как Вискайно туда опять плыть собирается. Как это сказал его Святейшество? Да, правильно: «Могила одного мученика не стоит целого порта».

— Папа! — позвал Алессандро, и Фрэнсис, обернувшись, ответил: «Иду, сынок!»

Себастьян вышел на Пьяцца Навона, и, засунув руки в карманы изящного, миланского кроя, камзола, усмехнулся:

— Хорошо, что я отказался от постоянной охраны. Хоть тут ко всякому привыкли, но не стоит папских гвардейцев к шлюхам таскать. В комнатах у меня пусть сидят, и все. Значит, опять Япония. Ну что ж, очень надеюсь, что та сучка и его бросила. Наверняка, вместе с индейской тварью развлекает его светлость даймё — мама и дочка вместе, так сказать. Так, — он оглянулся, — вот и улица, что ведет в Трастевере. Ну, посмотрим, что тут за бордели, — он быстро пошел к мосту Фабричо.

Себастьян сразу заметил ее — высокая, стройная женщина в невидном платье шла впереди него, покачивая бедрами. При свете факелов на стенах домов он увидел темные, растрепанные, кое-как прикрытые чепцом волосы.

«Пожалуй, и не придется много денег тратить, — улыбнулся он про себя, прибавляя шагу.

— Куда торопишься, красотка? — спросил он, поравнявшись.

— Синьор не итальянец, — красивые, белые зубы прикусили пухлую губу и женщина фыркнула.

Голос у нее был нежный, только вот говор, — Себастьян поморщился, — резкий, бедняцкий.

— Испанец, — согласился он.

Женщина взяла его под руку и кивнула в сторону Тибра: «Девочек ищете?».

— Да уже нашел, — его ладонь легла на круглый зад, и Вискайно подтолкнул ее в сторону реки.

«Пошли, милая, я заплачу».

Она повела бровью: «Дома теплее, и там уютная постель, синьор. Тут недалеко, — она указала на остров, что лежал в излучине Тибра.

— Знаю я этих девок, — мрачно подумал Вискайно, — в уютной постели лежит ее ухажер, с кинжалом. Еще и головы тут лишишься. Ладно, тут на Тиберине, место глухое, базилика уже закрыта, да и деревья вокруг».

Они вышли на берег острова, и женщина решительно направилась дальше, к мосту Святого Бартоломея, что вел в Трастевере.

— Ну, уж нет, — почти ласково сказал Себастьян, толкая ее вглубь рощи, — давай-ка здесь, красавица.

Женщина обернулась, вырвала руку, и Вискайно с наслаждением увидел страх в ее глазах.

— Господи, — поняла Полли, — он же сильнее меня, вон, пальцы как железо. Надо было мне кинжал взять, испугался бы. Закричу, может быть, Чезаре услышит, хотя они далеко. Ну, или хоть кто-нибудь, — она, было, бросилась бежать, но Вискайно, ухватив ее за волосы, подтащил к себе.

— Как больно, — Полли почувствовала, что ее глаза наполнились слезами, и завизжала — высоко, отчаянно: «На помощь!»

Вискайно ударил ее кулаком в лицо, подбив глаз, и, сжимая руками шею, холодно сказал: «Я не люблю лишнего шума, милочка».

Женщина извернулась, и, вонзив ему зубы в запястье, царапая его лицо, опять попыталась высвободиться. Вискайно толкнул ее вниз, в навозную лужу, и разорвал юбку — от пояса до подола.

— А ну тихо! — велел он, расстегиваясь, смотря на гладкие бедра. В свете луны ее кожа казалась жемчугом.

Рубашка на шлюхе затрещала, и он, навалившись сверху, усмехнулся: «Потом в речке помоешься, тут близко».

— У меня французская болезнь, — глухо, чувствуя на губах вкус навоза, промычала Полли.

Вискайно расхохотался: «Врешь, милочка, я-то знаю, что от нее бывает, видел шлюх на своем веку. А ну, раздвигай ноги!».

Женщина куда-то поползла, и, разозлившись, Себастьян вынул кинжал: «Будешь упрямиться, тебе больше нечем зарабатывать станет — я тебя всю на клочки изрежу».

Полли ощутила острую боль и тепло льющейся крови. «Это я только начал, — предупредил Вискайно, ставя ее на четвереньки, пригибая голову вниз.

Она потеряла счет времени, дергаясь при каждом толчке, отплевываясь от листьев и грязи, забившей рот. Наконец, по бедрам потекло липкое и горячее, и Полли услышала его голос:

«Платить не буду, слишком ты строптивая».

— Впрочем, — Себастьян перевернул ее, и, вглядевшись в окровавленное, испачканное, с затекшим глазом лицо, плюнул ей на разбитые губы: «На, вот, утрись».

Полли услышала его гулкие шаги на мосту, и, едва встав, — голова кружилась и гудела, — почти на ощупь стала спускаться к Тибру.

Плеснув в лицо водой, она застыла — сзади раздался шорох.

— Синьора Полина, — потрясенно сказал Чезаре, — я стал волноваться, где вы…Ребят там оставил, ну мало ли что, а сам решил вас найти.

— Я кричала, — разрыдалась Полина, — но тут так далеко, так далеко.

Она посмотрела на жесткое, покрытое шрамами лицо Чезаре и вдруг подумала: «Господи, он ведь разбойник, его и так папа к смерти приговорил, он тут рискует, и не за золото — они с Фрэнсисом друзья, уже два десятка лет как».

— Ну-ка, — сказал Чезаре, поддерживая ее за локоть. «Я вас сейчас к Франческо отведу, а сам отправлюсь потолковать с этим синьором, по душам, так сказать».

Полина вытерла лицо о рукав его рубашки, и всхлипнула: «Спасибо, синьор Чезаре».

Фрэнсис прислушался, и, закрыв мадридское издание «Дон Кихота» сеньора Сервантеса, быстро прошел в переднюю. Распахнув дверь, он одно мгновение стоял на пороге, а потом тихо сказал: «Я сейчас». Поцеловав Полли, он спустился с подсвечником в руках вниз, и, найдя глазами Чезаре, тяжело вздохнул: «Спасибо. Отпусти своих ребят, и подожди тут до рассвета. Если я не вернусь, спрячь Полину и Алессандро, и потом вывези — через Чивитавекквью».

— Но этот, — хмуро запротестовал Чезаре, почесав густые, седоватые волосы.

— Я сам, — коротко ответил Фрэнсис.

— У тебя сын, — Чезаре показал глазами вверх, на окна комнат.

— У тебя, — двое, — Фрэнсис помолчал. «Да тебя к нему и не пустят, зачем голову зря на плаху класть? А меня — пустят. Все, будь тут».

Римлянин только пожал ему руку — крепко.

Полли сидела, привалившись спиной к сундуку, смотря на обитую шелковыми шпалерами стену. «Никогда себе не прощу, — подумал Фрэнсис. «Никогда».

Он поднял жену, и повел ее на кухню. «Как Алессандро? — вдруг спросила Полли, еле шевеля губами.

— Тихо, — велел Фрэнсис. «Спит, все хорошо».

Вода в горшке над очагом была еще горячей. Он снял со стены большой медный таз, и, принес из опочивальни чистую рубашку. «Там, у меня, в сундуке, — тихо сказала Полли, — мазь. И отвар еще, в темной склянке».

Он вымыл Полли, и, сделав, все, что надо, одев ее, закутал в кашемировую шаль, пристроив у себя на коленях. «Теперь послушай, любовь моя, — нежно сказал Фрэнсис, — если я до рассвета не вернусь, бери Алессандро, донесения и уходи — Чезаре о вас позаботится. Тут, — он обвел рукой комнаты, ничего подозрительного нет, оставляй все».

Жена подняла черные глаза, — один совсем заплыл, — и едва слышно проговорила: «Не надо, Фрэнсис, не надо, милый».

— Я должен, — так же, шепотом ответил он. «Я должен, Полли».

— Я с Александром посплю, — она все смотрела в сторону и Фрэнсис, опять поцеловал ее, глубоко: «Я тебя отнесу. И вино рядом оставлю, сейчас ты не хочешь, а потом — захочешь. И не бойся ничего, пожалуйста».

Фрэнсис прижался к ее губам и Полли, одним дыханием, сказала: «Вернись».

Он кивнул, и, подхватив ее на руки, поднялся.

Алессандро потер заспанные глаза и радостно сказал: «Мама! Ты тут!». Мальчик залез к маме под теплый бок и, зевнув, вдохнув знакомый запах роз, — заснул еще крепче. Полли положила руку на мягкие кудри, и, опустив веки, стараясь не расплакаться, — стала молиться за мужа.

— Что-то вы поздно, — папский гвардеец недовольно полистал бумаги. «Хотя сеньор Вискайно сам недавно вернулся, на обеде был, с кардиналами».

— Я совсем ненадолго, — угодливо улыбнулся чиновник, — невысокого роста, в сером камзоле.

«Принес еще кое-какие документы для сеньора Себастьяна».

— Вот тут распишитесь, — гвардеец указал на страницу в большой, переплетенной в кожу тетради. «По приказанию его величества короля Филиппа, для безопасности, сами понимаете. И фамилию рядом, разборчиво, а то, бывает, почерка и не прочитаешь».

Чиновник подчинился, и, посыпав лист песком, сказал: «Оружия нет, можете меня обыскать».

Он развел руки в стороны и гвардеец, рассмеявшись, махнул рукой: «Да какое там оружие у вас в канцеляриях. Проходите, — охранник взглянул на страницу, — синьор Франческо».

Фрэнсис легко взбежал по широкой лестнице наверх, и постучал в резную, с накладками из майолики, дверь.

— Ну, кто еще там? — раздался недовольный голос Вискайно. «Ночь на дворе».

— Это я, — подобострастно ответил Фрэнсис, — синьор Франческо, из апелляционного суда, мы вам забыли передать кое-какие бумаги, важные.

— Заходите тогда, — разрешил Вискайно.

Фрэнсис незаметно повернул ключ в замке, опустил засов, и, подняв блеснувшие льдом серые глаза, сказал сеньору Себастьяну, что сидел в кресле у камина, с кубком вина в руках:

«Ну, вот и я».

Полли снился костер.

Она стояла, привязанная к столбу, посреди какой-то зеленой лужайки. В небе, — она подняла голову, — неслись быстрые, серые облака, совсем рядом было море — огромное, плоское. Она посмотрела на каменные домики, на частокол, что окружал деревню, и вздрогнула — огонь занялся весело, жарко.

Высокий, широкоплечий мужчина с ледяными, лазоревыми глазами, подбросил еще веток, и отошел, скрестив руки на груди. Она, было, попыталась вырваться, но веревки держали крепко, и Полли, услышав крик Александра: «Мамочка!», — разрыдалась, пытаясь протянуть к нему руки. Она вдруг подумала: «Я же видела это, видела. На Кампо деи Фиори, в тот день, когда сожгли синьора Бруно. Там был священник, высокий, с темными глазами, он еще посмотрел на меня. Он должен меня спасти, где он?».

Но вокруг не было, ни одного человека — только сильный, резкий западный ветер, что раздувал пламя, и тот мужчина напротив — он так и не пошевельнулся, только чуть улыбнулся красивыми губами и все продолжал следить за ней.

— Мамочка! — услышала она голос Александра. «Мамочка, ты что?»

— Ничего, сыночек, все хорошо, просто сон приснился, — не зажигая свечи, отозвалась Полли.

«Спи».

Ребенок засопел, а она, укрыв их обоих шелковым одеялом, прислушалась — в комнатах было тихо, Фрэнсис не возвращался.

Александр поворочался и Полли нежно подумала: «А ведь он родился ровно через девять месяцев после той ночи, когда казнили синьора Бруно. Хотелось жизни, да, — она невольно улыбнулась и застыла — дверь опочивальни чуть приоткрылась.

Фрэнсис стоял, устало привалившись к стене, потирая глаза, держа подсвечник. Полли осторожно встала, и муж сказал, целуя ее в лоб: «Дай мне переодеться во что-нибудь, это, — он потрогал забрызганный кровью камзол, — по дороге выбросим в Тибр. И сама собирайся, возьми деньги, больше ничего. До рассвета нам надо уйти из Рима».

— Почему? — непонимающе спросила Полли, беря Фрэнсиса за руку. «Ты не ранен?».

— Нет, — он усмехнулся. «Давай, любовь моя, как только его найдут, здесь, — он обвел рукой комнату, будет не протолкнуться от папских гвардейцев. И дороги они все перекроют. Я закрыл его дверь, и ключ выбросил в колодец по пути, но все равно, — Фрэнсис поежился, как будто от холода, — надо быстро добраться до Чивитавеккьи. Чезаре нас проводит».

— Ты очень бледный, — вдруг сказала Полли. «Давай я тебе вина принесу».

— Спасибо, — муж посмотрел на свои руки — под ногтями запеклась кровь. «Я, видишь ли, два десятка лет никого не убивал. Особенно, — он помолчал, — так».

— Он все сказал? — Полли принесла с кухни бутылку и Фрэнсис, отпив глоток, опустив веки, ответил: «Конечно, все. Девочка в Картахене, в монастыре Святой Терезы. И остальное, что просил Джон — он тоже сказал. У него очень кстати был разожжен камин, — Фрэнсис опять посмотрел на свои руки и пробормотал: «Надо вымыть».

— Я сейчас воды согрею, — Полли вдруг остановилась и спросила: «Как это было?»

— Не надо тебе об этом даже знать, — коротко ответил Фрэнсис и ушел в их опочивальню.

— Дай мне его, — попросил муж, когда они вышли на Площадь Цветов. Александр спокойно спал, и Фрэнсис, пристроив его удобнее, поцеловал ребенка в лоб.

— Как только пройдем заставу, на северной дороге траттория есть, — угрюмо сказал Чезаре, — ее хозяин — мой должник. Там лошадей возьмем. Что ты с ним сделал?

— Многое, — тихо ответил Фрэнсис. «Мне надо было, чтобы он заговорил, сам понимаешь».

Чезаре вздохнул и похлопал его по плечу. «Ты просто давно этим не занимался. У тебя руки дрожат, иди, побудь с женой, я понесу мальчика».

— Спасибо, — Фрэнсис нагнал Полли и, поднеся ее пальцы к губам, поцеловал: «Нам надо добраться до Бордо, там есть наш человек. Был, по крайней мере. Он пошлет донесения Джону, а там что-нибудь придумаем. В крайнем случае, отправлю тебя и Александра в Лондон, а сам…, - он не закончил и Полли твердо ответила: «Куда бы ты ни поехал, мы всегда будем с тобой».

Она увидела, как губы мужа чуть дернулись и добавила: «Как только окажемся на корабле, я уложу тебя спать. И не спорь со мной».

— Александру я все объясню, — помолчав, проговорил Фрэнсис. «Он умный мальчик, он поймет».

— Твой сын, — Полли на ходу приложила его ладонь к щеке и вздрогнула — она была холодной, как лед.

— Я забыл, — едва слышно, глядя вдаль, шепнул Фрэнсис, — забыл, как они просят о смерти.

Прости, пожалуйста. Печать я у него забрал, на корабле напишешь тогда письмо, ну, для твоей матушки.

— Конечно, — Полли оглянулась и спросила: «Синьор Чезаре, не тяжело вам?».

— Идите, идите, — отозвался Чезаре, — уже и застава скоро, хорошо еще, что мы, как бедняки одеты, меньше вопросов задавать будут.

Полли взяла Фрэнсиса за руку и, пожав ее, спокойно сказала: «Я никогда, никогда тебя не покину. Даже и не думай».

Вдали уже виднелась караульная, у которой расхаживали вооруженные гвардейцы. Полли на мгновение приостановилась — из-за холмов на востоке поднималось тусклое, раннее солнце.

Она тряхнула головой, и пошла дальше, — рядом с Фрэнсисом.

Часть вторая

Лондон, осень 1605 года

Изящные, смуглые пальцы, с отполированными ногтями, повисли над стопкой золотых монет. «И еще вот это, — Питер Кроу написал что-то на листе бумаги и показал своему собеседнику.

— Сейчас такого процента не обещаю, но через два года — обязательно, как только у нас появятся фактории на Коромандельском берегу. В общем, не сомневайся, дело верное, — он поднял верхнюю монету и полюбовался, в свете пламени камина, ее блеском. «Я смотрю, прибыльная вещь это ваше Карибское море».

Дэниел усмехнулся. «Нам просто повезло. К тому же, этот галеон мы уже у Азорских островов встретили, на обратном пути».

— Да, — Питер потянулся, — я слышал, понадобилось десять барж, чтобы перевезти золото с «Дракона» в казначейство, и грузчикам в Плимуте карманы зашивали?

— Дэниел вскинул бровь и отпил вина. «Сам понимаешь, там не только золото было. Он же из Гоа шел, в Лиссабон. Драгоценные камни, жемчуг, амбра, эбеновое дерево».

— Его величеству понравились крокодилы? — улыбнулся Питер. «Как вы их довезли-то, из Южной Америки?»

— В трюме поставили бадью и меняли воду, — Дэниел тоже рассмеялся. «Говорят, его величество еще слонов хочет заполучить, так, что ты можешь за ними в Индию отправиться».

— Я, дорогой племянник — Питер разлил остатки вина, — отсюда, — он обвел рукой кабинет, — езжу только на склады и в усадьбу. И так будет всегда, пока я жив. Мне и тут хорошо, — тонкие губы усмехнулись. «Как твоя рука, кстати?».

Дэниел чуть поморщился. «Ну, владеть ей, как раньше, я уже никогда не буду, пуля там какие-то важные вещи повредила, сейчас лучше стала двигаться, а раньше вообще, как плеть висела. Ну, я же навигатор, мне по мачтам лазить не надо, так что ничего — справлюсь».

— Прибыльно, однако, опасно, — задумчиво сказал Питер. «Так что, вкладываешь деньги?».

— Да, — Дэниел тряхнул головой. «Сейчас схожу последний раз в Южную Америку, а потом — только поблизости, в Бордо, Кале, Гамбург. А дом-то покупать надо, так что золото потребуется».

— Зачем тебе дом? — удивился Питер.

Дэниел помолчал, и ответил: «Потому что я еду за своей невестой, вот, посмотри». Юноша протянул дяде бархатный мешочек. «Это из камней, что на мою долю пришлись, с того галеона».

— У Марии Стюарт, матери его Величества, было такое ожерелье, — Питер потянулся за лупой. «Отличное золото, видишь, не зря я тебе того ювелира рекомендовал». Мужчина погладил темную, крупную жемчужину, окруженную алмазами, и смешливо спросил:

«Родители-то знают?».

Племянник покраснел и пробормотал что-то.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Питер. «Никому не скажу, и бабушке твоей — тоже. Как мама, когда у нее срок-то?».

— В конце месяца, — рассмеялся Дэниел. «Вот дождемся и разъедемся, — отец в Париж, сменить дядю Мэтью, а я — туда, — он махнул рукой на запад. Ну, маме не скучно будет, Стивену четыре года только, да еще и младенец появится. Марта ей на первое время поможет, с Грегори переедет туда, он спокойный мальчик, не помешает».

— Да, — Питер потянулся за большой Библией, — матушка тут, наконец, все записывать стала, годик Грегори, правильно. Первый правнук, — он посмотрел на страницу.

— Ну, ладно, — мужчина поднялся, и протянул руку, — мне еще сегодня ехать, дом выбирать, уже купчую подписывать надо, все же венчаюсь следующим месяцем. После свадьбы сразу ее в деревню отправлю, нечего, ожидая ребенка, в Лондоне сидеть.

Дэниел взглянул на дядю, — сверху вниз, — и спросил: «А почему ты так уверен, что у вас сразу будет ребенок?».

— В брачную ночь, мой дорогой, в брачную ночь, — наставительно ответил Питер. «Я в себе не сомневаюсь. Сегодня сделаю предложение, она согласится, завтра схожу к ее брату старшему, — ну, там я заминок не предвижу, — и можно шить платье. Я ей выбрал флорентийский шелк, бежевый, с бронзовой прошивкой, как раз к ее глазам».

— К старшему брату, значит, — медленно проговорил Дэниел. «Ну-ну».

— Но ты тоже никому не говори, — предупредил его Питер. «Сегодня. А завтра я уже велю приглашения на свадьбу рассылать».

Он проводил глазами племянника, и, отряхнув черный камзол, пробормотал: «Вот так всегда — то не протолкнуться дома от людей, то никого нет. Уильям в школе, адмирал — в плавании, а матушка, как с утра ушла к собору Святого Павла, так и не возвращалась. Пойду, перехвачу что-нибудь у мистрис Доусон, ну ветчина должна же быть какая-то в кладовой».

Питер вдруг улыбнулся и, закрыв глаза, подумал: «Все, месяц остался. Ну, потерплю. А потом дети, — каждый год, — иначе зачем все это золото?»

Когда он запирал дверь кабинета, он поймал себя на том, что весело насвистывает.

Марфа надела очки и посмотрела на письмо. «В Новый Свет, значит, — медленно сказала она. «Ну, хоть ненадолго, я надеюсь?».

Джон положил свою руку поверх ее — изящной, маленькой, унизанной кольцами.

— На год, не больше. Совершенно невозможно было упускать это, вы поймите. Сами знаете, у нас там ни одного постоянного поселения, а французы, судя по всему, основательно заинтересовались севером, — он взглянул на карту.

— Удача то, что дядя Мэтью накоротке с этим Сэмуэлем де Шампленом, он сразу согласился взять Фрэнсиса в экспедицию. Я предложил Полли приехать в Лондон, но…, - Джон пожал плечами.

— Да уж понятно, — вздохнула Марфа. «Я бы тоже отправилась за Виллемом, и на край света, случись такое. Ну, будем надеяться, что все сложится, а то я внука своего и не видела еще».

Она посмотрела на загорелое лицо мужчины и смешливо спросила: «Ты, я смотрю, хоть отдохнул немного?»

Джон чуть покраснел: «В Озерный край ездил, на рыбалку. Погода хорошая была, много времени на воде проводили…, то есть проводил, — поправился он и совсем зарделся.

— Жениться тебе надо, вот что, — ворчливо сказала Марфа. «Давай, доставай папки по Нижним Землям, будем разбираться с тем, что сказал этот Вискайно.

Джон незаметно потрогал бархатный мешочек в кармане камзола и вдруг рассмеялся:

«Ваши дочки все замужем, внучка — тоже, на ком мне еще жениться?».

Марфа вскинула прозрачные, зеленые глаза и чуть улыбнулась, — краем губ: «Ну, ты мальчик взрослый, сам разберешься. Из Новых Холмогор почты не было?».

Джон покачал головой. «Я уж и так, и так пытался узнать, что с Робертом и Мэри — не получается. А самозванец там уже столько потратил на свои причуды, что пришлось дополнительные налоги вводить.

— Ну, его быстро свалят, поверь мне, — отмахнулась Марфа, расправляя подол шелкового, цвета палой травы, платья. «Там еще и Теодор с Лизой, и дети их, — женщина вздохнула.

— Я помню, — тихо отозвался Джон. «Если что — я сам туда поеду, вы не думайте».

Женщина зорко посмотрела на него, и, чуть коснувшись его щеки, велела: «Пусть мистер Чарльз нам кофе принесет, в подвале очаг я сама с утра разжигала, и давай работать, тебе же еще к его Величеству сегодня на прием, с заговором Фокса разбираться».

— Чарльз вас еще с той поры боится, — рассмеялся Джон, — я сам.

Мужчина вышел, а Марфа, развязав мешочек, что висел у нее на запястье, достала оттуда какую-то записку.

— «Милая Луиза», — сказала она едва слышно. «Из Бантама — в Гоа, там стояла почти месяц, а из Гоа — в Амстердам. Жаль только, что она пошла ко дну в Бискайском заливе, следующим годом, спрашивать теперь не у кого».

Женщина поиграла крупным бриллиантом на пальце и вздохнула: «И один пропал, и другой — теперь уж навсегда, судя по всему. Ну, хоть Беллу нашли, Тео, бедная, навзрыд плакала.

Сейчас родит она, и отправимся с Дэниелом в эту самую Картахену, заберем дитя. Одного я туда мальчика не пущу, хватит ему и той пули в плече, нечего лезть на рожон».

Она выложила на стол пистолет и улыбнулась: «Если уж кому-то это делать — так мне».

Констанца присела, и, подняв палый лист дуба, приложила его к пылающей щеке. В парке было тихо, только издалека, от вольеров с птицами доносилось нежное щебетание.

— Ну, собрали букет? — она вскочила и, опустив руки, ответила: «Да, мистер Майкл.

Смотрите».

Волк посмотрел на пышные, — золотые, красные, желтые листья, и, невольно улыбнувшись, сказал:

В памяти перебираю,

Все оттенки осенней листвы,

Все перемены цвета…

Не затихает холодный дождь,

В деревне у подножия гор.

— У Джона есть дом в Озерном крае, — тихо отозвалась Констанца, — он говорит, что там очень красиво осенью. А в Японии как?

— Тоже, — девушка, было, попыталась отдать ему букет, но Волк мягко сказал: «В усадьбе у нас много деревьев, а вы сейчас пойдете над цифрами сидеть, пусть хоть что-то вокруг напоминает вам о природе. А в Японии, — он помолчал, — дикие гуси летят над горами, а ты сидишь на террасе, что выходит в сад, и любуешься алыми листьями кленов на серых камнях.

— Вы мне читали, — Констанца шла рядом, опустив голову, и Волк подумал: «Какие волосы — будто роща в самый разгар осени».

Она вскинула глаза и продолжила:

О многих горестях,

Все говорит, не смолкая,

Ветер среди ветвей.

Узнали осень по голосу

Люди в горном селенье.

— Вы очень хорошо переводите, мистер Майкл, — сказала она, так и глядя вдаль. «Мне обычно не нравится поэзия, но это, — девушка помедлила, — не похоже на то, что пишут здесь. Очень скромно, — Есть такое выражение, «изящество простоты», — голубые глаза ласково посмотрели на нее, — вот это о Японии. Хотя, — Волк улыбнулся, — стихи мистера Шекспира мне нравятся, ну, вы сами знаете, мы с миссис Тео не одного нового спектакля не пропускали.

— Пойдемте, — он указал на новое здание зверинца, выстроенное по приказу короля Якова, — посмотрим на крокодилов, что Дэниел привез, и я вас в усадьбу Кроу провожу.

— А Мирьям к вам надолго едет? Вы же сегодня их с миссис Стэнли забираете? — спросила Констанца.

— Да, — Волк пропустил ее вперед, — как только они от пациентки вернутся. Ну а надолго ли, — он пожал плечами, — в конце месяца должен ребенок родиться, так что немного осталось.

— А потом вы в Париж, — тихо произнесла Констанца.

— Дядя Мэтью обещал водить мою жену в театры, — усмехнулся мужчина, — ну и я, конечно, буду приезжать.

Крокодилы лежали в большой деревянной бадье. Вокруг стояла толпа, наиболее смелые из дам перегибались через край, и тут же, ахая, отступали назад.

— В день шесть цыплят съедают — гордо сказал служитель в королевской ливрее. «Прямо на части рвут».

— Адмирал рассказывал, на Востоке они тоже есть, — Волк посмотрел на неподвижные, темные тела. «А теперь его Величество хочет заполучить слона, и зверей из Африки».

— Мне понравилось в Париже, — внезапно повернулась к нему Констанца, когда они уже шли к выходу из парка. «И кормят там вкусно».

— Ну, так приезжайте, — рассмеялся Волк. «Миссис Тео в следующем году ко мне присоединится, как дитя постарше станет, мы вам всегда будем рады».

— Спасибо, — Констанца подняла на него глаза и горько сказала себе: «Забудь. Он такой красавец, он на тебя и не смотрит даже, и никогда не посмотрит. Иди, делай балансы и прозябай в одиночестве до конца дней своих».

— Вы задумались, — мягко проговорил Волк.

— Да, — девушка взглянула на толпу, что наполняла полуденный Сити. «Вам же на Лайм-стрит надо, к миссис Стэнли, я дальше сама дойду, спасибо вам за прогулку».

— Уверены? — Волк озабоченно посмотрел на нее.

— Ничего страшного, — попыталась улыбнуться Констанца. «Передайте миссис Тео и Марте привет, хорошо?».

Волк наклонился над ее рукой и девушка, вздрогнула: «Меня Питер ждет, мы сегодня проверку счетов делаем. Всего хорошего, мистер Майкл».

Она быстро пошла к усадьбе, а Волк, вздохнув, проводив глазами ее рыжую голову, повернул на север.

Констанца, пробираясь через толкотню, орудуя локтями, чувствовала, как по ее лицу стекают слезы. «Уродина, — сказала себе она, — и уродиной останешься. И вообще, как ты посмела!

Он женат, у него дети, даже внук есть. Не думай о нем, никогда!»

Девушка вдруг вспомнила, как Мирьям, вернувшись из Озерного края, сидя по шею в горячей воде, положив каштановую голову на край медной лохани, томно сказала: «Очень жаль, что твой брат никогда не поступит так, как мой папа. А то бы я за него вышла замуж, конечно».

— А ты? — спросила Констанца, закалывая на затылке волосы.

Тонкая бровь дернулась. «Не для того мою мать моя бабушка, с обмороженными, переломанными ногами, вверх по ледяному склону тащила, не для того ее отец миссис Марты прятал, не для того моя мама на костре стояла, чтобы я вот так просто все это бросила. Даже ради твоего брата».

Констанца посмотрела в упрямые, карие глаза и, краснея, спросила: «Но ведь ты его не любишь?»

— И он меня тоже, — расхохоталась Мирьям, выливая в воду апельсиновую эссенцию. «Так что все это — только разговоры».

Девушка шмыгнула носом, и, пощупав деньги в мешочке, что висел у нее на поясе, хмуро сказала: «А, в общем, я сейчас пойду, и куплю книг, заодно и успокоюсь. Питер подождет, все равно он обедает еще».

Она спустилась по выщербленным каменным ступеням, и, вдохнув запах бумаги, пыли и краски, — невольно улыбнулась.

— Леди Констанца! — торговец поднялся ей навстречу. «Рад вас видеть, с той недели не заходили к нам. Вам как обычно?».

Девушка, еще комкая в руке платок, кивнула и хозяин лавки, сняв с большого, обитого потрескавшейся кожей, кресла пачку книг, радушно сказал: «Сейчас я все принесу, я же для вас особо откладываю. Хотите, мальчика за элем пошлю? Или вина вам налить? У меня хорошее бордо, для таких, как вы покупателей, держу».

Констанца приняла серебряный бокал, и, внимательно стала просматривать плетеную корзину, полную книг, что поставил перед ней торговец.

— Вот это я, пожалуй, возьму, — пробормотала она, откладывая «Практику химической и герменевтической физики» Томаса Тимма.

— Не советую, — раздался сверху смешливый голос. «Это чистая алхимия, перевод трактата Жозефа Дюшена, личного врача короля Генриха. Впрочем, многим женщинам мистика кажется увлекательной».

Констанца подняла глаза и, увидев красивого, невысокого юношу в камзоле испанской кожи, сердито ответила: «Мне не кажется. Я предпочитаю мистике — науку. Вы читали сэра Фрэнсиса Бэкона?».

— Подержите, — юноша довольно бесцеремонно посадил ей на колени дремлющего ребенка — лет двух. Увидев глаза Констанцы, он рассмеялся: «Зубы у него есть, конечно, однако он не кусается. А сэра Бэкона, — юноша достал из-под мышки книгу, — я как раз купил. ««О значении и успехе знания, божественного и человеческого». Читали?

— В рукописи — сладко ответила Констанца. «Сэр Фрэнсис дружит с моим старшим братом.

Меня зовут леди Констанца Холланд, — она протянула руку.

— Мистер Джозеф, — поклонился юноша. «Я, кстати, врач».

— А это ваше дитя? — Констанца посмотрела на ребенка, который, просыпаясь, тер смуглыми кулачками чуть раскосые глаза.

— Младший брат, — расхохотался юноша. «Пьетро, ну, Питер, по-английски. Еще сестра есть, Анита, старше его на полчаса, — он спрятал книгу и, устроив Пьетро на руке, весело сказал:

«Пошли, встретим их всех, а то мы с тобой далеко убежали, а они медленно идут, все рассматривают. Рад бы познакомиться, леди Холланд, — поклонился юноша.

Констанца посмотрела ему вслед и сказала торговцу: «Я, пожалуй, возьму «Оптику в астрономии» мистера Кеплера».

— Последний экземпляр, — поднял бровь торговец. «Вам завернуть сейчас или домой прислать?».

— Не надо заворачивать, — остановила его Констанца, — я по дороге почитаю.

Она вышла в яркий, наполненный блеском солнца день, и, зажмурившись, приставив ладонь к глазам, увидела, как давешний юноша и его родители идут вверх, от пристани на Темзе.

Дети ковыляли, взявшись за руки, и отец — высокий, уже пожилой, — рассмеявшись, сказав что-то своей жене, подхватил их обоих.

Семья свернула к собору святого Павла, а Констанца, открыв книгу, забыв обо всем вокруг, медленно пошла в сторону усадьбы Кроу, перелистывая на ходу страницы.

Свечи горели в тяжелых, бронзовых канделябрах. Питер посмотрел на Констанцу, что, сидя с пером в руках, просматривала счета и подумал:

— Да, дом хороший. От усадьбы недалеко, тоже на реке, можно будет лодку для детей завести. И пони. И слуг, наконец, нанять, это тут матушка их не держит — мужчина невольно усмехнулся, — из-за бумаг, а я этим не занимаюсь. Мистрис Доусон бы туда забрать, однако, она от матушки никуда не поедет, опять же у Тео сейчас ребенок будет, ее помощь понадобится. Ну все, — он потрогал мешочек с кольцом, — решено, надо купчую подписывать.

— Тут ошибка, — сказала Констанца, — два раза по одному и тому же счету уплатили, посмотри, — она встала, и передав Питеру документы, склонилась над его плечом. От девушки пахло горько, волнующе — апельсином, — и Питер, взглянув на смуглую, с нежными пальцами руку — положил сверху свою.

— Видишь? — поинтересовалась Констанца.

— А? — он поднял синие глаза. «Да, вижу. Надо поставщику написать, приложить копии счетов, пусть сделает возврат средств. Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, Констанца».

Она все стояла, и Питер тоже поднялся — он был лишь не намного выше.

Мужчина достал кольцо и, протягивая его, сказал: «Вот, это индийские топазы, как раз к твоим глазам. Я завтра схожу к Джону, я просто хотел сначала заручиться твоим согласием.

Я выбрал нам дом в деревне, на реке, через месяц уже можно обвенчаться, у Святой Елены.

Надень, — он передал девушке кольцо.

Констанца помолчала, и ответила: «Я очень польщена, Питер, но я не могу. Я тебя не люблю. Так, — она помедлила, — нельзя».

— Ты полюбишь, — уверил ее мужчина. «Я тоже. Ну, так положено — муж должен любить свою жену. Надо просто подождать».

Девушка откинула изящную голову, и, встряхнув сложной прической, яростно проговорила:

«Я не хочу, чтобы меня любили потому, что так положено, Питер! Посмотри на себя — ты же все делаешь по плану, по расписанию, ты и жениться решил потому, что время пришло!»

— Ну да, — удивленно пожал плечами мужчина, — а как же иначе? Так и надо. Ты хорошая девушка, умная, у нас будут замечательные дети…

— Ты даже к шлюхам ходишь потому, что так положено, — ядовито заметила Констанца, — и тоже — в определенное время!

Питер отчаянно покраснел и пробормотал: «Откуда ты…»

— Все Сити знает, — отмахнулась Констанца, — каждый четверг с девяти до полуночи, могу даже сказать — куда.

— Ну так вот я не хочу ходить к шлюхам, — неожиданно зло ответил Питер, — я хочу семью и детей, чтобы все было, как надо.

— Во-первых, — Констанца вскинула острый подбородок, — я не хочу венчаться, и ты это отлично знаешь…

— Чушь, — сочно прервал ее Питер. «Это у тебя детское, я с большим уважением отношусь к твоему покойному отцу, но его взгляды…»

— Не смей говорить дурное о моем отце, — угрожающе произнесла Констанца, — он был великий ученый. Моя мать, кстати, тоже так думала — ну, насчет венчания.

Питер, было, хотел, что-то ответить, но прикусил язык, глядя на злые огоньки в ее глазах. «А во-вторых, — продолжила Констанца, — я люблю другого человека…»

— Кого ты можешь любить? — удивился мужчина.

— Ах, — Констанца схватила со стола серебряный нож для бумаг, и повертела его в руках, — ты считаешь, что если у меня большие уши, и большой нос, если я некрасивая, то я никого не могу любить?

— У тебя обыкновенные уши, — примирительно заметил Питер и, вздохнув, сказал: «Ну, нет, так нет. Хорошо еще, что я купчую на дом не стал заранее оформлять».

Тонкие губы Констанцы усмехнулись и она, протянув мужчине кольцо, сказала: «Возьми, и отдай той, которую ты и вправду будешь любить. Той, без которой ты жить не сможешь, той, за которой ты поедешь на край света и даже дальше».

Питер принял кольцо, и, убирая его в карман, хмыкнул: «Не уверен, что я куда-то поеду, я не люблю путешествовать».

— О, — заметила Констанца, — садясь за стол, — это пока. Ты же знаешь, моя мама сбежала к моему отцу в одном платье, и никогда, никогда, ни о чем не жалела. Так же и у тебя будет, ты только подожди.

— Ну, — Питер внезапно, широко улыбнулся, — если ко мне кто-то сбежит в одном платье, я уж найду, во что ее одеть.

Девушка рассмеялась и, протянув ему руку поверх стола, заваленного толстыми томами расчетных книг, сказала: «Давай останемся друзьями, ладно? И, конечно, я тебе буду продолжать делать балансы, ну, и все остальное».

Питер погрыз перо и нарочито небрежно спросил: «А кого это ты любишь? Ну, раз мы друзья…

Констанца зарделась и пробурчала: «Не твое дело. Запиши себе про этого поставщика, забудешь».

— Уже записал, — лениво ответил Питер. «Давай дальше, я еще хотел сегодня неоплаченные счета разобрать».

Фитили свечей чуть потрескивали, и мужчина, углубившись в работу, чуть вздохнув, сказал себе: «С другой стороны, конечно, она права. Даже мне хочется, чтобы меня любили, да вот найдется ли такая девушка? В одном платье, — он невольно рассмеялся и Констанца строго сказала: «Не отвлекайся!»

— Я вот над этим, — Питер перебросил ей счет. «Никогда не видел, чтобы в одном слове делали столько ошибок».

— Зачем тебе двадцать пачек леденцов? — нахмурилась девушка, шевеля губами.

— Это свечи были, — ответил Питер, и они расхохотались — в один голос.

Джованни посмотрел на купол собора Святого Павла и сказал жене: «Вы тут побудьте, Хосе за вами присмотрит, а я схожу по делам, и быстро вернусь».

— Так много людей! — восторженно сказала Мияко. «В Лиссабоне и Бордо их меньше было.

Даже страшно».

— Ну, это же церковь, — мягко сказал Джованни, чуть касаясь белой, мягкой щеки. «Не бойся, да Хосе тут, рядом».

Он вдохнул запах вишни и подумал, глядя на ее черные, чуть выбивающиеся из-под кружевного чепца, волосы: «Господи, ну как мне тебя благодарить, я уж и не знаю».

— Хорошо, сэнсей, — она чуть поклонилась и Джованни почувствовал, что улыбается.

— Хочу с папой! — капризно сказала Анита, протянув ручки. «Только с папой!»

— Дочка! — строго ответила Мияко. «Так нельзя, нельзя кричать!».

— Ну, давай, — Джованни наклонился и подхватил девочку, поцеловав ее темные кудряшки.

Анита расправила подол бархатного, красного платьица, и гордо проговорила: «Я с папой».

— А я с мамой! — Пьетро тоже попросился на руки и Хосе сказал мачехе: «Ну, пойдемте, Мияко-сан, посмотрим, это очень красивый собор, папа рассказывал».

Они зашли внутрь, а Джованни, пощекотав Аниту, послушав ее заливистый смех, завернул за угол и, пройдя переулком, постучал в синюю дверь трехэтажного дома.

Маленькое окошко отворилось, и Джованни услышал: «Это частное владение, мистер».

— Я знаю, — усмехнулся мужчина. «Вы, пожалуйста, передайте, что пришел Испанец, а я тут пока подожду».

— Не пускают, — грустно проговорила Анита, засунув палец в рот.

— Сейчас пустят, — уверил ее отец, мягко возвращая пальчик на место. Он услышал звук поднимаемого засова. Невидный человек, что стоял на пороге, шумно сглотнув, проговорил:

«Вы проходите, пожалуйста, проходите. Ребенок, — он помялся, — это по работе?»

— Отчего же, — рассмеялся Джованни. «Это моя дочка. Поздоровайся, — велел он девочке.

— Меня зовут Анита, — звонко сказала та.

Привратник внезапно подумал: «Кого я тут только за эти годы не видел, но чтобы с дочкой являлись— такое в первый раз».

— Добро пожаловать, мисс, — поклонился он и, отступив, пропустив Джованни в простую, темную переднюю.

Джон посмотрел на карту и сказал: «Интересно. Значит, получается, что у испанцев там, в этом Вахтендонке, сидит свой человек. То-то я думал — уж больно они город быстро взяли».

— Да уж и не сидит, наверное, — Марфа отпила кофе. «В другое место отправился, поди, найди его теперь, Вискайно имени его не знал».

— Или не сказал, — задумчиво проговорил Джон. «Хотя вряд ли, судя по всему, Фрэнсис там с ним основательно поработал. Может, не стоит вам в Картахену ездить, миссис Марта? — внезапно, озабоченно спросил мужчина.

Марфа взглянула на косые лучи закатного солнца, и, вздохнув, ответила:

— Мой старший внук уже оттуда пулю в плече привез, чуть руку не потерял, еще хорошо, что левая. Адмирал, сам знаешь, надолго на восток ушел, они с этим его приятелем, Виллемом Янсзоном, хотят проверить — действительно ли там есть еще один континент, как думал покойный Гийом. Вряд ли он раньше следующей осени вернется, а Уильям в школе, так что я могу и в Новый Свет отправиться. Хоть посмотрю на него, — Марфа улыбнулась.

— Или в Нижние Земли, — пробормотал Джон. «Ну, раз Уильям не дома».

— Как привезу Беллу матери, — мягко ответила Марфа, — так сразу туда и поеду, обещаю тебе.

В дверь тихонько постучали и Джон, извинившись, поднялся.

Обменявшись парой слов с тем, кто стоял в коридоре, он обернулся к Марфе: «Я сейчас. Вы меня простите, пожалуйста, папа меня предупреждал, что такое возможно, но я, честно говоря, его и похоронил уже».

— Кого? — непонимающе спросила Марфа, но Джон уже вышел.

Она погрызла перо и пробормотала: «Так, письмо от Вискайно с его печатью есть, документы себе и Дэниелу я сделаю, хорошие, итальянские, так что ребенка нам отдадут. Я же все-таки буду сестрой злодейски убитого сеньора Себастьяна, да покоится душа его в мире, — Марфа тонко усмехнулась.

— Здравствуйте, — сказал Джон, закрывая за собой дверь кабинета. «Вы садитесь, пожалуйста, садитесь».

Высокий, пожилой, очень красивый мужчина в черном камзоле улыбнулся и протянул руку:

«Меня зовут Джованни ди Амальфи, ну, Испанец».

— Погодите, — Джон посмотрел на пухленькую, хорошенькую девочку и та, поморгав немного раскосыми глазами, весело проговорила: «Я — Анита! Анита!»

— Рад встрече, — Джон потянулся за платком и стер пот со лба. «Я же читал, в донесениях из Рима. Это вас хотят канонизировать? Там какие-то неувядающие цветы на вашей могиле, что ли?».

— Да, — небрежно ответил Джованни. «Крест из бронзовых хризантем. Даже, я слышал, калеки там излечивались. В общем, вы правы, но его Святейшество у нас педант, и хочет видеть нетленное тело, как положено. Так что вряд ли меня внесут в списки святых мучеников.

Он уселся и сказал Аните: «Сейчас я поговорю с джентльменом и пойдем к маме».

— Я могу дать чернильницу с пером и бумагу, — предложил Джон. «Пусть порисует».

— Измажется же вся, — вздохнул Джованни, — но спасибо, хоть при деле будет. Он опустил девочку на потертый персидский ковер, и Джон, положив рядом с ней бумагу, спросил: «Но как?»

— Мой приемный сын, Хосе, Джозеф, — поправил себя мужчина, — врач, и очень хороший. Есть какие-то восточные методы, я в этом не разбираюсь, в общем, на вид казалось, что я мертв.

Ну и, конечно, те, кто проверял мое тело, — Джованни рассмеялся, — были нашими друзьями.

— Я читал про эту казнь, — медленно сказал Джон. «Там же почти нет воздуха, и потом, запах, крысы…»

— Неприятно, — согласился Джованни. «Но не мог, же я позволить, чтобы убили невинного человека. Пришлось потерпеть. Ну а потом мы дошли пешком до Нагасаки, там уже было проще».

— А цветы? — тихо спросил разведчик.

Джованни пожал плечами. «Ну, к ним я не имею ни малейшего отношения, сами понимаете».

— Да, — Джон поднялся, и, отперев железный шкап, достал оттуда конверт. «Это вам. Думаю, его Величество захочет вас увидеть, сами понимаете, я ему докладываю, но все, же нет ничего лучше сведений из первых рук. Ну, вы обустройтесь, конечно, сначала.

— Это очень щедро, — Джованни поднял бровь.

— Как сказал мой отец, — начал Джон и Джованни прервал его: «Господи, я только сейчас понял — я с вашим отцом встречался в последний раз, когда вас еще и на свете не было, вы осенью той должны были родиться. Меня тогда Орсини ранил, я в Риме отлеживался. Ну а потом, — он внезапно махнул рукой.

— Так вот, — Джон внимательно взглянул на собеседника, — мой отец сказал: «Это самое малое, что мы можем ему дать». Так что не волнуйтесь, — он помедлил. «Работать больше не хотите, наверное?»

— Ну, отчего же, — удивился Джованни. «Ездить, я, конечно, не могу, — у меня ведь, кроме нее, — он показал на девочку, что увлеченно чиркала пером по бумаге, — еще и сын есть, Пьетро, они двойняшки. И жена тоже есть. А вот если что-то бумажное…

— Отлично, — обрадовался Джон и Джованни, немного погодя, спросил: «Вы не знаете, Виллем де ла Марк, моряк, жив еще? И жена его, миссис Марта? Мы с ней очень давно знакомы, хотелось бы увидеться».

— Адмирал в плавании, — улыбнулся разведчик, — а миссис Марта, — он поднялся, — пойдемте.

Джованни пристроил Аниту удобнее и шагнул через порог. Она, не поднимая головы, ворчливо сказала: «Что-то ты долго, и, кстати, я, кажется, поняла, кого нам надо искать. Иди сюда, я тебе покажу».

— Марта, — откашлявшись, сказал Джованни, — здравствуй, Марта.

Она повернулась и Джованни подумал: «Даже не поседела. Морщины, да, но все такая же — как птичка».

— Ты же умер, — сказала она потрясенно. «Мне Виллем сказал, что тебя казнили, там, — она махнула рукой — в Японии».

— Получилось, что нет, — он увидел слезу, что выкатилась из прозрачного, зеленого глаза и Анита озабоченно спросила: «Почему плакать?»

— Не плакать, — ответила Марфа, вытирая лицо. «Не плакать, радость моя. Иди ко мне».

Она протянула руки и Анита, восхищенно рассматривая изумрудные серьги, проговорила:

«Красота. Ты тоже красота! А я — Анита».

— Ах, — рассмеялась Марфа, — какая ты у нас сладкая, — она взглянула на Джованни снизу вверх и сказала: «Разумеется, ты будешь жить у нас. Тут недалеко, у церкви Святой Елены, у тебя же не одна она, наверное? — Марфа поцеловала девочку в пухлую щечку.

— У меня много, — Джованни все смотрел на нее, вспоминая мост над рекой Арно. «У меня еще ее брат, жена моя и сын приемный».

— Очень хорошо, — Марта покачала Аниту и спросила: «Где они сейчас?».

— В соборе Святого Павла, — непонимающе ответил Джованни, — а что?

— Джон, — позвала Марфа, — а ну иди сюда! Бери девочку, найди там семью Джованни и веди их к нам в усадьбу. Пусть мистрис Доусон там все приготовит, ну, она знает. И ты сегодня тоже у нас обедаешь, разумеется.

— А как я их найду? — удивился Джон, принимая на руки улыбающуюся Аниту.

Марфа вздохнула. «А ты посмотри на ребенка — и поймешь. Японка ведь твоя жена? — улыбнулась женщина и Джованни кивнул.

— Ну вот, — она обернулась к Джону, — в соборе Святого Павла вряд ли окажется сразу две японки.

— Мияко-сан ее зовут, — добавил Джованни. «Ну, или миссис Мария, как вам удобнее».

Марфа закрыла дверь на засов и попросила: «Ты сядь, пожалуйста. Давай я тебе сразу это скажу. Виллем не знал, Тео тоже, никто не знает, кроме меня, и…, - она не договорила.

Джованни посмотрел на карту Нижних Земель, испещренную какими-то пометками, на стопку рукописных отчетов и тихо спросил: «Что не знают?».

Марфа поднесла к губам серебряную чашку тонкой работы, и, отпив кофе, повертев в пальцах очки, что висели на шелковом, витом шнурке, сказала: «У тебя есть дочь».

— Мама! Мама! — звонко закричала Анита.

Мияко-сан покраснела, и, поклонившись, сказала: «Простите, господин, девочка еще маленькая, извините ее».

— Да что вы, — ласково ответил Джон и подумал: «Какая красавица, кожа, — будто мрамор».

— Меня послал мистер Джованни, ну, ваш муж, — сказал он. «Велел вас проводить в усадьбу, где вы пока жить будете, тут недалеко. Меня зовут лорд Джон Холланд».

— Погодите, — невысокий юноша, что показывал Пьетро бронзовые двери собора, обернулся, — леди Констанца Холланд — ваша сестра?

— Ну да, — непонимающе сказал Джон, — а вы ее, откуда знаете?

Молодой человек опустил мальчика на мраморные ступени паперти и протянул руку: «Я Джозеф, — ну, — белые зубы блеснули в улыбке, — Хосе. Вам, наверное, папа обо мне говорил.

А с вашей сестрой я познакомился, — юноша прищурился, — вон в той книжной лавке.

— Эта наша любимая, — Джон рассмеялся и пожал крепкую, сильную, с твердыми пальцами ладонь. «Я слышал, вы врач?».

— Магистр Болонского университета, — юноша подхватил брата на руки. «Еще учился в Индии, Китае, и Японии».

Джон закрыл рот и сказал: «То, что вы сделали, ну там, с вашим отцом…»

— Я волновался, вообще-то, — Хосе усмехнулся, — такое, насколько я знаю, еще никому не удавалось. Но вот, видите, — удалось, — он подбросил Пьетро на руке. «Удалось настолько, что через девять месяцев после этого я принял двоих замечательных младенцев, больше шести фунтов каждый».

Мияко-сан зарделась и смущенно, отвернув лицо, сказала: «Давайте я пойду за вами, ну, с Анитой, вы показывайте — куда».

Они спустились на площадь, и Хосе сказал, глядя на золотящуюся Темзу: «Они уже в Макао родились. Мы потом в Бантам поплыли. А уже оттуда, вокруг Африки — в Лиссабон. Много времени все это заняло, конечно, почти три года. Ну да ничего, теперь папа отдохнет».

— А вы сами, откуда? — спросил Джон, глядя на красивое, смуглое лицо юноши.

— Я из Лимы, — тот улыбнулся. «Сирота, мать у меня индианка была, ее убили, а папа меня подобрал».

— Ваш отец, — сказал Джон, когда они поворачивали на Бишопсгейт, — замечательный человек.

Таких сейчас и не встретишь.

— Я его очень люблю, — нежно ответил юноша. «У него мало счастья в жизни было, только вот сейчас, — он обернулся на Мияко-сан, и, понизив голос, продолжил, — миссис Мария ведь тоже, — шестерых детей там, в Японии, потеряла. И вот, — он поцеловал Пьетро в темный затылок, — видите, как все сложилось.

Мияко-сан догнала их и озабоченно спросила: «Скажите, господин, а что с Тео-сан, знаете ли вы, где она? И Масато-сан, ее муж?»

— Конечно, — улыбнулся Джон, — и не надо называть меня господином, пожалуйста. Просто — мистер Джон. Миссис Тео в деревне, она ребенка ждет в конце месяца, и муж ее, мистер Майкл, тоже там. Дочка их, Марта…

— Марико-сан, — прервала его женщина, и тут же, густо покраснев, извинилась: «Простите, господин».

— Не обращайте внимания, — неслышно шепнул Хосе, — привыкнете, она так всегда.

— Ну да, — добродушно согласился Джон, — она замужем, и мальчик у нее, Грегори, год ему. А Дэниел моряком стал, в Новый Свет ходит.

— Господи, — Мияко перекрестилась, — я уж и не чаяла их увидеть.

Она оглянулась вокруг и сказала: «Как тут красиво, смотрите, листва на деревьях бронзовая, а небо — совсем голубое. Только людей очень, много, все еще».

— Привыкнете, — уверил ее Джон и постучал тяжелым медным молотком в дубовую парадную дверь усадьбы Кроу. «Вот тут живет миссис Марта, мать миссис Тео. И ее муж, адмирал Виллем, ну, он в плавании сейчас. И дети их. И моя сестра, — добавил, смеясь, Джон, целуя Констанцу, что открыла дверь, в щеку.

Темные глаза девушки остановились на Хосе, и она обрадовано сказала: «Ой, мистер Джозеф, мы с вами в книжной лавке виделись!»

— Ну вот, — пропуская Мияко-сан вперед, улыбнулся Джон, — тут мы все, как дома.

Марта развернула большой атлас и показала: «Вот, это примерно тут. Называется — Акадия.

Ну, Джованни да Верраццано все побережье назвал Аркадией, из-за красоты, но французы собираются осваивать север».

— Очень надеюсь, что она там ненадолго, — вздохнул Джованни, — или, может быть, мне все-таки поехать туда?

— Даже и не думай, — отрезала Марфа. «Тебе седьмой десяток, у тебя еще двое детей — малыши. Она через год вернется, и увидишь и ее, и Фрэнсиса, и внука своего, Александра».

— А я ведь с Фрэнсисом, ну, Франческо, в Риме работал, — Джованни все смотрел на карту.

«Он мне говорил, что женат, ну, ты понимаешь, из-за наших правил я не спрашивал — на ком.

И потом, — он помолчал, — мне надо было присутствовать на казни синьора Бруно…Господи! — он внезапно закрыл глаза, — я понял. Я же ее видел, на том балконе, на Площади Цветов.

Франческо мне говорил, что там его комнаты. Я ее видел…, - Марфа нашла его руку и пожала.

— Очень красивая, — сказал Джованни тихо. «Двадцать семь лет ей, в январе двадцать восемь будет. Ну, Франческо человек хороший, я рад. Не знал, что у него титул есть, — мужчина усмехнулся.

— Графиня Ноттингем, — ласково сказала Марфа. «А мальчику в ноябре пять лет».

— В ноябре, значит — Джованни рассмеялся. «Я смотрю, Франческо последовал моему совету».

Он еще раз взглянул на атлас и, помолчав, сказал: «А ведь он солгал мне тогда. Не солгал — ничего бы этого не было, я бросил бы все, и приехал за Полли».

— Ты прости его, — Марфа потянулась и взяла руку Джованни. «Он ведь Марию любил, очень любил. Он мог любить, мой брат, что бы там о нем ни говорили».

— Да я понимаю, — Джованни закрыл глаза. «Много лет уже прошло, Марта. Ничего, сейчас Полли вернется — и встретимся. Потом уже тогда твоим детям скажем, да?»

— Конечно, — ласково ответила женщина.

— Я бы хотел сходить к ней, к Марии, на могилу, — Джованни глубоко вздохнул. «И к мужу твоему, я ведь в его честь сына назвал».

— А дочку — в честь Анушки? — тихо спросила Марфа. «Мне Виллем рассказал все. Мне очень, очень жаль. Конечно, они оба на деревенском кладбище нашем, приедете в усадьбу — и сходим. Надо же тебе на своего крестника посмотреть, — женщина улыбнулась, — на Стивена.

Да и Тео с Майклом порадуются.

Джованни повертел в руках перо и, подняв глаза, спросил: «Скажи, а Кардозо, ну, родители первого мужа Эстер — живы еще?».

— Да, дону Исааку, правда, за семьдесят уже, но с ними все в порядке, — ответила Марфа. «А что?»

Джованни вздохнул: «Сходишь со мной к ним, потом?».

Марфа внимательно взглянула на него и проговорила: «Не надо, Джованни. Они воспитали его дочь, дочь сэра Стивена и Эстер. Мирьям ее зовут. Не надо им говорить, что сэр Стивен убил их сына, я прошу тебя! Пусть мертвые спокойно лежат в своих могилах. Не надо мстить».

— Ну что ты, — чуть улыбнулся Джованни. «Мой приемный сын, Хосе — ребенок Мендеса. Их внук. Это я ведь могу им сказать, как ты думаешь?».

Марфа потянулась за платком, и, вытирая его щеку, проговорила:

— У него тут где-то виски было, еще отца его запасы. Сейчас я его найду, налью тебе, и пойдем обедать. А завтра возьми моего сына, Питера, он в недвижимости разбирается, и езжайте, присмотрите вам дом хороший.

Джованни внезапно поднес к губам ее руку. «Я ведь тебя даже не поблагодарил за то, что ты вырастила Полли, — тихо сказал он.

— В ту ночь, как Мария умерла, — Марфа достала из орехового поставца бутылку с янтарной жидкостью, — я и сама родила. Тоже девочку, и Марией назвала. Так что ты уж прости, — женщина подала Джованни бокал, — они, как были сестрами, так и останутся.

— Ну конечно, — Джованни пригубил и пробормотал: «Господи, как можно это пить, когда есть вино?».

— Ну, пошли тогда, — Марфа поднялась, — у меня лучший винный погреб в Сити, ты такого и не пробовал никогда.

— Я, дорогая моя, — мужчина открыл ей дверь, — за столом его Святейшества обедал, так что меня ничем не удивить.

Уже на улице Марфа вскинула голову и велела: «Только осторожней, с тех времен, как ты тут последний раз был, экипажей стало раз в десять больше, да еще и портшезы, и всадники, хорошо, что рынок уже закрылся, телег нет. Неровен час, еще наедет кто-нибудь, улицы- то узкие».

— Ну, ничего, — рассмеялся Джованни, — скоро я буду сидеть у реки, переводить стихи, и возиться с детьми и внуками. У Полли с Фрэнсисом, наверное, еще кто-то же родится, как вернутся они?

— Родится, конечно, — уверила его Марта, — и не один. Вон, Тео к сорока уже, и тоже — на сносях. Десятый внук у меня будет. Ну, или внучка, — она вдохнула свежий, вечерний воздух и весело сказала: «Ну, вот и пришли!».

Мистрис Доусон наклонилась к Мияко-сан и озабоченно сказала: «Я уж не знаю, понравится ли вам, адмирал Виллем говорил, в Японии по-другому едят».

— Ну что вы, — женщина покраснела, — спасибо вам большое, очень вкусная рыба. Мы же много путешествовали, я привыкла к разной кухне. И спасибо за то, что детей помогли уложить.

Экономка ласково коснулась руки женщины и шепнула: «Я там, в опочивальне вам все приготовила, комнаты смежные, если детки проснутся, сразу услышите. Какие они у вас замечательные! А когда поедете в усадьбу, там и сын миссис Тео, и внук ее — будут вместе играть.

— А давно вы тут работаете? — внезапно спросила Мияко-сан.

Мистрис Доусон тихо рассмеялась. «Почти полвека. Вот, дождусь, пока у мистера Питера дети родятся, — и уйду на покой.

Мияко обвела глазами большой стол орехового дерева, и, поймав взгляд мужа, нежно, ласково улыбнулась. «Господи, вот и все, — вдруг подумала женщина. «Дома. Как странно, — никого не знала до сегодняшнего дня, а все будто родные. И какая красавица миссис Марта, а ведь ей уже за пятьдесят».

Марта попробовала вино и одобрительно сказала: «Это из того, что мой брат присылает. Он в Париже сейчас, как приедет, вы с ним познакомитесь. Уходит в отставку, — Марта усмехнулась, — а Майкл, ну, Масато-сан, как вы его называете — его сменит.

— Ты ешь, — Питер подтолкнул Джона, — еще удача, что этот олень в кладовой висел, а то ведь тебе еще к его Величеству ехать, там-то не покормят, наверное?

— Да, — Джон отрезал себе большой кусок, — я у него, как обычно, до утра буду, так что пусть Констанца у вас переночует, ладно?

Питер кивнул, и, начал: «Мистер Джованни…»

— Дядя Джованни, — поправил его мужчина. «Мы с твоим отцом были лучшими друзьями, так что — никак иначе».

— Хорошо, — Питер отложил вилку. «Я вот что подумал — у меня есть дом на примете, отличный, тоже на реке, чуть выше нашей усадьбы, я уж и купчую собрался подписывать, — да вот, — он помолчал, — не нужно оказалось. Цена очень выгодная, давайте, съездим завтра, посмотрим.

— Спасибо, — кивнул Джованни, а Джон, наливая себе вина, удивленно спросил: «А что это ты дом покупать вздумал?»

— Да так, — пожал плечами Питер, и увидев, как пристально смотрит на него мать — покраснел.

— А вас, миссис Марта, я завтра осмотрю, — ласково сказал ей Хосе, — проверю ваши глаза. К сожалению, пока операцией это исправить невозможно, но в будущем — кто знает?

— Когда над бумагами не сижу, — то все в порядке, — отозвалась Марта, — и, как мне кажется, хуже не становится, ну, очки помогают, конечно.

— Я сейчас читаю «Оптику в астрономии» мистера Кеплера, — вмешалась Констанца, — он пишет о телескопах-рефракторах. Я уверена — пройдет еще несколько лет, и мы сможем наблюдать другие планеты, как и предсказывал мой отец! Это сейчас, — девушка усмехнулась, — использование оптики ограничено очками и подзорными трубами, но за ней — будущее.

— Ваш отец был ученый? — спросил Хосе.

— Мой настоящий отец — да. Мистер Джон, ну отец моего старшего брата — он воспитал меня, — Констанца потянулась за вином, и Хосе ей налил, — мой отец, — не знаю, может быть, вы слышали о нем, его звали Джордано Бруно.

Юноша потрясенно молчал, и, наконец, сказал: «В Италии есть физик, Галилео Галилей, я читал его труды, он развивает мысли вашего отца. Синьор Бруно был великий человек, мисс Констанца.

— Синьор Галилей слишком осторожен, — резко ответила девушка, — он боится инквизиции. Мой отец до смерти не отрекался от своих убеждений!

— Я знаю, — тихо проговорил Хосе, — это ведь благодаря моему приемному отцу, ну, синьору Джованни, у вашего отца была возможность писать. Мой папа был его исповедником, ну, как я понял, — юноша улыбнулся, — они, в основном, во время исповедей об астрономии разговаривали.

Констанца посмотрела на Джованни и вдруг сказала: «Так же и я — папа завещал мне всегда поступать, как велит мне совесть и честь».

Марта положила мягкую ладонь на руку девушки и шепнула: «Хочешь, у меня в опочивальне сегодня поспать? Кальян разожжем. Табак ведь не вреден, сеньор Хосе, как вы считаете?»

Молодой человек вздохнул. «Ну, пока мы не видели ни одной смерти, вызванной табаком, чего нельзя сказать о вине. Печень пьющего человека…

— Пожалуйста, — закатил глаза Джованни, — не надо о трупах за столом. Тут не все медики, дорогой мой, это мы уже привыкли.

— Вы должны мне обязательно показать! — проговорила Констанца. «Ну, печень. Я больше интересуюсь математикой и физикой, но не отрицаю важности естественных наук. А я вам покажу свою студию — я в переписке с мастерами из Амстердама, они тоже занимаются оптикой, я сейчас работаю над прибором, который может быть вам полезен, он более точен, чем лупа, — улыбнулась девушка.

— Наконец-то! — обрадовано сказал Хосе. «Вы не представляете себе, леди Констанца, как легче станет нам, медикам, когда мы сможем увидеть истинное строение вещей.

— И невидимые невооруженному глазу силы, которые вызывают заболевания, — медленно проговорила Марфа. «Организмы, живущие везде, даже, — она улыбнулась, — в оленине на ваших тарелках».

— Мама! — укоризненно заметил Питер. «Мы же еще не поели!»

— Ваша матушка, — обратился к нему Джованни, — могла бы стать ученым, мне и синьор Бруно так же говорил. Ну, конечно, если бы женщинам разрешали поступать в университеты.

— Редкостное мракобесие — яростно сказала Констанца, прожевывая мясо. «И ведь так везде, даже здесь. Джон закончил Кембридж, а мне нельзя даже лекции там слушать. Когда я жила в Италии, я занималась с профессорами, но частным образом, — она глубоко вздохнула.

Когда женщины уже выходили из-за стола, Констанца присела на ручку кресла Джованни и тихо сказала: «Я вам очень благодарна за то, что мы с папой могли писать друг другу. Я даже не знаю, как…

Джованни притянул девушку к себе и поцеловал в лоб. «Ну что ты. Твой папа очень тебя любил, и туда, ну, на Площадь Цветов, он взял твое письмо, последнее».

Констанца на мгновение прижалась теплой щекой к его ладони и Джованни подумал:

«Господи, ну ты же можешь, покажи ему девочку. Пусть порадуется».

Двойняшки спали в колыбели, обняв друг друга. Марфа подняла свечу и неслышно проговорила: «Какие хорошенькие! Я ведь тоже, младшего своего, Уильяма, он в школе сейчас, почти в сорок два родила».

— Мне сорок один было, — Мияко все смотрела на детей. «У меня ведь шестеро деток умерло, миссис Марта, мальчики на войне погибли, а дочка — от лихорадки. Я уж и не думала…, — женщина чуть слышно всхлипнула и Марта, обняв ее, сказала: «Все закончилось, милая моя.

Я так рада, что вы приехали. Будете жить в деревне, спокойно, их воспитывать. Я уж и не знаю, как это — детей терять, мои-то живы все, слава Богу, хоть и далеко некоторые».

— Дай Бог, никогда не узнаете, — тихо ответила Мияко. «А они, — женщина кивнула на двойняшек, — так родились легко, ну, Хосе-сан, он волшебник просто, мне и больно почти не было. Анита первая появилась, мы уж думали — и вторая девочка окажется, а вот — сыночек».

— Устраивайтесь, — Марфа взяла ее за руку. «Там, в умывальной, все есть, а завтра спите, сколько хотите, устали же вы, наверное. С детками я и мистрис Доусон побудем. А потом их возьмем, и погуляем на реке, да?».

— Вы знаете, — Мияко взглянула на нее чудными, черными глазами, — сэнсей, ну, муж мой, — она зарделась, — переводил Евангелия на японский, и я ему помогала. Там был отрывок, про женщину, Марту, что вышла навстречу Иисусу, и первой в него поверила. Я тогда думала, что нельзя так себя вести, неприлично. А теперь поняла — надо не бояться.

Марфа улыбнулась. «Никогда не надо бояться, Мияко-сан. Ничего и никогда».

В дверь тихо постучали и она обернулась: «Детьми твоими любуемся, мой дорогой Джованни».

Он принял от Марты свечу, и женщина, уже на пороге, сказала: «Спокойной вам ночи, и помните — это и ваш дом тоже».

Джованни поправил меховое одеяло на детях, и, поцеловав жену в теплые волосы, шепнул:

«Пойдем в постель, ты же и правда — утомилась, да и я тоже».

Мияко лежала, устроив голову у него на плече и Джованни, перебирая ее пальцы, сказал: «Я тебе говорил, счастье мое, я давно тут, в Лондоне, очень любил одну женщину, Мария ее звали».

— Она умерла, да, — жена поцеловала его руку. «Марта-сан ее знала?».

— Да, это была ее невестка, жена брата. Так вот, — Джованни помолчал, — она же родами умерла. Я думал, что ребенок — тоже, а оказывается, она все это время жива была. Девочка.

Полли, Полина. Марта ее, как свою дочь воспитала. Она уже замужем, и внук у меня есть, Александр, ему почти пять лет.

— Ну так это же хорошо, сэнсей, — ласково отозвалась Мияко. «А где они сейчас, ваша дочь и семья ее?»

— Далеко, — Джованни покрепче обнял жену. «В Новом Свете, ну, я на карте тебе показывал.

Вернутся следующим годом».

— Ну, вот, как славно, — Мияко потянулась и погладила его по голове. «Вы отдыхайте, сэнсей, если детки проснутся, я с ними побуду. Вы же устали».

— Я, как помнишь, — ворчливо ответил Джованни, — в Макао их обоих на руках часами носил, когда у них колики были. Спи, ради Бога, и чтобы завтра не смела, вскакивать раньше меня.

Я, когда с Питером буду уезжать, дверь запру и ключ Марте отдам — когда выспишься, она тебя выпустит.

Мияко счастливо, тихо, рассмеялась, и задремала, уткнувшись лицом ему в плечо.

Марта села на край кресла и погладила каштановые волосы сына. «Если б ты сначала ко мне пришел, — ворчливо сказала она, — ничего бы этого не было. Кольцо-то покажи».

Мужчина порылся в кармане и протянул ей мешочек. «Красивое, — хмыкнула Марта, — ну, впрочем, что отец твой, что ты — в драгоценностях всегда разбирались. И правильно Констанца тебе сказала — подожди. Мы с твоим отцом так друг друга любили, что ничего вокруг себя не видели. Он же за Большой Камень ходил меня искать, так же и у тебя случится».

— Ну, надеюсь, что мне не придется на Москву ехать за женой, — пробормотал Питер.

— А сего ты не знаешь, — мать все гладила его по голове. «Придется, и поедешь. И в Индию поедешь, или еще куда. Тебе двадцать два сейчас, твой отец на год старше был, как Изабеллу полюбил. Погоди, говорю тебе».

— Семью хочу, матушка — тихо ответил мужчина. «Вы женщина, вам этого не понять».

— Отчего же не понять, — вздохнула Марфа. «Ты, как твой отец — он тоже шлюх не брал никогда».

— И я бы не брал, да… — Питер покраснел.

— Ну, вот женишься на хорошей девушке, и все это забудешь, — Марфа обняла сына и ласково сказала: «Правда, милый, придет еще твое время».

Питер поднял синие глаза и попросил: «Вы только осторожней там, в Картахене, матушка, пожалуйста. Не лезьте, — он улыбнулся, — на рожон».

— Да уж не бойся, — рассмеялась Марфа, — в женском монастыре размахивать пистолетом не буду. Давай, ложись, а то тебе завтра с Джованни еще в деревню ехать».

— Очень, очень хорошая цена, — уверил ее сын. «И даже своя пристань есть, ну, как у нас».

Марфа поцеловала его в щеку и велела: «В постель, и чтобы никаких бумаг перед сном не смотрел, понятно?».

Она перекрестила сына и, выходя, подумала: «Ну, сложится все у него. А что Констанца ему отказала, — так оно и к лучшему, ей шестнадцать лет всего, совсем девочка еще».

Констанца затянулась и сказала: «Очень вкусно. Трубка мне не нравится, папа Джон курил иногда, а тут — розами пахнет, а не табаком».

Марфа приняла наконечник слоновой кости, и, глядя на огонь в камине, улыбнулась: «А Хосе, ну, Джозеф, не по душе тебе?»

Констанца зарделась, и, подобрав под себя ноги, укутав их мехом, ответила: «По душе, и Питер, тоже ну, как друзья, понимаете. А так, — она помедлила и неожиданно горько продолжила, — кто на меня посмотрит, я ведь некрасивая».

— Не за красоту любят-то, — отозвалась старшая женщина. «Жена отца твоего приемного, синьора Вероника, какая красавица была, а потом Орсини ей все лицо изуродовал, изрезал, шрам на шраме, одни глаза остались. А твой отец ее так любил, — ну, сама знаешь, Джон рассказывал тебе».

Констанца кивнула, и, теребя кружева на рубашке, сказала: «Мне кажется, что я нравлюсь одному человеку. И он мне тоже, очень».

— Ну вот и скажи ему, — Марфа ласково потрепала рыжие косы. «Скажи, не бойся. Твоя матушка вон — чуть ли не босиком из дома ушла, чтобы отцу твоему сказать, что любит его.

Так же и ты».

Констанца сплела нежные пальцы и решительно тряхнула головой: «Скажу».

Хосе посмотрел на Лондонский мост и подумал: «А ведь я боюсь. Странно — казалось бы, это мои бабушка и дедушка, моя кровь, а все равно — боюсь».

Темза играла под осенним солнцем, и юноша залюбовался серыми, прозрачными волнами.

«Жалко, конечно папу оставлять, — Хосе все глядел на реку, — однако у него Мияко-сан есть, двойняшки, да еще и Полли приедет, с мужем своим, папа сказал, в следующем году. А я учиться отправлюсь. Двадцать четыре года, — он вздохнул — и опять учиться. Ну, ничего, на жизнь я себе всегда заработаю, а, как сделаю все, что надо — тогда женюсь. Иосиф, — он усмехнулся. «Папа сказал, отца моего Давид звали. Давид Мендес де Кардозо».

Он помахал рукой отцу, что выходил из лодки, и стал спускаться к пристани.

— Питер на склады свои отправился, это дальше, вниз по течению, — указал рукой отец. «Дом отличный, купчую мы подписали, так что на следующей неделе можно переезжать. Мебель там есть, Питер обещал с тканями помочь, так что — Джованни улыбнулся, — все хорошо складывается.

— Розы весной посадишь? — рассмеялся Хосе.

— И розы, и скамейку сделаю, и лодку заведем, и пони для детей — там конюшня есть. Деревня рядом, и до усадьбы миссис Марты — мили три не больше, — отозвался отец.

Хосе помолчал и решительно сказал: «Я ведь от вас уеду, папа. Не потому что…»

Отец потрепал его по черному затылку: «Да понимаю я все. Наш дом — твой дом, и так будет всегда. А ты давай, женись, и чтобы у меня внуки еще были». Джованни рассмеялся.

— Страшно, — сказал тихо юноша. «Я ведь отца своего, настоящего, и не помню совсем, только выстрелы и костер. Мы ведь, папа, ничего не знаем о том, что происходит с памятью — наверное, когда случается что-то ужасное, эти переживания вытесняют все остальное. Тем более у детей.

— Очень надеюсь, что ничего больше не случится, — вздохнул отец. «И все равно — в усадьбу к миссис Марте ты поедешь, Тео и Масато-сан тебя рады будут видеть. А потом уже — в Амстердам, хотя, я думаю, одним Амстердамом дело не ограничится.

— Святая Земля — Хосе вдруг оживился. «Папа, но эта такая удача! Я смогу поучиться у мусульманских врачей, и у еврейских тоже. Но я вернусь, обязательно, не сюда, наверное, а в тот, же самый Амстердам. А к вам буду приезжать в гости».

— Вон миссис Марта, — заметил отец, — на углу Бишопсгейта, ждет уже нас.

— Так, — деловито сказал женщина, когда они подошли ближе, — двойняшки погуляли, поели, и спать легли. Жена твоя с мистрис Доусон на кухне закрылась, хочет научиться наши блюда делать.

Джованни вздохнул. «Все-таки я скучаю по хорошей кухне, ну да ладно, переедем в деревню, сам буду готовить, итальянское, как в Риме».

— Нас приглашай, — попросила Марфа, — мистрис Доусон уж и муж мой покойный пытался обучить, но бесполезно — она считает, что лучше пирога с почками еще никто ничего не придумал. Волнуешься? — взглянула она на Хосе.

— Ну конечно, — признался тот. «Какие они?»

— Очень хорошие, — ласково ответила Марфа, увертываясь от пустой телеги — рынок уже разъезжался. «Они Мирьям вырастили, ну, дочку доньи Эстер и брата моего покойного, сэра Стивена Кроу. Как вы к нам в усадьбу приедете, познакомишься с ней — она акушерка. И донья Эстер тоже — акушеркой была».

— Она меня читать научила, донья Эстер, — глядя куда-то вдаль, отозвался Хосе.

— Да, — рассмеялся Джованни, — я помню, ты сразу у меня Библию нашел и сказал: «Вот это я знаю!». И начал читать, и бойко как — три года тебе было, а будто — семилетний».

— Вот, — Марфа остановилась перед домом на Биверс-маркет, — тут они и живут. Я, наверное, первая пойду, вы подождите на улице. Все же они пожилые люди, нельзя так сразу, — она глубоко выдохнула, и, подобрав юбки, направилась к парадной двери.

Джованни проследил за ее изящной спиной и тихо сказал: «Господи, мальчик мой, чтобы мы все без этой женщины делали, а? И ведь смотри, шестой десяток ей — а в Новый Свет собралась».

— В дверь стучат, — донья Хана выглянула в гостиную.

Дон Исаак оторвался от почты и сказал: «Надо же, старший сын Фейге покойной, Исаак-Йехезкиель, главой ешивы стал, в Иерусалиме. Сколько ему лет-то, — старик посчитал на пальцах, — да, чуть за сорок. Ну, юноша еще. А это что такое? — он вытащил из конверта сложенные листы бумаги.

— Смотри, Хана, что Моше написал: «Папа, у нас в Антверпене стали издавать листок с новостями, посылаю вам экземпляр. «Шведская армия разбита поляками в битве при Кирхгольме» — прочитал старик.

— Ох уж эти поляки, — дон Исаак погладил бороду, — покоя от них нет, на Москву тоже отправились, как я слышал. Где это письмо от Мирьям было, ну, младшей дочери Фейге, а вот оно, — дон Исаак прищурился. «У нас говорят, что теперь Москва станет католической, ну да посмотрим. Дети все здоровы, старшая моя, Элишева, уже и обручена, семья хорошая, жених ее — сын раввина в Люблине. Хотелось бы еще девочку, конечно, все-таки седьмой мальчик прошлым годом родился, ну, уж как Господь даст в этот раз».

— В. Дверь. Стучат, — громко, раздельно повторила донья Хана.

— Я слышал, — удивился дон Исаак. «Я думал, ты открывать идешь».

Жена что-то пробормотала, — неразборчиво, — и прошла в переднюю.

— Миссис Марта! — обрадовалась женщина и тут же побледнела: «Что такое? Мирьям?

Случилось что?».

— Все в порядке, — ласково сказала Марфа. «Они в деревне, с миссис Тео. Мне вам рассказать надо кое-что, донья Хана».

— Вы проходите, — отступила донья Хана. «Дон Исаак в гостиной, почту читает, он сегодня с утра в порту был, из Амстердама целый пакет привезли. Он вам покажет, там и от детей Фейге письма, но все хорошо, все хорошо».

Марфа поздоровалась со стариком, и, присев, расправив складки платья, тихо проговорила:

«Вы тоже, донья Хана, — садитесь».

Женщина опустила глаза и увидела, как донья Хана, даже не думая, берет мужа за руку.

«Пятьдесят пять лет они вместе, — вспомнила Марфа. «Она же говорила мне — ей четырнадцать было, а дону Исааку — шестнадцать. И увидели они друг друга в первый раз за день до свадьбы. Господи, сейчас и не бывает так.

Марфа откашлялась и сказала: «Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Приехал ваш внук, сын Давида покойного, он там, на улице ждет. Хосе его зовут, ну, Иосиф».

В гостиной тикали настенные часы. Донья Хана побледнела и едва слышно проговорила: «У Эстер было дитя? Почему она…»

— Не у Эстер, — начала, было, Марфа, но тут дон Исаак внезапно поднялся и, пройдя в переднюю, обернувшись, заметил: «Я не понимаю, почему мой старший внук должен стоять на улице. Сейчас он сюда придет, а ты, Хана, накрывай, пока на стол».

— И вот он же всегда такой, — шепнула донья Хана Марфе, озираясь. «И отец его такой был, — они еще в Лиссабоне жили, мне Исаак рассказывал, — пришел однажды вечером и сказал жене: «Тут нам покоя не дадут, я все продал, что мог, собирай детей, едем куда-нибудь подальше». И уехали — за два дня».

— Пойдемте, — нежно сказала Марфа, — помогу вам, тарелки-то мне можно у вас на стол поставить, да?

Донья Хана потянулась, и, обняв женщину, несколько мгновений, просто постояла, — молча, прижимаясь щекой к ее щеке.

Мальчик проснулся рано и, зевнув, перевернувшись в кровати, посмотрел на голубое небо за окном. «Солнышко, — подумал он, — можно с папой на реку пойти».

Он потянулся, и, найдя деревянный пистолет, что ему выточил дядя, повертел его в руках.

«Надо еще шпагу, — озабоченно сказал себе мальчик. «Как у папы и Дэниела».

Старший брат просунул голову в комнату и весело сказал: «Звал?».

Стивен вскочил, и, попрыгав на кровати, ответил: «Хочу шпагу, как у тебя!»

— Это потом, а сначала умываться и все остальное, — велел Дэниел. «Мама отдыхает, а Марта уже готовит завтрак, и ждет нас. Беги, поздоровайся с мамой, пожелай ей доброго утра».

Тео лежала в постели, и, увидев младшего сына, закрыв книгу, весело сказала: «Кое-кто рано проснулся!»

Стивен залез к ней под бок, и, приложив ухо к большому, уже опустившемуся животу, восторженно проговорил: «Доброе утро, мамочка. А он тоже не спит?».

— Или она, — улыбнулась Тео. «Будет у тебя еще одна сестричка, третья».

— Ворочается, — Стивен прижался губами к щеке матери и, спрыгнув на пол, спросил: «А можно мне сегодня с папой на реку?»

— Можно, можно, — ответил Волк, что как раз заходил в опочивальню. «Беги, умойся, и на кухню. После завтрака почистим лошадей, съездим на прогулку, а уж потом — пойдем к Темзе».

Он подождал, пока дверь за сыном закроется, и, присев на кровать, взяв смуглую ладонь, поцеловал ее: «Ты как?».

— Да я бы уж и встала, — рассмеялась Тео, — а то, как вы там без меня, Марта одна на такой большой дом.

— Мирьям ей помогает, и миссис Стэнли тоже, — улыбнулся муж, — а ты лежи, раз велено тебе.

Совсем же немного, пара недель, потерпи, милая, — он потянулся, и прижавшись к ее губам, подумал: «Господи, как же я ее люблю, пусть только все хорошо будет, ладно?»

— Только читать, и осталось, — вздохнула Тео, положив голову ему на плечо.

— Ну, вот и читай, — обнял ее Волк, — потом мне расскажешь, какие книги брать мне в Париж, а какие, — он поднял бровь, — можно здесь оставить. Я о вас скучать буду, — сказал он внезапно, — но ничего, следующей осенью и приедете уже. Дядя Мэтью написал, что нанял архитектора — комнаты расширять, это он холостяк — Волк тонко улыбнулся, — а нам больше места надо. И сад там, рядом, в дворце Тюильри, его еще Екатерина Медичи заложила, будет, где с детьми гулять.

Тео обвела глазами изящную комнату, и, вздохнув, погладила мужа по щеке: «Иди, тебе же сегодня еще в Лондон ехать, с Джоном встречаться, и матушку привозить».

Волк задержал ее руку: «Видишь, как получилось, Стивен своего крестного отца увидит, я уж и не думал, что они живы все. Я к тебе их приведу, как вернемся, первым делом».

Тео перекрестила его, и, когда дверь закрылась, положила пальцы на свой крестик — крохотный, изящный, с алмазами. «Господи, — сказала она тихо, — пожалуйста, дитя сбереги.

Прошу тебя».

На кухне было жарко — оба очага были разожжены и миссис Стэнли, наклонившись над железной треногой, поставленной в огонь, внимательно смотрела за маленьким горшком.

Отвар стал пузыриться, остро запахло травами. Мирьям мгновенно подала старшей женщине щипцы, и натянула индийскую кисею над медной миской.

Миссис Стэнли опорожнила горшочек и вздохнула: «Сейчас остынет, отнесешь ей тогда, вместе с завтраком. Это на сегодня, завтра с утра новый варить придется, не стоит он, даже в холоде. На завтрак что мы ей даем?».

— Никакого бекона, никаких яиц, никакого масла, — отчеканила Мирьям. «Молоко — немного, и ржаной хлеб. Ничего сладкого, никакой соленой, или острой еды».

— Правильно, — одобрительно сказала акушерка. «Хорошо хоть миссис Тео разумная женщина, взрослая, понимает, что это для ее же блага. А то некоторые пациентки кивают головой, а потом, потихоньку, булочки едят».

Мирьям размешала отвар и вдруг сказала: «Я еще никогда такого не видела, миссис Стэнли, ну, как у нее. Почему так?».

— Ну, — та задумалась, — во-первых, ей скоро тридцать девять, не девочка уже. Что ты мне хочешь сказать, я знаю — мать ее в почти сорок два Уильяма родила. А ты посмотри на миссис Марту — она же худая, как щепка, резвая, у таких женщин обычно все проще проходит, даже в возрасте.

— А тут, — миссис Стэнли вздохнула, — она и до беременности не маленькая была, миссис Тео, а сейчас еще — почти сорок фунтов прибавила. Так и не надо больше, — акушерка поджала губы, — а то вон, отеки у нее, голова болит, мушки перед глазами. Дай Бог, чтобы до срока долежала, а то… — она не закончила.

— А если схватки вызвать? — спросила Мирьям. «Есть же травы…

— Есть, — согласилась миссис Стэнли, — да только ребенок может и не выжить, если рожать она сейчас начнет. И ты, на будущее, помни, — с такими пациентками важно, чтобы в покое они были. Укладываешь их в постель, и все. Ничего, хозяйство потерпит. Ну, пойдем в столовую, пусть тебе Марта хлеба нарежет.

— Для тебя сегодня карп, — весело сказала Марта, что накрывала на стол. «Вот тут, в углу, как обычно. А хлеб у тебя вкуснее, чем у меня, получается, хорошо, что ты его печешь. Рыба свежая, я на рассвете в деревню сбегала».

Мирьям опустила поднос, и, наклонившись к Грегори, что возился на полу с деревянными кубиками, пощекотала его: «А кто у нас большой! Кто большой мальчик! Кто весь в папу!»

— Я! — гордо сказал Грегори и девушка, поцеловав его в щеку, рассмеялась. «И правда, Марта, он как ходит уже бойко, а все равно — толстенький».

— Так ест же, — кисло отозвалась девушка, — каждую ночь на груди висит, и днем своего не упускает.

— Хлеба! — потребовал мальчик.

Миссис Стэнли протянула ему краюшку и погладила Марту спускающимся из-под чепца косам: «И как ты все успеваешь-то, вон, даже яблоки собрала. Никогда на этом дереве плодов не было, а тут, — акушерка пожала плечами, — появились отчего-то».

— Сидр сделаю, — сказала Марта, нарезая хлеб. «Тебе же можно сидр, да? — спросила она Мирьям.

Та кивнула и подхватила поднос.

— И зови там всех, — попросила Марта, — а то остынет. Она усадила миссис Стэнли, и, накладывая ей бекон, тихо спросила: «С мамой все хорошо будет? У меня ведь…

— Тебе, моя дорогая, семнадцать лет, было, — отозвалась миссис Стэнли, — ты здоровая, молодая девочка. Родила легко, как и полагается. А с мамой твоей — она едва слышно вздохнула, — ну, постараемся. Не волнуйся, — она положила сухую, морщинистую руку поверх нежных пальцев и вдруг подумала: «Какой же это ребенок? Да, близнецы у леди Мэри, потом Полли, у миссис Марты — Мэри и Уильям, и вот Грегори. Шестерых я у них уже приняла. Ну, дай Господь, и седьмого тоже».

— Николас как справляется, один? — спросил Волк, когда Марта внесла серебряный кофейник.

Дочь отмахнулась. «Да он на верфи переселился, у них сейчас заказ от этой новой компании, Виргинской, три корабля строят, велели — как можно быстрее. Там же твой старый капитан, мистер Ньюпорт, он экспедицию следующей осенью поведет в Новый Свет, не звал он тебя? — обратилась девушка к брату.

— Звал, — неохотно ответил Дэниел, отставляя тарелку. «Да только я сейчас вернусь из Картахены, с Беллой, и далеко теперь ходить не хочу. Наймусь на торговое судно, буду на континент плавать».

Волк зорко взглянул на сына и Дэниел, почувствовал, что краснеет.

— Ну вот, — Марта присела и взяла на колени Грегори, — а как эти корабли они закончат, Николас на верфь к бабушке перейдет. Ну, я к той поре уже и в Дептфорд вернусь.

— Папа! — грустно сказал Грегори. «Хочу папу!»

— Да скоро увидишь, — Мирьям стала убирать со стола и Волк поднялся: «Ну, давайте мне мальчиков, на конюшню пойдем. За Грегори я присмотрю, не волнуйся, дочка, — он улыбнулся.

Марта присела рядом с Дэниелом и потребовала: «Скажи батюшке!»

— О чем? — юноша не поднимал глаз от льняной скатерти.

— Не знаю, — Марта поцеловала русую голову. «Скажи все равно, он поймет. И давай, — она потормошила Дэниела, — они на лодке потом собрались кататься, пойди, посмотри, как там, на реке, не холодно ли».

Темза текла спокойно, и Дэниел залюбовался золотыми листьями ив, что росли вдоль берега. Он присел на еще зеленую траву, и, посмотрев на семью лебедей в заводи, подумал:

— И правда, может, сказать отцу? Он поймет, он сам молодым женился, девятнадцати лет. Но Эухения ведь меня старше, да еще испанка. Господи, ну что же делать? — он опустил голову в руки и внезапно разозлился:

— Наплевать. Я ее люблю, она меня тоже. Все будет хорошо. Господи, — он вдруг застыл и почувствовал, что краснеет, — а если дитя? Ведь могло так быть, могло. Бедная девочка, ну как я ее посмел оставить? Да, сам едва не умер, валялся с лихорадкой, руку хотели отрезать — но все равно, как я посмел? Простит ли она меня?»

Лебеди подплыли ближе, и Дэниел, глядя на белоснежных птиц, сказал себе: «Все равно. Я должен, должен ее увидеть. А там, — будь, что будет».

Марфа налила на донышко бокала женевера и протянула донье Хане. Та все рыдала, сидя в большом, обитом бархатом кресле, что стояло в углу опочивальни.

— Одно лицо, миссис Марта, — женщина отпила и опять расплакалась.

— Будто сыночек мой старший передо мной стоит. Давид только повыше был, и волосы у него темные, а у мальчика — черные совсем, будто вороново крыло. И ведь тоже врач, как отец его. Ах, миссис Марта, миссис Марта, — донья Хана вытерла щеки кружевным платком, — ну как нам благодарить-то вас, я уж и не знаю.

Марфа забрала у доньи Ханы мокрый платок и вытащила свой. «Это не меня, — ласково сказала она, — это мистера Джованни, он ведь Иосифа вырастил, выучил его, заботился о нем, как о своем сыне».

— Праведник, — твердо сказала донья Хана. «Истинный праведник». Женщина глубоко вздохнула и поднялась:

— Ну, пойдемте в гостиную-то, сколь жива буду — не смогу на внука своего насмотреться, миссис Марта. Вы же деток не теряли, упаси Господь, а как Эстер покойница нам сказала, что Давида убили — так я и не знала, переживу ли это. И Эстер тоже, — донья Хана чуть помедлила, — понимаю, почему девочка-то про Иосифа не говорила, все же не знала — жив он, или умер, и где мистер Джованни тогда был.

Марфа поддержала женщину за локоть и твердо ответила: «Все это неважно, донья Хана.

Внук у вас есть, и какой внук! А остальное — что было, то было, а семья — она всегда семьей останется».

— Господь не заповедовал злобу таить, — согласилась донья Хана, спускаясь по узкой, покрытой ковром лестнице, — наоборот, — как Он милосерден, так и мы должны быть милосердны.

Мужчины сидели за большим столом, и юноша, поднявшись, озабоченно спросил: «Все в порядке, бабушка?».

Донья Хана поцеловала его в лоб: «Как я тебя увидела, милый мой, так у меня теперь до конца жизни все хорошо будет».

Джованни, улыбаясь, посмотрел на женщину и сказал: «Ну, дон Исаак, вы расскажите жене-то, что мы тут решили».

Старик взял донью Хану за руку:

— Придется, нам, дорогая моя, опять, на старости лет, в Амстердам возвращаться. Иосиф учиться должен, дело это сама, знаешь, небыстрое, а мальчик в семье должен жить, не у чужих людей. В дом этот пусть Эфраим переезжает, — ну, сын наш средний, дядя твой, — он повернулся к внуку, — у него четверо детей, как раз места всем хватит. А Мирьям как захочет — захочет, пусть в Амстердам с нами едет, или тут остается, в своих комнатах».

Дон Исаак ласково погладил внука по голове: «Все будет хорошо. А если на Святой Земле придется тебе жить, — там у нас тоже родственники есть, семья Эстер покойницы, будешь под их крылом. Так что отправляйся в усадьбу к миссис Марте, а мы пока складываться будем».

— Я же вам говорила, миссис Марта, — усмехаясь, сказала донья Хана.

— Что говорила? — подозрительно спросил ее муж.

— Что надо нам жить в Амстердаме, что же еще? — пожала плечами женщина и не выдержала — рассмеялась.

Когда они уже вышли на улицу, Джованни обернулся к Марфе: «Господи, как подумаешь, что там, в Лиме, на моем месте мог оказаться другой человек…»

— Ну, значит, Всевышний, тебя именно для этого туда и послал, — тихо ответила ему Марфа.

«А как же иначе?».

Низкое, закатное солнце освещало золотые купы деревьев вокруг серой, простой церкви, и проселочную дорогу, что вела к усадьбе.

Темза играла в лучах заката, дул теплый, немного влажный западный ветер. Марфа сказала: «Вот приедем, поздороваетесь с Тео, и сразу ложитесь. Тут воздух свежий, деревенский, дети хорошо спать будут».

Возок заехал в раскрытые ворота усадьбы и Мияко-сан, удерживая на руках Пьетро, ахнула:

«Как тут красиво! И даже ручей есть!»

— Тут просто, — ответила Марфа, открывая дверцу, — но детям хорошо. Смотрите, вон и Марта с ребенком своим, и Дэниел.

Мужчины спешились и Волк, помогая Мияко-сан выйти из возка, весело заметил: «Ну, вот и Дайчи, и Марико-сан, уже, наверное, и не чаяли их увидеть».

Женщина низко поклонилась, и Марфа шепнула Джованни: «Смотри-ка, сколько лет уже, как все они из Японии уехали, а все равно — кланяются, даже зять мой, как жену твою увидел — и то».

— А это у них навсегда, — смешливо ответил ей мужчина, — и знаешь, — мне даже нравится.

— Сэнсей, — задумчиво сказала Марфа. «Ну, кому бы, не понравилось».

— Здравствуйте, Хосе-сан! — звонко проговорила Марта. «Смотрите, сыночек, у меня какой, годик ему, Грегори зовут, в честь деда, ну, отца мужа моего».

— Дайте-ка, — велел Хосе. Он ловко принял дитя и, пощекотав его, рассмеялся: «Ну, ты у нас толстый какой! Ты ешь, не стесняйся».

— Какое там стесняться! — махнула рукой Марта, но тут, Анита дернула Хосе за рукав рубашки и спросила: «Мальчик или девочка?».

— Мальчик, — Хосе поцеловал его в русые локоны. «Грегори зовут. Хотите познакомиться?».

— Ногами! — потребовал Грегори. «Ногами хочу! Где Стивен!».

— Тут я, — младший сын Волка посмотрел на темноволосую, в бархатном, платьице девочку и церемонно сказал: «Здравствуйте, я Стивен Вулф. А вас как зовут?».

— Анита, — подняла та длинные ресницы.

— Мне четыре года, — поклонился мальчик, и, не удержавшись, добавил: «Видите, у меня уже бриджи есть, я вырос».

— Вырос, — усмехнулся Волк и, подтолкнув сына, велел: «Бери Аниту, ее брата — Пьетро его зовут, Грегори, и веди их в детскую, показывай свои игрушки».

— У меня есть пистолет, — свысока сказал Стивен младшему мальчику. «Пойдем, посмотришь».

Дети стали подниматься вверх по лестнице и Марфа, глядя на них, вдруг подумала:

«Господи, кажется, вчера это было — мы с Машей носили обе, и Степа приехал. Близнецы его еще на дворе встретили. Они тогда с Федей на ручье водяную мельницу построили, и ведь работала, крутилась. Федя, Федя, — увижу ли тебя еще? И близнецы пропали, — и не найдешь их теперь. Может, сказать Джованни-то, что кто-то из них тот донос написал? Да нет, зачем, уж и мертвы они, наверное — что Майкл, что Николас».

— А миссис Стэнли и Мирьям с мамой, бабушка, — прервала ее размышления Марта.

— Ну, пойдемте, — обернулась женщина к Джованни. «А то уж детям и спать пора».

— Тео-сан! — ахнула Мияко, присев на постель. «Да вам и рожать скоро, наверное!»

— Недели через две, — Тео, оглядываясь на Джованни, шепнула: «Ну, вот видите, а вы мне говорили, в Японии еще, — не смотрит он, мол, на вас. Да только на вас и смотрит!»

Мияко покраснела и так же тихо ответила: «У меня ведь двойня родилась, Тео-сан, мальчик и девочка, мальчика в честь вашего отчима назвали, Пьетро. Я их завтра приведу с вами поздороваться».

Тео потянулась и подставила Джованни щеку для поцелуя. Тот ласково сказал: «Ну, крестник мой уже и настоящий мужчина, сказал нам, что пистолет у него есть. Замечательный мальчик. А ты, дорогая моя, лежи, отдыхай и порадуй нас еще одним прекрасным ребенком, ладно? — он вдруг поймал взгляд Хосе, который, стоя у окна, тихо разговаривал с акушерками, и подумал: «Ну, хорошо, что он сюда приехал. Все же спокойней, когда врач рядом».

— Я тут еще побуду, папа, — подошел к нему Хосе. «Нам кое-что обсудить надо с миссис Стэнли и, — он внезапно замялся, — Мирьям».

— Хорошо, — кивнул Джованни и сказал жене: «Ты иди тогда, детей укладывай, а мы с Мартой-сан на кладбище сходим, пока еще светло».

Хосе наклонился над Тео и улыбнулся: «И вы тоже — спите, пожалуйста, ладно?».

Когда они зашли в комнату миссис Стэнли, Хосе, изо всех сил стараясь не смотреть в огромные, карие глаза, жестко сказал себе: «Так, прекрати. Думай о пациентке, потом подумаешь о ней. Господи, я таких красавиц в жизни не видел».

Она была вся высокая, стройная, с уложенными на затылке густыми, каштановыми косами, в простом, коричневом платье с холщовым передником, и пахло от нее — свежестью и травами.

— Миссис Стэнли, — Хосе стал просматривать записи. «Мне совсем не нравится цвет лица миссис Тео, совсем».

— Мне тоже, — пожилая женщина вздохнула. «Мы ей ничего тяжелого не даем — только хлеб и немного молока. Ну и поим мочегонным, конечно».

— Если появятся судороги… — начал, было, Хосе, но Мирьям, прервав его, покраснев, сказала:

«Мы следим, мистер Джозеф, все время. И миссис Тео знает — если у нее даже уголок глаза дернется, — она немедленно должна нас известить».

— Покажите мне завтра ее утреннюю мочу, ладно? — попросил Хосе. «Когда я жил в Индии, меня наставник научил разбираться в ее цветах и вкусах, я хочу проверить».

— Соберешь, и принесешь мистеру Джозефу, — велела старшая акушерка. «И тетрадь с пером возьми, все запиши, что он тебе расскажет».

Мирьям все еще краснея, не смотря в сторону Хосе, кивнула изящной головой.

— И вот еще что, — Хосе раскрыл свою дорожную сумку и показал женщинам набор игл, — дитя правильно лежит?

Миссис Стэнли кивнула и, коснувшись шелковой изнанки, улыбнулась: «Адмирал рассказывал, такими иглами, в Китае лечат. Умеете вы?».

— Даже ребенка перевернуть могу, — гордо ответил Хосе. «Ну, а раз нам это не понадобится, — то есть точки, воздействуя на которые, можно уменьшить отеки и головную боль. Хотите мне завтра помочь, — обратился он к Мирьям, — ну, когда я их ставить буду?

Та покраснела и тихо сказала: «Конечно, мистер Джозеф».

— Пожалуйста, — мягко сказал юноша, — просто Хосе. Ну, или Иосиф. Я все-таки вам почти родственник, внук дона Исаака и доньи Ханы.

Мирьям присела, и, что-то пробормотав, стремительно вышла из комнаты.

— Почти, — усмехнулась вдруг миссис Стэнли, любуясь тонкой, серебряной иглой у себя в руках, — это все-таки, мистер Джозеф, не родственник. А вы как считаете? — она отложила иглу.

Юноша внезапно рассмеялся, глядя в ее серые, внимательные глаза. «Точно так же, миссис Стэнли, точно так же».

Тео покосилась на иглу в руках юноши и опасливо спросила: «А это не больно?»

Мирьям взбила кружевную подушку и сказала: «Вот, так и ложитесь. Папа Иосифа, — она внезапно, мгновенно покраснела, — ну, мистер Джованни, когда мы завтракали, рассказывал, как они из Японии бежали. Ему Иосиф тоже иглы эти ставил, и совсем не больно было».

Хосе осмотрел смуглую спину — женщина лежала на боку, и улыбнулся: «Не больно. И вы, миссис Тео, навзничь, пожалуйста, больше не лежите, это нехорошо для ребенка. Только на боку, как сейчас. Ну, начнем».

Мирьям взяла Тео за руку и шепнула: «Каждый день будем вам ставить, и голова так болеть не будет».

Она взглянула на землистые круги под глазами женщины и подумала: «Надо еще раз всем вместе посоветоваться — может, и, правда, схватки вызвать? Ведь тяжело ей, измучилась вся. И судороги могут начаться».

— А ставни я закрою, — сказал потом Хосе, убирая иглы. «Вам сейчас яркое солнце ни к чему — темнота, тишина, покой — и все будет в порядке».

— И читать нельзя? — грустно спросила Тео.

Хосе покачал головой. «Вы же сами говорите, Тео сан, у вас мушки перед глазами — не надо рисковать, и напрягаться. Давайте мы вам Масато-сан, ну, мистера Майкла, позовем — он с вами побудет, ладно?».

Тео только кивнула головой.

— Надо, чтобы с ней кто-нибудь ночевал, по очереди — сказал Хосе старшей акушерке, когда они вышли в коридор. «Вы и мисс Мирьям».

— Можно просто Мирьям, — тихо сказала девушка, — мы же с вами почти родственники.

Хосе почувствовал, что улыбается и заставил себя, серьезно, продолжить: «Судороги могут начаться ночью, и, если мы их вовремя не заметим, то…, -он вздохнул. «Я видел такое, еще, когда учился в Болонье».

— Я тоже, несколько раз, — миссис Стэнли дернула щекой. «Однажды, правда, удалось сделать операцию, но ребенок все равно не выжил — был очень слаб».

— А что будет, если начнутся судороги? — спросила Мирьям, глядя на них. «Они ведь могут пройти, правда?».

— Нет, — ответил Хосе. «Не пройдут, Мирьям». Он вздохнул и еще раз повторил: «Не пройдут».

Когда они уже спускались вниз, Хосе попросил: «А можно я рядом с вами буду за столом сидеть? Я ведь, — он улыбнулся, — конечно, знаю кое-что, ну, насчет еды, но ничего еще не делал, а надо начинать. Станете моим наставником».

Мирьям подергала передник, и, запинаясь, ответила: «Я буду очень рада. А после обеда мы с вами позанимаемся, и вы нам расскажете о восточных травах, обязательно. Питер же торгует с Индией, если миссис Стэнли даст ему список того, что ей нужно — его корабли все привезут».

— Конечно, — кивнул Хосе, и старшая женщина, задержав Мирьям перед входом в кухню, улыбнулась: «Что, по душе тебе доктор пришелся?»

Девушка только тяжело, глубоко вздохнула, и, посмотрев куда-то вдаль, пробормотала: «Да все это впустую, миссис Стэнли, он и не взглянет на меня».

— Ну, это как посмотреть, — загадочно сказала акушерка и охнула — Анита, что сбегала по лестнице вниз, поскользнулась на каменном полу и растянулась прямо у них ног.

— Не больно! — ловко вскочила девочка и помахала рукой мальчикам: «Я первая! Я первая!»

— Руки мыть, — строго велела Мирьям. «Давайте, я вас на двор отведу».

Миссис Стэнли проводила глазами стайку детей, что устремилась за девушкой и задумчиво сказала: «Посижу я сегодня вечером с миссис Мартой, поговорим — о том, о, сем».

— Вот, — сказал Дэниел, снимая через голову рубашку, — посмотри.

Хосе присвистнул: «Ты сядь, ты меня на две головы выше, вот сюда, в кресло. Руку сюда клади, — велел он, когда юноша послушно опустился. «Мускулы у тебя — хоть анатомию учи».

Он взглянул на шрам и поморщился: «Да, знатный тебе мясник попался. Хоть опиума дали?».

— Какой опиум! — рассмеялся Дэниел. «В Картахене дело было, в портовом кабаке, рома стакан налили, и палку между зубов всунули. К хирургу, мне, понятное дело, не с руки было отправляться, цирюльник пулю вынимал. Ну, и грязь занес, потом, как до корабля добрался, уже лихорадка началась. Пришлось швы снимать, и еще там резать. Еще и кость там какая-то разбита, тоже медленно срасталась».

— Да уж я вижу, — пробормотал Хосе. «Ну-ка, давай, — он протянул Дэниелу веревку с узлом на ней, — развяжи этой рукой.

Юноша поморщился, и, медленно орудуя длинными пальцами, стал развязывать. Хосе внимательно следя за его движениями, сказал: «Ты не торопись. Если больно, — отдохни, и потом — продолжай, — он потянулся за платком и, стерев пот со лба Дэниела, посмотрел на бледное лицо: «Молодец. У тебя очень хорошо получается».

Когда, наконец, узел был распутан, Дэниел тихо проговорил: «Я знаю, я занимаюсь — каждый день, еще на корабле начал. Это теперь навсегда, так?».

Хосе вымыл руки и, осматривая плечо, улыбнулся: «Будешь действовать пальцами, вот, как сейчас — восстановишься. Давай, я тебе нарисую, — он потянулся за бумагой и пером.

— Вот, — он указал на переплетение сухожилий, — тут у тебя все порвано. Когда так случается, то надо просто подождать, не торопиться — те, что остались нетронутыми, возьмут на себя работу утерянных. Так, что, — он кинул юноше рубашку, — все будет хорошо, тем более рука левая. Как тебя угораздило-то, по работе?

Дэниел жарко покраснел, и, медленно завязывая льняные тесемки у ворота, спросил:

«Хочешь рома? Вам ведь можно?».

Хосе внимательно посмотрел на юношу и тот улыбнулся: «Да не пью я, не пью. Я просто с тобой посоветоваться хотел».

Дэниел достал серебряную, с золотой насечкой флягу, и, налив чуть-чуть себе, заметил:

«Это с того галеона, что мы на Азорских островах взяли, ну, я за обедом рассказывал».

Хосе отпил и посоветовал: «Ты не тяни, дорогой мой Дайчи-сан, говори прямо».

Юноша посмотрел на яркое, осеннее небо, и, вздохнув, начал.

Выслушав его, Хосе повертел в руках флягу: «И что, ты после той ночи к ней не возвращался?»

— Вернулся, конечно, — удивился Дэниел. «Как пулю вынули, сразу и вернулся. Там все закрыто было, у них, я даже стучать не решился — не хотелось, знаешь, пулю еще и в лоб получать. А в городе я ее больше не видел. Скажи, а она может…, - Дэниел опять покраснел.

«Ну…»

— Может, конечно, — Хосе потянулся и потрепал юношу по волосам. Ну что я тебе могу сказать — езжай, забирай сестру, ищи свою Эухению».

— Она меня, может, и не простит, — мрачно отозвался Дэниел. «Я ведь обещал вернуться, и не вернулся».

— Ну, вот и вернись, — Хосе помолчал и, подойдя к окну, глядя на далекую, темную полоску леса, на распаханные поля фермеров, подумал: «А если ей сказать? Да ну, она меня вчера только увидела, да и потом — я ведь еще не еврей, и, неизвестно, когда им буду. Какая девушка согласится ждать так долго?»

Он повернулся, и ласково закончил: «Потому что, Дэниел, если она тебя любит — она ждет, поверь мне».

Марфа разлила вино и сказала: «Хорошо, что Джованни и Мияко-сан детей забирают в свою усадьбу, все меньше шума будет, Тео он сейчас ни к чему совсем. Марта тоже с ними поедет, поможет им обустроиться, а я уж по хозяйству буду тут, — она отпила вино и вздохнула: «Господи, только бы обошлось все».

— Обойдется, — уверила ее акушерка. «Да и что с хозяйством, едим мы немного, мистер Майкл, — тот днем вообще все время с миссис Тео, читает ей, а ночью уже мы — по очереди. Все хорошо будет».

Марфа сложила кончики нежных пальцев и вдруг прикусила губу: «Миссис Стэнли, ну как же это так? А если случится что-то?».

— Мистер Джозеф очень, очень хороший врач, — мягко ответила акушерка. «Он совсем не такой, как здешние доктора — те же нас за ровню не считают, свысока обращаются, а он — совсем другой».

— Я смотрю, — лукаво заметила Марфа, — они с Мирьям вместе за столом сидят.

Акушерка только улыбнулась, и, приподняв серебряный кубок, отпив, поставила его на круглый стол красного дерева. «Они ведь не родственники, миссис Марта».

— Не родственники, — согласилась ее собеседница, опустив длинные, темные ресницы, поигрывая изумрудным браслетом на сливочном, тонком запястье. «А пожалуй, вы правы, миссис Стэнли, — видела, я, как Иосиф на нее смотрит, да и она тоже, — женщина усмехнулась, — дышит глубоко».

— Он ее, правда, ниже, — задумчиво отозвалась акушерка. «Мирьям в сэра Стивена пошла, конечно. Ну, как Полли в мистера Джованни. Вы детям-то скажете, как вернутся они с мужем из Нового Света?»

Марфа кивнула и, осушив бокал, пробормотала: «Что ниже, так сами знаете, миссис Стэнли, — лежа все одного роста».

Ее собеседница расхохоталась: «Да уж, вы мне сами рассказывали, помните, ну про отца Теодора — сколько он ростом-то был?

— Шесть футов пять дюймов, — тоже смеясь, ответила Марфа. «Ну и… — она не закончила и миссис Стэнли улыбнулась: «Да уж понятно».

— Перемолвлюсь с Мирьям парой слов, — решительно подытожила Марфа, разливая остатки вина. «Не дело это — когда юноша и девушка вот так сидят, и глаз друг от друга отвести не могут, миссис Стэнли».

— Не дело, — согласилась та, принимая бокал.

Мирьям подошла к окну своей комнаты и взглянула на Темзу. «Вон, и вечер уже, — подумала девушка. «Ну, хоть миссис Тео легче немного, голова не так болит, помогают эти иглы.

Может, и обойдется все, дай-то Бог».

Она села на простую, узкую кровать и вдруг подумала: «Нет, зачем я ему такая нужна? Я ведь уже…, - девушка поморщилась и вспомнила ту ночь, в Озерном краю, когда Джон, потянувшись, поднял что-то с пола и попросил: «Примерь».

Мирьям увидела блеск алмазов и твердо ответила: «Нет. Я не шлюха, я сама зарабатываю себе на жизнь, и не буду принимать от тебя подарки. К тому же, такое ожерелье не по карману начинающей акушерке, так что, — она усмехнулась, и отвела его руку, — прости, нет».

Джон, молча, убрал драгоценность, и, лежа на спине, закинув руки за голову, сказал, не глядя на нее: «Если бы ты стала моей женой, все было бы значительно проще».

— Я никогда не стану твоей женой, — спокойно ответила Мирьям, натягивая на себя меховое одеяло. «Кажется, мы об этом уже говорили».

— Я хочу семью, — тихо, сквозь зубы, сказал Джон. «Детей хочу. Мне почти тридцать, когда мой отец женился в первый раз, он был моложе меня. Пожалуйста, Мирьям, ну неужели тебе так важно, где мы будем венчаться?».

— Мне важно, чтобы внуки моих родителей, — голос девушки дрогнул, — остались евреями. К тому же, — она приподнялась на локте, — я тебя не люблю, и ты меня тоже. Так что хватит, пожалуйста.

Он замолчал, и потом, много позже, вздохнув, поцеловав ее в плечо, сказал: «Прости. Давай спать».

В дверь постучали и, Мирьям, вздрогнула: «Открыто».

Рядом с ней заблестели зеленые, прозрачные глаза и Марфа, потянувшись, погладив ее по голове, шепнула: «Не надо плакать, девочка. Не надо, — Мирьям даже не заметила, как женщина, быстрым движением достав платок, вытерла ей щеку.

Мирьям уткнулась носом в пахнущие жасмином брюссельские кружева на воротнике платья Марфы и всхлипнула: «Да нет, тетя, и не стоит даже, кто я рядом с ним? Он красивый, молодой, умный…

— А ты старая, глупая уродина, да, — ехидно ответила тетка, обнимая ее. «А что умный — так это хорошо, он все поймет. Давай я ему скажу, — Марфа улыбнулась.

— Нет, нет, — в панике отстранилась от нее Мирьям.

— Да не про это, про это ты уж сама, дорогая моя, — Марфа притянула ее обратно. «Просто скажу, что, мол, по душе он тебе, а то я боюсь, — тот угол стола, где вы сидите, скоро вспыхнет от взглядов ваших, — она рассмеялась.

— Спасибо, — Мирьям прижала к щеке руку тетки. «Теперь бы еще сестру мою увидеть, и все в порядке будет.

— Увидишь, — твердо пообещала Марфа. «Привезем Беллу, и все будет хорошо». Мирьям посмотрела на нежную, белую шею, на тонкие, розовые губы, и вдруг спросила: «Тетя, а вам никогда страшно не бывает?».

— Бывает, конечно, — рассудительно ответила Марфа. «Думаешь, легко мне было тридцати трех лет, на сносях, с четырьмя детьми на руках вдовой остаться? Однако справилась, и ты тоже — справишься, замуж выйдешь, деток родишь, — все наладится». Она помолчала и осторожно спросила: «Не хочешь сказать-то — кто это был?».

Мирьям помотала головой.

Марфа вздохнула и подумала: «Не Николас, нет. Не смог бы так мальчик с ней поступить, Тео же рассказывала — он хороший, добрый юноша. Не изменился бы он так. Да и не видели «Желания» в Гоа той осенью. Значит, Майкл. Всех обманул. Ну, теперь и не сможем его найти — сгинул, наказал его Господь все-таки».

— Ну, — весело, вслух, сказала Марфа, — хоть на венчании вашем побываю, слышала, вы там стаканы бьете!

Мирьям только прерывисто, тихо вздохнула, и, потянувшись, раскрыв ставни шире, почувствовала на лице, влажный западный ветер. Заходящее солнце заливало долину ярким, режущим глаза светом, и девушка подумала: «Я дурного не делала, мне нечего стыдиться. А как только в Лондон вернемся — скажу Джону, что уезжаю с бабушкой и дедушкой в Амстердам. Даже если Иосиф от меня откажется, ну, когда обо всем узнает — все равно уеду. Нельзя так больше».

— Правильно, — тихо шепнула Марфа, и Мирьям, покраснев, обернулась: «Простите…Я случайно вслух».

— Ну, я же и говорю, — правильно, — повторила Марфа и, поправив на племяннице передник, поцеловала ее в мягкую, девичью щеку.

— Здесь хорошо, — одобрительно сказал Стивен, оглядывая большую комнату.

Клетка с попугаем красовалась посреди детской. Грегори спал, свернувшись в клубочек, положив голову на новый, толстый яркий ковер.

Марта заглянула в комнату и велела: «И вам тоже — скоро в постель. Тут хоть и недалеко, а все равно — устали, пока ехали».

Она унесла сына, а Стивен, поднимая бархатное покрывало, грустно сказал: «Он говорить не умеет, только кричит: «Куэрво!»

— А что это? — Пьетро, склонив голову, рассматривал белые, ухоженные перья и мощный, черный клюв. «Ну, куэрво».

— По-испански значит «ворон». Так звали, — Стивен задумался, — моего дедушку, брата бабушки Марты. Он был знаменитый моряк и погиб со своим кораблем, в Южной Америке. А еще он — отец моей сестры, Беллы.

Анита открыла рот и медленно его закрыла. «А ты где родился? — спросила она.

— В Японии, — Стивен пощелкал языком, и попугай повернулся к нему хвостом.

— Вот так всегда, — мальчик развел руками. «Он Дэниела любит, не меня. Но, когда Дэниел в море, я за ним ухаживаю».

— А мы — в Макао родились, это в Китае, — задумчиво проговорил Пьетро и широко зевнув, забрался на кровать. Анита легла рядом, Стивен подоткнул вокруг них одеяло, и сказал:

«Тоже спать хочу».

Мияко-сан тихо приоткрыла дверь и ахнула: «Их же раздеть надо!».

— Оставь, — улыбнулся Джованни, что стоял сзади. «Пойдем в постель, — он медленно провел губами по шее жены, — наконец-то, мы дома, и больше никуда отсюда не уедем. А я соскучился, а то, — он тихо рассмеялся, — все в гостях, да в гостях. Видела, какая тут кровать — места для всего хватит.

Мияко-сан почувствовала, что краснеет, и попыталась спрятать лицо в рукаве бархатного платья.

— Это тебе не кимоно, дорогая моя, — сказал Джованни, поворачивая ее к себе, расшнуровывая корсет. «Так просто не укроешься».

— Сэнсей, — выдохнула она, и, поднявшись на цыпочки, откинув голову, развязала ленты чепца. Он скинул его на пол, и, целуя покорные, алые губы, шепнул: «Завтра с утра Марико-сан с детьми побудет, а ты — со мной».

— А что я буду делать? — Мияко подняла глаза, — черные, как ночь.

— Многое, — пообещал Джованни, открывая дверь их опочивальни. «Ты меня знаешь — я, если уж за дело берусь, то это надолго».

Попугай открыл один глаз и огляделся, — вокруг было темно, с кровати слышалось спокойное дыхание. Он пробормотал: «Куэрво!», и, нахохлившись, опустив веки — тоже заснул.

— Вы удивительно хорошо держитесь в седле, миссис Марта, — одобрительно заметил Хосе.

Они медленно ехали по дороге, что вела на холм. В пронзительном, голубом небе кружила пара соколов, леса на горизонте были расцвечены алым и золотым.

— Я на лошади с трех лет, — рассмеялась женщина, потрепав по холке гнедого жеребца. Она была в темных бриджах, сапогах по колено, и камзоле испанской кожи, волосы — свернуты и убраны под черную, с высокой тульей, украшенную алмазной заколкой шляпу.

— Мой батюшка покойный был на Москве лучшим наездником, царя Ивана учил воинским искусствам. Ты тоже, — она окинула взглядом стройного, ладного юношу, — для ученого ловко с конями управляешься.

Хосе улыбнулся. «Я же с папой долго жил в Италии, там все отличные наездники, даже священники и монахи. Ну, а в Амстердаме мне придется лодку осваивать, хотя меня Дэниел еще в Японии учил под парусом ходить».

— У нас бот в Грейт-Ярмуте стоит, — Марфа остановила лошадь и полюбовалась Темзой, — как брат твой и сестра постарше станут, и Уильям на каникулах будет — возьмет их туда. Он со Стивеном прошлым летом в море выходил, детям такое нравится, — она зорко взглянула на Хосе и вдруг сказала:

— А ты не мальчик уже, двадцать четыре года. Жениться не думал? Ладно, раньше, когда вы путешествовали, а сейчас ты на одном месте осядешь. И бабушка с дедушкой твои, порадовались бы, да и отец.

— Мне же теперь на еврейской девушке жениться надо, миссис Марта, — вздохнул юноша, — а кто меня ждать будет?

— Кто любит, та и будет, — коротко ответила женщина. «Как раз я одну такую знаю, за столом с тобой рядом сидела, о чем вы там шептались?»

— Я ей рассказывал, как в Индии червя из ноги у мальчика вынимал, — сглотнув, ответил Хосе.

«Миссис Марта!».

— Вот пойди к ней вечером, — посоветовала женщина, трогая с места коня, — у тебя есть еще что-нибудь такое, про червей?

— Да, в Бантаме…, - начал Хосе и Марта, зорко блеснув зелеными глазами, спросила: «Скажи, а вы когда в Бантаме были, не слышал ты про такого миссионера — преподобного Майкла Кроу?

— Конечно, — ответил Хосе. «Он там молитвенный дом построил, голландцы туда ходят, и туземцы тоже. Он уехал оттуда, правда, давно уже, в Европу, говорили. Родственник это ваш?

— Родственник, — вздохнула Марта. «А к ней зайди, она про червей с удовольствием послушает. Ну и не только, — рассмеялась женщина, и, пришпорив коня, поскакала вниз.

Хосе широко улыбнулся, и, подставив лицо полуденному солнцу, счастливо сказал себе:

«Про червей я могу долго рассказывать, ей будет интересно».

Волк лежал, гладя Тео по плечу, читая ей Филипа Сидни, и, закрыв книгу, смешливо сказал:

«Вот «Астрофила и Стеллу» я точно в Париж заберу, буду каждый вечер читать и вспоминать тебя. А после Рождества Дэниел уже и Беллу привезет, увидитесь с ней».

— Она меня, может, и забыла, — вздохнула женщина. «Ей как раз в декабре одиннадцать будет, совсем большая девочка».

— Не забыла, — он взял руку жены. «А вот меня, наверное, да — она всего неделю меня и видела. Даже боюсь, как с ней будет».

— Она хорошая, ласковая, — тихо ответила ему Тео. «Приедем к тебе в Париж, и заживем спокойно. Марта замужем, Дэниел уже большой мальчик — волноваться не о чем. Нам бумаги новые сделают?»

— Да, Джон как раз этим занимается сейчас. Из Нового Света, надежные документы, — Волк потянулся. «У тебя испанский — как родной, у меня теперь уже тоже, спасибо тебе, со Стивеном я на нем каждый день говорю, — так что все в порядке будет. Ну, и король, конечно, к дяде Мэтью прислушивается, его рекомендация многого стоит».

Тео зевнула: «Стыдно спать после обеда, как будто мы старики какие-то, а хочется».

— И мне, — признался Волк, гладя ее пальцы. «Ну, вот и поспи, и я с тобой». В опочивальне было темно, в закрытые ставни едва пробивалось солнце, и Волк, слушая нежное дыхание жены, быстро задремал. Тео тоже заснула, — положив голову на сгиб руки.

Волк выпустил ее изящную, смуглую кисть, и перевернувшись на бок, зевнув, заснул еще крепче, — не видя, как мелко, едва заметно подергивается рот жены, не чувствуя, как напрягается и тут же расслабляется ее тело.

Хосе развернул большую тетрадь и гордо сказал: «Смотрите, Мирьям, я все нарисовал. Там разные черви, например, на Яве они отличаются от тех, что в Индии. А заразиться ими просто — достаточно искупаться в стоячей воде, или выпить ее».

Девушка взглянула на искусные иллюстрации и задумчиво проговорила: «На Востоке ведь совсем другие заболевания. В Новом Свете, впрочем, тоже, хотя о французской болезни мы уже хорошо знаем, к сожалению. Я принимала роды у жен моряков, у них это частое явление, дети появляются на свет…, - она вздохнула и не закончила.

— Я видел таких детей в Италии, да, — Хосе перевернул страницу. «А вот это — больной, которого я лечил в Гоа, там очень распространено подобное состояние. Тоже из-за червей».

Мирьям посмотрела на распухшие ноги и спросила: «Но ведь, наверное, им очень больно?»

— Как ни странно, нет, — пожал плечами Хосе. «К сожалению, этого червя мы пока не научились изгонять, но при условии соблюдения гигиены, ежедневных ванн с ароматическими маслами — такие пациенты живут довольно долго».

— Мы еще так много не умеем, — горько сказала девушка. «Моя мама умерла из-за того, что ее беременность развивалась неправильно, ну, вы, знаете, Абу аль-Касим это описывал».

— В трубе, да, — Хосе чуть коснулся руки девушки и тут же отдернул свою — как от раскаленного железа. Он вдруг почувствовал, что сердце начало биться прерывисто, часто — захотелось глотнуть побольше воздуха.

— Мне очень жаль, Мирьям, такое — мы совсем не знаем, как его лечить. Очень жаль, — повторил он.

— Я свою мать совсем не помню — ее застрелили, когда мне три года было. И отца тоже. А ваша мама меня читать учила, — юноша вдруг улыбнулся и, увидев нежный румянец на ее щеках, подумал: «Как будто розовый жемчуг. Хватит уже, скажи ей, не бойся!».

— Мирьям, — он замялся и покраснел, — вы, наверное, подумаете, что я сошел с ума, я ведь вас так недолго знаю…

— Тогда я тоже, — серьезно ответила девушка. «Ну, сошла с ума, Иосиф».

— Господи, — он пробормотал, — правда?

Ее рука все еще лежала на рисунке человека с распухшими ногами. Хосе наклонился, и взяв длинные пальцы, поднеся их к губам, поцеловал — один за одним, медленно, осторожно.

— Вот так молнией, наверное, и бьет, — подумала Мирьям. «Я ведь и встать не смогу, — меня ноги не удержат». Она, было, начала подниматься, но Хосе, остановив ее, смешливо сказал:

«Так удобнее».

Его губы были ласковыми, такими ласковыми, что Мирьям, откинув голову, глядя на него снизу, попросила: «Еще».

— Подожди, — он коснулся губами ее ресниц и шепнул: «Теперь я буду делать это каждый день, всю жизнь».

— Рассказывать о червях? — она подставила ему белую, чуть приоткрытую скромным воротником шею и часто задышала.

— Обязательно, — он заставил себя оторваться от пахнущей травами, нежной кожи и серьезно сказал: «Надо будет подождать, любовь моя. Ну, пока…»

— Сколько угодно, — Мирьям потянула его за руку: «Садись». Когда он устроился на ручке кресла, обнимая ее, девушка подумала: «Все и скажу, ничего утаивать не буду».

Она подняла серьезные, карие глаза и тихо сказала: «Я не девственница».

Хосе вдруг рассмеялся: «Счастье мое, ну неужели ты думаешь, что мне это важно? Я же врач, ученый, а все это — такие предрассудки. Я тебя люблю, ты меня любишь, мы поженимся и будем вместе — до конца наших дней. А что было раньше, — он пожал плечами, — то было».

— Нет, — упрямо качнула головой Мирьям, — я хочу, чтобы ты знал. Все, с самого начала.

Он слушал, взяв ее за руку, а потом, тихо целуя ее, улыбнулся: «Все это прошло и никогда более не вернется. Сейчас миссис Тео родит, мы уедем в Амстердам, и всегда будем вместе. Хочешь, я с ним поговорю? Он ведь хороший человек, и, наверное, любит тебя, не хочется, чтобы он страдал».

Мирьям помолчала и вздохнула: «Он предлагал мне выйти за него замуж. Нет, — она покачала головой, — я сама ему скажу. Поцелуй меня еще, Иосиф».

— Я как раз этим и собирался заняться, — он наклонился и шепнул: «Я косы расплету, ладно?

Ты такая красивая, любовь моя, такая красивая — я все это время глаз не мог отвести, тобой любовался».

— И о червях рассказывал, — Мирьям улыбнулась, и Хосе, поцеловав ее прямо в эту улыбку, заметил: «И это только первая тетрадь, у меня их больше двух десятков».

— С нетерпением жду продолжения, — Мирьям вдруг подумала, прижавшись головой к его плечу: «Господи, так вот оно — счастье, вот оно какое».

Волк открыл глаза и прислушался. «Тео, — сказал он тихо. «Тео, ты спишь?».

Она лежала на боку и Волк, быстро поднявшись, зажег свечу. Кружевная подушка под ее щекой была влажной, и он увидел синеву вокруг открытого рта. Он отбросил одеяло, и, разорвав рубашку, приник ухом к ее груди. Сердце, — он прислушался, — билось редко, медленно, — но билось.

Распахнув дверь в коридор, он закричал: «Миссис Стэнли!».

Акушерка бросила один взгляд на женщину и сказала: «Когда?».

— Я не знаю, — он опустился на колени и взял ее руку — прохладную, знакомую до последней жилки. «Я спал, миссис Стэнли. Она тоже, ведь все хорошо было, все хорошо, и голова у нее меньше болела? Почему так?»

Миссис Стэнли ощупала живот Тео, и сказала: «Видимо, судороги начались во сне, мистер Майкл. Не вините себя, так бывает. Идите, приведите ее мать, а я схожу за мистером Джозефом и Мирьям».

— А что теперь? — Волк остановился на пороге и посмотрел на темные, разметавшиеся по спине косы жены.

— Будем вызывать схватки, — вздохнула миссис Стэнли. «Рано еще, конечно, но, если ждать — то умрет и она, и ребенок». Она подошла к мужчине и сказала: «Вы не волнуйтесь, мистер Майкл, дитя живо, двигается. Мы сделаем все, что в наших силах».

Волк спустился на кухню, и, глядя на изящную спину тещи, — она помешивала суп в большом глиняном горшке, что висел над очагом, тихо, откашлявшись, попросил: «Марфа Федоровна, вы поднимитесь наверх, пожалуйста. Там с Федосьей плохо».

Она застыла на мгновение, и, отложив ложку, перекрестившись, встав рядом с ним, ответила: «А ты Богу молись, Михайло Данилович. Тут царские врата не раскрывают, да и нет их у англикан, а все равно — сходи с Данилой в церковь. Если что, я за вами пошлю, у Мирьям ноги быстрые, да и близко тут».

— Марфа Федоровна… — он почувствовал нежные пальцы на своей щеке. «А ну не смей! — строго сказала женщина. «Все в руке Божьей, Михайло, не смей, слышишь! Иди, — она подтолкнула зятя, — а я к ней поднимусь.

Волк ушел, а Марфа, поднеся к губам свой крест, тихо сказала: «Господи, ну сжалься ты над ними. Федосью хоть оставь, так мало они вместе пожили».

— Да, — Хосе разогнулся, — вы правы, миссис Стэнли. Сердце у ребенка бьется, надо вызывать схватки.

— Болотная мята, — тихо сказала Марфа, нюхая сухие листья, вдруг вспомнив тот горький, черный настой, которым она когда-то поила Ефимию. «Давайте, я их заварю».

— Отвар бесполезен, — Хосе рылся в своей сумке. «Она просто не сможет его проглотить, она же без сознания…

— Смотрите, — тихо сказала Миряьм и, мгновенно схватив серебряную ложку, всунула ее между зубами женщины. Землистое лицо Тео задергалось, тело напряглось, изо рта вылилась белая, остро пахнущая пена.

— Сильные судороги, — миссис Стэнли покачала головой. «Нехорошо, мистер Джозеф, может, вашими иглами можно что-то сделать?»

— Можно, — он достал футляр и протянул женщине пузырек темного стекла. «Это масло болотной мяты, я в Болонье научился делать такие экстракты. Давайте ее разденем, у нас есть время до следующей судороги, чтобы поставить иглы. Нанесите масло на ее живот, миссис Стэнли, только…, - Хосе замялся.

— Что? — резко спросила Марфа, вытиравшая влажной тряпкой лицо Тео.

— Это очень сильное средство, миссис Марта, — тихо ответил врач. «И мы не знаем правильной дозы, — он вздохнул и помотал головой: «Ну да все равно, ждать нельзя. Мирьям, помоги мне, пожалуйста, если начнется судорога — держи ее, — он кивнул на Тео.

Марфа посмотрела на пылающее смущением лицо девушки, на ее глаза, что ласково смотрели в сторону Хосе, и невольно подумала: «Ну и хорошо. Все у них ладно, значит.

Слава Богу».

Уже подходя к церкви, Марфа увидела птиц, что летели, перекликаясь с запада. Вечернее небо было чистым, ясным, Темза чуть блестела под солнцем, и Марфа сказала себе: «Ну, может и обойдется еще, Господи».

Женщина открыла тяжелую дверь церкви и взглянула на спину зятя: «Господи, ровно на том же месте стоит, что и Петя когда-то, перед тем, как мы на Москву уезжали».

Дэниел сидел в заднем ряду, уронив голову в руки. Марфа поцеловала внука в русый затылок, и шепнула, вынимая платок, отдавая ему: «Ты бы за Мартой съездил, Дэниел, и Стивена тоже привезти надо».

— Бабушка, — он вытер лицо. «Бабушка, милая…»

— Ну, ну, — Марфа прижала его к себе. «Ну не надо, родной мой, не надо. Привези Марту-то».

— Я тут, — раздался тихий голос. Девушка стояла у двери, держа за руку младшего брата.

Грегори спокойно спал в перевязи. «Я в деревне лошадь взяла, ну, как узнала».

Марфа погладила внучку по голове, и, наклонившись, поцеловав Стивена в лоб, шепнула:

«Ты не бойся, милый, все здесь, и папа тоже».

— Мама, — всхлипнул ребенок, подняв на бабушку большие, зеленые глаза. «Как у Тео, — подумала Марфа, — Господи, Белла-то может круглой сиротой остаться».

Она подошла к зятю, что стоял на коленях, и тихо попросила: «Ты иди к семье, Михайло Данилович, Марта сама приехала и Стивена привезла».

Дэниел нашел руку сестры, что устроилась рядом, и тихо спросил: «Как ты узнала?».

Марта помолчала и ответила, тяжело вздохнув: «Как всегда. Не зря мы попугая туда взяли».

Она замолчала, и Дэниел, обняв ее, прошептал: «Вон, папа идет».

Марфа еще успела обернуться и увидеть, как Волк, усадив на колени младшего сына, гладя его по голове, что-то сказал. Стивен кивнул и тихо, горестно расплакался, уронив голову ему на плечо. Женщина перекрестилась и быстро пошла к усадьбе.

На втором этаже пахло кровью. Марфа вдруг поняла, смотря на дверь: «Это же та опочивальня, где Маша умерла, где я Марью родила. И Полли тут же на свет появилась. Ну, может, удалось им». Она вздохнула и нажала на ручку двери.

— Как много крови, — холодно, отстраненно подумала Марфа, глядя на дочь. «Полный таз, и еще течет».

— Схваток нет, — миссис Стэнли подошла к ней.

— А кровь? — тихо, спокойно спросила Марфа.

— Детское место отслаивается, — руки Хосе были в крови по локоть. Он повернулся к Марфе и продолжил: «Мне очень жаль, миссис Марта, но ребенок мертв. Сердце не бьется. Он умер почти сразу, как началось кровотечение».

Мирьям сидела у изголовья, держа в руке смуглое запястье. «Она еще жива, — тихо сказала девушка, бросив взгляд на землистое, пожелтевшее лицо Тео. «Но, — голос девушки дрогнул, однако Мирьям справилась с собой, — мы не знаем, сколько еще…».

— А если операция, ну, как у леди Мэри? — спросила Марфа, глядя на длинные, темные ресницы дочери. Они не дрожали.

Миссис Стэнли вздохнула: «Полли жива была, миссис Марта, сердце у нее билось и хорошо, сильно. А тут, — она чуть дернула щекой, — миссис Тео под ножом умрет, и все».

— Я ее мужа позову, — Марфа вдруг покачнулась, схватившись за косяк двери. «Нельзя!», — приказала себе женщина. «Нельзя!».

— Мы тут уберем все пока, — миссис Стэнли указала Мирьям на таз. «Кровотечение все еще идет, конечно, но мы сделаем так, что ничего заметно не будет».

— Спасибо, — помолчав, отвернувшись, сказала Марфа и стала спускаться по широкой лестнице вниз, к парадным дверям дома.

Дэниел подумал, глядя на мать, что лежала на спине: «Господи, почему она такая бледная?

Мама же всегда была смуглой».

Синие губы были сомкнуты, и Марфа, что сидела у изголовья дочери, держа ее за руку, тихо сказала: «Она дышит еще. Вы попрощайтесь, скоро уже…, - женщина на мгновение запнулась, и, поднявшись, поцеловав внучку, попросила: «Дай мне Грегори, я пойду, уложу его и вернусь».

— Мамочка, — Стивен прижался к отцу и, спрятав лицо, разрыдался. «Мамочка!». Грегори тоже заплакал и Волк, кусая губы, сказал: «Вы и Стивена возьмите, хорошо?»

— Я не хочу, папа, — твердо сказал мальчик, вытирая лицо. «Прости, пожалуйста. Я не буду больше плакать, обещаю, я ведь уже взрослый».

— Ты плачь, милый, — Волк, сел на кровать, устраивая сына рядом. «Плачь, пожалуйста».

Мальчик положил светловолосую голову на колени отцу, и, свернувшись в клубочек, затих.

— Мирьям, — Хосе указал на Грегори.

Девушка подошла к Марте и взяла ребенка: «Давай, милая, пусть тетя с вами побудет, мы за мальчиком последим».

Марта только кивнула, не отводя глаз от лица матери.

— Идите, — махнула им миссис Стэнли, — я тут, не волнуйтесь.

Уже в детской, опустив Грегори в колыбель, Мирьям прислонилась к стене и сказала, измучено: «Ну почему, почему так? Почему мы ничего не можем?».

Грегори заворочался, и Хосе, наклонившись к нему, тихо, ласково запел:

Durme, durme

mi alma donzel

a durme, durme

sin ansia y dolor

durme, durme

sin ansia y dolor.

— Мне это мама пела, — Мирьям покачала ребенка. «Это про девочку, про красивую девочку, чтобы у нее не было, ни горя, ни страданий».

— Я помню, — Хосе все стоял, глядя на малыша. «Голос доньи Эстер помню, и слова эти. Она мне их тоже пела. Я и не знал, что это — про девочку».

— Все равно, — Мирьям положила голову ему на плечо, и почувствовала, как Хосе обнимает ее — крепко, привлекая к себе. «У меня никто еще из пациенток не умирал, — шепнула она, — никто».

Хосе вздохнул и проговорил: «У меня умирали. И все равно — никогда к этому не привыкнешь, никогда».

Мирьям прижалась к нему, глядя на спокойно сопящего мальчика. «Господи, — подумала она, — ну хоть бы дети наши были счастливы, прошу Тебя».

Волк распахнул ставни и оглянулся на кровать. Марфа сидела рядом с дочерью, так и держа ее за руку.

— Даже попрощаться не смогли, — горько подумал мужчина. «Ну, хоть не страдала Тео, тихо ушла, просто сердце остановилось, и все. Бедный Стивен, хорошо, что у миссис Стэнли с собой разные снадобья были, она сказала, что теперь поспит он, как настой этот выпил. Так плакал, так плакал. Четыре года ему, куда он, без матери.

— Дэниела надо к Джованни в усадьбу послать, — голос тещи был сухим, жестким и Волк подумал: «Она ведь и не слезинки не проронила, не умеет она, что ли?».

— И в Лондон, там мой брат вернуться уже должен, и Питер — пусть он Уильяма из школы заберет, привезет на похороны, — Марфа потянулась и, сняв что-то с шеи дочери, попросила:

«Иди сюда, Михайло Данилович».

Он посмотрел на желтый лист дуба, что качаясь, падал на серые камни террасы и вдруг вспомнил ту баню, что рубил он в их сибирском доме. «А я хочу так, — услышал он свой юношеский, задорный голос и подумал: «Детей бы вырастить только. Стивена, Беллу.

Дэниел большой уже мальчик, слава Богу. Господи, ну дай ты мне сил».

Теща заставила его сесть в кресло и сказала: «Голову наклони». Она сняла его крест, — простой, деревянный, на кожаном шнурке и, положив на ладонь, едва слышно спросила: «С Москвы еще, что ли?».

Волк кивнул, и заплакал, спрятав лицо у нее в руках. От них пахло как всегда — жасмином.

Марфа погладила дергающиеся плечи:

— Тео пусть с ним похоронят. А ты, — она помедлила и застегнула золотую цепочку у него на шее, — этот возьми. Это мужа моего покойного, Воронцова Петра Михайловича, мы с ним еще детьми крестами поменялись, а потом я Тео его отдала. Пусть теперь он у тебя будет, Михайло Данилович, — женщина перекрестила его и попросила: «К священнику сходи, и в деревню, пусть гроб приходят делать, ладно?».

Он кивнул, и, вытерев лицо рукавом рубашки, сглотнул: «А вы, Марфа Федоровна?»

— А я с дочерью своей побуду, — ответила женщина, закрывая за ним дверь. Повернув ключ в замке, она легла рядом с Тео, и, положив ее голову себе на плечо, поцеловав высокий лоб, вздохнула: «Ты не бойся, доченька, за детей. Беллу мы привезем, Стивена вырастим. Спи спокойно, Федосеюшка».

Марфа стерла с лица слезы и запела — едва слышно, нежно:

— Котик-котик, коток, Котик, серенький хвосток, Приди, котик, ночевать, Федосеюшку качать.

Миссис Стэнли спустилась вниз, и, заглянув на кухню, сказала мистрис Доусон: «Спят детки-то, и Грегори, и Пьетро, и Анита. Давайте, я вам на стол помогу накрыть, они уж все и вернутся скоро.

— Бедный мистер Майкл, — вздохнула экономка, снимая с очага противень с колбасками. «Лица ведь на нем нет, миссис Стэнли. И то — они же так недолго с миссис Тео прожили, как встретились, пять лет всего. И Уильям — тоже так плакал, любил он сестру, конечно».

— И Белла, — теперь уже и матери не увидит, — акушерка достала из поставца тарелки. «На кресте-то все равно написали — «Тео Вулф, возлюбленная жена Майкла, мать Дэниела, Марты, Беллы и Стивена. Хоть на могилу девочка придет, как привезут ее, помолится за душу матери».

— Третья могила-то, — мистрис Доусон остановилась, нарезая хлеб. «Мистер Питер-старший, леди Мэри и вот — миссис Тео. Дай бог, чтобы последняя».

— И мистер Джон тоже приехал, я смотрю, с Констанцей, — миссис Стэнли подхватила тарелки.

«Все же верно — они одна семья».

Джон взял за руку Марфу и тихо сказал: «Мне очень, очень жаль. Может быть, вы все же не поедете в Картахену?».

Марфа посмотрела на спины идущих впереди людей, и ответила: «Как раз теперь и поеду, внучка моя круглой сиротой осталась».

Она оглянулась на золотой, мощный дуб, что осенял собой кладбище и подумала: «Петя же говорил, да, эта церковь тут с незапамятных времен стоит. Ну и хорошо, Тео там, рядом с ним будет, рядом с Машей. Хорошо».

В синем небе кружил сокол, с Темзы пахло свежестью, дул чуть сырой, еще теплый ветер и Марфа, на мгновение закрыв глаза, сжала в пальцах подол бархатного, черного платья — сильно, до боли.

— Из Новых Холмогор почта пришла, — помолчав, едва слышно проговорил Джон. «Я вам привез, там для вас, личное, — он протянул ей конверт.

— Федина рука, — женщина остановилась и взглянула на него зелеными глазами. «Говори, — попросила она.

— Сэр Роберт погиб, — вздохнул Джон. «Защищал сына царя Бориса, Федора, юношу этого. И где могила его — не знает никто. А Мэри и Энни в порядке, они в монастыре, на севере».

— Вечная ему память, — Марфа перекрестилась и помедлила, все еще глядя на письмо сына.

— Ты вот что, — наконец, сказала она, — как Тео помянем, поднимемся ко мне в кабинет. Что-то там случилось, — она указала на конверт, и, дернув углом рта, замолчав, пошла вперед.

Джон увидел, как женщина обнимает Стивена, и подумал: «Господи, я прошу тебя, Господи — только не она. Только бы с Лизой все хорошо было, пожалуйста».

Он оглянулся и заметил две фигуры — повыше и пониже, что шли к нему. «Правильно, их же в церкви не было, нельзя им, — он замер, увидев, как Мирьям, сказав что-то Хосе, обогнала его.

— Подожди немного, Джон — девушка поравнялась с ним, и мужчина почувствовал запах трав.

Ворота усадьбы были уже рядом, и он ласково ответил: "Конечно, Мирьям».

Она остановилась и, глядя на него, как всегда, — чуть сверху, поправляя простой, холщовый передник, сказала:

— Я очень, очень благодарна тебе за все, Джон. Правда. Я обручаюсь с Иосифом и уезжаю в Амстердам — вместе с бабушкой и дедушкой. Вот, — она быстро вздохнула и продолжила, накрутив на длинный палец каштановый локон: «А когда он станет евреем, мы поженимся».

Джон посмотрел в карие, обрамленные длинными, черными ресницами глаза, и, чуть улыбнулся: «Пригласите меня на свадьбу, хорошо?».

Она зарделась и что-то пробормотала. «Обязательно, — раздался сзади знакомый голос и Хосе, протянув ему руку, проговорил: «Приезжайте, конечно, мы всегда будем вам рады».

Джон пожал теплую, крепкую ладонь и попросил: «Вы мистеру Джованни-то скажите, он счастлив за вас будет».

— Конечно, — кивнул Хосе и, взяв Мирьям за руку, скрылся за воротами усадьбы Кроу.

Джон достал из кармана камзола бархатный мешочек, и, посмотрев на крупный, окруженный алмазами изумруд, грустно погладив камень, проговорил: «И зачем ты мне теперь? Ну ладно, мама, верну его обратно в твою шкатулку, пусть лежит».

Он пригладил короткие, темные волосы, и, поправив шпагу, поднялся по ступеням террасы.

Джованни разлил вино по бокалам и сказал, внимательно глядя на Марфу:

— Стивена мы заберем, разумеется, с Майклом я договорился. Пусть год под нашим крылом побудет, пока он в Париже обустраивается. Марта в Дептфорде живет, да и дом у нее тесный, у нас просторней, и деревня все-таки, не город. А потом, как мальчик постарше станет, летом следующим — отвезешь его отцу.

Марфа выпила и тихо ответила: «Спасибо. Сам понимаешь, зять мой сейчас не сможет еще и о ребенке заботиться, ему при дворе короля Генриха надо быть. Спасибо вам».

— Ну что ты, — Джованни коснулся ее руки. «Вы бы то же самое сделали, для Пьетро и Аниты».

— Не дай Господь, — жестко проговорила женщина. «И вот еще что, весной следующей надо будет на север съездить, камень на кладбище родовом у сэра Роберта поставить. Ну да ладно, я вернусь из Картахены, и сама этим займусь. Уильям ребенок еще, а Питеру нельзя надолго из Лондона отлучаться — дело все-таки.

— Ты с внучкой побудь, — желчно посоветовал молчавший до этого Матвей. Он встряхнул золотыми, сильно побитыми сединой волосами, и вздохнул: «Все равно же ты летом в Нижние Земли собралась, привезешь Стивена и Беллу отцу, и поедешь туда. А с тем кладбищем я все устрою, Джон пусть только расскажет мне — где это».

— Тебе семьдесят лет, — Марфа окинула взглядом пышные манжеты брюссельского кружева и унизанные перстнями пальцы. «Сидел бы уж на своем Стрэнде, ты ведь и там уже успел ремонт затеять».

Матвей поиграл золотыми, изукрашенными брильянтами часами, в форме яйца, что висели у него на цепочке и промолчал.

— Они же все равно у тебя отстают, — заметила Марфа, подняв бровь. «Совершенно бесполезная вещь, у них всего одна стрелка».

— Зато красивая, — лениво ответил Матвей. «Как раз пока комнаты отделывают, до зимы, — я туда и съезжу».

— Ладно, — Джованни поднялся, — пойду, посижу с детьми, им там Уильям уже начал о Японии рассказывать, я продолжу.

Марфа проводила его глазами и, сбив с рукава траурного платья какую-то пылинку, вздохнула: «Мэри с Энни весной в Новые Холмогоры собираются, написали Джону, что Федя довезет их. Там на корабль сядут, летом уже и тут окажутся, слава Богу. Тут Федя еще грамоту прислал…, - она потянулась и достала из ящика изящного, красного дерева стола, конверт.

Белая, маленькая рука заколебалась и Матвей вздохнул: «Ну открывай уже».

— И что Федя там остался? — внезапно, горько спросила Марфа. «И Лиза тоже — она ведь от него никуда не поедет. Вернулся бы, внуков бы я хоть увидела, был бы архитектором, жил бы спокойно. Так нет, понесло его на Москву. Упрямый, как отец его. Селим, если себе что в голову вбивал, так не отступал от этого.

— Ты тоже, — заметил Матвей и кивнул на грамоту: «Ну что там?»

Марфа взломала сургучную печать и, опустив глаза к изящным строкам, замолчала.

Она свернула листок и посмотрев на брата изумрудными, прозрачными глазами, тихо сказала: «Твоя дочь жива, Матвей. Дочь Маши. Она в том же монастыре, что Мэри и Энни, на Шексне, там, где…, - женщина не закончила.

Матвей встал, и, положив руку на шпагу, подошел к большому окну, что выходило на Темзу.

— Больно Господь-то бьет, Марфа, — он, не поворачиваясь, прислонился лбом к холодному стеклу. «Больно, сестрица».

Он почувствовал на плече сильную руку и Марфа, встав рядом с ним, твердо велела: «Езжай туда, Матвей».

— Мне семьдесят лет, — тихо ответил он. «Куда я поеду, Марфа?».

Он вздрогнул — женщина встряхнула его за плечи и прошипела: «На Шексну! За своей дочерью! Читай, — она кинула ему письмо.

Матвей прочел и сказал застывшими губами: «Она же все равно умрет, Марфа, зачем?».

Марфа с размаха ударила его по щеке — сильно, хлестко. «Никто не будет умирать, — она потерла ладонь, — слышишь, никто! Хватит! Ты поедешь за Машей, заберешь ее, и пусть она будет при тебе — хоть какая, пусть! Ты ее отец, ты ее на руках держал, не помнишь, что ли?

В усадьбе нашей, на Воздвиженке!»

Матвей вспомнил золотоволосую, пухленькую девочку, что смотрела на него васильковыми глазами, и, сглотнув, сказал: «Хорошо. Да. Я поеду, конечно. Вот только без тебя, а то я вижу, что ты уже сама туда собралась».

— Тебе семьдесят лет, сам же говорил, — напомнила ему сестра.

— Ничего, справлюсь, — пробурчал Матвей и Джон, стоявший на пороге, непонимающе спросил: «С чем справитесь, мистер Мэтью? Мы с Майклом закончили, так что в том письме было, миссис Марта, от сына вашего?».

— Ты садись, — Марта посмотрела на высокую фигуру зятя, что виднелась за Джоном и повторила: «Оба садитесь».

Выслушав Марфу, Джон выпил сразу полбокала вина, — залпом, и растерянно сказал: «Ну, если так, то поезжайте, конечно, мистер Мэтью, конечно. Если у вас все удачно пройдет, я помню, мне папа говорил, вы в Лондоне не хотели жить…

— Смотри-ка, — Матвей поднял красивую бровь, — я смотрю ты, как твой отец, — своего не упустишь.

Джон покраснел и мужчина рассмеялся: «Ладно, ладно, тем более, я и сам хотел у тебя это попросить. А комнаты мои, — он повернулся к Марфе, — пусть Питер сдаст тогда, что им простаивать».

Волк посмотрел на тещу и сказал: «Я с дядей поеду, все равно ведь — сейчас в Париже окажусь, или летом следующим, да, Джон?».

— В общем, да, раз там тебя уже ждут, — согласился Джон, — ты можешь в Новом Свете, — он усмехнулся, — и задержаться. Ладно, — он поднялся, — раз мы все решили, пойду еще, мистер Мэтью, поработаю с этими документами по Нижним Землям, что вы привезли. Приходите потом, миссис Марта».

Когда тяжелая, дубовая дверь закрылась, Марфа сказала: «У тебя дети, Михайло Данилович, ты ума лишился, что ли? Езжай в Париж, даже и не думай об этом. Я смотрю, ты по тем временам соскучился, когда твоя голова на плахе лежала!».

— Вы за моей дочкой отправляетесь, — жестко ответил Волк, — а там, — ваша дочь, ваша внучка, племянница ваша. Ничего, — он вдруг мимолетно улыбнулся, — давно я на Москве не бывал, а хочется.

— Мы не на Москву едем, зять, — вздохнул Матвей, — а на реку Шексну, в Горицкий Воскресенский женский монастырь. Сначала на Волгу, в Ярославль, Федор там вроде, а уж с ним — дальше.

— Погодите, — Волк задумался, — правильно, я же еще ребенком был, во время оно. Еще царь Иван жив был. Там эту княгиню Старицкую убили, Ефросинью, утопили в Шексне, я помню, шептались на Москве-то об этом.

Нюрнбергские часы на стены пробили семь раз — медленно, размеренно.

— То прабабка моей дочери была, — Матвей поднялся. «Скажу тогда Джованни, пусть он на север съездит, камень — то все равно надо ставить.

— А кто ее убил, ну, княгиню Ефросинью? — спросил Волк.

Матвей помедлил, и, увидев, как Марфа открывает рот, сказав: «Я», — вышел из кабинета.

— А кто скажет? — Хосе посмотрел на невесту. Она улыбнулась, и, прислонившись к стене, ответила: «Ну, это же твой отец, давай ты. А тете я скажу, только, мне кажется, она уже обо всем и сама догадалась».

Он оправил простой, льняной воротник ее коричневого платья и коснулся щеки девушки:

«Жалко, что твои родители уже умерли. Когда приедем в Амстердам, сходим на могилу к донье Эстер тогда».

Она кивнула и, задержав руку Хосе в своей ладони, проговорила: «А папа в море. Там, куда тетя Марта и Дэниел едут за Беллой, в Картахене, прямо у гавани его корабль лежит. И он там, вместе с ним».

— Мы ведь сможем потом в Париж приехать, повидать Беллу, — улыбнулся Хосе. «Это недалеко от Амстердама, и дедушка мне говорил, там есть кое-кто, ну, из наших, будет, где остановиться».

— Я так счастлива, — вдруг, страстно, сказала Мирьям. «Я и не знала, что так бывает». Хосе оглянулся — коридор второго этажа был пуст, только из детской доносилось какое-то шуршание и пыхтение, — и глубоко, долго поцеловал невесту.

Мирьям схватилась за ручку двери и шепнула: «Да! Да, милый!». Дверь стала медленно открываться, и они едва успели оторваться друг от друга.

В изящной гостиной горел камин, Джованни и Марфа, сидя друг напротив друга, читали какие-то документы, иногда делая в них пометки. Мияко, в большом кресле у окна, чинила детскую одежду.

— Папа, — откашлявшись, спросил Хосе. «Ты занят, да?».

Джованни отложил перо, и, окинув юношу взглядом, смешливо ответил: «Ну, для такого — нет, дорогой мой».

Хосе опустил глаза и, поняв, что все еще держит Мирьям за руку, — покраснел.

— Тетя, — четко, звонко проговорила Мирьям, — мы с Иосифом обручились и поженимся, когда ему будет можно. Я еду с бабушкой и дедушкой Кардозо в Амстердам, вот. Там тоже буду акушеркой, миссис Стэнли дает мне рекомендации, чтобы меня взяли — сначала в ученицы, как у нее, а потом свою практику открою.

— Вместе со мной, — добавил Хосе и Мияко, повернувшись, встав, поклонилась Мирьям. Та ответила на поклон и недоуменно спросила: «А почему вы кланяетесь, миссис Мария?»

— Так принято, — ответила та. «Свекровь и невестка всегда кланяются друг другу».

Марфа рассмеялась, и, подойдя к Мирьям, поцеловав ее, шепнула: «Отец твой с матерью смотрят сейчас на тебя, дорогая, радуются, ты уж поверь мне».

— Я знаю, — девушка обняла Марфу. «Спасибо вам за все, тетя, милая. И простите, мне так жаль, так жаль, что миссис Тео…

Марфа вздохнула: «Следующим летом навещу вас, в Амстердаме-то, я к Морицу Оранскому еду, в Дельфт, вы там, рядом, так, что ждите в гости» Джованни выпил и заметил: «А мне придется, как мы к вам поедем, к этой можжевеловой настойке привыкать, как я посмотрю».

Хосе взглянул на Мирьям и подумал: «Господи, а и, правда — скорей бы. Ну, дедушка говорил, что, даже если на Святую Землю поехать придется, брат доньи Эстер замолвит за меня словечко. Думал ли я, Господи…

— И вот еще что, Мияко-сан- сказал он вслух, строго, — миссис Стэнли, хоть и акушерка, а в детских болезнях тоже разбирается. Я перед отъездом еще их всех осмотрю, и попрошу ее показать вам местные травы, чтобы снадобья вы научились делать. Тут все-таки деревня, мало ли что, пока врача ждать будете.

— Я тебе помогу, ну, с детьми, — шепнула ему Мирьям, и Хосе понял, что все это время так и держал, ее за руку, — не отпуская.

— Никогда не отпущу, — пообещал он себе. «Никогда».

Волк проверил уздечку и сказал шурину: «Ну, все, езжайте, у тебя же там, ты говорил, контракты какие-то подписывать надо, уже и завтра. Пока ты Уильяма в Итон завезешь, пока то, пока се».

Питер пожал ему руку: «Спасибо тебе. Спасибо что за Мэри едешь». Лазоревые глаза посмотрели на Волка и мужчина, помявшись, вздохнул: «Мне очень, очень жаль, Майкл. И зайди, перед тем, как с дядей Мэтью в порт отправляться, мои поверенные завещания ваши подготовили, надо подписать. Они у меня будут лежать, ну, как все семейные документы.

— А Дэниел? — внезапно спросил Волк. «Ему не надо?»

— Он несовершеннолетний еще, — улыбнулся Питер. «Я вот тоже — хоть главой дела в семнадцать лет стал, завещание только в прошлом году составил».

Белый жеребец заржал, и Волк ласково потрепал его по холке: «Хороший у тебя конь, не видел я его раньше».

— Да, — Питер вскочил в седло, — с последними кораблями привезли, он из Ормуза, арабский, таких во всей Англии — десятка два, не больше. Ну, где там Уильям?

— С детьми, — тихо ответил Волк, глядя на младшего шурина, что, присев на корточки, внимательно слушал, что ему шептал на ухо Стивен.

Во дворе было тихо, с Темзы доносились клики лебедей, и Волк, идя к воротам, подумал:

«Господи, а я ведь на Москве больше двух десятков лет не был. Интересно, как там тот кабак на Чертольской улице, что батюшка под собой держал? Никифор же мне сказал тогда:

«Рано тебе еще срамными девками заниматься, Михайло, молод еще для этого. На большой дороге погуляй, а потом я тебе дело передам».

Волк усмехнулся, и, взяв руку сына, поправил Уильяму стремя. Тот наклонился и сказал:

— С дядей Джованни я договорился, Майкл, как меня на каникулы отпустят — приеду к ним в усадьбу, отвезу всех в Грейт-Ярмут. Там постоялый двор хороший, пусть дети хоть морем подышат, выйду с ними на боте, прокачу по гавани. Ты не волнуйся, все хорошо будет.

— А ты учись, — Майкл потрепал бронзовые, густые волосы. «И отца своего жди, уж следующей осенью и вернется».

Уильям вздохнул и пробормотал: «И матушка тоже уезжает».

— Да, — Питер мягко тронул лошадь с места, — я один с мистрис Доусон останусь. Ну, хоть Констанца с Джоном рядом, будем обедать друг у друга, все веселее.

— Уже и не видно их, — Стивен посмотрел на дорогу. «Меня Уильям научил узлы вязать. Папа, — мальчик взглянул вверх, — а ты вернешься?».

Волк присел и глядя в большие, зеленые глаза, твердо сказал: «А как же. Там твоя тетя, Мэри, твоя кузина, Энни — надо их привезти. Они женщины, им одним сложно. Поэтому я должен поехать. И у дедушки Мэтью там есть дочка, твоя тетя».

— Дедушка Мэтью рассказывал мне про короля Генриха! — восторженно сказал Стивен. «И про Париж! Мы туда поедем?»

— Следующим годом, — Волк улыбнулся и почувствовал совсем рядом горький запах апельсина. Шелковое платье цвета осенней листвы чуть зашуршало по серому булыжнику двора, и Констанца, держа за руки Аниту и Пьетро, строго проговорила: «Видите, дядя Майкл занят, давайте лучше пойдем на ручей!»

— Что хотели-то? — Волк погладил детей по головам.

— На лодке! — страстно попросил Пьетро.

— Пожалуйста! — жалобно добавила Анита, дрогнув черными ресницами, покраснев.

— Дэниел миссис Марту испанскому учит, — Констанца тоже зарделась, — а Хосе и Мирьям занимаются. Вы простите, если мы не вовремя…

— Ну отчего же, — Волк подтолкнул сына. «Бери Аниту и Пьетро, идите к пристани, мы за вами».

— Держитесь, — он подал Констанце руку. «Ночью дождь был, там мостки скользкие еще».

— Спасибо, — тихо ответила она, и Волк, почувствовав, как нежные пальцы касаются его запястья, — вздрогнул.

Желтые листья медленно кружились на темной воде реки. Волк посмотрел на детей, которые что-то строили из палок на берегу и услышал голос Констанцы: «Мне так жаль, мистер Майкл, так жаль…»

— Спасибо, — он заметил краем глаза, как блестит алмазная сережка в смуглом ухе. Вокруг было тихо, только чуть шелестели золотые, длинные листья ив. «Как на Яузе, — вдруг вспомнил Волк. «Сенька меня там плавать учил, когда в долю взял, со стругов воровать.

Сказал: «На Москве ты сразу утонешь, там течение быстрое, да и глубоко, давай здесь.

Осенью, да, как сейчас. Уже и холод стоял, а он меня все равно в воду загонял. С Пасхи до Покрова мы с ним работали, а зимой — кошельки резали».

— Спасибо, мисс Констанца, — повторил он.

— Я буду к мистеру Джованни раз в неделю приезжать, на целый день, — девушка вздохнула, — с детьми заниматься.

— Вы же не это хотели сказать, — Волк все смотрел на детей. «Стивен высокий какой уже, — подумал мужчина, — ну да, Дэниел тоже. Тео, Тео, ну как же мы без тебя будем?»

— Не это, — откинув голову с пышными, рыжими косами, вздернув подбородок, согласилась Констанца. «Я приеду к вам в Париж, следующим летом. Я все придумала — миссис Марта меня довезет до Амстердама, я там погощу у Мирьям, а потом вернусь к вам. Деньги у меня есть, я откладываю. Постригу волосы и приеду в мужском костюме, никто ничего не заподозрит».

— А что в Париже? — поинтересовался Волк. Стивен поднял голову и закричал: «Папа, мы роем канаву и будем делать мост!».

— Молодцы! — ответил мужчина.

— В Париже я буду жить с вами, мистер Майкл, — дерзко ответила девушка.

Он помолчал и сказал: «Нет».

— Потому что я…, - голос девушки задрожал.

— Нет, — Волк заставил себя не смотреть в ее сторону. «Потому что я не буду жить с нелюбимой женщиной. Никогда, Констанца, пока я жив».

— Но я вас люблю, — она справилась с собой, и, откашлявшись, еще раз сказала: «Я вас люблю, Майкл».

— Я знаю, — Волк взглянул на дальний, едва заметный лес. «Я вам расскажу. Давно, когда мы с миссис Тео потеряли друг друга, и я оказался в Японии, я жил там с одной девушкой.

Сузуми-сан ее звали, это значит: «Воробышек», — он чуть улыбнулся, и продолжил: «Она меня любила, очень любила, Констанца».

— А вы? — тихо спросила девушка.

— А я мужчина, — жестко ответил Волк.

— Мне это было, — он помедлил, — надо. Как мне сегодня ночью будет надо обнять женщину и заснуть у нее на плече. Сегодня, завтра и еще, — он усмехнулся, — долго, сколь Господь мне отмерит. Я ее не любил. Я закрывал глаза и называл ее именем своей жены. Вы этого хотите? — он, наконец, повернулся к ней, и Констанца увидела яростные огоньки в его голубых глазах.

— Мне все равно, — упрямо сказала девушка. «Все равно, Майкл».

— А мне, — нет, — Волк помолчал. «А потом приехала миссис Тео, и мы вернулись друг к другу».

— А что случилось, ну, с той девушкой, Сузуми-сан? — робко спросила Констанца.

— Она покончила с собой, — коротко ответил Волк.

— И вот тогда я поклялся — больше так не делать, и клятвы этой не нарушу. Простите. А вы еще встретите мужчину, который возьмет вас не потому, что ему одиноко и больно, не потому, что ему — мужчина глубоко вздохнул, — хочется чувствовать рядом чье-то, — все равно чье, — тело, а потому, что он вас любит. Вас одну, навсегда, до конца ваших дней. Как я любил миссис Тео и полюблю еще, если будет на то воля Божья. Но не вас.

Констанца сцепила пальцы и сглотнув, сказала:

— Спасибо, мистер Майкл. Давайте я пойду, помогу им мост построить, заодно про римские мосты расскажу, я их в Италии много видела. А вы тут побудьте, — она порылась в бархатном мешочке, что висел на запястье и протянула мужчине платок, — а потом к нам спускайтесь.

— Хорошо, — он кивнул. «Хорошо, Констанца. Спасибо вам».

Девушка легко, быстро сбежала вниз по склону и, Волк, закусив губу, тихо проговорил:

«Господи, ты мне дай только к детям вернуться, прошу Тебя. Уж ладно, коли я один буду — вытерплю. Дай мне детей вырастить».

Он вытер лицо и весело крикнул: «А вот я сейчас приду, и буду атаковать ваш мост, посмотрим, кто сильнее!»

Мистрис Доусон осмотрела багаж, что стоял у парадных дверей лондонской усадьбы Кроу, и строго сказала вознице: «Смотри, не перепутай. Вот эти четыре сундука — на «Викторию», что в Бордо идет, а вот эти две сумы — на «Святую Елизавету», корабль Московской компании, до Бергена. Ну да они рядом стоят, обе, вечером отправляются, подскажут там тебе, да и написано тут».

— Если б я еще читать умел, — пробурчал возница, подхватывая сундук. «Что там, камни, что ли?».

— Платья, — высокомерно сказала мистрис Доусон, и, пройдя в кабинет к Питеру, постучав, спросила: «Обед накрывать?»

Мужчина оторвался от подсчетов и вздохнул: «Ну, давайте, что у нас там сегодня? Пирог с почками?».

— Утка, меня миссис Мияко научила по-китайски ее готовить, — гордо ответила экономка и озабоченно добавила: «Не знаю, понравится ли вам?».

— Я сейчас, — торопливо сказал Питер. «Сейчас приду, вот через мгновение».

Он поднялся из-за большого, дубового стола с изящным глобусом на нем, и грустно проговорил: «Все уже в порт уехали, Констанца у дяди Джованни в усадьбе, Джон работает.

И даже Мирьям с Хосе пригласить не удалось, они у Кардозо обедают, понятное дело. Ну, вот сам все и съем, — Питер улыбнулся, и, засучив рукава белоснежной, льняной рубашки, прошел в умывальную.

Поливая себе из серебряного кувшина, он посмотрел в зеркало венецианской работы и улыбнулся: «Неплохо для двадцати двух, отец свой первый миллион к тридцати только заработал. Ну, у меня к тому времени уже три будет».

Он вытер руки шелковой салфеткой и пошел в столовую.

Мирьям остановилась напротив дома Кардозо на Биверс-маркет и призналась: «Страшно».

— Дай мне руку, — попросил Хосе. «А то, как в Амстердам приедем, и я учиться начну, мне к тебе и прикоснуться нельзя будет, и долго еще».

Мирьям вздохнула и, ощутив его поцелуй, томно сказала: «Ну, придется потерпеть, дорогой жених, да и мне тоже».

— Будет очень, очень сложно, — он все не отрывался от нежной, цвета жемчуга кожи. «Кольцо я купил, но тебе не покажу, только там, — он кивнул на дом. «Ну, пошли».

Донья Хана открыла дверь и озабоченно сказала: «Девочка моя, к нам миссис Стэнли заходила, принесла мне те травы, ну, от головной боли, и сказала о миссис Тео. Такое горе, такое горе, ну, хоть миссис Марта внучку привезет. Заходите, мы уж и обедать собираемся».

Дон Исаак взглянул на внука и велел: «Садитесь, а то по мясу там, соскучились, наверное.

Свежая курица, донья Хана сегодня в порт ходила».

— Дедушка, бабушка, — осторожно сказал Хосе. «Я тут девушку встретил..»

Донья Хана так и застыла, с большим блюдом в руках.

— А я тебе говорила, — кисло взглянула на мужа женщина, — что так и будет. И теперь что делать?

— Да он меня встретил! — громко проговорила Мирьям, вставая, забирая у доньи Ханы курицу.

«Меня, — я с вами в Амстердам поеду, буду ждать, пока Иосиф закончит учиться. А потом поженимся».

Девушка поставила блюдо на стол и улыбнулась: «Или не рады вы?».

— Внучка, — донья Хана всхлипнула, — да мы и не чаяли. Не думали даже…, - она присела рядом с мужем и четко, раздельно сказала: «Они хотят пожениться, Исаак».

— Я все слышал, — удивился старик. «Ну, Иосиф, кольцо-то есть у тебя?»

— А как же, — Хосе достал шелковый мешочек.

Мирьям протянула палец, и он надел ей тонкое, гладкое серебряное кольцо. «Ты прости, что такое — шепнул он едва слышно, — я знаю, оно небогатое…»

— Самое красивое, что я видела, — тихо ответила девушка. «Самое красивое, любимый».

— Ну давайте, внуки, — дон Исаак поднялся, — благословлю вас.

Хосе склонил голову, и, слушая пока непонятные ему слова, подумал: «Истинно, благ ко мне Господь, и нечего мне больше желать».

Эпилог

Картахена, февраль 1606 года

Дэниел прошел мимо кафедрального собора и, свернув на узкую, усаженную пальмами улицу, остановился у свежевыбеленного, маленького, домика, под красной, черепичной крышей.

Пальмы шелестели под западным ветром, и он, положив руку на шпагу, рассматривая покрашенную яркой, синей краской дверь, сказал: «Так тому и быть».

В палисаднике была натянута веревка, и на ней сушились, — Дэниел взглянул и отвел глаза, — крохотные, младенческие рубашки.

Он поднял руку и постучал новым, блестящим, медным молотком.

Низенькая, полная женщина — черные волосы были укрыты чепцом, открыла дверь, укачивая ребенка, и удивленно спросила: «Да, сеньор?».

— Этот дом, — Дэниел почувствовал, что краснеет, — тут раньше жила семья де Монтойя. Дон Эрнандо и его дочь, донья Эухения, не знаете вы, где они?

Женщина пожала плечами. «Мы его у совсем других людей купили, такая развалина была, вот, только недавно отделывать закончили. Прошлой осенью мы сюда переехали.

— Большое спасибо, — вежливо ответил Дэниел. Дитя заплакало и мать, извинившись, захлопнула дверь.

Он пошел к причалу, и, прислонившись к деревянным перилам, взглянув на чуть волнующуюся, бирюзовую воду, тихо сказал: «Господи, любовь моя, ну где же ты? Куда мне за тобой ехать, где искать?».

— Вот тут она и сидела, да, — Дэниел положил руку на перила, — сидела и обнимала меня.

Девочка моя, — он вздохнул, — ну как же так?

Часы на соборе пробили полдень, и он вздрогнул — пора было идти в монастырь.

Марфа ждала его на паперти. Окинув взглядом внука, она взяла его под руку и тихо спросила: «Где это ты был?».

— Гулял, — хмуро ответил Дэниел. «Как здешние лавки?»

— Бросились срисовывать фасон моего платья, — усмехнулась женщина.

— Одеваются они тут, конечно, скучно, ну да и в самой Испании отстают лет на двадцать, как я в Кадисе видела. Я такие воротники носила, еще, как первый раз замужем была. Но ткани местные — красивые, те, что индейцы ткут, я взяла для Питера, ему понравится. Ну, пойдем, — изумрудный шелк зашуршал по мостовой. Запахло жасмином, перья, украшающие, сложную прическу, качнулись. Дэниел, обреченно вздохнув, последовал за Марфой.

Женщина посмотрела на высокие, мощные деревянные ворота монастыря Святой Терезы и тихо заметила: «Да, отсюда вряд ли сбежишь. Бедный ребенок. Ну, ничего, сегодня ее заберем, а через пару дней уже и отплывать можно будет, в порту много кораблей сейчас, до Кадиса быстро доберемся».

Узкая щель приоткрылась, и Марфа вежливо сказала темным, недоверчивым глазам:

«Здравствуйте, я — сеньора Марта, а это мой сын, сеньор Дэниел. Мать-настоятельница нас ожидает».

Под размеренный звон колокола они зашли в ухоженный, зеленый, с пышно цветущими кустами двор, и Марфа заметила монахине: «Какой прелестный сад! Такие розы и в Италии нечасто встретишь. Должно быть, это большая работа, за ним ухаживать, здесь так жарко».

— Это наши девочки, послушницы, — улыбнулась монахиня. «Тут же всего два женских монастыря — у нас, и в Лиме. К нам посылают своих дочерей лучшие семьи колоний».

— Я слышала, — ласково сказала женщина. «Когда я была на аудиенции у Его Святейшества, просила благословения на поездку сюда, он очень хорошо отзывался о вашей обители. Вы делаете святое дело, сестра, воистину, — святое».

Монахиня вспыхнула. «Боже, вы говорили с его Святейшеством!»

— Мой покойный муж, — Марфа набожно перекрестилась, — был близок к его светлости герцогу Тосканскому, мы часто навещали Рим».

Марфа незаметно сжала руку Дэниелу и тихо велела: «А ну — улыбнись! Что это с тобой такое!»

Женщина вскинула голову и, взглянув в грустные, зеленовато-голубые глаза, подумала: «Да что с ним? Сначала рвался сюда, как через океан плыли — на месте усидеть не мог, а теперь — будто подменили его».

Мать-настоятельница ждала их в просторной, прохладной, выбеленной келье. Марфа перекрестилась на большое распятие темного дерева, что висело над столом, и, подойдя под благословение, сказала: «Удивительно, — сразу чувствуешь святость этого места, такая тишина, такой покой».

— Садитесь, пожалуйста, — настоятельница указала на обитые испанской кожей кресла.

Марфа порылась в бархатном мешочке и протянула монахине связку бумаг.

— Вот наши документы, с печатью и подписью великого герцога Тосканского, Фердинанда Медичи. И письмо от моего брата, злодейски убитого в Риме, — Марфа утерла кружевным платком слезу, — капитана Себастьяна Вискайно. В нем он препоручает свою дочь Беллу, в случае его смерти, — моим нежным заботам.

— Мне так жаль, так жаль, сеньора Марта, — перекрестилась настоятельница, прочитав письмо.

«Сеньор Вискайно был замечательный человек».

— Да, — женщина тяжело вздохнула, — кроме него, у меня никого не было. Я ведь вдова, воспитываю единственного сына, Дэниела. Мой покойный муж, благодарение Господу, был обеспеченным человеком, у нас свое именье в Тоскане, земли, Белла ни в чем не будет нуждаться. Здорова ли она, все ли с ней в порядке?

Настоятельница сцепила сухие, морщинистые пальцы и холодно ответила: «Полтора года назад была здорова, уважаемая сеньора. Именно тогда ваша Белла сбежала из обители, прихватив по дороге деньги из ящика для пожертвований. С тех пор мы о ней ничего не знаем, сеньора Марта».

В келье повисло молчание и Марта нежно сказала:

— Разумеется, святая мать, мы возместим ваши потери и передадим пожертвование на благо обители. Может быть, у Беллы были какие-то подруги, среди послушниц, не спрашивали вы у них, куда могла отправиться моя племянница?

Монахиня пожала плечами:

— Она была веселая девочка, послушная. Ну, брат, наверное, рассказывал вам, какой он привез ее сюда — дикой, словно волчонок. Конечно, нельзя ее винить, девочка потеряла мать…, Однако она быстро оправилась, была набожной, хотела даже принять обеты. А подруги — она ни с кем особенно не была близка, ее соседка по келье, Анхелика, ничего не знала.

— Может быть, мне стоит с ней встретиться, с Анхеликой? — осторожно поинтересовалась Марфа. «Я все-таки тетя Беллы, может быть, девочка мне скажет что-то…

— Она умерла весной, — настоятельница перекрестилась. «Помешалась, бедное дитя, и наложила на себя руки. Ее сводная сестра, по матери, болела, и отчим Анхелики сказал, что разрешит ей выйти из обители, только если та умрет. Ну, сами понимаете, ему не хотелось давать приданое чужой дочери.

— Конечно, — согласилась Марфа, — это разумный поступок.

Она искоса взглянула на Дэниела — тот смотрел куда-то вдаль.

— Ну вот, — продолжила настоятельница, — а весной ее сестра окрепла и выздоровела. К тому же ее мать родила еще одного ребенка, тоже девочку, к сожалению, в общем, Анхелика там пришлась бы не ко двору. Мать велела ей принять обеты, а она вместо этого повесилась.

Ну, в помутнении рассудка, понятно, ребенку было всего четырнадцать. Нам разрешили ее похоронить, как обычно, для сумасшедших это разрешено.

— Пусть Господь дарует ей покой, — Марфа перекрестилась.

В дверь постучали и нежный голос произнес: «Святая мать, сестра-келарь меня прислала, с лимонадом».

— Конечно, заходите, сестра Аннунциата, — разрешила настоятельница.

Маленькая, стройная монахиня в коричневой рясе внесла поднос, и поклонившись, сказала:

«Добро пожаловать в монастырь Святой Терезы».

Дэниел поднял голову, и увидел каштановые, огромные глаза. Белокурый локон выбивался из-под длинной вуали. Он побледнел, и, увидев, как задрожали ее руки, начал подниматься.

Стаканы полетели на каменный пол, и женщина, разжав руки, отступила.

— Сестра Аннунциата! — резко проговорила настоятельница.

— Я все уберу, все, простите, святая мать, — ответила она дрожащим голосом и выбежала в коридор.

— Ничего страшного, — примирительно сказала Марфа и встала. «Я завтра навещу вас, святая мать, с нашим пожертвованием, и смогу выпить еще лимонада, не правда ли?»

— Разумеется, — монахиня сладко улыбнулась. «Буду очень рада вас видеть, сеньора Марта».

Когда они вышли за ворота, и свернув за угол, молча, направились к порту, Марфа потребовала: «Расскажи мне все».

— Надо там, — отвернув пылающее лицо, указав на гавань, пробормотал Дэниел, — узнать, может, видел, кто Беллу.

Женщина вздохнула: «Полтора года прошло, дочь Ворона не такая дура, чтобы сидеть все это время в Картахене. Ящик для пожертвований, — Марфа усмехнулась, — узнаю свою внучку. Расскажи мне все, и немедленно, слышишь!

Дэниел сжал пальцы на больной руке, и, не смотря на бабушку, начал говорить.

Настоятельница заперла шкап и сказала: «Это очень, очень щедро, сеньора Марта.

Благодарю вас за ваши заботы, мы будем молиться о вашей семье».

— Ну что вы, — Марфа отпила лимонада, — как я могу не поддержать обитель, где нашла приют моя племянница. Мой сын сейчас в порту, спрашивает, не видел ли кто там Беллу, хотя, — женщина поджала тонкие губы, — прошло полтора года, вряд ли нам удастся ее найти, — она перекрестилась и добавила:

— Хотелось бы помолиться за душу моего брата, святая мать, я еще в Риме слышала, что ваш монастырь славится своей музыкой.

— Да, — улыбнулась настоятельница, — у нас и раньше был отличный хор, а теперь, когда к нам присоединилась сестра Аннунциата, — ну, вы видели ее вчера, — она взяла на себя руководство послушницами. Она прекрасно играет на верджинеле, чувствуешь себя, как в раю, — вздохнула монахиня.

— Мне бы очень хотелось послушать, — Марфа подняла прозрачные глаза. «Его Святейшество сам отслужил поминальную мессу по бедному Себастьяну, я там была, конечно…, - голос женщины задрожал, и монахиня ласково сказала: «Это святые слезы, сеньора Марта, их приносят сами ангелы с небес».

— Спасибо, — женщина вытерла лицо и отпила лимонада. «Но там было так много людей, а я, и мой сын хотели бы помолиться сами, в одиночестве. Семьей, ведь нас так мало осталось, а теперь и Беллы нет. Я, конечно, внесу пожертвование в память моего брата, святая мать.

Можно нам будет зайти в церковь?

— Разумеется, — настоятельница коснулась красивой, маленькой, блистающей алмазами руки.

Марфа поправила капюшон плаща и заметила:

— Видите, я даже взяла с собой тот плащ, который я носила, когда была в паломничестве. Я прошла пешком от Рима до Саньтьяго-де-Компостела, святая мать, молилась у мощей святого Иакова за упокой души Себастьяна.

— Правильно, сеньора Марта, — одобрительно заметила настоятельница, — любая вещь, которая побывала на Пути Святого Иакова — от нее исходит благодать.

— Я это чувствую! — горячо согласилась женщина. «Чувствую благодать, которая хранит Себастьяна на небесах. Мой сын должен был уже вернуться…, - она поднялась и достала из бархатного мешочка шелковый кошелек, — мы совсем недолго проведем в церкви, ведь уже вечереет. Вот, примите этот скромный взнос, — Марфа перекрестилась, — поминайте моего брата в своих молитвах.

— Оставайтесь там столько, сколько вам надо, — твердо ответила настоятельница, искоса взглянув на туго набитый кошелек. «Тоже золото, наверное, — холодно подумала она. «Да, видимо, много грехов было у сеньора Себастьяна, раз она так заботится о устройстве его души».

— Я пошлю к вам сестру Аннунциату, — продолжила монахиня, — она поиграет вам, пока вы будете молиться.

— Храни вас Господь, — искренне ответила Марфа, набрасывая капюшон на бронзовые волосы.

— Хорошо, что сегодня с утра рынок был открыт, — подумала женщина, выходя вслед за настоятельницей на каменную галерею, помахав рукой Дэниелу, что ждал у ворот, — вовремя удалось купить преисполненный благодати плащ.

Марфа незаметно потерла шею — грубая шерсть кусалась, и неслышно сказала Дэниелу, взяв его под руку: «Верджинел на балконе, за решеткой, я сегодня за обедней посмотрела, как сюда пришла. Поднимешься по боковой лестнице, она тебе откроет».

— Не откроет, — стиснув зубы, ответил внук.

— А этого ты не знаешь, так что молчи, и делай, как велено, — приказала Марфа и громко добавила: «Боже, святая мать, как тут хорошо, как спокойно! Воистину, Иисус и его святые осенили вашу обитель своим благословением».

Эухения посмотрела вниз — женщина стояла на коленях перед статуей Святой Мадонны, держа в руках свечу. Уже вечерело, и в открытые окна церкви был виден багровый закат.

— Потом будет ночь, — равнодушно подумала Эухения. «И утро. И ничего не изменится, ничего, никогда. Нельзя накладывать на себя руки, нельзя, это великий грех. Но как иначе, как жить с тем, что было?»

Она болезненно, глубоко вздохнула и сев, за верджинел, робко спросила: «Что вам поиграть?»

— На ваш вкус, — донесся до нее нежный голос.

Женщина помедлила и, положив пальцы на клавиши, заиграла Adoro Te Devote.

— Да, — вспомнила Эухения, — как раз в тот день мы ее с Беллой разучивали. А потом я на рынок пошла, а потом, — пальцы дрогнули, но женщина справилась с собой.

— Не хочу, не хочу об этом думать. Так вот он о ком тогда говорил — о Белле. Он вернулся, да, — розовые губы горько улыбнулись, — за ней вернулся. А я была так, для развлечения. Ну, продолжай, — велела она себе, — продолжай. До конца дней своих не получишь прощения.

Дэниел сжал пальцы на эфесе шпаги и мимолетно подумал: «И вправду, меньше болят.

Господи, — он перекрестился, — помоги мне. Пожалуйста, пусть она меня простит, я никогда, никогда больше ее не оставлю, я обещаю. Пусть простит, Господи.

Юноша поднялся по витой деревянной лестнице и тихо сказал темному силуэту, что виднелся за решеткой: «Здравствуй, Эухения, здравствуй, любовь моя».

Она застыла, оборвав мелодию, и глухо ответила: «Уходи, и не появляйся здесь больше».

— Эухения, — он опустился на колени, — я прошу тебя! Я виноват, я знаю, но я больше никогда, никогда тебя не покину. Пожалуйста, давай уедем отсюда, — Дэниел помолчал и попросил:

«Пожалуйста, любимая!»

Она, не сказав ни слова, встала, и, повернувшись, приникла лицом к деревянной решетке.

— Эухения, — прошептал Дэниел, — открой мне, я приехал за тобой, пожалуйста.

Огненный луч заката осветил галерею и Дэниел увидел, что в ее карих глазах стоят слезы.

— Нет, — едва слышно ответила она, — нет, Дэниел. Я должна искупить свою вину.

— Уходи, — она, было, стала отворачиваться, но юноша протянул к ней руку: «Эухения, ты ни в чем, ни в чем, не виновата, что ты говоришь!»

— Я шлюха и убийца, — жестко проговорила она. «А теперь — уходи».

Женщина вернулась к верджинелу и Дэниел, уронив голову в руки, слыша эхо музыки под сводами церкви, — заплакал.

Он посмотрел на ее стройные, покрытые рясой плечи, и, вдруг, встав, выпрямившись, сжав ноющие пальцы, сказал:

— «Вот что, Эухения. Я тебя люблю. Что бы там ни было — я буду любить тебя всегда, пока мы живы. Поэтому ты сейчас откроешь эту проклятую решетку, слышишь? Иначе от нее, да и от всего вашего монастыря, — Дэниел усмехнулся, — камня на камне не останется.

Женщина замерла, и Дэниел услышал тихий, жалобный плач. Она опустила покрытую вуалью голову на клавиши, и прошептала: «Но как? Как я могу, Дэниел?»

— Руками, Эухения, — спокойно сказал он. «Открывай, я тебя поцелую и заберу отсюда — навсегда».

— Ты не знаешь…, - она все сидела к нему спиной.

— Я привез тебе кольцо, — Дэниел вдруг улыбнулся. «Сейчас я тебе его надену, и потом ты мне все расскажешь, если хочешь».

Женщина всхлипнула, и, поднявшись, отперла дверь.

От нее пахло сладостями, и она была вся — в его руках. «Полтора года, — вдруг подумал Дэниел, целуя ее, слыша, как бьется ее сердце. «Господи, да бывает ли такое счастье?»

— Дай руку, — глухо попросил он.

Женщина посмотрела на темный, окруженный сверкающими алмазами жемчуг, и заплакала:

«Дэниел, но ведь ты не знаешь…»

— Я тебе сказал, — твердо ответил он, обнимая Эухению, — мне все равно. И поторапливайся, любовь моя, надо выходить отсюда, завтра на рассвете мы отплываем.

Каштановые глаза взглянули на него: «Но как? Сестра — привратница меня не выпустит!»

На деревянной лестнице раздались легкие шаги и Марфа велела: «Дэниел, спускайся в церковь, погляди, чтобы никто здесь не появился».

Он, улыбаясь, взглянул на бабушку и Марфа подумала: «Господи, ну хоть эти счастливы будут». Внук сбежал вниз, и Марфа велела женщине: «Раздевайся. Мы с тобой почти одного роста, никто ничего не заподозрит. Лицо под капюшоном спрячешь».

— Вы же его мать? — испуганно спросила Эухения. «Вы не знаете, наверное, сколько мне лет!»

— Я его бабушка, — Марфа быстро расшнуровывала свой корсет, — и все очень хорошо знаю.

Ну, что стоишь, снимай свою рясу.

Эухения потянула грубую коричневую ткань вверх, и, вдруг, замерев, спросила: «Что это?»

Марфа скинула атласные, на изящном каблуке туфли, и, покосившись на кружевную ленту, что удерживала шелковый чулок, безразлично ответила: «Пистолет. Так, на всякий случай.

Надевай, — она подвинула туфли женщине, — и кольца мои тоже. Ждите меня в порту, сундуки наши уже на корабле».

— А Белла? — вдруг спросила Эухения, набрасывая плащ. «Как же она, сеньора Марта? Что теперь будет?»

— Будем искать дальше, — Марфа вздохнула, и, натянув рясу, сунув ноги в растоптанные, потрепанные туфли Эухении, внезапно привлекла ее к себе.

— Во-первых, бабушка, — сварливо велела она, — а во-вторых…Она посмотрела в карие глаза, — иди, девочка, бери его за руку, и никогда, ничего не бойся, — она поцеловала гладкую щеку и приказала: «Ну, бегите уже, на корабле встретимся».

— А вы? — обернулась Эухения и увидела, как женщина улыбается.

— А я, — Марфа рассмеялась, — справлюсь.

Женщина спустилась вниз и оказалась в объятиях Дэниела. Он поцеловал мягкие, белокурые волосы, и подумал: «Все, Господи. Все. Спасибо тебе».

Когда они подошли к воротам, монахиня вежливо сказала: «Счастливого пути, сеньора Марта, сеньор Дэниел, приезжайте к нам еще».

— Обязательно, сестра, — ответил юноша, — у вас удивительно благочестивая обитель.

Пойдемте, матушка, — он подал руку женщине, и привратница, опустив засов, взглянула в щель ворот — но на выложенной булыжником улице, уже никого не было.

Она перекрестилась и вернулась обратно в свою сторожку.

— Ты выпей, пожалуйста, — Дэниел сел рядом с Эухенией на узкую, высокую койку, и, ласково укутав ее своим плащом, поднес к губам женщины кубок с вином.

Она отпила, — зубы застучали по краю, — и сказала: «Я не могу, Дэниел, не могу. Я должна тебе все рассказать».

Юноша положил ее голову себе на плечо и, пропустив пальцы, сквозь белокурые локоны, шепнул: — Я ведь тогда вернулся, любовь моя. Как только мне пулю вынули. Но у вас было заперто, у меня уже кровотечение начиналось…, - он на мгновение прервался.

— Ну, а когда я оказался на своем корабле, — свалился в лихорадке, руку хотели отнять, она до сих пор плохо двигается. Потом, в Лондоне, моя мама умерла, молодой еще, ей и сорока не было.

— Прости, — она взглянула на него. «Прости, Дэниел».

— Он, — Эухения прервалась и помолчала, — он меня тогда избил, сильно, я ходить не могла. И потом бил, каждый день, из дома не выпускал. Говорил, что я шлюха, как моя мать. Она ведь покончила с собой, потому, что ее соблазнил англичанин, сэр Стивен Кроу, его Вороном на морях звали. Отец Николаса Кроу.

Дэниел тяжело вздохнул. Корабль чуть покачивался на тихой воде гавани, в фонаре на переборке горела свеча, в раскрытые ставни каюты тянуло солью и немного — ароматом цветов с берега.

— Он тут погиб, Ворон, в Картахене, — тихо проговорил Дэниел. «У выхода из гавани. А Белла, моя сестра — его дочь».

Эухения вдруг расплакалась — отчаянно, как ребенок. «Он меня бил все время, все эти месяцы. А потом пришел, и сказал: «У меня нет денег на шлюх, но зачем? У меня дома есть шлюха!»

Дэниел застыл, обнимая ее: «Любовь моя, не надо, я прошу тебя. Не надо, не вспоминай!»

— Он был совсем пьяный, — едва слышно проговорила Эухения, — ничего не…Он ударил меня, и рассмеялся: «Ничего, завтра просплюсь, и возьму свое! А потом продам тебя в порту, будешь настоящей шлюхой».

В каюте было тихо и Эухения, глубоко вздохнув, продолжила:

— Я его задушила. Той ночью, подушкой. А потом дом купили, за бесценок и я постриглась.

Потому что я думала, что ты никогда, никогда уже не вернешься, потому что мне некуда было идти, — она разрыдалась, хватая воздух ртом, и Дэниел, поцеловав мокрые щеки, заставил ее лечь.

Он устроился рядом, и, укрыв ее в своих руках, сказал: «Все, любовь моя. Все. Я с тобой, и теперь так будет всегда. Давай я тебе песню спою, а ты спи. Спи, пожалуйста».

Дэниел запел, — тихо, по-испански, и Эухения, взявшись за его руку, вытирая лицо о его плечо, измученно что- то шепча, — задремала.

Марфа посмотрела на тонкую полоску берега и обернулась: «Хороший ветер, капитан?»

— Как по заказу, сеньора Марта, — улыбнулся тот. «А сын ваш с невесткой, я смотрю, спят еще?».

— Медовый месяц, — поманив к себе капитана, шепнула Марфа и тот рассмеялся. «Если такая погода продержится, сеньора Марта, — недели через три придем в Кадис. Ну, позвольте мне вернуться к своим обязанностям, — моряк поклонился и отошел.

Марфа увидела белокурую голову, что поднималась вверх по трапу, и, дождавшись, пока Эухения встанет рядом, подняв бровь, спросила: «Ты что тут делаешь?»

— Мне же, наверное, к вам перейти надо, — робко ответила женщина. «А как вы из монастыря в порт добрались?».

— Один маленький пистолет способен на очень многое, — усмехнулась Марфа. «А ты, пожалуйста, возвращайся в каюту к мужу своему, и, — Марфа обняла женщину, что- то сказав ей на ухо.

Та зарделась, и, подобрав юбки, поцеловав Марфу в щеку — исчезла.

— Ну что бабушка? — ласково спросил Дэниел, потянув Эухению к себе, снимая с нее корсет.

— Велела нам с тобой правнуков делать, — женщина счастливо рассмеялась, и, почувствовав его губы на своей груди, откинув голову, — застонала.

— А я тебе говорил, — наставительно заметил Дэниел, спускаясь все ниже, — за нее беспокоиться не надо, спали бы себе еще. Правда, кровать тут узкая, ну да ладно — как вернемся домой, уложу тебя в самую большую, какую только найду. А пока так, — он усадил Эухению на край, и опустился на колени.

«Как сладко, — подумал Дэниел, — Господи, как я ее люблю, Господи, — он услышал нежный, задыхающийся крик, и, смешливо сказал: «Врач велел мне больше работать пальцами».

Она раздвинула ноги еще шире, и, еле сдерживаясь, проговорила: "Как хорошо, Дэниел, как хорошо! Господи!

Дэниел поднял ее на руки, и, прижав к переборке, рассмеялся: «Что там бабушка говорила о правнуках?»

— Что нам надо их сделать, — Эухения, обняв его за шею, тяжело дыша, уронила голову ему на плечо. Волна белокурых волос накрыла ее грудь, и Дэниел сказал: «Прямо сейчас этим и займемся, любимая».

— Паруса по левому борту, капитан, — помощник тронул его за плечо. Питер Хейн оторвался от карты, и, приняв подзорную трубу, хмыкнул: «Ладно, пусть этот испанский торговец идет себе в Кадис, у нас есть дела важнее. К тому же, не хочется тратить ядра и порох, у нас Мозамбик впереди».

Он посмотрел на мачты, и крикнул: «Вороненок, а ну давай на марс, давно ты там не был».

Ловкий, гибкий мальчишка покачался на тросе и, перевернувшись, рассмеялся: «Есть, капитан!».

Хейн внезапно улыбнулся: «Вот же чертовка. Как это она там, в порту Веракруса, в кабаке пела, что-то про девушку с зелеными глазами. А потом подошла и сказала, этак небрежно:

«Я знаю, что вы капитан Хейн, и хочу наняться к вам на корабль. Не хочу ходить под испанским флагом. За пояс любого мальчишку заткнет!»

Капитан поднял голову и помахал рукой подростку на марсе. Тот перегнулся вниз, и, блестя белыми зубами, закричал: «Курс на Африку, капитан, ветер, попутный!».

— А ну не горлань, Вороненок! — добродушно велел голландец. «Голос сорвешь — кто нам петь будет?».

Зеленые, большие глаза осмотрели горизонт — впереди была только темно-синяя, играющая белой пеной, океанская волна.

— Африка, — шепнул Вороненок, вдыхая соленый ветер, положив руку на изящный пистолет за поясом, — рядом висела короткая шпага, а по соседству — кинжал, маленький, как раз под руку подростка.

Он потрогал медвежий клык, что висел на шее, вместе с крестом и, улыбнувшись, встряхнув каштановыми локонами, выгоревшими на концах до темного золота, повторил:

«Африка».

Часть третья

Северная Россия, весна 1606 года

Снежные вихри гуляли по узкой, заваленной сугробами улице. Выла, кружилась метель, купола Успенского собора, что стоял на стрелке Волги, были едва видны за темными тучами.

«Даже звезд нет, — вздохнул Федор, сворачивая за угол, подходя к невидной, покосившейся избе. «Уж и Пасха скоро, хоть и ранняя она в этом году, а все равно — холод какой, по Волге, как посуху ездят. Оно и хорошо, — после такой зимы там, в монастыре, наверняка трещины в стенах пойдут».

Он толкнул калитку и замер — ему в спину уперся клинок. Он, было, потянулся за своей саблей, однако незнакомый, мужской голос велел — с наглой, ленивой московской развальцей: «Тихо, боярин, тихо».

— Суки, — подумал Федор. «Уж вроде затаился — живу, как мужик, в слободе, никто меня тут не знает, а все равно — явились. Ну да ладно, если их немного, я справлюсь. Василий Иванович под Москвой, в глуши, его точно не отыскать. Михайлу Татищева тем более — еще не родился тот человек, который нашел бы то, что Никифор Григорьевич спрятал».

Федор подвигал мощными плечами, и грубо спросил: «Чего надо-то?»

— А ты нас в избу к себе пусти, — ухмыльнулся голос за спиной. «Мороз на улице, боярин, а у тебя, небось, и печь истоплена, и водка есть. Хоша ты жену с детками в вотчины отправил, бобылем живешь, однако все равно — за стол пригласи. Хлеба с солью, так сказать, отведать». Голос рассмеялся.

Федор длинно, со вкусом выматерился.

— Слышал бы тебя твой батюшка покойный, — вздохнул голос. «Впрочем, что это я? Султан, хоша с твоей матушкой два года прожил, по-русски не разумел».

Воронцов-Вельяминов похолодел и спросил внезапно застывшими губами: «Ты кто? Бес?»

— Можно сказать и так, — согласился голос и подтолкнул его клинком. «Давай, давай, боярин, мне в тепло хочется».

Федор остановился на пороге избы. От печи шел ровный жар, на столе красовалась бутылка водки и глиняные стаканы, а в деревянной мисе посреди — мерзлая квашеная капуста.

Невысокий, легкий пожилой мужик, с побитыми сединой золотыми волосами, резал кинжалом хлеб.

— Что-то вы долго, Михайло, — сварливо сказал мужик, подняв ореховые глаза.

— Он мне показывал, каково материться умеет, — сказал тот, что стоял за Федором.

Мужик отложил кинжал и усмехнулся: «Я смотрю, вырос племянник-то — водку пьет, лается матерно, хоша девки у него тут срамной нет, и то хорошо».

— Я вас последний раз на колу у церкви Троицкой видел, — хмуро сказал Федор.

— Красиво вышло, — Матвей разлил водку. «И ведь смотри, Феденька, — все за деньги купить можно. Весь приказ Разбойный тогда кое-что в бумажке получил, тако же и заплечных дел мастер, тако же и могильщики, что труп похожий подобрали. Умный мужик твой отчим был, храни Господь его душу. Тако же и матушка твоя. Ну, что стоишь, — Матвей вскинул голову, — садись, гости к тебе приехали, а ты ровно и не хозяин.

Клинок убрали, и Федор, обернувшись, увидел стройного, широкоплечего, с белокурой бородой, мужчину.

Тот усмехнулся красивыми губами и протянул руку: «Волк, Михайло Данилович. Зять я твой, Федосьи муж. Вдовец, то есть, — добавил Волк, помрачнев.

Федор вздохнул, и, сев, принял от дяди стакан водки.

— Осенью померла, родами, — сказал ему Волк. «Тако же и дитя. Давайте, помянем жену-то мою».

Мужчины и выпили и, в наступившем молчании, Федор сказал: «Зачем так-то? На улице пугать? Взяли б, в слободу пришли, тут недалеко, я, пока зима, там кузнецом нанялся».

— Тебя испугаешь, — протянул Матвей, разглядывая племянника.

— «Ростом пятнадцать вершков, кулаки вон — с мою голову. А ты бы, Федор, научился избу запирать — а то вон, — Матвей легко поднялся и, нажав на выступ бревна, открыл тайник, — у тебя тут грамотцы разные. За сии грамотцы тебе голову отрубят — хоша завтра. Коли таким делом занялся, Феденька, так с умом надо».

— Не с руки-то нам, Федор Петрович, — сказал Волк, забирая горстью капусту, хрустко ее пережевывая, — по Ярославлю открыто разгуливать. Мы и так вон, — от Печенги сюда пешком добирались, зима суровая, лед на море встал, еще хорошо, что до Печенги успели под парусом дойти. Посему только сейчас и появились.

— Ладно, — Федор помолчал, — сегодня тут переночуем, а завтра в Рыбную Слободу двинемся.

— А, — усмехнулся Матвей, — ты туда Лизавету с детьми отправил. Помню я эту вотчину воронцовскую, там, в Шексне — хоша руками рыбу лови. Триста верст оттуда до монастыря, да. Ну, быстро там окажемся, дороги ныне накатанные.

— А строителей где наймем? — спросил Волк.

— В Кириллове, — Федор разлил остатки водки и, было, потянулся за второй, но Матвей строго сказал: «Руки свои убери, ишь чего, одной ему мало. И вообще, давай, спать ложиться будем, — он зевнул, и, перекрестив рот, сказал Волку: «Как до Рыбной Слободы доберемся, нас жена его, — Матвей кивнул на племянника, — хоша покормит, по-людски, а не так, как у этого, — водка с капустой».

— Так в Лондоне, Матвей Федорович, — усмехнулся Волк, сдвигая лавки, — и капусты-то нету, а уж в Париже — тем более.

— Да, — Матвей взобрался на печь, — не поверишь, Михайло, — поел сейчас, и заскучал по ней.

Ты дочь мою видел, Федор? — спросил он, зорко глядя на племянника.

— Откуда? — хмуро ответил мужчина. «Я в кабаке сидел, на Чертольской улице, меня ж самозванец к смерти приговорил, не мог я по Москве так просто разгуливать».

— Сколько меня к смерти приговаривали, — зевнул Матвей, — никогда мне сие не мешало Москвой полюбоваться. Ну, впрочем, ты у нас мужик заметный, конечно, так просто мимо тебя не пройдешь. Ты ради чего Шуйского с плахи спас, кстати? Мало тебе Бориса Федоровича было, еще одного боярского царя возжелал?

— Царь-то нужен, — угрюмо взглянул Федор на дядю. «Хоша какой».

— Наплачетесь, — подытожил Матвей, и, подперев голову рукой, улыбнулся: «Марья-то написала, что плохо там с Машкой моей. Ну да сие не страшно, оправится. Спокойной ночи, бояре, — он накрылся полушубком, а Волк, закинув руки за голову, тихо спросил у Федора:

«Никифор Григорьевич жив-то?»

— Жив, — Федор приподнялся на локте. «А что, знаешь ты его?».

— Я подростком еще был, — ответил Волк, глядя в низкий, бревенчатый потолок, — сей кабак же батюшка мой покойный держал, Данило Михайлович. Как я в возраст бы вошел — Никифор мне его должен был передать. Ну да ладно, — Волк смешливо махнул рукой, — мы на Москву заезжать не будем, пущай далее им владеет, не жалко.

— Вот оно как, — задумчиво сказал Федор. «Значит, не пропал ты в Сибири-то?»

— Я где только не пропадал, — улыбнулся Михайло, и закрыл глаза.

Федор отвернулся к стене и подумал:

— С Покрова я Лизавету не видел, да. Долго. В тот приезд не понесла она, ну, не писала ничего, надо в этот ее с дитем оставить. Вона, Федосья родами померла, Лизавета, хоша и младше, а все равно — тридцать ей весной. На все воля Божья. Господи, скорей бы уж да Гориц этих добраться, Ксения там, наверное, уж истомилась вся и я, — тако же. Как их довезу до Новых Холмогор — туда вернусь. А потом — на Москву».

В избе было темно, едва горела единая свеча, прилепленная к столу, за ставнями выла, бушевала метель, и Федор, засыпая, еще успел подумать: «Боярский царь, да. Ну, Василий Иванович пусть посидит на престоле, он человек пожилой, детей у него нет. Не страшно. А у меня — двое сыновей здоровых, и еще будут. Как Господь рассудит, так оно и случится».

На чистом, выскобленном полу светлицы лежал яркий солнечный луч. Степа Воронцов-Вельяминов, зажав в зубах тонкую кисточку, отступил от небольшой доски и строго сказал:

«Марья, сиди ровно, не ерзай!».

Девочка подергала каштановую, косу и заныла: «Скучно».

— На вот, — Степа порылся в сундуке и дал ей тряпичную куклу, — займись.

Марья обрадовано улыбнулась и принялась дергать костяные пуговицы, что заменяли кукле глаза.

— Оторву, — пообещала она, подперев щеку языком.

— За ради Бога, — Степа, наклонившись над дощечкой с красками, окунул кисточку, — я уже в который раз их пришиваю.

Мальчик посмотрел на очертания детского лица и, улыбнувшись, подумал: «Батюшке понравится. Тако же и альбомы, жалко только, что матушка бумагу бережет, стирать рисунки приходится».

Дверь в светлицу стукнула, и старший брат велел с порога: «А ну заканчивай!»

— Не мешай, — холодно ответил Степа, — я тебе еще вчерашним днем начертил твою снежную крепость, вот иди, и строй, я тебе для сего не нужен. Будет что непонятно — придешь и спросишь.

Петр улыбнулся и пригладил рыжие кудри младшего брата: «Батюшка приехал, тако же и дедушка наш, Матвей Федорович, и дядя, Михайло Данилович, мы их и не видели никогда!»

Степан все же не удержался — коснулся кисточкой доски и велел: «Чтобы никто тут ничего не трогал, поняли?»

Петр закатил глаза: «Сдались мне твои краски».

— Батюшка, — Марья кинула куклу в открытый сундук и захлопала пухлыми ладошками: «Хочу!»

Степа подхватил сестру, и, оправив на ней простой холщовый сарафан, озабоченно сказал:

«Ну, вроде не вымазалась, и, слава Богу. Пошли, — он поставил девочку на пол и та, подняв голову, заметила: «Петя большой!»

— Как батюшка, да, — усмехнулся подросток, подталкивая сестру к двери.

Внизу было тепло и, — Степа повел носом, — пахло щами. Лиза оторвалась от печи, и, взглянув на детей, рассмеялась: «Да придет батюшка сейчас, они коням там корм задают, все же от Ярославля дорога неблизкая. А ты, Степа, пока на стол накрывай».

Степан достал из сундука льняную скатерть, и, велел Марье: «Хоша углы расправь».

Та запыхтела, поднимаясь на цыпочках.

Дверь избы отворилась, и знакомый голос сказал с порога: «Ну, где чада-то мои, уж и соскучились, наверное!»

— Батюшка! — Марья бросила скатерть, и Федор, наклонившись, взяв ее на руки, поцеловал в обе щеки: «Какая ж ты у меня сладкая, Марья Федоровна, так бы съел тебя, с кашей, али пирогами!»

Все еще не отпуская девочку, он поманил к себе Лизу и шепнул в нежное ухо: «Баня-то истоплена?»

Та кивнула, вдыхая запах кузнечной гари и свежего снега, и почувствовала, как подгибаются у нее колени.

— Вот и славно, — тихо продолжил Федор. «Мы, пока мыться будем, у тебя и поспеет все».

— Ну, племянник, внуков-то моих показывай, велел Матвей, расстегивая полушубок. «Я смотрю, Лизавета Петровна, ты сама со всем управляешься, холопов нету?».

— Какие холопы! — махнула рукой Лиза, поправляя темный платок на каштановых косах.

— Тут же у Воронцовых рыбный промысел стоял, во время оно, тут и не жил никто, так — рыбаки ночевали. А мне что, — она рассмеялась, — корову купили, еще тем летом, Петя — она показала на старшего сына, — рыбу удит, тако же охотится, а припасы я из Ярославля привезла. Зато безопасно, глушь.

Она поцеловала дядю в щеку и сказала, вскинув голову: «А вы, наверное, Михайло Данилович. Вы проходите, садитесь, пожалуйста, сейчас я вас париться отправлю, а пока помянем сестричку-то мою, мне Федор сказал уже, — Лиза перекрестилась и вздохнула.

— Глаз не отвести, — вдруг подумал Волк. «И маленькая, она какая, Сузуми-сан такая была, — ровно птичка. Да, повезло Федору, ничего не скажешь, и дети все, как на подбор — красивые да здоровые.

— Вот, — сказал Федор, садясь, отламывая себе краюшку хлеба, — сие Петр Федорович, тринадцать лет ему, он уж и воевал у меня тем годом, как мы супротив самозванца стояли, далее — Степан, тому девять, он у нас, как и я — кисточки с углем из рук не выпускает, а сие, — мужчина пощекотал дочь, — Марьюшка, ну, ей два годика всего.

— Дай-ка, — потянулся Матвей к заливисто хохочущей девочке. Та затихла и серьезно спросила, рассматривая мужчину: «Дедушка?»

— А как же, — Матвей покачал ребенка на коленях, и спросил: «Чем потчевать будешь, Лизавета Петровна?

Лиза покраснела и ответила: «Да небогато, не обессудьте. Щи постные, хлеб свежий, утром пекла, тако же пироги — с рыбой, и грибами, каша с луком, да и все. И лещи жареные, кашей чиненые. И тельное».

— Так, — Матвей обернулся, — давай-ка, зять, выпьем, и в баню пойдем, а то я проголодался что-то.

— И вы тоже, Лизавета Петровна, — ласково попросил Волк, разливая водку, — хоша немного.

Она закраснелась и опустила глаза: «Ну, разве что на донышке, Михайло Данилович».

Федор отставил стакан, и, поднявшись, хмуро сказал: «Ладно, пойдемте, а то жар спадет».

Уже на пороге Волк обернулся и подумал: «Глаза-то у нее — лазоревые, ровно как у Питера.

Что там Марфа Федоровна говорила, да, правильно, Лизавета Петровна же кузина королевы Франции. В избе этой, у печи, с коровой. Скажешь кому, так не поверят».

— Баня, хоша и черная тут, — Матвей зевнул, — а все равно — лучше ее нету. И хорошо, что на берегу стоит, сразу в прорубь окунулись. А пироги у тебя, Лизавета Петровна, — я за столом у царя Ивана покойного таких яств не ел.

Лиза пристроила удобнее дремлющую дочь и велела: «Ешьте еще, Михайло Данилович, в монастыре вас так не покормят, у них же просто готовят, на одном горохе сидеть будете.

Давайте я вам еще рыбы положу».

Федор угрюмо взглянул на жену и велел: «Ты вот что, иди, Марью укладывай, мальчишки тоже вон — спать отправились, я завтра Петру помогу его крепость построить, и со Степой посижу, позанимаюсь, а вечером мы в Кириллов отправимся, нечего тут засиживаться».

— Спасибо, Лизавета Петровна, — улыбнулся Волк, принимая от нее миску, — я так вкусно давно не обедал.

— И вам спасибо, что за Марьей и Аннушкой едете, — вздохнула Лиза, — вы поклон им передавайте, может, и свидимся когда. Я вам с Матвеем Федоровичем наверху, в горнице постелила, спите спокойно.

Она поклонилась и вышла, унося девочку. Волк опустил глаза к столу и вдруг подумал:

«Господи, не понимает он, что ли? Ладно, он на плаху ляжет, семью, зачем за собой тащить?

Джон ведь говорил мне — предлагал он ему, еще в Венеции, жену с детьми в Лондон отправить. Вот ведь упрямец».

— Сейчас еще бутылку открою, — Федор потянулся, — завтра отдыхайте, сколь вам угодно.

— Ну уж нет, — внезапно ответил Волк, — раз уж мы тут, так хоть давай, Федор Петрович, жене твоей хоша поможем немного, что там твой сын набьет на охоте, в тринадцать лет? Схожу сам, ты ж давно семью не видел, с ними побудь».

Федор бросил на Волка короткий взгляд и стал разливать по стаканам водку.

— Я вот что подумал, — сказал Матвей, выпив, — мы, как из монастыря уедем, разойдемся. Не след в Новые Холмогоры такой толпой являться, тем более, — он помолчал, — с Машкой моей.

Я на Ладогу пойду, а далее, — он улыбнулся, — своим путем отправлюсь, я ж не в Лондон ее везу.

— А куда? — заинтересовался Федор.

— Сие дело мое, племянник — коротко ответил Матвей. «С Ладоги до сего места удобней добираться, ближ», — он отрезал себе большой кусок пирога с грибами и задумчиво добавил:

«Да и у короля Генриха сих яств не получишь, а жаль».

— А ты, Михайло Данилович, — продолжил мужчина, жуя, — Марью с Аннушкой до Новых Холмогор довезешь, там на корабль сядете.

— Нет, — твердо ответил Волк, выскребая горшок с кашей. «Господи, вкусная она какая, — подумал он. «Вам восьмой десяток, Матвей Федорович, у вас дочка на руках будет, — я вас одного не отпущу, мало ли что случится».

— Да ничего не случится, — буркнул Матвей и, вздохнув, согласился: «Ладно, спасибо тебе, Михайло Данилович, так оно спокойней, конечно".

— А ты, Федор, — он велел племяннику, — тогда Марью с дочкой самолично до Новых Холмогор довези и сам на руки тому человеку, нашему, передай. И чтобы тебе там Марья не говорила, — мол, сама она под парусом ходит и медведей стреляет, — от себя ее не отпускай, понял?

— Понял, понял, — Федор широко зевнул. «Ладно, бояре, пойду к жене, все же не виделись долго. Вы тут оставьте все, — он указал на стол, — Лизавета встанет, приберет».

Волк проводил глазами широкую спину и вздохнул: «Хоша воды принесу, Матвей Федорович, не дело это. Колодца тут нет, склон обледенелый, куда Лизавете Петровне в темноте, до рассвета с ведрами по нему карабкаться».

— Ты вот что, — Матвей взглянул на него снизу, когда Волк уже одевался, — ты с моим племянником поосторожнее будь. Что мне Марфа Федоровна об его батюшке рассказывала — так не надо Федору дорогу переходить».

— Мне тако же, — коротко ответил Волк и захлопнул за собой промерзлую дверь сеней.

Лиза оглянулась, и, отложив детский кафтанчик, что чинила при свете свечи, ласково сказала: «Ты ложись, устал же, наверное».

— Еще чего, — хохотнул Федор, наклоняясь над ней, легко сажая ее на стол. Каштановые волосы, распущенные, по-домашнему, упали ей на спину, и он, снимая с жены рубашку, сказал: «Я бы тебя в баню забрал, так холодно там уже. Ну ничего, — он опустился на колени и развел ей ноги, — лавки тут крепкие, еще Покровом ты на оных стонала, помнишь?»

— Помню, — задрожав от первого же его прикосновения, ответила Лиза.

— Ну вот и сейчас будешь, Лизавета, долго, до рассвета самого, — усмехнулся муж. «Опять стонать будешь, и покричишь, как положено». Она откинулась назад, вцепившись пальцами в его волосы, закусив губу, чувствуя слезы счастья на лице.

Уже потом, стоя у бревенчатой стены, наклонившись так, что волосы мели по полу, царапая ногтями дерево, она едва слышно, страстно сказала: «Еще, еще хочу!».

Муж подхватил ее на руки, и, опустив спиной на лавку, накрыв собой, велел: «Теперь так!»

— Сейчас нельзя, Федя, — прорыдала она, обнимая его, не в силах оторваться от его губ.

«Давай я…

— Ну уж нет, Лизавета, — рассмеялся Федор, приникнув к ее уху, — и сейчас так будет, и еще раз, и еще, и утром — тоже.

Лиза почувствовала обжигающее тепло внутри, и, мотая головой, плача, смеясь, прижимая его себе, шепнула: «Господи, как я тебя люблю! Да, да, пусть так, пусть, делай все, что хочешь! Я вся твоя, вся!»

Федор стянул ее за руку с лавки, и, бросив на пол полушубок, поставив жену на колени, потрепал ее по щеке: «Вот и хорошо, Лизавета!»

Она наклонила голову и, взглянув на него покорными, синими глазами, ласково прильнула губами к его телу.

Волк задумчиво посмотрел на тушу лося, что лежала в снегу и улыбнулся: «А я вам говорил, Матвей Федорович, что надо с собой топор брать. Сейчас разрубим, и донесем до избы, куда мальчику тринадцати лет это тащить?»

Матвей поднял голову и принюхался: «А все равно весной-то пахнет, Михайло Данилович, в Париже о сию пору уже и цветы распускаются, а тут вон, — он наклонился и набрал в ладони снега, — пока это растает все, мы уж и уедем».

Волк посмотрел в ярко-голубое, высокое небо и, сбросив с плеча переметную суму, попросил: «Вы, Матвей Федорович, подкатите бревно какое-нибудь, все удобней будет».

— Я смотрю, ты по Москве заскучал, — присвистнул Матвей. «У меня тоже сие было, как мы с адмиралом в Углич отправились. Избы грязные, тараканы во щах, а я все равно — сижу и думаю, — Господи, хорошо-то как!

— Хоша бы по Красной площади пройти, Матвей Федорович, — тоскливо сказал Волк, рубя мясо. «Вы же тоже, как я — коренной московский, хоша и на ступенях трона царского рождены, а я — в избе на Китай-городе, а все равно — понимаете. Ну, одна такая она на земле, Москва-то».

Матвей вздохнул, и, потрепал зятя по плечу, заметил: «Это верно, Михайло. Я-то уж не приеду сюда более, там, — он махнул рукой на запад, — жизнь доживу, а ты мужик молодой, может, и вернешься еще».

— Было б за чем, — буркнул Волк, складывая мясо в пропитанные кровью холщовые мешки.

Матвей поправил связку битой птицы, и наставительно сказал: «А сего ты не знаешь. Я вон, как в гробу, рядом с телом зятя моего отсюда выезжал — тоже думал, что не вернусь никогда.

А за семьей отправиться пришлось, вот и сейчас — то же самое. Что у нас окромя семьи-то есть — ничего более».

— У меня и той нет, — Волк вскинул на плечо мешки. «Ладно, пойдемте, еще воды натаскать надо, и удочки проверить, что я у проруби поставил».

— У тебя дети, — присвистнул Матвей. «Я-то думал — ну, Иван Васильевич отродясь, свои обещания не выполнял, а тут видишь — жива моя Машка оказалась. Значит, и у меня семья».

— Ваша дочь, — вдруг сказал Волк, когда они уже вышли на узкую тропинку, что вела к реке, — она ж наследница престола царей московских.

Матвей вдруг остановился и холодно проговорил:

— О сем, Михайло, болтать не след, понял? Я ведь тоже языки отрезать умею, не один на своем веку вырвал. Я, почему Машку в Лондон везти не хочу — слишком на виду там все.

Вон, к Питеру приезжали ведь, — Матвей сочно выматерился, — хотели из него самозванца сделать. Еще чего не хватало, чтобы из-за моей дочки тут смута очередная поднялась, — он помолчал, — дай им Господь с этой покончить.

Волк подышал на руки и спросил: «Матвей Федорович, а у вас еще дети были?»

— Были, да нет их более, — Матвей помолчал. «Двоих я вот этими руками убил, мальчиков, ну и еще один — тоже ребенком умер, вечная ему память, — Матвей перекрестился и быстрым шагом пошел вперед.

— Да, — Волк вздохнул, провожая его глазами, — прав был Джон — не надо вопросов задавать, а то скажут тебе то, чего бы ты лучше не слышал.

Он взглянул на дым, что поднимался вверх от избы, и подумал: «Щи-то настоялись со вчерашнего дня, еще вкуснее. И блины Лизавета Петровна обещала испечь, хоша и постные, а все равно — хочется. Ну, теперь у них хоть мяса вдосталь, будет, Пасха той неделей, пусть отпразднуют, как положено».

В избе было тепло. Марья прикорнула на лавке, обняв куклу. Волк заглянул в горницу и сказал:

— Лизавета Петровна, я вам там на дворе льда сложил напиленного, с реки. Как вода нужна будет, просто берите и кидайте в горшок, мы так в Тюмени делали, там тоже колодцев не было, а зимой всякий раз по снегу с ведрами не набегаешься.

Лиза воткнула иголку в ворот рубахи, и, зарумянившись, поклонилась: «Спасибо вам, Михайло Данилович. Летом-то ничего, с утра десяток ведер принесу, на весь день хватает, да и дети в реке купаются, и я сама, — она вдруг жарко покраснела, и отвернулась.

Волк вдруг вспомнил, как купались они с Федосьей на Туре и тоже почувствовал, что краснеет.

— Вот, — сказал он, наконец, — мясо у вас в амбаре уже, птица тоже, а рыбы цельная кадушка получилась, я вам там строганины сделал, как в Сибири готовят. А теперь давайте, дров наколю, хоть и весна уже, а все равно — зябко, пригодятся еще.

— А вы давайте рубаху, — велела Лизавета, — Матвея Федоровича я вещи починила, теперь ваши. И кафтан тоже, а то он у вас истрепался.

— Я ж плотник, — усмехнулся Волк, — чего это мне в бархате щеголять. Хотя ежели не тут, — он обвел рукой горницу, — то я одежду хорошую люблю, это у меня с юношеских лет еще, я на Москве в шелковых рубахах ходил.

Он снял через голову рубаху, и Лиза, опустив глаза, подумала: «Господи, красавец какой».

Она краем глаза поймала блеск алмазов на кресте и тихо сказала: «Это батюшкин у вас».

— Да, — Волк присел поодаль. «Марфа Федоровна его моей жене отдала, как та в Сибирь уезжала, а когда Федосья умерла, — он на мгновение прервался, — то мне его велела надеть».

— Можно? — тихо спросила Лиза. «Давно я его не видела».

— Конечно, Лизавета Петровна, — он наклонил белокурую голову. «Будто свежим ветром пахнет, — подумала Лиза и осторожно сняла крест. Волк почувствовал прикосновение ее пальцев и закрыл глаза. «Господи, как сладко, — подумал он, — что же это со мной. Нельзя, нельзя, она замужем, даже и думать о ней нельзя».

Лиза положила крест на ладонь и грустно сказала:

— Как батюшка умер, мне семь лет еще не исполнилось. Но я его хорошо помню, как будто вчера это было. Он был добрый, Михайло Данилович, я таких добрых людей и не встречала более. Добрый, и нас всех, детей, любил одинаково, — хоша его были, хоша нет, разницы для него не было. Возьмите, спасибо вам, — она протянула ему крест и Волк попросил:

«Наденьте, пожалуйста, Лизавета Петровна».

Ее рука на мгновение задержалась на мягких, белокурых волосах и Лиза чуть вздохнула.

— Как мы с Федосьей встретились, опосля разлуки, — тихо сказал Волк, — у нее дочка приемная была, Марфа, молочная сестра Даниле нашему, и еще одну дочку она родила, Беллу, от дяди вашего, Степана Михайловича. Мне тоже, Лизавета Петровна, нет разницы — все они мои дети. Ладно, — он поднялся, — пойду дров наколю, а то обещал и не делаю, нехорошо сие.

— Так оденьтесь, — ахнула Лиза, — холодно на дворе еще, что вы!

Он вскинул топор на плечо и усмехнулся, встряхнув головой: «Это вы в Сибири не бывали, Лизавета Петровна, вот там — и вправду холодно».

Лиза проводила взглядом мускулистую, стройную спину и, глубоко вздохнув, взяв иголку, прислушалась — Марья спокойно сопела носом, а со склона реки доносился веселый смех.

— А теперь мы с Матвеем Федоровичем починим крепость, — крикнул Федор сыновьям, — и можете опять атаковать! Только погодите, Степа, сбегай, скажи матушке, чтобы обед грела, уезжать нам скоро.

Лиза улыбнулась, и, быстро закончив шитье, взяв корчагу, сунула в печь горшок со щами.

Матвей проверил упряжь на своем невидном, буланом коньке и ласково сказал ему: «Ну, отдохнул? Теперь в Кириллов поедем, дорога хорошая, гладкая, не утомишься. Возьми вот, милый, — он порылся в кармане полушубка и протянул коню краюшку хлеба.

Тот взял ее мягкими губами и, коротко, нежно заржал.

— Любят вас кони-то, Матвей Федорович, — заметил Волк, что привязывал к седлу мешки с припасами.

— Так и я их люблю, Михайло, — рассмеялся Матвей, садясь в седло. «Меня батюшка покойный учил еще, а лучше его на Москве коней никто не знал. Лаской надо, лаской, тогда конь твой хоша из огня тебя вывезет. Сестра моя тако же — с ними мастерица управляться. Ну, поехали, Федор там с семьей прощается, за воротами его подождем.

Волк обернулся и успел увидеть, как Лиза, в простой шубейке и наброшенном на косы платке, тянется к уху мужа. Тот улыбнулся, кивнул головой и подбросил на руках дочь.

Марья весело завизжала и Федор рассмеялся.

— Только б все с ними хорошо было, — вдруг подумал Волк. «А я тоже — сделаем тут все, приеду в Париж, и заживу с детьми. Белле уж тринадцатый год идет, все же помогать будет.

Господи, взрослая девочка какая, время летит, — он вздохнул и, подняв голову, посмотрел на стаю птиц, что летела с юга вверх по Шексне.

— Ах, Федосья, Федосья, — он услышал далекое, нежное курлыканье, — ну как же мне без тебя?

И то, так пожили мало, и сейчас — просыпаешься ночью, и думаешь — ну, встала воды попить, вернется сейчас. А потом понимаешь, — не вернется.

— И так на всю жизнь, — он покачал головой, и Матвей мягко сказал, коснувшись его плеча:

— Как моя жена умерла, Михайло, — мужчина на мгновение замолчал и посмотрел куда-то вдаль, — я из дому ушел. Ну да там разное было, — Матвей вздохнул, — даже вспоминать не хочется. Бродил по святым местам, как нищий, босиком, в армяке одном. И тоже — лежу в избе, глаза закрою, и рукой ее ищу. И не нахожу. Правильно от Писания сказано: «Утешайся женой юности своей».

Волк все смотрел на небо, а потом, повернувшись к Матвею, серьезно ответил:

— Да ведь не будет такого, Матвей Федорович, более. Мне пятый десяток уже, а тогда, как мы с Федосьей Петровной встретились, — семнадцать исполнилось, тако же и ей. Не знал я, что человек с такой тоской жить может, однако же — надо, — он пришпорил коня, и добавил:

«Догоняйте, я небыстро поеду».

Матвей глянул ему вслед и пробормотал:

— Господи, аж сердце рвется — смотреть на него. Ну, может, с Марьей друг другу по душе придутся, у нее тако же — дочь, что ей одной жить? Хотя Марья, — Матвей покрутил головой, — вот уж истинно, своих родителей чадо, тронь — обрежешься. Прасковья, та мягче все же будет. Ну да ладно, Господь разберется — что и как.

Федор поставил Марью на землю и сказал жене:

— Так. Как Красная Горка придет, появлюсь, на Москву вас заберу. Петя при мне будет, а Степана в Лавре оставим, у богомазов, пусть лето там позанимается. Тебя же с ней, — он указал на дочь, — в подмосковную отправлю. Там Василий Иванович рядом сейчас, он мне отписал, что в порядке усадьба, не разорили ничего.

Лиза кивнула и, потянувшись, обняв мужа, перекрестила его.

— Ты только осторожней, Федя, — попросила она тихо, — случись, что с тобой, куда мы одни-то денемся? Окромя тебя, у нас другого защитника нет.

— Да все хорошо будет, — Федор сдвинул платок и поцеловал ее теплые волосы. «Опять же, — шепнул он, — коли понесла ты, лучше в подмосковной с дитем быть, Лизавета. А я к вам приезжать стану».

Лиза покраснела и улыбнулась. «Возвращайся к нам, Федя, — так же тихо ответила она.

— А вы матушке помогайте, — велел Федор сыновьям, — тяжело ей тут одной вас всех обихаживать.

— Батюшка, — спросил Петя, — а мы, как на Москву вернемся, опять воевать будем?

— А как же, — Федор сел в седло, — зато, как самозванца разобьем, тогда заживем спокойно. Ну, с Богом, милые мои, на Красную Горку встретимся, — он обернулся и увидел, как они — все четверо, — машут ему на прощанье.

— Ну да, — подумал Федор, трогая коня с места, — как раз в подмосковной лучше рожать. Место глухое, уединенное, там и бабок повивальных взять неоткуда. На все воля Божья, — он вздохнул и улыбнулся: «Ну, вот и Ксению вскорости увижу, наконец-то».

Он подъехал к Матвею и сказал: «Ну, давайте, мы только дней через пять в Кириллове окажемся. Жалко, что зима такая долгая в этом году, так бы — по реке поплыли, все быстрей было бы».

Матвей взглянул на промоины во льду Шексны, на веселое, синее небо и усмехнулся:

«Сейчас, Федор, оно быстрее пойдет. У нас же, как бывает — засыпаешь, мороз на дворе, метель, а проснешься — уж и верба распустилась. Так что, думаю, как ты Марью до Новых Холмогор довезешь, уж и навигация начнется».

Лиза строго сказала детям: «А ну, давайте в избу, все же холодно еще. И заниматься садитесь, а я с Марьей поиграю, чтобы не мешала вам. Я потом приду, из Евангелия вам подиктую, проверю — как вы пишете».

Мальчишки с Марьей зашли в горницу, а она, закрывая ворота, взглянула на заснеженную дорогу, что шла по высокому берегу Шексны.

— Уж и не видно никого, — подумала Лиза. «Господи, сохрани их всех, и мужа моего, и Матвея Федоровича, и Михайло Даниловича. Любил он мою сестричку-то, сразу видно, грустные у него глаза. Ах, Федосеюшка, ну что ж ты пожила так мало, сиротами деток оставила?».

Лиза обернулась и, посмотрев на избу, вздохнула: «Этих бы еще на ноги поставить». Она заметила аккуратно сложенные бруски льда у стены амбара и, погладив их рукой, завязав покрепче платок на голове, — скрылась в сенях.

В маленькой келье было жарко натоплено. Белокурая девочка — в простом, темном сарафане послушницы и светлом платочке, развернула листок с рукописной азбукой и ласково сказала: «Давай, Машенька, я тебе буду показывать, а ты говори — коя буква.

Ошибешься — так ничего страшного».

Васильковые, большие глаза мгновенно наполнились слезами, и Маша помотала укрытой черным апостольником головой. Губы открылись и женщина, с усилием, заикаясь, выдавила из себя: «Б-боюсь».

— А не надо бояться, — Аннушка коснулась ее руки. «Давай так, — я тебе три буквы покажу, ты узнаешь, а потом пойдем, щегла покормим, что у государыни Марьи Федоровны в клетке живет. Нравится же тебе он, да?».

Маша улыбнулась, — робко, слабо, — и кивнула головой. «П-птица, — тихо произнесла она. «П-птица».

— А что птица делает? — маленькая, стройная женщина в черной рясе с золотым наперсным крестом неслышно зашла в келью и наклонилась над столом, погладив Машу по голове.

«Помнишь, Машенька, как мы приехали сюда, осень была, птички не улетели еще. Что они делали?».

Женщина подперла головой руку и, посмотрев на иконы в красном углу, вздохнув, ответила:

«П-пели».

— Вот как хорошо, — обрадовалась Мэри. «Правильно, пели. Ну, занимайтесь, милые, уж и обедню скоро стоять».

Она перекрестила дочь и Машу, и, задержавшись на пороге, подумала: «Господи, быстрей бы весна уже. Ежели до Красной Горки никто не появится, — сами уйдем, нечего тут сидеть. Я бы и сейчас ушла, так снег на дворе, опасно это. Да и навигация еще не открылась».

Женщина толкнула деревянную дверь своей кельи и, вдохнув запах сухих трав, что были развешаны в холщовых мешочках по стенам, сухо сказала: «Уж и обедня, скоро, Ксения Борисовна, хватит вам в окно глядеть».

Ксения, даже не повернувшись, тихо ответила: «Сердца у вас нет, Марья Петровна, камень у вас заместо оного».

Мэри усмехнулась углом рта и ответила: «Ну да, ну да. Слышала я сие уже. То у вас в одном месте свербит, Ксения Борисовна, сами-то уж не справляетесь, как я посмотрю. Тако же и я вам не помощница, я о сем еще осенью вам сказала».

Ксения покраснела, и, сглотнув, промолчала.

— И вот, казалось бы, — холодно продолжила Мэри, убираясь, — пост и молитва блудные страсти смирять должны, однако ж вам ни то, ни другое — не помогает.

Девушка побарабанила длинными пальцами по ставне и заметила, так же холодно: «Делали вы сие уже, Марья Петровна, что вы ломаетесь-то? И я вам тако же — помогу».

— Мне помогать не надо, — Мэри оправила апостольник, — это у вас зудит, Ксения Борисовна.

Идите уж в церковь, помолитесь, может, хоша о чем другом подумаете, хотя надежды на это мало».

Она захлопнула за собой дверь, и, Ксения, вздрогнув, пробормотала: «Ледышка проклятая!

На Москве-то такой не была».

Девушка поднялась, и, присев на узкую, простую лавку, на мгновение замерла, тяжело дыша.

— Федор, — прошептала она, — Федор, ну скорей бы. Хоша бы за ворота к нему выбежать, хоша бы как — только бы с ним быть. Пешком за ним пойду, босиком, — куда угодно».

Она дернула уголком рта, и, прищурившись, в последний раз с тоской взглянув на заснеженную равнину, — вышла из кельи.

— П-птица, — нежно сказала Маша, насыпая щеглу зерен. «П-птица поет».

— Да! — Аннушка обрадовано взяла женщину за руку. «Видишь, как хорошо! И ты сегодня две буквы узнала, у тебя получается».

В большой, просторной келье мерно гудела печь, клетка со щеглом стояла на укрытом бархатной скатертью столе, по лавкам были разложены меховые покрывала и атласные, вышитые, подушки.

Щегол наклонил красивую голову и, глядя на монахинь, что-то пробормотал.

По ногам вдруг повеяло холодком и Аннушка, выпрямившись, глядя на высокую, тонкую женщину, что стояла в дверях, поклонившись, сказала: «Мы уже уходим, государыня, мы птицу пришли покормить, вы же разрешили».

Марья Федоровна, молча, прошла к пяльцам, что стояли у окна, и, посмотрев на вышивание, — образ Спаса Нерукотворного с золотыми, яркими волосами, потрещав сухими пальцами, проговорила: «Обедня уже».

— Мы уходим, уходим, — Аннушка еще раз поклонилась и дернула Машу за руку. Из-под черного апостольника женщины выбился золотой локон и государыня, сморщив высокий, бледный лоб, вдруг сказала: «Как у него».

Она подошла к Маше, и, наклонившись, — Марья Федоровна была много выше, — накрутила на палец волосы женщины.

Аннушка почувствовала, как задрожала Маша и шепнула: «Потерпи, она так делала ведь уже. Посмотрит и отпустит, ты же знаешь».

— Как у него, — вздохнула государыня, распрямляясь, указывая на Спаса. Она блуждающим взглядом оглядела келью и громко, резко сказала: «Мой сын жив!»

Аннушка незаметно закатила глаза и кивнула: «А как же, государыня, жив, жив, царствует Дмитрий Иоаннович, дай Бог ему здоровья и долголетия».

— Жив! — сине-серые, как грозовая туча, глаза торжествующе блеснули. «Это он! — Марья Федоровна наклонилась и прижалась к губам Иисуса. «Он его укрыл, он его спрятал. Он вернется, придет, я знаю!»

— Конечно, — Аннушка подтолкнула Машу к дверям кельи. «Иисус вернется, тако же и в Евангелиях написано».

Марья Федоровна что-то забормотала, ударяясь головой о вышивку.

Аннушка, напоследок поклонившись, вывела Машу из кельи, а государыня, не обращая на них внимания, зашептала, глядя в ореховые глаза Спаса: «Придет, придет, вернется, я знаю, я верю!»

Она подняла голову, и, посмотрев на полыньи во льду Шексны, пробормотала: «Весна. Тогда тоже была весна, да, снег уже рыхлый был. Он же спас мальчика, спас нашего Митеньку, то в гробу не мой ребеночек был, чужой. Пусть уже приедет быстрее, я ведь ждала его, все это время ждала».

Женщина погладила образ Спаса — нежно, едва, касаясь, и, уронив голову в ладони, раскачиваясь, стала нараспев повторять: «Мой сын жив! Жив!»

Федор посмотрел на мощные, деревянные ворота, и, спешившись, весело закричал:

«Открывайте, грамотцу вам привезли из Кириллова монастыря!»

Матвей перегнулся в седле и тихо сказал Волку: «А и правда, — пока до Кириллова ехали, пока там стены в обители чинили, — и весна пришла. Вон, Шексна-то вскрывается, и пахнет, как — сладко».

Мужчина оглянулся на деревянную пристань и подумал: «А ведь они там до сих пор лежат, наверное. Они ж так и утонули — в обнимку, княгиня Ефросинья и Иулиания. Тогда холодно было, зябко. А у Иулиании все ноги в крови были — я ж ее, прежде чем силой взять, еще и кинжалом изрезал. Да, там целая лужа натекла тогда, на досках. Господи, ну наказал ты меня, так не надо более, уж дай мне кровь свою и плоть напоследок-то увидеть, хоть какую».

Волк улыбнулся и заметил: «Пока мы с вами до Ладоги и доберемся, все уж расцветет.

Давно я не плотничал, — он посмотрел на свои мозолистые ладони.

— Ну, ты с топором хорошо управляешься — заметил Матвей, разглядывая стылые лужи на проселочной дороге, в которых отражалось яркое, уже весеннее солнце.

— Тако же и вы, — одобрительно сказал Волк. «Даже не верится, в ваши годы».

— Так если топора в руках держать не умеешь, что ты за мужик? — пожал плечами Матвей. «Я хоть, зять, — он тонко улыбнулся, — разные вещи в жизни пробовал, однако ж — как саблей и топором орудовать — и на смертном одре не забуду».

— Игумен Кириллова монастыря нас прислал, поправить вам тут все, починить, опосля зимы, — сказал Федор глазам, что появились в узкой прорези ворот. «Тако же и в грамотце сказано, его руки, и с личной печатью. Федор Петров я, десятник».

Щель захлопнулась, ворота медленно, со скрипом стали отворяться, и Федор, махнув рукой рабочим, велел: «Кирпичи сразу сложите у стены, под холст. И леса зачнем ладить, как потрапезуем».

Матвей невольно перекрестился и, тронув с места буланого конька, шепнул себе: «Все будет хорошо».

Волк помешал палкой раствор в деревянной бадье, и услышал, как Федор кричит сверху:

«Поднимайте уже, вечерня скоро, надо эту трещину сегодня заделать, завтра церковью займемся, штукатурку старую будем сбивать».

Матвей поставил бадью на сбитый из грубых досок помост, и заметил вполголоса:

«Племянник мой, конечно, в своем деле разбирается, ничего не скажешь. Вона, третий день мы тут, а стены уж почти все и в порядок привели. Что там? — он коротко кивнул в сторону внутреннего двора монастыря.

— Веревки нужны, — так же тихо ответил Волк, махнув рукой Федору. «Сами ж видели — там палаты закрытые, отдельно стоящие, даже церковь при них своя. И в трапезной вам сказали — они на общие обеды не ходят, носят им еду в кельи».

— Да, — Матвей легко свистнул, и вытер рукавом армяка пот со лба, — я смотрю, самозванец их далеко запрятал.

— Тут же Ксения эта, Годунова — внезапно сказал Волк, глядя на играющий алым закат над Шексной. К вечеру похолодало, дым из трапезной упирался столбом в усеянное еще бледными звездами небо. «Она ведь тоже — наследница престола, Матвей Федорович».

— Ну да, — кисло усмехнулся Матвей, сплюнув в снег, — как у нас других наследников нету, так и Борькина дочь сгодится, на худой конец. Сначала Борис Федорович свою сестру под царя Федора Иоанновича подложил, а тот, окромя как кошечек гладить, ничем иным заниматься не мог, — мужчина жестко рассмеялся.

— Борька, видать, думал — родит Ирина такого же блаженненького, а он из-за спины племянника править будет. Он же худородный, Борька, — кто б из хороших кровей свою дочь с дураком повенчал, хоша бы и царем московским?

Матвей подышал на застывшие руки и продолжил: «Еще хорошо, что, царь Иван в сторону Федосьи твоей покойной посмотреть не успел, ну, или смотрел, да руки у него не дошли. Ну, Марфа бы волей дочь не отдала, понятное дело. На ней же, на сестре моей, Иван Васильевич сам хотел жениться, во время оно».

Волк аж рот раскрыл.

— Женился бы, — продолжил Матвей, поднимая со снега топор, — нами бы сейчас Марфы сын правил. Ну, вот, как Федор, скажем, — он расхохотался. «Я Селима не знал, конечно, но что Марфа мне описывала — так он ровно Иван Васильевич покойный был, ну, может, мягче немножко».

— Ну вот, — Матвей поправил истрепанную, заячью шапку, — а как стало понятно, что Ирина неплодна, так Борька сам бочком на трон влезать стал. Ну и влез, что далее было — знаешь ты. Заодно он младшего сына Ивана Васильевича убил ради этого, ребенка восьми лет. Ну, да чего не сделаешь, чтобы шапку Мономаха на тебя надели, — лицо Матвея на мгновение помрачнело.

— Так а что Ксения, — спросил Волк, когда они уже шли к трапезной, — Федор же, говорил, вроде, что, как самозванца они скинут, Шуйский на трон взойдет?

— У этого хоша кровь получше, — вздохнул Матвей, — да только детей у него нет, и навряд ли появятся уже. А Ксения девка молодая, здоровая — как Шуйский помрет, — тут-то самая смута из-за нее и начнется, помяни мое слово. И охота же Федору во все это влезать, — Матвей скинул шапку и шагнул в жарко натопленный подвал.

Строители ели отдельно, и, мать-келарь, умильно улыбнувшись, сказала: «Как сегодня у игуменьи именины, так она велела вам со своего стола пряников послать».

— Водки бы, — сказал тоскливо кто-то из рабочих и тут же осекся, заметив холодный взгляд Федора.

— Как закончим все, сразу и погуляем, — пообещал десятник, принимаясь за вареный горох с луком и льняным маслом. «Ведро вам выставлю, сам в Кириллов за ним съезжу. А потом — расчет дам».

— Да если б задаток, Федор Петрович…, - робко пробормотали с конца стола.

Федор отложил ложку и посмотрел на мужика. Тот сглотнул и, опустив глаза, замолчал.

— Будет так, как я сказал, — Федор отрезал себе кусок хлеба толщиной с руку и, наклонившись к Матвею, шепнул: «Опосля трапезы на дворе задержитесь».

Мать-келарь внесла большой кувшин со свежим, дымящимся сбитнем, и румяную пряничную коврижку.

— Ну, хоша бы в сбитень вина подбавили, что им стоит, — вздохнул кто-то. «У людей вона — мясоед на дворе, а мы кою неделю по этим обителям постимся».

— Ничего, — рассмеялся Федор, — зато мясо потом слаще покажется. Он поднялся, и, задевая головой потолок, накинув полушубок, сказал: «Завтра на рассвете начинаем, кто заспится — самолично в Шексне искупаю».

Снег хрустко скрипел под ногами. Федор поднял голову и проговорил: «Вот что, я сегодня попытаюсь все же в те палаты попасть. Вы со мной не ходите, ни к чему такая толпа, заметят еще».

— А как ты проберешься-то? — поинтересовался Матвей.

— Я ж строитель, — хмыкнул племянник. «Мне по стенам лазить — привычное дело, веревки у нас крепкие, выдержат. Посмотрю — там ли они, коли там — так будем думать, как их оттуда вызволить».

— Может, посторожить, пока ты там будешь-то? — спросил Волк. «На всякий случай».

— Они тут с курами спать ложатся — ухмыльнулся Федор, почесав рыжую бороду, — вон, тихо-то как. Вы отдыхать идите, а то вы ж оба к нашему делу непривычные, вижу, замаялись. Сам справлюсь, — он рассмеялся.

Матвей зевнул, и сказал Волку: «И, правда, Михайло, пойдем почивать. Этот же, — он кивнул на племянника, — всех до рассвета еще поднимает, и нельзя сказать, чтобы тут кормили так уж сытно. Так хоть поспим вдоволь».

Федор проводил их глазами, и, открыв дверь хлипкого сарая, что был возведен под лесами, задумчиво сказал себе: «Ну, какие крючья в стену вобью, тако же их и выну потом. А дырки не видны будет, то ж не трещины, можно не заделывать».

Он намотал на руку веревку, и, подхватив крючья, стал подниматься на леса.

Волк лежал на нарах, закинув руки за голову, накрывшись полушубком. Вокруг храпели рабочие, кисло пахло потом и грязью, и мужчина, усмехнувшись, подумал: «Ну, хоть тараканы по лицу не ползают, и на том спасибо. Как же без Федосьи одиноко, никогда я так не ворочался. Господи, обнять бы ее, хоть один раз, напоследок. Ну да, как умру, свидимся, на небесах уже. Вот только тебе, Михайло Данилович, умирать нельзя, у тебя дети на руках».

Он перевернулся на бок, и, уткнув лицо в свою шапку, закрыл глаза.

Золотой, крохотный детский крестик переливался алмазами. Он наклонился над богатой, убранной кружевами колыбелью, и ласково сказал младенцу: «Доброе утро!». Дитя зевнуло, протягивая ручки, и Волк, улыбнувшись, осторожно подняв его, поцеловал в лоб.

— Мама де? — озабоченно спросило дитя.

— Тут, тут, — раздался мягкий голос. Женщина, стоя сзади, положила голову Волку на плечо, и он, посмотрев в раскрытые ставни, увидел огромную, величественную реку и мягкие очертания зеленых холмов вдали, на противоположном ее берегу.

— Папа! — радостно проговорил ребенок. «Папа!»

Волк прижал к себе дитя, и, чувствуя, как обнимает его женщина, поднес к губам ее руку — маленькую, нежную. Она рассмеялась и шепнула: «Вот, видишь, еще года нет, а уже «папа» сказал».

Волк проснулся, и единое мгновение лежал неподвижно, рассматривая низкие, каменные своды подвала. «Я же так и не увидел ее лица, — вдруг пробормотал он. «Так и не увидел».

Ксения поднялась с колен и, перекрестившись, сказала: «Господи, пришли его скорее уже!».

Она вышла в пустой, стылый, узкий коридор, и, подняв свечу, вздохнула: «Все и спят уже, Господи, хоша бы я в отдельной келье была, а дак — самозванец велел нас вместе поселить, удобней ему так, — она горько усмехнулась и, шурша рясой, пошла к жилым палатам.

Из темной ниши выступила чья-то фигура, и Ксения, уронив свечу, приглушенно вскрикнула.

Огромная ладонь закрыла ей рот, и Федор, толкнув девушку к стене, нагнувшись к ее уху, едва слышно спросил: «Ты одна спишь?»

Глаза девушки расширились и Ксения, помотав головой, шепнула: «С Марьей Петровной, вдовой сэра Роберта, ну, что при брате моем был. Ты приехал?»

— Приехал, — усмехнулся Федор. «Кто тут еще в кельях?»

— Дочка Марьи Петровны, Аннушка, с юродивой, Машей, вместе и государыня Марья Федоровна, в своей келье, — Ксения приникла головой к его груди и подумала: «Господи, спасибо тебе».

— Завтра ночью одна останься, — велел Федор, целуя ее — так, что она едва не упала. Девушка оперлась рукой о стену и тихо простонала: «Еще!»

— Рясу подыми и ноги раздвинь, — он прижал Ксению к грубым камням. Почувствовав его пальцы, она задрожала, — всем телом, — и вцепилась зубами в рукав его армяка.

«Сладко-то как, — вдруг подумал Федор. «Ничего, потерплю. Завтра подо мной лежать будет, и никому ее более не отдам».

Он поднес к ее лицу мокрую ладонь и, вдохнув резкий запах, раздув ноздри, рассмеялся: «Ну что, Ксения Борисовна, моей станешь — навсегда».

Девушка опустилась на колени и, обняв его ноги, счастливо улыбнувшись, — с готовностью кивнула.

— С-снег, — ласково сказала Маша, наклоняясь, набирая его в маленькую, узкую ладошку. «С-снег!»

— Правильно, — Мэри нежно коснулась щеки женщины и подумала: «Ну, хоть морщины ушли, как есть стала. Бедная, кроме хлеба и воды, и не знала ничего, как похлебку попробовала, даже расплакалась: «Горячо! Жжет!». И на дворе гуляет, каждый день, а все равно — она бледненькая. Ну да ничего, оправится, конечно, столько лет под землей просидеть».

С крыши палат капала, звеня, вода, светило яркое солнце, и Мэри сказала: «Давай, Машенька, птичек покормим, я крошек от хлеба взяла».

— Т-тепло, — вдруг, слабо улыбнулась Машенька. «Т-тепло!».

— Хорошо, да, — согласилась Мэри, и, взяв руку женщины, насыпала в нее крошек. «Кидай, Машенька, не бойся. Видишь, как птички щебечут?»

— П-поют, — неуверенно ответила женщина и продолжила, более, твердо: «П-птички п-поют!».

Она раскрыла ладонь и бросила крошки — воробьи, трепеща крыльями, слетели с крыши и женщина, повернувшись к Мэри, удивленно раскрыв глаза, проговорила: «М-много п-птиц!»

Размеренно, гулко зазвонил колокол, и Мэри, перекрестившись, бросила взгляд на монастырскую стену — на ней кто-то копошился. Машенька дернула ее за рукав рясы, и, указав туда, боязливо спросила: «К-кто?»

— Рабочие — нежно ответила Мэри. «Стену чинят, милая. Ты иди, — она насыпала Машеньке еще крошек, — вон, и Аннушка на двор вышла, погуляйте с ней».

Мэри поманила к себе дочь и тихо сказала ей на ухо: «Вы за палаты зайдите, и там будьте, я вас потом заберу».

Аннушка кивнула и лукаво спросила у Маши: «А ты со мной крошками поделишься? Я тоже хочу птичек покормить. Пойдем туда, — девочка указала на зады келий, — там солнышко пригревает.

— С-солнышко, — улыбаясь, проговорила Маша. «С-солнышко, оно теплое!».

Они ушли рука об руку и Мэри, было, шагнула с крыльца вниз, как на ее плечо легла женская рука.

— Он приехал! — свистящим шепотом сказала Ксения. «Федор Петрович! За мной приехал! Он сегодня ночью ко мне придет!»

Мэри обернулась, и, увидев красные пятна на щеках девушки, ледяным голосом ответила:

«Я тако же в келье о сию пору буду, Ксения Борисовна, об этом вы, забыли, видно? Али хотите, чтобы я к игуменье пошла? Это вы на Москве были дочь царская, а тут — такая же инокиня, как и все. За блуд ваш насидитесь в тюрьме монастырской, на чепи».

— Марья Петровна! — девушка уцепилась за ее руку. «Я прошу вас, прошу! Пожалуйста!

Переночуйте с Аннушкой сегодня».

— Еще понесет, — мысленно вздохнув, подумала Мэри, — я уеду, вон, раз Федор тут, а эта — младенца невинного душить будет, не дай Господь. Федор-то — из монастыря забирать ее не станет. Да и вообще, — Мэри внезапно разозлилась, — хватит уже. Взрослый мужик, нечего его блуд покрывать. Да и опасно это, ежели их вдвоем застанут, нам тогда с Аннушкой и Машей отсюда долго не выбраться».

Она стряхнула руку Ксении и твердо сказала: «Нет!»

— Сучка, — выплюнула Ксения, — сучка лицемерная! Ну, так я под него где угодно лягу, хоша тут, — она указала на лужи посреди двора.

— Сие дело ваше, — безразлично ответила Мэри, — однако ж из кельи я уходить никуда не собираюсь.

Женщина пожала плечами и, сойдя с крыльца, направилась к церкви. Взглянув через плечо, — незаметно, — она увидела, как хлопает Ксению дверью палат. Резко повернув, Мэри стала прогуливаться по протоптанной вдоль стены дорожке.

— Сие племянница моя, Марья Петровна, — усмехнулся Матвей, указывая Волку на маленькую женщину в черной рясе и черной, отороченной мехом, душегрее, что, задрав голову, рассматривала каменную кладку стены.

Волк сунул руку в карман армяка и, невзначай, раскрыл ладонь.

— Умно ты это придумал, — одобрительно сказал Матвей, увидев, как монахиня наклонилась, и, достав что-то из сугроба, спрятала в рукаве.

— В Японии научился, — усмехнулся Волк. «Штучка простая, долотом из липы недолго выдолбить, и крючок ввинтить. А мы потом на веревке поднимем, и все. Никто и не заметит ничего».

Монахиня быстрым шагом вернулась в палаты, и Матвей сказал, опускаясь на колени: «Ну, давай, хоша для вида тут повозимся, чинить тут нечего, конечно, зато все заметно — кто идет и откуда. Веревка у тебя?»

Волк кивнул, и, присев рядом с Матвеем, осторожно спросил: «А дочка-то ваша где?».

— Не видел пока, — коротко ответил Матвей, застыв, разглядывая солнце над Шексной.

«Смотри, Михайло, уж и сосульки капают. Скоро тут все в грязи потонет, нам бы поскорей выбраться. Мы-то с тобой на закат пойдем, там уже и реки вскроются, все быстрее до места доберемся».

— Вот она, — тихо проговорил Михайло, и стал разматывать веревку.

Монахиня, оглянувшись, прицепила к ней что-то, и, даже не посмотрев вверх, обогнув здание палат, — скрылась из виду.

Матвей отцепил маленький деревянный цилиндр, и, поддев ногтем крышку, прочитал записку. Волк увидел, как побледнел мужчина и осторожно спросил: «Что такое, Матвей Федорович?».

Тот едва слышно, злобно выматерился. «Господи, какой дурак!», — хмуро сказал Матвей.

«Взрослый мужик, женатый, и туда же — головой не думает!».

— Да что случилось-то? — непонимающе поинтересовался Волк.

Матвей вдохнул сладкий, весенний воздух и ответил:

— Племянник мой сюда, оказывается, блудом заниматься приехал. И с кем, — с той самой Ксенией Годуновой. Сегодня ночью навестить ее собирается, совсем ум потерял. Ежели найдут его там, — Матвей указал на палаты, — так нам ни Марью, ни дочь ее, ни Машку мою ввек отсюда не вытащить.

— Он ведь женат, — сквозь зубы сказал Волк. «Как можно так, с женой венчанной…

— Ну и не пойдет он сегодня никуда, — обернулся Матвей. «Понял, Михайло? Хоша на пороге ляг, а а чтобы Федор его не переступил. Еще чего не хватало — из-за его дурости нам всем рисковать. Иди, — он кивнул на леса, — уж и обедать пора.

— А вы? — осторожно тронул его за плечо Волк.

— А я тут еще побуду, — не отрывая взгляда от монастырского двора, тихо проговорил Матвей.

«Ты иди, Михайло, — ласково попросил мужчина, — я спущусь потом».

На белом снегу появились три черные фигуры, и Матвей, сжав захолодевшие пальцы, прищурив глаза, вздохнул: «Дочка!».

Он увидел золотой локон, что выбился из-под апостольника. Мэри что-то сказала Маше, и та, робко подняв руку, чуть заметно помахала.

Матвей улыбнулся и прошептал, вспомнив записку: «Нет, не могу. Не могу я вот так уезжать, ее не увидев. Тихо все сделаю, и не заметит никто».

Мужчина проследил за инокинями, что заходили в палаты, и стал спускаться по лесам вниз, к трапезной.

Ему снилась река. Мощная, огромная, она медленно текла на север и Волк, спустившись к серой воде, посмотрев на зеленые холмы, опустил руку в прозрачные, легкие волны, что с шуршанием накатывались на берег.

«Холодная, — подумал он. «Ровно, как в Сибири». Нежные руки обняли его сзади и женский голос шепнул: «Хорошо тут».

— Хорошо, — согласился Волк, целуя ее маленькую ладонь. Он вдохнул свежий ветер и услышал ласковый голос: «Пойдем, спит дитя-то, ты ведь тоже — отдохнуть хотел».

Он потерся щекой о руку женщины и смешливо ответил: «Ну, это мы еще посмотрим, я, может, и отдыхать буду, а вот кто-то — вряд ли».

Голос рассмеялся и Волк, было, хотел повернуться — поцеловать ее, но его пальцы нашарили только темную пустоту.

Волк открыл глаза, и, приподнявшись на локте, вздохнув, отпил кваса из кружки, что стояла на полу. Сзади — он спал у выхода из подвала, — раздалось какое-то шуршание, и Волк, вскинув голову, спросил: «Куда это ты собрался, Федор Петрович?».

— Спи, — велел мужчина, застегивая полушубок.

Волк легко вскочил, и, встав спиной к двери, загораживая ее, повторил: «Куда?»

— Не твое дело, — сквозь зубы ответил ему шурин.

Голубые глаза Волка блеснули льдом, и он лениво ответил:

— Очень даже мое. Ты, Федор Петрович, как видно, в шайке-то не работал никогда. Коли я один на большую дорогу выхожу — так мне только перед собой и Господом Богом ответ держать, а коли с подельниками — от них секретов быть не может, а у кого появятся — тому сразу горло перережут. Самолично я и резал, — добавил Волк, улыбаясь.

— Тут не шайка, — хмуро сказал Федор, засовывая в карман полушубка веревку.

— Дело-то одно делаем, — Волк шагнул к нему и поднял голову.

— Слышал, небось, как французы говорят: «Un pour tous, tous pour un», — мужчина рассмеялся и добавил: «Ты ложись, ложись, Федор Петрович, тебе завтра еще в Кириллов ехать, за ведром водки, договорились же — чтобы следующей ночью тут все пьяные были».

— Еще всякая шваль мне указывать будет, — пробормотал Федор.

— Язык свой прикуси, — посоветовал ему Волк. «Я тебя сейчас жалею, потому как ты мне родственник. Был бы не оный, — я б уже кишки твои ногами топтал. А ну сядь, — он указал на нары.

Федор выматерился сквозь зубы, но повиновался.

— Хорошо, — ласково сказал Волк. «И запомни, Федор Петрович, что от Писания сказано:

«Берегите дух ваш, и никто не поступай вероломно против жены юности своей».

Даже в темноте было заметно, как покраснел мужчина.

— Стыдно, — протянул Волк. «Оно и славно, — может, разум у тебя в голове появится, а то вон — четвертый десяток, жена, детки, и блудить собрался».

— А ты что тут за поп? — зло спросил Федор. «Всякий ублюдок…, - он не закончил, и, матерясь, схватился за разбитый нос.

— Я в браке венчанном рожден, — холодно сказал Волк, — и предков своих до князя Ивана Калиты знаю поименно. И все ворами были, тако же — убийцами.

Он подул на костяшки и добавил: «Не надо со мной кровью мериться, Федор Петрович, не дорос ты еще до этого, шурин. Пойди, ополоснись из ведра, — он кивнул в угол подвала, — и спи, завтра ночью нам работать предстоит.

— А я, — Волк кинул полушубок на каменный пол и устроился у двери, — тут побуду. Коли выйти вздумаешь, — он усмехнулся, опускаясь на пол, — я тебе сего не советую, Федор Петрович.

По-родственному не советую, по-дружески. Это пока, конечно — добавил мужчина и широко, сладко зевнул.

Федор выругался, исчезая в темноте подвала. До Волка донесся плеск воды, нары заскрипели, и мужчина чуть усмехнувшись, подумал:

— Ну, вот ведь как всегда — одним щелчком с таких, спесь сбивается. Как так можно — Лизавету Петровну обманывать, видно же, любит она его, заботится, только на него и смотрит. И детки, какие хорошие.

Волк прислонился к двери и вдруг подумал: «Что же это за река такая? Вроде и Сибирь, а все равно — не похоже, теплее. Ну да ладно, может, Господь мне еще один раз ее покажет, красиво там. Спокойно. И ее пусть покажет, хоша бы кто она ни была, — мужчина почувствовал, что улыбается.

Марья зашла в келью к дочери и, закрыв дверь, тихо сказала: «Аннушка, ты сбирайся, к ночи, волосы уж потом, там, — мать махнула рукой в сторону стены, — отстрижем. Машенька где?».

— В церкви, — улыбнулась девочка, сев на лавку рядом с матерью, прижавшись к ней. «А мы к бабушке поедем?».

— К бабушке, к дедушке Виллему, ко всей семье нашей, — Мэри погладила дочь по голове. «Как вернемся туда, повезу тебя на север, в Нортумберленд, в именье отца твоего, там же теперь — все твое, Энни, и титул тоже».

— Если бы папа был жив, — внезапно, горько вздохнула девочка. «Я так по нему скучаю, так скучаю, даже просыпаюсь и думаю — утром встану, и его увижу. А потом вспоминаю, что нет его больше, — голос девочки чуть задрожал.

— Ну, вот приедем в Новые Холмогоры, — ласково сказала мать, — там священник англиканский, помолимся с ним за душу папы.

— Скорей бы, — страстно ответила Энни, посмотрев на мать отцовскими, серыми глазами, — и вообще, — девочка сморщила нос, — надоел мне весь этот ладан. Домой хочу, в Англию. Буду собираться, — она легко вскочила с лавки и Мэри подумала:

— Ну, ровно я в ее годы — чистый мальчишка. Оденемся в армяки и шаровары, — никто и не заподозрит ничего. И с лошадью Энни хорошо управляется. Маша бы вот — коня бы не испугалась, хотя видела она их уже, конечно».

Женщина зашла в маленькую, домовую церковь, и, опустившись на колени рядом с Машей, что стояла перед образом Спаса, взяв руку женщины, сказала: «Ночью, Машенька уже и уедем. Говорила я тебе — батюшка твой здесь, помнишь, показывала?».

Женщина кивнула и повернулась. Васильковые глаза играли золотом в отсветах огня. «Б-батюшка, — нежно сказала Маша. «М-мамы нет, — она помотала головой, — н-нет м-мамы, б-батюшка есть!», — Маша с усилием выдохнула и добавила, вопросительно склонив голову:

«М-молодец?».

— Молодец, конечно, — Мэри поцеловала ее в лоб, — вон, какие длинные слова уже говоришь, и бойко. Все будет хорошо. Ну, беги, там Аннушка в келье убирается, помоги ей, — Мэри посмотрела вслед маленькой, хрупкой фигурке и вздохнула: «Ну, что смогли, то сделали.

Она же ровно ребенок, Энни и то ее взрослее, хоть той девять лет всего.

— Ладно, — женщина пошла к своей келье, — вернемся в Англию, и заживем с Энни вдвоем.

Хотя, — Мэри задумалась, — можно и поработать где-нибудь, конечно. Ну да посмотрю, — она толкнула дверь и сухо заметила: «Когда сим занимаетесь, Ксения Борисовна, засов опускать надо. Я хоша вас уже во всяких положениях видела, а все равно — невместно сие».

Ксения оправила рясу, и, потянув на себя одеяло, глядя в потолок, ответила:

— Это вы, Марья Петровна, от зависти злобствуете, у вас-то мужика нету. Я бы на вашем месте пошла вон, — тонкие губы Ксении усмехнулись, — там стену строители чинят, покажите им задницу-то, может, и спустится кто, польстится. Хотя на вашу худобу мало охотников найдется, думаю. Да все равно — может, мягче станете немного». Девушка натянула на плечи одеяло и повернулась к стене.

«Все равно он придет, — страстно, кусая пальцы, подумала Ксения. «Сейчас не смог, дак все равно — придет, вернется. А я буду ждать, кроме него, мне никто не нужен. Потом самозванца скинут, и заживем вместе. Грех, конечно, смерти человеку желать, но, ежели с женой его что случится, — обвенчаемся. Детей ему рожу, — девушка внезапно услышала над собой голос Мэри: «Я вам отвар сделала, выпейте».

— Не буду, — помотала головой Ксения. «Не хочу. На все воля Божья».

— Ежели к вам Федор Петрович придет все же, — усмехнулась Мэри, — за сей отвар меня благодарить будете. Коя женщина его выпьет — та еще горячей становится. А я сегодня в келье у Аннушки переночую».

— Хотя куда еще горячей, — подумала Мэри, глядя на то, как Ксения жадно пьет из кружки. «Ну и славно, она завтра до обедни проспит, травы хорошие. А Марья Федоровна — та вообще из своей кельи только в церковь выходит».

— А говорите, — заметила Мэри, полоща кружку в умывальном тазу, — что у меня сердца нет.

— Простите, — зевнула Ксения, устраиваясь поудобнее на лавке, взбивая подушку. «Посплю сейчас, чтобы к вечеру готовой быть, ночью-то мне отдохнуть не придется, — она потянулась и закрыла глаза.

Мэри повесила кружку на крюк — сушиться, и стала тихо, неслышно складывать свои вещи.

Матвей зачерпнул оловянной кружкой водку из ведра и, выпив, занюхал горбушкой хлеба.

В подвале было шумно, и Федор, перекрикивая рабочих, сказал: «Так, завтра все спят, благо у них тут, — он показал рукой в сторону монастыря, — праздник престольный, грех работать.

Тако же и послезавтра — опосля праздника отдохнуть надо. Не зря я вам одно ведро обещал, а привез — три, — мужчина усмехнулся.

Рабочие одобрительно закричали, и Матвей тихо спросил у Волка: «Возы готовы?».

— А как же, — Волк отрезал себе соленой рыбы и рассмеялся: «Соскучился, хоша она уже и с душком, — мужчина повел носом, — а все равно — лучше нету».

— Мы с Федором туда стружек накидали, штукатурки отбитой, камней осколки — уложим всех, холстом накроем — ничего и не заметно будет, — добавил Волк, пережевывая рыбу. «Одежда тако же — Федор из Кириллова какие-то обноски захватил, никто на нас во второй раз и не взглянет. А потом коней распряжем, — Михайло почесал в бороде и хмыкнул: «Без вшей-то мы тут не обошлись, Матвей Федорович, кусаются. Тако же и блохи».

Матвей рассмеялся: «А ты что думал, Михайло — я, как еще в первый раз сюда, в Углич, к Марфе приехал — осмотреться, — потом полгода оных тварей выводил. Теперь вот что, — он помолчал и выпил еще водки, — вы с возами в лесу меня ждите, на той опушке, где мы договорились. Я там, — он махнул рукой в сторону палат, — ненадолго задержусь.

— Рискуете, Матвей Федорович, — неодобрительно протянул Волк. «Может, не надо?».

— Надо, — коротко ответил Матвей и потянулся за водкой.

— Не много вам? — озабоченно поинтересовался Волк. «То ж не вино все-таки».

Матвей поднял бровь. «Я короля Генриха перепивал, — ну, сие несложно было, тако же и царя Ивана покойного, а он мужик здоровый был. Я тоже — мужчина усмехнулся и подтолкнул Волка: «Дай рыбы, Михайло, уж нет сил слушать, как ты тут жуешь вкусно».

— Впрочем, — заметил Матвей, кладя пласт соленого, пованивающего сазана на ломоть черствого хлеба, ловко очищая луковицу, — куда я Машку везу, там этой рыбы — хоть лопатой греби. Оно и хорошо, — крепкие, белые зубы вонзились в лук и Волк подумал: «Господи, а ведь они похожи с Марфой Федоровной. Ровно кинжалы оба — маленькие, легкие, а бьют — смертно».

Матвей сплюнул на пол кости и сказал: «Как отъедем — рябчиков постреляем, в глине их запеку, мы так с королем Генрихом покойным делали, когда в Польше охотились. Вдвоем, — добавил Матвей, хохотнув. «Соль у нас есть, а более ничего и не надо».

На монастырской стене было холодно, дул порывистый ветер, и Волк, запахнув полушубок, глядя на бледную, маленькую луну, что висела среди туч, подумал: «А и вправду — днем, вон тепло уже, солнышко припекает, а ночью — ровно зима. «В Париже о сию пору уж цветы распускаются», — вспомнил он слова Матвея. «Ну, вот и заживем, — внезапно улыбнулся мужчина. «К концу лета-то уже и в Лондоне окажусь, возьму детей — и во Францию».

Он наклонился, и, взяв маленькую, нежную руку, помогая женщине взобраться на стену, увидел блеск лазоревых глаз.

— Вы Михайло Данилович, — сказала она шепотом. «Ножницы есть у вас?»

— А как же, Марья Петровна, — рассмеялся он. «Тако же и одежда, все приготовлено».

— Мне очень жаль, — женщина пожала ему руку — крепко. «Как мать ее, — подумал Волк.

— Да хранит Господь душу Тео, — Мэри вздохнула и, наклонившись вниз, — Волк чуть не ахнул, — вытащила на стену маленькую, легкую белокурую девочку.

— Это твой дядя Майкл, Энни, — сказала женщина, — муж тети Тео покойной, я тебе говорила о ней.

Девочка тоже подала ему руку, как взрослая, улыбнувшись: «Вы в Японии жили, я знаю.

Расскажете?»

— Непременно, — пообещал Волк и чуть слышно проговорил: «Мне тоже очень жаль, Марья Петровна, вы же мужа потеряли…»

— Вечная ему память, — Мэри перекрестилась и добавила: «А это наша Машенька».

Маленькая, хрупкая женщина испуганно прижалась к Мэри, и Волк подумал: «Правильно я Матвею Федоровичу сказал — нечего ему одному с дочкой ехать. Вон она, как воробышек, за ней уход нужен, сколько лет ни тепла, ни ласки не знала».

Он улыбнулся и медленно, раздельно сказал: «А я Волк. Волк».

— В-волк в л-лесу, — заикаясь, робко, ответила Машенька. «В л-лесу!»

— И там тоже бывает, — смешливо согласился мужчина и услышал голос шурина: «Все, спускаемся, Матвей Федорович обещался позже быть».

— Б-батюшка! — озабоченно, чуть не плача, сказала Машенька. «К-к б-батюшке х-хочу!»

— Придет, придет, — успокоила ее Энни. «Пойдем, милая, видишь, ты подниматься боялась, а как легко оказалось. Все, сейчас уедем отсюда, и будешь со своим папой».

Федор, встав на леса, подал руку племяннице и Мэри, глядя на дочь, вдруг, горько закусила губу: «Она-то со своим отцом уж никогда не встретится, бедная. Как детки ваши, Михайло Данилович, тяжело ведь им, наверное, без матушки?»

Волк помолчал, и, отвернувшись, посмотрев на то, как играет снег под луной, ответил:

«Конечно, Марья Петровна, младшему-то нашему, Стивену — четыре годика всего».

— Энни восемь было, — женщина сжала пальцы, — до хруста. «Она труп отца своего на колу видела, Михайло Данилович, с глазами выжженными. Сие Болотников сделал, самозванца подручный. Они брата моего искали, думали, сэр Роберт скажет им — где Федор. Не сказал, — женщина тряхнула изящной головой в черном апостольнике, и стала ловко спускаться по узкой, хлипкой, с набитыми перекладинами жерди.

Уже на дворе, укрыв возы холстами, Волк подошел к Федору и сказал: «Ты вот что, шурин, раз ты тут остаешься — о Болотникове этом не забудь».

Голубые глаза Федора чуть прищурились и он спокойно ответил: «Око за око, тако же и Писание нас учит. Поехали, я до рассвета на той опушке хочу оказаться».

Волк тронул поводья и вдруг подумал: «Все, Господи, сейчас Матвея Федоровича дождемся и пойдем каждый своей дорогой. Ну, в Лондоне встретимся уже».

— Мусор вывозим, ради праздника престольного, — сказал Федор сторожам. «Чего ж ему на дворе валяться, завтра с утра тут все чисто и будет».

Ворота открылись и Федор, оглядываясь на монастырь, холодно подумал: «Ну, Марья с Аннушкой и сами до Новых Холмогор доберутся, Марья так стреляет, что мало кто ей ровня, и с конями лучше любого мужика управляется. Скажу ей, что к Лизе еду, повидаться, а сам сюда вернусь».

Возы медленно катились по обледенелой дороге и Мэри, лежа, прижимая к себе дочь и Машеньку, закрыв глаза, вздохнула: «Все, слава Богу. Все кончилось».

Матвей чуть толкнул деревянную дверь кельи и, замерев на пороге, тихо сказал:

«Здравствуй, Марья. Здравствуй, вот, и свиделись».

Она вскинула голову от Псалтыря и мужчина, увидев сине-серые, обрамленные длинными, черными ресницами глаза, покачнувшись, схватился за косяк.

«Сорок два, — сказал себе Матвей. «Господи, совсем же молодая, Господи, Марфа в ее годы и родила последнего. Морщины, конечно, ну да у кого их нет».

— Жив сыночек наш, — нежно сказала государыня. «Жив Митенька. Спасибо тебе, Матюша, будет, кому мне глаза закрыть на одре смертном. А за тебя я молиться буду, я ведь, — женщина чуть улыбнулась, — каждый день сие делаю, с тех пор, как увидела тебя, там, на Дмитровке».

— За трапезой, да- Матвей опустился на пол и прижал ее руку к щеке. «Холодная, какая холодная, — он подышал на длинные пальцы и осторожно проговорил: «Поедем со мной, милая. Пожалуйста, поедем. Я ведь люблю тебя, Марья, как тогда любил, так и теперь».

— Я с Митенькой буду, — Марья Федоровна опустила блуждающие, пустые глаза и Матвей невольно поежился. «Сыночек наш царствует, ты ведь сего хотел, Матюша, как меня, опосля Ивана Васильевича, в постель уложил? Отомстить хотел царю, чтобы сын твой, а не его, на троне сидел? Ну так получилось у тебя».

— Нет, — сказал он жестко, встав, тряхнув ее за плечи. «Я тебя хотел, Марья, тебя, слышишь!»

— Хотел, так увез бы тогда, от сестры твоей, — женщина отстранилась. «А ты ее выбрал, ну хоша сына нашего спас, и на том спасибо тебе. Никогда я не любила никого, окромя тебя, Матюша, никогда, — она опустила голову, раскачиваясь, неслышно плача, кусая губы.

— Жив сыночек, жив Митенька, — донеслось до Матвея.

Он наклонился, и, поцеловав женщину в лоб, шепнул: «Прощай, Марья». Она положила руки на вышивку с образом Спаса и Матвей, увидев золотые волосы, ореховые глаза, было, хотел, что-то сказать.

Тонкие, сухие пальцы погладили лицо на вышивке, женщина ударилась лицом о пяльцы, что-то бормоча, и Матвей, не оборачиваясь, вышел из кельи в холодный, белого камня коридор.

Маленький, коротко стриженый, белобрысый мужик в потасканном армяке прицелился и рябчик, хлопая крыльями, свалился с ветки.

— Вы должно быть, белку в глаз бьете, Марья Петровна, — одобрительно заметил Волк, поднимая птицу.

— Меня матушка стрелять учила, — рассмеялась Мэри, — и батюшка тоже — меткий был. Ну, а потом мы с Робертом оба охотиться любили, мы, когда после венчания на север поехали, от рассвета до заката в седле были. И на медведей я ходила, в Швеции, — она оглянулась и тихо добавила:

— Машенька-то, бедная, от Матвея Федоровича не отходит, спасибо вам, Михайло Данилович, что присмотрите за ними. Дяде Матвею все же семьдесят лет, не шутка. А мы с вами в Лондоне встретимся? — женщина засунула пистолет в карман армяка.

— Да уж наверное, — смешливо отозвался Волк. «Вы там ранее меня будете, все же до Белого моря тут ближе, чем до Ладоги. А потом, как обустроитесь — приезжайте с Энни в Париж, повидаться».

— Спасибо, — отозвалась Мэри, глядя в сторону костра, что горел на опушке. «Я думаю, Джон меня в Германию пошлет, так что заглянем к вам по дороге».

Волк откашлялся и осторожно спросил: «А вы еще работать собираетесь, Марья Петровна?»

— А как же, — безмятежно отозвалась Мэри, натягивая овчинные рукавицы. «Я людям языки хорошо развязываю, Михайло Данилович, к тому же я вдова теперь, — губы женщины на мгновение дернулись, — для работы сие только на руку.

— Так вы, может, еще и замуж выйдете, вам же и тридцати нет, — еще более осторожно продолжил мужчина.

— После Рождества двадцать восемь исполнилось, — Мэри мимолетно улыбнулась, — мне бы дочь вырастить, Михайло Данилович, не до замужества мне. Да и потом, не люблю я дома сидеть, я с пятнадцати лет нашим делом занимаюсь, тако же и с Робертом познакомилась. А вы Полли не видели, как в Лондоне были? — спросила она, выходя на узкую тропинку.

— Нет, — ответил Волк, разглядывая ее прямую, жесткую спину.

— Мне Марфа Федоровна сказала, что пришлось им из Рима бежать, а там уже, из Франции, они в Новый Свет отправились, с экспедицией. Но вот должны этим летом вернуться.

— Встречу, значит, сестричку мою, — нежно проговорила Мэри.

— Мы же с ней двойняшки, всю жизнь вместе. У нее муж хороший, очень хороший человек, как мой Роберт покойный был. Роберт же, — Мэри обернулась, — пока мы в Копенгаген не уехали, для Джона людей убивал. Ну, кого надо было, сами понимаете, — она улыбнулась, и добавила: «Он еще при батюшке Джона, старом мистере Джоне, начал».

— А в Копенгагене он чем занимался? — поинтересовался Волк, глядя в большие, лазоревые глаза.

— С Энни дома сидел, еду ей готовил, читать учил, гулял, — Мэри даже рассмеялась. «Там же я работала, при дворе короля Кристиана. А сейчас дядя Мэтью туда едет».

— А вы откуда знаете? — изумился Волк. «Он же никому не говорил, куда Машеньку везет».

— Сие дело нетрудное, — рассмеялась Мэри, — это вы просто с дядей Мэтью недавно знакомы.

Он всегда говорил, что на старости лет в Копенгагене хочет осесть».

Она вышла на опушку и весело сказала: «Ну, вот и рябчики, давай-ка, Энни, ими займемся!»

— Мы сами с Машенькой сделаем, — Матвей поднялся и улыбнулся дочери: «Пойдем, Машенька, научу тебя, как их готовить».

Он подал дочери руку, и та, доверчиво посмотрев на отца, вдруг сказала: «Х-хорошо, б-батюшка».

Матвей заставил себя сглотнуть слезы и подумал: «Ничего, оправится. Буду заниматься каждый день, гулять с ней буду, в церковь ходить. Ну что мне там, в Копенгагене — я же не при дворе, так только, сиди, держи безопасный дом, людей встречай и провожай. Времени много, поставлю на ноги».

— К-красиво, — сказала Маша, указывая на промоину в снегу. Матвей посмотрел на жухлую, зимнюю траву и вдруг увидел свежую, зеленую, пробивающуюся через слой палых листьев.

— Очень красиво, доченька, — сказал он, поцеловав женщину в колючий, золотистый затылок.

Матвей подсадил дочь в седло и поправив стремя, рассмеялся: «Ты не бойся, милая, кобылка смирная, будешь на ней ровно как на лавке».

Маша опасливо протянула руку и погладила гнедую гриву. Лошадь ласково, тихо заржала.

— Последите тут, — велел Матвей мужчинам и, кивнув Марье, сказал: «Отойдем».

— Значит так, — Матвей вздохнул — Федор тебя прямо с рук на руки должен передать нашему человеку. Запоминай: как доберетесь до Новых Холмогор, придете в порт, там спросите мистера Майкла.

— А фамилия как? — поинтересовалась Мэри.

— А кто ж его знает? — Матвей пожал плечами. «Он на работу нанимался, когда у Джона отец умирал, написано: «Мистер Майкл», и все. Тех лет документы вообще — половину сожгли, как ее Величество скончалась, не след такое хранить было, — он усмехнулся, а половину — разбирают еще, концов не найдешь. Ну, вроде тем годом присылали почту, там он еще пока.

— Чем занимается-то? — поинтересовалась Мэри, разглядывая весеннее небо.

— Священник он, англиканский, ну, как ты мне рассказывала, на Москве у вас тоже такой был, — ответил Матвей.

— Да, — женщина кивнула, — мы через него донесения передавали на корабли. Все сделаю, дядя Мэтью, — она улыбнулась, — спасибо, что помогли нам.

Мэри поцеловала Матвея в щеку и тот ворчливо сказал: «Дом-то ваш, в Копенгагене, хороший? А то я и не был никогда у вас, а мне там жить теперь».

— Очень, — рассмеялась племянница, и гавань там рядом. Будете ходить, пиво пить, а Машенька пусть чаек кормит.

— Ну, пойдем прощаться, — вздохнул мужчина, — до Ладоги путь неблизкий.

Матвей поманил к себе Федора и строго, шепотом сказал: «А ты к Лизавете загляни, как в Ярославль возвращаться будешь, не оставляй ее надолго с детьми-то, одну. И осторожней будь, коли казнят тебя, али еще что — Лизавета с тремя детьми на руках останется, куда ей деваться?».

Федор улыбнулся: «Да не казнят, Матвей Федорович, мы уж все обделаем, как надо, Василий Иванович на престол сядет, и заживем спокойно».

— Ну-ну, — только и ответил Матвей, подставив лицо яркому солнцу. «Весна-то пришла, Михайло, — он улыбнулся и взял маленькую руку дочери: «Весна, Машенька».

— Т-тепло, п-папа, — тихо ответила женщина. «Т-тепло».

Волк перегнулся в седле, и, пожимая Федору руку, едва слышно шепнул: «А ты помни, шурин, что я тебе в подвале сказал, не забывай».

— Ладно, — буркнул, покраснев мужчина и обернулся к сестре: «Поехали уже, может, на Двину доберемся, и лед к тому времени сойдет, лодку возьмем».

— Счастливого пути, Марья Петровна, — Волк внезапно склонился над ее рукой. «А с тобой, Энни, мы на Темзе покатаемся, — добавил он, смеясь. «Кузина твоя, Белла, уж должна в Лондоне быть к тому времени, ей тринадцатый год, подружитесь».

Мэри перекрестила их и, смеясь, велела: «На рожон там не лезьте, поняли?».

— Вы тако же, — улыбнулся Матвей и пришпорил своего коня.

Волк посмотрел вслед трем всадникам, что поехали по дороге, ведущей на север, и тихо спросил: «Все хорошо с ними будет, Матвей Федорович?»

— Марье пальца в рот не клади, — тихо присвистнул Матвей, оглянувшись на Машеньку, — та ехала медленно, рассматривая ветви деревьев вокруг. «Так что ты за нее, Михайло, не беспокойся, — она тебя в Лондоне первая встретит».

Волк еще раз оглянулся — но на дороге уже никого не было. Темный, глухой лес стоял стеной, где-то тоскливо, низко кричала птица, и Волк, поежившись, крепче взялся за поводья.

Высокий, широкоплечий человек в черном, потрепанном камзоле шагнул в лодку и, завернувшись в толстый плащ, — который день беспрерывно лил еще холодный, весенний дождь, велел на ломаном, с акцентом, русском: «К фактории».

Он обернулся на корабль, и, усмехнувшись, незаметно погладил тяжелый, кожаный мешочек с золотом, что был спрятан под плащом.

Двина, — серая, огромная, топорщилась под южным ветром, в лодку плескали речные волны, в тумане были видны очертания деревянного острога на холме, и низкие здания складов под откосом.

Корабли стояли бесконечной, уходящей вдаль стеной, разноцветные штандарты мокли под дождем, и Майкл Кроу, вдохнув запах реки, невольно улыбнулся: «Очень хорошо, что царь велел не препятствовать въезду и выезду иностранцев. Тут сейчас такая толкотня, что можно свободно исчезнуть. Последние деньги я получил, пора отправляться восвояси».

Он ловко соскочил на деревянную пристань, и пошел наверх, к пристроенной сбоку фактории бревенчатой церкви.

— Слышал, вы уезжаете, мистер Майкл, — остановил его знакомый голландский капитан.

«Очень жаль, как же мы теперь без священника? Еще, говорят, у нового царя жена будет католичка, наедут сюда прелаты из Рима, как будто нам в Европе их не хватает, — голландец закурил, облокотившись о сырые перила причала.

— Приедет кто-нибудь, — успокоил его Майкл. «Сами же слышали — царь разрешил свободно путешествовать, никогда такого тут не было, так что — приедет. Из Германии, может быть, кто-то из пасторов соберется. Ну, или из Англии, как я».

— А вы домой? — улыбнулся голландец. «В Лондон?».

— Обратно на Яву, — коротко ответил Майкл, и, поклонившись, пошел дальше.

— Хороший человек, — пробормотал голландец, глядя ему вслед. «Только к себе уж очень строг, ну, для пастора это как раз — правильно».

Майкл зашел в факторию, и, повернув налево, пройдя в жилую половину, опустил засов на дверь своей комнаты — маленькой, узкой, блистающей чистотой. На столе лежала Библия женевского издания, над простой лавкой, где он спал — красовался деревянный крест.

Мужчина опустился на колени, и, достав кинжал, подцепив половицу — открыл тайник.

Порывшись в шкатулке с письмами, он нашел то, что было ему нужно.

«К следующему лету будь в том месте, которое мы обсуждали, — читал Майкл. «Капитан Ньюпорт ведет туда три корабля из Лондона, с более чем сотней колонистов. Учитывая твой финансовый вклад, ты, конечно, будешь членом совета, который будет руководить поселением, и принимать все решения.

Одновременно со строительством форта мы заложим церковь, так что у тебя сразу появится место для служб. Разумеется, ни одного католика в колонии мы не допустим, более того, чтобы не рисковать, — испанцы все-таки довольно близко, — совет вынесет решение прочитывать все письма поселенцев, прежде чем отправить их в Англию. Желаю тебе счастливой дороги, мой дорогой преподобный отец».

Майкл убрал письмо и, потрещав пальцами, сказал себе: «Может, все-таки, заехать в Лондон? Нет, нет, — он покачал головой, — рисковать нельзя. Потерплю, сначала — папин клад, потом — братец Ник, а уж потом — приеду и заберу все, что мне причитается.

Он встал, и, налив себе воды из кувшина, посмотрел на туман, затянувший противоположный берег Двины.

— Жаль, что не удалось прочитать завещание младшего Кроу, — задумчиво проговорил Майкл.

«Там сын и две дочери, это я помню, остальных эта шлюха в подоле принесла, вряд ли дядя Питер стал оставлять им деньги. Ну и прекрасно, избавимся от сына, женимся на дочери, и тогда все будет, как надо, — мужчина рассмеялся, и, устроившись за столом, придвинув к себе чернильницу с пером, углубился в подсчеты.

Невысокий мужичок в промокшем от дождя армяке, выпрыгнув на глинистый берег, сказал светловолосому мальчишке: «Ну, вылезай, это Новые Холмогоры».

Энни помогла матери вытащить лодку, и зачарованно посмотрев вдаль, ахнула: «Сколько кораблей!»

— Это ты лондонский порт не видела, — рассмеялась Мэри, и, похлопав себя по карманам, подумала:

— Один кинжал, и все. Пистолет еще есть, а вот пороха в лесах — неоткуда взять. Ну, ничего, не голодали, рыбы в реках было — хоть по колено в ней ходи. И правильно я сделала, что Федора к Лизе отпустила — он сейчас воевать пойдет, мало ли что случится еще. Да и глаза у него грустные были, видно, тосковал по ней. А Ксения Борисовна, — Мэри мысленно усмехнулась, — пусть там хоша на стены лезет, не получилось у нее, и, слава Богу».

Энни наклонилась, и, потрогав воду, поежилась: «Холодная еще! А ты тут была, мамочка?

Мы же, я помню, через Ригу на Москву-то ехали».

Мать погладила ее льняные, уже начинающие отрастать волосы: «Совсем маленькой девочкой еще, как нас батюшка мой покойный сюда привез.

— А вода, — женщина рассмеялась, — так ты привыкнуть должна была, мы ж каждый день в реке плавали, еще и с утра. Ну, ничего, в Лондон приедем, там, у бабушки ванна особая, в Париже сделанная, медная с львиными головами. И купальная комната отдельная».

Энни открыла рот и робко спросила: «А бань нет, ну, в Лондоне? Папа рассказывал — в Стамбуле есть, и в Москве тоже были».

— Нет, — вздохнула Мэри. «Ну, пошли!»

Она поправила заячий треух и решительно зашагала вниз по течению реки — туда, где в серой мороси виднелись высокие, стройные мачты.

Майкл поднял голову — в дверь кто-то решительно, громко стучал. Он убрал записи в шкатулку, и, заперев ее, поднявшись, — откинул засов.

— Здравствуйте, — сказал по-русски невысокий, синеглазый паренек в грязном армяке и шароварах. «Можно зайти?».

Майкл кивнул, и паренек шагнул через порог, ведя за собой маленького, худого, белобрысого мальчишку.

Гость стащил старую, потрепанную шапку, опустил засов, и, смотря на Майкла снизу вверх, задрав голову, продолжил по-английски:

— Меня зовут леди Мэри Пули, я вдова сэра Роберта Пули, он был убит прошлым летом вместе с царевичем Федором. Эта моя дочь Энни, — она подтолкнула мальчишку вперед, и тот поклонился. «Мы бежали из Горицкой обители, нам надо добраться до Лондона».

— Вы садитесь, пожалуйста, леди Мэри, — поклонился священник. «И давайте я поесть принесу, вы же проголодались, наверняка. Меня зовут Майкл Кроу, рад встрече с вами».

Лазоревые, большие глаза распахнулись и Мэри, удивленно, проговорила:

— Кузен Майкл! Я только слышала о вас, Господи, вот где довелось встретиться! Я Мэри Кроу, в девичестве, дочь миссис Марты, и вашего дяди, Питера Кроу. Вы ведь знаете, что ваш брат пропал без вести, да? И что Мирьям обручилась? И что Белла жива, нашли ее?

«Очень хорошо, — подумал Майкл.

— Братец пропал, а эту сучку, я смотрю, подобрал кто-то, не побрезговал. Ну, с ней, и с сестрой ее, отродьем шлюхи, я разберусь, попозже. А пока — леди Мэри, и точно — я избранник Господень, сама ко мне пришла, не надо теперь никуда ездить. И дочка у нее, все, как надо, как по заказу.

— Во-первых, — мягко сказал Майкл, — я сейчас принесу еды и еще одну лавку — вы с Энни будете жить здесь, кузина Мэри.

— А как же вы, — запротестовала женщина. «Куда вы…

— Я тут пять лет, — улыбнулся священник, — найду, где переночевать. Сейчас я вас устрою, вы пообедаете, и все мне расскажете, ладно? А потом будете отдыхать.

Мэри взглянула в лазоревые, красивые глаза двоюродного брата и вдруг, тяжело, облегченно вздохнула, привалившись к бревенчатой стене, прижав к себе дочь: «Я так рада, так рада, что вас встретила, кузен Майкл».

— Я тоже, — он присел поодаль и погладил по голове Энни:

— А ты тем более должна лечь и выспаться, милая моя, вы с мамой обе устали. И ни о чем больше не волнуйтесь, — он взглянул на Мэри, — я все устрою. Для этого я здесь, — он улыбнулся и вдруг поднес к губам маленькую, с мозолями от весел, руку Мэри: «Я сделаю все, что потребуется, кузина, и даже больше».

Когда он ушел, Энни восторженно спросила:

— Это сын дяди Стивена, ну, Ворона, да? Там же их двое братьев было, ты говорила, один моряк, а второй — священник, он еще в Женеве жил. Какой красивый! А отец его тоже такой был?

— Я отца его и не видела, ни разу, — вздохнула Мэри.

— Как он в Лондон приезжал, Мирьям привозил — мы с Полли в имении у друга матушки охотились, мы с твоим папой уже обручились тогда. И кузена Ника я не встречала — он в океане пропал, еще пять лет назад. Теперь уж и не найдется, наверное.

— Я бы хотела помолиться за папу, ну, раз тут церковь наша есть, — твердо сказала Энни, и обведя глазами комнату, заметила: «Уютно тут как, просто, а уютно».

Когда Майкл вернулся, девочка уже спала, положив голову на колени матери.

Мужчина наклонился, и, ласково взяв ее на руки, — Энни даже не пошевелилась, — шепнул:

— Давайте ее устроим, пусть отдыхает, а вы поедите, и все мне расскажете. Потом я вам воды горячей принесу, и одежду чистую, — он чуть покраснел, и посмотрел куда-то в сторону, — и спите, тоже, пожалуйста, кузина Мэри.

Женщина посмотрела на дочь, что, свернувшись в клубочек, сопела, положив голову на подушку, укрытая плащом Майкла, и вдруг, тихо, сказала: «Я вам так благодарна, мы ведь одни сюда добирались. Моему старшему брату, Теодору..

— Я его помню, — улыбнулся Майкл, — мы с ним водяную мельницу в усадьбе строили, на ручье.

— Ну вот, ему к жене надо было вернуться, — женщина стала накрывать на стол, и Майкл остановил ее: «Я сам, кузина Мэри. Вы моя гостья, пожалуйста, не надо».

Она посмотрела на его руки и подумала: «И, правда, красавец какой. Мама говорила — красивее отца и сэра Стивена она мужчин и не видела. И высокий, — шесть футов два дюйма, наверное, а то и выше».

— Ну вот, — сказал Майкл, наливая ей вина, — я сам не пью, а вы, выпейте, пожалуйста, кузина.

Это хорошее, французское, у нового царя, — он чуть усмехнулся, — дорогие вкусы, говорят, он уже дополнительные налоги ввел, чтобы покрывать свои расходы. Еще и свадьба его предстоит, на Москве уже сейчас от поляков не протолкнуться, а приедет еще больше.

Мэри выпила, и с удивлением заметила:

— И, правда, отличное. Дяде Мэтью, — она рассмеялась, — понравилось бы. Он в Копенгаген поехал, с дочкой своей, теперь там жить будет. А кузина Тео умерла, родами, прошлой осенью. Она ведь мать Беллы, сестры вашей.

Он вспомнил высокую, темноволосую, зеленоглазую девочку, что играла с ним и Николасом и подумал: «Ну, конечно, шлюха. Дорогой папа, я смотрю, до конца дней своих ни одной юбки не пропускал, троюродную племянницу в свою постель уложил, развратник».

— Очень жаль, — тихо сказал Майкл, вслух. «Давайте я за них помолюсь — за кузину Тео, за мужа вашего покойного».

— Мы ведь даже не знаем, где могила сэра Роберта, — горько, глядя на вечерний, густой туман, что поднимался над рекой, отозвалась Мэри. «Энни, бедной, так тяжело, она ведь ребенок еще…

— Вам ведь тоже, — ласково ответил Майкл.

Мэри вдруг, кусая губы, сжав пальцы, отвернулась.

— Вы поплачьте, — Майкл взял ее за руку. «Я помню, как наша матушка умерла, — вы ведь в ту ночь родились, — мы с Ником плакали, сильно. Нам ведь тогда шесть лет было. И потом, у папы, на «Святой Марии», тоже плакали — каждую ночь».

— Но ведь он рядом с вами был, — вздохнула Мэри. «Я тоже, — Энни утешаю, но ведь отца ей уже не вернешь…»

— Рядом, — едва слышно произнес Майкл, вспоминая узкий, темный чулан при камбузе, где спали они с братом. «Да, рядом, кузина Мэри».

Она вдруг прижалась лицом к его плечу и сдавленно сказала: «Простите. Я сейчас. Так иногда одиноко…

Майкл погладил короткие, белокурые, мягкие волосы, — от нее пахло дымом, лесом, речной водой, и нежно ответил: «Я тут, кузина Мэри. Я с вами, я рядом».

Мужчина услышал короткие, сдавленные рыдания и холодно подумал:

— Нет, она в постель прямо сейчас не ляжет, я же вижу, не из таких, осторожная. А было бы хорошо, конечно, тем более, если она бы забеременела. Сыновья мне нужны. Ладно, где у нас тут можно повенчаться, поблизости? В Тромсе, да. Вот там и повенчаемся.

— А потом, — сразу в Лондон, — он едва удержался, чтобы не рассмеяться. «К маме под крыло, так сказать. Лондона, ты у меня, дорогая, до конца дней своих не увидишь, обещаю. Девке этой ее, Энни, наверняка какое-то наследство после отца осталось. Тоже славно, пригодится».

Он достал платок и вложил его в тонкие пальцы. Мэри вытерла лицо и улыбнулась:

«Спасибо вам, кузен Майкл, извините меня».

— Ну что вы, — он поцеловал ее руку и поднялся: «Вы ешьте, а я пока воды принесу. И ни о чем больше не думайте, кузина Мэри, все будет хорошо».

Женщина проводила взглядом прямую спину, широкие, мощные плечи и сказала, глядя на спокойное, милое, сонное лицо дочери: «Все будет хорошо, Энни, милая. Все закончилось, теперь все будет хорошо».

— А почему вы не женаты, преподобный отец? — Энни подняла голову, посмотрев на Майкла, и тут же, покраснев, сказала: «Простите, я не должна была…»

Они стояли на берегу Двины и Майкл, глядя на темную полоску леса напротив, мягко ответил: «Ничего страшного, милая. А я, — он улыбнулся, — ну, вот, не встретил пока той, с кем хотел бы повенчаться и жить вместе, до конца дней наших».

— Мне теперь так хорошо, так спокойно, — после недолгого молчания сказала девочка.

«Спасибо, что мы за душу, папы помолились. В их церквях, — Энни презрительно сморщила нос, — шумно, золота много, иконы эти. Я там не могла ничего делать, неуютно было. А у вас — уютно.

— Умница, — усмехаясь про себя, подумал Майкл. «А, как доберемся до земли обетованной, — тебе еще уютнее станет. А если откроешь рот, то отведаешь от Писания, сказано же: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Дочь тоже, разумеется, и еще строже — женщина должна с детства научиться покорности и молчанию».

— Они же язычники, — вздохнув, ответил священник. «Как католики, только еще хуже. Ты же читала Библию, милая…

Энни кивнула и тихо проговорила: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им».

— Конечно, — Майкл погладил ее по голове. «Это ведь Десять Заповедей, а они, — он указал на купол церкви ниже по течению реки, у острога, — их нарушают. Разве так должны себя вести христиане?

Энни помотала головой и вдруг сказала: «А можно мы еще помолимся? Ну, если у вас есть время, конечно, преподобный отец…

— Просто дядя Майкл, милая моя девочка, — улыбнулся он. «Я все-таки твой родственник, хоть и дальний. И помни — у священника нет своего времени, оно принадлежит прихожанам. Ну, вот вам, например. Пойдем, — он взял ее за руку, — уже и обедать пора. А на следующей неделе мы уезжаем, я вас с мамой довезу до Лондона и там расстанемся».

— А вы куда? — удивленно спросила Энни, когда они шли по берегу реки вниз, к складам и пристани.

— В Новый Свет, — вздохнув, ответил Майкл. «Там основывают первую английскую колонию, буду там священником, ну, и туземцам стану проповедовать. Я ведь уже трудился миссионером, на Яве, в джунглях».

— И вам не страшно? — восхищенно спросила Энни. «Там же опасно, наверное! Как вы там будете, один?

Майкл посмотрел на яркое, теплое солнце, и, услышав крики чаек, вдруг нагнулся и поцеловал белокурый затылок: «Ну, я столько лет один, милая, привык уже. Ничего, справлюсь».

Энни вздохнула и еще крепче взяла его большую руку.

— Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, — усмехнулся про себя Майкл. «Все правильно, еще несколько раз с ней помолимся, и она сама уложит мать мне в постель. А кузина моя, сразу видно, ради дочери все, что угодно сделает. Вот и прекрасно.

— Если хочешь, — ласково сказал мужчина, когда они уже подходили к фактории, — мы с тобой можем посидеть, позаниматься. Мама пусть отдыхает, а я могу проверить, как ты пишешь, подиктовать тебе. Я ведь знаю и французский, и немецкий, не только русский.

— Никогда в жизни слова по-русски больше не скажу, — неожиданно зло проговорила Энни.

«Они папу убили, и вообще — я хочу уехать отсюда, как можно быстрее». Она помолчала и добавила: «Позанимайтесь, конечно, дядя Майкл, я буду очень вам благодарна».

Мужчина улыбнулся, и, постучав в дверь своей комнаты, подождав, пока Мэри откинет засов, весело сказал: «Смотрите, кузина, верба! Мы вам букет принесли, в Англии они так рано не цветут».

Мэри потрогала серые, пушистые сережки и, подняв глаза, тихо сказала: «Спасибо, кузен Майкл. А на стол я накрыла уже, руки мойте, и садитесь за трапезу».

— Глаза всех к Тебе устремлены, и Ты даешь им пищу вовремя. Ты открываешь руку Свою и щедро насыщаешь все живое, — сказал Майкл, склонив голову, и Энни, взяв мать за руку, тихо проговорила: «Аминь».

Мэри стояла на откосе холма, сняв шапку, чувствуя, как западный, влажный ветер ерошит ее короткие волосы. Энни прижалась к ней сзади, и, обняв мать за талию, грустно сказала: «А дядя Майкл в Новый Свет едет, совсем один! Он мне рассказывал о джунглях на Яве, туда же дедушка Виллем ходит да, ну, за пряностями для дяди Питера?»

Мэри кивнула и посмотрела на детские, маленькие ладошки дочери.

— Мы с Полли сиротами в пять лет остались, — вдруг, пронзительно подумала женщина, — я ведь батюшку помню, он такой добрый был. И кузен Майкл тоже добрый, все нам отдал, за проезд заплатил — тут ведь сейчас никого из наших капитанов нет, только чужие, а ждать корабля Московской компании — опасно, нас уже и ищут, наверное.

— До Тромсе доберемся, потом до Бергена, а там уже и Лондон неподалеку. И потом, — она чуть слышно вздохнула, — всю жизнь одной, одной. Я-то ладно, а вот бедная Энни, так хочется, чтобы она счастлива была».

Энни потянула ее за руку, и сказала: «Ты садись, мамочка, а я к тебе прижмусь, можно?».

Мэри поцеловала мягкие, льняные волосы девочки и, вздохнув, спросила: «Ну, как ваши занятия с дядей Майклом?»

— Очень хорошо, — Энни подняла серьезные, серые глаза. «Он так много знает, такой терпеливый, всегда все объясняет и на ошибки совсем не сердится. И ты ему нравишься, — решительно закончила девочка.

— Ерунда какая, — сварливо отозвалась Мэри, глядя на нежный, розовато-лиловый закат. «Мы просто родственники, вот и все. Ну как с дядей Майклом, который муж тети Тео покойной».

— Ему ты тоже нравилась, — Энни улыбнулась и Мэри, на мгновение, закрыла глаза: «Как на Роберта похожа, Господи, девочка моя…». Дочь потерлась головой о руку матери и таинственно продолжила: «Я все вижу, ты не думай. Этот дядя Майкл тоже на тебя смотрит — ну, так, чтобы ты не заметила. Выходи за него замуж, — Энни поднялась и обняла мать — сильно.

Мэри поцеловала ее в щеку и рассмеялась: «Нельзя выходить замуж просто так, надо, чтобы люди любили друг друга, ну, как мы с твоим папой, храни Господь его душу».

Энни сорвала травинку и небрежно проговорила, зажав ее в зубах: «Если бы он тебя не любил, он бы на тебя так не смотрел. А я хочу, чтобы у меня был отец, вот, — он вскочила, и, нахлобучив шапку, засунув руки в карманы шаровар, направилась вверх по склону — к фактории.

Мэри опустила голову в руки, и, вздохнув, сказала себе: «Ты-то ведь на него тоже смотришь, дорогая моя. Смотришь. И взгляды ты эти видела. Господи, может, и вправду — осесть в Англии, в деревне, пироги печь, детей рожать? И матушка рада будет — он ведь семья, сын сэра Стивена».

Женщина поднялась, и, посмотрев через плечо на золотящиеся под заходящим солнцем паруса кораблей, твердо сказала: «Ну, так тому и быть».

В комнате, на аккуратно прибранном столе горели свечи. «Вы посидите со мной, кузен Майкл, — тихо попросила Мэри. «Мне так неудобно — мы тут живем, а вы на кораблях ночуете, или там, — она махнула рукой, — на складе. Там же даже прилечь, как следует негде».

— Я, когда на Яве жил, — Майкл легко, красиво улыбнулся, — в джунглях на земле спал. И сейчас, в Новом Свете, тоже, наверняка, придется, ну, когда к туземцам буду ездить, проповедовать.

— И вы не боитесь, — женщина села на лавку, и, отпив вина, повторила, глядя на спящую дочь:

«Не боитесь».

— Господь меня защитит, — Майкл наклонился над Энни, и, укрыв ее поплотнее, перекрестив, сказал: «Спокойной ночи, кузина Мэри, отдыхайте».

— И вам никогда не бывает одиноко? — лазоревые глаза смотрели на него в неверном, трепещущем огне свечей. «У вас же нет семьи, кузен Майкл».

— Конечно, одиноко, — он склонился над ее рукой. «Ну да такая у меня стезя, я сам себе ее выбрал, вряд ли найдется та, кто захочет ее со мной разделить».

— А если бы нашлась? — спросила Мэри, чувствуя прикосновение его губ. «Какие волосы красивые, — подумала она, — словно темный каштан. А на концах — золотом играют».

— Если бы нашлась, — он вздохнул, так и не поднимая глаз, — я сделал бы все, чтобы она была счастлива. Все, что в моих силах, кузина Мэри, и больше того. Всегда, всю мою жизнь.

— Так сделайте, кузен Майкл, — она положила руку на его волосы и чуть погладила. «Я, — Мэри прервалась на мгновение, — я буду очень рада. И Энни вас любит…

Мужчина еще раз поцеловал ее руку, и, распрямившись, смотря в ее глаза, ответил:

— Нет, кузина Мэри. Я не могу, не имею права. Я ведь еду в Новый Свет. Как бы я вас не любил, — а, Господь мой свидетель, я люблю вас более самой жизни своей, — я не должен подвергать вас и Энни опасности. Я довезу вас до Лондона, передам миссис Марте, и там простимся.

— А вы? — она потянулась к нему. «Что станет с вами, кузен Майкл?»

— А я буду исполнять свой долг пастыря, кузина Мэри. Ну, и молиться о том, чтобы вы и Энни, были счастливы, конечно — до конца моих дней, — он улыбнулся, и, поклонившись, сказав:

«Доброй ночи», — вышел из комнаты.

Мэри прислонилась к бревенчатой стене и тихо проговорила, глядя на белокурые волосы Энни, прикрытые черным плащом: «Ну, уж нет, дорогой мой Майкл, никуда ты без нас не поедешь, не будь я Мэри Кроу».

Майкл поднялся на палубу рыбацкой шхуны и, увидев Мэри с Энни, улыбнулся:

— Ну вот, сегодня вечером отходим в Тромсе. Я за все расплатился, кузина Мэри, — добавил он, видя, как женщина открыла рот, — не беспокойтесь. И от Тромсе до Лондона — я тоже вас довезу, конечно. Вы извините, — он развел руками, — каюта тут маленькая, но идти недолго, ветер сейчас как раз хороший. А в Тромсе пересядем на большой корабль.

— А вы где будете, кузен Майкл? — вздохнула женщина.

— В трюме, — он рассмеялся. «Вещи мои уже там, так, что нас ничто не задерживает, кузина Мэри. Ну, поедемте, — он посмотрел на берег, — я сегодня последнюю обедню служу, прихожан много будет, неудобно их задерживать. Жаль, что вам нельзя прийти, могут внимание обратить, еще донесет кто-нибудь местному воеводе, что я незнакомцев прячу.

Когда они уже сидели в лодке, Энни дернула мать за рукав армяка и строго шепнула: «Давай я с ним поговорю!»

Мэри погладила дочь по голове и только вздохнула, глядя на широкую, в черном плаще спину священника.

Энни опустила руку в холодную воду Двины и посмотрела на запад. «Новый Свет, — подумала девочка. «Как интересно! И дядя Майкл такой добрый, заботливый, вот если бы он стал мне отцом. И у меня были бы братья, и сестры тоже, как у всех».

Лодка лавировала между стоящими в фарватере кораблями, и Мэри, погладив дочь по голове, тихо спросила: «А ты уверена?»

Энни только решительно тряхнула льняной головой, и крепко сжала руку матери. «Я помолюсь, — едва слышно ответила она. «Помолюсь, чтобы у вас с дядей Майклом было все хорошо, мамочка».

Мэри присела на бревно, что валялось у подножия холма. Рядом тлел костер, Двина топорщилась под сильным ветром и женщина подумала: «И вправду, хорошо будет идти».

Энни слонялась по берегу, кидая в мелкую воду какие-то палочки. «Надо будет в Тромсе платьев пошить, — вздохнула женщина, — хотя там, конечно, шелка не найдешь. Ну и не надо, мы же на корабле будем, простая шерсть и лен подойдут».

— И все равно, — вдруг, упрямо, сказала Энни, — ты же смелая, мамочка. И папа, наверное, не хотел бы, чтобы ты одна осталась. Почему ты боишься?

— Я не боюсь, доченька, — Мэри тоже взяла палку и стала что-то чертить на влажном песке.

«Дядя Майкл не хочет везти нас туда, где опасно, вот и все».

— Чушь, — Энни цыкнула выпавшим зубом. «Он мне говорил — там будет форт, как тут — она показала на деревянные стены острога. «Пушки, оружие, корабли. Чего там бояться?».

Девочка вздохнула, и, повернувшись к склону холма, помахала рукой: «Дядя Майкл!»

— Ну, вот и я, — он нагнулся и поцеловал Энни в лоб. «Готовы отплывать? Стойте-ка! — Майкл посмотрел на реку. «Что это там?»

— Человек за бортом, — донеслось с голландского барка, что стоял неподалеку. «Человек за бортом!»

— Подержи-ка, — велел Майкл Энни, быстро снимая плащ и расстегивая камзол. Он скинул сапоги, и через мгновение темная голова пропала за серыми волнами Двины.

— Холодно же, — отчаянно проговорила Энни.

— И течение тут сильное, — Мэри вскочила с бревна. «Господи, а если утонет, — подумала женщина, и зашептала: «Ну, пусть только вернется, пожалуйста, пусть вернется!»

— Смотри, мамочка, — сказала Энни, — там все в порядке, с барка трап сбросили.

Майкл выбрался на берег и улыбнулся: «С мачты матрос упал, не волнуйтесь, я вовремя подплыл. Сейчас его там обогреют, разотрут — все будет в порядке».

— Вы очень хорошо плаваете, — открыв рот, глядя на него снизу вверх, проговорила девочка.

— Я же вырос на корабле, — улыбнулся Майкл и протянул руку за камзолом.

— Ну, уж нет, — преградила ему путь Мэри. «Энни, беги в факторию, попроси у них водки».

— Я не пью, — стуча зубами, запротестовал мужчина.

— А сейчас — выпьете, кузен Майкл, — Мэри подтолкнула его в сторону костра и стала бросать в тлеющий огонь плавник. «И вообще, — велела женщина, — снимайте рубашку, я вас разотру.

Еще не хватало, чтобы вы заболели».

Энни вылила водку матери в ладони и робко сказала: «Я тогда рубашку вашу подержу, дядя Майкл, она у огня быстро высохнет».

— Как удачно, — рассмеялся про себя священник. «А у нее ловкие руки, ничего не скажешь.

Мне-то все равно — он на мгновение закрыл глаза, и глубоко вздохнул, — дорогой папа нас в Плимуте зимой в воду загонял. Терпи, Майкл, терпи, нельзя ее сейчас спугнуть».

— А теперь выпейте, — скомандовала Мэри, — и завернитесь в плащ. А ты, Энни, — она посмотрела на дочь, — возьми мой армяк, и ложись, зеваешь уже. Сейчас дядя Майкл согреется и отправимся на корабль.

— Идите-ка сюда, кузина Мэри, — велел Майкл, глядя на то, как она укрывает дочь армяком.

«Вам ведь сейчас холодно будет, — он приподнял полу плаща.

Ее сердце, — почувствовал Майкл, — билось неровно, прерывисто, и в белесом свете северного вечера, он увидел, как покраснели щеки женщины.

— Я ведь не белоручка, кузен Майкл, — вздохнула Мэри, — я и врачевать могу, я травы хорошо знаю, пока жили на Москве, — научилась. Да и вообще — я трудностей не боюсь, вы не думайте.

— Я не могу себе позволить…, - начал он и замер — Мэри подняла голову и поцеловала его в губы.

— Можете, кузен Майкл, — серьезно, глядя на него лазоревыми глазами, сказала женщина.

«Ну, — сказал себе Майкл, — лет пять она у меня проживет. Опять же девка, как раз ей четырнадцать будет, можно жениться. Пусть родит пару здоровых сыновей, а потом я ее похороню. Не жалко».

Он тихо, нежно провел пальцами по щеке женщины, и, помолчав, ответил: «Я должен тебе кое-что рассказать, милая. Может быть, ты потом не захочешь…, - он глубоко вздохнул и посмотрел куда-то в сторону.

— Но ведь тебе, — выслушав его, удивилась Мэри, — уже..

— Тридцать пять осенью, да, — Майкл покраснел. «Ну что же делать, любовь моя, я ведь священник, я не могу так, как обычные мужчины…Я боюсь, что тебе не понравится, — он еще сильнее покраснел и замолчал.

Мэри положила палец на его губы, и, потянувшись, поцеловала каштановые волосы на виске. «Все будет хорошо, милый, — твердо сказала она. «А ты, ты должен выслушать меня, — о том, что было в Москве, после того, как убили моего мужа».

«Еще одна шлюха, — холодно подумал Майкл, гладя ее по голове, утешая, целуя ее руки.

«Что мать — под всей Европой полежала, что дочь. Ну, ничего, я это из нее выбью, она у меня станет, как шелковая — будет молчать, рожать детей и вести хозяйство. А кинжал с пистолетом я у нее заберу, — как только обвенчаемся».

— Любимая, — Майкл прижал ее к себе, — ну не надо, не надо об этом вспоминать. Мы начинаем новую жизнь, и в ней все, все, будет хорошо, обещаю тебе».

Мэри кивнула, и, положив голову ему на плечо, посмотрев на спящую Энни, сказала: «Я так счастлива, Майкл, так счастлива! И в Лондон не надо заезжать, раз тебя ждут в Новом Свете, — можно прямо туда поплыть. А матушке я из Тромсе напишу, чтобы она знала, где мы и не волновалась».

— Напиши, — подумал Майкл, помогая ей зайти в лодку, устраивая спящую Энни на коленях у матери, — напиши, дорогая. А я отправлю письма.

Он едва не рассмеялся вслух, и, нежно поцеловав Мэри, сев на весла, сказал:

— Ну, любимая, я уже хочу поскорее оказаться в Тромсе. Я ведь священник, договорюсь, нам не надо будет ждать три недели. И платьев вы с Энни сможете купить, чтобы все было, как надо.

Мэри погладила белокурые волосы дочери и шепнула: «Ну вот, милая, теперь у тебя есть отец!»

Шхуна снялась с якоря и вскоре пропала в густом, вечернем тумане, скрывающем устье Двины.

Эпилог

Тромсе, апрель 1606 года

Энни оправила простой, серого льна чепец и, взглянув на подол платья, — из грубой, коричневой шерсти, подумала:

— Вот, правильно апостол Павел говорит: «Чтобы также и жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом». И папа Майкл тоже — всегда так скромно одевается.

Мэри постучала в дверь их комнаты — единственной в крохотной таверне, что стояла прямо у пристани, и ласково спросила: «Готова?».

Энни кивнула и, повернувшись, восхищенно сказала: «Ты такая красивая, мамочка!»

Мэри улыбнулась и поцеловала дочь: «Каждая женщина в день своей свадьбы — самая красивая на свете, дорогая моя. Ты тоже будешь — самая красивая!». Женщина потрогала крохотный, с изумрудами крестик, что висел у нее на шее, и, подойдя к распахнутым ставням, посмотрела на гавань.

Их корабль, — такая же рыбацкая шхуна, только чуть побольше, — чуть покачивалась у причала.

— Отсюда — в Исландию, в Хабнарфьюдор, — вспомнила Мэри, — а потом уже — в Новый Свет, в Сент-Джонс, и потом — на юг, в эту новую колонию. Жалко, что Полли не увижу, она уже на пути в Лондон, наверное, ну да письма дойдут, Майкл как раз пошел договариваться с капитаном того барка, что в Берген плывет. А мы сегодня уже и отплываем, получается, брачная ночь уже на корабле будет, — женщина почувствовала, что краснеет.

— Ты не волнуйся, мамочка, — ласково сказала Энни, незаметно оказавшись у нее под боком, — все будет хорошо. А у меня появится братик, или сестричка?

— Даст Бог, появится, — Мэри наклонилась и поцеловала девочку в мягкую, гладкую щеку. «Ну, беги, жди нас в церкви».

Энни ускакала вниз по деревянной, узкой лестнице, и Мэри, высунувшись в окно, проводила ее взглядом. Снег уже таял, вдали было слышно блеяние овец, что паслись на склоне холма, и Мэри, вдохнув соленый воздух, улыбнулась:

— Какой городок маленький, церковь, десятка два домов, и гавань. И церковь — совсем простая, деревянная.

— Ну вот, — раздался с порога веселый голос Майкла, — все письма я отправил, видишь, тот барк, что сейчас выходит из гавани? В Бергене капитан их отнесет в контору Ганзейского союза, как ты и просила.

— Спасибо, — Мэри повернулась, и Майкл ласково сказал: «Какая же ты красавица!».

Женщина покраснела, и, потрогав ленты холщового чепца, ответила: «Тут ведь нет дорогих тканей, вот, эта синяя шерсть — самое лучшее, что у них было».

— И не надо ничего другого, — Майкл поцеловал розовые, теплые губы. «Все равно — для меня лучше тебя нет никого, любовь моя. Ну что, пойдем? — он подал ей руку.

— Письма, — усмехнулся он про себя, держа нежные, тонкие пальцы.

— Твои письма уже в море, дорогая, вернее, их обрывки. Плывут себе по течению. Очень, очень хорошо получилось. А этот крест она у меня снимет, сейчас не надо, конечно, потерплю, а потом — заставлю снять. Еще чего не хватало, — золотом себя украшать, как дикарка какая-то. Наденет простой, деревянный или железный. И кольцо такое же — медное.

У мамочки был медный крестик, да, а потом она его потеряла, бедная. Как раз весной той и потеряла, а потом — умерла».

— Ты задумался о чем-то? — тихо спросила Мэри.

— Вспомнил матушку, — вздохнул Майкл и женщина, погладив его руку, подумала: «Бедный. Он ведь тоже сирота, у меня хоть мама была, а он в шесть лет ее лишился. И брат его пропал.

Ну, ничего, теперь и у него есть семья, мы с Энни, да и еще дети у нас появятся».

— А ты покраснела, — шепнул ей Майкл, когда они уже подходили к церкви.

— Так, — Мэри опустила глаза, — волнуюсь все-таки.

— Не надо, любимая, — он поднес к губам маленькую руку. «Все будет хорошо. Я теперь с вами, и никогда вас не оставлю, никогда».

— Может, надо было выбросить кинжал и пистолет? — подумал Майкл, смотря на Энни, что махала им рукой. «Да нет, там, в Новом Свете пригодятся. Понятно, что в руки она их не получит, — еще чего не хватало».

— Ну, доченька, рада ты? — ласково спросил он девочку, беря ее за руку.

— Очень, папа Майкл! — девочка прижалась к нему, и Мэри улыбнулась про себя:

— Правильно. Энни счастлива. А что мне еще надо? И я тоже буду счастлива, он ведь такой заботливый, такой добрый. Матушка ведь вышла замуж за Виллема, и я тоже — проживу с Майклом душа в душу до старости, будем детей воспитывать, и любить друг друга.

Они зашли в скромную, деревянную церковь, и Майкл, глядя на распятие, взяв Мэри за руку — опустился на колени перед алтарем.

Энни зевнула, и, свернувшись в клубочек на узкой корабельной койке, сонно сказала: «Тут так уютно, мамочка! А когда мы приплывем в Исландию, мы на другой корабль пересядем?»

Мэри кивнула — она сидела рядом, держа дочь за руку. «Да, милая, оттуда уже пойдем в Новый Свет».

Шхуна шла ровно, дул хороший восточный ветер и Мэри вдруг подумала: «А я бы и сама могла к румпелю встать, тут парусов мало, справилась бы. Надо будет в Новом Свете лодку завести, Майкл ведь отличный моряк, сэр Стивен хорошо его обучил. Детям понравится в море выходить».

— А я уже сплю, — томно проговорила Энни, и, успев добавить: «Доброй ночи, мамочка!», — спокойно засопела носом. Мэри перекрестила ее, и, укрыв одеялом грубой шерсти, задула свечу в фонаре, что висел на переборке.

В их каюте было тепло, и Мэри, закрыв за собой дверь, нежно сказала: «Спит уже. Я тоже всегда хорошо спала на кораблях».

Муж поцеловал ей руку и, погладив по щеке, замявшись, проговорил: «Наверное, и нам тоже пора в постель, да?».

— Ты не волнуйся, — Мэри обняла его, потянувшись. «Я же здесь, я с тобой».

Она вдруг вспомнила свою брачную ночь и мысленно вздохнула: «Надо быть терпеливой.

Роберт ведь — не торопил меня. Спешить некуда».

— Ты помоги мне раздеться, пожалуйста, попросила Мэри. «Тут нет корсета, но все равно — она сняла чепец и тряхнула короткими, белокурыми волосами, лукаво улыбнувшись, — удобнее, когда это делает кто-то другой».

Оставшись в одной рубашке, она, было, потянула ее вверх, через голову, но муж остановил ее: «Не надо, — улыбнулся он, — так хорошо, так мне нравится».

— Ты тоже ложись, — попросила Мэри, устроившись на постели. «Ложись рядом со мной. Я все сделаю».

Он лежал, смотря на потолок каюты, гладя ее светлые волосы, и холодно думал: «Хорошо.

Этим она пусть занимается, запрещать не буду. Я смотрю, покойный муж ее обучил, не то, что моя сестричка, та-то ничего не умела. Интересно, кто ей не побрезговал, шлюхой. Ну, все, хватит, так она не забеременеет, а надо».

— Подними рубашку, пожалуйста, — попросил Майкл. «До пояса».

В свете свечи он увидел, как жена, закусив губу, сдерживает стон. «А груди-то и нет, — рассмеялся про себя Майкл, — но, я смотрю, одного ребенка выкормила, выкормит и других.

Что, милая, больно? Привыкай».

Койка размеренно скрипела, и он вдруг почувствовал руку жены между ними. «Не надо, милая, — спокойно попросил Майкл.

— Тогда ты…, - попыталась попросить Мэри, и он, закрыв ей рот поцелуем, мысленно усмехнулся: «Еще чего не хватало. Ты теперь жена, а не шлюха, забудь о своих развлечениях».

Мэри покорно лежала, раздвинув ноги, придерживая рубашку у пояса, слушая его тяжелое дыхание. Скрип убыстрился, муж замер, и она ощутила поток раскаленной влаги у себя внутри — долгий, казалось, бесконечный.

Он поцеловал ее в щеку: «Спасибо, любимая. Доброй ночи тебе».

— Очень хорошо, — подумал Майкл, зевая, устраиваясь на боку, обнимая жену.

— Так, как надо. Пока мы до Нового Света доберемся, она уже и понесет. Родит мне ребенка, потом — еще одного, а я за это время разберусь с остальной семейкой. Никуда она от меня не денется — у нее дочь, и будут еще дети. Да, прекрасное приобретение, поздравляю тебя, мой дорогой преподобный отец.

Мэри лежала, прижавшись щекой к ладони мужа. «Будет лучше, — сказала она себе. «Он просто стеснялся, у него же это в первый раз. Будет лучше, надо просто подождать, — она поцеловала его руку и тоже заснула, положив голову на широкое теплое плечо.

Корабль, подгоняемый ветром, шел вдаль — в бесконечный, чуть волнующийся простор ночного моря.

Часть четвертая

Москва, весна-лето 1606 года

Баба, что полоскала белье на мостках, распрямилась, и, окинув презрительным взглядом незнакомца, громко сказала: «Житья от этих поляков нет, что, бродите-то по всей Москве!»

Изысканно одетый, при сабле мужчина — невысокого роста, темноволосый, — заметно покраснел и заторопился дальше, по осклизлым доскам, что были положены у ручья.

— Хоша б ты себе голову сломал, — сочно пожелала ему вслед баба. «Сидел бы в Кремле, вона, опосля венчания царского там который день гудят, не просыхают». Она сплюнула и, подхватив плетеную корзину с бельем, пошла вверх, к Конюшенной слободе.

В нижнем зале кабака было прохладно и тихо. Мужчина кашлянул, остановившись на пороге, и увидел, как целовальник приоткрыл один глаз.

— Замкнуто, — на ломаном польском языке сказал целовальник. «К обеду откроемся, тогда приходи. К обеду! — медленно, раздельно повторил он, и, отвернувшись, стал протирать стойку какой-то тряпкой.

Рука тронула его за плечо, и целовальник, обернувшись, увидел светло-голубые, спокойные глаза мужчины.

— Письмо, — сказал поляк, протягивая сложенную грамотцу.

Целовальник что-то буркнул, и, развернув бумагу, бросив один взгляд на подпись — побледнел. «Вон, оно, значит, как, — медленно протянул он, читая ровные строки. «Жив, значит».

— Жив, — согласился поляк и, медленно, подбирая слова, попросил: «Можно присесть?».

Целовальник поднес грамоту к пламени свечи, и, бросив ее на пол, растоптал серые хлопья.

«Не след такое хранить-то, — усмехнулся он.

— А вы садитесь, пан Ян, садитесь, конечно. Я сейчас девчонку позову, она бойко, по-вашему, болтает, за год научилась уже. Девчонка моя, не беспокойтесь, — целовальник улыбнулся, — с ней и по тайности можно. Выпить хотите, закусить?

Поляк улыбнулся и, кивнув головой, закрыв глаза, — откинулся к бревенчатой стене кабака.

— Правильно, что я навстречу мистеру Мэтью в Копенгаген поехал, — подумал мужчина. «Я смотрю, Майкла тут помнят, ну, да ему эта пивная и должна была перейти. И вовремя я нашел эти документы, — он чуть усмехнулся, — про другого мистера Майкла. Пришел с ними к миссис Марте, как она из Картахены вернулась, тут-то она мне все и рассказала.

В Бергене Мэри никто не видел, а вот пастор в Тромсе оказался сговорчивым — копия свидетельства о венчании у меня теперь на руках. А вот куда они из Тромсе отплыли — никто не знает. В Новых Холмогорах мне сказали, что он на Яву собирался, но это вряд ли. Замел следы. Ничего, найдем».

Он, не открывая глаз, нашел на столе стопку, и, выпив водки, подавил зевок: «Поспать бы, Господи. Какую ночь уже в дворце гуляем — со счета сбились. И не только во дворце, вон, пьяные наемники по всему городу ходят».

— Здравствуйте, пан, — раздался рядом робкий женский голос. Мужчина открыл глаза и увидел невысокую, белокурую девчонку, — лет семнадцати, — с милым, заспанным личиком.

— Дуня это, — смешливо сказал целовальник, подталкивая девчонку вперед. «А я — Никифор Григорьевич. Да вы, впрочем, такого не выговорите, пан».

Поляк поднялся, и, поклонившись, попросил: «Вы садитесь, пани, садитесь, пожалуйста».

— Спасибо, пан, — так же робко ответила она и опустилась на лавку поодаль, скромно склонив изящную голову с наскоро заплетенными косами.

— Мне нужен пан Теодор, — сказал мужчина, и, подождав, пока Дуня переведет, добавил: «Он где сейчас?».

— Тут, — усмехнулся целовальник, выслушав Дуню. «Подниметесь наверх, третья каморка направо. Он, правда, спит еще, из Владимира вчера вернулся, долго в седле был. А как Михайло Данилович, здоров ли? — озабоченно спросил целовальник.

Мужчина сначала не понял — о ком это он, а потом, улыбнувшись, ответил: «Здоров, а как же.

Сыну младшему пять лет, и внук уже один есть, от дочки приемной. И старший сын у него женился, так что еще внуки будут».

— Ну, слава Богу, — целовальник перекрестился и добавил: «Вы ему передайте, пан Ян, что, когда бы он ни приехал, я ему полный отчет дам, обо всех прибылях, как положено. Ну и вообще, — целовальник помялся, — кланяйтесь ему от меня, и скажите, что батюшку его поминают, как он и велел, в монастыре Крестовоздвиженском, тако же и матушку».

— А что, — заинтересованно спросил поляк, — его отец известным вором был тут, на Москве?

Никифор Григорьевич аж рот открыл, а Дуня звонко рассмеялась.

— Со времен государя Ивана Калиты, — гордо ответил целовальник, — Волки всегда Москвой правили. Ну, в Кремле государь, ясное дело, а у нас тут, — он обвел рукой кабак, — свои законы, сами понимаете.

— А как же, — согласился мужчина, и, поднявшись, поблагодарив целовальника, пошел к узкой деревянной лестнице за пестрядинной занавеской.

Никифор Григорьевич поймал тоскливый взгляд Дуни и сердито сказал: «Рот закрой, человек по делу приехал, не слышала, что ли? И вообще, раз встала, дуй на Красную площадь, там Петя, сын Федора Петровича, с мальчишками на Неглинке рыбу удить должен, скажи ему, что отец вернулся».

Девушка только вздохнула, подперев щеку рукой, перебирая простые, костяные пуговицы на холщовом сарафане.

Ему снилась Ксения. Тогда, вернувшись в Горицкую обитель, — после побега она кишела стрельцами, он сказал ей, — жестко: «Нельзя это. Пока жена моя жива — нельзя, Ксения. Что люблю я тебя — сие правда, однако же невместно мне с тобой блудом заниматься. Случится что, — он помолчал, — сразу под венец тебя поведу. А сейчас — нет».

Она кивнула, не поднимая глаз, опустив укрытую черным апостольником голову, и сказала:

«Я всю жизнь буду вас ждать, Федор Петрович. Сколько надо, столько и буду».

Федор вздохнул, не открывая глаз, и подумал:

— Да, хорошо, что самозванец ее в этот монастырь во Владимире перевел. Инокиню Марфу-то сюда привезли, в Новодевичью обитель. Ксению он боится в Москве держать, и правильно делает, — Федор усмехнулся, — какое сегодня? Четырнадцатое мая, да. Ну, через три дня Москва набат услышит, и от царя Дмитрия Иоанновича одни кишки останутся.

Он потянулся и замер — половицы заскрипели. Федор положил пальцы на рукоять меча и, подняв веки, разглядывая человека, что прислонился к косяку двери, изумленно сказал:

«Рискуете, ваша светлость герцог».

Джон Холланд откусил от пирога с рыбой, что держал в руке, и, прожевав, шагнув в светелку, зачерпнул кружкой из жбана с квасом.

— Рискую, — согласился он. «Давайте, пан Теодор, поднимайтесь, нам с вами многое надо обсудить. А то уже и к утрене звонили, мне скоро в Кремль возвращаться надо, государь изволить пировать, сами знаете».

Федор выматерился, и, тоже выпив кваса, почесав рыжую бороду, — стал одеваться.

Царь Дмитрий Иоаннович спал, уткнув помятое, сальное лицо в шелковую подушку. В опочивальне пахло потом и какой-то кислятиной, большая, жирная муха, назойливо жужжала, ударяясь в закрытые ставни.

Царица Марина Юрьевна посмотрела на мужа, и, перевернувшись, спустила босые, нежные ступни, на толстый персидский ковер. За серебряной решеткой изразцовой печи тлел огонь, но девушка все равно накинула себе на плечи меховую полость, — майское утро было прохладным. Марина, вскинув голову, посмотрела на низкий, резной потолок опочивальни, и, приоткрыв ставни, выпустила муху в кремлевский двор.

До нее донеслись пьяные крики и звуки музыки из нижних палат. «Семь десятков музыкантов одних, — вспомнила Марина, взяв золотой, с каменьями гребень, расчесывая длинные, спутанные, падавшие ниже обнаженных бедер, черные волосы.

— А еще сани с серебряной упряжью, карета такая же, и шкатулка с драгоценностями. Ну ладно, — она, сморщив нос, презрительно обернулась к спящему мужу. «Три дня ему жить осталось, как говорят, а там — я царицей стану. Обвенчаюсь с Теодором и будем править.

Дмитрий потер глаза и, зевнув, сказал: «Я пойду на пир, дорогая». Он сладко потянулся, и, наклонив голову, посмотрев на стройные ноги жены, — встал с постели. Марина почувствовала, как мех падает с ее плеч. Дмитрий огляделся, и, пригнув ее голову к изукрашенному резьбой из рыбьего зуба, деревянному сундуку, шепнул: «Ноги разведи».

Марина глядела на ковер, что свешивался со стены, вдыхая запах пыли, чувствуя руки мужа на острых, маленьких сосках. В конце он наклонился, и, укусив ее за плечо, — больно, — рассмеявшись, сказал: «Одевайся, тебя ждут подданные, дорогая моя государыня».

Когда за ним захлопнулась дверь, девушка прошла в нужной чулан, и, подмывшись из серебряного кувшина, зло сказала: «Подданные! Вон, подметные листки по всему городу разбросаны, уж открыто говорят, что Шуйский с боярами в набат ударят, а этот все французское вино пьет, и наемникам золото обещает».

— Так у него и золота нет, — раздался ленивый голос с порога.

Марина застыла с кувшином в руках. Высокий, чернобородый мужчина усмехнулся, и, за руку притянул к себе обнаженную девушку.

— Государыня, — почти ласково сказал Болотников, опуская вниз длинные пальцы, — давно не виделись. Как ваше девство поживает, в Самборе-то вы его хранили, как помню.

Марина еле слышно застонала, обняв его, и ответила: «Я ведь замужем, пан Иван, повенчана уже».

— Слышал, — протянул Болотников, не оставляя своего занятия. «Так как, пани Марина, вы на спину хотите лечь, али на четвереньки вас поставить? Я же вам обещал, что встретимся, так я свои обещания — держу».

— Как вам угодно, пан Иван, — выдохнула девушка, опускаясь на колени. Она на мгновение вспомнила грязную, подвальную комнату в Самборе, и, задрожав, открыла рот.

— Хорошо, — Болотников намотал на руку ее растрепавшиеся волосы. «Хорошо, пани Марина, не забыли, вижу, что мне нравится. А пана я Теодора нашел, — он улыбнулся, и, подавшись вперед, с удовольствием услышал, как закашляла девушка.

— Где? — только и спросила она, отстранившись.

— Потом расскажу, — пообещал Болотников, притягивая ее к себе.

Она металась, царапая его спину, закусив губы, а потом, когда он перевернул ее и прижал к постели — грязно выругалась по-польски, и приказала: «Еще, еще!». Болотников шепнул в нежное ухо: «Сейчас будет больно, пани Марина, ну да вам сие нравится, как я вижу». Она зарыдала, выгнувшись, притянув к себе кружевную подушку, и шепотом крикнула: «Да! Да!».

Потом он грубо вытер шелковым ручником у нее между ног и рассмеялся:

— Горячая вы баба, государыня, повезет пану Теодору. Через три дня он тут будет, вместе с Шуйским, мужа вашего убивать. Знаете, небось, на рассвете в субботу в набат зазвонят. Так что ждите, явится сюда, — Болотников провел губами по ее соскам, и, вдохнув запах мускуса, подумал:

— И, где пани Эльжбета, я тоже знаю, проследил за тем гонцом, что грамотцу к ней вез.

Ничего, недолго осталось, потерплю. А все почему — потому что сынка его, Петра этого, я еще в Самборе запомнил. Он-то меня к отцу и привел, на Чертольскую улицу, как я его в Китай-городе увидел, с другими мальчишками.

— А вы не будете моего мужа защищать, пан Иван? — томно спросила Марина, взяв его руку, поведя вниз.

Мужчина расхохотался. «У меня пять тысяч людей с оружием в селе Коломенском стоят, пани Марина. Коли я захочу, от Шуйского, с его заговорщиками, одни кишки останутся.

Только вот я не хочу, — он резко рванул ее к себе и добавил: «Давай, сучка».

Марина раздвинула ноги, и, еще успела спросить: «А чего вы хотите, пан Иван?»

— А это уж мое дело, пани Марина, — он хлестнул ее с размаха по щеке и велел: «Ноги задери».

— Только ее и хочу, — подумал мужчина, кусая белую, пахнущую мускусом шею, слушая стоны девушки. «Только ее, пани Эльжбету, навсегда, до самой смерти моей — никого больше.

Надо будет — хоть всю Москву ради этого сожгу».

Когда он ушел, Марина оправила постель, и, позвав прислужниц, велела нести одеваться — в серое, бархатное, расшитое алмазами и жемчугом, западного покроя платье. Музыка внизу играла еще громче, и Марина, спускаясь по лестнице, вдруг, на мгновение, остановилась у ставень — воронье кружилось над Троицкой церковью, каркая, пронзительно-черное в голубом, ясном, весеннем небе.

— Так, — сказал хмуро Федор, оглядев сына — тринадцатилетний Петя казался взрослым мужчиной, — что там Степан, видел ты его?

— А как же, — ухмыльнулся подросток, — он сейчас эти, как их там…

— Фрески, — помог отец.

— Ну да, — Петя откусил от калача, и с набитым ртом добавил, — их рисует. В Андрониковом монастыре, с помоста не слезает. Я ему строго-настрого велел даже носа на улицу не показывать, как вы и говорили, батюшка. А гонец от матушки вернулся, все в порядке у них с Марьей, ну, я вам грамотцу приносил.

— Ну, хорошо, — Федор поскреб в бороде, — вы, где ночуете сейчас с мальчишками, на Яузе?

Сын кивнул и осторожно спросил: «На Красную площадь-то можно прийти, ну, в субботу?»

— Даже и не думайте, — отрезал Федор. «Сидите у себя в Китай-городе, как все закончится, на Воздвиженке встретимся. Ну, иди, сейчас тут люди будут».

Петя тоскливо взглянул на отца и тот на мгновение привлек к себе подростка. «Да повоюем еще, — рассмеялся Федор, — ты думаешь, этот Болотников просто так из-под Москвы уйдет?

Все, беги, — он нагнулся и, поцеловав рыжий затылок, подтолкнул сына к двери.

— Болотников — пробормотал мужчина. «Вот же сука, неизвестно на чью сторону он переметнется. Тысячи человек там у него, в Коломенском, если они через реку перевалят — не видать Василию Ивановичу престола. Послать бы туда кого-то, да вот кого? Хоша бы узнать, — что он делать собирается. Ну, ничего, за Роберта он мне заплатит, я и Джону тако же сказал».

Федор задернул занавеску и, достав из-под лавки прикрытый тряпками альбом, потянулся за угольком. «Ах, Ксения, Ксения, — он рисовал по памяти, с полузакрытыми глазами. Ну что ж нам с тобой делать, а?» Закончив, Федор взглянул на бумагу — она смотрела, чуть отвернувшись, черные косы струились по спине, и глаза ее — темные, прозрачные, — были полны тоски.

Он вырвал лист, и, скомкав его, поднес к пламени свечи. В дверь три раза, быстро, постучали, и мужчина, подняв засов, впустил Шуйского и Татищева.

— Я там велел, — сказал князь Василий Иванович, — водки нам принести, пирогов тако же.

— Угу, — Федор развернул план Москвы. «На Ильинке в набат забьют с самого рассвета, Михаил Никитич там будет со своими людьми, все сделает».

Татищев кивнул, и, потянувшись, открыл дверь Дуне, что внесла холодную, запотевшую бутылку водки, и блюдо пирогов. Шуйский поймал девушку за руку и что-то ей шепнул, кивнув в сторону соседней каморки. Та опустила ресницы и тихо сказала: «Я тогда там вас ждать буду, ваша милость».

— Что, Василий Иванович, — хохотнул Татищев, разливая водку, — пред венчанием на царство хотите в последний раз московских блядей попробовать? Потом-то уж не сможете.

Шуйский тоже рассмеялся, и, выпив, ответил: «Там такая девка сладкая, что ради нее и от шапки Мономаха можно отказаться, Михаил Никитич.

— К делу, бояре, — хмуро велел Федор. «Ну, как набат забьет, и толпа на Красную площадь попрет, там мои люди орать будут, что, мол, поляки церкви оскверняют, невместное едят, что бесы они и что у царя под сапогами — копыта, и сам он — бес. Ну, обычные вещи. Тако же Никифор Григорьевич туда несколько девок пошлет помоложе — будут жаловаться, что поляки их опозорили».

— Этих опозоришь, пожалуй, — ехидно заметил Татищев, — ну да впрочем, они и вправду — насильничали честных женок, а там, в толпе, никто разбираться не будет.

— Насчет Кремля теперь, — Федор отрезал кусок пирога, — там сто человек немцев наемников будут ворота охранять, как мне сказали.

— Кто? — заинтересовался Шуйский.

— Неважно, — отмахнулся Федор. «Вы, Василий Иванович, тогда велите в ночь с пятницы на субботу народу оружие раздать, что я договорился из Владимира привезти. На той пустоши, на Яузе людей соберем. Кто в Разбойном приказе сидит, — тех сторожа выпустят, Никифор там заплатил кому надо».

— Охрану надо будет уменьшить, ну кремлевскую, — заметил Татищев, — я этим займусь вечером в пятницу. Окромя Басмановых, там никого рядом с ним не будет?

— Не должно быть, — ответил Шуйский, — ну, а Басмановых, — не жалеть.

— Не собираемся, — рассмеялся Федор и указал на план Москвы: «Петька мой с мальчишками тут отметили, где поляки живут, кои не в Кремле обретаются. Их тоже, понятное дело, надо…, - мужчина не закончил.

— Сделаем, — Татищев выпил и спросил: «А с этой блядью что? Тоже, как мужа ее? — он провел себе по горлу рукой.

— Не надо, — велел Шуйский, — пусть ее не трогают. Сошлю в Ярославль вместе с отцом, потом за выкуп в Польшу отправлю. Денег-то нет в казне, бояре, все на французское вино, да серебряные упряжи потратили. И вот еще что, — он помолчал, — надо кого-то к Болотникову послать. Хоша бы понять, — что он делать, намерен, а то, ежели он через реку полезет — самозванца защищать, — то мы не устоим.

— Пошлем, — вдруг сказал Федор. «Есть у меня человек один на примете — все сделает, как надо».

— Ну ладно, — Шуйский поднялся, — пойду я, бояре, напоследок-то сладкого отведать хочется, а то потом жените меня на какой-нибудь колоде хороших кровей, и придется с ней жить, — он вздернул бровь и рассмеялся.

Когда дверь за князем закрылась, Татищев, поиграв кинжалом, невзначай заметил:

«Василию Ивановичу-то шестой десяток, и в первом браке у него детей не было. А вам сколько, Федор Петрович, тридцать четыре ведь, да?»

— О чем это ты, Михаил Никитич? — подозрительно спросил Воронцов-Вельяминов.

— И двое сыновей у вас здоровых, кровь с молоком, — будто не слыша его, продолжил Татищев. «Да так, ни о чем, Федор Петрович, подумалось просто. Ну, завтра увидимся, — бесцветные глаза холодно блеснули, и Татищев, неслышно отворив дверь, — исчез.

— Голову чуть повыше подними, — велел Федор Дуне. «Вот, так и сиди, не двигайся». В раскрытое окно светелки вползал зеленовато-золотистый, нежный закат, звонили колокола церквей, с реки дул свежий ветер, и Федор, зажав в зубах свинцовый карандаш, растушевывая хлебным мякишем, волосы на рисунке, подумал: «Хорошо!»

— Вы уж нас всех здесь по столько раз рисовали, — смешливо сказала Дуня, — зачем вам сие?

— Я каждый день рисую, — пробормотал Федор, — иначе нельзя.

Девушка помолчала и робко спросила: «А к вам, Федор Петрович, мужчина приходил, поляк, пан Ян, придет он еще?»

— Придет, — ответил Федор, не отрывая взгляда от ее лица. Девушка чуть слышно, грустно вздохнула, и что-то прошептала.

— Ты вот что, — велел Федор, закончив рисунок, — завтра с утра в Коломенское отправляйся.

Никифор Григорьевич тебе лоток устроил, будто ты вразнос торгуешь. Посмотри там, что у этого Болотникова — сколько человек, что там говорят — куда они двигаться собираются.

Сможешь?

Дуня только кивнула изящной головой и посмотрела в окошко — над московскими крышами уже висела бледная, тонкая, почти незаметная луна.

Фроловские ворота Кремля были широко открыты. Невысокий мужчина подождал, пока немецкие наемники, — навеселе, с обнаженными, широкими, палашами, зайдут внутрь.

Вскинув голову, любуясь Троицкой церковью, он быстро прошел на Красную площадь. На поросшем свежей травой, откосе Неглинки сидели мальчишки с удочками.

Самый высокий, — по виду, лет семнадцати, широкоплечий, в потрепанном, с торчащими нитками кафтане, поймав взгляд мужчины, чуть кивнул головой вниз по течению реки.

Поляк постоял немного, разглядывая рыночную толчею, а потом ленивой походкой направился восвояси. «Вырос сын Теодора, — смешливо подумал Джон, — когда мы с ним в Венеции в мяч играли, ему семь лет было». Он на мгновение сжал пальцы и заставил себя не думать о ее губах — изящно вырезанных, алых, самих сладких на свете.

— Оставь, — сказал себе Джон, — просто удостоверься, что она в безопасности, и уезжай отсюда. Она тебя не любит, ты еще в Венеции это слышал».

Под деревянной галереей, переброшенной через ручей, было тихо и прохладно. Джон неслышно подошел и сел рядом с Федором.

— Я смотрю, ты уже не боишься, — заметил мужчина после недолгого молчания.

— Посидел бы с мое в четырех стенах, — сварливо отозвался Воронцов-Вельяминов, — тоже бы на улицу рвался. Там, — он махнул рукой в сторону Кремля, — никто ничего не подозревает?

— Да царю уже кто только не говорил, что завтра утром на Ильинке в набат забьют, — лениво ответил Джон, глядя на прозрачную, мелкую воду. «Он говорит, мол, ерунда все это, ну и на Болотникова, конечно, надеется».

— Я человека туда, в Коломенское, послал, должен прийти скоро, — почесав в голове, сказал Федор. «Ты вот что, не надо тебе в Кремль возвращаться, и вообще, — он повернулся и зорко посмотрел на Джона, — как ты туда пробрался, ну, после Новых Холмогор?

— У вас сейчас тут такая неразбериха, — отмахнулся разведчик, — что любой, кто знает польский, приходится ко двору. А бумаги у меня хорошие, надежные.

— Да, — Федор сплюнул, — доехал бы я тогда до Новых Холмогор с Марьей, ничего бы этого не было, но я к семье торопился, — он чуть покраснел, — а Марья, сам знаешь, лучше любого мужика стреляет и с конями управляется.

— Она все-таки женщина, и у нее дочь, — жестко ответил Джон. «А судя по тому, что мне твоя матушка с Виллемом и Джованни рассказали — этот преподобный отец — страшный человек, — разведчик вздохнул и добавил: «Ну, ничего, найдем мы ее. А что касается Кремля — я и не собираюсь туда идти, я же тебе говорил, — это ваше дело, я не могу в него вмешиваться».

— Однако об охране ты мне рассказал все же, — не удержался Федор.

— Ничего такого, чего бы вы не могли узнать сами, — рассмеялся Джон. «Как сам понимаешь, этот ваш самозванец нам совершенно не нужен, но помогать вам я не имею права. И не буду».

— Да уж справимся, — буркнул Федор и, приставив ладонь к глазам, сказал: «А, вот и Дуня. Ну, посмотрим, что она выведала, заодно и перекусим. Ты потом тут оставайся, до завтрашнего вечера, на улицу не выходи — мало ли что. Знаешь, как говорят — глас народа, он ровно глас Божий, еще под горячую руку попадешь».

В каморке вкусно пахло свежевыпеченным хлебом. Дуня внесла горшок со щами и сказала, смущаясь: «Вы ешьте, пан Ян, не стесняйтесь, пожалуйста».

— Не буду, пани Эва, — рассмеялся Джон и подумал: «Какая красивая, глаза тоже — лазоревые, а волосы — будто лен. И кожа — как молоко, белая».

— А почему вы меня так называете? — робко спросила девушка, переминаясь у порога.

— А мне так больше нравится, пани Эва, — Джон поднял глаза и весело спросил: «Можно ведь, да? Если вам не нравится, я не буду».

— Мне нравится, пан Ян, — она перебирала в руках кончик косы. «Нравится».

— Ты расскажи нам, что в Коломенском видела, — хмуро велел Федор.

— Только вы садитесь, пожалуйста, пани Эва, — Джон поднялся. «Садитесь, и поешьте с нами, все же проголодались, наверное, путь на тот берег неблизкий».

Девушка покраснела, и, устроившись на краю лавки, отщипнула кусочек хлеба. «Щи я сами варила, — вдруг сказала она, — они с того дня настоялись, вкусные должны быть».

— Очень, — ласково улыбнулся Джон. «Очень вкусные».

Дуня глубоко, прерывисто вздохнула, и, сказала, крутя в руках ложку: «Шатров там много, как бы ни сотня. Все на конях, с оружием, телеги — тако же есть, и даже пушки на оных».

— Пушки-то где они взяли? — удивился Джон.

— Сие дело нетрудное, — хохотнул Федор, — у нас главное — чтобы золото было, за оное тебе и Царь-Пушку с Красной площади выкатят, и хоша весь Пушечный двор на руках вынесут, главное — плати.

— Ну вот, — Дуня покраснела еще пуще, — а на Москву они не пойдут. Ну, говорили так. У них там пьяных много, а сам Болотников — его третий день никто не видел, вроде тут он, в городе, — она махнула рукой в сторону улицы, и добавила: «Они сказали — нам все равно, кто царем будет, мы как на Дону гуляли, так и здесь погуляем».

— Да, — вздохнул Федор, — ну ладно, спасибо тебе, беги, хоть поспи, рано ж поднялась сегодня, а с этой свадьбой тут отбоя от посетителей нет.

Дуня зарделась и, что- то пробормотав, — вышла.

— В городе, — Воронцов-Вельяминов задумался, — тут такой город, что в нем годами прятаться можно — и не найдет никто. Хоша бы на меня посмотри. Мало ли мужиков высоких, черноволосых, с бородами — каждый второй. А что гулять они собрались — так это мы не позволим, конечно».

Он повернулся к Джону и спросил, изумленно: «Да ты слушаешь меня, или нет?».

— А? — отозвался мужчина. «Слушаю, слушаю. Ты сказал, что вы им гулять не позволите».

Федор помолчал и улыбнувшись, предложил: «Хочешь, я с Никифором Григорьевичем договорюсь, он тебе ее сегодня на ночь пришлет? Девка сладкая, семнадцати еще не было, сам князь Шуйский любитель ее на спину уложить, хоша, конечно, теперь-то ему невместно сюда заглядывать будет».

Джон покраснел, и, коротко ответив: «Сам разберусь», отодвинув горшок со щами — вышел из каморки.

Федор усмехнулся и, потянувшись, сказал себе: «Ладно, покончим с государем, надо будет за Лизаветой и Марьей послать. На Воздвиженке за этот год кто только не побывал, пущай хозяйство в порядок приводит. А что касается остального — там видно будет, Господь рассудит».

Он взглянул на полуденное солнце за окном, и, насвистывая, стал собираться — на Москве-реке его уже ждала лодка.

Волны реки тихо набегали на поросший травой берег. «Все же Темза шире, — подумал Джон.

«Но тут красиво, — он вгляделся, — ниже по течению поблескивали купола кремлевских соборов, — и как цветами пахнет, будто в деревне».

— А в Польше хорошо? — вдруг спросила Дуня, сидевшая поодаль, и отчего-то тяжело вздохнула.

— В Польше-то я и не был никогда, — усмехнулся про себя Джон, и решительно ответил:

«Очень хорошо, пани Эва. Давайте я вам про один город расскажу, он не в Польше, правда, но я там родился».

Она слушала, подняв темные, длинные ресницы, а потом восторженно спросила: «Весь на воде? А зимой она замерзает, наверное, на санях ездят, как у нас, на Москве-реке?».

— Нет, — улыбнулся Джон, — там тепло, там круглый год на лодках катаются.

— И возков нет, — зачарованно протянула Дуня. «Как в сказке, пан Ян. Хотела бы я там оказаться, а то, — розовые, девичьи губы улыбнулись, — я окромя Москвы, ничего и не видела, даже в Лавре не была. Ну да впрочем, — девушка озорно тряхнула головой, — на Москве тоже сладко, люблю я ее».

— Сладко, — Джон искоса посмотрел на нее. «Господи, — подумал мужчина, — словно эта картина, синьора Боттичелли, ну, я ее во Флоренции видел. Да, именно она — та, что справа, идет, и разбрасывает цветы, и улыбка у нее такая же. Флора, да».

Он протянул руку и, сорвав какой-то цветок, между ними, положив его на ладонь, задумчиво сказал: «А у вас гадают, пани Эва? Ну, девушки, на жениха».

— А как же, — она улыбнулась. «Лепестки отрывают, пан Ян.

— Хотите? — Джон придвинулся к ней поближе. От девушки пахло весенним лугом — так, что у него сразу закружилась голова.

— Меня никто замуж не возьмет, пан Ян, — грустно сказала Дуня, покраснев, — я с четырнадцати лет сим ремеслом занимаюсь, я ведь подкидыш, без роду, без племени, на улице выросла.

Христа ради по церквям просила, на Красной площади с лотков воровала, ну, а потом к Никифору Григорьевичу пришла — дорога-то известная, — она покраснела и отвернулась.

— А этого вы не знаете, пани Эва, — улыбнулся Джон. «Погадайте, пожалуйста».

Она робко взяла цветок с его ладони и Джон вдруг подумал: «Нет, хватит. Беру ее и увожу отсюда. Вот когда они тут со всем, закончат, Федор с семьей будет в безопасности — беру и увожу. Нечего ей тут прозябать».

Лепестки взвились в воздух и Дуня рассмеялась: «Получилось, что по сердцу я кому-то, вот уж не думала!»

— А как же, — Джон посмотрел на нее и спросил: «Пани Эва, а можно вас за руку взять?».

Девушка кивнула, опустив ресницы и Джон, нежно коснувшись маленьких, тонких пальцев, сказал: «Вы мой плащ возьмите, а то вечереет, холодно же».

Дуня вздохнула и тихо ответила: «Не надо бы вам на улице сейчас быть, пан Ян, видно же — не местный вы, мало ли что случится».

— У меня и сабля и пистолет есть, — усмехнулся Джон, — уж не случится, пани Эва, поверьте мне.

— Все равно, — озабоченно, твердо сказала девушка, — не надо. Пойдемте, — она потянула Джона за руку, — в кабаке все равно сегодня гулять будут, в Кремле гуляют — и у нас тако же.

Вы у Федора Петровича в каморке поспите, я вам все чистое принесу, и воды согрею — помыться.

Джон вдруг остановился, и сказал, глядя в лазоревые, как небо, глаза: «Пани Эва, если вы хотите, то…».

Она долго молчала, а потом, отвернувшись, утерев слезу, ответила: «Очень хочу, пан Ян.

Как увидела вас тогда, так и хочу, и всегда хотеть буду. Только ведь…

— Все будет хорошо, — твердо сказал Джон и неловко, нежно коснулся белой, теплой щеки.

«Все будет хорошо, счастье мое».

В нижних палатах кремлевского дворца было шумно. Музыканты играли, и Дмитрий Иоаннович, наклонившись к жене, ковыряясь в зубах, сказал: «Четыре десятка, дорогая моя, четыре десятка музыкантов, на Москве такого никогда не видели. Я намерен устраивать балы каждую неделю, и вообще — московский двор должен быть таким же блестящим, как парижский».

От царя разило, потом и Марина вдруг подумала: «Что это Басманов говорил? Москвичам не нравится, что он в баню не ходит». Она поймала взгляд сидящего неподалеку отца и на мгновение закатила глаза. Юрий Мнишек только развел руками, и, потянувшись за изящной, с костяной ручкой вилкой, стал расправляться с куском осетрины.

— Вилки им тоже не нравятся, — кисло вспомнила Марина. «Вилки, польское платье, музыка, танцы — ничего им не нравится. Ну ладно, Теодор в Италии жил, мы с ним тут быстро порядок наведем. Скинут свои дикарские одежды и постригут бороды».

Воевода Петр Басманов, — красивый, со смуглым, украшенным короткой, на польской манер, бородкой, наклонился над креслом царя и что-то ему сказал на ухо.

— Вздор, — отмахнулся Дмитрий, и, громко рыгнув, повторил: «Вздор, даже слышать этого не хочу, москвичи мне преданы и никогда не поднимутся против законного царя».

— Государь, — свистящим шепотом заговорил Басманов, — они сегодня оружие будут народу раздавать. Велите прочесать город, я прошу вас.

Дмитрий встал, и, пьяно качаясь, рассмеялся: «Сидите, господа, сидите». Расстегнувшись, он помочился на расписанную золотом стену, и, заметил: «Завтра мы с государыней будем спать до обедни, господа, а вы пируйте дальше, вина еще много».

Он щелкнул пальцами и приказал: «В нашу опочивальню две, нет, три бутылки вина принесите. И не беспокойтесь, господа, отряды Болотникова в Коломенском, они верны мне, и встанут на мою защиту. И пусть с нами пойдут несколько музыкантов, я хочу, чтобы сегодня веселились все!»

Марина почувствовала прикосновение его влажной, холодной руки, и, встав, сглотнув, сказала: «Доброй ночи, господа, встретимся завтра утром».

В опочивальне его вырвало, — Марина вовремя успел подставить серебряный таз, — и царь заснул, уткнувшись лицом в подушку, похрапывая.

Марина протянула руку, и, налив, себе вина, закутавшись в меховую полость, села в кресло.

Над Кремлем висела черная, беззвездная ночь, дул резкий ветер, а снизу все играла музыка — бесконечная, назойливая.

Они сидели на лавке, и Дуня, положив голову ему на плечо, сказала: «А я у Федора Петровича спрашивала, вернетесь ли вы еще. Как он сказал, что вернетесь — мне сразу так хорошо стало, — девушка взяла его руку и прижалась к ней щекой, — тепло, как на солнце».

Джон поцеловал белокурый затылок и рассмеялся: «Видел я, что ты на меня смотрела. Я тоже — глаз отвести не мог. Иди сюда, — он прижал девушку к себе покрепче и добавил: «Как тут все закончится, я тебя увезу. Я бы и сейчас увез, но, — мужчина помолчал, — мне нельзя пока уезжать».

— Далеко увезете, пан Ян? — Дуня поцеловала его пальцы, — один за одним, — и помолчав, проговорила: «Да хоть бы и на край света, только с вами».

— Далеко, — Джон вдохнул ее запах — цветы и что-то свежее, будто ветер над рекой, — по морю.

Знаешь же, да, что такое море?

— Слышала, — Дуня свернулась к клубочек и положила ему голову на колени. «Оно ведь без края, да?».

Трещала, шипела свеча, и, он, наклонившись, поцеловал лазоревые глаза. Девушка счастливо улыбнулась, и Джон согласился: «Без края. Поплывем с тобой на большом корабле, а потом обвенчаемся и всегда будем вместе».

Ее губы, — розовые, мягкие, были совсем рядом, и девушка, лукаво улыбнувшись, спросила:

«Да вы никак замуж меня взять собрались, пан Ян?».

— Собрался, — он приник к ее губам, и Дуня, глубоко вздохнув, рассыпав по лавке светлые пряди, попросила: «Еще».

— Только это делать и буду, — он сам чуть не застонал, — такой мягкой и сладкой была она.

— Больше ничего? — один голубой глаз приоткрылся.

— Не болтай, — сварливо велел Джон, — а обними меня. Вот так, — он пристроил девушку у себя на коленях, и та, чуть подвигавшись, весело заметила: «Ну уж не знаю, пан Ян, как вы сие терпите!»

— Потерплю, счастье мое, — он стал расстегивать синий, как ее глаза сарафан. «Потом слаще будет».

Девушка вдруг повернулась, и, прижав его к бревенчатой стене, положив руки на плечи, сквозь зубы, сказала: «А вот я — не потерплю, пан Ян, не смогу, вы уж простите меня!

Потом он накрыл ее своими руками и, проведя пальцами по нежным косточкам позвоночника, шепнул на ухо: «Лавки тут крепкие, любимая, не скрипят».

— Это пока, — пообещала девушка, и, наклонившись, подтянув поближе валяющийся на дощатом полу сарафан, — встала на колени. «А вот теперь, — терпите, пан Ян, сколь сможете, — она расхохоталась и Джон, откинув голову, закрыв глаза, подумал: «Сказал бы мне кто, что так бывает — не поверил бы. А, впрочем, папа говорил, ну, впрочем, я тогда мальчишкой еще был. Господи, какое счастье».

Потом она лежала на боку, прижавшись к нему белой, белее снега спиной, и Джон, целуя ее куда-то за ухо, сказал: «Меня еще ни одна женщина не любила, вот, так тоже бывает, пани Эва. А я любил».

Она повернулась, и шепнула: «У вас глаза были такие, пан Ян, да, как будто грустно вам. А что вас не любили — сие прошло, и никогда более не вернется, покуда я жива, это я вам обещаю, — Дуня вдруг обняла его за шею, и, спрятав лицо у него на плече, проговорила: «Я и не знала, пан Ян, что бывает так нежно».

— Бывает по-разному, — ответил Джон, еле сдерживаясь. Ее рука скользнула вниз и темная, тонкая бровь чуть поднялась: «Покажете?»

— А ну иди сюда, — велел мужчина, переворачивая ее и Дуня, счастливо, освобождено рассмеялась.

Он проснулся на рассвете от гула колоколов. Звонили, перекликались церкви и монастыри, и Джон, поднявшись, поцеловав закрытые, сонные глаза, — захлопнул ставни.

— Набат, — тихо сказала Дуня, потянув его за руку к себе. «Побудьте со мной, пан Ян, хоша и готовились они к этому, а все равно — страшно».

— Ничего не бойся, — Джон укрыл ее поплотнее, и, положив красивую, с растрепавшимися косами, голову себе на плечо, еще раз повторил: «Ничего не бойся, слышишь? Я теперь с тобой, и так будет всегда».

Девушка подышала ему в плечо и, взяв за руку, просто лежала — слушая, как медленно, размеренно бьют колокола Москвы — от Чертольской улицы и Конюшенной слободы до Ильинки и самой Красной Площади.

Князь Василий Иванович Шуйский приподнялся в стременах и крикнул: «Православные!

Царя Дмитрия Иоанновича поляки убить хотят! Защитим государя, бейте их, никого не жалеть!»

Толпа, вооруженная дрекольем и вилами, возбужденно завыла, и Федор, с высоты своего роста, сидя в седле, заметил рыжие, знакомые кудри.

Он пришпорил жеребца и, поймав сына за плечо, — кафтан затрещал, — зло встряхнул его: «Я же сказал, сидеть на Китай-городе, сюда не соваться!»

— Да тут все наши, — жалобно сказал подросток, — это ж мы на плане дома отмечали, батюшка, ну, где поляки живут, так сейчас и покончим с ними, одним махом.

— Ладно, только осторожней там, — велел Федор, и, повернувшись к Михайле Татищеву, усмехнулся: «Ловко мы это придумали, сейчас хоша поляки защищать его не полезут, в постелях перережем».

На Ильинке гудел набат, и Федор, через плечо, увидел, как по мосту через Неглинку валят еще люди. В толпе блестели сабли и бердыши, и он, подняв вверх пищаль, выстрелив, крикнул: «Лестницы несите, сейчас на стены полезем!».

Фроловские ворота уже трещали под натиском толпы и от них раздался жалобный, низкий крик — немец наемник, поднятый на вилы, дергался, разбрызгивая вокруг темную, льющуюся струей кровь.

— Началось, — сладко протянул Татищев, доставая саблю. Федор тоже вынул свой клинок, ворота рухнули, и Воронцов-Вельяминов увидел, как топчут люди трупы немцев. Один, было, попытался убежать, но его притащили, за волосы обратно к воротам, и, сорвав одежду — пригвоздили деревянным колом к доскам.

Жеребец Шуйского наступил копытами на голову немца, раздался треск, и князь, не обернувшись, держа в одной руке меч, а в другой — наперсный крест, — поехал к Успенскому собору. Трупы отшвырнули ко рву под стенами Кремля, и толпа, выкрикивая ругательства, — повалила за ним.

Федор еще успел услышать низкий, призывный крик откуда-то с Ильинки: «Сейчас живьем на куски порвем!». Шуйский спешился на вымощенном булыжником кремлевском дворе, и, приложившись к иконе Божьей Матери, рассмеявшись, огладив темную бороду, заорал:

«Бить еретика насмерть!».

Толпа, улюлюкая, подняв вилы и колья, бросилась к входу в новый, деревянный царский дворец.

Марина оглядела опочивальню, и дрожащими пальцами подергала золотой крестик на шее.

«Сейчас его убьют, и я стану вдовствующей государыней, — подумала девушка. «Ненадолго.

Надо будет потом выйти к толпе и увещевать их, правильно я с утра сделала, что по-русски оделась».

Она подошла к зеркалу и поправила тяжелую, серого бархата, расшитую жемчугом и серебром кику. «Меня венчали на царство, — твердо напомнила себе Марина. «Я ношу московскую корону и так будет всегда».

Муж заглянул в дверь и, выругавшись сквозь зубы по-польски, сказал: «Ничего не бойся, это просто пьяная толпа, сейчас я им кину золото, и они разойдутся».

Марина, прижавшись к стене, кинула взгляд вниз, — немецкие алебардщики стояли, выставив пики вперед, но кто-то сзади, из толпы, стал кидать камни, и всю площадь покрыл надсадный крик: «Руби их!»

Толпа полезла на крыльцо, и девушка заметила на дворе стаю бродячих собак, что грызлась из-за свежих кусков мяса. Вороны, каркая, слетались вниз, на серые, окровавленные булыжники.

Басманов растворил ставни и обернулся к Дмитрию: «Попробую их увещевать».

Воевода высунулся наружу и громко сказал: «Православные! Вы достаточно пошумели, хватит убивать невинных, расходитесь по домам!»

— Выдавай нам своего вора, — издевательски велели с крыльца, — тогда и поговорим!

— Я сейчас к ним спущусь, — вздохнул Басманов, — а вы, государь, — идите к царице, успокойте ее.

— Где мой меч? — сквозь зубы спросил Дмитрий, и, выругавшись, — вырвал алебарду у охранника, что стоял на лестнице.

— Меня так просто не убьешь, — он презрительно выпятил губу, и подтолкнул Басманова:

«Идите».

Дверь медленно открылась, толпа отхлынула, и Федор услышал жалобный голос воеводы:

«Православные!»

Татищев сплюнул и, спешившись, вразвалочку, взошел на крыльцо. Басманов стал, пятясь, отступать, толпа заревела: «На кол его!», и Татищев, засучив рукав поношенного кафтана, одним ударом кулака сломал ему нос.

Воронцов-Вельяминов, пройдя сквозь расступающихся людей, взяв кричащего, хватающегося за кровавую кашу лица, Басманова, поставил его на колени.

— Спасибо, Федор Петрович, так и держите его, — попросил Татищев и стал медленно перепиливать Басманову горло. Кровь потоком хлынула на крыльцо и толпа возбужденно воя, стала выкрикивать: «Смерть еретику!»

Дмитрий услышал, как опускается засов на двери опочивальни и, выглянув в окно. Труп Басманова, — с раздавленной, расколотой головой, был втоптан в пыль на дворе. Толпа ломала двери дворца.

— Если побежать по галерее, — спокойно подумал Дмитрий, — то можно спастись. Дворец не достроен, там леса, спущусь по ним, затеряюсь в толпе и уйду в Коломенское. Там Болотников, поможет. Ничего, еще погуляем, — он отбросил алебарду, и, услышав, как рухнули двери крыльца, — бросился бежать.

— Так, — обернулся Шуйский к Воронцову-Вельяминову, когда толпа хлынула во дворец, — ты, Федор Петрович, иди, присмотри, чтобы с государыней, — Шуйский издевательски усмехнулся, — ничего невместного не сделали, а то потом хлопот с выкупом не оберешься. А ты, Михайло Никитич, найди ее отца. Как вместе они будут — в Разбойный приказ их отвезите, в подвал, пусть там пока сидят.

С Житного Двора, где были кремлевские амбары, донесся восторженный крик: «Он живой, сука! Спрыгнул с лесов, грудь себе разворотил, руку сломал, — но живой!»

— Подождет государыня, не денется никуда, Василий Иванович, — рассмеялся Воронцов-Вельяминов. «Пойдемте, истребим это отродье раз и навсегда».

Вокруг стонущего человека стояла возбужденная толпа. Кто-то, выматерившись, крикнул:

«Кончать его, суку!»

— Водой облили, государь, — обращаясь к Шуйскому, услужливо сказал кто-то из стрельцов.

Дмитрий кричал, закусив посиневшие губы: «Больно! Больно как! Я сын царя Ивана, оставьте меня! Я его сын!»

— А инокиня же Марфа тут, неподалеку, — задумчиво проговорил Шуйский, — она же из Новодевичьего в Вознесенский монастырь днями перебралась, ну-ка, сбегайте кто-нибудь к ней, через площадь, спросите, это ли ее сын.

— Василий Иванович, — еле слышно сказал ему на ухо Татищев, — сами же знаете…

— Знаю, — безмятежно ответил Шуйский, — не волнуйся, Михайло, вон она, смотрит, — Шуйский вскинул голову и указал на высокую, тонкую фигуру в черной мантии. Инокиня Марфа стояла у окна монастыря. «Ты в Угличе не был, а я был. Вспомнит она набат, вспомнит».

Били, гудели колокола кремлевских соборов, и стрелец, в мгновение ока, вернувшись, махнул рукой: «Вдовствующая государыня сказала, что ее сын был в Угличе убит!»

Шуйский шагнул, и, наступив подошвой сапога на сломанную руку Димитрия, — раздался сухой треск и раненый страшно, по животному, завыл, — велел: «Кончайте с ним!»

Федор выстрелил из пищали в слепо ползущего куда-то человека, и, засунув пистолет за пояс, приказал стрельцу: «Алебарду сюда давай!»

Шуйский задумчиво посмотрел на исколотый пиками труп Дмитрия и сказал: «Людям понравится, коли они с Басмановым на Красной площади полежат. Я распоряжусь, а вы, бояре, Мнишеков собирайте, как и договорились.

Воронцов-Вельяминов кивнул и, оскальзываясь в лужах крови, пошел к изломанному, разбитому дворцовому крыльцу.

Марина забилась в угол опочивальни и выглянула наружу — толпа, взяв полуголый труп мужа за ноги, волочила его в сторону Фроловских ворот.

Кто- то крикнул: «Басманова тоже тащите, под стол его там кинем, в навоз». Тело воеводы прокололи вилами, и здоровый мужик, выматерившись, подняв его, понес вслед за толпой.

Девушка оглянулась и взвизгнула — дверь опочивальни, треснув, упала внутрь. Она увидела мощную фигуру, что стояла на пороге, и выдохнула, схватившись за жемчужное ожерелье, что лежало поверх бархатного, богатого опашеня: «Пан Теодор!».

Он хмуро оглядел палаты, и, махнув рукой стрельцам, что стояли сзади, велел: «Дверь на лестницу закрыть и никого не пускать сюда!»

— Пан Теодор, — пробормотала она, тяжело дыша. «Пан Теодор, наконец-то!».

Он отшвырнул обломки двери и сказал: «Так, пани Марина. Сейчас найдут вашего отца, опосля чего вас отвезут в Разбойный приказ, а оттуда — в ссылку, куда новому государю угодно будет».

Мужчина подошел, и, брезгливо поморщившись, — она даже не успела отпрянуть, — сорвал с ее шеи жемчуг. «Наворовали, суки, — сказал он. «Все сие, — он обвел рукой опочивальню, — оставите здесь, в казне денег нет, а вы золотом с головы до ног обвешаны».

От него, — Марина вдохнула, — пахло свежей кровью и порохом. «Как в Самборе, — подумала девушка, пытаясь устоять на ногах. «Тогда у него тоже была кровь под ногтями, после охоты».

Ее рука потянулась к серебряным, маленьким пуговицам опашеня. «Пан Теодор, — она опустилась на колени, — пан Теодор, ради вас я все, что угодно сделаю. Мы можем обвенчаться и царствовать, вы и я вместе…»

Красивые губы изогнулись в презрительной усмешке. «Коли я захочу, пани Марина, — сказал он, глядя вниз, на сброшенную кику, на струящиеся по плечам черные косы, — я вас сейчас на площадь Красную выведу, там охотников на ваши прелести много найдется. А про венец царский забудьте — вы обманом его получили. Сбирайтесь, впрочем, — он усмехнулся, — в тюрьме вам немногое понадобится».

— Пан Теодор, — она поползла за ним, плача, припав губами к его сапогу, — я прошу вас, не надо, я вас люблю, вас одного, и буду любить всегда!

— Сие мужа вашего покойного кровь, — сказал он, рассмеявшись, — что вы с моих подошв слизываете.

Мужчина наклонился и, взяв ее за подбородок железными пальцами, сказал: «Сейчас возок за вами пришлют, с решетками, и через задний двор вывезут. Потому как стоит вам, пани Марина, на Красной площади появиться — он рассмеялся, — оттуда вы живой уже не выйдете.

Всего хорошего, — он вышел, не оборачиваясь, и коротко приказал что-то стрельцам.

Марина, было, рванулась за ним, но, в передней было пусто, и, посмотрев в щель двери, она увидела на лестнице стрелецкий караул.

Девушка, опустившись на пол, засунув в рот рукав опашеня, зарыдала — тихо, отчаянно, раскачиваясь из стороны в сторону.

На Красной площади гудела толпа. Дюжий мясник, вооружившись длинным ножом, взрезал живот трупу Дмитрия, и, бросил на синеватые кишки причудливо разукрашенную маску, — одну из тех, что готовились для придворного карнавала, и сейчас валялись в грязи, среди вещей, выброшенных из разоренного дворца.

Из разорванного рта торчала дудка, тело было измазано навозом и засыпано песком.

Изуродованный до неузнаваемости труп Басманова валялся в куче рыночных отбросов.

Шуйский посмотрел на ворону, что выклевывала глаза воеводы, и едва слышно, углом рта, сказал: «Хорошо. Дня два так пусть полежат, препятствий к поруганию не чинить, а потом за Серпуховскими воротами зароем, на кладбище для нищих».

Федор кивнул и вгляделся — мальчишки насаживали отрубленные головы поляков на пики, что стояли вдоль Неглинки. «Да, вон, Петька там, — узнал он сына, — ну, слава Богу, все хорошо». Одна из голов выскользнула на землю и парни с хохотом стали ей перебрасываться.

— Батюшка, — Петя помахал ему рукой, и, протолкнувшись сквозь толпу, восхищенно сказал:

«Слава Богу, конец самозванцу!».

Федор посмотрел на засученные, окровавленные рукава рубашки подростка и подумал: «Да что это я, он у меня уже под Кромами, тем годом, людей вешал».

— Говорят, больше полусотни поляков зарезали сегодня, тако же и немцев, ну, никто разбираться не стал, — хохотнул Шуйский, и, потрепав подростка по плечу, добавил:

«Молодец, Петр Федорович».

— Государь, — мальчик склонил рыжую голову.

— Хорошо сына воспитал, Федор Петрович, — бесцветные глаза Татищева чуть усмехнулись, и он шепотом проговорил: «Через два дня вас выкликать на царство будут, Василий Иванович, люди готовы уже».

— Игнатия, патриарха этого ложного — в ссылку, — коротко велел Шуйский. «Кто там у нас из митрополитов не переметнулся на сторону самозванца?»

— Исидор, новгородский митрополит, — тихо ответил Федор. «Он еще войско приводил к присяге, царю Федору Борисовичу, ну, опосля смерти Бориса Федоровича».

— Помню, — Шуйский потрещал костяшками пальцев и заметил: «Воронье сюда, кажется, со всей Москвы слетелось. Ну, пусть он меня на царство и венчает — недели же две нам хватит, чтобы тут все, — князь махнул рукой в сторону Кремля, — обустроить?

— Более чем, — заверил его Воронцов-Вельяминов, — почти ничего же не пострадало, Василий Иванович.

— Первого июня тогда пусть возложат на меня венец царский, — прошелестел князь. «И вот еще что, — добавил он, — мы Бориса Федоровича объявим виновным в смерти царевича Димитрия. Мол, это он стольникам заплатил, что невинное дитя зарезали.

Федор, подавив тяжелый вздох, вежливо ответил: «Разумеется, Василий Иванович, разумеется».

Марина подняла гудящую от слез голову и ахнула, — в проеме окна раскачивалась веревка.

Болотников, улыбаясь, нырнул в палаты.

— Ну и охрана у вас тут в Кремле, — он рассмеялся, — хоша отряд по крыше пусти, — никто не заметит. А что мы грустим? — он небрежно потрепал по голове девушку, и спохватился: «Ах, да, вы же овдовели, пани Марина. Ну, простите, там сейчас на Красной площади труп вашего мужа в навозе валяется, весь оплеванный. И пан Теодор там, я смотрю, не получилось у вас с ним царствовать.

— Ну ничего, пани Марина, — Болотников огляделся, и, взяв открытую бутылку вина, выпил из горлышка, — посидите пару лет в тюрьме монастырской, половины зубов лишитесь, а потом вас в Польшу за выкуп отправят, если не сдохнете, конечно, до сего времени.

Марина разрыдалась: «Пан Иван, я прошу вас, прошу! Спасите меня, я все, что угодно сделаю! Только не оставляйте меня тут, я кем хотите, для вас буду!».

Он посмотрел на заплаканное, в красных пятнах лицо, и, потянув девушку за волосы, велел:

«На четвереньки вставай!».

Марина услышала, как затрещал бархат и кружево рубашки, и, прокусив до крови губу, зарыдала: «Больно!»

— Вам же нравится, — удивился Болотников сверху и грубо ущипнул ее за соски.

— Да! — крикнула Марина. «Да! Еще!»

Мужчина поставил ее на колени, и, улыбаясь, глядя в серые, прозрачные глаза, велел: «На меня смотри, сучка, отодвигаться не смей!»

Потом Марина кое-как вытерла липкое лицо и робко спросила: «А теперь куда?»

— Я — по делам, — Болотников застегнулся и выпил еще вина, — а вы с батюшкой в Каргополь, наверное. Счастливого пути, пани Марина.

Она обхватила его за ноги: «Но вы, же обещали, пан Иван, обещали мне!»

Болотников отпихнул ее сапогом и жестко ответил: «Ничего я не обещал. А что я с вами развлекался — дак я, пани Марина, венчаюсь днями, и буду мужем верным, как положено.

Так что простите, — он ухмыльнулся, — разошлись наши дороги.

— Не трогайте пана Теодора, — зловеще, холодно, выпрямившись, потребовала Марина. «Не трогайте, пан Иван».

Она взвыла — ударом кулака Болотников разбил ей губы.

— Заткнись, сучка, — коротко ответил он, и, схватив веревку, вскарабкавшись на крышу — исчез.

Марина выплюнула на ковер сгусток крови, и, схватив с поставца серебряный бокал, запустила его в стену.

В опочивальне резко, остро запахло вином, и Марина, раскачиваясь, сдерживая крик, сказала: «Суки! Суки! Все равно он будет моим — хоть как, но будет!».

В Спасском соборе Андроникова монастыря было тихо и прохладно. Федор остановился на пороге и, перекрестившись, подняв голову, посмотрел на фрески.

— Да, — вздохнул он, любуясь темным золотом, багрянцем, свежей зеленью, — мы сейчас так не умеем. Две сотни лет почти прошло, как тем, синьора Джотто, что я в капелле дель Арена, в Падуе видел. Я же тогда там неделю почти провел, днями сидел и рисовал.

И этот инок, Андрей Рублев сотоварищи, что здесь росписи делал — пройдет время, его будут так же ценить, как синьора Джотто. Жалко, что в Лавре с его иконы, с Троицы, оклад подаренный царем Иваном, не снимают — судя по тому, как он лики выписал, там есть на что посмотреть.

С деревянного помоста раздалось какое-то шуршание и легкий, изящный, рыжеволосый мальчик, свесив голову вниз, обрадовано сказал: «Батюшка!»

— У тебя штукатурка сохнет, — ворчливо ответил Федор, — не отвлекайся.

Степа улыбнулся, и, перекатившись на спину, вернулся к работе. Федор порылся в куче холщовых передников, что оставили ушедшие на обед богомазы, и стал подниматься на помост.

Он устроился рядом с сыном и, рассмеявшись, сказал: «Я смотрю, тебя до ликов не допускают еще, ну да, в девять-то лет».

— Лики тут трогать нельзя, — озабоченно сказал Степан, быстро и ловко прописывая растительный узор, — тако же и одежды. Сие инока Андрея рука, куда нам до нее. Так, — Степа перехватил кисточку левой рукой, и продолжил работать, — сбили тут, что можно было, и по мелочи подновляем.

— Дай-ка я тоже, — вдруг попросил Федор, и, пошарив рядом с собой, нашел кисть. «Смотри-ка, — он искоса взглянул на сына, — я-то правой только могу, а этот — как синьор Леонардо, обеими рисует. Ну да он все обеими делает, с детства еще. Он похож на Лизу, и глаза ее, только волосы мои. Петр, тот высокий, понятно в кого».

Он на мгновение вспомнил черные, тяжелые волосы, дымно-серые глаза, и вдруг подумал:

«Жалко, что я все ее портреты сжег. Я же рисовал ее, там, в сторожке, обнаженную. Хоть бы взглянуть на нее сейчас. Лиза говорила, то ли семь у нее детей, то ли восемь, и мальчики все, только девочка старшая. И наша девочка там лежит, в Несвиже, на их кладбище. Ну да там хорошо, красиво».

— А как Петя? — спросил Степан, на мгновение прервавшись.

— Хорошо, — рассмеялся отец, — на Воздвиженке строителями командует. Ну, пока матушка с Марьей приедут, мы там и закончим все, а то, сам понимаешь, год хозяйской руки не было, сплошной разор. Сейчас Василия Ивановича на царство повенчаем, хоша меньше у меня в Кремле забот будет, так сам ремонтом займусь. А за матушкой скоро пошлю, а то уж соскучился, наверное.

Степа изящным, лихим движением закончил какой-то завиток и признался: «Соскучился, тако же и по Марье. А вы, батюшка, наверное, проголодались же, да? Давайте, я из трапезной блинов принесу, хоша холодные, а все равно — вкусно. Я сам пек, — гордо добавил мальчик.

— Ну давай, — Федор оценивающе посмотрел на штукатурку. «Все равно этот кусок мы с тобой сделали уже, а новый — вы опосля обеда начнете».

Они сидели на помосте, свесив ноги, передавая друг другу жбан с квасом, и Степа, пережевывая блины, слушая, как отец рассказывает о фресках синьора Джотто, вдруг, вытерев руки, потянулся за бумагой и угольком.

— И вот, представляешь, — сказал Федор, — Иуда положил Иисусу левую руку на плечо, и смотрит, снизу вверх, преданно, но видно, что за поясом у него — кинжал.

Степа быстро набросал композицию, и, показав отцу, мечтательно проговорил: «Вырасту, отправлюсь в Италию, Петя хоть Венецию помнит, а я — вообще ничего, я же маленький был».

— Все вместе отправимся, — пообещал отец, и, притянув к себе мальчика, поцеловав в затылок, велел: «Ну, ты тут пока сиди, а, как матушка вернется, я грамотцу пришлю».

Он перекрестил ребенка и, уже выходя из храма, подумал: «Ну да, я в его же годы работал уже. Надо будет его следующей весной на стройку отправить, камни ему таскать не по силам, конечно, так пусть отделкой занимается».

Федор спустился к берегу Яузы и, отвязав свою лодку, посмотрев на юг, зло сплюнул в прозрачную воду: «И Болотников, сука, делся куда-то. За одну ночь лагерь в Коломенском снялся и ушел — один Бог ведает, в кою сторону. Дуня туда ходила, спрашивала, в окрестных селах — никто ничего не знает. Ну, или говорят, что не знают. Еще не хватало, чтобы он народ мутить стал».

Во дворе городской усадьбы Воронцовых-Вельяминовых пахло свежим деревом. Петя, стоя рядом с отцом, озабоченно спросил: «Ну, как Степан, батюшка?»

— Рисует, — усмехнулся Федор, и, поднимаясь на крыльцо терема, велел: «Чтобы не мешал нам никто, понял?».

Подросток кивнул и добавил: «От Никифора Григорьевича Дуня приходила, ну, с паном Яном, — мальчик рассмеялся, — принесли водки и закуски, как вы и велели».

— А сами куда отправились? — поинтересовался Федор.

— Гулять, сказали, на Москву-реку, — Петя улыбнулся, и, подняв топор, пошел к плотникам, что чинили кладовые.

Взобравшись на крышу, мальчик посмотрел на синее, высокое, небо, и, перевязав кудри шнурком, принялся за работу.

Высокий, чернобородый мужчина, что стоял, наискосок от ворот усадьбы, засунув руки в карманы потрепанного кафтана, обернувшись к своему подручному, углом рта сказал:

— Так, ежели возки будут выезжать, али еще что — немедля сообщи мне, я в обычном месте буду. Говоришь, девка какая-то приходила в Коломенское, с лотком, выведывала, где мы?

Неприметный человек кивнул и ответил:

— Она уж второй раз явилась со своими пирогами, Иван Исаевич. Белокурая девка, глаза голубые, роста невысокого. Я ее узнаю, ежели увижу, она здесь тако же была, сегодня, с мужиком, темноволосый, из Немецкой слободы, как мне кажется, на нашего не похож.

— Ну-ну, — протянул Болотников, поигрывая кинжалом. «Девку эту они за нами следить приставили, так пожалеет она об этом, поверь мне. А мужик что — поляк, али немец, не зарезали его, как всех резали? — Болотников тихо хмыкнул.

— Поляк вроде, — прошелестел подручный. «Они в том кабаке обретаются, на улице Чертольской, ну, говорил я вам».

— В тот кабак соваться не след, — протянул Болотников, — как я слышал, там такой хозяин, что вмиг в Москве-реке, в мешке окажешься, для сего его у ручья и поставили. Опять же и подпол там есть, как мне говорили, в тот подпол люди спускались — и не видел их более никто. Не надо нам московским ворам дорогу переходить, не надо.

— Ничего, — мужчина поскреб в бороде, — придумаем, как с ними расправиться. Ну, следи, — он потрепал подручного по плечу, и, легко перебежав улицу, взглянув на высокие, в три человеческих роста, новые, мощные ворота усадьбы — пошел восвояси.

— Уж не обессудьте, бояре, — ухмыльнулся Федор, разливая водку, — сейчас Лизавета Петровна моя приедет из подмосковной, будем есть, как положено, тако же и холопов оттуда привезу, а пока — он пожал плечами, — разор, как есть разор.

— Так у всех, Федор Петрович, — Михаил Татищев принял стопку, — вона, пройдите по Рождественке и Дмитровке, — все, кто в деревнях сидел, возвращаются, усадьбы чинят.

— Отменные пироги на Чертольской улице, — Шуйский принюхался, — хоша и постные, а все равно — вкусные.

— А у вас же под Рузой подмосковная, Федор Петрович? — спросил Татищев. «Охота там хороша, наверное, места-то глухие, лес непролазный».

— Тако же и рыбалка, — ответил Федор, подставляя к пыльному, изрезанному ножами столу покосившуюся лавку. «Там у нас озеро, Михайло Никитич, реки две — Руза и Москва, есть где сети забросить".

— Так, — сказал Шуйский, прожевав, — что мы пеплом самозванца в сторону Польши из пушки выстрелили, — за это вам, бояре, спасибо большое, хоша слухи всякие прекратились. Теперь с этими подметными листками, что на заборы лепят, что якобы жив царь Дмитрий…

Федор посмотрел на ссадины у себя на руке и холодно улыбнулся: «Мы с Михайло Никитичем в Разбойном приказе уже человек пять за ребро подвесили, Василий Иванович, и останавливаться не собираемся. Как колы у Троицкой церкви поставим — быстро все о сих ересях забудут.

— Вот и славно, — Шуйский погладил бороду. «Маринка с отцом своим уже в Ярославль едет…

Федор поморщился. «Что-то вы мягко с ними, Василий Иванович, в Каргополь бы ее, в яму подземную».

— Мне перемирие с Польшей заключать надо, — Шуйский дернул уголком рта, — навряд ли они порадуются, если мы им беззубую развалину, ума лишившуюся, отправим.

— Все равно, Василий Иванович, — вмешался Татищев, — надо их стеречь там, не приведи Господь, еще кто выкрасть вздумает, тот же Болотников.

Шуйский сочно выматерился и повернулся к Воронцову-Вельяминову: «Этого найти надо, у него тысячи человек в Коломенском стояли. Куда они в одночасье делись? Еще чего не хватало — только от одного самозванца избавились, так тут другой появится?»

— А в листках-то подметных сказано было, — протянул Татищев, — мол, у царевича Дмитрия, чудом спасшегося, верные воеводы есть. Вот вам и воевода оный, зачем далеко ходить?

— У меня, Василий Иванович, с Болотниковым свои счеты, — жестко заметил Федор, — так что найдем, и я его самолично жизни лишу, вот этими руками.

Федор вдруг опустил глаза и вспомнил нежную зелень и золото узоров в Андрониковом монастыре. «Этими же руками, да, — он чуть вздохнул и весело сказал: «Давайте вторую бутылку, откроем, я карту тут нарисовал, на досуге, посмотрим, куда Болотников мог отправиться».

Джон вытащил лодку на белый песок, и сказал, подняв голову: «Вот уж не думал, что у вас тут такие горы есть!»

— Называются, — Воробьевы, — отозвалась Дуня, — тут птиц много, и ягод, и грибов, мы тут, как я еще девчонкой была, их собирали, а потом — на Красной площади торговцам сдавали, так летом и кормились.

— Как я еще девчонкой была, — хмыкнул Джон, и, чуть наклонившись, приподняв белокурую косу, поцеловал нежную шею. «А сейчас ты кто?»

— Ну, мне вон на Покров уже семнадцать, — рассудительно сказала Дуня, — о моих годах бабы деток приносят. Девушка вдруг покраснела и смешалась: «Я не то хотела сказать, пан Ян, простите, пожалуйста…»

— Очень даже то, — ворчливо отозвался Джон. «Этим годом не обещаю, дай Бог, мы к Покрову вашему только до Лондона доберемся и обвенчаемся, а вот следующим годом — обязательно».

Он бросил на берег кафтан и усмехнулся про себя: «Хорошо, что мне этот Никифор русской одежды достал, все меньше в глаза бросаюсь. А кормят тут и, правда, вкусно. Жалко, что вино только в Немецкой слободе купить можно, хотя к водке привыкаешь, конечно».

Мужчина сел и устроив Дуню у себя в руках, вдохнув запах цветов — улыбнулся.

— А сие Сетунь, — Дуня показала на речку слева от них, что впадала в Москву, — на ней рыбалка хорошая, ну, на Москве — тако же. А на том берегу — монастырь Новодевичий, там боярские девицы хороших кровей пребывают, тако же и вдовы. Меня Федор Петрович тем годом посылал туда, как сестру его, Марью Петровну, самозванец постриг насильно.

— Вернемся в Лондон, — подумал Джон, — надо будет разузнать, куда преподобный отец мог направиться. Говорили же, я помню, какую-то колонию в Новом Свете хотят основывать, может быть — и туда. А миссис Марта рассказывала мне — она же тут прямо родилась, на горах этих, тут старая усадьба ее отца стояла.

— А вы правда князь, пан Ян? — робко спросила Дуня.

— Вроде того, — мужчина обнял ее покрепче, и сказал: «Так что ты будешь княгиней, как положено. Поместье у меня тоже есть, и не одно. Научу тебя на лошади ездить..

— Сие я умею, — отозвалась Дуня, — тако же и плавать, я ж не в боярской усадьбе росла, а в подвале на Китай-городе. Но шить тоже могу, — озабоченно добавила девушка, — и готовить, вы не думайте, пан Ян…

— Не думаю, — рассмеялся он, и, поднявшись, отряхнув подол ее сарафана от песка, лукаво спросил: «Так где вы тут ягоды собирали, а? Есть там где спрятаться, в лесу?»

— О, — сказала Дуня, чуть усмехнувшись, — я тут каждую лужайку знаю, пан Ян, там такие места есть — ввек никто не найдет.

— Покажи, — тихо попросил он, поднеся к губам ее маленькую, как у ребенка, руку.

«Пожалуйста».

Дуня на мгновение прижалась к его губам и шепнула: «Сие только так, пан Ян — обещание.

Пойдемте, — она шутливо подтолкнула мужчину к тропинке, что вела наверх.

— Ты мне эти обещания еще на том берегу раздавать начала, — заметил Джон, обнимая девушку. «Так что я тебя долго не отпущу, моя дорогая пани Эва».

Девушка помахала берестяным туеском, что висел у нее на руке и рассмеялась: «Кваса фляга и пироги. Вы вот спали сегодня, пан Ян, а я встала и тесто замесила, тако же и дальше буду делать».

Джон на мгновение представил себе ее в огромной, резной, под кружевным балдахином кровати, среди драгоценных шелков и меха, и сказал девушке на ухо: «Все, пошли быстрее, потому что я целый день терплю и более не намерен».

Дуня только расхохоталась, блеснув зубами, и стала подниматься на откос — туда, где зеленой стеной стоял вековой, сосновый лес.

Мужчина оглянулся и замер — над широкой, медленной рекой, почти не двигаясь, парил мощный сокол. «Господи, красиво как, — подумал Джон, глядя на блестящие купола церквей.

«Понимаю, почему Федор отсюда уезжать не хочет. А я вот уеду, и не один, — он вдруг улыбнулся, почувствовав сзади легкое дыхание.

— Что это вы? — подозрительно спросила девушка, кладя острый подбородок ему на плечо.

— Да так, — Джон нашел ее руки и взял их в свои, — люблю тебя очень, и, каждый раз, как об этом думаю — прямо на месте замираю.

— Я на вас сегодня смотрела, как вы спали, — шепнула Дуня, — ну так, чтобы вы не заметили.

Любовалась.

— А я все равно заметил, — Джон рассмеялся и повернув ее за плечи, указав на лес, велел:

«Все, быстро веди меня на эту свою лужайку, а то мне еще на Воздвиженку после обедни вернуться надо».

Джон прошел мимо Крестовоздвиженского монастыря, и, незаметно обернувшись, подумал:

— А вот это мне уже не нравится. Видел я этого человечка здесь, и не раз. Следят за Теодором, только вот кто? Царь будущий — вряд ли, Теодор его своими руками на престол возвел, Шуйский ему доверяет. Значит, остались у самозванца преданные люди, Теодор говорил же мне — этот самый Болотников куда-то делся, наверняка, он тут своего человека поставил.

Воронцов-Вельяминов рубил дрова.

— Не поверишь, — Федор разогнулся и стер пот со лба, — захотелось в мыльню сходить, починили ее, и спохватился, что топить нечем. Строители ушли уже, Петька спит, устал сегодня, а холопа нет ни одного, вот и пришлось самому.

Джон огляделся, и, подняв с земли еще один топор, велел: «А ну-ка, дай я».

— Ловко, — протянул Федор, наблюдая за мужчиной, — ты вроде и маленький, а сильный. Ну, пошли, выпьем, я тут договорился, чтобы мне с монастырской трапезной хоша что приносили, а то я-то в Кремле обедаю, али где еще, а строителям — есть надо. Как раз к тому времени, как закончим — самый жар будет, хоть попарю тебя по-нашему.

В горницах было пусто, но — Джон оглянулся, — прибрано, полы выскоблены, и пахло свежестью.

— Младший мой с Андроникова монастыря приходил, — Федор поставил на стол большой горшок, и выложил ложки. «Все убрал, помыл, лавки, поломанные, мы с ним выбросили, надо будет, конечно все менять тут. Ты ешь, окрошка на квасе монастырском, тако же и хлеб — с их пекарни».

— Следят за тобой, Теодор, — сказал Джон, выпив водки. «Третий раз тут одного и того же человека вижу, ты уж поверь, я в этом разбираюсь».

— Болотников, сука, — процедил Федор и нахмурился. «Ну да ладно, он, думаю, под Кромы отправился, по старой памяти, он же там, на юге, начал народу землю и волю обещать.

Сейчас Лизу с дочкой привезу из подмосковной, войско соберем к Успению, и я за ним пойду».

— Не надо бы тебе самому в поместье ездить, — спокойно заметил Джон, отрезая себе хлеба.

«Ты же говорил, место там глухое, безлюдное. Мало ли что, а ты у нас человек заметный».

— Петра я тем более туда не отправлю, — зло ответил Федор, — ему тринадцать лет всего лишь, ты не смотри, что он высокий такой.

— Не надо, — согласился Джон. «Я сам съезжу за миссис Лизой, и сам ее к тебе привезу. Там же, в поместье, найдется возок какой-нибудь?»

Федор налил себе сразу полстакана водки, и, выпив, угрюмо кивнул.

Джон вздохнул и сказал: «Нет никакой причины волноваться. Я осенью венчаюсь, и не собираюсь воровать твою жену, поверь мне. Мне просто хочется, чтобы ваша матушка была спокойна, вот и все».

Воронцов-Вельяминов вдруг хмыкнул: «А я твою матушку помню, ну, тебя тогда дядя Матвей еще родителям не вернул. Вот оно, значит, как».

— Вот так, да, — Джон поднялся. «Ну давай, покажи мне эту вашу баню, а то в Кремле ее не было, а в городские меня Эва не пускает, говорит, опасно это, у меня лицо не местное, — он рассмеялся.

— Спасибо тебе, — вдруг сказал Федор. «Ну, что ты Лизу привезешь».

— Да мы же одна семья, — пожал плечами Джон. «Так было, и так будет всегда. И вот еще что — если тот соглядатай еще будет стоять, как я в пивную пойду — я его убью, и труп оттащу подальше, мало ли что».

Федор кивнул и они, спустившись с крыльца, направились через двор — в мыльню.

Высокий, чернобородый мужчина ловко, кошкой, спрыгнул с крыши усадьбы, и велел неприметному человеку: «Так, ты следи за кабаком, и пошли мне весточку, как только этот поляк уезжать соберется. Где встречаемся, — ты знаешь».

Мужчина кивнул, и они разошлись в разные стороны.

В каморке горела свеча, и Дуня, поджав под себя ноги, сидя на лавке, пришивала пуговицу, — Джон посмотрел с порога, — к его рубашке.

— От тебя вениками пахнет, — рассмеялась девушка, — дубовыми.

— У пана Теодора в бане был, — Джон, зевнув, опустился на лавку, и стал, было, снимать сапоги, как девушка, отложив шитье, встав на колени, — принялась ему помогать.

— Еще чего придумала, — сердито проговорил Джон.

— Так положено, — Дуня улыбнулась, — а еще положено меня поцеловать, коли домой пришел.

— И не только, — Джон посадил ее на колени, и, поцеловав, нехотя сказал: «Мне надо будет уехать, к пану Теодору в поместье, жену его с дочкой сюда привезти. Самому ему не стоит это делать, все-таки приметный человек, а меня никто не знает, Вернусь оттуда, и отправимся в Новые Холмогоры».

— С тобой поеду, — твердо сказала Дуня, обняв его. «Куда тебе, с польским только, еще и по деревням бродить. Голову снесут, не дай Господь. Возьму у Никифора Григорьевича мужское, волосы под шапку спрячу, — никто и не заметит ничего. Я тебя защищу, — она потерлась щекой о его щеку и добавила: «Сейчас кваса принесу, свежий совсем».

— А того человека на улице уже не было, — думал Джон потом, гладя мягкие, белокурые волосы спящей девушки.

— Правильно я сделал, что свечу у Теодора попросил — один с крыши его усадьбы спрыгнул, видно было, в грязи приземлился, постояли они немного рядом, и разошлись. У кого нога больше — в сторону Красной площади, а у кого — поменьше — на эту речку, Неглинную. А там трава, уже ничего не видно было.

— Неужели все-таки Шуйский? — еще успел подумать Джон, а потом Дуня чуть зашевелилась, и он, обнимая ее, зевнув, и сам заснул — крепко, под журчание ручья внизу.

Лиза посыпала выскобленный стол мукой и, поставив Марью на лавку, положила маленькие ручки на скалку.

— Вот так, — сказала ласково женщина, поцеловав каштановые волосы девочки, — так и раскатывай, а потом начинку положим — и в печь.

— В печь! — радостно повторила Марья, и, запыхтев, стала возить скалкой по тесту.

Ставни на поварне были раскрыты, и Лиза, вдохнув теплый, свежий воздух начала лета, потянувшись, подумала: «Как там Федя-то с мальчиками, Степа ладно, в монастыре голодать не будет, а вот Петя, небось, ест, что попало, тако же и Федор. Скорей бы домой уж, да и по Феде я соскучилась, — женщина чуть покраснела и, посмотрев на стол, улыбнулась:

— Ну, молодец. Сейчас лук порежу, с рыбой, и дам тебе мису — будешь начинку делать.

— Руки грязные, — Марья озабоченно повертела перед собой испачканными в тесте ладошками.

— Ну так сама воды полей, большая уже, — рассмеялась мать.

Ключница всунула голову в дверь и сказала: «Там двое всадников у ворот, боярыня, с грамотцей, говорят, от Федора Петровича».

— От батюшки! — Марья радостно подняла голову и, соскочив с лавки, потребовала: «Хочу к батюшке!».

— Да уж скоро поедем, — рассмеялась Лиза, и, поправив платок на голове, вышла во двор.

Тяжелые ворота заскрипели, и она, вскинув голову, ахнула: «Лорд Джон! Вот уж кого не ожидала увидеть!»

— Вообще, — рассмеялся Джон, спешиваясь, целуя ей руку, — меня тут пан Ян зовут, хотя поляком сейчас на Москве быть не советую, миссис Лиза, — опасно сие.

Второй всадник, — невысокий, легкий голубоглазый паренек, тоже соскочил на землю, и, рассмеявшись, скинул шапку. Белокурые косы упали на спину и Джон ласково сказал: «А это моя невеста, пани Эва. Ну, или Евдокия Ивановна, если по-русски».

Лиза потянулась, и, обняв девушку, поцеловав ее, неслышно шепнула: «Ох, и счастливая вы, Авдотья Ивановна, вся сияете! А меня Лизавета Петровна зовут, жена я Федора Петровича».

— Мы вам грамотцу привезли, — девушка надорвала пальцем подкладку шапки, — от мужа вашего. На словах велел передать, что на Воздвиженке уж ремонт заканчивают, ждет он вас, с дочкой.

— А сыновья ваши хорошо, — добавил Джон, оглядываясь вокруг. Усадьба стояла в низине, среди холмов, вдали поблескивала серебристая лента Москвы-реки, и мужчина, вскинув голову, увидев в полуденном небе жаворонка — улыбнулся.

— У нас тут еще Руза есть, река, — Лиза показала за холмы, — вон там она в Москву впадает. И озеро лесное, красивое. Ну, пойдемте, поедим, дорога сюда неблизкая, вы проголодались, наверное, — она взяла Дуню за руку, и тихо сказала:

— Отдохнете тут пару дней, слышите? Там, — она махнула рукой на восток, — шумно, людно, а у нас тут нет никого, спите себе вволю. Велю нам с вами, Авдотья Ивановна, мыльню истопить, сходим сегодня вечером.

Маленькая девочка в синем сарафане вышла со двора, и, подозрительно взглянув на мужчину, требовательно спросила: «А батюшка где?».

— А сие Марьюшка, два года ей Великим Постом было, — Лиза подхватила дочку на руки и ответила: «На Москве, скоро поедем к нему».

— На вас похожа, миссис Лиза, — рассмеялся Джон и девочка, протянув ладошку, погладила его по щеке и грустно сказала: «Батюшка…»

— Это потому, что борода, милая, — Джон поцеловал пухлые пальчики.

— Вам идет, пан Ян, — лукаво заметила Лиза, — хотя вы старше сразу делаетесь, а вам еще и тридцати нету, я помню. Ну, пойдемте, — она показала на ворота, — уже и трапезничать пора, окрошка сегодня, и пироги с рыбой, как раз их творили, как вы приехали.

Дуня на мгновение отстала, и, оглянувшись, взяв Джона за руку, шепнула: «Ну, тут мы с вами, пан Ян, уже на опушке лесной, под кафтаном одним не поспим!».

— Поспим, поспим, — спокойно ответил ей Джон, — мне пан Теодор рассказал кое-что, про окрестности здешние. И вообще, — он на мгновение поднес к губам ее руку, — я теперь с тобой всю жизнь буду вместе спать, никуда не отпущу.

Марья обернулась и громко сказала: «Он ей руку целует, смотрите!».

Лиза расхохоталась и, поставив дочь на землю, велела: «Ты лучше под ноги себе гляди, зоркая моя, а то каждую неделю носом в землю падаешь!»

Джон зашел на чистый, ухоженный двор и одобрительно заметил: «Вы тут времени не теряли!»

— Тут место глухое, — сказала Лиза, когда они уже сидели в трапезной, — никого вокруг на версты нету, так что нас не трогали, и службы, и припасы — все в полном порядке было. Ну, все, к столу, к столу!

Он сидел на косогоре, любуясь медленной, узкой Рузой. «А вот тут на Темзу похоже, — подумал Джон, — ивы такие же, как у миссис Марты в усадьбе. Скорей бы домой, Господи.

Пока на корабле будем плыть, Эва английский выучит, она быстро схватывает. Папа был бы рад, он же мне сказал, что надо ждать ту, которая меня полюбит. Вот я и дождался, — он улыбнулся, и, не оборачиваясь, сказал: «А теперь от тебя вениками пахнет».

Девушка весело ответила: «Лизавета Петровна мне свой сарафан дала, а мужскую одежу — постирали, еще же обратно в ней ехать».

Он оглянулся и ахнул — Дуня стояла в шелковом, цвета глубокой, небесной лазури сарафане, в кружевной рубашке. Ее светлые, еще влажные косы были сколоты на затылке.

Девушка поправила отороченную мехом, расшитую, бархатную душегрею, и, краснея, проговорила: «Я такого красивого и не носила никогда».

Джон поднялся, и, притянув ее к себе, вдохнув теплую свежесть, шепнул: «На свадьбу я тебе ожерелье подарю, с алмазами и сапфирами, и кольцо такое же, но ты знай — хоть ты в чем ходи, а ты для меня все равно — самая красивая».

Девушка помолчала, и, блеснув глазами, рассмеялась: «Пойдемте, пан Ян, на лодке вас покатаю, вы же меня — катали уже, теперь моя очередь».

Озеро было небольшим, и Джон, вглядевшись, увидел на острове какую-то избушку.

— А это сторожка, — Дуня быстро и ловко гребла, — ее дед Федора Петровича срубил, его тоже Федор звали. Боярин Вельяминов, это же его вотчины тут вокруг.

— Да, — тихо сказал Джон, смотря на бледный, полупрозрачный серп луны, на темную воду озера, — я слышал о нем.

В сторожке было темно, и Дуня, чиркнув кресалом, запалила свечу. Джон разжег дрова, что были сложены в грубом, сделанном из озерных валунов, очаге, и, увидев развешанные по стенам шкуры, сказал: «А ну-ка иди сюда». Дуня потянулась, и, пошарив в углу, достала бутылку водки.

— Лизавета Петровна мне сказала, они тут с Федором Петровичем были, — девушка чуть улыбнулась, — на Красную Горку еще.

— Ах вот как, — Джон отпил прямо из горлышка, и расстегивая пуговицы ее сарафана, едва сдерживаясь, проговорил: «Теперь ты, а то все-таки холодно еще».

— Как по мне, так жарко, — томно ответила Дуня и, пригубив, шепнула ему на ухо: «Тут на версты никого вокруг нет, пан Ян, помните?»

— Помню, — сказал он, поднимая ее на руки, укладывая на медвежью шкуру, что закрывала ложе, раздвигая ноги. Дуня погладила его волосы, и, закрыв глаза, сквозь зубы, — застонала:

«Еще, еще, пожалуйста!»

— Да хоть всю ночь, — рассмеялся он, стоя на коленях, притягивая ее к себе поближе. «А ты лежи и ничего не делай, поняла?»

— Поняла, — выдохнула девушка, — Господи, как я вас люблю, Господи!

— Вот уж не знал, что ты так громко кричать умеешь, — сказал он потом, смешливо, натягивая на их плечи шкуру, любуясь в огне очага ее белой, гладкой кожей.

Дуня потерлась о его руку головой и счастливо ответила: «Так то, с вами, пан Ян, коли любишь — так зачем стесняться, нечего же. Вот и кричу, потому что хорошо мне так, как никогда в жизни еще не было. Мальчика вам рожу, — добавила она, нежась на его плече.

Джон задумался. «Мальчика, девочку, и мальчика, — наконец, сказал он. «Нет, подожди, еще одну девочку. Четырех, в общем. Или пятерых».

— Сколько хотите, — девушка обняла его, повернувшись на бок, и, скользнув под шкуру, велела: «А теперь вы ничего не делайте, пан Ян, хорошо?».

— Постараюсь, — сказал он, закидывая руки за голову. «Пусть, дорогая моя Эва, я тут умру — но постараюсь ничего не сделать».

— Ну, так-то уж мучиться не надо, пан Ян, — голубой глаз сверкнул откуда-то снизу, и Джон подумал: «Господи, это на всю жизнь. Спасибо Тебе, Господи».

Над темным лесом сверкали крупные, будто горох звезды. Мягко хлопала крыльями сова, ухал филин, и Болотников, подбросив дров в костер, спросил: «Бревна свалили?»

— А как же, Иван Исаевич, — ответили с той стороны пламени. «И люди уже там, десяток, все с пищалями».

— Хорошо, — мужчина усмехнулся. «Поляка этого — в расход сразу, он нам не нужен, хотя нет, — Болотников задумался, — пусть посмотрит на то, что я с его девкой делать буду. Еще следить за мной вздумала, сучка. Ладно, давай спать, завтра на рассвете подниматься надо».

Он завернулся в армяк и сказал себе:

— Сразу и обвенчаюсь с ней. Наплевать, что она замужем — попу к затылку пищаль приставь — с матерью родной поженит. И отвезу ее с дочкой под Кромы. Все равно я раньше зимы на Москву не пойду, хоть поживу в семье, в тепле и ласке. Ну, недолго осталось, — он вспомнил белую, нежную, словно жемчуг кожу и синие глаза.

— А пана Теодора я потом убью, — холодно подумал Болотников. «Не надо спешить, правильно покойный Рахман-эфенди говорил, — главная добродетель — умение ждать своего часа. Вот я и дождался».

Невидный возок медленно катился по узкой, лесной дороге.

— Рысь хочу- зевнув, потребовала Марья у матери. «Дай!»

Лиза вздохнула, и, приподняв сарафан, отвязав от пояса кинжал, протянула дочери. Она строго велела: «Только из ножен не вынимай, так играй!»

— Рысь, — заворожено протянула девочка, гладя золотую, искусно выделанную фигурку. «Рысь красивая!»

— Скорей бы уж к Феде, — вздохнула про себя Лиза, глядя на дочь, что прикорнула на обтрепанном бархате сиденья. — Хоть и взяли с собой холопов, однако уж у них пищалей нет, только сабли, и у Джона один пистолет, и все. Повезло ему, конечно, Дунюшка так на него смотрит, будто никого другого на свете нет. И молодая она, еще семнадцати не исполнилось. Обвенчаются, будут деток растить, — Лиза чуть вздохнула, и, глянув на Марью, улыбнулась.

— И нам теперь с Федей еще одного ребеночка хорошо бы, раз Василий Иванович царем станет, спокойно будет на Москве. Тем разом не понесла я, на Красную Горку — тоже, ну да ничего, все получится, как вместе жить будем, — Лиза чуть покраснела, и, порывшись в бархатном мешочке, достав свое вышивание — принялась за работу.

Джон перегнулся в седле и, взяв Дуню за руку, весело сказал: «Скоро уж и поворот на эту дорогу большую, можайскую, там совсем безопасно будет, она оживленная».

Девушка огляделась — темный, еловый лес возвышался непроходимой стеной, на западе виднелась набухшая дождем грозовая туча, и, чуть поежившись, ответила: «Да уж быстрей бы, пан Ян, как сюда ехали — веселей было».

— Понятно почему, — Джон на мгновение отпустил поводья, и смешливо развел руками. Дуня расхохоталась и, вдруг, приподнявшись в стременах, озабоченно сказала: «Смотрите, пан Ян, там деревья повалены, ветер же вчера был, дорогу перегородило».

— Ветер, — процедил Джон, доставая пистолет. «Знаем мы этот ветер. Вели всем, чтобы спешивались, иди к пани Лизе, и уводи ее с ребенком в лес, быстро!»

— Пан Ян, — испуганно сказала девушка.

Он притянул ее к себе, и, едва успев поцеловать, услышал сухой треск выстрелов. Лошади, запряженные в возок, испуганно заржали, — двое, на веревках, спустились с вершин деревьев на его крышу. Холоп на козлах, было, потянулся за саблей, но один из нападавших, легко наклонившись, перерезал ему горло. Столкнув труп на землю, мужчина выпряг лошадей и, сунув дуло пищали в окно возка, велел: «Тихо!».

Марья заворочалась, и, недовольно спросив: «Что такое?», зевнув, уткнувшись носом в сгиб руки, — заснула еще крепче.

Лиза сглотнула, и, перекрестившись, глядя в упертый ей в лицо пистолет, — кивнула головой.

— Господи, — подумала женщина, — да у нас и нет золота никакого, нечего взять. Людей жалко, не пощадят же их. И Джон — он, хоть в русском платье, но видно, что не местный, а поляков не жалуют сейчас. Дунюшку пусть не трогают только, совсем девушка юная.

— Черт, — Джон соскочил на землю, и обернувшись к возку, пряча за собой Дуню, — выстрелил, — у меня одного пистолет, а эти все вооружены. В два раза больше их. Может, просто разбойники, а может, и Болотников тот. Хотя зачем мы ему?

— Дай мне кинжал, — злым шепотом потребовала Дуня, — ты того, у возка, ранил. Дай мне кинжал, я тихо подберусь, второму горло перережу, и уведу пани Лизу в лес. Дай! — ее рука потянулась к кинжалу, и Джон, еле успев толкнуть ее на землю, закрывая своим телом от выстрелов, велел: «Лежи тихо, пожалуйста!»

Девушка змеей вывернулась из-под него, и, вырвав кинжал, легко побежала к возку. Джон рванулся за ней, но всадник, выехавший из-за деревьев, кинул аркан, и мужчина упал — успев увидеть, как Дуня, закричав, хватается за рассеченную саблей руку.

Лиза молча, расширенными, остановившимися глазами, смотрела на дорогу. Болотников, не убирая окровавленного клинка, нагнулся, и, ударив девушку плетью по лицу, велел:

«Кончайте тут со всеми».

Он спешился и, подойдя к Джону, подняв носком сапога его лицо, рассмеялся: «А вот и пан поляк, знакомец пана Теодора».

Джон посмотрел на пистолет, что лежал совсем рядом с его рукой, и, ловко перекатившись на спину, схватив его — выстрелил снизу вверх. «А пороха больше нет, — спокойно подумал Джон, отбросив бесполезное оружие. «То есть он в возке. Господи, хоть бы они только Эву не тронули, у нее рана неглубокая, заживет. И миссис Лизу с ребенком. Я-то ладно».

Болотников выматерился и, стерев кровь с уха — пуля оторвала ему мочку, обернувшись к остальным, сказал: «Поднимите его, и дайте ему заступ. А девку — к костру ведите, она же это?».

Неприметный человечек кивнул: «Она, Иван Исаевич, та, что в Коломенском шныряла».

Дуня, со связанными руками, сплюнула в сторону Болотникова и, сжав разбитые плетью губы, проговорила: «Поляка не троньте, он на стороне Дмитрия царевича, он вам пригодится еще».

— Ты ври да не завирайся, блядь, — лениво посоветовал ей Болотников. — А поляк твой сейчас вам обоим могилу рыть будет, тут же, у дороги.

Кто-то из людей Болотникова, было, сказал, кивнув на Дуню: «Иван Исаевич, так, потешимся, может…»

— Нет, — коротко ответил Болотников, и приставив к виску Джона свой пистолет, велел: — Давай, начинай, пан Ян, — он издевательски усмехнулся.

Подул сильный, резкий, холодный ветер и Джон вдруг подумал: «Папа же мне говорил, да. Бывает и так — в безымянной яме на обочине. Ну, может, они миссис Лизу потом отпустят, — он на мгновение прервался, и, посмотрев на Дуню, которую подтащили к костру, почувствовал невыносимую боль в сердце, — расскажет она. Пусть только с ребенком ничего не делают, Господи, прошу тебя».

Он отбросил заступ и, выпрямившись, чувствуя холод клинка у себя между лопатками, громко сказал по-польски: «Не трогайте девушку, она ничего не знает».

— Мы и не тронем, — усмехнулся Болотников. — Ведите его сюда.

Джон посмотрел на светлую, испачканную грязью косу и, сжав зубы, еще раз повторил:

«Отпустите ее».

Неприметный человечек, обернув руку тряпкой, выхватил из огня раскаленный железный прут.

Болотников приложил тряпку к раненому уху, и, улыбнувшись, наклонившись к Джону, сказал: «Выжжешь ей глаза — отпустим. И тебя, и ее».

Джон краем глаза увидел валяющуюся на земле саблю, и едва заметно потянулся к ней.

— Вот же сука, — Болотников хлестнул его по лицу. — Ладно, держите ее, крепко, — он кивнул на Дуню и принял от подручного железный прут.

Лиза услышала страшный, раздирающий все вокруг крик. Марья недовольно что-то забормотала и женщина, потянувшись, взяв дочь на руки, стала ее укачивать, глядя пустыми глазами на пламя костра у дороги.

Она еще жила. Она кричала, хватаясь руками за окровавленные, выжженные глазницы, ползла куда-то, и Болотников, поморщившись, приставив ей к затылку пистолет — выстрелил.

Джон даже не стер кровь, и что-то белое, тягучее, что брызнуло ему на лицо. «Голубые, — подумал он, — какие они были голубые».

— Ну, неси свою блядь к могиле, — рассмеялся Болотников, — вместе лежать будете.

Джон наклонился, и, подхватив девушку на руки, посмотрев в изуродованное лицо, — поцеловал ее в губы. «Дождь, — подумал он. «Да, туча же шла, с запада. Сейчас костер потухнет. Они выстрелят мне в голову, и мы упадем туда. Хорошо, что так, я ведь обещал Эве — мы всегда будем вместе».

Лиза посмотрела на его прямую спину — он стоял на коленях, у края ямы, бережно держа на руках тело. Белокурые косы свесились в придорожную грязь, и она увидела, как Джон нежно укладывает их на груди девушки.

Болотников упер ему в спину дуло пищали. Лиза услышала выстрел, и, так и не закрывая глаз, похолодевшими губами пробормотала: «Зачем?».

— Зарывать, Иван Исаевич? — озабоченно спросил подручный, глядя на тело мужчины, что лежало спиной кверху. Из-под него виднелись разметавшиеся, светлые волосы.

Болотников подставил лицо хлещущему, холодному дождю, и, потерев его руками, озабоченно спросил: «Гляньте, кровь у меня идет еще?».

— Остановилась, Иван Исаевич, — подсказали ему услужливо.

— Хорошо, — улыбнулся он, сняв кафтан, встряхнув его, пригладил волосы. — А с этими, да, зарывайте. И впрягайте лошадей, я в возке поеду.

Марья зевнула, и, подняв ресницы, увидела совсем рядом с собой изумрудный блеск рысьего глаза. Девочка покосилась на мать — та сидела, бледная, с ледяными, остановившимися глазами.

Девочка незаметно сунула кинжал себе под рубашку и подумала: «Потом еще поиграю, уж больно он красивый».

— Почему не едем? — капризно сказала она, приподнимаясь.

— Сейчас поедем! — весело сказал высокий, чернобородый мужчина, открывая дверь возка.

— Батюшка! — обрадовалась Марья, увидев бороду, и протянула к нему руки.

— Ах ты моя хорошая, — Болотников пристроил девочку у себя на коленях, и, вдохнув сладкий, детский запах, тихо сказал: «Пани Эльжбета…»

Она повернула голову, и Болотников увидел холодную, непроницаемую синеву.

— Вы кто? — спросила женщина, глядя мимо него, куда-то вдаль.

— Это батюшка! — весело закричала Марья. — Он приехал!

Болотников поцеловал каштановый затылок и твердо ответил: «Я ваш муж, пани Эльжбета».

Она все смотрела поверх его головы и Марья, потянувшись, потормошив мать, озабоченно проговорила: «Мама! Что с тобой!»

Женщина вздрогнула, и, отдернув руку, как от огня, тихо спросила: «А я кто?».

— Вы пани Эльжбета, моя жена, — терпеливо ответил Болотников, — а это наша дочка, Мария. Мы долго не виделись, а теперь встретились. Сейчас мы поедем домой.

— Домой, — эхом повторила женщина, и, сцепив нежные пальцы, глядя в карие глаза напротив — улыбнулась.

— Домой, — рассмеялась Марья и сказала Болотникову: — Хочу к маме!

Лиза приняла девочку, и, положив ее голову себе на плечо, замолчала, глядя на лужи грязи под колесами возка. Извилистая, узкая дорога шла на запад, среди мокнущих под сильным дождем деревьев. Она пропадала в сером, холодном ливне, — там, где слышались сильные раскаты грома.


Игумен Молчанского монастыря покосился в сторону пистолета, что лежал на его столе и осторожно сказал: «Батюшка Иван Исаевич, все же не делается так… Вы говорите, что давно с Лизаветой Петровной живете, и дочка у вас есть, однако же, то слова, мне бы бумагу, какую, сами знаете, что за время на дворе…»

— Тебе какую бумагу, поп? — холодно спросил мужчина, поигрывая кинжалом. — Патриарха законного, что государя Димитрия Иоанновича на царство помазал, Шуйский в ссылку отправил. Как восстановим государя на престоле, тогда будут тебе все бумаги, кои требуются, а пока венчай так. Или ты хочешь, чтобы я к воеводе, князю Шаховскому, пошел? Он тебя на твоих же воротах вздернет, это я добрый, — Болотников хищно улыбнулся, — а Григорий Петрович, сам знаешь, — не слишком. Ну? — он поднял бровь.

— Хорошо, Иван Исаевич, — сглотнув, согласился игумен. — Завтра тогда, опосля заутрени приходите, повенчаем.

— Сегодня, опосля обедни, — Болотников взял пистолет и упер в лоб монаху. — И смотри у меня, чтобы опись о венчании в порядке была, понял?

Игумен испуганно закивал и перекрестившись, провожая глазами прямую, жесткую спину, пробормотал: «Этот ведь голову снесет, и не задумается, ну его, еще с ним связываться!»

Болотников вышел из ворот монастыря и, посмотрев со склона холма на извилистый, блестящий Сейм, вдохнув теплый ветер, сказал: «Хорошо!».

На улицах Путивля было шумно, и Болотников, приставив ладонь к глазам, приподнявшись в стременах, подумал:

— Уже и поля вокруг шатрами заняты, а люди все идут и идут, из Тулы, отсюда, из Северской земли, даже из Рязани и то пришли. Будет у нас царь истинный, я при нем воеводой стану, а народу землю и волю дадим. Заживем с Лизой и Марьей спокойно, еще детки родятся у нас, все хорошо будет. А пана Теодора, — он усмехнулся, — и сыновей его, я своей рукой убью, и памяти от них не останется.

Он пришпорил коня и повернул в узкую, ведущую вверх, на холм, улицу. «Господи, — подумал Болотников, издалека увидев красивую, покрытую шелковым платком голову, — Лиза кормила кур на дворе, — как же я ее люблю! Ну, все, сегодня обвенчаемся, и она моей станет — навсегда».

Дочь бросила тряпичную куклу и радостно закричала: «Батюшка!»

Болотников подхватил Марью, та расхохоталась и, подергав его за бороду, наклонив голову, спросила: «Все хорошо?»

— Как я тебя увидел, так сразу все хорошо, доченька, — рассмеялся мужчина и, поцеловав ее в щечку, поставил на землю. Синие глаза девочки на единое мгновение задержались на его лице, — незаметно, — и Марья, встряхнув головой, подобрав куклу, — ушла в горницы.

Лиза поставила на лавку решето с зерном и взглянула на него — молча.

— Сегодня венчаемся, — Болотников наклонился и поцеловал ее в теплые, каштановые волосы, что виднелись из-под платка.

— Венчаемся, — повторила она и улыбнулась, глядя куда-то вдаль.

— Все будет хорошо, — твердо сказал себе Болотников, целуя блуждающие глаза женщины.

«Она оправится. А что она ничего не помнит — так даже лучше. Господи, сегодня ночью она будет моей. Осталось совсем немного потерпеть, я так долго этого ждал, Господи».

Он достал из кармана кафтана бархатный мешочек и тихо сказал: «Посмотри».

— Посмотри, — отозвалась женщина.

На его ладони лежало золотое кольцо — большой сапфир был окружен алмазами. Синие глаза безучастно взглянули на него. Болотников нежно взял ее руку, и, надевая кольцо, подумал: «Кровь на нем засохла, я же палец отрубил, когда его брал, торопился. Ну, ничего, Лиза не заметит».

— Надо одеться красиво, Лизонька, — ласково сказал мужчина. «Марьюшка тебе поможет».

— Поможет, — согласилась женщина. Болотников еще раз поцеловал ее и, осторожно взяв за стройные плечи, повел по ступенькам в горницы.

В соборе пахло ладаном. Путивльский воевода, князь Шаховской, что держал венец над головой Болотникова, наклонился и тихо сказал: «Какую красавицу-то берешь за себя, Иван Исаевич, и дочка у вас славная, ну, вот, встретились вы, наконец, после разлуки».

Марья, что сидела на руках у предводителя рязанских повстанцев, Прокопия Ляпунова, рыжебородого, с перевязанной грязными тряпками головой, захлопав в ладоши, радостно сказала: «Батюшка!»

— Венчается твой батюшка, Марьюшка, — усмехнулся Ляпунов. «Весь Путивль сегодня гулять будет, вон, бочки с вином уже на улицах стоят».

— Тридцать тысяч человек тут, — подумал Ляпунов, слушая скороговорку священника. «Мы этого Шуйского враз скинем, в августе под Кромы идем, оттуда на Тулу с Калугой, а там и Москва рядом. И царь истинный вернется, говорил же Иван Исаевич, он его лично в Москве спас и в Польшу вывез. А жена его хороша, конечно, вон, глаза какие — как лазурь небесная.

Черниговский воевода, князь Телятевский, что стоял в боковом приделе собора, пробрался к невысокому, с простым лицом, одетому в польское платье человеку, и тихо спросил: «Готовы люди-то?».

— А как же, — усмехнулся тот. «Даже двое — царь Дмитрий Иоаннович и сын покойного государя, Федора Иоанновича, царевич Петр. Его святейшество больше не рискует, пан Анджей, теперь у нас всегда будет, — человечек поискал слово, — замена. Ну и пани Марина грамотцу получила, как Шуйский ее в Польшу отправлять будет — тут мы и появимся.

— И что, — поинтересовался Телятевский, — согласна она?

— А у нее есть выбор? — удивился человечек и, сложив на животе холеные руки, покрутив пальцами, вздохнул: «Все-таки трогательно, пан Анджей, согласитесь — люди были разлучены войной и нашли друг друга. Даже слезы на глаза наворачиваются.

— Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходяй в мире и делай в правде заповеди Божия, — торопливо сказал священник, и продолжил, чуть поежившись, избегая пустых, остановившихся глаз женщины:

— И ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, занe тако благоволи Бог.

Аминь, — игумен облегченно вздохнул и перекрестился.

Ляпунов, одной рукой удерживая Марью, достал пищаль, и, выстрелив в свод собора, закричал: «Многая лета!».

Запах ладана смешался с запахом пороха, собор огласился буйными криками, и Марья, слушая звуки выстрелов, — весело засмеялась.

В детской горнице горела единая свеча. Марья зевнула, и, уткнувшись носом в жесткую руку Болотникова, сказала: «Завтра сказку доскажешь, я спать буду».

Мужчина улыбнулся, и, поцеловав ее в лоб, поднялся с лавки: «Спи спокойно, доченька, да хранит тебя Господь».

На пороге он обернулся — дитя мирно свернулось клубочком под атласным, подбитым мехом одеялом. «Там вроде крови нет, — вспомнил Болотников, — да даже и если есть — не видно, атлас-то темный».

Лиза стояла у окна, глядя на город, что лежал внизу, в долине Сейма. На улицах, — Болотников встал с ней рядом, — были видны огни костров. Он вслушался в конское ржание и пьяные крики и вдруг усмехнулся про себя:

— Ежели б Шуйский нас атаковать сегодня решил — разбил бы, ни одного трезвого в войске нет. Конечно, воевода обвенчался. Ну да князь Василий Иванович далеко, нас ему не достать. А я не пил, нет, — Болотников почувствовал, что у него дрожат руки и медленно, нежно прикоснулся к белому плечу, чуть видневшемуся из-под кружевной рубашки.

Он наклонился и провел губами по нежной коже. «Я тебя люблю, — сказал он тихо. «Так люблю!»

— Так люблю, — отозвалась жена. Он повернул ее к себе и, осторожно обняв, стал снимать рубашку. Она не помогала и не сопротивлялась — просто смотрела на темную стену горницы, укрытую драгоценной, прожженной выстрелами, шпалерой.

Болотников опустился на колени, и, раздвинув ей ноги, едва не застонал от счастья. Она глубоко вдохнула, и мужчина, взяв ее пальцы, положив себе на голову, попросил: «Погладь».

Жена немного постояла, не двигаясь, и, когда он показал ей — как, начала гладить.

— Да, да, — проговорил он, лаская ее. «Да, любимая!». Он протянул руку наверх, и, найдя ее мягкую, теплую грудь, подумал: «Господи, спасибо тебе!».

Девочка проснулась от размеренного скрипа лавки за стеной. Она оглянулась, и, приложив ухо к стене, услышала задыхающийся мужской голос: «Я так люблю тебя, так люблю, Господи, наконец-то ты моя!».

Лавка заскрипела еще громче и девочка, прислушавшись, потянула к себе тряпичную куклу, с пустыми глазами-пуговицами. Она надорвала нежным пальчиком нитки на спине, и, увидев внутри блеск золота, чуть погладила фигурку на ножнах кинжала. «Жди, — велела Марья рыси, и, стянув нитки, завязав их крепким узлом, положив каштановую голову на куклу, — закрыла глаза.

Болотников уронил голову на плечо жены, и, отдышавшись, прижавшись к ее губам, тихо сказал: «Я люблю тебя!».

— Я люблю тебя, — повторила она, лежа под ним с раздвинутыми ногами, не двигаясь, глядя пустыми глазами в беленый, низкий потолок горницы.

Эпилог

Путивль, август 1606 года

Болотников проснулся от пения птиц на дворе. В раскрытые ставни было слышен скрип тележных колес и звонкий мат — уже третий день войско уходило из города.

Он поцеловал каштановые локоны, что лежали на его руке, и, перевернув жену на бок, взяв в руки ее теплую грудь, тихо сказал: «Я скоро вернусь, Лизонька. Разобьем Шуйского, и приеду за вами. К Покрову вернусь».

— Вернусь, — услышал он нежный голос и, поцеловав острые лопатки, — ласково раздвинул ей ноги.

— Заберу их отсюда на Москву, — подумал Болотников, окуная пальцы в жаркое и влажное, слыша ее спокойное дыхание, — и все будет хорошо.

— Я люблю тебя, — сказал он, прижимаясь губами к стройной шее.

— Люблю тебя, — повторила жена, и он, как всегда, подумал: «Счастье мое, Лизонька моя».

Уже одевшись, он наклонился, и, поцеловав алые, мягкие губы, сказал: «Жена воеводы Григория Петровича за вами присматривать станет, так что ты не волнуйся, все будет хорошо».

— Хорошо, — она дрогнула темными ресницами и посмотрела на него безмятежными, спокойными, синими глазами.

Перед тем, как выйти из дома, он заглянул к Марье — дочь спокойно сопела, уткнувшись лицом в тряпичную куклу.

— Не надо будить, — подумал Болотников. «И так шумно было все эти дни, пусть поспит дитя вдоволь. Сладкая моя девочка». Он перекрестил ребенка и, вздохнув, прошептал: «Храни их Господь».

Ляпунов, перегнувшись в седле, захохотал: «Заждались тебя, воевода! Ну, дак конечно — такую женку, как Лизавета Петровна, трудно оставить!»

Болотников вскочил в седло своего вороного, кровного жеребца и сердито спросил: «Что там лазутчики, вернулись?».

— А как же, — отозвался Ляпунов. «Воронцов-Вельяминов и Трубецкой с десятью тысячами под Кромами стоят, ждут нас, Иван Исаевич».

— Это все, что у них есть? — удивился Болотников, вдыхая свежий, утренний воздух, глядя с вершины холма на войско, бесконечной лентой растянувшееся по северной дороге.

Он посмотрел на пышную зелень дубов вокруг, на блеск золотых куполов монастыря и вдруг рассмеялся: «Да мы их за единое сражение сомнем, Прокопий Петрович!»

Ляпунов поджал губы. «Шуйский-то их вперед выдвинул, Иван Исаевич, сам с остальными силами под Калугой затаился».

— Ну и славно, — небрежно отозвался Болотников, — его тоже на кол посадим, как доберемся. А с Воронцовым-Вельяминовым, — он засучил рукава кафтана, — я сам посчитаюсь, мы с ним давние знакомцы, Прокопий Петрович. Он у меня смерти, как милости просить будет, а я, — белые зубы блеснули в ледяной улыбке, — немилосерден ныне. А что патриарх этот ложный, Гермоген, коего Поместный Собор заместо истинного избрал? — поинтересовался Болотников.

— Анафемствуют нас во всех церквях, — неохотно ответил Ляпунов, — тако же с амвона он проповедует, что самозванец, — то есть царь Димитрий Иоаннович, — торопливо поправился мужчина, — мертв, на Москве убит.

— Сие он, сука, лжет, — спокойно сказал Болотников, — тако же на кол сядет, и язык я ему вырву. Ладно, — он сладко потянулся, — поеду, Прокопий Петрович, посмотрю, что там у нас в голове, а как на ночь располагаться будем — приходи, ты же под Кромами не воевал, расскажу, что я придумал — я те места хорошо знаю.

Болотников рассмеялся, и, гикнув, подхлестнув жеребца — умчался вперед.

Марья проснулась и, посмотрев на куклу, сказала ей: «Сегодня. А ты тут останешься, за нас».

Она соскочила на пол и, оглянувшись, пробормотала: «Нет никого. Черный Иван ушел. А рыжего, отца, Федором звали, я помню».

Девочка оделась, и, заглянув в горницу к матери, велела: «Вставай. Пора нам». Девочка, засопев, приподняла крышку сундука и обернувшись, строго проговорила: «Теперь слушай».

— Рубашка, — терпеливо сказала Марья, указав нежным пальцем на лавку. Мать покорно ее натянула.

— Сарафан, — продолжила девочка, вздохнув. «Платок. Туфли, — она опустилась на колени, и, пыхтя, помогла матери одеть обувь. «Теперь стой».

Мать стояла, глядя в стену, и Марья, зайдя в свою горницу, оглянулась — синие глаза даже не посмотрели на нее. Девочка подхватила с пола маленький узелок, что собрала еще давно, и затолкала его себе под рубашку.

— Пошли, — она взяла мать за руку и вывела со двора. В городе — Марья склонила голову, прислушиваясь, — было тихо. Ребенок задумался, глядя на развилку дорог, что виднелась за мостом через Сейм.

Марья приставила ладонь к глазам и увидела, как по тропинке, что вела вниз, от монастырских ворот, спускаются какие-то люди.

— Идем, — она потормошила мать, и та, покорно переставляя ноги, пошла за ней.

Марья нагнала людей и громко спросила: «Куда вы?».

Высокая, тонкая, морщинистая старуха, — в черном сарафане, — обернулась и процедила: «А тебе-то что?».

Марья задрала голову и твердо сказала: «Отца ищу».

— А это кто с тобой? — подозрительно спросила старуха, глядя на Лизу.

Седобородый, горбатый пожилой человек, с ржавыми веригами на шее, ловко опираясь на клюку, подошел к ним, и улыбнулся: «Не видишь, что ли, мать это ее. Одно ж лицо».

— Как тебя зовут? — громко спросила старуха, наклонившись к Лизе. Та молчала, глядя синими глазами на перелески и холмы за рекой.

— Лизавета, — ответила Марья. «Матушка эта моя».

— Лизавета, — согласилась женщина.

Старуха окинула их оценивающим, холодным взглядом, и, цепко взяв седобородого за руку, — отвела его в сторону.

— Дитя-то бойкое, — шепнула старуха, — подавать много будут. И мать у ей красивая. Таких баб больше жалеют. Видишь, она все повторяет, петь научим.

Старик почесал в бороде и согласился: «Ну, давай, Настасья, возьмем их. Девка-то и правда — резвая, пока пусть мать водит, а там — разберемся».

Нищая кинула взгляд на дорогу и еле слышно предложила: «Может, кому из мужиков наших ее отдать, понесет, с младенцем-то еще больше настреляет».

Старик поморщился.

— Она ж блаженная, все равно, что ребенок, — грех это, Настасьюшка. Была б как Даренка — он коротко кивнул в сторону молодой девушки с обезображенным багровым пятном лицом, укачивавшей дитя в перевязи, — то дело другое, та хоша и урод, но разумом светлая, а эта, — он вздохнул, — нет, грех, грех, не надо сего.

Настасья вернулась к девочке и спросила: «А тебя как величать?»

— Марья, — звонко ответила та. «А батюшку моего — Федор, я помню, он рыжий был. Большой, — Марья потянулась и показала рукой.

— Где вы жили-то, с батюшкой? — поинтересовалась старуха, гладя ребенка по голове.

Та шумно вздохнула. «Не знаю».

Настасья перекрестилась и потянула девочку за руку: «Ну, идемте с нами. Мы в Киев, в Лавру, а потом — куда дорога приведет».

— В Киев, — Марья подергала мать за подол сарафана. «Идем!»

— Идем, — согласилась Лиза и послушно направилась вслед за нищими. Марья потрогала узелок, и, улыбнувшись, подумала: «Рысь пусть со мной будет, никому не покажу, сама поиграю, раз куклу тут оставила».

Старик повернулся и громким, властным голосом сказал: «Сие Лизавета блаженная и дочка ее, Марья, она мать водить будет. Никому их не обижать, поняли?»

— Поняли, святой отче, — зашумели нищие.

— Ну, пойдемте, — вздохнул старик, и, миновав мост, повернул на южную дорогу.

— А вы кто? — спросила Марья у Настасьи.

— Люди Божии во славу Иисуса Христа, — перекрестилась та. — Я петь пока буду, а вы повторяйте, учитесь, пока до деревни добредем, там-то уже милостыню просить придется у добрых людей, коли поешь — больше подают, милые мои.

Старуха начала, — глубоким, красивым голосом:

— A мы нищая братья,

Мы убогие люди,

Должны Бога молити,

У Христа милости просити

За поящих, за кормящих,

Кто нас поит и кормит,

Обувает, одевает,

Христу славу отсылает.

— Христу славу отсылает, — нежным, тихим голосом подтянула Лиза, и Настасья улыбнулась:

— Ну, вот и славно.

Марья погладила руку матери и сказала: «Я с тобой буду, всегда. Слушай меня».

Она на мгновение закрыла глаза, подставив лицо жаркому, летнему солнцу, и степному ветру, и, глядя в синие, пустые глаза матери — запела.

Пролог

Джеймстаун, Виргиния, 21 июня 1607 года

Он стоял на пороге своей церкви. Прохладный, наскоро выбеленный зал был пуст, ровные ряды деревянных, грубых скамей разделялись на две половины.

Майкл прошел к огромному распятию, что висело на стене, и, оглянувшись, взяв с кафедры Библию женевского издания, поцеловав ее, опустился на колени. Он знал эти строки наизусть, и, сейчас, глядя на крест, зашептал, сжимая длинными, красивыми пальцами книгу:

— И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Господь, что сидел на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец.

— Господи, — сказал Майкл, уронив голову на руки, — ты есть начало и конец всего сущего, мой владыка и властелин, наставь меня и паству мою на путь истинный, путь благочестия и скромности, путь добродетели и верности заповедям Твоим. Аминь, — он перекрестился, и, встав, развернув Библию на Откровении Иоанна, — положил ее на кафедру.

— Первая служба на новой земле, — он вздохнул, и, закрыв глаза, подумал: «Свершилось, Господи, спасибо тебе».

Он вышел на церковный двор, и, вдохнув соленый, морской ветер, присев, погладил рукой зеленую, мягкую траву. От строящейся крепости пахло свежим, распиленным деревом, и Майкл, прищурившись, увидел паруса кораблей, что качались на тихой воде гавани.

Ворота заскрипели, и кто-то из плотников весело сказал: «Ну что, преподобный отец, сегодня помолимся, наконец, как следует, не на лужайке!»

— На лужайке тоже хорошо, — мягко ответил Майкл, — сами же знаете, мистер Уильямс, Господь, он везде. Но тут, — он показал рукой на раскрытые двери церкви, — конечно, правильней, так, что спасибо вам большое, — быстро построили.

— Преподобный отец, — раздался звонкий голос, — мы пришли вам помочь молитвенники разложить!

Он взглянул на маленькую стайку детей и подумал: «Да тут все они, кроме Энни, еще трое, а больше-то и нет. Школа со следующей недели начинается, каждый день, все вместе учиться будут. Ну а потом, родятся еще дети, с Божьей помощью».

— Идите, милые, во славу Божью, — ласково сказал он. Дочка задержалась рядом, и, присев, опустив серые глаза, робко спросила: «Можно, мы потом на реке погуляем, батюшка?

Он помолчал, глядя на нее, и Энни поправила чепец, убрав под него единственную, выбившуюся светлую прядь.

— Хорошо, — наконец, сказал священник, — иди. Завтрак готов?

— Да, батюшка, — ответила она тихо.

— Я приду за тобой на реку, отведу домой, и пойдем все вместе на службу, — сказал он, глядя на дочь с высоты своего роста.

Она кивнула и, еще раз присев, прошмыгнула в двери церкви.

Майкл вышел за ворота — поселение было маленьким, окруженным крепким, в три человеческих роста, частоколом. В домах только просыпались — ставни еще были закрыты.

— Божий день, — подумал он нежно. «День отдыха, никто не будет работать, а завтра все вернутся к своим трудам и делам. И я тоже — уже к индейцам надо ехать, вверх по реке на лодке, и там еще идти, до их поселения. Ну, ничего, их язык я уже знаю немножко, объясниться могу. Два месяца мы уже здесь, как время летит. Ну, ничего, обустроимся, с Божьей помощью».

Он прошел мимо деревянного здания, где заседал совет колонии, и, повернув налево, зашел на свой двор — чистый, прибранный, с выбеленным забором.

На кухне пахло свежим хлебом. Жена, отложив шитье, встала. Склонив укрытую черным, праздничным чепцом, голову, она тихо спросила: «Накрывать на стол?».

Он вымыл руки над медным тазом, и, подождав, пока Мэри подаст ему холщовое полотенце, — кивнул.

Жена ела, не поднимая глаз, и Майкл мягко сказал: «Мне не нравится, что ты позволяешь Энни не разделять семейные трапезы, тем более в воскресенье, когда сам Господь предписывает нам быть вместе и радоваться нашему счастью».

Мэри сглотнула и, помолчав, ответила: «Она просто рано встала, прости, пожалуйста, больше такого не повторится».

— Хорошо, — он выпил воды, что была налита в оловянный кубок, и, сложив руки, опустив голову, сказал:

— Благодарим Тебя, Иисус, Бог наш, за то, что Ты насытил нас земными Твоими благами, не лиши нас и небесного Твоего Царствия: так же, как посреди учеников Твоих Ты пришел, даровав им мир, приди и к нам, и спаси нас.

— Аминь, — отозвалась жена, и, встав, спросила: «Можно убирать со стола?».

— Спасибо, милая, — улыбнулся Майкл, и, когда она потянулась за тарелкой, положил свою большую руку поверх ее — маленькой, покрасневшей от стирки, загрубевшей.

— Зачем ты ходила вчера в гавань? — поинтересовался он, склонив голову. «Я тебя видел, когда мы собирались на заседание совета».

— Просто погулять, — она сложила посуду в таз, что стоял на скамье, и, было, потянулась, поднять его, но Майкл холодно велел: «Оставь».

Он встал и спокойно сказал: «Ты моя жена, Мэри, до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Ты носишь мое кольцо и принадлежишь мне душой и телом».

Жена поставила таз обратно, посуда звякнула, и он услышал шепот: «Да, Майкл, конечно».

— Ты должна себя вести так, как подобает моей жене, — продолжил он, глядя на распятие, что висело над ее головой. «Я не хочу, чтобы о тебе пошли, — он поморщился, — дурные слухи.

Помнишь же, что сказано в Притчах: «Добродетельная жена — венец для мужа своего; а позорная — как гниль в костях его». Ты поняла, Мэри?

— Я просто сходила на берег, — она стояла, не поднимая глаз. «Энни делала уроки, ты был занят, что тут плохого?».

Он подошел ближе и подумал: «Господи, ну дай ты мне терпения увещевать и вразумить ее, пожалуйста».

Майкл хлестнул ее по щеке, — изящная голова мотнулась из стороны в сторону, — и медленно, размеренно сказал:

— Да простит меня Господь за гнев в Его святой день, но, Мэри, ты сама виновата. Я тебе уже говорил, — достаточно оступиться один раз, и погрузишься в пучину греха. Слава Богу, — он перекрестился, — что Господь послал меня, чтобы спасти тебя, Мэри, из омута скверны, и я не позволю, чтобы ты в него опять окунулась. Или ты хочешь, чтобы наша дочь узнала, что ее мать — шлюха? — он поднял жену за подбородок.

В лазоревых глазах стояли слезы. «Нет, Майкл, — прошептала она, — нет, прошу тебя, не надо. Прости меня, пожалуйста, я вела себя неразумно и греховно».

— Хорошо, — он вздохнул. «Завтра утром я определю тебе наказание, Мэри. Будь готова идти в церковь, я сейчас приведу Энни, и отправимся все вместе».

Она кивнула, оправляя черное платье, покрытое домашним, серым холщовым передником.

Майкл спустился на берег реки — Джеймстаун стоял на большом острове в ее русле, там, где коричневая, медленная вода, смешивалась с прозрачными волнами океана, и услышал детский смех. Он вгляделся и, покраснев, сжав пальцы, велел: «Энни, иди сюда!»

— Ты водишь! — еще успела крикнуть девочка, шлепая мальчика- сына плотника Уильямса, между лопаток.

— Да, батюшка, — она подлетела к нему, тяжело дыша, и, вдруг, спохватившись, кинула взгляд на белый песок неподалеку. Ее туфли, — простой, грубой, черной кожи, лежали рядом со сброшенными чулками.

— Ты подняла подол до колен, — зловеще, тихо, сказал Майкл. «Моя дочь, в день воскресный, перед тем, как идти в церковь, подняла подол до колен! Да как ты смела, Энни! Как мне теперь смотреть в глаза общине, как проповедовать? Что ты еще тут делала с этими мальчиками?

— Мы просто играли, батюшка, простите, пожалуйста, — она жарко, мгновенно, покраснела. «Я больше так не буду».

— Надень обувь, и пойдем, — коротко приказал он. Дочь шла впереди него, склонив голову в черном чепце, и он подумал: «Господи, и вправду — тяжела доля отца. А ведь мне ее надо воспитать так, чтобы она и слова не смела, сказать — иначе, что за жена из нее выйдет?».

Мэри стояла посреди чисто прибранной комнаты, держа в руках молитвенник.

— Я должен наказать нашу дочь, — коротко сказал Майкл. «Энни, иди к себе в комнату и жди меня».

Он прошел к себе в кабинет, и, взяв розги, открыл дверь ее спальни. Девочка стояла на коленях, у грубой лавки, приставленной к стене, опустив голову в руки. Он поднял подол черного платья и ласково сказал: «Это для твоего же блага, Энни, чему нас учит Писание, напомни мне?»

— Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его, — еле слышно проговорила девочка.

— Правильно, милая, — он посмотрел на красные следы от порки и подумал: «Позавчера, да.

Ну, завтра не буду, хотя нет, завтра школа начинается, наверняка, она сделает какую-нибудь ошибку».

Он размахнулся и с удовольствием услышал, как плачет девочка — тихо, жалобно, не смея пошевелиться, и стереть слезы с лица.

На церковном дворе было шумно.

— Какая прекрасная проповедь, миссис Кроу, — восторженно сказала Мэри одна из кумушек.

«Ваш муж так говорит, что заслушаешься. И вот это место, о новых людях, на новой земле, — я прямо плакала!»

— Спасибо вам большое, — улыбнулась Мэри. «Вы приходите, завтра утром, преподобный отец уезжает проповедовать к индейцам, я хочу послать с ним подарки — он ведь везет молитвенники, было бы хорошо сделать для них вышитые обложки. А мы с дочкой испечем сегодня печенье».

— Обязательно придем! — поддержала ее вторая женщина. «Надо жить в дружбе с индейцами, миссис Кроу, мы здесь недавно, и многого не знаем, а они такие гостеприимные!»

— Да, — рассмеялась Мэри, — помните, как они спустились по реке, с полными лодками припасов! Совет тогда еще подумал, что нас атакуют, и велел закрыть ворота!

— И зарядить пушки, — подняла бровь ее собеседница. «Что вы хотите — мужчины!»

Мэри убрала под чепец выбившуюся льняную прядь и, присев, сказала: «Ну, так, жду вас завтра. Преподобный отец разрешил, так что мужья вас отпустят, не волнуйтесь».

Первая женщина проводила взглядом стройную, хрупкую спину в черном платье, и шепнула второй: «Повезло миссис Мэри, ничего не скажешь, не каждый мужчина за себя вдову с ребенком согласится взять! Да и какой красавец он, преподобный отец, глаз не оторвать, и высокий какой! Эх, миссис Уильямс, вот же счастье некоторым!»

Мэри протерла стол тряпкой, и, прополоскав ее в деревянном ведре, выйдя на крыльцо — вдруг застыла. Розовый, лиловый закат висел над широкой рекой, на востоке — над морем, уже вставала луна, и она, подняв голову, выплеснув грязную воду в канаву, вдруг, зачарованно сказала: «Новые люди на новой земле, да».

— Энни уже спит, — раздался тихий голос сзади. «Она поняла всю опасность своего поступка, мы с ней поговорили, почитали Псалмы, и она раскаялась. Все будет хорошо, милая».

В полутьме лазоревые глаза мужа блестели льдом.

— Я буду в спальне, милая, — он коротко коснулся ее руки. «Поднимайся. И спасибо за обед, — видишь, я же тебе говорил, что нет ничего лучше семейной трапезы, тем более в воскресенье».

— Я сейчас, — сглотнув, чуть вздрогнув, сказала Мэри. «Сейчас, Майкл».

Она немного постояла, просто дыша свежим воздухом начала лета, слушая шелест деревьев под теплым, южным ветром. Море, — Мэри наклонила голову, — чуть шумело.

— Господи, — горько подумала она, — куда? Куда бежать? И матушка не пишет, что там с ней, что с семьей, Господи! Год уже прошел, корабли за это время приходили. И я не могу ничего сделать — все письма читает совет, а он там сидит, и его все слушаются. Ладно, — она вздохнула, — придумаю что-нибудь.

Как обычно, он открыл Библию на посланиях апостолов. Мэри лежала рядом, в глухой, с высоким воротом, и длинными рукавами, рубашке, в чепце и, слушала его медленный, красивый, низкий голос:

— Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем, спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.

— Аминь, — тихо сказала Мэри. Майкл отложил Библию и, взяв жену за руку, поцеловав ее пальцы, продолжил:

— Господи, благослови нашу семью, мою жену Мэри и нашу дочь Энни. Благослови наш брачный союз, освяти присутствием Твоим это ложе, избавь нас от скверны и сластолюбия, и даруй нам здоровое и крепкое потомство, во исполнение заповедей твоих о брачном сожительстве и продолжении рода. Аминь.

Мэри лежала, разведя ноги, придерживая у пояса рубашку, отвернув голову, глядя в щель между ставнями. Она увидела половинку бледной, большой луны и вдруг подумала:

«Господи, ну сжалься ты надо мной. Не надо мне давать дитя, прошу тебя, не надо».

Как всегда, она только чуть вздохнула, и, сдвинув ноги, ощутила его поцелуй — в щеку.

— Надо помолиться, Мэри, — страстно, внезапно, сказал муж. «Помолиться, чтобы у нас были дети. И Энни тоже молится — я ей велел. Я буду так счастлив, так счастлив, любовь моя!»

— Не надо, — про себя, — глухо, отчаянно, упрямо, сказала женщина, и еще раз повторив: «Не надо», — закрыла глаза.

Часть пятая

Порт-Рояль, Акадия, июнь 1607 года

Мальчик остановился на откосе холма и посмотрел на океан. Он лежал перед ним — бескрайний, огромный, простирающийся до горизонта. Легкий ветер ерошил темные волосы ребенка. Мальчик знал, что перед ним — залив, настоящее море было на той стороне полуострова, — но все равно — ему нравилось приходить сюда.

Где-то далеко, на том берегу, был континент. Мальчик вздохнул, и, присев на сочную, свежую траву, опустив подбородок на колени, сказал себе: «А ведь там тоже — земля без конца, и где-то — еще один океан. Теперь не получится стать моряком, а жалко. Ну, что делать». Над его головой, кружились, перекликаясь, чайки. Мальчик, помахав им рукой, разочарованно сказал: «А хлеба-то я вам не взял, забыл».

— Ну да ничего, — он вскочил на ноги, — легкий, высокий, сероглазый, — завтра принесу. А пока рыбу ешьте, у вас ее много, — он взглянул на белый, влажный песок пляжа, и вдруг, на мгновение, закрыв глаза, стиснув кулаки, сказал себе: «Не смей! Ты уже большой, не смей плакать!»

Мальчик стер слезы, и не выдержал — зарыдал, опустившись на траву, пряча лицо в коленях.

— Не надо, — раздался сзади тихий голос. Он повернулся, и, не глядя, прижавшись мокрой щекой к черному, траурному платью матери, расплакался еще сильнее. Полли гладила сына по голове, следя за серыми волнами, а потом сказала: «Хочешь, сходим к папе? Или тебе надо побыть одному?»

Александр шмыгнул носом, и, утерев лицо рукавом льняной рубашки, — кивнул, взяв мать за длинные, смуглые пальцы.

Полли встала, держа сына за руку, — подол платья бился на ветру, и, оглянувшись на залив, подумала:

— Правильно я сделала, что не отпустила Александра с месье де Шампленом на континент.

Ребенку еще семи лет не было, какие экспедиции? Он, конечно, рвался, бедный, просил меня — хоть посмотреть на то место, где Фрэнсис погиб. Ну, ничего, осенью уезжаем уже отсюда, тем летом кораблей не было, а в сентябре — месье де Шамплен обещал, что обязательно отплывем. Бедная матушка, думает, наверное — случилось что-то, почту-то никак не послать.

Кладбище было небольшим и ухоженным. «Климат тут хороший, — вздохнула Полли, открывая деревянную калитку, — вон, те из колонистов, что в предыдущем поселении жили, на острове Сен-Круа, говорят, что там гораздо хуже было. Ну, и аптека моя помогает, конечно».

Женщина и ребенок остановились у простого камня с крестом.

— Мама, — Александр поднял глаза, — а потом можно будет папу похоронить дома, в Англии? Ну, осенью, как мы уедем.

Полли помолчала, и, наклонившись, поцеловала сына в затылок: «Мы вернемся за папой, милый, обещаю. Ты же знаешь — мы сначала плывем в Ля-Рошель, потом едем в Париж, и только после этого — домой. Папа же говорил с тобой о его работе, ты понимаешь — пока надо, чтобы его могила была здесь».

Александр кивнул, и, погладив камень, сказал: «Вот, папа, я пришел. Давай я тебе все расскажу, хорошо? И про учебу тоже».

— Ты побудь с папой, — ласково попросила Полли сына, — а я в аптеку пойду, сегодня индейцы должны приехать, надо для них снадобья подготовить.

Она еще раз поцеловала Александра, и, уже у выхода, оглянулась — мальчик стоял, склонив голову, что-то тихо говоря.

Полли посмотрела на черный, детский камзол, на маленькую шпагу, и подумала: «Господи, сирота. Мы с Мэри в пять лет сиротами остались, а этот — в шесть. Как раз прошлым годом, в это же время месье де Шамплен вернулся с континента. С телом Фрэнсиса, в закрытом гробу. Я же просила его, умоляла — хоть бы на мгновение взглянуть на его лицо. А он тогда посмотрел куда-то в сторону и ответил: «Да там и лица нет, мадам Полина, мы же долго его везли, да и жарко уже. Простите».

В аптеке было тихо и пахло травами. Хирург, месье Довилль, высунул голову из своей приемной и весело сказал: «А я вас уже заждался, мадам Полина, микмаки приехали, два десятка человек на этот раз. Вождь с месье де Шампленом разговаривает, а остальные сейчас придут, так что начинаем прием».

Полли улыбнулась, и, поправив черный холщовый чепец, засучив рукава платья до локтей, надев передник, направилась к колодцу, что стоял в центре большого, мощеного камнем двора, — надо было греть воду.

— Жалко, что вы уезжаете, конечно, — зорко взглянул на нее Довилль, когда она внесла большой медный таз с прокипяченными инструментами. «Все-таки и библиотека на вас держится, и в театре вы играли, мадам Полина…

Полли улыбнулась, раскладывая стальные ножи на полотенце: «Ну, месье Довилль, у меня сын, мальчику надо учиться, он способный ребенок, а пока тут появится университет — Полли пожала плечами, — много воды утечет».

В дверь постучали, и Полли, впустив высокую, в расшитом бисером кожаном халате, женщину, с ребенком в перевязи, вежливо сказала, подбирая слова: «Садитесь, пожалуйста!».

— И язык местный выучила, — вздохнул про себя Довилль, осматривая ребенка. «Как полгода со дня смерти ее мужа прошло — уж кто только ей руку и сердце не предлагал. Я тоже, кстати. Жалко ведь — красивая женщина, молодая еще, хозяйственная, умная, и сын у нее прекрасный. Но нет, не хочет, не хочет, говорит, нечего ей тут делать, домой тянет, во Францию. И хорошо, что месье де Шамплен придумал эту историю, — месье Франсуа якобы утонул. Не надо ей знать, что муж ее повесился, ни к чему это».

В большом, бревенчатом обеденном зале жарко горел очаг. Полина остановилась на пороге — мужчины сразу же поднялись, и звонким голосом сказала: «Уважаемые кавалеры Ордена Веселья! Библиотека будет открыта сразу после трапезы, и вы сможете обменять книги.

Также завтра, в библиотеке, месье Лекарбо будет читать свои новые стихи, и переводы индейских песен, приглашаются все!»

Она поймала взгляд Александра — сын сидел рядом с де Шампленом, и, открыв рот, восторженно что-то слушал, и, помахав ему рукой, вернулась в боковую комнату, где ели женщины.

Полли хозяйским взглядом оглядела стол и, садясь, проговорила: «Завтра с утра нас ждут огороды, уважаемые мадам! Надо прополоть грядки и начинать высаживать семена, лето обещает быть теплым, так что к осени мы будем уже с овощами».

— Все равно от цинги они не спасут, — вздохнул кто-то из дам.

— Отчего же, мадам Маргарита — Полли принялась за рагу из лесных голубей, обильно сдобренное пряностями, — месье Довилль говорит, что свежие овощи и свежее мясо — вот лекарство от цинги. Ту зиму, благодарение Господу, миновали без нее, — Полли перекрестилась, — и эту минуем.

— Вы-то уезжаете, мадам Полина, — поджала губы мадам Маргарита, — бросаете нас. В Париже, конечно, ни о какой цинге и не слышали.

— Да, — мечтательно заметила еще одна женщина, — пройтись бы по лавкам, я уж и забыла, какие они — кружевные рубашки.

— Мадам Луиза, — Маргарита понизила голос, — сами знаете, тут у нас так мало женщин, что наши мужья рады не то, что кружевам, а даже и самому простому холсту, главное — чтобы мы его вовремя сняли, — женщины расхохотались и Полли тоже улыбнулась.

Вечером она плотнее укрыла Александра — мальчик настаивал на том, чтобы спать с открытыми ставнями, а ночи еще были прохладными, и, пройдя к себе, стала приводить в порядок рецепты лечебных снадобий. Полли на мгновение отложила перо, и, посмотрев на нежное, вечернее небо, услышав шорох волн под холмом — вздохнула.

Потом она легла в широкую, пустую кровать, и, свернувшись под меховым одеялом, глядя на дощатую стену, — стала ждать, пока ее глаза закроются.

Ей снился Париж. Фрэнсис распахнул ставни в томную апрельскую ночь, и, обернувшись, сказал: «Вообще, я не понимаю, почему люди не устраивают три или четыре венчания? Мы могли бы с тобой, скажем, еще и в Стамбул отправиться, Роберт мне про него много рассказывал. И там бы тоже поженились. Ну, или в Индии, у Великого Могола».

— Признайся, — лениво заметила Полли, протягивая обнаженную, смуглую руку за бокалом вина, — тебе просто хочется получить еще один серебряный сервиз, ну, или шпалеры.

Она лежала на огромной кровати — спальня дяди Мэтью была отделана шелком цвета морской воды, и Фрэнсис, наклонившись над ней, проведя губами по спине, ответил: «Отчего же? Может быть, мне хочется попробовать еще чего-то, дорогая моя жена!»

— Ты уже все попробовал, — Полли оперлась на локти и томно развела ноги. «Последний бастион, — она не выдержала и рассмеялась, — пал, ваша светлость граф, вы завоевали всю крепость».

— Насчет этого последнего бастиона, — Полли почувствовала его губы и застонала, — я бы хотел еще раз его посетить, — Фрэнсис тоже улыбнулся, — ну, если ты не против, конечно.

— Я с таким удовольствием сдавалась на милость победителя, — Полли встряхнула темными локонами, и посмотрела на мужа через плечо, — могу ли я ему отказать?

Потом она лежала головой на его груди, еле дыша, и Фрэнсис, целуя ее, задумчиво сказал:

«Я собираюсь часто навещать этот бастион, так что готовься. Уж больно мне там понравилось".

Полли прижалась к его губам, и, взглянув на разорванные кружева простыни под ними, шепнула: «Ты же слышал, мне тоже!»

Женщина проснулась, и, вытерев лицо, сжав до боли пальцы, тихо сказала: «Господи, даруй ему покой. Господи, ну я прошу тебя, ты же можешь». Она подтянула к себе подушку и заплакала — едва слышно, уткнувшись лицом в грубый холст.

— Тут надо осторожней, — капитан Николас Кроу повернулся к первому помощнику, — давайте карту, мистер Девенпорт, — фарватер за эти годы мог измениться, залив довольно мелкий. Не хватало нам еще сесть на днище у самого берега, после всех наших странствий. К тому же здесь самые высокие приливы из всех, что я видел, до сорока футов.

Девенпорт посмотрел на зеленые склоны холмов по правому борту и спросил: «Вы же здесь с этим французом, капитаном де Шампленом плавали, да?»

— Да, — Ник медленно, аккуратно поворачивал румпель — «Независимость» шла под половинными парусами, ловя легкий ветер с юга. «Как раз четыре года назад, мистер Девенпорт. Мы тогда вместе пошли на север, до устья реки Святого Лаврентия, и расстались — Сэмуэль хотел по ней спуститься, ну а я, — капитан смешливо потер нос, — хотел пойти дальше, мистер Девенпорт».

— Ну, — протянул помощник, сверяя по карте очертания берегов, — вы же из тех, кто всегда ходит дальше других, капитан Кроу.

— О моем покойном отце так говорили, — Ник внезапно, нежно, улыбнулся, — а я еще молод, мистер Девенпорт, мне сорока нет, мне до отца еще расти и расти.

— Сэр Стивен такой был один, да, — согласился помощник и подняв голову, закричал: «Эй, на марсе! Вы там заснули, что ли? Даже мы уже видим флаги по правому борту».

Ник взял подзорную трубу и хмыкнул:

— В Сент-Джонсе я пил с капитаном Хейном, ну голландцем, который дрался с португальцами в Мозамбике, он мне рассказывал, что у него был мальчишка, юнга — зорче него Питер еще никого не встречал. Вот бы нам такого. Это парень сам себя звал Вороненком, — Ник рассмеялся, — был бы мой отец жив — наверняка взял бы его к себе, просто за наглость».

— Ну, — заметил Девенпорт, — вас же тоже Вороном зовут, капитан — можете, и вы его нанять, этого мальчика.

— Пойди, найди его теперь, — Ник внимательно разглядывал вершину холма, — Питер мне рассказал, что парня этого ранило в Мозамбике — ну, в руку, неопасно, а потом, когда они вернулись на Карибы, его кто-то из французов сманил к себе на корабль. Уж больно мальчишка лихой, судя по всему.

Он отложил подзорную трубу, и, широко улыбнувшись, сказал:

— Бросаем якорь, мистер Девенпорт. Мой друг месье Сэмуэль — вон он, его уже и без подзорной трубы видно, — тут недурно укрепился, посмотрите сами. Мы же хотели пополнить запасы пресной воды и провизии, а то до Карибского моря путь неблизкий, заодно и отдохнем. Спускайте шлюпку, я потом пришлю гонца из поселения.

Ник спрыгнул в мелкую, прозрачную воду, и вдруг подумал: «Молодец Сэмуэль, красивое место для форта выбрал, и гавань отличная — три или четыре корабля свободно встанут».

— Николя! — маленький, быстрый капитан де Шамплен сбежал вниз, к небольшой бухте и раскрыл объятья. «В следующий раз, как будешь подходить, выкинь хоть какие-нибудь сигналы, а то мой дозорный едва ногу не сломал, спускаясь с вышки, торопился мне сообщить о том, что видит флагманский корабль испанской эскадры.

— Заведи себе дозорных, которые не будут путать английский язык с испанским, — рассмеялся капитан Кроу.

Нагнувшись, — он был выше де Шамплена на две головы, — мужчина обнял его:

— Как же я рад тебя видеть, Сэмуэль! В Сент-Джонсе, когда я стоял на зимовке, мне говорили, что вы собираетесь основывать поселение, но, честно говоря, — Ник вскинул голову и осмотрел крепость на холме, — я не думал, что вы так быстро управитесь.

— Мы уже здесь два года все-таки, Николя, — рассмеялся де Шамплен, — да и трудов много вложено было. А ты, — он окинул друга взглядом, — стал еще шире в плечах, сразу видно — уже не мальчик.

— Тридцать шесть осенью, — Ник похлопал француза по плечу. «А насчет обороны — мои семьдесят пушек разнесли бы твой форт по бревнышку, я ведь как после Сент-Огастена, шесть лет назад, взял на борт запасы пороха и ядер, так они у меня и лежат. Ну, ничего, на юге пригодятся. У тебя же здесь, сколько орудий? — капитан Кроу оценивающе посмотрел на крепость, — меньше тридцати, наверное?

— Два десятка, — неохотно ответил де Шамплен, — да кого тут бояться? Микмаки — люди мирные, уже и креститься стали, на мессу приезжают. А ты что, там, у себя, на севере, так и не заряжал пушки? — удивился он.

— Сам же знаешь, — Ник легко поднимался наверх, к воротам форта Порт-Рояль, — за три зимовки во льду, мне ни разу не понадобилось стрелять. Не в кого было, дорогой Сэмуэль.

— А что Северо-Западный проход, — де Шамплен приостановился, — нашел ты его?

— Нашел бы, — капитан Кроу положил руку на эфес клинка, изукрашенный золотыми наядами и кентаврами, — повесил бы шпагу моего отца в кабинете, над камином, а сам бы уже получал звание рыцаря из рук короля Якова.

— Но, Сэмуэль, у меня еще все впереди, — он поднял красивую бровь, и добавил: «У меня просто остались кое-какие дела на юге, а потом я вернусь, туда, — он указал в сторону шумящего в скалах океана, — и добьюсь своего».

— Так, — де Шамплен обвел рукой просторный, чисто выметенный двор крепости, — сейчас ты со мной пообедаешь, а потом я тебе все тут покажу. Винный погреб у нас полон, — смеясь, добавил, француз, — разумеется.

— А что на обед? — заинтересованно спросил Ник, разглядывая крепкие, срубленные из вековых деревьев дома. Из раскрытых ставен доносился мужской голос: «А теперь Александр расскажет нам, что такое аблатив!»

Капитан Кроу в ужасе зажмурился: «И тут латынь, Господи, я думал, хоть в Новом Свете мы от нее откажемся, однако нет — притащили, мучают детей! Три года ее учил в школе — и ничего не помню».

— Ну, — Шамплен открыл тяжелую дверь обеденного зала, — не преувеличивай, я сам видел, как ты читал «Комментарии» Цезаря.

— Это вот как раз — для школяров, — отмахнулся капитан Кроу. «Я бы их перечитал, кстати, мои медведь съел».

— Как это? — француз открыл рот.

— Пошли в небольшую экспедицию, когда стояли на зимовке, — Ник уселся на широкую скамью, и, потянувшись, сказал: «Хорошо!», — ну, медведь напал на наш тент. Мы его застрелили, а вот вещи, — он смешливо развел руками, — было уже не вернуть. Так что на обед?

— Рагу из оленины и пирожное с марципаном, наши дамы пекли, — де Шамплен разлил вино, и заметил: «А «Комментарии» у нас есть в библиотеке, можешь взять, пока ты здесь.

— Спасибо и, — Ник поднял бокал, — как у вас говорят, votre santé!

— Да, — вдруг, задумчиво, сказал де Шамплен, — твой отец же дружил с капитаном Гийомом. Ну да то были другие люди, нам не чета. Ешь, олень этот как раз повисел в кладовой столько, сколько нужно, я сам мясо проверял.

Ник попробовал, и, облизнувшись, сказал: «Я смотрю, ты сюда и специи с пряностями привез, не забыл. А что касается пушек, дорогой Сэмуэль — попроси у короля Генриха побольше, они тебе пригодятся».

— Ты знаешь чего-то, чего я не знаю? — усмехнулся де Шамплен.

Ник выпил еще, и, вздохнув, ответил: «Нет, милый мой французский друг, я просто догадываюсь».

На южном слоне холма виднелись аккуратные квадратики огородов. Ник вдруг присел, и, набрав в ладонь земли, улыбаясь, сказал: «Вот всю жизнь на морях, Сэмуэль, у отца покойного в шесть лет на камбузе рыбу чистил, а все равно — он понюхал землю, — иногда думаю, осесть бы на одном месте, завести семью, детей…

— Ты можешь жениться, ну, там, у себя, в Англии, — удивился Сэмуэль.

— Если бы я встретил ту, ради которой был бы готов бросить море, — Ник распрямился и отряхнул руки, — так бы и сделал. Ну, ходил бы из Дувра в Кале и обратно — мужчины расхохотались.

— Или, — вдруг, задумчиво, продолжил Ник, — ту, что согласилась бы отправиться со мной на край земли и даже дальше. Но, Сэмуэль, первой я пока не нашел, а вторых — Ник скорчил веселую гримасу, — их не бывает. Это так, мечты, не более. А что пшеница?

— Не растет, — вздохнул Сэмуэль. — Для нее нужен более мягкий климат. Были бы мы южнее…

— Южнее, да, — пробормотал Ник, глядя на спокойные волны залива. — Хотя рыбалка и охота тут, наверное, отличные, не голодаете.

— Я боялся цинги, — признался Сэмуэль, засунув руки в карманы камзола, — сам знаешь, это бич северных поселений. На острове Сен-Круа у меня с десяток колонистов от нее умерло.

— Лимонный сок, — рассмеялся Николас. — Мы им две зимы спасались, а потом, — он помолчал, — я посмотрел на туземцев и подумал — эти-то о цинге вообще не слышали, а лимонов у них, понятное дело, нет. Свежее, сырое мясо, Сэмуэль, и особенно — тюлений жир — вот, что нам помогло.

Де Шамплен с отвращением закашлялся.

— Слава Богу, нам не надо этим пробавляться, — с гордостью сказал он, — овощи в прошлом году удались на славу, да и ягоды мы собрали, держали в холодной воде, а потом заморозили.

Мимо них с криками пронеслись дети. Высокий, темноволосый мальчик задержался, и, вскинув голову, спросил: «А вы капитан с того корабля, что стоит в бухте, да?»

— Месье Николя, — протянул руку капитан Кроу.

— Рад знакомству, — мальчик поклонился. — А я — Александр.

— Расскажешь про аблатив? — широко улыбнулся Николас.

Мальчик расхохотался и ответил: «Только если вы научите меня вязать узлы, капитан!»

— Договорились, — мужчина потрепал его по плечу. «Собирай друзей, шлюпка будет ждать вас завтра, после занятий. Пока я тут — хоть морскому делу немного научитесь».

— Спасибо! — восхищенно сказал Александр. «Большое вам спасибо!»

Он побежал вниз, и мужчины услышали восторженный крик: «Так, все сюда! Капитан Николя разрешил нам отправиться на его корабль!»

Николас ухмыльнулся: «Я в его годы уже на марсе стоял, сколько ему, лет десять?»

— Да семи еще не было, — вздохнул де Шамплен, — он просто высокий, в мать. Жалко мальчика, осиротел прошлым годом. У меня всего трое тут умерло — двое от болезней, а его отец, — он кивнул на берег, где мальчишки шлепали по воде, — повесился. Отличный был человек месье Франсуа, — де Шамплен помолчал, — только ведь ты, Николя, тоже не первый год в Новом Свете, знаешь, — от хорошей жизни сюда мало кто едет.

— Это точно, — вздохнул капитан Кроу, и, подняв какой-то камешек, повертел его в руках.

— Ну вот, — продолжил де Шамплен, — я, как увидел его семью, сразу понял — что-то у них случилось в Старом Свете, от чего они пытаются убежать.

— Да вот, — он повернулся, чтобы идти обратно в форт, — не получилось у него. Даже записки не оставил, мы как раз были в экспедиции, на континенте, — он махнул рукой в сторону залива, — я его и нашел, в лесу. Вдове, понятное дело, сказали, что он утонул.

— А так — он пожал плечами, — смелый, честный, порядочный, и оружием владел отменно — я даже не ожидал от какого-то провинциального нотариуса. Вообще очень полезно, Николя, иметь в экспедиции хоть одного чиновника, — де Шамплен усмехнулся, — он мне все записи в порядок привел. Вдова еще тем летом хотела уехать, да кораблей не было, а потом, как полгода прошло, мы все стали ей руку и сердце предлагать. Я первым, — Сэмуэль развел руками, — но нет, не хочет, не хочет. Осенью забирает сына и плывет в Ля-Рошель.

— Там такая красавица? — удивился капитан Кроу.

— Да не в этом дело, — сердито ответил де Шамплен, — хотя глаз не отвести, конечно. Сам же знаешь, Николя — в наших краях уныние страшнее цинги. Придумала — мужчина расхохотался, — Орден Веселья, мы теперь все — его рыцари, есть тут у нас один юноша, стихи пишет — заставила его сочинить пьесу, комедию, и мы ее разыграли. Библиотеку в порядок привела, в общем, — он вздохнул, — была бы моя воля, я бы мадам Полину запер тут, в Порт-Рояле, и никуда бы не отпускал. Пошли, познакомишься с ней, заодно она тебе «Комментарии» Цезаря выдаст.

Николас обернулся на сверкающий под летним солнцем океан и подумал: «Ну да, пару недель можно тут побыть, а потом, — он усмехнулся про себя, — капитан Вискайно. На этот раз он от меня не уйдет».

— Скажи, — небрежно спросил он де Шамплена, когда они уже подходили к высокому частоколу, что окружал форт, — а что об испанцах слышно? Мой старый друг — Ник дернул щекой, — капитан Вискайно, все еще в Новом Свете?

— Твой старый друг, — де Шамплен остановился, — лежит на кладбище в Риме, уже два года как, дорогой Николя.

— Вот оно, значит, как, — капитан Кроу прислонился к ограде. «Умер в своей постели, мерзавец».

— О, — де Шамплен присвистнул, — так ты ничего не знаешь, ну да, ты тогда в льдах сидел.

Капитана Себастьяна убили, громкое дело было.

— Причем убил, — Сэмуэль поднял голову, — какой-то чиновник папской канцелярии, представь себе. Его так и не нашли, он пропал после этого. Ну, видимо, Вискайно ему сильно насолил — говорят, — де Шамплен понизил голос, — этот чиновник его изуродовал до неузнаваемости, выколол глаза, отрезал язык и еще кое-что, а потом сунул головой в камин, лицом прямо на угли, и держал так, пока Вискайно не умер.

— Да, — Николас поежился, — не хотел бы я перейти дорогу такому человеку.

— Ну, в общем, — рассмеялся де Шамплен, — многие, включая тебя, должны его благодарить.

Пошли, — он подтолкнул капитана, похвастаюсь тебе нашей библиотекой. И школа есть, и университет обязательно будет, не сомневайся.

— Здесь? — удивленно спросил Николас, показывая рукой на небольшой двор поселения.

— Нет, — ответил де Шамплен, заходя в прохладный, темноватый коридор, — мы ведь пойдем дальше, Николя, на восток. Там, впереди, целый континент и я намереваюсь сделать его владением Франции.

Капитан Кроу только тяжело вздохнул.

Полли посмотрела на стопку книг, что лежала перед ней, и, поправив темную прядь, что спускалась из-под чепца на смуглую, прикрытую скромным воротником шею, принялась за работу.

В открытые ставни были слышны крики детей. «Александр, — улыбнулась женщина, беря изящное издание «Комментариев». «Правильно, это в Бордо Фрэнсис его повел в книжную лавку, и он выбрал себе Цезаря. Нет, — она окунула перо в чернильницу, — не надо. Не надо вспоминать Бордо. И все, что было потом — тоже не надо».

Она закусила губу и вздрогнула — в дверь постучали.

— А вот и мадам Полина, — ласково сказал де Шамплен. Женщина поднялась и капитан Кроу, смотря на нее, сглотнув, сказал: «Рад встрече, мадам».

Она была высокой, — ниже его на голову, но все равно — высокой, стройной. Траурное платье облегало большую — Николас велел себе не смотреть в ту сторону, — грудь, и пахло от нее — розами, неуловимо, чуть заметно, будто в летнем, жарком саду.

Огромные, черные, с золотистыми искорками глаза взглянули на него и женщина сказала:

«Мой Александр уже прибегал похвастаться, что вы разрешили им побыть на корабле.

Большое вам спасибо, капитан…, - она наклонила голову.

— Николас Кроу, — мужчина увидел длинные, смуглые пальцы, что сжимали переплет книги и добавил: «Я англичанин».

— Я поняла, — темная бровь поднялась вверх, губы- цвета граната, — улыбнулись, и она рассмеялась: «Акцент вас выдает».

— Ну, мадам Полина, покажите капитану библиотеку, а я откланяюсь, с вашего разрешения, — вмешался де Шамплен, — пора ехать к микмакам за мехами.

— Счастливого пути, Сэмуэль, — Николас все никак не мог отвести от нее глаз.

Она подождала, пока дверь закроется, и, решительно протянув руку, опустив засов, прислонилась к ней спиной, так и держа в руке «Комментарии».

— Здравствуйте, кузен Ник, — сказала женщина, дрогнув ресницами. — Я — Полли Кроу, дочь миссис Марты и вашего дяди Питера. Здравствуйте.

Николас открыл калитку кладбища и пропустил Полли вперед. Она подошла к простому камню и сказала: «Вот, здесь мы и похоронили Фрэнсиса. Александр так плакал, так плакал, сами понимаете, кузен Ник, он был очень привязан к отцу».

— Мне так жаль, кузина Полли, — он на мгновение коснулся ее плеча и вздрогнув, опустил руку. — То, что сделал ваш муж — это ведь я должен был сделать, кузина. Отомстить за отца, за кузину Тео, за Беллу.

Она подняла голову и, глядя в лазорев