Book: Вечное Пламя



Грег Иган

Вечное пламя


Вечное Пламя


ОРТОГОНАЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ: КНИГА ВТОРАЯ

Глава 1


– Карло! Мне нужна твоя помощь!

Карло открыл задние глаза и увидел своего друга Сильвано, который спускался из мастерской и как раз успел преодолеть половину лестницы. Судя по тону, дело было серьезным.

– Что случилось? – Карло отвернулся от своего микроскопа. На мгновение остаточный образ кусочка пшеничного лепестка, который был предметом его изучения, завис на фоне мягкого красного свечения, исходившего от стен.

Сильвано остановился.

– Мне нужно, чтобы ты убил пару моих детей, – ответил он. – Сам я не смогу. Мне это не по силам.

Карло было нелегко осознать эти слова. Ко своего друга он видел всего несколько дней тому назад, и она была такой же истощенной, что и другие женщины на Бесподобной.

– Откуда же взялись четверо? – спросил он, не желая верить, что дети вообще существовали, что у Сильваны действительно случились роды. Насколько ему было известно, она до сих пор занималась учебой, и если подобное событие было запланировано, ему они об этом никогда не рассказывали. Возможно, просьба Сильвано была всего лишь глупым розыгрышем. Когда он доберется до их квартиры, то встретит там Сильвану, как всегда целую и невредимую.

– Не знаю, – ответил Сильвано. Он не стал произносить пустых речей в духе «почему ты мне не веришь», не выдвигал теорий насчет причин, повлекших за собой катастрофу – никаких украшательств, которые обычно так и тянет ввернуть в свою речь, дабы поддержать собственную ложь.

Карло погасил лампу микроскопа, отодвинулся от стола и стал быстро перемещаться по мастерской, держась двумя руками за веревки и собирая тем временем необходимые препараты и оснащение. Он точно знал дозу, необходимую, чтобы усыпить полевку или землеройку, исходя из массы ее тела, а экстраполировать эти данные было не так уж сложно. Он не принимал на себя обязательство поступать тем или иным образом, но если бы ему действительно пришлось выполнять просьбу Сильвано, любое промедление лишь усложнило бы его задачу.

Карло захватил ящичек, в которой можно было бы сложить свои вещи и направился к лестнице, складывая вещи на ходу. Сильвано быстро поднялся вверх и оказался перед ним. И только когда они уже двигались по коридору бок о бок, заставляя свои веревки издавать один и тот же отчаянный звенящий звук, Карло рискнул озаботиться поисками выхода.

– Ты уверен, что никто не выставлял свою норму на продажу? – спросил он. Шанс был исчезающе мал, но они могли бы проверить это, завернув на станцию ретрансляции.

– Я искал такую возможность последние три череды, – ответил Сильвано. – Но норму никто не продает, ни за какую цену.

Позади них в коридор вошла небольшая группа людей; их голоса эхом отражались от слегка искривленных стен. Прибавив ходу, Карло тихо спросил: «То есть вы планировали завести детей?»

– Нет! Я просто хотел найти решение, которое бы избавило Сильвану от этих голодовок.

– О. – Подобного облегчения жаждал каждый из них, но возлагать слишком большие надежды на столь шаткие перспективы означало напрашиваться на разочарование.

– Учеба давалась ей все труднее и труднее, – продолжал Сильвано. – Она совершенно не могла сосредоточиться. Я подумал, оно того стоит – просто избавить ее от волнений и дать возможность нормально питаться. Лишняя норма не обременила бы нас никакими обязанностями, а если бы она нам не пригодилось, я мог бы ее перепродать.

– Так почему ты не стал ждать? – раздраженно спросил Карло. – Сколько людей, по-твоему, должно было умереть за три череды?

Сильвано зарокотал, и его тело охватила дрожь.

– Она больше не могла выносить этот голод. Она все повторяла: «Давай сделаем это сейчас – тогда, по крайней мере, у моей дочери будет несколько лет, прежде чем эти мучения коснутся и ее».

Карло промолчал. Видеть, как дорогой тебе человек мучается из-за необходимости убеждать свое тело в том, что оно живет в голодные времена, тяжело само по себе, но узнать, что все эти самолишения прошли впустую, было просто немыслимой жестокостью.

Они добрались до лестницы, ведущей внутрь к жилым помещениям. Карло силой заставил себя идти вперед. Поколение назад любой на его месте предложил бы отказаться от двенадцатой части своей нормы ради помощи другу, и при должном количестве жертвователей лишние рты удалось бы прокормить. Именно так поступили его родители. Но с тех пор урожай зерновых не вырос, а он был не готов еще больше сократить долю, приходившуюся на его семью, обрекая своих потомков на жизнь в еще более плачевных условиях. Что же касается шансов Сильвано отыскать дюжину подобных благодетелей, то они были ничтожно малы.

Наверху лестницы начал колебаться уже Сильвано.

– Оставайся здесь, – сказал Карло. – Я за тобой вернусь. – Он пристально посмотрел вглубь коридора.

– Постой, – сказал Сильвано.

Карло остановился; он ощущал страх, но не вполне осознавал, чего именно боится. Что могло усугубить дело? Какие-то хитроумные указания насчет того, какую пару ему следует оставить в живых?

– Как думаешь, может быть вы с Карлой могли бы…? – начал, запинаясь, Сильвано.

– Теперь уже поздно об этом думать, – мягко ответил Карло, постаравшись, тем не менее, не давать своему другу даже малейшей надежды.

– Да, – безотрадно согласился Сильвано.

– Я быстро, – произнес Карло.

Когда он приблизился к жилому помещению, коридор был пуст, если не считать сопровождавшего Карло неподвижного взгляда одной и той же тройки лиц, которая раз за разом повторялась на длинном ряду предвыборных плакатов с надписью «ДАДИМ ПРЕДКАМ ПОВОД ДЛЯ ГОРДОСТИ». Он по-прежнему находился в поле зрения Сильвано, поэтому любые сомнения были просто немыслимы: он откинул завесу и по опорным веревкам перебрался внутрь. В квартире не горели лампы, но даже при свете мха Карло было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что комната была пуста. Тетради Сильваны были сложены в шкафу аккуратной стопкой. На него внезапно нахлынули тоска и гнев, но поддаваться им было некогда. Он направился в спальню.

Сильвано оставил детей завернутыми в брезент, который был привязан к паре веревок, протянутых через комнату. Карло не мог не представить внутри этого укрытия пару, подготавливавшую свои тела к сладостно-горькому финалу. Ему никогда не хватало смелости спросить у кого-нибудь из своих старых друзей – не говоря уже о своем отце – какие мысли, по их мнению, проносились в головах их ко в эти последнием мгновения, какое утешение женщины находили в осознании того, что создают новую жизнь. Но Сильвана, по крайней мере, никак не могла заранее узнать, что природа в своей капризной манере собиралась подарить ей вдвое большее утешение, чем ожидала она сама.

Карло подобрался ближе к свертку. Он видел движение, но никаких звуков, к счастью, слышно не было. Брезент был свернут в форме грубого цилиндра, концы которого были закрыты с помощью плотно затянутого шнура, продетого сквозь отверстия вдоль двух краев ткани. Развязав шнур с одной стороны, он стал ослаблять стяжку – он чувствовал, как дети отзываются на подобное вмешательство, и его руки не отпускала дрожь. Часть его разума отстранилась от стоящей перед ним задачи, вызвав к жизни фантазии об ином решении проблемы. Что если бы он мог созвать не дюжину друзей, а весь экипаж? Если женщина наказывала свое тело голодом ради защиты Бесподобной, то все они, без сомнения, были обязаны проявить простую любезность по отношению к ее детям – независимо от того, были ли они близки с ее семьей или нет. При таком количестве ртов никто и не заметит, если рацион уменьшится всего лишь на несколько крошек.

Но это был не более чем самообман. Бремя нельзя уменьшить, разделив его между посторонними людьми: как только подобные просьбы начали бы поступать со всей горы – раз в череду, а не единожды за всю жизнь – все эти малые потребности в сумме дали бы тот же самый результат. В перспективе значение имел лишь объем урожая и количество ртов, которые требовалось прокормить. Если рационы станут еще меньше, то всего один неурожай может разрушить нормированное распределение пищи, и начнется война за обладание зерном, после которой просто не останется выживших.

Теперь один край брезента был открыт. Вглядевшись во мрак туннеля, Карло просунул в него руки и вытащил ближайшего младенца. Это была девочка – крошечное создание без рук и ног; ее глаза были все еще закрыты, а рот жадно открывался, прося еды. Ее тимпан вибрировал, но не имея достаточно жесткости, еще не мог издать настоящий звук.

Ребенок заерзал у него в руках. Карло несколько раз успокаивающе прощебетал, но это не возымело никакого действия. Девочка знала, что он перед ней не отец – не тот человек, который пообещал ее оберегать. Он наклонился и положил ее на песчаную постель, накрытую вторым куском брезента.

Следующим младенцем, которого он извлек наружу, оказался не ее ко, а сестра. Обе были пугающе малы, но выглядели в равной мере здоровыми. В Карло теплилась надежда, что при таком небольшом количестве материнской плоти одна из пар должна была уже погибнуть от естественных причин – или что в крайнем случае явная асимметрия в шансах на выживание избавит его от необходимости самому делать выбор.

Он положил на постель вторую девочку; ее сестра, извиваясь, уже успела оторваться от брезента и теперь парила в воздухе. – Оставайтесь на месте, – без особого на то смысла взмолился Карло.

Повинуясь некому инстинкту, их братья отодвинулись в темную глубину родильной палатки; Карло полностью вытащил шнур со своей стороны брезента и развернул ткань при свете мха. На фоне разложенного брезента, покрытого яркими узорами, мальчики казались до невозможного миниатюрными и хрупкими, и именно в этот момент они решили нарушить тишину своим рокотанием, жалобно призывая на помощь отца. Карло пожалел, что не оставил Сильвано дожидаться еще дальше от этого места. Если бы речь шла о его собственных детях, то именно сейчас он мог потерять рассудок и попытаться убить человека, которого он же послал, чтобы прикончить половину из них.

Это было неправильно. Это было безумием. Это было непростительно. Что случится, если он отступит сейчас? Кое-кто из друзей Сильвано сжалится над ним и поможет уберечь его семью от голодной смерти. Но как только у этих друзей появились бы собственные дети, цена их благотворительности бы заметно выросла, а после того, как потомством обзавелись бы сами дети Сильвано, ситуация стала бы и вовсе немыслимой. Если, конечно, Карло не был готов заявить своей ко: «Теперь эти двое принадлежат нам, мы будем воспитывать их, как собственных детей. А тебе лучше подналечь на холин, ведь вот на что я обрек тебя, поддавшись собственной слабости: твоя плоть, которой была отведена вся вечность, теперь погибнет точно также, как моя».

Перебравшись вдоль веревки, Карло ухватил ближайшего мальчика. Ребенок начал извиваться и зарокотал; Карло растянул свою ладонь, чтобы заглушить его тимпан. – Которая из них твоя ко? – сердито пробормотал он. Он ухватился за край постели и опустился вниз. Ко узнавали друг друга с самого раннего возраста, их отцы тоже умели видеть родственную связь, но как их с уверенностью отличить постороннему человеку, который не видел самого процесса деления?

Он по очереди поднес мальчика к каждой из девочек. Теперь зарокотал и сам Карло, хотя и не так громко, как брат, которого сейчас никто не сдерживал. Он попытался представить, как выглядели все четыре тела, когда они еще находились в контакте друг с другом – до того, как перегородки размягчились, превратившись в кожу, и распались на части: сначала – первичная, которая разделяла две пары младенцев, затем – вторичная, отделявшая двух ко друг от друга. Он часто наблюдал, как этот процесс протекает у животных. Свободной рукой он потрогал нижнюю часть мальчишеского туловища – то самое место, где должна была находиться спайка с его ко, исчезнувшая позже боковой перегородки, соединявшей его с братом. Непосредственно под кожей обнаружилась область, отличавшаяся особой жесткостью – плоская, но имеющая неправильную форму. Карло ощупал то же самое место у одной из девочек. Пусто. Проверив ее сестру, он нашел зеркальное отражение фрагмента перегородки, доставшегося мальчику.

Он замешкался, склонившись у кровати и все еще пытаясь , как все могло бы сложиться при иных обстоятельствах. Что если бы четверо друзей давным-давно договорились бы, что в подобных ситуации позаботятся о пропитании детей друг друга, отказавшись заводить своих собственных? Неужели в этом и заключался тот простой и очевидный ответ, на который никто из них не обратил внимания – или же обещание опеки отравило бы их дружбу, заставив жить в страхе перед возможным злоупотреблением? Карла никогда не голодала столь же прилежно, что и Сильвана – на что же в таком случае была бы похожа ее жизнь под непрестанным гнетом обвинений со стороны женщины, у которой были все причины требовать от нее большего самоконтроля?

Карло подхватил ко выбранного им мальчика и по веревке перебрался в переднюю комнату, неуклюже сжимая в каждой руке по ребенку. Из ящика он извлек два хрусталитовых пузырька и шприц. Отрастив дополнительную пару рук, он откупорил первую склянку и наполнил шприц оранжевой пудрой. Когда он поднес заостренный зеркалитовый кончик к основанию мальчишеского черепа, то ощутил боль, заставившую содрогнуться все его тело, но все же сумел пересилить свое желание взять ребенка на руки и успокоить его, дав обещание любить и оберегать точно так же, как и своего собственного. Он проткнул кожу и подобрал угол, под которым игла должна была пройти между двумя костными пластинками – он знал, что неизменная анатомия в данном случае не так уж сильно отличалась от анатомии полевки – но затем кончик иглы неожиданно погрузился в кожу, не встретив дополнительного сопротивления, которое он ожидал, обнаружив узкий коридор мягкой ткани. Череп младенца еще не полностью затвердел и в процессе зондирования игла просто прошла сквозь него.

Карло повернул мальчика, чтобы посмотреть ему в лицо, а затем надавил на поршень. Глаза младенца резко распахнулись, но ничего не видели – они беспорядочно вращались, насквозь пронизанные вспышками желтого света. Сам по себе препарат мог охватить лишь небольшой фрагмент мозга, однако затронутые им области становились источником целого потока бессмысленных сигналов, вызывающих столь же бурную реакцию в более отдаленных частях. Вскоре способность ткани к генерации света будет исчерпана в пределах всего органа. В таком состоянии, считал Карло, для мыслей или ощущений просто не будет места.

Когда глаза мальчика замерли, Карло вытащил иглу. Тимпан его ко какое-то время продолжал трепетать, и теперь ее рокот стал слышимым.

– Прости меня, – прошептал Карло. – Прости меня. – Он погладил ее бок большим пальцем, но от этого ее возбуждение стало только сильнее. Наполнив шприц оранжевой пудрой, он быстро ввел иглу ей в затылок и увидел, как ее новорожденный разум вспыхнул, будто лесной пожар, а затем погас.

Карло отпустил обмякшие тела, позволив им медленно опуститься на пол, пока он сам втягивал руки, которыми их держал. Всем он своим телом он ощущал слабость и жуткую усталость. Ему потребовалось несколько пауз, чтобы успокоиться, после чего он отрастил две новые руки и наполнил шприц содержимым второго пузырька. Когда на его ладонь упала крупинка голубой пудры, ощущение было сродни ожогу, который получаешь, проведя рукой над пламенем. Собрав поврежденный лоскуток кожи в комочек, он отрезал его затвердевшими кончиками двух пальцев.

Он взял мальчика. Где-то бесконечно далеко его брат продолжал звать на помощь. Карло снова ввел иглу; он заставил себя медленно давить на поршень, чтобы яд под давлением не вырвался из раны и не попал в комнату. Глаза мальчика уже помутнели, но теперь покрывавшая их гладкая белая кожа, стала приобретать багрянисто-серый оттенок.

Когда поршень был вдавлен до упора, Карло осторожно вытащил иглу и положил мертвого мальчика рядом со шкафом. Заполнив шприц, он повернулся к его ко. Когда он схватил ее, по телу девочки пробежал спазм; Карло остановился в ожидании новых проявлений активности, но она оставалась неподвижной. Он ввел иголку ей в мозг и направил внутрь струйку голубой пудры.

Он вернулся во внутреннюю комнату. Мальчика, которому он сохранил жизнь, Карло уложил в постель рядом с его ко, после чего развязал край брезента, который все еще был привязан к опорной веревке. В передней комнате он уложил тела рядом, расположив их так, как они бы лежали до разделения, а затем завернул их в брезент. Пустые края ткани он сложил друг с другом и закрепил покров с помощью шнура. После этого он сложил шприц и склянки в тот же ящик, в котором их принес.



Когда Карло подошел к Сильвано в коридоре, тело его друга было буквально исковеркано ощущением агонии.

– Дать мне их увидеть! – взмолился он.

– Иди к своим детям, удели им внимание, – ответил Карло. – Приближавшаяся к ним женщина – одна из соседок Сильвано, которая как раз возвращалась домой, – ретировалась не говоря ни слова, когда увидела, что именно Карло держит в руках.

– Что же я наделал? – простонал Сильвано. – Что я наделал? – Карло протиснулся мимо него и быстро направился дальше по коридору, дождавшись, однако же, пока Сильвано, наконец, не войдет в свою квартиру. Утешить детей, которые остались в живых – взять их на руки, покормить, дать понять, что им ничто не угрожает – только это теперь могло ему помочь.

Карло спустился ниже уровня своей мастерской, мимо экспериментальных полей, где росли изучаемые им сеянцы, мимо вибрирующих механизмов охладительных насосов, пока, наконец, не добрался до основания лестницы. Он перебрался во внешний коридор, представляя себе космическую пустоту, которая скрывалась под этими камнями.

Когда Карло подошел к шлюзу, из него вышел человек. Он снял шлем и бросив беглый взгляд на брезентовый сверток, отвел глаза. Карло узнал его – это был мельник по имени Рино.

– Нет большей траты времени, чем пожарная охрана, – пожаловался Рино, выбираясь из своего охладительного мешка. – Я уже потерял счет своим сменам и за все это время так и не увидел ни одной вспышки.

Карло положил детские тела на пол, и Рино помог ему надеть охладительный мешок с шестью конечностями. Карло не выходил наружу уже несколько лет; агрономия считалась достаточно важным занятием, чтобы полностью исключить его из графика дежурств.

Рино закрепил новую канистру и проверил, что воздух свободно обтекает кожу Карло.

– Шлем?

– Я так долго там не пробуду.

– Страховка нужна?

– Да.

Рино снял страховочный ремень с крючка на стене и передал его Карло. Набросив на себя ремень, Карло крепок его затянул.

– Будь осторожен, брат, – сказал Рино. Хотя в таком обращении не было и тени иронии, Карло всегда видел какую-то мрачноватую глупость в том, что самое дружелюбное имя, которое только можно было услышать от некоторых людей, в действительности означало смертный приговор.

Он перенес тела в шлюз, закрыл дверь и принялся кропотливо работать насосом. В замкнутом пространстве свободный край покрывала развевался с порывом воздуха вслед за каждым его движением. Он отмотал страховочный тросс на требуемую длину, зафиксировал барабан и прицепил тросс к своему ремню. Присев на корточки и приготовившись к внезапному выбросу оставшегося в шлюзе воздуха, он распахнул находящийся в полу люк.

Благодаря небольшой каменной лестнице, поднимавшейся рядом с люком, спускаться на внешнюю веревочную лестницу было проще. Четырьмя руками Карло перебирался по перекладинам, а оставшимися двумя держал детей. Когда его голова опустилась ниже люка, прямо перед ним неожиданно оказались шлейфы старых звезд – длинные, ослепительно яркие разноцветные полосы, как будто выдолбленные в небе – в то время как ортогональные звезды, расположенные позади, больше напоминали светящиеся точки. Заглянув вниз, он увидел платформу пожарной охраны, которая вырисовывалась на фоне пограничного круга, где яркость старых звезд достигала пика, после чего сходила на нет.

Карло опускался до тех пор, пока не ощутил натяжение страховочного троса. Он прижался к детям, не будучи уверенным в том, что следует сказать, прежде чем отпустить их в космос. Мальчику предстояло прожить три дюжины лет, умереть и быть оплакиваемым собственными детьми. Девочке должна была продолжить свою жизнь в этих детях, а ее плоти предстояло пережить любого мужчину. Во что превращалась жизнь, когда эта закономерность нарушалась? Во что превращалась жизнь, если отцу приходилось умолять убийцу, чтобы тот умертвил половину его семьи лишь бы другая половина не умерла от голода?

Так кто же их подвел? Не их собственная мать – в этом не было никакого сомнения. Глупые предки, которые съежившись на родной планете, ждали, пока кто-то решит их проблемы за них? Три поколения агрономов, которым едва удалось повысить урожайность зерновых? С другой стороны, что толку, если успеха добьется четвертое поколение? Если бы ему и его коллегам удалось найти способ повысить урожайность, это бы дало им небольшую отсрочку. И одновременно увеличило бы число семей с четырьмя детьми, поэтому рано или поздно население бы снова выросло, и они бы вновь столкнулись с теми же самыми проблемами.

Какое чудо могло положить конец голоду и детоубийству? Сколько бы соло и вдов ни решили избрать мужской путь, большинство женщин были скорее готовы морить себя голодом, надеясь родить только одну дочь, чем представлять себе общество, в котором одна из двух сестер всегда будет обречена умереть бездетной.

И если уж быть честным, то ответственно за это лежала не только на женщинах. Даже если бы Карла, имея выбор, смогла бы пойти на такой шаг, сам он не был бы готов отказаться от возможности стать отцом, чтобы воспитывать этих детей как своих собственных.

– Простите нас, – умоляюще произнес Карло. Он уставился на безжизненный комок. – Простите нас всех. Мы сбились с пути.

Он выпустил детей из рук, и брезентовый сверток погрузился в космическую пустоту у него на глазах.


Глава 2


Опираясь на страховочные ремни, которые удерживали ее на наблюдательной скамье, Тамара начала вращать азимутальное колесо, управляющее монтировкой телескопа. Каждый поворот расположенной рядом рукоятки давался с трудом и сдвигал огромное устройство всего на один угловой курант; и даже при том, что у нее еще оставались силы, извлечь из этого пользу было все равно нельзя: управляющее устройство ограничивало скорость вращения во избежание чрезмерного увеличения крутящего момента, который мог повредить передаточный механизм. Мягким, размеренным пощелкиванием колеса – обычно таким успокаивающим и медитативным – машина с ее безмятежным безразличием лишь обостряла ее нетерпение.

Когда телескоп, наконец, был направлен в сторону последнего наблюдаемого положения Объекта, Тамара распласталась на скамье и подобралась к окуляру. Сфокусировав изображение, она стала свидетелем настолько блистательной картины, на какую только могла надеяться: на небе не было ничего, кроме самых обыкновенных звездных шлейфов.

Шлейфы были точно такими же, какими их запомнила Тамара – благодаря этому она поняла, что не ошиблась с выбором координат. Объект уже дважды уходил из поля зрения, в котором его удавалось зафиксировать всего на день раньше. Такая неуловимость доказывала, что Объект перемещался по небу с невиданно высокой скоростью.

Тамара стала вращать второе азимутальное колесо, пока не получила в награду серое светящееся пятнышко у верхнего края зрительного поля, а затем расположила его по центру, скорректировав угол возвышения. В пределах разрешающей способности телескопа Объект представлял собой всего лишь точку. В достаточной близости от Бесподобной не было ничего, что могло бы указать на размеры Объекта, но даже у ортогональных звезд, которые в течение трех поколений сохраняли на небе неизменное положение, при таком увеличении были видны разноцветные шлейфы. Точечное изображение указывало на то, что скорость Объекта была невысока, однако медленное тело могло так быстро двигаться по небу лишь за счет близости к самой ракете.

Она пробежалась пальцами по рельефной поверхности координатных барабанов, записала числа у себя на груди, а затем рассчитала угол между двумя последними направлениями на Объект. Вычисления сопровождались символами, которые расцвели на ее предплечье. В каждом из двух интервалов между наблюдениями Объекта серое пятно сдвигалось примерно на две угловые паузы – однако второе смещение было чуть больше первого. Истинная скорость Объекта, скорее всего, не изменилась, а значит, его ускоренное движение на фоне звезд однозначно указывало на то, что он уже приблизился к ракете на вполне измеримую величину.

Изменение было слишком мало, чтобы дать точный прогноз, но Тамара не смогла удержаться и сделала кое-какие грубые прикидки. По всей вероятности, для максимального сближения с Бесподобной потребуется всего четыре череды – но это в лучшем случае, а в худшем – может быть, и все пять дюжин. Определить точное расстояние, не зная, насколько быстро Объект перемещался в космосе, было невозможно, однако, принимая во внимание отсутствие видимого шлейфа, его скорость можно было оценить сверху. Итоговый результат был таков: Объект должен был приблизиться к Бесподобной на расстояние не более девяти гроссов пропастей. По астрономическим меркам это было практически рядом – около одной двенадцатой расстояния, отделяющего их родную планету от ее звезды. Так близко к другому твердому телу не оказывался ни один из ныне живущих путешественников на борту ракеты.


Вечное Пламя

Тамара подавила в себе желание выбежать из обсерватории, чтобы разнести первые весточки о своем открытии; в соответствии с протоколами ей следовало вначале завершить свою смену, если, конечно, речь не шла о неминуемом столкновении или более серьезной угрозе. Но это время не будет потрачено зря; Объект вполне могли сопровождать спутники, фрагменты с аналогичными траекториями, отколовшиеся от того же самого пра-тела. Поэтому она стала прилежно обследовать отведенный ей сегмент звездного неба в поисках очередной светящейся точечки или темного силуэта на фоне разноцветного звездного шлейфа. В поле зрения, перемещавшееся по небу, не попадало ни единого пятнышка, но всякий раз, когда под влиянием утомительно однообразной работы ее мысли начинали плутать, привлекая внимание к пустому желудку, Тамара мысленно возвращалась к Объекту, наслаждаясь душевным трепетом, который вызывало ее открытие.

Исполнив свой долг – и не обнаружив ничего нового, – она сбросила страховочный ремень и протолкнула себя сквозь люк, расположенный в основании обсерватории. Она медленно плыла сквозь пустоту, отделявшую неподвижную монтировку телескопа от незаметно вращающейся горы, расположенной внизу; благодаря своему импульсу, Тамара добралась до входного туннеля, ведущего внутрь самой Бесподобной. Ухватившись за опорную веревку, она добралась до кабинета. Там она встретила Роберто, готового заступить на свою собственную вахту, и Аду, которая готовилась к экзамену, сосредоточенно изучая потрепанные конспекты об искусстве навигационной астрометрии.

– Я абсолютно уверена, что нам стоит ожидать гостей! – объявила Тамара. Она передала своим коллегам по обсерватории результаты трех замеров и стала ждать, пока они не произведут собственные подсчеты.

– Выглядит и правда близко, – подтвердил Роберто.

– А какая у него яркость? – спросила Ада.

 – Пятерка, – ответила Тамара.

– И ты его только сейчас заметила?

– Ну ты же знаешь, как сложно разглядеть что-то рядом с линией горизонта.

Тамаре показалось, что в их голосах прозвучала толика обиды. Она знала, что ее открытие не требовало особых умений, что простая удача не принесет ей какой-то блестящей репутации. Но то, что ожидало их в будущем, теперь было открыто для всех и каждого – возможность наблюдать небесное тело, состоящее из ортогональной материи, да еще и с беспрецедентной точностью.

– Жаль, что мы не можем узнать точное расстояние, – посетовал Роберто.

– Мне что, послышался намек на зависть к параллаксу? – пошутила Тамара. На родной планете астрономам было проще: стоит подождать полдня, и твоя точка наблюдения сместится на ширину планеты; полгода – и это смещение возрастет до ширины ее орбиты. Как только эти ориентиры были измерены, углы, возникающие за счет соответствующих смещений, давали всю необходимую информацию. Но вне зависимости от того, чему именно – Объекту или самой Бесподобной – вы приписывали ежедневное смещение, без знания относительной скорости, которая позволила бы установить некий эталон расстояний между последовательными наблюдениями, по одним только углам можно было в лучшем случае определить время сближения, но никак не расстояние.

Роберто с досадой пророкотал.

– Эта штука может оказаться достаточно близко, чтобы мы смогли рассмотреть ее форму – и, может быть, даже особенности ее структуры, ударные кратеры… кто знает? Подумай, насколько бы возросла ценность этих наблюдений, если бы мы знали их масштаб!

– Похоже, что у нас есть идеальный повод, чтобы воспользоваться инфракрасным шлейфом, – заметила Ада.

– Это так, значит, вы меня благодарите? – потребовала ответа Тамара. – Я подарила двум своим друзьям находку всей жизни, а в ответ слышу только фантазии в духе «все могло быть лучше»!

– Какие еще фантазии? – возмутилась Ада. – Я серьезно! Химики никогда не уделяли инфракрасному свету особого внимания, потому что у них не было достаточно веской причины.

Химические соединения, обладавшие чувствительностью к ультрафиолетовому свету, были известны еще до запуска, однако еще никому не удалось добиться аналогичного эффекта в инфракрасной части спектра. Отображение спектрального шлейфа медленного объекта в ультрафиолетовом свете не приносило особой пользы; даже бесконечно быстрый ультрафиолетовый свет оказался бы в спектре ближе к фиолетовому, чем сам фиолетовый к красному. В то время как инфракрасный след мог охватывать расстояния, во много раз превышающие длину видимого спектра.

– А разве это сойдет за вескую причину? – удивленно возразил Роберто. – Последний раз, когда я обращался к химикам с просьбой, меня просили подождать, пока они не решат проблему топлива.

– Может быть, нам удастся найти химика, которому не терпится сделать перерыв, – сказала Ада. – Если ты полжизни бьешься головой об одну и ту же старую проблему, почему бы не попробовать взяться за задачу попроще?

– Нет, они все слишком сильно хотят славы, – заявил Роберто. – Кто станет тратить время на изобретение бумаги, чувствительной к инфракрасному свету, если у него в руках, вполне вероятно, вот-вот окажется ключ к возвращению домой?

Тамара попыталась поставить себя на место химика. Запасов солярита, которыми располагала Бесподобная, при обычном сжигании едва бы хватило даже на полную остановку горы, не говоря уж о том, чтобы вернуть домой их потомков. Этот тревожный факт она осознавала с самого детства, но если человек сделал решение проблемы топлива своим призванием, то какой интерес могли для него представлять пустяковые трудности астрономов? Ортогональное скопление и окружавший его мусор были всего лишь препятствиями, которых следовало избегать и, хотя сбор статистики о распределении опасных объектов не был пустой тратой времени, для обнаружения лобового столкновения вполне можно было обойтись и без инфракрасных шлейфов.

С другой стороны, любому химику наверняка было как минимум любопытно узнать, как именно дождь ортогональной пыли, которая прилипала к поверхности Бесподобной, угрожал воспламенить всю гору до того, как она была приведена во вращение. Тамару занимал вопрос, сможет ли она заинтересовать их тем, что знание размера кратеров на поверхности Объекта могло пролить свет на эту таинственную реакцию. Проблема заключалась в том, что любой неортогональный камень, ударивший по Объекту, перед ударом двигался бы с такой огромной скоростью, что результатом столкновения, скорее всего, стал бы не кратер, а всепоглощающий огненный шар. В этой области пространства-времени сама Бесподобная почти наверняка была единственным неортогональным телом, более или менее сравнявшимся по скорости с ортогональной материей – и если неспешной встрече двух видов материи предстояло повториться в будущем, Бесподобной снова придется сыграть в ней свою роль.

Взглянув на своих друзей, Тамара поняла, насколько была слепа. Роберто был прав, отказываясь признать старый метод, состоявший из наполовину бесполезных наблюдений; и Ада справедливо настаивала на том, что более совершенные методы могут оказаться совсем рядом – только руку протяни. Но до этого момент и они, и сама Тамара вели себя чересчур застенчиво.

– А почему бы нам самим туда не слетать? – предложила Тамара.

Роберто моргнул.

– Что?

Ада восторженно защебетала.

– Ты имеешь в виду запустить двигатели и …?

– Нет, нет! – прервала ее Тамара. – Бесподобная слишком большая и неповоротливая, да и неразумно тратить впустую столько горючего. Нам стоит построить ракету поменьше, специально для этого путешествия – аппарат, на котором мы смогли бы приблизиться к Объекту, насколько нам хватит смелости. Затем мы сможем произвести все измерения и наблюдения, какие только пожелаем… провести наши собственные эксперименты, может быть, даже взять с собой кое-какие образцы.



Ада подняла свой экземпляр руководства для навигатора, посмотрев на него в новом, едва ли не благоговейном, свете. Изучая те же самые конспекты, Тамара предполагала, что пригодятся они ей только для того, чтобы передать теорию следующему поколению, не дав знаниям затеряться в прошлом, пока обитатели ракеты дожидаются бесконечно далекого будущего, в котором, наконец-то, смогут вернуться домой.

Ошеломление на лице Роберто сменилось выражением чистого восторга.

– Если даже малейшая крупинка ортогональной породы действует как пассивитовый либератор, – произнес он, – кто знает, как подействует на наше топливо тот же материал, если его взять в большем объеме?

– Думаю, наши химики проявят интерес, если мы попросим их помочь с поиском ответа на этот вопрос, – сказала Тамара.


Глава 3


Карла открыла клапан наверху лампы, позволив струйке либератора коснуться солярита. Первым делом в ответ на внезапные звуки шипения и ослепительно яркую вспышку света она быстро переместила руку к гасящему рычагу, который должен был засыпать пламя песком. Но спустя какое-то мгновение шум утих, превратившись в ровное потрескивание, а луч, пробивавшийся сквозь отверстие в защитной оболочке лампы и ничуть не утративший своей внушительной яркости, тем не менее, выглядел вполне устойчивым.

Карла лично подготовила либератор, экстрагировав активный компонент из корней пильника, а затем разбавив его размолотым пудритом, трижды убедившись в правильности пропорции и прогнав полученную смесь через смеситель, чтобы наверняка избавиться от комочков. Но даже эти предосторожности не могли в полной мере унять ее страхи. Любой огонь означал переход через границу Корнелио в область положительных температур, однако процесс поджигания солярита сам по себе напоминал нечто вроде призыва какого-нибудь злобного существа из саг. Он мог просто стоять на полке и забавлять вас своими фокусами, но при всем при этом вы знали, что его подлинным желанием было пронести свой мир сияющего хаоса через щель, которую вы проделали между двумя сферами влияния.

Линза, размещенная над отверстием лампы, частично компенсировала естественное рассеивание света. Карла поместила на пути луча небольшое зеркало; расположенное по диагонали на закрепленном при помощи штырьков держателе, оно направляло луч аккурат в отверстие, находящееся в верхней части стола. Встав на колени, она вставила в нужное место треугольную призму, которая должна была перехватить вертикальный луч света, а затем провела под ней перевернутой кверху рукой, наблюдая, как сверкающий спектр скользит по ее коже. Солярит ее нервировал, но добиться таких чистых и насыщенных цветов с помощью другого источника света было невозможно.

На полу под столом стоял прочный хрусталитовый контейнер. Не считая углов, закругленных для придания большей прочности, он имел прямоугольную форму, а гравитация здесь была достаточно велика, чтобы удерживать его на месте за счет одной лишь силы трения. В нижней части контейнера располагалось плоское свежеотполированное зеркало прямоугольной формы. Спектр на выходе из призмы растягивался по длине зеркала, причем тонкая полоска цветов выдавалась за край и попадала на разграфленную бумагу, за счет чего было проще определить местоположение каждого оттенка. Карла отметила положение красного и фиолетового концов; за их пределами оставалось некоторое пространство, в котором зеркалит должен был подвергаться воздействию невидимых частот. Половина спектра, отраженного от зеркала, отображалась на нижней поверхности стола, в то время как остальная достигала соседней стены, однако Карла не ощущала желания сдерживать свет, не давая ему выходить за отведенные границы. Эксперимент этого больше не требовал; к тому же полоса на стене придавала мастерской более позитивный вид.

Используемая ею призма была откалибрована относительно световой гребенки предыдущим заложником мастерской – аккуратно записанная таблица датировалась всего-навсего дюжиной и четвертым годом после запуска – что позволяло ей сопоставить точную длину волны каждой линии сетки. Она проверила калибровку в целом, выбрав полдюжины случайных точек, а затем взглянула на часы. Судя по словам Марцио и принимая во внимание интенсивность луча, она планировала установить выдержку в один день.

На Бесподобной Марцио был одним из самых уважаемых специалистов по изготовлению инструментов. Четыре года тому назад астрономы попросили его сконструировать широкоугольную камеру, которая могла бы функционировать в космической пустоте, надеясь с ее помощью получить более четкие изображения, нежели те, что удавалось запечатлеть, находясь за хрусталитовыми панелями наблюдательных куполов. По аналогии с большинством подобных камер его конструкция включала в себя зеркало, предназначенное для отклонения светового луча – благодаря этому было проще предотвратить образование налета, которые мог оставить на линзах газ, активирующий светочувствительную бумагу. Созданное им устройство справлялось со своей задачей вполне успешно, но во время недавней встречи с Карлой он сообщил ей одну любопытную новость: зеркало мутнело быстрее, чем соответствующий компонент любой другой камеры, которую ему доводилось конструировать до этого. Такого не ожидал никто; считалось, что постепенное снижение отражающей способности отполированного зеркалита происходит за счет медленной химической реакции с воздухом.

Марцио высказал предположение, что активационный газ, который, по-видимому, не создавал каких-либо проблем в камерах, заполненных воздухом, в вакууме вел себя иначе – несмотря на то, что по-прежнему исправно выполнял свою работу. К тому же в помутнении на поверхности зеркала, – признался он, – не было никаких признаков, указывающих на какое-либо новое явление: оно ничем не отличалась от патины, которая возникала в обычных условиях. Просто в отсутствие воздуха она появлялась быстрее.

У Карлы на этот счет не было ни одной подходящей теории, однако наблюдения Марцио не выходили у нее из головы. Если причиной помутнения был не воздух, то тогда что? Воздействие света или просто течение времени? Было бы нелепым просить Марцио сделать совершенно новую камеру для ее экспериментов, поэтому она и подготовила этот простой опыт. Чтобы измерить исключительно воздействие времени, второе зеркало, расположенное в другом вакуумном контейнере, было заперто в светонепроницаемом ящике.

Карла стояла у стола, устало разглядывая лампу. Ей пришлось вымаливать у Ассунто разрешение на использование солярита, несмотря на то, что эта горстка была ничтожно мала по сравнению с тем количеством, которое ежедневно сжигалось системой охлаждения Бесподобной. – Какова цель этого эксперимента? – раздраженно спросил он. На следующем собрании ему пришлось бы лично аргументировать свое решение перед Советом, поэтому объяснение ему требовалось как можно более содержательное.

– Понимание стабильности материи.

– И как именно этому поможет потускневшее зеркало?

– Если поверхность зеркала может меняться в вакууме, – стала доказывать Карла, – то это не химическая реакция, а нечто более простое. Если расположение светородов в зеркалите меняется под действием света, то нам, вполне вероятно, удастся заполучить отчасти нестабильную систему, доступную с некоторой вероятностью как для манипуляции, так и для изучения.

– В отличие от той, которая может взорваться прямо тебе в лицо. – Ассунто принадлежал школе, убежденной в том, что светороды в конечном счете окажутся простой выдумкой – он предпочитал считать, что материя непрерывна, а не представляет из себя набор дискретных частиц, – но в итоге все-таки подписал разрешение на выдачу шести скупей солярита.

Карла перечитала и подписала правила техники безопасности. Соляритовую лампу нельзя было оставлять без присмотра. Она встала у стола, но, проверяя студенческие работы по оптике, задними глазами продолжала следить за шипящим змеевиком лампы. После первой полудюжины работа стала нудной, но прежде, чем сделать перерыв она заставляла себя работать как можно дольше.

Карле говорили, что пока один из старших экспериментаторов из главного исследовательского комплекса не уйдет на пенсию и не освободит рабочее место, эту тесную мастерскую ей придется делить с архивариусом по имени Онесто. Тем не менее, ей с Онесто обычно удавалось выбрать рабочие смены таким образом, чтобы они почти не перекрывались, стараясь, таким образом, друг другу не мешать; к тому же работа в одиночестве имела свои преимущества.

Когда часы пробили четвертую склянку, она прервалась, чтобы их завести, а затем подошла к буфету и достала мешочек с земляными орехами. Сложив ладонь чашечкой, она высыпала на нее три ароматных лакомства, а затем зажала их в пальцах, чтобы не дать их бодрящему запаху вырваться наружу. Все ее тело трепетало от предвкушения, отгоняя уже начавшую сказываться на ней апатию. Однако Карла довела ощущение времени до настоящего искусства: за мгновение до того, как мышцы ее глотки уже были готовы с жадностью проглотить не приносящую удовлетворения пустоту, она бросила орехи обратно в мешочек и быстро положила его обратно в буфет.

Я их проглотила, – убеждала она себя, вытирая губы рукой и незаметно засовывая три пальца в рот. – А это послевкусие.

Она снова взяла стопку студенческих работ, а затем мельком оглянулась на те, которые уже успела проверить. Мужчины справлялись с заданием лучше женщин, – заметила она, – ненамного и не в каждом конкретном случае, но в целом закономерность была очевидной. Карла раздраженно ударила по боковой поверхности стола; лампа в трех поступях от нее ответила шипением и замерцала. На последнем курсе ей так часто доводилось видеть женщин, не справлявшихся с учебой, что она дала себе обещание не допустить подобного среди собственных студентов. На своих занятиях она всегда подталкивала женщин к тому, чтобы они участвовали в общей работе, чтобы задавали вопросы и отвечали, не проводя весь урок в состоянии голодного оцепенения, но теперь собиралась уделить этому больше внимания и выбирать среди прочих тех, кто уже начинал терять концентрацию.

Тех, кого, вероятно, ждала участь Сильваны.

– Да уж, – пробормотала она. – Тогда я просто стану выдавать мешочки с орехами. Проблема решена.

– Ты уверен, что тебя все устраивает? – спросила Карла у Онесто.

Он осмотрел приспособление с почтительным, но отнюдь не испуганным видом.

– В сомнительном случае я просто затушу пламя, – сказал он, указывая на гасящий рычаг. – Ты ведь всегда сможешь завершить эксперимент при помощи повторного экспонирования, верно?

– Конечно, – ответила Карла. С его стороны было очень мило взять на себя ответственность за лампу; она могла бы привлечь к этому одного из своих студентов, но раз уж Онесто все равно собирался провести время за своим столом, находясь от лампы всего в нескольких поступях, решение было не лишено смысла.

– Ты сегодня вечером встречаешься со своим ко? – спросил он, изо всех сил делая вид, что этот вопрос для него – лишь часть непринужденного светского разговора.

– Нет, через пару дней, – Карла не скрывала своих планов; она надеялась, что люди чаще станут следовать той же самой стратегии, но большинство ее коллег в ответ на эту новость испытывали неловкость или смущение.

– А, – подняв эту тему, Онесто сразу же от нее отступился. – Вчера я записался на Москит. Буду участвовать в лотерее.

Москит?

– Так теперь называют маленькую ракету, – объяснил Онесто.

– А разве не стоило еще немного подождать? Мы ведь до сих пор не знаем даже точное расстояние до Объекта. – Карла уловила в своем голосе нотки раздражения. Почему ее должен беспокоить тот факт, что планы астрономов продвигаются к цели, пока они сами дожидаются инструментов, необходимых, чтобы довести проект до конца? Впервые услышав об открытии Объекта, она была заинтригована.

Сквозь кожу Онесто она ощущала запах недавно съеденной им пищи.

Онесто мельком взглянул на зеркало, лежащее в контейнере.

– Оно, я так понимаю, нечувствительно к инфракрасному свету?

– Даже если реакция есть, для фиксации спектрального шлейфа его все равно придется выдерживать полгода.

– Верно. – Онесто вытянул руки у себя за спиной. – Ты выглядишь уставшей, Карла. Тебе пора идти. Обещаю, я за всем присмотрю.

Новая квартира Карлы располагалась на шесть уровней ближе к оси, чем ее мастерская. В окружении красного свечения стен она преодолевала одну лестницу за другой; все шахты выглядели одинаково и в какой-то момент пути она перестала понимать, где именно находится и не могла с уверенностью сказать, в какой мере растущее в ней ощущение легкости объясняется ее местоположением, а в какой – чувством голода.

Дома она приняла свою дозу холина, медленно пережевывая зеленые хлопья. Тело просило чего-то более существенного, но она просто легла в свою песчаную постель и накрылась брезентом.

Проснулась она на склянку раньше, чем планировала, застав себя за мыслью о каравае, который лежал в буфете всего в каких-то четырех поступях от нее. Разве что-то изменится, если ту же самую пищу съесть в тот же самый день, но чуть раньше?

Но она уже знала ответ. Она снова почувствует голод – просто в силу привычки, – когда подойдет обычное для нее время завтрака. И тогда в середине дня ее голод будет в два раза острее и станет настолько ненасытным, что к вечеру она с трудом сможет заставить себя снова отказаться от еды. Ее тело никогда не испытывало на себе циклическое влияние растительного света по ночам и солнечного – днем, как это происходило на родной планете, – но суточный режим дня по-прежнему оставался самым простым распорядком дня, который можно было навязать ее телу. Если она позволит времени приема пищи выпасть из этого внутреннего ритма, то потеряет своего лучшего и надежнейшего союзника.

Она лежала в полудреме, укрывшись брезентом, и наблюдала за освещенными мхом часами, представляя рядом с собой Карло. Как он обнимает ее, дает имена их детям и обещает их любить и защищать, отгоняя ее голод прочь.

– Ни фейерверков, ни перебоев со светом, вообще никаких проблем, – сообщил Онесто.

Карла почувствовала облегчение.

– Спасибо. Надеюсь, свет не отвлекал тебя от работы. – Выбиваясь наружу, луч света наполнял комнату яркими пятнами и мрачными тенями, и хотя она вчера она уже успела к ним привыкнуть, сейчас ее глазам стало больно от увиденного контраста.

– Вовсе нет. – Онесто пытался восстановить записную книжку, принадлежавшую Сабино, одному из физиков первого поколения. Недавно она была обнаружена в плачевном состоянии, и Карла не завидовала тем дням, которые он провел за напряженным разглядыванием порванных страниц, покрытых смазанной краской.

Онесто отложил свои материалы и вышел. Непроверенных заданий у Карлы не осталось, поэтому она просто стояла и вычитывала конспекты для очередного занятия по оптике, пытаясь придумать, как объяснить студентам умопомрачительную неподатливость оптических проблем, до сих пор остающихся без решения, окончательно их не напугав. Большая часть преподаваемого ею материала не изменилась со времен Сабино – и хотя большая часть этого наследия, без сомнения, отличалась изяществом и последовательностью, и, вполне вероятно, заслуживала того, чтобы в неизменном виде передаваться от поколения к поколению, все остальное представляло собой едва доступную для понимания неразбериху.

Еще никому не удалось усовершенствовать уравнение Нерео, которое связывало свет с «активностью источника», приписываемой гипотетическим частицам, которые сам Нерео называл светородами; аналогичным образом уравнение Витторио связывало между собой силу тяготения и массу. Сабино доказал реальность силы, являющейся следствием уравнения Нерео, продемонстрировав, что она способна связать друг с другом две крупинки минерала, даже если их разделяет вполне заметное расстояние. Однако буквальное понимание всех идей Нерео вскоре стало производить на свет предсказания, которые просто не соответствовали действительности.

Чем бы ни являлись фундаментальные составляющие камня или цветка, они либо обладали свойством порождать свет, либо нет; подобное качество не могло просто так появляться и исчезать. Ряд математиков доказали, что «активность источника» сохраняется – с тем же успехом, что и сама энергия. Это означала, что материя должна была состоять из чего-то, обладающего активностью источника, иначе растения не могли бы светиться, а топливо – гореть. Проблема заключалась в том, что любой объект, обладающий активностью источника, должен постоянно излучать некоторое количество света – будь то видимый или нет; и помешать этому могла только абсолютная неподвижность – или столь же вероятный фокус с чистым высокочастотным колебанием. Но излучая свет, вещество должно было претерпевать изменения, компенсируя рост световой энергии увеличением энергии противоположного рода. Цветок мог использовать новообретенную энергию для производства пищи, но что делать камню? Камень вспыхивал, стоило только распылить над ним либератор, но почему он вообще нуждался в подобном толчке? Почему все соляритовые жилы просто-напросто не взорвались сами по себе, эоны тому назад?

Следуя своему же правилу, Карла воздерживалась даже от наблюдения за ходом эксперимента до тех пор, пока не завершится экспонирование. Когда двенадцать полных склянок остались позади, она встала на колени рядом с хрусталитовым контейнером и убедилась в том, что расположение спектра по-прежнему соответствовало исходным пометкам на бумаге; затем она встала и погасила соляритовую лампу. В углу мастерской Онесто зажег обычную огневитовую лампу; теперь, чтобы видеть отчетливо, Карла прибавила ей яркости.

Она вытащила контейнер из-под стола и наклонила его, чтобы лучше рассмотреть; свет, попавший на хрусталит, сбил Карлу с толку ее же собственными отражениями, но она была практически уверена в том, что блеск зеркала уменьшился. Она достала иголку и сделала крошечную дырку в слое смоляного герметика, а затем стала нетерпеливо дожидаться, пока воздух с пронзительным свистом не заполнит контейнер.

Когда давление благополучно сравнялось, она разрезала герметик, сняла крышку и извлекла зеркало, стараясь не сорвать приклеенную под ним разграфленную бумагу.

Карла подняла зеркало, чтобы поймать им луч света. Характерный матовый налет был равномерно распределен по всей ширине зеркала – чего нельзя было сказать о его длине. Помутнение начиналось у одного из краев прямоугольника и доходило примерно до его середины, после чего резко обрывалось. Она изобразила на бедре сохраненные в памяти калибровочные записи для сетки. Область помутнения охватывала часть спектра от красного до зеленого цветов.

Но почему только до зеленого? Яркий свет соляритового луча должен был встряхнуть светороды, заставить их вибрировать, заставить их, в свою очередь, излучать свет…, предоставив им энергию, необходимую для того, чтобы вырваться из регулярной структуры солярита, повредив его поверхность и испортив полировку зеркала. Но почему цвет луча должен производить такой резко выраженный эффект? Согласно теории твердого тела, материал мог сохранять стабильность только при условии, что его светороды находились в энергетических ямах, естественная колебательная частота которых превышала максимальную частоту света – чтобы как минимум эта преимущественная, резонансная частота не смогла стать источником излучения и поспособствовать разрушению вещества. Почему же в таком случае способность света раскачивать светороды действует в красно-зеленой части спектра, но не действует в голубой? Поскольку любой цвет находился гораздо ниже резонансной частоты, реакция должна была гладко меняться вдоль всего спектра, без каких-либо резких скачков.

Карла покрутила зеркало вперед-назад перед глазами, задумавшись, может ли это быть какой-то ошибкой или паразитным эффектом. Может быть, в голубую часть спектра вторглось какое-то препятствие, находившееся снаружи контейнера – что-то, что Онесто на ночь припрятал под столом? Но это было просто смешно; зачем ему это делать? И даже если бы он решил намеренно саботировать ее эксперимент, большая часть экспонирования происходила в ее присутствии. Голубой свет наверняка достиг зеркала. Зависимость от цвета была реальной.

В освещенном огневитом зеркале проявился и почти сразу исчез еще один поверхностный дефект. Это было почти то же самое, как заметить белую нитку на белом полу, а потом снова потерять ее из вида. Карла выругалась и стала раз за разом повторять то же самое движение, пока, наконец, не поняла, что видит еще один, более бледный край помутнения. Та половина зеркала, которая до этого казалась ей идеально новой и блестящей, в действительности едва заметно изменила свою отражающую способность. Помутнение, которое, как ей показалось, заканчивалось в зеленой части спектра, на самом деле продолжалось – хотя и становилось гораздо слабее, – доходя почти до фиолетового цвета. А еще дальше? Она уже не была готова предполагать, что поверхность зеркала осталась нетронутой; с уверенностью можно было сказать лишь то, что она исчерпала распознающую способность собственного зрения.

Тем не менее, плотность помутнение претерпевала по меньшей мере два четких перехода: повреждение, наносимые светом, дважды резко менялись в зависимости от его цвета.

Рядом с калибровочными записями у себя на бедре Карла зафиксировала длины волн, при которых наблюдались упомянутые переходы. Запомнив эти числа, она принялась рисовать схему светородных решеток, машинально производя расчеты и пытаясь придать смысл полученным результатам. Возможно, реакция зеркалита каким-то образом менялась, когда длина световой волны превосходила некоторое пороговое значение, заданное структурой материала. Считалось, что расстояние между соседними светородами примерно соответствует минимальной длине световой волны, однако на более масштабных расстояниях проявлялись другие закономерности.

Однако ее пара чисел не соответствовала ни одной известной геометрии решетки.

Карла расхаживала по мастерской. Если не длины волн, то как насчет частот? Она выполнила преобразование: зеленый край соответствовал трем дюжинам и трем генеросоциклам на паузу, фиолетовый – двум дюжинам и семи. Однако ожидаемые частоты колебания светородов в зеркалите или любом другом материале можно было определить лишь с точностью, не превышающей одного порядка – сказывались грубые ограничения со стороны известных свойств твердых тел и величины силы Нерео. Так с чем же ей следует сравнить эти частоты?

Друг с другом. Частоты находились в соотношении четыре к пяти. Не точно, но довольно близко.

Карла со всей тщательностью заново измерила положение краев помутнения, после чего повторила все расчеты.

В пределах погрешности измерений отношение частот было неотличимо от четырех пятых.


Глава 4


– Если ты не против, я бы хотел вернуться в твою команду, – сказал Карло. – Пшеница мне надоела. Я снова хочу заняться животными.

Тоско протянул руку к опорной веревке и отодвинулся от своего рабочего стола.

– А в чем причина? – спросил он. – Я и не думал, что тебя так легко обескуражить.

Карло попытался отстраниться от тревожного рокота полевок; в клетках, прикрепленных к дальней стене, находилось, наверное, три или четыре дюжины животных. Ему недолго пришлось привыкать к блаженной тишине растительного царства.

– Ты знаешь, каким было мое самое крупное достижение за последние три года? – сказал он. – Я выяснил, почему на одних фермах все цветки пшеницы рано или поздно синхронизируют свою активность, в то время как на других растения делятся на две группы, которые излучают свет по очереди.

– Я бы не стал умалять его ценности, – заметил Тоско. – Сдвиг по времени ведь наверняка дает более высокие урожаи?

– Так и есть, – согласился Карло. – Если половина соседних растений спят, то количество фонового освещения, подавляющего производство семян, становится меньше. Но разница крайне мала, почти незаметна. На самом деле я пытался найти способ, благодаря которому цветки в течение дня могли бы дольше оставаться открытыми – но что бы я ни пробовал, мне не удалось даже приблизиться к своей цели. И если мои усилия ничего не дают, то, может быть, стоит признать, что, поменяв сферу деятельности, я совершил ошибку.

Тоско вытянул верхнюю пару рук, чтобы жестом охватить всю мастерскую.

– Так чем именно ты будешь заниматься, если вернешься в нашу команду? – На стоявшем поблизости лабораторном столе одна из бывших коллег Карло, Аманда, проводила вскрытие ящерицы, за которым наблюдала группа студентов. Позади них, в углу другой исследователь по имени Макария, загрузив в центрифугу образцы тканей, опустила защитный экран и сделала шаг назад. Фракции различной плотности, входившие в состав органической материи, иногда были нестабильны сами по себе, что в результате могло привести к взрыву.

Карло немного помедлил, чтобы набраться храбрости; до этого момента он еще ни с кем не делился этой мыслью, облекая ее в слова.

– Я хочу найти способ подавления квадратомии.

– Ясно, – произнес Тоско без какого-либо энтузиазма. – Ты знаешь, сколько препаратов было для этого испытано еще до нашего с тобой рождения? Популяция мышей в этой программе сохраняла устойчивость лишь благодаря тому, что летальные исходы в процессе лечения уравновешивались случаями, в которых лекарство просто не давало эффекта.

– Значит, нам может потребоваться не препарат, а что-то другое, – осмелился предположить Карло.

– Мы знаем, как подавить квадратомию, – сказал Тоско. – Может, решение и не такое приятное, как нам бы хотелось –

– Или не такое надежное, – перебил его Карло.

– Оно неидеально, – согласился Тоско. – Но идеального лечения не существует. Способность приносить четверых детей при обычных условиях – неотъемлемое свойство женского организма. Любое вмешательство в настолько фундаментальный процесс по определению наносит вред их здоровью.

– Холин тоже неидеален, – возразил Карло, – но разве он приносит какой-то вред или заставляет людей мучаться?

– Задерживать размножение – это не то же самое, что влиять на его результат.

Доводов против этого у Карло не было, однако согласиться с более громким заявлением он тоже не мог.

– Способность к дихотомии – тоже неотъемлемое свойство женского организма. Вполне логично, что в обычных условиях ее инициирует голод; вопрос в том, каков механизм этой инициации? Если бы нам удалось достичь детального понимания этого процесса, разве мы не смогли бы надавить на тот же самый рычаг в обход обычных предпосылок?

– У наших тел нет никаких готовых рычагов, – сказал в ответ Тоско. – Если ты не собираешься решать проблему, перебирая взятые наугад препараты, то с чего ты начнешь?

Карло замешкался, но теперь преуменьшать свои планы не было никакого смысла.

– Я хочу как можно тщательнее изучить весь процесс деления. Раскрыть его механизм для дихотомических и квадратомических видов – вплоть до уровня передачи сигналов – а затем найти наиболее безопасную и эффективную точку, в которой на него можно было бы повлиять.

Тоско иронично прожужжал.

– Это довольно громкие слова. Думаешь, справиться с этим будет проще, чем поднять урожаи пшеницы?

– Вероятно, нет, – согласился Карло. – Но успех в этом деле принесет гораздо большую пользу.

– Покидая нас, – напомнил ему Тоско, – ты сказал мне, что собираешься удвоить норму пшеницы, а затем отойти от дел и заняться воспитанием детей.

Карло поморщился. Если бы его труд принес хоть какие-то реальные плоды, его юношеское бахвальство не выглядело бы столь самонадеянным, но все равно бы никоим образом не искупило амбиций, направленных на ложную цель. – А если бы кому-то удалось достичь цели – что бы тогда произошло? – спросил он. – Избыток бы продержался одно-два поколения, после чего разросшееся население превысило бы прирост урожая. В действительности нам нужна стабильность. Если я правильно понял историю, на момент запуска на Бесподобной было так много женщин, которые бежали от своих семей, не считавшихся с их мнением, и были готовы умереть бездетными, что в умах людей, по-видимому, сложилось впечатление, будто это поможет уравновесить численность населения: на каждую женщину, родившую четверых детей, будет приходиться другая женщина, которая по собственной воле осталась бездетной. Но теперь это уже не часть нашей культуры.

– Верно. – Тоско смерил его недоуменным взглядом, но не высказал то, что, по мнению Карло, было у него на уме: Теперь культура требует смириться с голоданием среди женщин. Ведь это неплохо помогает, так почему бы не оставить все как есть?

– Позволь мне попробовать, – умоляющим тоном произнес Карло. В отсутствие других вариантов он мог бы работать и самостоятельно, но все будет проще, если ему удастся заручиться поддержкой бывшего наставника и его команды. – Чем мы рискуем в худшем случае? Получить какие-нибудь бесполезные знания о репродуктивном цикле полевок?

– В худшем случае, – сказал Тоско, – урожай не оправдает наших надежд, а ты начнешь жалеть о том, что отказался от своей последней работы. Но если ты действительно считаешь, что тебе хватит терпения дойти до конца –

– Я в этом уверен, – твердо заявил Карло.

Тоско, казалось, был настроен скептически, но продолжать спор больше не собирался.

– Как я могу отказать агроному, который готов сойти со своего пьедестала и вернуться к старым друзьям? – сказал он.

Теперь подошла очередь Карло совершить путешествие вниз по оси, чтобы встретиться со своей ко в новом доме, который она обустроила для себя. Большинство друзей говорили ему, что частично раздельное проживание – это худший из возможных вариантов, но он изучил данные последней переписи. Полностью раздельное проживание было неудачной идеей: женщины становились более подверженными риску спонтанного деления, и полностью исключить подобный исход не помогло бы никакое количество холина. Но жить вместе, откладывая момент продолжения рода при помощи одной лишь силы воли, было еще хуже; более половины зарегистрированных родов в подобных обстоятельствах происходили раньше запланированного срока. Хитрость заключалась в следующем: нужно было убедить тело своей ко в том, что ты не бросил ее на произвол судьбы – что если оно согласится повременить с родами, у детей будет опекун – и вместе с тем всеми силами стараться минимизировать риск преждевременного выполнения этого обещания.

Когда он добрался до ее квартиры, Карлы там не было. При свете мха вполне можно было сориентироваться, поэтому лампу он зажигать не стал. Карло захватил с собой четыре каравая для совместной трапезы – на ужин и завтрак; он сложил их в пустой буфет.

Проходя мимо входа в спальню, он увидел лишнее брезентовое покрывало, которое парило между полом и потолком, благодаря легкому восходящему потоку воздуха от системы охлаждения, который компенсировал слабую гравитацию.

Когда из коридора до него донесся резкий звук натянутой опорной веревки, Карло подошел ко входу и распахнул завесу. Увидев его, Карла взволнованно защебетала. – Приготовься услышать хорошие новости, – сказала она.

– Какие – ты выиграла место на Моските?

– Было бы здорово. – Она зашла в квартиру вслед за ним. – Но это даже лучше.

Карло зажег лампу в передней комнате, затем ухватился за веревку рядом с Карлой, пока она сама рассказывала про свой эксперимент с помутнением. Ей уже несчетное число раз доводилось освежать его туманные воспоминания о силе Нерео и загадках Ялды, поэтому он знал, что Карла простит его, даже если он не сможет сразу же осознать значимость этих результатов.

– Пять к четырем, – произнес он. – И что в этом такого особенного?

– Отношение небольших целых чисел – вряд ли простая случайность, – ответила Карла. – Если бы речь шла об отношении нескольких дюжин с чем-то к нескольким дюжинам плюс что-то еще, в этом не было бы никакого смысла, но наше соотношение – довольно веский довод в пользу того, что входящие в него числа скрываются в глубинах самой физики. Четыре единицы чего-то, затем пять единиц чего-то… эти переходы указывают на элементы некой последовательности.

Карло понимал физику только на языке геометрии; он начал изображать у себя на груди рельефные волнистые линии.

– То есть их можно нарисовать вот так, умещая в одном и том же интервале времени различное число колебаний?


Вечное Пламя

– Нет, нет, нет! – с упреком возразила Карла. – Ты все сделал наоборот!

– А чем ошибка? – спросил он. – Разве отсюда не следует, что частоты относятся как четыре к пяти?

– Следует, – согласилась она. – Но сейчас я прорабатываю гипотезу, согласно которой частота уменьшается при увеличении соответствующего целого числа, а закономерность, которую ты только что описал, действует в противоположном направлении. В твоем случае при более высокой частоте – «частоте шесть», в инфракрасной части спектра – должен происходить еще один переход, после которого помутнение будет происходить с еще большей скоростью. Но проблема в том, что если бы эта скорость действительно изменялась таким образом, то зеркала Марцио приходилось бы полировать через каждые пару черед, а не раз в пару лет.

– Хорошо, – сказал Карло. – И как же мне тогда это нарисовать?

– Я пока не знаю, – призналась Карла. – Могу сказать только, что свет способствует быстрому помутнению, когда четырехкратная частота становится больше некоторого значения. Когда частота уменьшается настолько, что для достижения того же порога ее нужно умножать на пять, эффект неожиданно становится гораздо слабее – и еще больше ослабевает, когда частоту приходится умножать на шесть. Возможно, что при таких частотах эффект и вовсе исчезает; чтобы сказать наверняка, мне потребуется провести эксперимент с гораздо большим временем выдержки.

Карло обдумал сказанное.

– А разве не проще проследить эту закономерность в другом направлении? Если эффект становится слабее по мере того, как это волшебное число пробегает значения четыре, пять, шесть…, то как насчет тройки? Не должна ли волна вызвать сверхбыстрое помутнение, если ее частота достигает порогового значения уже при умножении на три?

– Таких волн не существует, – ответила Карла. – Пороговое значение более чем в три раза превышает максимальную частоту света, поэтому его нельзя достичь простым утроением.

– Ага. – На лице Карло появились проблески понимания. – Что для зеркалита очень кстати, да? Если бы он так легко разрушался, от него бы уже ничего не осталось.

– Именно! – глаза Карлы удовлетворенно расширились. – Что бы ни происходило в действительности, сейчас мы наблюдаем границу устойчивого поведения. Возможно, у каждого минерала, у каждого твердого тела, как и у зеркалита, есть собственное «пороговое значение» – только в случае, скажем, твердолита оно настолько велико, что для совершения перехода не хватит даже ушестеренной максимальной частоты.

– Эмпирическое правило выглядит довольно просто, – заметил Карло. – Трудности, насколько я понимаю, возникнут при попытке объединить его с теорией – с уравнением Нерео и светородной моделью?

– Да.

– И…? – подтолкнул он Карлу.

– И прямо сейчас, – призналась она, – я не имею ни малейшего понятия, как этого добиться.

Карло рассказал ей о своей встрече с Тоско. Он не предупреждал ее о планах вернуться в группу по изучению физиологии животных – и теперь никак не объяснял свой поступок, но говоря, следил за выражением ее лица. Карла слушала вежливо, не произнося ни слова, но ее едва не передернуло, когда Карло начал описывать свою новую исследовательскую программу. И это несмотря на то, что тему исследования он описал в наиболее абстрактной и обезличенной форме: сравнение дихотомического и квадратомического деления с целью найти механизм, позволяющий некоторым видам переключаться между двумя вариантами.

Он понимал, почему эти слова причиняли Карле такую боль. За спокойным объявлением о своих карьерных переменах он нашептывал обещание, давать которое не имел права: Я найду способ избавить от голодания если не тебя, то хотя бы нашу дочь. Он не имел на это права, потому что до него люди уже предпринимали подобные попытки и всякий раз терпели неудачу: бесчисленные женщины, ведомые голодом, бесчисленные мужчины, ведомые страданием, свидетелями которого они становились. Сейчас они находились в состоянии какого-то кошмарного равновесия, и негласный консенсус сводился к тому, что единственным реальным выходом было безропотно сносить то, что выпадало на твою долю, полагаясь на собственную стойкость, доставшую ценой огромных усилий.

Так жить Карло больше не мог, но он понимал, что следовать по выбранному им пути ему придется без лишнего шума, чтобы всем, кто его окружает было как можно проще не обращать на это внимания. Когда он сказал все, что требовалось сказать, дабы удовлетворить собственную честность, он увел разговор в сторону тайн света и материи. Неудача на этом поприще могла привести к тому, что они застрянут в космосе, миссия будет обречена на провал, а их предки будут убиты – но по крайней мере, над ними не висело проклятие какой-то гнусной полумеры, которое иссушало их решимость и мешало достижению реальных целей.


Глава 5


– Кожа ящерицы? – недоверчиво спросила Тамара.

– Кожа ящерицы, – подтвердил Иво. – Джунгли тоже приносят пользу.

– Это туда ты ходишь, когда больше ничего не помогает?

– Зависит от того, что я ищу, – сказал Иво. – Думая о свете, люди обычно представляют себе цветы, но оптическая активность в той или иной форме присутствует и в тканях большинства животных.

Тамара что-то пробормотала в знак согласия, как если бы любому человеку, столкнувшемуся с необходимостью отыскать новое химическое соединение, первым делом следовало бы задуматься о том, чтобы раздавить в центрифуге ящерицу, а затем изучить то, что оттуда вытечет.

– О каких длинах волн идет речь? Какова чувствительность?

– Пойдем со мной, там и посмотришь. – Быстро передвигаясь по веревке при помощи четырех рук, Иво повел ее вглубь своего химического царства.

Пока они спускались вдоль оси цилиндрического зала, Тамара наблюдала за работой окружавших их коллег Иво. Большинство из них были пристегнуты к своим рабочим местам, неподвижно закрепленным на стене или возились с разными крутящимися или вибрирующими приспособлениями, но один восьмирукий химик, беззаботно паря в воздухе, извлекал из висящей перед ним невесомой кучи пузырьки с реагентами и смешивал их содержимое с головокружительной быстротой, которую Тамаре осталвалось лишь посчитать неотъемлемой составляющей всего процесса. Когда он заметил ее своим задним зрением, Тамара быстро отвела взгляд, испугавшись, что может его отвлечь и в итоге превратить весь зал в пылающий ад.

Иво перешел на поперечную веревку, по которой они добрались до его рабочего места, где он накинул на себя страховочный ремень. К верхней части стола был прикреплен светонепроницаемый ящик; он распахнул крышку, чтобы Тамара, которая по-прежнему висела на поперечной веревке, смогла изучить содержимое.

– Внутри находится самая обыкновенная лампа, – объяснил он, указывая на твердолитовый корпус сферической формы. – Линзы, призма… в общем, стандартные приспособления. – Иво извлек из разъема призму и передал ее для проверки Тамаре, как будто опасаясь, что она может заподозрить его в жульничестве. Награда, которую предлагала Тамара, не принесла бы обманщику особой пользы: любая попытка посетить Объект обернулась бы ужасным разочарованием, не сумей они правильно вычислить расстояние до цели. Тамара, тем не менее, решив уважить пригласившего ее Иво, поднесла призму к свету ближайшей лампы. Мерцающая палитра цветов, которая появлялась перед ней по мере вращения призмы, ничем не отличалась от спектра, выдаваемого любым другим кусочком хрусталита аналогичной формы.

Она вернула призму Иво. Он вставил ее обратно, а затем указал на непримечательный кусочек желтоватой осмоленной бумаги, расположенной примерно в пяди от источника света.

– Для получения устойчивого снимка одной бумаги недостаточно; потребуется еще и обычная камера. Активационный газ ей не нужен, но чувствительность она сохраняет всего несколько дней после изготовления.

– Понятно. – Тамара сделала мысленную заметку о том, чтобы начать перерабатывать свои планы с учетом нового обстоятельства, надеясь, что из-за этого Москиту не придется везти с собой пресс для давки ящериц.

Иво постучал пальцем по корпусу лампы, встряхивая часть либератора и заставляя его войти в контакт с огневитом, пока порошок не начал осыпать горючее под действием газа, образующегося в процессе самого горения. Он закрыл крышку, после чего подал Тамаре знак, предложив заглянуть в щель, проделанную в ящике напротив лампы.

Она подалась назад вдоль веревки, чтобы дать себе возможность пониже опустить голову, смутившись на мгновение своих акробатических извиваний. Заняв нужное положение, она первым делом заметила обычный спектр; бумага, сквозь которую он просвечивал, приглушала цвета, хотя наблюдаемый масштаб и ориентация спектра ничем не отличались от того, что она ожидала увидеть, исходя из геометрических особенностей призмы.

Она закрыла три глаза из четырех, избавив себя от всех возможных помех.

– Если хочешь заблокировать видимый спектр, справа есть рычаг, – сказал Иво. Обнаружив рычаг, Тамара накрыла разноцветную полосу непрозрачным экраном. А затем стала ждать, пока ее зрение не адаптируется к остаточному изображению.

На сером фоне появилась размытая вертикальная линия мерцающего желтого света – далеко за пределами красного конца скрытой части спектра.

Тамара оценила яркость свечения. Если предположить, что величина эффекта линейно зависела от расстояния, то реакция этой ящеробумаги на инфракрасный свет, излученный Объектом, будет слишком слабой, чтобы ее можно было увидеть невооруженным глазом; тем не менее, ее, вероятно, удастся запечатлеть при помощи камеры с достаточно продолжительной выдержкой.

– Какая у него длина волны? – спросила она у Иво, не отводя глаз от щелки. Она была готова поверить ему на слово и надеялась, что он не будет настаивать на немедленной проверке своего ответа при помощи транспортиров и калибровочных кривых.

– Около двух скарсомизеров.

Тамара на скорую руку выполнила кое-какие подсчеты. Скорость света с такой длиной волны была примерно в восемь раз меньше скорости красного света – видимый спектральный шлейф при этом должен был увеличиться в двенадцать раз. Если и этого не хватит, чтобы измерить скорость Объекта, то получится, что он движется чуть быстрее бега трусцой. Будь он еще медленнее – и ближе – и на него можно будет забросить веревку, а все путешествие проделать при помощи рук.

– Поздравляю, – сказала Тамара. – Ты заслужил билет в пустоту. – Она отодвинулась от ящика; Иво открыл его и погасил лампу, в тишине размышляя над ее словами. Каждый проводил снаружи Бесподобной по крайней мере несколько смен, дежуря в пожарной охране, и тем не менее, перспектива преодолеть космическую пустоту, полностью потеряв гору из вида, напугала бы кого угодно.

– Есть более насущный вопрос, – добавила она. – Нужно, чтобы ты присутствовал на всех планерках – иначе мы не сможем гарантировать, что на Моските можно будет выполнить все запланированные тобой эксперименты. У нас будет всего один шанс, чтобы все сделать правильно.

– Всего один шанс? – переспросил он. – Надеюсь, что нет.

– Объект движется по линейной траектории, – сказала Тамара. – Пройдя мимо нас, он уже не вернется.

– Вот именно, – сказал Иво. – И он вполне может быть единственным крупным телом, состоящим из ортогональной материи, которое окажется в пределах нашей досягаемости в течение нескольких поколений. Как бы усердно мы ни готовились к этому путешествию, сколько бы образцов ни привезли на Бесподобную, они в любом случае не покроют все наши нужды.

– И что ты в таком случае предлагаешь? – спросила Тамара. – Если Бесподобная сравняется по скорости с Объектом, мы выбьемся из ортогональности по отношению к родной планете. Не сильно – но действительно ли мы хотим жить под давлением оттого, что на решение их проблем у нас останется меньше времени? – Сама суть Бесподобной заключалась в том, чтобы дать ее обитателям неограниченный запас времени, чтобы найти решение проблемы гремучих звезд. Если с точки зрения путешественников время на оказавшейся под ударом планете снова поползет вперед, то как бы медленно это ни происходило, главное преимущество будет потеряно.

– Я не хочу, чтобы Бесподобная меняла свой курс, – сказал Иво. – Но это еще не значит, что мы не можем сравняться в скорости.

Тамара посмотрела на него непонимающим взглядом, но через мгновение поняла, что он имел в виду.

– Почему, когда спрашиваешь о чем-нибудь у химика, ответ обязательно сулит взрыв? – спросила она.

Иво радостно прожужжал.

– С помощью небольшого взрыва, – объяснил он, – можно скорректировать курс Объекта, превратив его из мимолетной диковинки, о встрече с которой мы могли бы рассказать своим внукам, в ресурс, который они смогут изучать и использовать, сколько душа пожелает. А если эта штуковина сделана из того же материала, который вызывал точечное возгорание на поверхности горы до начала вращения…, то все, что нам нужно сделать – это запустить в него нужным количеством пассивита, и он сам в каком-то смысле станет ракетой.

– Не сомневаюсь, – ответила Тамара. – Но как нам узнать это самое нужное количество – не разнеся при этом весь Объект на части и не создав новую звезду?

– Калориметрия, – ответил Иво. – Потребуется взять несколько образцов и перенести их на безопасное расстояние от самого Объекта, а затем определить точное количество энергии, выделяемой в ходе реакции с пассивитом.

Тамара представила, как они вдвоем парят в пустоте рядом с иззубренной глыбой ортогональной материи. И пока она пытается управлять Москитом, Иво будет жонглировать склянками с реагентами – пытаясь откалибровать силу взрыва, который либо убьет их обоих, одновременно уничтожив и будущий карьер, либо подарит их потомкам целый кладезь энергии, способной проложить дорогу к дому.


Глава 6


Патриция перетянула опорную веревку в переднюю часть комнаты, затем обернулась и обратилась к классу. – Предположим, что зеркалит содержит светороды, которые так слабо связаны с остальными, что могут легко покидать свои энергетические ямы при воздействии световой волны. Предположим, что они увлекаются этой волной, пока их скорость не сравняется со скоростью самого света. Сравнив геометрию света с геометрией движения светородов, вы увидите, что энергия каждого из этих светородов в конечном счете становится пропорциональной частоте света.

На глазах у Карлы студентка, которая обычно отличалась застенчивостью, изобразила у себя на груди схематичную диаграмму, иллюстрирующую описанное ею соотношение.


Вечное Пламя

– Для образования помутнения в заданной точке зеркалита, – продолжила Патриция, – требуется определенное количество энергии. Предположим, что для света с максимальной частотой этого количества можно достичь с помощью четырех светородов – тогда если четыре светорода столкнутся с одной из граней зеркалита, эта грань получит повреждение, которое мы воспринимаем как помутнение. Однако по мере уменьшения частоты энергия, приходящаяся на каждый светород, также будет падать, поэтому в какой-то момент для достижения того же самого порогового значения потребуется уже пять светородов. Помутнение произойдет и в этом случае – но скорость его образования резко уменьшится, и при заданном времени экспонирования эффект окажется гораздо слабее.


Вечное Пламя

Патриция нарисовала стопку из четырех векторов энергии, соответствующих светородам в переходной точке, а затем добавила к ним еще одну стопку, в которой для достижения того же порогового значения требовалось пять частиц.

– Рано или поздно то же самое произойдет снова: найдется частота, ниже которой не хватит и пяти светородов. Причем две критические частоты будут относиться в точности как пять к четырем.

Карле оставалось только поражаться изобретательности этой девушки. Выдающееся открытие Ялды – между прочим, на горе Бесподобная – заключалось в том, что световые частоты во времени и пространстве соответствовали двум сторонам прямоугольного треугольника – причем отношение этих сторон зависело от скорости света, а гипотенуза оставалась постоянной вне зависимости от каких-либо изменений.

Однако энергия, импульс и масса твердого тела также составляли прямоугольный треугольник. Величина гипотенузы в этом случае была постоянной и определялась массой тела, в то время как его скорость определяла отношение катетов.

Если сделать так, чтобы скорость в обоих случаях была одинаковой – заставить светород, материальную частицу, сравняться по скорости со световым импульсом – то два треугольника становились подобными, а между их сторонами возникало жесткое и неизменное соотношение. Энергия частицы оказывалась пропорциональной частоте волны. Получалось, что вместо необъяснимой связи между резкими изменениями степени помутнения и целыми кратными световой частоты мы имеем частицы, которые синхронно с самим светом естественным образом переносят энергию дискретными порциями.

Карла отложила запланированное занятие и предложила студентам обсудить результаты эксперимента с помутнением.

– Это ваш шанс привести аргументы в пользу любой странной идеи, которую вы готовы отстаивать, – подталкивала она их, – даже если не можете довести ее до совершенства, даже если в ней есть пробелы и недостатки, которые вы не можете исправить. Пробелы и недостатки были во всем, чему я вас учила; загадки, над которыми люди ломали голову еще до запуска ракеты; но теперь – вы сами первопроходцы; ни Ялда, ни Нерео, ни Сабино не смогут поделиться с нами своими догадками. Так что теперь у вас есть шанс выйти за границы собственных знаний – заполнить пробелы в старых идеях или сравнять их с землей и построить на их месте что-то новое.

Поначалу дело не спорилось, люди вели себя настороженно и в обсуждение включались неохотно – самых обыкновенных студентов приходилось всячески подталкивать, чтобы они хоть как-то участвовали в общей работе. Но спустя полсклянки бесцельных блужданий, вопросов, уточнений и все более пылких заявлений, трое из ее студентов оказались достаточно смелыми, чтобы в общих чертах обрисовать собственные оригинальные гипотезы, объясняющие странную закономерность помутнения.

Ромоло высказал предположение, что при столкновении с зеркалитом свет порождает в веществе звуковые волны, а благодаря слабой нелинейности, присутствующей в уравнениях этих волн, энергия могла перемещаться между различными гармониками – вплоть до естественной частоты колебания самих светородов. Палладио предположил, что свет подходящей частоты в нужные моменты подталкивает осциллирующие светороды таким образом, что их соседи в решетке оказываются достаточно близко, чтобы вытащить друг друга из своих энергетических ям. Правда, было не так просто понять, как именно с помощью этих теорий можно предсказать тот факт, что налет состоял из нескольких рядов, а не изолированных полос помутнения, ограниченных несколькими резонансными частотами.

Идея Патриции, без сомнения, объясняла резкие переходы в степени помутнения – а примененная ею аналогия между энергией и частотой была настолько простой и изящной, что Карле стало совестно оттого, что она не подумала об этом сама. Тем не менее, в этой теории – при всех ее преимуществах – были свои нестыковки.

Карла постаралась как можно мягче подойти к обсуждению первой проблемы.

– Ты исходишь из предположения, что часть светородов будут увлекаться световой волной?

– Да, – согласилась Патриция. – Свет будет их подталкивать, разгоняя все сильнее и сильнее, пока их скорость не сравняется со скоростью самой волны.

– И как бы это выглядело, если бы мы двигались вместе с ними? Что бы мы увидели, если бы мы разогнались до скорости светородов?

– Они бы показались нам неподвижными, – недоуменно ответила Патриция. Разве это не было очевидно?

– А как бы выглядела сама световая волна?

– Тоже неподвижной. Все движется с одной и той же скоростью.

– С той же самой скоростью движется световой импульс, – сказала Карла, – в этом твое описание верно. Но история импульса в 4-пространстве перпендикулярна волновым фронтам. А что же происходит с самими фронтами?

– Ой. – Патриция опустила глаза и ссутулившись, отстранилась от опорной веревки. – Они движутся в обратном направлении. А значит, светород не будет двигаться вместе с импульсом – он застрянет в энергетической яме между двумя фронтами и будет двигаться в обратную сторону с совершенно другой скоростью.

– Верно, – сказала Карла. – Движение импульса отличается от движения волновых фронтов! Эту ошибку легко допустить: меня это до сих пор иногда сбивает с толку.

Она изобразила ситуацию, описанную Патрицией.

– Для того, чтобы светород приобрел постоянную скорость, он должен находиться в энергетической яме. Более того, я подозреваю, что для этого необходим источник света с очень высокой интенсивностью, так как в противном случае яма окажется недостаточно глубокой. Но если бы это все-таки произошло, то светород был бы неподвижен относительно волновых фронтов, но никак не самого импульса.


Вечное Пламя

– Я понимаю, – печально произнесла Патриция и уже было направилась обратно.

– Постой, – сказала Карла. – Есть еще одна проблема, и ее тоже стоит обсудить.

Теперь Патриция едва не сгорала от стыда.

– Разве мало первого недостатка?

– Потерпи меня еще немного, – предложила ей Карла. – Бывает, что ошибки компенсируют друг друга.

– Только ошибки в знаке! – вмешался Ромоло. Карла подняла руку, призывая его к тишине, а затем снова обернулась к Патриции. – У тебя было четыре или пять подвижных светородов, способных вызвать помутнение, если их суммарная энергия достигнет порогового значения, – сказала она. – Но если они собираются столкнуться с другим светородом, находящимся в потенциальной яме, то для его освобождения потребуется передача кинетической энергии, равной глубине ямы. При увеличении истинной энергии кинетическая энергия уменьшается – именно поэтому твоя первоначальная идея о том, что подвижные светороды достигают скорости светового импульса, здесь бы не сработала. Но если светороды движутся не параллельно световому импульсу, а вдоль его волновых фронтов, то все меняется местами: чем выше частота света, тем медленнее движется световой импульс, но тем выше скорость волновых фронтов. Иначе говоря, светороды, запертые между волновыми фронтами, будут двигаться тем быстрее и обладать тем большей кинетической энергией, чем выше частота световой волны.

Патриция обдумала эти слова.

– Общая закономерность в итоге получается правильной, – сказала она, – но цифры не сходятся, так ведь? Частоты, при которых четыре или пять светородов достигают порогового значения кинетической энергии, не будут находиться в соотношении четыре к пяти.

– Это так, – согласилась Карла. – Разумеется, есть и другие проблемы, которые необходимо решить, чтобы твоя гипотеза сработала: нужно детально проанализировать соударения, чтобы выяснить точное количество кинетической энергии, передаваемой от подвижных светородов к связанным, а также полностью учесть сгенерированное излучение. Сложно сказать, как именно все эти эффекты совместными усилиями могут выдать простое соотношение четыре к пяти.

– Вы правы, это было глупо, – сказала Патриция. – Она направилась на свое место.

– Это вовсе не было глупо! – воскликнула ей вслед Карла. Хотя она и не видела способа отстоять эту хитроумную гипотезу целиком, в центре всех ее сложностей была заключена догадка столь же блестящая, как и любое из открытий, сделанных в золотой век вращательной физики.

– Ладно, – сказала она. – У нас до сих пор нет адекватной теории помутнения. Поэтому сейчас мы попытаемся придумать новый эксперимент – нечто, что могло бы помочь нам разобраться в предыдущем.

– Причина, которая заставляет светороды покидать их привычное местоположение в зеркалите – это одно, но… куда они после этого деваются? – спросил Ромоло.

– Скорее всего, они находят новую устойчивую конфигурацию, – ответила Карла. – Может оказаться, что именно она и является тем самым налетом на поверхности зеркала – светородами, которые после перегруппировки уже не образуют нормальную структуру, характерную для зеркалита.

– Но если это так, то почему мы не видим два разных вида помутнения? – возразил Ромоло. – Зеркалит, потерявший часть своих светородов и зеркалит, который, наоборот, приобрел светороды, потерянные в других местах?

– Налет вполне может оказаться неоднородным, – ответила Карла, – но лично я подозреваю, что масштаб этих неоднородностей слишком мал, чтобы его можно было увидеть – даже с помощью микроскопа.

В разговор неожиданно вмешалась Азелия, которая большую часть занятия безучастно смотрела в пустоту.

– А почему в вакууме это происходит быстрее? Как на этот процесс влияет воздух?

– Я думаю, что воздух, скорее всего, каким-то образом реагирует с отшлифованной поверхностью, защищая ее от помутнения. Раньше мы думали, что воздух вызывает помутнение, но теперь более вероятное объяснение, по-видимому, заключается в том, что он создает тонкий слой, не подверженный этому эффекту.

Азелию такой ответ не удовлетворил.

– Если из-за этого слоя зеркалит не теряет свойства зеркала, значит свет должен реагировать с материалом так же, как и раньше. Так почему же он точно так же не меняет структуру светородов?

Ответа у Карлы не было. По правде говоря, она была настолько очарована удивительной простотой резкого частотного перехода, что почти не задумывалась над запутанной мелкомасштабной структурой самого материала.

Она заметила восторженно выражение Ромоло еще до того, как он успел заговорить.

– Светороды улетают в вакуум! – объявил он. – Наверняка ведь дело в этом? Скорее всего, воздух меняет поверхность зеркалита таким образом, что светородам становится сложнее вырваться на свободу – но в отсутствие воздуха свет может отправить вырванные светороды прямиком в пустоту!

Свободные светороды? Карла почувствовала, как напрягается ее тимпан, готовясь выдать скептическое возражение, но затем она поняла, что идея была не такой уж абсурдной. Уже давно высказывалось предположение, что в огне содержалось небольшое количество свободных светородов, однако их невозможно было обнаружить среди нестабильных продуктов горения; к тому же не было никаких оснований считать, что они надолго останутся свободными, постоянно испытывая соударения с окружающим веществом. Однако ветерок, состоящий из одних только светородов, источаемых кусочком зеркалита в космическую пустоту, – это совершенно иной сценарий.

– Возможно, ты и прав, – сказала она. – Итак, как же нам проверить эту идею? Если в контейнере с зеркалитом находится разреженный газ, состоящий из свободных светородов, как нам убедиться в его существовании?

На несколько пауз в классе наступила тишина, после чего Азелия раздраженно спросила: «А разве мы не можем просто посмотреть? Конечно, большинство газов прозрачны, но светороды совершенно не похожи на обычный газ».

– Светороды должны рассеивать свет, – согласилась Карла. – Более того, каждый из вас должен быть в состоянии рассчитать, как поведет себя свет умеренной интенсивности при столкновении со свободным светородом. Итак, приходите через три дня с ответом на этот вопрос, а заодно подумайте, как именно мы могли бы организовать такое наблюдение.

Когда комната опустела, Карлу внезапно охватила тревога. Что ждало ее впереди после того, как она устроила раздрай в учебном плане? Ей удалось совершить одно заманчивое открытие – на какое-то время это даже вскружило ей голову – но она даже не знала, как подступиться к объяснению своей находки, а с учетом последствий эта тема казалась как никогда туманной. Чем ей гордиться, если она оставит грядущему поколению на одну задачу больше, чем унаследовала сама?

Она порылась в буфете в поисках орехов, припрятанных за стопкой потрепанных учебников. Сколько же изъянов насчитывала сейчас теория Нерео? Слишком много и в то же время чересчур мало. Одна аномалия вызывала затруднение, две ставили в тупик, но дюжина или около того, собранные вместе, могли стать ключом к совершенно новому видению мира. Ей следовало бояться не путаницы и замешательства, а того, что понимания, которого она достигнет, хватит лишь на половину пути.


Глава 7


Карло покрутил шприц между большим и указательным пальцем, внезапно ощутив неуверенность в том, смог ли он правильно определить место для инъекции. Самец полевки, слипшийся с обездвиженной самкой, смотрел на него озлобленным взглядом – не в силах чем-либо помочь своей плененной ко, он, тем не менее, обещал ее мучителю подобающее наказание, как только сумеет отделиться от ее тела. Карло оставалось только посочувствовать. За годы работы биологам удалось вывести породу мышей, которые размножались не только в неволе, но даже перед лицом таких стрессов и унижений, столкнувшись с которыми их дикие предки благоразумно бы решили повременить с этой процедурой. Не имея надежды на уединение, запертые в клетках полевки не могли позволить себе отказаться от подобного шанса.

– Хочешь, я сделаю это вместо тебя? – предложила Аманда. – Возможно, ты просто давно не практиковался.

В протоколе, подготовленном Карло, упоминались характерные участки кожного рельефа, которыми обладали все представители данной породы мышей, однако в основе его конспектов кожный узор фигурировал в виде некоего стилизованного эталонного представления. Теперь, когда Карло снова столкнулся с настоящим животным после трехлетнего перерыва, он начал вспоминать, насколько трудно было идентифицировать эти характерные признаки у каждой отдельной особи.

Эталонный узор представлял собой сочленение трех резко очерченных темных полос, расположенных чуть позади каждого плеча. В случае с данной подопытной инъекцию нужно было сделать в верхнем углу сочленения. Однако полоски на теле зафиксированной самки, находящейся перед ним, были размытыми, а пигментация в углу между полосами плавно сходила на нет, затрагивая таким образом не менее половину мизера в ширину. Это вовсе не означало, что задача была обречена на провал; нужное место на коже можно было зафиксировать, приняв во внимание его расположение относительно всего тела. Но ему уже довольно долго не приходилось этим заниматься.

– Вообще-то, если ты не против… – Карло отошел в сторону и передал шприц Аманде. Она быстро ввела иглу в кожу самки, доведя ее до калибровочной отметки, указывающей требуемую глубину, а затем, надавив на поршень, ввела небольшую дозу ингибитора. Самец раздраженно защебетал; Аманда вытащила иглу и закрыла клетку. Карло протянул руку и передвинул рычаг, ослабивший захват, который удерживал самку. Он не хотел, чтобы механическое воздействие как-то повлияло на результат деления.

– Спасибо, – сказал он. – Я все еще жду, когда ко мне вернутся старые инстинкты.

– Охотно верю, – сказала в ответ Аманда. – У меня обратная проблема: если положить передо мной камень, мне и на нем начнут мерещиться отметины, как на коже.

Карло думал, что это он, излучая уверенность, будет демонстрировать ей протокол эксперимента – в качестве первого шага, дабы убедить себя в том, что может доверить ей часть испытаний без надзора со своей стороны. Но последний раз, когда они работали вместе, он опережал ее всего на два года, и теперь чувствовал, что было глупым полагать, будто ему каким-то образом удалось сохранить преимущество в опыте. Его собственный мир не был наполнен воображаемыми полевками; он был усеян галлюцинациями белых лепестков.

Самец начал извиваться и дергаться в попытке освободиться. По всей видимости, обмен сигналами завершился, и он был вполне удовлетворен результатом, однако кожа у него на груди никак не хотела отклеиваться. Ухватив находящуюся в процессе трансформации самку всеми четырьмя лапками, он оторвался от ее тела, а затем в порыве бешенства принялся метаться по клетке, цепляясь за расположенные крест-накрест, наподобие опорных веревок, веточки и издавая громкое предупреждающее щебетание.

– Раньше во время деления этого делать не пытались? – спросила Аманда.

– Очень давно и с применением гораздо более грубого ингибитора. – Если она никогда не слышала об этом эксперименте, то только потому, что он не принес практически никакой пользы. Карло не хотел тратить время на повторение чужих опытов, однако новый препарат, открытый Тоско, не только вызывал блокировку сигналов в гораздо меньшем объеме тканей, но и, по всей видимости, имел меньше побочных эффектов. – Я не надеюсь обнаружить какую-то волшебную место, в котором можно будет прервать передачу сигнала и сократить число детенышей вдвое, – сказал он. – Но чтобы сдвинуться с мертвой точки, нам потребуется лучшая, на какую мы только способны, карта путей, позволяющих воздействовать на процесс деления. Даже в таких крошечных дозах ингибитор, скорее всего, вмешивается в работу дюжины отдельных путей, но и это будет существенным улучшением по сравнению с последней имеющейся картой.

– Я добилась кое-каких успехов в применении микрохирургии для идентификации путей, управляющих фалангами пальцев у ящериц, – сказала Аманда.

Карло был заинтригован.

– То есть ты разрезала ногу под микроскопом… и смогла парализовать конкретный палец?

– Почти, – ответила она. – Мне приходится делать выводы, исходя из накапливающихся повреждений – я не могу повредить именно тот сигнальный путь, который управляет конкретным пальцем, не повредив заодно чему-то еще. А ящерицы, понятное дело, либо в течение одного двух курантов изменяют маршрут сигнала, либо втягивают и реконструируют конечность целиком.

Уже находясь в позе для спаривания, самка полевки утратила свои конечности, однако теперь ее тело продолжало деформироваться, превращаясь в почти что идеально гладкий эллипсоид. Карло мог различить лишь неглубокую продольную борозду, указывающая начало первичной перегородки. К каким бы изменениям ни привела инъекция, она не подавила начало самого процесса деления.

– То есть ты знаешь, как парализовать ящерицу, – сказала Карло. – А ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы сделать наоборот?

Аманда тихонько прожужжала.

– Ты про ту старую демонстрацию мышечной судороги под действием желтой вспышки? Я знаю, на студентов она производит впечатление, но я не уверена, что это сильно поможет нам узнать что-то новое.

– Я подумывал кое о чем, более деликатном, нежели судорога, – сказал он. – Представь, что мы повредим пути, идущие от мозга… а затем передадим наши собственные моторные сигналы.

Аманда отнеслась к этому скептически.

– Даже если нам удастся реализовать механизм подобного вмешательства, мы никак не сможем узнать правильную последовательность сигналов во времени. Поверь мне, я достаточно насмотрелась в микроскоп на мерцающие ткани ящериц, чтобы понять, что расшифровать происходящее мне ни за что не удастся.

– У меня на этот счет есть кое-какие идеи, – поделился с ней Карло. Теперь на каждой из половинок мышиной бластулы были видны бледные разделительные линии, смещенные вверх относительно середины на вполне обычную для таких случаев величину – тем самым дочерям гарантированно выделялась дополнительная квота живой материи. Будущий отец торжествующе завизжал, как будто зная, что его надзиратели потерпели неудачу. Хотя любая радость была преждевременной; в более ранних исследованиях доза ингибитора, введенная в аналогичный участок тела, приводила к тому, что на свет появлялись мертворожденные детеныши мужского пола.

– Какие идеи? – стала выпытывать Аманда.

– Прогнать длинную полосу светочувствительной бумаги через зонд, погруженный в ткань, – ответил Карло. – Превратить изменение света во времени в его же изменение в пространстве. Ты сможешь разложить перед собой всю историю двигательной последовательности и изучить ее, когда тебе будет удобно.

Аманда обдумала его слова.

– Думаю, это может сработать. – Она перехватилась за одну из веревок, за которые они держались вдвоем, отчего по телу Карло прошла непродолжительная дрожь.

– Сигнал можно скопировать, – добавил он. – Может быть, даже изменить. А затем снова передать его телу, пропустив перед источником света бумагу с переменной прозрачностью. Но вся прелесть в том, что при желании сигнал можно направить в совершенно другое место. Возможно, даже передать его совершенно другому животному.

Аманда тихо прожужжала – не то что бы дразня его, но в то же время дивясь его дерзости.

– Значит, это и есть твой план? Записать сигналы, инициирующие деление какого-нибудь дихотомического животного, а затем передать их особи квадратомического вида взамен ее собственной сигнальной последовательности?

– Я не знаю, – сказал Карло. – Возможно, это чересчур наивно. Возможно, различие не удастся свести к явлениям, которые мы сможем локализовать таким способом.

– Тем не менее, это более вразумительное решение, чем какой-то препарат, – согласилась Аманда. – Я бы не назвала это пустой тратой времени.

Они молча наблюдали за тем, как первичная перегородка покрывается трещинами и раскалывается на пластины из хрупкой блестящей ткани, которые прилипали к одной из сторон слева или справа от перегородки. Приблизившись, самец принялся скрести эту структуру своими лапками, пытаясь ускорить процесс деления.

Карло мельком взглянул на свою коллегу, задумавшись, какой была бы ее реакция, если бы ему хватило смелости спросить: По шкале от одного до двенадцати, насколько сильное утешение тебе приносит осознание того, что твою плоть ждет точно такая же судьба?

Когда бластула разделилась пополам, самец схватил одну из половинок и перетащил ее на противоположную сторону клетки – сначала он неуклюже пятился назад, цепляясь двумя задними лапами за подмостки из хворостинок, но затем упростил себе задачу, отрастив еще одну пару конечностей. Карло не мог с уверенностью сказать, почему животные проявляли такую эмпатию в отношении деления. На данный момент ему было известно, что ко всегда узнавали друг друга, какими бы ни были их первые зрительные и обонятельные ощущения; так или иначе, это, по-видимому, не вызывало каких-либо проблем, судя по попыткам искусственного межвидового скрещивания. Вероятно, наличие сильного инстинкта, побуждающего самцов оказывать помощь в процессе деления, было простым преимуществом – вместо того, чтобы стоять без дела, если деление застопорится – к тому же развитие подобных сентиментов больше строго необходимого минимума не приносило никакого вреда.

Вторичные перегородки по-прежнему сохраняли целостность, хотя одна из пар молодых полевок уже начинала дергаться и извиваться – лишенные конечностей шарики сочлененной плоти всеми силами старались освободиться в попытке обрести собственное «я».

– Пока что они все выглядит здоровыми, – заметила Аманда.

– Верно. – Когда заерзала вторая пара, Карло не мог не ощутить внутреннего облегчения. Эксперимент не сообщил им ничего нового – за исключением того факта, что новый ингибитор был не настолько топорным, чтобы при введении в одно и то же место нанести точно такой же урон, что и старый препарат. Ему следовало бы почувствовать разочарование. Но ощущать что-то помимо радости при виде четырех живых младенцев было просто невозможно.

Приблизившись к более медлительной паре, отец стал поглаживать кожу детенышей своими лапками и ратягивать перегородку, которая все еще удерживала их вместе.

Карло повернулся к Аманде.

– Нам лучше продолжить работу. Проверить весь выводок на наличие пороков развития можно и завтра, но нам нужно выдерживать ритм в шесть спариваний за день, иначе эта карта не будет готова до скончания времен.


Глава 8


– Я починил сопло, – сказал Марцио, обращаясь к Тамаре. – Мы готовы к запуску, просто назови время.

Тамара произвела расчеты на своем предплечье. Период вращения Бесподобной составлял около семи махов, но никто, по-видимому, не счел целесообразным тратить топливо, чтобы довести эту величину до целого числа с единственной целью упростить арифметические расчеты, который приходилось бы выполнять всякий раз, когда этот период нужно было соотнести с показаниями часов. Закончив вычисления, она прижала свою руку к руке Марцио, дав ему возможность ощутить числа своей кожей и самому убедиться в их правильности.

– Кажется, все верно, – сказал он. – Ты сможешь вовремя предупредить своих людей?

Тамара снова бросила взгляд на часы, расположенные в противоположной стороне мастерской.

– Да. – Она поспешила к сигнальным веревкам и передала сообщение всем обсерваториям; такого предупреждения должно быть достаточно, если, конечно, служащие, отвечавшие за ретрансляцию сообщений, не заснули на рабочем месте. Роберто сейчас должен был только заступать на смену у вершины горы; она не знала точно, кто в это время будет дежурить в антиподальном куполе, но каждый из наблюдателей был готов к этому еще несколько дней тому назад. Отследить первый маяк ей хотелось самой, но еще больше откладывать запуск ради одной только этой привилегии было бы просто нелепым проявлением тщеславия. Кроме того, так она сможет с тем же волнительным чувством наблюдать за самим событием, оставшись в стороне от тяжелой работы.

Дети Марцио, Вивиана и Вивиано, водрузили маяк на тележку и покатили ее к воздушному шлюзу. Устройство было заключено в кубический твердолитовый каркас шириной около двух поступей. Цилиндрические баки, заполненные порошкообразным соляритом, либератором и сжатым воздухом, были выстроены вокруг открытой камеры сгорания; трубы и механика были аккуратно спрятаны за хрусталитовыми панелями.

Марцио отправился вслед за детьми, жестом пригласив Тамару следовать за ним. Эта мастерская была самым большим по площади помещением – не считая пшеничных полей; она изгибалась по дуге, вдоль которой изготовители инструментов, разбившись на несколько дюжин команд, собирали аналогичные маяки. Когда мимо проезжала тележка, группы рабочих остановились, чтобы поприветствовать их одобрительными возгласами, радуясь успеху общего дела.

– Не слишком огорчайся, если что-то пойдет не так, – сказал Марцио. – При необходимости мы сможем изменить конструкцию – у нас полно вариантов.

– В отличие от Москита.

– С Москитом все будет в порядке, – пообещал он. – У него будет собственная бригада ремонтников. Труднее всего построить машину, которая должна идеально работать безо всякого надзора – и не имея возможность хоть что-то поменять, как только выпустишь ее из рук.

Они добрались до пандуса, который спускался к шлюзу. Пока Вивиана и Вивиано надевали шлемы и охладительные мешки, Тамара держалась позади, не желая мешать их приготовлениям. Здесь она была всего лишь наблюдателем; запуск мог продолжаться как с ней, так и без нее.

Вивиана подняла шлюзовую дверь и встала в стороне, держа дверь открытой, пока ее ко вкатывал внутрь маяк. Затем она встала рядом с ним, и ведомая пружиной дверь с шумом захлопнулась. Через окно Тамара наблюдала, как они выкачивают воздух при помощи насосов.

– А что еще может пойти не так? – спросила она у Марцио. – Сопло ты починил; а остальное – это самая обыкновенная механика.

– Механика в пустоте, – ответил Марцио. – Ты, возможно, решишь, что работа машины упрощается, когда ей не мешает ни воздух, ни гравитация – но это не избавляет ее ни от нагрева, ни от трения, ни от твердых частиц, которые могут заклинить механизм, если окажутся поблизости. С поверхностями могут происходить всякие странности, из-за которых они становятся неожиданно липкими или непрозрачными. К слову, одну мою знакомую не на шутку взволновало то, как именно зеркалит мутнеет при отсутствии воздуха.

Тамара слышала об открытии Карлы, но не думала, что другие физики воспринимали его на полном серьезе.

– Некоторые люди могут увидеть закономерности в чем угодно, – ответила она.

Вивиана и Вивиано в этот момент выходили из шлюза. Тамара подошла к вешалке с охладительными мешками и выбрала один для себя. Задним взглядом она заметила, что Марцио не пошел следом за ней.

– Ты не будешь наблюдать снаружи?

– Я уже стар, – сказал он. – У меня от этого тошнота начинается.

– Оттого, что видишь внизу звезды?

– Нет, из-за охладительного мешка.

– А. – Ощущение ткани на своей коже казалось Тамаре отчасти неприятным, но в остальном подобные приспособления ей никак не мешали. Она забралась в выбранный мешок, переместила часть плоти со своих плеч на грудь, чтобы принять форму, соответствующую своему облачению, а затем попросила Марцио проверить, что мешок хорошо сидит, прежде чем прицепить к нему баллон с воздухом, который должен был унести тепловое излучение ее тела в космическую пустоту.

Как только она прошла через шлюз, оказавшись наверху внешнего пандуса, Тамара достала из расположенного рядом желоба страховочный ремень, убедилась, что он надежно привязан к направляющему поручню, идущему вдоль края пандуса, а затем шагнула внутрь страховочной петли и крепко затянула ремень.

Впереди на том же пандусе находились дети Марцио – свои страховочные ремни они привязали к противоположным поручням, чтобы не запутаться друг у друга в веревках. Они уже завели пружину, соединенную с пусковой платформой, и когда они перетаскивали маяк с тележки на положенное место, по ногам Тамары пробежало легкое скрежетание, почти незаметное на фоне обнадеживающего шелеста воздуха, выходящего из ее охладительного мешка. Когда они закончили, Тамара подняла руку в знак приветствия, и они ответили ей тем же. Пружины помогут маяку благополучно оттолкнуться от пандуса, однако большей частью своей скорости он будет обязан вращению Бесподобной. Меньше, чем через год, он окажется на расстоянии в три гросса краев – и к тому моменту, надеялась Тамара, будет всего лишь одной из точек гигантской разреженной сетки, состоящей из одинаковых устройств, дрейфующих в космосе и посылающих в пустоту редкие, но предсказуемые вспышки света. Ориентироваться по звездам мог кто угодно, но совсем другое дело – это знать свое местоположение. Предки для навигации могли использовать Солнце и свои сестринские миры, но если путешественники хотели улететь с Бесподобной и при этом не сбиться с пути, им пришлось бы создать собственные световые ориентиры в масштабе, соответствующем предполагаемому путешествию.

Вивиана установила время запуска на часах, расположенных рядом с пусковой платформой. Выбрать траекторию маяка настолько точно, насколько это требовалось, было невозможно, однако подходящий выбор времени запуска позволял гарантировать более-менее правильное направление. Вивиано протянул руку к маяку и поворотом рычага снял его с предохранителя, позволяя соляриту и либератору попасть в камеру сгорания при следующем открытии воздушного клапана. Затем они оба от греха подальше встали позади платформы.

При свете звезд Тамара следила за тем, как три самых быстрых стрелки часового механизма движутся к заданной отметке. Образы на ее коже стало покалывать от осознания за мгновение до того, как слабая дрожь пружин добралась до нее сквозь горную породу. Маяк оторвался от пандуса и стремительно исчез из вида. Тамара поспешила вперед, к краю и заглянула вниз, но машина была уже не видна – она стала крупинкой тьмы, затерянной посреди звездных шлейфов. Она мельком оглянулась на часы и представила, как пальцы Роберто вращают те же самые рукоятки рядом со скамейкой наблюдателя: одна рука следует за временем, другая – лежит на координатных барабанах телескопа. Второй ее коллега будет заниматься тем же самым на другом конце Бесподобной.

Когда появилась вспышка, Тамара подняла руку, чтобы прикрыть глаза, хотя свет начал слабеть еще до того, как она успела пошевелить хоть одним мускулом. Порошкообразный солярит горел быстро и ярко; Роберто бы воспользовался фильтром, но показания, которые он ощущал кончиками пальцев, укол светового луча выжег бы прямо у него в мозгу. Тамару взяла оторопь, она была наполовину ослеплена, но теперь могла с уверенностью сказать, что свет маяка будет виден в космической пустоте даже через скромную оптику Москита – при условии, что ничего не сломается, ничего не застопорится, а какая-нибудь крупинка ортогональной материи не превратит машину в огненный шар еще до того, как будет запущен сам Москит.

Дожидаться второй вспышки не было смысла; из-за вращения Бесподобной пандус поднимался вверх, скрывая маяк у нее за спиной. Однако у Роберто и ее антипода будет не одна дюжина возможностей повторить свои измерения и триангулировать целую серию точек, расположенных вдоль траектории маяка, до того, как машина перейдет в спящий режим. После этого следующая вспышка произойдет только за череду до запуска Москита.

Вивиана и Вивиано уже возвращались к шлюзу с пустой тележкой. Тамара продолжала стоять на краю пандуса, обхватив одной рукой страховочный тросс и оценивая его успокаивающую силу натяжения. Она не ввязывается в какую-то глупую миссию; они не отправятся в пустоту вслепую. Задолго до начала путешествия они окутают окружающее их пространство светом, геометрией и числами.

***

Когда Тамара шла вдоль тропинки, проходившей посередине фермы, цветки пшеницы уже раскрывались – безжизненные серые мешочки распускали свои лепестки, пока их красное сияние не наполнило весь зал, возобладав над светом мха, исходившим от потолка и стен. Над полем нависал слабый запах дыма, но следов выгорания видно не было.

Тамара протянула руку и погладила желтые стебельки кончиками пальцев. Хотя злаки вырастали и увядали, сама ферма казалась неизменной, будто существующей вне времени. Но она помнила, как ее дедушка рассказывал, что при жизни его родителей вся каменная стена, расположенная слева от нее, была настоящем полем, покрытым слоем почвы. Тогда не было ни низких потолков, ни пристроенных над ними вторых, третьих или четвертых ферм; когда в горе вырезали эти залы, никто брал в расчет центробежную силу. Порой Тамара замечала в себе возмутительно желание, чтобы двигатели не запускались как можно дольше и ее потомки, таким образом, были бы избавлены от нудной работы по переоборудованию фермы во второй и третий раз. А может быть, к тому моменту какому-нибудь блестящему агроному удастся настолько поднять урожаи, что в течение обратного полета все смогут прожить, питаясь исключительно запасенным зерном, а фермеры смогут взять трехлетний отпуск.

– Привет! – прокричала она, подходя к полянке. В поле зрения никого не было. Она подошла к погребку и достала небольшой мешок муки, оставшейся после вчерашнего помола.

Тамаро и Эрминио вернулись, когда она уже доедала караваи; каждый из них нес косы и лампы. Лампы были потушены, но запах дыма, все еще цеплявшегося за их кожу, говорил Тамаре об огне совершенно другого рода.

– Насколько все плохо? – спросила она.

– Все под контролем, – заверил ее отец. – Болезнь затронула всего несколько квадратных поступей, и теперь на их месте нет ничего, кроме пепла.

Глаза Тамары расширились от облегчения. Болезнь, поразившая пшеницу, проявлялась на тыльной стороне лепестков, вблизи стебля, поэтому ее было практически невозможно заметить при открытых цветках. Чтобы ее обнаружить, приходилось вооружаться лампами и осматривать спящие цветки при свете мха – а единственным решением было немедленно сжечь больные растения.

Двое мужчин сели и присоединились к Тамаре за приготовленным ею ужином. Тамара знала, что поблизости у них есть свой погребок и что они приступят к еде поутру, как только она уйдет, но какая-то ее часть была по-прежнему в состоянии закрыть глаза на это абстрактное знание и сшить воедино ту версию будничной семейной рутины, которая ограничивалась лишь ее повседневным опытом. Каждый вечер она готовила три каравая и делилась ими со своим отцом и ко; возвращаясь, она неизменно убеждалась в том, что ее запасы зерна и муки оставались такими же, как и до ее ухода – и это давало ей возможность убеждать себя в том, что втроем они вели одинаково аскетичный образ жизни. Она ни на мгновение не забывала о том, что все это – ее выдумки, но несмотря ни на что эти выдумки делали ее жизнь более сносной, чем любое время, проведенное в раздумьях над последствиями, которые она, в конечном счете, испытает на себе, поддавшись своему голоду.

– Как дела с маяком? – спросил у нее Тамаро.

– Мы наконец-то отправили его в полет! – Тамара пересказала подробности запуска. – Потом я узнала от Роберто, что траекторию нам, похоже, удалось задать довольно точно. Так что мы продолжим работу и займемся остальными маяками. Следующий должен быть готов в течение одной череды.

Говоря это, она заметила, как нарастает беспокойство Тамаро.

– Уверен, ты сумеешь привести навигационную систему в рабочее состояние, – сказал он. – Но меня по-прежнему беспокоит этот идиот Иво.

Тамара задумалась, не могла ли она нечаянно очернить этого человека; было нелегко устоять перед шутками о его ящеричной бумаге, но свое дело он, без сомнения, знал.

– Он немного эксцентричен, – сказала она, – но никак не идиот.

– Он ведет себя безрассудно. – Тамаро смахнул крошки со своего тимпана. – Стоит мужчине увидеть своих внуков, и его совершенно перестает заботить собственная жизнь.

– Это просто глупое обобщение, – с раздражением ответила Тамара. – В любом случае решения насчет Москита принимает не он. Совет назначил собственных экспертов, которые будут проверять все, чем мы планируем заниматься – эти люди не войдут в состав экспедиции и поэтому смогут взглянуть на ситуацию с иной точки зрения.

– Как можно быть экспертом по веществу, которого никогда не видел? – спросил Эрминио.

– И если они сами не войдут в команду Москита, – добавил Тамаро, – то с чего бы им беспокоиться о судьбе его пассажиров?

– Ты уж определись, – резко возразила Тамара. – Кто ведет себя безрассудно: Иво или советники, которые остаются на Бесподобной?

– Всех их будет больше волновать то, как поймать Объект, чем жизни или смерти пассажиров, – в сердцах ответил Тамаро. – Как только этот драгоценный кладезь ортогональной материи будет неподвижно висеть в пустоте, Москит останется не у дел, верно?

Тамара зарокотала от досады.

– Да ты сам-то себя послушай! Чтобы поймать Объект, потребуется решить задачку из области точного ракетостроения. Москит пострадает только в том случае, если мы потеряем контроль над ситуацией. Два исхода взаимно исключают друг друга! Нельзя достичь первого, рискнув вторым.

Тамаро слегка наклонил голову, признавая, что, вероятно, перегнул палку.

– Тем не менее, факт остается фактом: Иво – старик, он уже прожил свою жизнь. Я не утверждаю, что он планирует суицидальную миссию, но когда на одной чаше весов окажутся риски, а на другой – его шанс обрести славу, он не станет выбирать самый безопасный маршрут.

– Так чего ты от меня хочешь? – строго спросила Тамара. – Нарушить данное ему слово и не брать его в команду? Сказать, чтобы он поручил эту задачу более молодому коллеге, который рискует больше него?

– Нет, – ответил Тамаро. – Но ты можешь остаться сама. Найти другого старика, который бы занял твое место.

Тамара взглянула на своего отца в надежде, что тот хоть как-то возразит против подобного деления людей на две принципиально разные категории: отживших свой век «расходников» и людей, достойных того, чтобы жить. Но в ответ он с укором посмотрел на нее, как бы говоря: Послушай, что говорит твой ко, он заботится о твоих же интересах.

– Я главный навигатор, – спокойно ответила Тамара. – Без меня не будет никакой миссии.

– Мне казалось, что навигацию изучают все астрономы, – возразил Тамаро.

– Да, но здесь нужны другие методы! Они изучают, как задавался курс Бесподобной и то, что однажды потребуется для возвращения домой. Здесь эти знания неприменимы.

Тамаро продолжал стоять на своем.

– То есть ты разработала новую систему, специально для Москита? И ты хочешь сказать, что ей нельзя научить других? Что ни один астроном не обладает навыками наблюдениями или способностью выполнять расчеты?

Тамара замялась, не понимая, как именно загнала себя в угол.

– Конечно нет, – согласилась она. Она уже научила Аду всему, что ей требовалось знать, чтобы – в случае необходимости – заменить саму Тамару. – Но это я обнаружила Объект, и это я предложила организовать экспедицию. И если только не найдется человек, который подходит для этой работы больше меня, я имею право войти в команду Москита. С этим согласны мои коллеги, с этим согласен Совет. И если ты думаешь, что Иво представляет для этой миссии такую угрозу, то должен радоваться, что я тоже буду там и смогу держать его под контролем!

– Сейчас ты расстроена, – сказал Эрминио. – Мы можем обсудить это завтра, когда все успокоятся.

– Я совершенно спокойна! – отозвалась Тамара. Но ее отец уже поднялся на ноги; разговор был окончен.

Когда семейство стало готовиться ко сну в своей клумбе, она достала из погребка порцию холина. Эрминио пожелал своим детям спокойной ночи и улегся за червеклятником. Тамаро смахнул лепестки и солому, небрежно засыпавшие их общую яму, а затем положил свою косу посередине постели.

Тамара улеглась на землю рядом с ним – длинное твердолитовое лезвие отделяло их друг от друга.

– Ты должен мне доверять, – прошептала она. – Я не позволю Иво совершить какую-нибудь глупость.

Не услышав ответа, она закрыла глаза. Разозлилась бы она точно так же на его месте, – думала Тамара, – если бы была уверена, что ее ко ставит под угрозу собственную жизнь? Рискует причинить боль и страдание своей семье, рискует оставить их детей сиротами? Она была вынуждена признать, что ее ужасает сама мысль о родах в одиночестве.

Если бы он очертя голову бросился в какую-то безрассудную авантюру, она бы конечно попыталась его отговорить. Но если цель была достойной, а его желание сыграть свою роль имело под собой какие-то основания, она, надеялась Тамара, прислушалась бы к его словам.


Глава 9


Когда дюжина и три студента, посещавших ее занятия по оптике, протиснулись в крошечную мастерскую, Карла бросила тревожный взгляд в сторону коридора, задумавшись, много ли внимания привлечет подобное собрание. Одно из правил, которые Ассунто внушил ей, прежде чем назначить преподавателем этого курса, гласило: никогда не устраивать демонстрацию, результаты которой не можешь предсказать заранее. – Первым делом проверяй каждый эксперимент на практике так часто, как это потребуется, – призывал он ее, – пока не будешь уверена, что весь процесс у тебя отработан до автоматизма. Исследователи знают, что в их мастерских что-то постоянно идет наперекосяк – и их в работа во многом сводится к тому, чтобы дать этому объяснение. Но едва ли тебе захочется сбивать с толку этих юнцов, показывая им все несуразности настоящей науки, пока они пытаются разобраться в ее основах.

Карла не была до конца уверена в том, что совет Ассунто лишен особого смысла. Каким бы авторитетом ни обладала она в глазах своих студентов, в его основе лежала способность Карлы объяснять явления, которые она сама решала им продемонстрировать. Вот здесь линза фокусирует изображение – именно так, как и предсказывали наши уравнения! Вот угол, под которым световая гребенка отклоняет красный свет – в точном соответствии с формулой Джорджо! Вполне вероятно, рассказ о ее экспериментах с помутнением зеркал был неплохим способом объяснить, что эта область науки отнюдь не утратила своей актуальности – что ей не чужды новые открытия и что если они будут упорно продолжать свои изыскания, то могут и сами стать частью научного авангарда – правда, сейчас они гонялись за свободными светородами, и Карла не имела ни малейшего представления, что именно им удастся найти.

Впрочем, отменять эксперимент было уже слишком поздно. Все, что ей оставалось – это довести занятие до конца, не выставив себя полной дурой.

Карла присоединилась к студентам, призвала их к порядку и стала распределять между ними задания, начав со шлифовки зеркалита, который им предстояло использовать в качестве источника светородов. – У нас здесь немного тесновато, поэтому, пожалуйста, двигайтесь медленно и осторожно. Если что-то сломаете, скажите мне сразу. А если кто-то прикоснется к соляриту, то отправится прямиком в воздушный шлюз.

Для проведения разработанного ими эксперимента требовалось слегка модифицировать устройство, в котором происходило помутнение зеркала: так как их целью было добиться максимальной выработки светородов при минимальном побочном свечении в видимом диапазоне, поверхность зеркалита подвергалась воздействию исключительно инфракрасного света. Второй луч от той же самой лампы – не разделенный на отдельные цвета, чтобы свести к минимуму потерю яркости – будет проходить сквозь вакуум над зеркалитом, а с помощью окуляра, расположенного на полукруглой направляющей, можно будет убедиться в наличии или отсутствии рассеянного света под различными углами к линии луча.

Карла отошла в сторону и стала наблюдать, как общими усилиями идет подготовка к эксперименту; физически ей пришлось вмешаться только один раз, когда Азелию смутил источник вакуума. – Используемая нами камера низкого давления соединяется с другими мастерскими и фабриками, – объяснила она. – После каждого использования из нее выпускают воздух – вот почему впускной клапан сейчас закрыт. Если бы тебе удалось открыть его силой, то внутреннее пространство Бесподобной было бы напрямую соединено с космическим вакуумом, чему мы стараемся препятствовать.

Когда агрегат, наконец, был установлен, Карла подошла и дважды проверила расположение оптических приборов. – Вы все отлично потрудились! – Она сумела, не дрогнув, поджечь солярит, а затем велела Патриции погасить огневитовую лампу в углу. Они приняли меры, чтобы заблокировать большую часть паразитного света, а луч, проходящий сквозь вакуумный контейнер в конечном счете попадал на матовый черный экран, поэтому сейчас очищенная ото мха мастерская была погружена практически в полную темноту.

Ромоло уже находился у подвижного окуляра, готовый приступить к исполнению почетных обязанностей. Не услышав никаких движений с его стороны, Карла призвала его действовать смелее. Он, вероятно, был взволнован наравне с ней самой, раз уж поставил на кон свою гордость, сделав столь смелое предсказание. Светороды улетают в пустоту, вырываясь из твердого тела под действием света.

– Первое наблюдение, три угловых склянки от оси луча, – начал Ромоло. – Наступила долгая пауза. – Я ничего не вижу, – сказал он.

– Скорректируй фокусировку окуляра, только очень медленно, – предложила Карла. – Когда твоим глазам не на что смотреть, они могут сфокусироваться позади точки, в которой свет виден через окуляр. Можно смотреть прямо сквозь слабое изображение и даже не осознавать, что оно там есть.

Она дождалась, пока Ромоло не последует ее совету. Если в контейнере действительно были светороды, они должны были рассеивать свет во всех возможных направлениях, поэтому на линии зрения, перпендикулярной лучу света, скорее всего, бы не наблюдалось никаких паразитных отражений от стенок контейнера. Диаметр главной линзы окуляра соответствовал ширине луча, что позволяло ей концентрировать свет с гораздо большей площади, чем зрачок невооруженного глаза, но если рассеяние нельзя было увидеть из-за слишком малого количества светородов, то здесь уже ничего не поделаешь.

– По-прежнему ничего, – признался Ромоло.

– Ладно, – сказала Карла. – Поменяй угол. – Она не видела причин, по которым это могло как-то повлиять на результат, но затратив на эксперимент столько усилий, отказываться от сбора полного комплекта наблюдений было бы просто абсурдно.

Студенты стояли в темноте, терпеливо слушая, как Ромоло сообщал им все новые и новые отрицательные результаты. Согласно выкладкам, восходившим к самому Нерео, любой светород, раскачивающийся вперед-назад с подходящей частотой, должен был оправдать свое имя и породить свет. По отдельности каждая частица должна была излучать вдоль своей колебательной оси чуть больше света, чем в любом другом направлении – но если эти самые колебания возникали под действием поляризованного света, отдельные смещения усреднялись, а значит, бледное свечение светородного газа непременно должно было наблюдаться под любым углом.

– А, я кое-что вижу! Какой-то красноватый свет! – Судя по голосу, Ромоло был удивлен еще сильнее, чем Карла. Он уменьшил угол до шести угловых курантов и теперь смотрел почти что навстречу световому лучу – возможно, что из-за этого он просто наблюдал свет, рассеянный стенками контейнера, а не чем-то, находящимся внутри.

– Протяни руку и потяни за рычаг, опускающий затвор на пути инфракрасного света, – сказала Карла. Если свечение останется, значит, оно не имеет никакого отношения к гипотетическому светородному ветру, который мог подниматься с поверхности зеркалита.

Карла услышала щелчок рычага.

– Красный свет пропал, – сказал Ромоло. – Больше ничего не видно.

– А теперь снова подними затвор, – посоветовала Карла.

– Да. Свет опять появился.

– Ты, наверное, заблокировал видимый свет вместо ИК! – заявила Карла. Она проскользнула мимо стоящих впереди студентов, а затем наощупь пробралась вдоль края стола. Увидев бледное серое пятно там, где обрывался луч света, и сориентировавшись в пространстве, она поняла, что и где находится.

Положив одну руку на рычаг, который опускал затвор, перекрывающий видимый свет, она протянула руку к ИК-рычагу; на нем по-прежнему лежала рука Ромоло. Он удивленно прожужжал и отдернул руку.

– Я ошибся с рычагом? – смущенно спросил он.

– Нет, – ответила Карла. – Не ошибся.

Она попросила Ромоло отойти в сторону, после чего сама заглянула в окуляр и попыталась заблокировать каждый из лучей по очереди. После опускания любого из двух затворов красноватое свечение исчезало. Вывод в таком случае напрашивался сам собой: нечто, переходящее с поверхности зеркалита в вакуум под действием инфракрасного света, рассеивало видимый свет в пределах небольшого угла – в процессе отдавая предпочтение красному цвету.

В соответствии с прогнозом выраженность светородного рассеяния должна была увеличиваться в красной части спектра, однако малая величина угла не имела никакого смысла. Возможно, зеркалит испускал тончайшую пыль, обладающую достаточной реакционной способностью, чтобы поглощаться стенками контейнера сразу же после отключения инфракрасного света. Если частички этой пыли были прозрачны, они могли отклонять часть света от линии светового луча.

Карла поделилась своей догадкой со студентами, а затем передвинула окуляр по дуге почти на половину оборота, надеясь увидеть некое обратно рассеянное излучение, отраженное частицами пыли. Но там ничего не было. Она вернулась к свету, обнаруженному Ромоло; по мере того, как она еще больше приближала окуляр к оси луча, красный оттенок становился менее выраженным, в то время как общая яркость немного увеличивалась.

Впрочем, количественно оценить изменения в этой сложной смеси различных цветов было непросто. Карла попросила Патрицию снова зажечь огневитовую лампу.

– Я не знаю, что именно мы здесь наблюдаем, – призналась она, – но я думаю, что изучать это явление будет проще, если мы попробуем рассеивать цвета по отдельности.

Следуя ее указаниям, Палладио и Дина установили на пути видимого луча призму и паз с фильтром для выбора цвета.

– Давайте начнем с зеленого, – предложила Карла.

Когда мастерская снова погрузилась во тьму, Карла нагнулась и заглянула в окуляр. Она оставила его в положении, при котором рассеяние наблюдалось в первый раз – настолько далеко от оси, насколько это было возможно при условии сохранения видимости. Ее глазам потребовался почти целый мах, чтобы достаточно хорошо приспособиться к темноте и различить слабое свечение, при том что большая часть луча теперь была заблокирована; тем не менее, свечение никуда не исчезло.

И оно было красным. Чистого красного цвета. Зеленый свет, проходящий сквозь контейнер, рассеивался – и в процессе становился красным.

Карла ощутила полнейшую растерянность. Если природа решила намеренно ее подразнить – чтобы раз и навсегда доказать ее студентам, что их преподаватель оптики ничего не знает о свете – то, без сомнения, избрала лучшую тактику из возможных.

Она успокоилась. Каким-то неведомым образом в этом удастся найти смысл; ей нужно всего лишь проявить терпение.

– Кто хорошо видит при слабом освещении? – спросила она. Мгновение спустя Евлалия ответила: «Если это чем-то поможет, то я не так давно отдежурила несколько смен в пожарной охране».

– То, что надо.

Карла уступила Евлалии место у окуляра.

– Что ты видишь? – спросила она.

– Красный свет, – подтвердила Евлалия.

Карла нащупала рычаг, управляющий затвором видимого луча и закрыла его примерно наполовину.

– А теперь?

Одну или две паузы Евлалия сохраняла молчание.

– Красный свет, только более тусклый.

– А цвет чем-то отличается?

– Насколько я могу судить, нет.

Карла обратилась к студентам в темноте.

– Зачем я уменьшила яркость? – спросила она.

Патриция ответила ей из угла мастерской.

– Если бы светороды были заперты в энергетических ямах световой волны, то перекатывались бы в пределах этих ям вперед-назад – излучая собственный свет, частота которого бы отличалась от частоты исходного луча.

– Так какой вывод можно сделать из того, что рассеянный свет остался красным после того, как я уменьшила яркость луча? – настойчиво спросила Карла.

– Это означает, что объяснение неверно, – ответила Патриция. – Точная форма этих ям будет зависеть от интенсивности света. В случае более слабого луча глубина ям будет меньше…, а значит, светороды будут перекатываться медленнее, и частота излучаемого ими света уменьшится.

– Именно, – сказала Карла. – Правда, дать иное объяснение тому факту, что некий чистый оттенок порождал свет совершенно другого цвета, она не могла. Белый свет, в конце концов, можно было выборочно отфильтровать, изменив его внешний вид самыми разными способами, но если в качестве отправной точки вы используете волну строго определенной частоты, то все, чего она касалась, предположительно должно было начать осциллировать с той же скоростью, порождая большее количество света точно такого же оттенка.

Карла снова открыла затвор до конца. Затем она наощупь обошла стол и передвинула вставленный в паз фильтр, который располагался перед призмой и определял цвет видимого луча, сменив его с зеленого на голубой.

– Что ты видишь теперь? – спросила она у Евлалии.

– Свет стал зеленым.

Она стала передвигать фильтр в противоположном направлении, пока луч не стал желтым.

– А теперь?

– Ничего не видно, – ответила Евлалия. – Сплошная темнота.

Карла прожужжала, обрадованная вопреки самой себе.

– Голубой становится зеленым, зеленый – красным, желтый – инфракрасным. – Сдвиг, по крайней мере, всегда происходил в одном и том же направлении. Она оставила всякую надежду впечатлить своих учеников простым объяснением этих странных результатов. Они обнаружили совершенно новую аномалию, загадку, которая могла составить конкуренцию самой проблеме стабильности. Оставалось только с этим смириться.

И собрать больше данных.

Она велела снова зажечь в мастерской свет и попросила Палладио и Дину поместить на пути светового луча вторую призму – на этот раз непосредственно за окуляром. Затем она дала студентам задание по очереди измерить частоту света, возникающего при рассеянии каждого из пропущенных сквозь контейнер цветов, при различных значениях угла отклонения.

Эксперимент приготовил ей еще один сюрприз. При очень малых углах фиолетовый свет при рассеивании образовывал два разных цвета: один из них слегка отличался оттенком, второй был заметно сдвинут в сторону красного. При увеличении угла два цвета сближались – аккурат перед тем, как эффект рассеяния полностью сходил на нет. Аналогичное явление наблюдалось и в случае голубого света – правда, в этом случае второй цвет выходил за пределы видимой части спектра незадолго до достижения максимального угла рассеяния.


Вечное Пламя

Карла изобразила у себя на груди результаты всех измерений, затем посыпала кожу краской и сделала копии для своих студентов.

– Считайте это своеобразным подарком на память, – сказала она Ромоло. – Может быть, к тому моменту, когда ваши внуки будут изучать оптику, этот эксперимент станет таким же известным, как эксперимент, который провел Сабино для измерения силы Нерео.

– Я что-то не понимаю, – сказал Ромоло, – мы все-таки нашли в контейнере свободные светороды или нет?

– Задай мне этот вопрос через шесть лет, – сказала Карла.


Глава 10


Карло напряг тимпан, чтобы не дать себе произнести ни звука, после чего быстрым движением ввел зонд в мягкие ткани своего запястья. Когда он, не жалея сил, попытался довести иглу до калибровочной отметки, боль переросла в нестерпимую, но после того, как устройство заняло нужно положение и перестало двигаться, ощущение стало вполне сносным.

– Полевки на Бесподобной будут благодарны за принесенную тобой жертву, – иронично заметила Аманда.

Карло выдавил из себя пренебрежительное жужжание. Как бы сильно он ни брезговал причинять животным бессмысленные страдания, пронзить свое тело он решил не столько из сочувствия, сколько из практической целесообразности. Он даже не рассчитывал на то, что полевки смогут выдержать присутствие зонда, не пройдя через сложную процедуру анестезии и последующего восстановления – настолько был велик его текущий вариант; а к тому моменту, когда он научит полевок выполнять конкретные движения по сигналу, его протокол потребует полдюжины черед даже для завершения простейшего эксперимента.

Подождав около маха, пока его пронзенная плоть не оправится от шока, он осторожно пошевелил пальцами. Ни один из них не был парализован. Вопрос заключался в том, не переусердствовал ли он: если зонд оказался слишком далеко от двигательных путей, то он никоим образом не сможем подсмотреть их сигналы.

На Аманде были надеты страховочные ремни, прикрепленные к столу рядом с устройством светозаписи. Карло жестом попросил ее заглянуть в окуляр, а затем одновременно пошевелил всеми пальцами.

– Пусто, – сказала она.

– Ну ладно. Дай-как я его немного поверну.

В верхней части твердолитовой трубки, выдававшейся из его запястья, находилось заштрихованное крест-накрест кольцо, соединенное с внутренней втулкой, которая удерживала основное зеркало внутри хрусталитового наконечника зонда. Другой конец этой втулки, расположенный выше кольца, был вставлен сбоку в гораздо более длинную трубку, по которой свет передавался на записывающее устройство. Карло начал осторожно поворачивать кольцо, направляя зеркало ниже. Поскольку ни одна из движущихся частей не находилась в контакте с его плотью, корректировка должна была проходить безболезненно, но в действительности трение между втулкой и внешней трубкой было достаточно велико, чтобы заставить крутиться весь зонд, поэтому Карло пришлось прерваться и отрастить новую руку, чтобы с ее помощью зафиксировать устройство.

Он снова пошевелил пальцами проколотой руки.

– Да! Теперь я вижу свет! – воскликнула Аманда.

Он попробовал двигать каждым из шести пальцев по отдельности. Во всех случаях Аманде удалось заметить проблески сообщений, переданных мозгом, хотя наилучшие результаты дал второй палец правой руки. Карло продолжил настройку зеркала, отклоняя его вперед-назад на все меньший угол, пока не добился как можно большей яркости проходящего света. Возможно, он мог бы улучшить и этот результат, если бы согласился вытащить зонд и повторно ввести его ближе к сигнальным путям, однако боль, по всей видимости, того не стоила. Пока сигнал оставался видимым, этого было достаточно, чтобы решить, пригодится ли эта машина в дальнейшем или нет.

Выбрав палец, он начал вычерчивать его кончиком окружность, стараясь как можно точнее повторять свои движения.

– Ты это видишь? – спросил он Аманду.

– Да. Не спрашивай меня, как выглядит сигнал, но готова поклясться, что он периодический.

Ее суждение могло быть предвзятым: даже всматриваясь в окуляр, она следила за его рукой задними глазами. Но если им повезет, то скоро они смогут проанализировать свойства сигнала при помощи более объективного метода.

– Начинай запись, – сказал он.

Аманда переключила рычаг, который отодвигал зеркало, отводящее свет в окуляр, после чего сняла с тормоза ведущее колесо. Карло постарался сосредоточиться на своем вращающемся пальце и не обращать внимания на жужжание машины, удивленный тем, насколько сильным было желание привести все свое тело в состояние выжидательной неподвижности. Когда он проверял записывающее устройство в первый раз – используя вместо собственной плоти кусочек полупрозрачной смолы и пропуская через нее свет лампы – то в итоге, ему, как правило, не удавалось избежать напряженного ожидания звука рвущейся бумаги.

– Готово, – объявила Аманда. Она открыла устройство, извлекла из него катушку и развернула часть бумажной ленты, чтобы они вдвоем смогли рассмотреть ее содержимое.

Лента оказалась пустой.

Карло был разочарован, но не сказать, чтобы сильно удивлен. Поскольку все опытные специалисты по изготовлению инструментов были заняты работой над Москитом или каким-то вспомогательным проектом, для оптики и механизмов ему по большей части приходилось использовать списанные детали, в то время как сборка компонентов в единое целое, без сомнения, была делом его собственных неумелых рук. Больше всего он боялся, что капризная система дозирования активационного газа снова может выйти из строя, и в результате бумага, пропущенная через машину, не приобретет необходимую светочувствительность.

– Может быть, заклинило смотровое зеркало, – предположил он.

Аманда наклонилась к окуляру. Карло продолжал машинально шевелить пальцами.

– Нет, если только оно не застряло посередине, – сказала она, – потому что я ничего не вижу. – Она надавила рычаг, чтобы зеркало снова встало на свое место. – Все равно не вижу.

– Значит, я напрасно себя истязал? – пошутил Карло. – Полевки будут довольны. Может быть, что-то еще разладилось?

– Погоди, что это было? Ты остановился –

Он перестал шевелить пальцем. – Да.

– Когда ты остановился, произошла вспышка света, – сказала Аманда.

Карло снова, медленно и намеренно, задвигал пальцами.

– Что ты теперь видишь?

– Теперь… все точно так же, как было вначале.

– Покажи мне оставшуюся часть ленты.

Аманда развернула ленту до конца. В начале записи на бумаге была изображена длинная последовательность темных полос, в которых плотность пигмента увеличивалась и уменьшалась, подчиняясь сложной закономерности. И только последняя четверть ленты была пустой.

– Посмотри в окуляр еще раз, – сказал Карло.

Аманда послушалась. – Сигнал все еще виден.

Карло попытался отвлечься, подумать о чем-то, кроме своего вращающегося пальца.

– Как дела у твоего ко? – спросил он.

– В порядке, – ответила Аманда, удивившись его вопросу. – Он только-только сменил работу и теперь занимается техобслуживанием главной системы охлаждения – о, сигнал снова пропал.

– Либо наша оптика время от времени дает сбой, – сказал Карло, – либо мой палец вовсе не нуждается в постоянных командах, которые говорят ему, что делать. Если инструкции подчиняются простой закономерности, то вскоре плоть улавливает их смысл и мозг перестает раз за разом повторять свое сообщение. До того момента, когда –

Он перестал крутить пальцем.

– И снова вспышка, – сообщила Аманда. – Сигнал «прекрати делать то, чем ты занимался до этого»?

– Похоже на то.

– Нам стоит переписать его на ленту, – предложила она.

Карло согласился. Следующие полторы склянки они провели за записью сигналов, которые инициировали и тормозили дюжины различных движений, постаравшись исчерпать все возможности, пока зонд находился в теле, а устройство записи все еще работало. Прежде, чем Карло был в полной мере удовлетворен, у них закончилась бумага, но к тому моменту он был рад любой отговорке, лишь бы, наконец, вытащить зонд и втянуть настрадавшуюся конечность.

Аманда ушла; ей нужно было провести еще два спаривания полевок для эксперимента по подавлению сигнальных путей. Карло, на котором по-прежнему была надета страховка, прицепленная к столу, остался, чтобы просмотреть результаты записи.

К его удовлетворению закономерности, соответствующие всем повторяющимся движениям, которые ему удалось испробовать, в общем и целом имели периодический характер. Более того, свернув каждую ленту в широкую винтовую линию подходящего диаметра, он мог расположить каждый последующий цикл точно над предыдущим и видеть, как раз за разом повторяются одни и те же инструкции. После этого сигнал затухал до прихода сообщения «стоп» – который во всех случаях был практически одинаков.

С другой стороны, более мелкомасштабная структура этих последовательностей по-прежнему оставалась загадкой. Яркость и продолжительность отдельных импульсом заметно варьировалась; не было здесь и каких-то очевидных повторяющихся мотивов. Каким же образом плоть истолковывала эти инструкции? Содержались ли в них детальные команды для каждого мышечного волокна, разъясняющие суть каждого сокращения? Или это больше напоминало последовательность символов или звуков, объединенных в слова на каком-то древнем соматическом языке?

В одном из своих оригинальных исследований Тоско окрасил плоть в конечностях ящерицы, используя цвет для кодирования ее изначального местоположения; он показал, что после поглощения помеченная плоть могла оказаться в любой другой лабильной части тела. Плоть, из которой состоял конкретный палец на ноге, на следующий день вполне могла оказаться посреди конечности. Но это не давало ответа на вопрос, «знала» ли плоть о роли, которую она играла в любой конкретный момент, либо эта обязанность целиком и полностью лежала на мозге. То есть каждый, когда тело меняло форму, мозг сообщал новоявленному пальцу на ноге: «Теперь ты палец на ноге», что при последующих коммуникациях позволяло им обоим принимать по умолчанию некоторые особенности, характерные для пальцев ног? Сигналы, записанные Карло в случае повторяющихся движений – разъяснявшие несколько первых циклов, а далее передававшие инициативу самому пальцу – указывали на то, что мозг не управляет всеми процессами с абсолютной тщательностью, при том, что начальные инструкции в понимании Карло выглядели гораздо более подробными и сложными, чем если бы они всего-навсего отвечали за выбор из существующего репертуара возможных движений пальцев.

Карло взглянул на стол Тоско, расположенный в противоположной части мастерской. Через девять лет после своих исследований с окрашиванием он продолжал повторять эти эксперименты – и дело было отнюдь не в лени или инертности. Он постоянно совершенствовал методики и собирал новые данные, методично составляя карты, которые отражали характер перемещения плоти в теле ящерицы, принимавшей ту или иную форму.

Для истории этой дисциплины девять лет были ничтожно малым сроком. Даже целая жизнь была ничтожно мала. Всмотревшись в пигментные полосы, которые покрывали лежавшую перед ним бумагу, Карло понял, что так и не решил одну простую задачу практического толка: темнее всего бумага была в тех местах, где свет достигал максимальной яркости. Если он надеялся когда-либо передать эти сигналы своему телу, ему потребуется механизм, реализующий в точности обратную модуляцию источника света – увеличивая яркость там, где бумага темнее.

Аманда вернулась с предварительными результатами двух спариваний. Во втором эксперименте с подавлением весь выводок оказался мертворожденным – но так же, как и всегда, насчитывал четверых детенышей.

Она взяла со стола одну из бумажных лент и посмотрела сквозь на нее на свет стоявшей поблизости лампы.

– То есть… ты прогонишь эту бумагу вдоль второй светочувствительной полосы? – спросила она. – Чтобы продублировать сигнал с противоположной плотностью?

Карло молча уставился на нее, на мгновение лишившись дара речи.

– Именно, – ответил он, наконец, придя в чувство.


Глава 11


– Воздух, – произнес Иво. – Воздух – это то, что остается, когда самое неистовое пламя поглощает все предоставленное ему горючее. Нет ничего более безопасного, ничего более стабильного. В худшем случае, какой только можно себе вообразить, – если ортогональная материя будет действовать на все наши твердые тела подобно либератору, – у нас по-прежнему должна быть возможность манипулировать ею при помощи воздушных струй.

Тамара оглядела небольшой зал, задавшись вопросом, разделял ли кто-то из присутствующих ее тайную обеспокоенность проблемой, которую обозначил Иво. Что может быть ужаснее, чем универсальный либератор, вещество, способное воспламенить все что угодно? И что может вскружить голову сильнее, чем возможность отыскать способ перехитрить эту угрозу, объяв необъятное в невидимых руках?

Победительница лотереи по имени Массима с каждым словом, казалось, все больше ощущала себя не в своей тарелке. Когда она только внесла свое имя в список ради шанса поучаствовать в этой увеселительной вылазке, о взрывах речь заходила гораздо реже. Ульфа, химик, назначенный Советом для надзора за проектом, в своей обыкновенной спокойно-деловой манере вздымала у себя на груди аккуратные строчки символов, делая заметки по ходу речи Иво. И только Ада, одержавшая победу над еще шестью астрономами в их собственной мини-лотерее за должность заместителя главного навигатора, обнаруживала хоть какие-то признаки возбуждения.

– Что если нам не удастся отделить образец при помощи одного только воздуха? – спросила Ада. – Если Объект состоит из материала, похожего на твердолит, и вокруг не будет ни одного отколовшегося фрагмента… разрезать твердолит при помощи воздушной струи нельзя, каким бы высоким ни было давление.

– В таком случае, – ответил Иво, – нам придется вклиниться в поверхность с помощью пылевой взвеси. Если мы добавим в струю небольшое количество размолотого пудрита, то реакция между пудритом и ортогональной породой значительно увеличит силу воздушного потока.

– Вы предполагаете, что при этом будет расходоваться не только пудрит, но и сама порода, – заметила Ульфа.

– А вам известен хоть один либератор, который не поглощается им же созданным пламенем? – спросил ее Иво.

– Нет, – признала Ульфа. – Но известные нам либераторы – это недолговечные растительные экстракты. Мы не можем полагаться на то, что себя точно таким же образом себя поведет и кусок твердой породы.

– Если реакция приведет к воспламенению, жар должен, по крайней мере, ослабить породу, – сказал Иво. – А если этого будет недостаточно, мы можем заменить пудрит твердолитом, повысив абразивные свойство воздушной струи.

– С подобным материалом мы раньше не сталкивались, – сказала Ульфа. – Что если он не поддается разрушению трением, даже с применением горящего твердолита?

Иво тихо пророкотал от досады.

– Нет причин считать, что ортогональное вещество будет наделено какой-то особой волшебной прочностью! Обращение стрел его светородов может повлиять на химические свойства по отношению к обычной материи, но ни твердость материала, ни его устойчивость к высоким температурам от этого не увеличится.

В этом Тамара была вынуждена с ним согласиться – речь шла об основах вращательной физики. Полагать, что камень мог стать тверже только лишь из-за того, что его «будущее» – определяемое стрелой Нерео – оказалось направленным в сторону их прошлого, было настолько же абсурдным, как считать, будто веревка станет прочнее, если развернуть ее наоборот и пройтись по ней в противоположном направлении.

Ульфа сохраняла спокойствие, но своих позиций не сдавала.

– Я это понимаю, Иво. Но такова моя задача – спрашивать, что произойдет, если эти предположения окажутся ложными.

– Если камень не удастся разрезать никаким способом…, то мы не станем его резать, – ответил Иво. – Что еще я могу сказать?

– А как вы будете калибровать процесс, с помощью которого надеетесь захватить Объект, если не сможете добыть образцы? – не унималась Ульфа.

Несколько пауз Иво хранил молчание.

– Единственным вариантом для нас будет выполнить реакцию в полевых условиях, – наконец, произнес он. – Мы будем бросать в Объект куски пассивита и наблюдать за результатами – постепенно увеличивая количество вещества, чтобы избежать неоправданных рисков.

– Но разве вам удастся измерить вырабатываемую силу? – спросила Ульфа.

– Не сразу, – согласился Иво. – Не раньше, чем она начнет влиять на траекторию Объекта. Нам просто придется действовать методом последовательных проб и ошибок – сбрасывая пассивит в том месте, где мы хотим подтолкнуть Объект, пока накопившееся воздействие не достигнет наблюдаемой величины.

Ульфа сделала паузу, чтобы посыпать свою грудь краской и сделать оттиск своей кожи на бумажном листе. Затем она обратился к Тамаре.

– По-вашему, это реалистично?

– Будет непросто, – призналась Тамара. – Каждый маяк будет видимым лишь один раз за склянку, и если мы собираемся многократно подталкивать Объект, каждый раз проверяя его курс, процесс будет идти медленно. Нам вполне может потребоваться пара черед.

– Значит, вам потребуется больше воздуха для охлаждения, больше пищи, – сказала Ульфа. – Как это повлияет на ваш план полета?

– Масса дополнительной пищи будет пренебрежимо мала, – сказала Тамара, сопротивляясь желанию пошутить о доле женщин в экипаже Москита. – Но, вероятно, стоит принять во внимание дополнительный объем воздуха для охлаждения. Смерть от перегревания – страшная вещь.

– Прошу прощения, что перебиваю, – сказала Массима.

При звуке ее голоса все повернулись в ее сторону. На всех собраниях, где она присутствовала, Массива едва ли проронила хоть слово.

Тамара попыталась унять переполох, который сама же невольно и создала.

– Я просто хотела сказать, что мы должны быть уверенными насчет запасов воздуха. Обещаю, мы не станем брать на себя необдуманные риски –

Массима подняла руку, заставив ее умолкнуть.

– Я с этим согласна. Но говоря по правде, я не обладаю опытом, необходимым для выполнения этой работы – почему же я должна быть там вместе с вами, почему должна тратить драгоценный воздух? С вашей стороны было великодушно предложить место в команде постороннему человеку. Это могло бы стать главным впечатлением в моей жизни, идеальной историей, которую я бы оставила своим детям. Но рассудив по совести, я больше не могу брать на себя подобную роль после всего, что услышала за несколько последних черед. Я желаю вам удачи, но о путешествии мне придется узнать только после вашего возвращения.

Тамара не знала, что ответить. Если она станет умолять Массиму передумать, то тем самым только поставит ее в неловкое положение.

– Я уважаю твое решение, Массима, – сказала Ада. И я с радостью все тебе расскажу, как только мы вернемся.

Когда Массима покинула зал, Тамара задумалась, не станет ли Совет настаивать на выборе нового пассажира из числа участников лотереи. Если нет, то у них будет шанс взять с собой еще одного члена экипажа. Если благоразумным было назначить двух навигаторов, то почему бы не взять второго химика – на тот случай, если что-то случится с первым.

Иво принялся объяснять, какую технику ему бы хотелось заказать у изготовителей инструментов, чтобы оборудовать Москит воздушными руками, если таковые потребуются. Ульфа устроила спор из-за каких-то мелочей, но в итоге согласилась с тем, что он может отнести свои эскизы Марцио для разработки прототипов.

По окончании собрания Тамара догнала Аду в коридоре.

– Не могу поверить, что отпугнула одного из наших пассажиров, – посетовала Тамара.

– Это не твоя вина, – сказала в ответ Ада. – Она сделала свои собственные выводы.

– И как к этому относится твой ко? – спросила Тамара.

– Немного завидует, – призналась Ада. – Но он переживет.

– Он за тебя не волнуется?

Ада обдумала вопрос, пока они перебирались вдоль веревок.

– Возможно. Но он знает, что другого такого шанса у меня не будет. В смысле, я ведь не поведу Бесподобную назад, к родной планете, верно? И никогда не увижу в небе что-то по-настоящему важное.

– Наблюдениями ты сможешь заниматься еще дольше меня, – укоряюще прожужжала Тамара.

– Возможно. Но что может превзойти Объект?

– То, что станет для нас настоящим сюрпризом, – предположила Тамара. – Мы только-только начали использовать инфракрасный свет.

– На момент запуска Бесподобной, – задумчиво произнесла Ада, – каждый, должно быть, чувствовал гордость за то, что несет на своих плечах целый мир. И я верю, что, если мы когда-нибудь вернемся назад, то к поколению, при жизни которого это случится, будут относиться, как к настоящим героям. Но что ты можешь сделать, если родился во всей этой неразберихе на полпути и твое слово ничего не значит? Если в тебе есть достаточно честолюбия, ты можешь провести всю жизнь, мечтая об открытии «вечного пламени». Что же касается остальных…, то нам приходится как можно усерднее голодать, вносить крошечный вклад в Величайший Проект и стараться довольствоваться своей жизнью, пока не родятся дети.

Тамаре такой взгляд на вещи показался довольно мрачным.

– Если не считать жизни впроголодь, то разве все было бы совершенно иначе, родись мы планете наших предков, в эпоху до гремучих звезд?

Ада наклонила голову в знак согласия с ее словами.

– В больших городах людей было больше, чем на Бесподобной, но сколько людей ты можешь повстречать за свою жизнь? И если бы я путешествовала от города к городу на грузовике или поезде, то вместо того, чтобы упиваться собственной свободой, могла бы провести всю дорогу, разглядывая небо и мечтая о том, чтобы оказаться в летящей ракете.

– Довольно скоро ты и так начнешь колесить между городами, – пошутила Тамара. Объект, скорее всего, не был населен, но согласно последним измерениям, по размеру был сопоставим с самой Бесподобной. – В твоем распоряжении лучшее, что есть в обоих мирах.

– Я знаю! – сказала Ада. – Поверь, я понимаю, насколько мне повезло. Я не только смогу на какое-то время сбежать из этой тюрьмы, но и само мое путешествие в конечном счете может принести какую-то пользу. Аддо это понимает – вот почему он никогда не станет просить меня отступиться от своей цели.

Тамара молчала. Они дошли до развилки, после которой их пути расходились.

– А с твоим ко все иначе? – спросила Ада.

– Я над этим работаю, – сказала Тамара. – Прямо сейчас он видит в этом только угрозу, но я уверена, что в конце концов смогу его переубедить.


Глава 12


Карла как раз тянулась к своему тайнику с земляными орехами, которые были припрятаны за учебниками, когда услышала, как кто-то по веревкам приближается к входу в класс. В смущении она быстро закрыла шкаф. Ей следовало бы быть достаточно сильной, чтобы справиться со своим голодом, не прибегая к этим глупым играм.

В дверях появилась Патриция.

– У вас есть немного времени, Карла? Мне нужно вас кое о чем спросить.

– Конечно. – Внутренности Карлы, обманом лишенные обещанной им воображаемой пищи, корчились и съеживались, но несмотря на это, она продолжала говорить ровным голосом и с невозмутимым выражением лица.

Патриция добралась до входа в комнату.

– Я знаю, что своими словами насчет патины поставила себя в глупое положение, – начала она.

– Это не так, – настойчиво возразила Карла. – Я попросила высказать безумные идеи, и ты оказалась достаточно смелой, чтобы такую идею предложить. Тот факт, что она не выдержала критики, не делает тебя глупой.

– В общем, у меня родилась еще одна безумная идея, – призналась Патриция. – Но на этот раз мне бы хотелось знать, не выслушаете ли вы меня с глазу на глаз?

– Без проблем.

– Надеюсь, я не трачу ваше время понапрасну, – сказала Патриция. – Иногда мне так трудно сосредоточиться, что я начинаю делать глупые ошибки. То, что мне следовало бы знать, просто… куда-то прячется.

Ей было больно слышать мучение, которое звучало в последней фразе, но Карла не имела понятия, что может с этим поделать. Она была не в том положении, чтобы советовать бедной девушке повременить с голодовкой еще год или два – чтобы в обмен на риск столкнуться с более тяжким испытанием в будущем, получить небольшую прибавку к своей юной энергии и ясности ума именно тогда, когда она по-настоящему в них нуждалась.

– Мы все совершаем ошибки, – сказала она. – Расскажи мне о своей идее, я буду рада тебя выслушать.

– Первая часть – это по сути просто элементарная механика, – сбивчивым голосом начала Патриция. Но прежде, чем идти дальше, мне хотелось проконсультироваться у вас.

Карла из всех сил постаралась скрыть свою досаду. В течение всего урока ее мысли были заняты земляными орехами, но если она могла сдерживать свой аппетит целую склянку, то вполне сможет побыть вежливой еще несколько махов.

– Продолжай, – сказала она.

– Предположим, что неподвижная частица испытывает соударение с другой частицей, примерно втрое тяжелее нее, – сказала Патриция. – Я думаю, что их векторы энергии-импульса до и после столкновения будут выглядеть примерно так:


Вечное Пламя

– По-моему, все верно, – ответила Карла. Первая диаграмма показывала историю соударения, в то время как на второй та же самая четверка векторов располагалась таким образом, чтобы геометрические правила, которым они подчинялись, были очевидны с первого взгляда. – Ты ведь просто используешь правило треугольника, так? Сумма двух векторов энергии-импульса должна сохраняться, а их длины по отдельности совпадают с массами соответствующих частиц, которые остаются постоянными. Отсюда следует, что векторы образуют треугольник, форма которого не меняется в результате соударения, а третья сторона – суммарная величина энергии-импульса – остается постоянной.

Патриция, казалось, почувствовала облегчение, хотя до уверенности ей все еще было далеко.

– И все варианты подобного соударения можно получить за счет вращения этого треугольника вокруг его третьей стороны?

– Да.

– Это также даст нам нецентральные соударения? Нужно просто повернуть треугольник вокруг оси…? – она изобразила несколько схематичных примеров, показав, что происходит с импульсами частиц при скользящем ударе, в результате которого они смещаются в разные стороны от исходной оси соударения, вовлекая в процесс дополнительное пространственное измерение.


Вечное Пламя

– Все это верно, – заверила ее Карла, позволив ноткам нетерпения просочиться в свой голос. К чему бы ни вела Патриция, в основах она разобралась, можно было двигаться дальше.

– Исходя из тех же предположений, – сказала Патриция, – я рассчитала конечную энергию тяжелой частицы, для нескольких различных значений начальной энергии. Раскрыв карман, она извлекла лист бумаги и развернула его.


Вечное Пламя

Теперь Карла была в нерешительности. Хотя она наверняка строила подобный график – для какого-то давно забытого упражнения, когда сама изучала механику – его изображение все же минуло стадию «очевидно с первого взгляда».

– В данном случае угол показывает, как сильно тяжелая частица отклоняется от оси после соударения? – спросила она.

– Да, – ответила Патриция. – Величина угла зависит от деталей соударения – будет ли оно центральным или нет, – но я просто хочу разобраться в исходе всего процесса, в допустимых комбинациях углов и энергий, согласующихся с законами сохранения. Самое удивительное в этих кривых – то, как максимальный угол отклонения всегда остается одним и тем же! Если легкая частица изначально находится в состоянии покоя, угол, на который может отклониться тяжелая частица, ограничен некоторым максимумом, величина которого зависит только от соотношения масс – энергия соударения на него не влияет.

– Хмм. – Карло не припоминала, чтобы когда-либо слышала о подобном результате, и не видела никакой простой геометрической причины, которая могла бы объяснить этот факт, поэтому произвела собственные алгебраические выкладки у себя на груди. Утверждение Патриции оказалось абсолютно верным: максимальный угол отклонения не зависел от энергии частиц.

Теперь любопытство Карлы поумерило ее нетерпение. Неужели Патриция пыталась спасти свою теорию помутнения, добавляя второй светород, в три раза тяжелее первого?

– Кривые точно такой же формы я могу провести через точки, которые мы получили в эксперименте с рассеянием света, – сказала Патриция. Она выудила второй график.


Вечное Пламя

– Отношение масс для всех четырех кривых одинаково и примерно равно трем десятым, – объяснила Патриция. – Это можно определить сразу же, зная максимальный угол рассеяния! После этого остается определить единственный параметр – масштаб по вертикальной оси.

Карла протянула руку и взяла у нее листок с графиком. При правильном выборе всего лишь двух чисел модель Патриции жестко фиксировала каждую из точек. Подобные закономерности не возникали по воле случая. Эти кривые указывали на то, что свет, рассеиваемый светородами, вел себя в точности, как частица, втрое превышавшая по массе те частицы, с которыми сталкивалась.

Вот только… на этом графике была изображена не энергия частицы, а частота волны. В действительности величина, отложенная по вертикальной оси, представляла собой результат последующего отклонения света, проходящего через призму, которое с помощью калибровочных данных призмы относительно световой гребенки переводилось в длины волн и частоты. Так когда же в дело вступала энергия? Энергия, содержащаяся в световой волне, зависела от ее яркости – величины, которую они даже не пытались измерять.

– Расскажи мне, – попросила ее Карла, – что, по-твоему, здесь происходит?

– Это ведь наверняка указывает на существование некой частицы, движущейся со скоростью света? – нерешительно произнесла Патриция. – Не запертой между волновыми фронтами, как было бы в случае со светородом, а именно движущейся вместе с самим светом.

– И светороды, которые мы высвободили с поверхности зеркалита, рассеивали эти частицы?

– Да.

– И что дальше? – возмущенно спросила Карла. – Свет, который подталкивал эту таинственную частицу, решает двигаться вслед за ней? Используя законы механики, можно выяснить, как отдельная частица будет двигаться после соударения …, и световая волна обеспечивает это движение, подстраивая свою собственную скорость, свою собственную частоту, чтобы не нарушить исходное соотношение? Мы предполагаем, что свет подталкивает эту частицу – или же сама частица как по волшебству тянет свет за собой?

Патриция поморщилась. Карла не заметила, насколько саркастичным стал ее голос.

– Извини, – сказала она. – Я не хотела относиться к этому свысока. Просто я сбита с толку. Я не знаю, как придать происходящему смысл.

Патриция подняла глаза и встретилась с ней взглядом; они обе знали, что именно так сильно затрудняет их разговор.

– Я пыталась воспользоваться этим результатом, чтобы придумать объяснение эксперимента с помутнением, – сказала она. – Предположим, что по какой-то причине световые волны всегда сопровождаются этими частицами – давайте назовем их светочастицами, просто чтобы у них было какое-то название.

Карла сумела сдержать насмешливое жужжание. Термин «светочастица» применялся учениками философа по имени Меконио, жившего в девятом веке; именно он впервые – и без каких-либо доказательств – предположил, что свет состоит из «светоносных корпускул». Джорджо поставил на этой концепции крест, благодаря своему двухщелевому эксперименту, а Ялда и Нерео впоследствии возвели на ее могиле целую гору волновой теории. Патриция, конечно, не была виновата в неудачах Меконио, однако термин нес в себе слишком тяжелое наследие.

– Давай назовем их «фотонами», – предложила Карла. – То же значение, только корень другой.

– Если источники света называются светородами, разве не должен тот же самый корень использоваться и в имени частицы, сопровождающей свет?

– Люди могут их спутать, – сказала Карла. – Поверь мне, так будет понятнее.

Патриция безразлично кивнула.

– Правило состоит в том, что фотон движется со скоростью светового импульса, – продолжила она. – Но для того, чтобы правило выполнялось, созданию света с определенной частотой должно соответствовать создание фотонов с определенной энергией. То есть если некий процесс генерирует свет определенной частоты, количество используемой при этом энергии должно подчиняться любопытному ограничению: можно создать один фотон, или два, или три,… но выбор всегда ограничен целыми числами. Нельзя создать половину фотона.

– Постой! – вмешалась Карла. – А как быть с энергией самой световой волны? Как она соотносится с энергией этих частиц?

Патриция пророкотала извиняющимся тоном.

– Я не уверена. Можем ли мы временно предположить, что эта энергия очень мала? Что большая часть энергии света в действительности принадлежит фотонам?

– Это твоя теория, – сказала Карла. – Продолжай.

Патриция обеспокоенно подвинулась вдоль веревки.

– Предположим, что все энергетические ямы, в которых находятся светороды зеркалита, имеют определенную глубину. Помимо прочего, светороды будут обладать небольшим количеством тепловой энергии, которая позволит им оторваться от дна ямы, но если она варьируется не слишком сильно, то светороду все равно потребуется накопить определенное количество энергии, чтобы выбраться из ямы в вакуум – оставив после себя помутневшую поверхность.

– В первом приближении звучит вполне разумно, – согласилась Карла. Согласно теории Нерео, светороды должны были сами выбраться из своих ям эоны тому назад – по мере того, как их тепловые колебания порождали свет и все большее количество кинетической энергии, – но поскольку еще никому не удалось решить проблему стабильности, едва ли было честным рассчитывать на то, что Патриция сможет с ней справиться.

– Когда свет фиксированной частоты сталкивается с зеркалитом, – сказала Патриция, – светороды совершают колебания во времени вместе с падающим светом и в результате начинают генерировать собственный свет. Но генерация света означает создание фотонов. Предположим, что светород создает один фотон; это увеличит его кинетическую энергию на определенную величину, но ее может оказаться недостаточно, чтобы выбраться из ямы. Может хватить двух или трех, но предположим, что достаточно четырех фотонов. Это означает, что как только светород порождает четыре фотона, он покидает энергетическую яму, и зеркалит мутнеет.

Теперь Карла понимала смысл ее слов.

– Но если свет, падающий на зеркалит, имеет более низкую частоту, то энергия соответствующих фотонов будет ниже, и при определенном пороговом значении количество необходимых фотонов внезапно возрастет до пяти. Это и есть та самая точка перехода, которую мы видим в рисунке помутнения: с одной стороны границы разрыв покрывается четырьмя фотонами, c другой – для того же требуется пять.

– Да, – согласилась Патриция. – Вся чепуха, которую я выдумала до этого – о том, что светороды, находящиеся в потенциальных ямах, испытывают соударения с «блуждающими светородами», которые подталкивает световой импульс… больше не нужна! Числа четыре и пять в соотношении частот – это всего-навсего количество фотонов, которые светородам нужно создать, чтобы выбраться из энергетической ямы.

Череду назад Карла бы сказала, что новая версия теории вдвое абсурднее старой. Если силу удара по веревке, а следовательно, и величину создаваемых в ней волн можно было варьировать по собственному желанию, то почему волны в световом поле должны так сильно от них отличаться – почему их должны обременять все эти странные ограничения и поправки? Если же вы были готовы считать частоту света суррогатом энергии, которой обладала частица, движущаяся с той же самой скоростью, график Патриции, соединивший точки рассеяния, воплощал гипотетический «фотон» в реальность, доказывая, что он ведет себя в точности так, как ожидается в случае соударения двух частиц.

– Прежде, чем мы примемся восхвалять гений Меконио, – сказала Карла, – можешь ли ты предложить какой-нибудь способ для проверки этой идеи?

– Мне не удалось придумать совершенно новый эксперимент, – призналась Патриция. – Однако в первоначальном эксперименте присутствует величина, которую мы пока не измеряли.

– Продолжай.

– Время, необходимое для формирования каждого из рядов помутнения.

Карла понимала, какую пользу может принести более детальный эксперимент такого рода.

– Если для создания каждого фотона требуется определенное время, то дополнительное время, необходимое для достижения заданной плотности помутнения в каждом из последующих рядов должно быть одинаковым. Правда, нам потребуется увеличить время экспонирования и получить еще один ряд для частот настолько малых, что для образования помутнения потребуется шесть фотонов.

– Может оказаться, что время, необходимое на создание одного фотона, меняется в зависимости от частоты. Что если свет, приводящий в действие этот процесс, должен совершить определенное число колебаний?

– Вроде поворота рукоятки у этих тесторазделочных машин? То есть речь идет о количестве оборотов, а не времени, затраченном на вращение. – Карла не имела понятия, какую рукоятку надо повернуть, чтобы получился фотон, поэтому не было и какого-то очевидного способа, который позволил бы сделать выбор между двумя критериями. – Период фиолетового света всего в полтора раза больше, чем у красного; мы можем устроить достаточно продолжительное экспонирование, чтобы проверить оба варианта и выяснить, будет ли один из них соответствовать результатам эксперимента.

Патриция восхищенно защебетала.

– Значит, мы действительно займемся проверкой этой теории?

– Конечно, – ответила Карла. – Разве не в этом наша цель?

Когда Патриция ушла, Карла достала из буфера орехи и совершила свой ритуал. Наслаждаясь их запахом, она поняла, что слишком поторопила дискуссию, не обсудив многие из важных проблем.

Откуда светород мог «знать», как долго он подвергался воздействию света? Вне зависимости от того, считал ли он колебания света или просто фиксировал течение времени, какая физическая величина могла сыграть роль таймера? Не энергия светорода – в противном случае плотность помутнения менялась бы плавно, без каких-либо скачков. Успех теории Патриции был основан на аксиоме, согласно которой нельзя было создать полфотона, но если только весь процесс каким-то образом не отслеживался – если его в каком-то смысле нельзя было завершить наполовину – то почему на создание одной из этих частиц должно затрачиваться какое-то определенное время?

Кривые рассеяния радовали глаз. Как и соотношение между энергией и частотой. Но теория в целом по-прежнему не имела смысла.

Карла отложила орехи, задумавшись, как она будет убежать Ассунто – сомневавшегося даже в существовании частиц материи – выдать ей в шесть раз больше солярита, чем в прошлый раз, чтобы она смогла заняться поисками частиц света.


Глава 13


Сильвано приготовил объявление для своих друзей.

– Я решил баллотироваться в Совет.

Карло эта новость застала врасплох. Когда он сообразил, что из вежливости следовало бы сказать в ответ что-нибудь приободряющее, то уже понял, что поздно спохватился, и теперь его слова прозвучат неискренне.

– А нам от этого какая польза? – пошутила Карла.

– А, это будет зависеть от того, какую помощь вы окажете моей кампании. Сильвано протянул руку и схватил своего сына Флавио, который уплыл в сторону от опорных веревок и уже начал беспомощно барахтаться в воздухе. В их новом жилище сила тяготения была слабее, чем в предыдущем, но Карло понимал, почему Сильвано так хотел оттуда съехать.

– Я буду нахваливать тебя шесть дней в череду, если ты сможешь избавить мой факультет от излишнего давления в вопросах распределения солярита.

– Хмм. – Сильвано не был готов давать поспешные обещания, хотя бы даже и в шутку. – Посмотрим сначала, что найдет Москит. Если выяснится, что двигатели могут работать на ортогональной материи, в твоем распоряжении будет столько солярита, сколько пожелаешь.

– Какова цель твоей кампании? – спросил Карло.

– Расширение ферм, – ответил Сильвано.

– Расширение? – Карло был озадачен. – Думаешь, тебе удастся найти инженера-строителя, который рискнет втиснуть в нашу ракету еще один уровень полей?

– Нет, нет! Все согласны с тем, что это наш потолок; нам придется поискать другие варианты. – Флавио заёрзал, пытаясь вырваться из отцовской хватки; ему хотелось вернуться на веревку к своей ко. Сильвано выпустил его, позволив Флавио неуклюже удалиться, цепляясь за веревки.

– Например…? – не унималась Карла.

– Что может обнаружить Москит, посетив Объект? – сказал Сильвано. – Либо Объект будет состоять из какого-нибудь крайне реакционного вещества, которое мы сможем использовать в качестве компонента нового топлива, либо окажется самым обыкновенным камнем.

Карло обменялся взглядами с Карлой. Она не могла согласиться с тем, что этот перечень исчерпывал все возможные варианты, но была готова временно закрыть на это глаза.

– В первом случае, – продолжил Сильвано, – мы займемся полной перестройкой двигателей для использования новой реакции, что, вероятно, позволит нам отвести часть дозирующих камер под сельскохозяйственные нужды. Но гораздо более перспективным будет второй вариант: топливная проблема, конечно, останется нерешенной, зато места у нас определенно станет больше.

Карла первой поняла, что он имеет в виду, и невольно защебетала в знак восхищения.

– Ты хочешь сделать из Объекта ферму?

– А почему бы и нет? – спросил в ответ Сильвано. – Мы должны быть готовы по максимуму использовать находки Москита. Если Объект окажется обычным камнем, то ничто не помешает нам вклиниться в него, устроить внутри помещения, привести его во вращение –

– Но если это обычный камень, то Москит не сможет его остановить, – ответил Карло. Идея о возможном захвате Объекта целиком и полностью исходила из предположения, что он состоит из вещества, так же бурно реагирующего с пассивитом, как и те крупинки, которые в былые времена воспламеняли склоны Бесподобной.

– Верно, – согласился Сильвано. – Нам нужно поторопиться с отправкой второй экспедиции, которая будет располагать достаточным количеством горючего, чтобы добиться поставленной цели с помощью обычного двигателя. Но только подумай, что это будет означать: в перспективе мы могли бы запросто учетверить наш урожай.

Карло ничего не ответил. Он не мог заявить, что подобный план невозможен. Однако рабочая сила, осуществившая подобную метаморфозу в отношении самой Бесподобной – имея в своем распоряжении такие преимущества, как воздух и сила тяготения, а также располагая ресурсами целой планеты – намного превосходила теперешнее население ракеты.

– Никто не смог бы обвинить тебя в том, что ты мыслишь недостаточно масштабно, – сказала Карла.

– Нам нужно нечто подобное, – сказал в ответ Сильвано. – Наш собственный большой проект, направленный на общую цель, которой можно будет достичь еще при нашей жизни.

Наш собственный проект? – голос Карлы сохранил свой дружелюбный тон, хотя скрывать свое раздражение она даже не пыталась. – То есть теперь мы все так и будем делить на две категории? На то, что нужно нам, и то, что нужно им?

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказал Сильвано, потеряв терпение от ее оскорбительной тирады. – Даже если бы мы все обладали навыками, необходимыми для работы над каким-нибудь гениальным планом по спасению наших предков, ни у одного из нас нет ни малейшего шанса дожить до его воплощения. Возможно, ты находишь удовлетворение в размышлениях о глубоких причинах, вызывающих появление патины на зеркалах – и возможно, что однажды, через век или два, это принесет свои плоды – но большинство из нас может сохранять рассудок, лишь занимая себя мыслями о том, что они могут сделать для своих детей и внуков. Для поколений, которым мы способны… по-настоящему сопереживать. – Прозвучало это так, будто уже собирался упомянуть об отношении, более близком, нежели простое сопереживание, но затем вовремя вспомнил, что его собеседнице не доведется обнимать собственных внуков.

– Просто будь осторожнее со своими обещаниями, – предупредил его Карло. – Всем этим планам Объект вынесет собственный вердикт, и расхваливая возможное учетверение урожая в будущем, ты рискуешь столкнуться с разочарованными избирателями.

Сильвано был озадачен.

– Я же тебе говорил: весь смысл моей кандидатуры сводится к тому, чтобы люди в любом случае остались в выигрыше. Если мы не сможем использовать Объект под фермы, то решение топливной проблемы наверняка немало поспособствует поднятию морального духа – но вне зависимости от того, что обнаружит Москит, мы должны быть готовы выделить дополнительное пространство под аграрные нужды.

– Ракетное топливо или просто камень – ты выигрываешь в любом случае? – Карле эта ситуация показалась довольно забавной. – Я уже представляю себе плакаты.

Когда они покинули жилую каюту, Карло обернулся к ней.

– Думаешь, у нас есть шанс устроить на Объекте фермы?

– Все возможно, – сказала она. – Правда, если мы будем всецело полагаться на эту штуку, а она на деле окажется такой же инертной, как пассивит, то наша проблема с горючим не только останется без решения, а еще и вырастет вдвое.

– Вот-вот. – Когда будучи еще ребенком, Карло узнал, что для возвращения домой потребуется количество топлива, намного превосходящее запасы Бесподобной, он был очень зол на своих предков – и вот теперь то же самое задумал совершить Сильвано. – Ты хочешь баллотироваться в Совет, исходя из принципа «Мы против экспансии»? «Люди, забудьте об увеличении урожая! Нет смысла привыкать к целой горе из еды, если мы не в состоянии затормозить гору из камня»

Карла иронично прожужжала.

– Может, и нет. Хотя на полном серьезе винить Сильвано я тоже не могу. Он не хочет, чтобы его сыну пришлось поступать так же, как ему самому. – Когда Карло ничего не ответил, она бросила на него мимолетный взгляд. – Твое решение дало бы лучший выход, но многим из нас сложнее в него поверить. Всем мы знаем, что летающую гору можно превратить в ферму, но мысль о том, что женщины способны приносить двойню, не прибегая к голодовкам, больше похожа на что-то в духе превращения людей в полевок.

– Западных кустарниковых полевок, если быть точным, – ответил Карло. – Это у них рождается по два детеныша. Правда, им это не очень-то помогает, потому что у них нет самцов, так что при размножении количество особей все равно удваивается. Насколько нам известно, ни одна животная популяция не оставалась стабильной в отсутствие хищников, голода и болезней.

– Не сдавайся, – сказала Карла, протягивая руку и кладя ее ему на плечо. – Это всего лишь история жизни за последние несколько эонов. Едва ли ее можно считать физическим законом.


Глава 14


Когда Тамара проснулась на лужайке, пшеничный свет уже угасал. Она смахнула с себя солому и лепестки, а затем какое-то время лежала неподвижно, наслаждаясь ощущением, которое доставлял контакт почвы с ее кожей. Будучи ко фермера, она была избалована, – решила Тамара; она не представляла, как кто-то мог спать в жилых каютах, где условия были близки к невесомости. Работа в обсерватории никогда не вызывала у нее каких-либо трудностей, к тому же она часто проводила целый день рядом с осью ракеты, однако необходимость каждую ночь приковывать себя к постели, заворачиваясь в брезент, и пытаться охладить свое тело в стерильном песке искусственного ложа, казалась ей самым неприглядным рецептом бессонницы, какой только можно было себе вообразить.

Она поднялась на ноги и огляделась. Тамаро стоял неподалеку; ее отец уже встал, но она него не видела.

– Доброе утро, – сказал Тамаро. Он выглядел отрешенным, и его приветствие прозвучало как простая формальность.

– Доброе утро, – Тамара лениво потянулась и повернулась лицом к потолку. Над ними просыпался мох; в коридорах представители того же вида светились непрерывно, но здесь они научились считаться с пшеницей. – Давно ты встал?

– Пару махов назад, – ответил он.

– О. – Она очнулась в полусне гораздо раньше и подумала, что ощущает его отсутствие – по тому, как легко поддалась коса, когда она задела ее рукой – но открывать глаза, чтобы удостовериться, она не стала. – Мне надо идти, – сказала она. У нее не было срочных дел, но подобное отстраненное поведение Тамаро обычно означало, что он надеется на ее скорый уход, чтобы съесть свой ранний завтрак. Скорее всего, именно этим прямо сейчас занимался ее отец.

– Могу я сначала с тобой поговорить? – спросил он.

– Конечно. – Тамара подошла к нему.

– Я слышал о Массиме, – сказал он.

– Да, жаль, что так вышло.

– Ты об этом не упоминала.

Тамара отрывисто прожужжала.

– Все не настолько плохо. Если бы она осталась, я была бы только рада, но на саму миссию ее уход не повлияет.

– Наверное, она решила, что риск себя не оправдывает, – сказал Тамаро.

– Ну что ж, это было ее право. – Тамара почувствовала раздражение. Он что, правда думал, что может сравнивать ее с Массимой? – Учитывая, что ей все равно предстояло сыграть роль простого наблюдателя, я не виню ее в том, что она выставила для себя настолько низкую планку.

– Неужели мне придется умолять, чтобы отговорить тебя от полета? – спросил он. В его голосе прозвучала обида. – Ты когда-нибудь задумывалась, каково будет мне, если с тобой что-нибудь случится?

Тамара протянула руку и ободряюще сжала его плечо.

– Конечно думала. Но я буду осторожна, обещаю. – Она попыталась мысленно вернуться к словам Ады, которые помогли ей убедить своего ко. – Мы родились слишком поздно, чтобы разделить восторг, окружавший запуск ракеты, и в то же время слишком рано, чтобы застичь ее возвращение. Если я откажусь от такой возможности, то в чем смысл моей жизни? Просто ждать своего часа, пока не родятся дети?

– Я когда-нибудь принуждал тебя к рождению детей?

– Я не это имела в виду.

– Я всегда был рад твоей работе! – воскликнул он. – И пока ты не занимаешься ничем опасным, ты не услышишь от меня ни одной жалобы.

Тамара с трудом сохраняла терпение.

– Ты меня не слушаешь. Мне нужно именно это. Отчасти дело в возможности помочь химикам с решением топливной проблемы – что само по себе уже немало. Но полет на Моските – это работа, которая мне идеально подходит – с учетом моих навыков, моего темперамента, моих интересов. Если бы мне пришлось провести всю свою жизнь, издалека наблюдая, как мимо нас пролетают такие вот глыбы, я бы использовала свои возможности по максимуму. Но сейчас мне представился шанс показать все, на что я способна.

– И ради этого ты готова рискнуть нашими детьми? – холодно спросил Тамаро.

– О… – Тамара уже начала злиться; она и не думала, что он прибегнет к настолько дешевой уловке. – Если я погибну там, ты быстро найдешь себе славную пару в лице одной из вдов. Я знаю, что большинство из них продали свои нормы, но моя-то останется за тобой, правда? Ты станешь самым что ни на есть завидным супругом.

– По-твоему, это шутка? – Тамаро был в ярости.

– А разве я шучу? Это чистая правда: ты сможешь стать отцом и после моей смерти. Так что хватит из-за этого дуться, как будто ты рискуешь больше меня.

Тамаро попятился от нее; он был заметно возмущен.

– Я не собираюсь становиться отцом чужим детям, – произнес он. – Плоть нашей матери – это плоть наших детей; на сколько бы ты ее ни одалживала, тебе самой она не принадлежит. И в первую очередь, ты обязана ее беречь, а не подвергать опасности.

Тамара насмешливо прожужжала.

– Ты в каком веке живешь? Тоже мне клоун, глаза б на тебя не глядели! – Она прошла мимо него, вышла на тропинку и направилась прочь с полянки, отчасти ожидая, что он пойдет следом за ней и станет ее уговаривать, но каждый раз, когда она бросала задний взгляд в его сторону, Тамаро продолжал неподвижно стоять на том самом месте, где она его оставила.

Когда он скрылся из вида за изгибом тропинки, Тамара ощутила странный, головокружительный трепет. Неужели она собиралась его бросить? Во всяком случае на ферму она не вернется до тех пор, пока он сам не разыщет ее и не принесет извинения. Она могла бы переночевать в кабинете по соседству с обсерваторией – в постели без гравитации, но это она переживет.

По дороге посреди дремлющих цветков пшеницы ее стали донимать угрызения совести. Она хотела, чтобы Тамаро понял, как для нее важен Москит, но не хотела силой принуждать его к согласию. Если он боялся потерять свой шанс на отцовство, угроза бегства должна была встревожить его даже сильнее Тамариной смерти: ведь именно ее, а не его дети унаследуют семейную норму. Какой участи она была готова его подвергнуть? Выбору между смертью в одиночестве и… чем? Сокрытием детей, которые родятся у него от какой-нибудь вдовы? Кражей для них зерна со своих собственных полей, пока его, наконец, не разоблачат ревизоры? Ему нужно было повзрослеть и смириться с ее правом на автономию, однако ее безжалостность имела свои пределы. Она по-прежнему его любила, по-прежнему хотела, чтобы он растил их детей. Она и представить себе не могла причину думать иначе – и не важно, что именно они сгоряча наговорили друг другу.

Тамара подумала о том, чтобы вернуться и попытаться незамедлительно наладить с ним отношения, но затем собрала волю в кулак. Боль от нависшей над ними ссоры будет преследовать их обоих весь день, но у нее не было иного выхода, кроме как дать Тамаро испытать эти мучения. Может быть их отцу удастся его образумить. Как бы часто Эрминио ни становился на сторону Тамаро, он знал, насколько упрямой может быть его дочь. Если бы он подслушал их утренний разговор, то какой совет он мог дать своему сыну, кроме как проявить смирение?

Подойдя к выходу с фермы, она, не сбавляя хода, ухватилась за ручку двери. Слегка повернувшись, ручка намертво встала; Тамара врезалась прямо в дверь, зажав вытянутую руку между куском пассивита и движущимся вперед туловищем.

Она выругалась и сделала шаг назад; дождавшись, пока боль в руке не утихнет, она снова взялась за ручку. После четвертой попытки она поняла: ручку не заклинило. Дверь была заперта.

Последний раз ключ она видела еще ребенком. Отец показал ей место, где хранил его в одном из погребков – в качестве инструмента против фантастических опасностей, который больше были похожи на истории, взятые из саг – неистовствующих древесников, сбежавших из леса, чтобы захватить Бесподобную, или яростной толпы, которая, обезумев от голода, направлялась к ним, чтобы обобрать все зерна с полей.

Была вероятность – правда, очень маленькая, – что Тамаро обогнал ее по другой дороге. Но в таком случае ему пришлось бы срезать путь через поля, а сделать этого без единого звука он бы не смог.

Значит, либо он запер дверь еще до того, как она встала этим утром, раньше, чем они успели обмолвиться хоть одним словом, либо Эрминио на самом деле подслушивал их разговор – и не будучи даже отдаленно готовым отстаивать ее позицию перед Тамаро, решил, что проблему можно решить, силой удерживая ее на ферме.

– Сволочи надменные! – Тамара надеялась, что хотя бы один из них прячется достаточно близко, чтобы услышать ее слова.

Несмотря на всю свою ярость, Тамару осенило, что один повод для радости и облегчения у нее все-таки есть: хорошо, что они попытались выкинуть этот номер сейчас, а не в день запуска. Если бы они застали ее врасплох в критический момент, то продержать ее взаперти в течение нескольких склянок было б не так уж и трудно. Когда она бы не явилась на место запуска, у Ады и Иво не осталось бы иного выбора, кроме как лететь без нее, а ее юродивая семейка добилась бы ровно того, чего хотела. Но судя по всему, они просто не могли так долго лишать себя удовольствия, которое бы получили от ее наказания.

Тамаро шел к ней по тропинке.

– Где ключ? – строго спросила она.

– Его забрал наш отец. – Он кивнул в сторону двери, намекая на то, что Эрминио находился снаружи, вне ее досягаемости.

– И что теперь?

– Я давал тебе один шанс за другим, – сказал он. – Но ты бы все равно не стала меня слушать. – В голосе Тамаро не было злости; его слова звучали монотонно и отстраненно.

– И что, по-твоему, будет дальше? – спросила она. – Ты знаешь, сколько людей ожидают моего появления на собраниях за одни только ближайшие три дня? Кто-нибудь из моих друзей и коллег придет меня разыскивать – будь уверен.

– Они не станут тебя искать, когда до них дойдет радостная новость.

Тамара пристально посмотрела на своего ко. Если Эрминио сейчас рассказывал людям, что у нее случились роды, то дело уже касалось не только их семьи. Она не могла просто уйти, простив своих надзирателей и пообещав хранить молчание, если сам факт, что она по-прежнему жива, выставит их лжецами.

– Я сжег весь твой холин, – сказал ей Тамаро. – Ты знаешь, что я бы никогда не стал заставлять тебя силой, но что будет дальше – решать тебе.

Она вгляделась в его лицо, пытаясь найти хоть какой-то намек на сомнение – если не в правомерности его целей, то хотя бы в шансах на успех. Однако мужчина, которого она любила столько, сколько себя помнила, по всей видимости, был убежден в том, что у этой ситуации есть всего два исхода.

Либо она позволит ему совершить инициацию и станет матерью его детей – утешившись осознанием того, что Тамаро будет им обетован.

Либо будет оставаться здесь, без холина, пока ее не предаст собственное тело. Она родит детей в одиночестве, и достигнет лишь того, что обманом лишит и своего тюремщика, и своих детей той самой связи, которая дала бы им возможность жить в благоденствии.


Глава 15


Шипение соляритовой лампы истончилось до почти что забавного писка. Карла слышала, как отскакивают от змеевика последние гранулы топлива – теперь они были настолько малы, что малейшая асимметрия горячего газа, вырывавшегося из их поверхности, превращала их в крошечные ракеты. Мгновение спустя они окончательно догорели, а лампа потемнела и затихла.

Онесто подошел к огневитовой лампе, зажег ее и вернулся к своему столу.

При обычном освещении лаборатория производила унылое впечатление. Карла проколола герметичный шов вакуумного контейнера, дождалась, пока внутрь не просочится воздух, после чего разорвала шов и извлекла зеркало. После того, как она осмотрела его сама, Карла передала зеркало Патриции, которая хмуро обвела его глазами.

За последние несколько дней стало очевидно, что процесс помутнения расходился с их прогнозами. Первый ряд сравнялся с эталонной карточкой, помещенной рядом с зеркалом, всего через два куранта после начала экспонирования; на заполнение второго ряда ушло два дня. Уже один только этот факт показывал, что время, необходимое на создание одного фотона, не могло быть одним и тем же в каждом из случаев. Однако объяснить происходящее нельзя было и с помощью идеи Патриции о том, что время может оказаться пропорциональным периоду световой волны. В случае двух почти идентичных оттенков, расположенных по разные стороны границы, период света был практически одинаков – но если на появление пятого фотона, необходимого для завершения реакции помутнения, потребовалось всего два дня, то шестой фотон не появился даже спустя вдвое большее время – третий ряд так и остался девственно чистым.

Карла схематично изобразила результаты у себя на груди.

– С помощью фотонной теории можно объяснить частоты, при которых скачкообразно меняется плотность помутнения. Но как объяснить разницу во времени?


Вечное Пламя

– Может быть, часть энергии в этих ямах рассеивается в виде тепла, – предположила Патриция. – Тогда для того, чтобы компенсировать эту потерю, потребуется время.

– И как именно ее можно компенсировать?

– Увеличив выдержку.

– Но ведь единственное, к чему может привести увеличение выдержки – это создание большего числа фотонов! – возразила Карла. – А если количество фотонов отличается от того, что я нарисовала, то откуда берется соотношение частот, равное четырем пятым?

Патриция зарокотала в знак самопорицания.

– Разумеется. Я плохо соображаю.

Карла увидела, как Онесто поднял глаза, оторвавшись от своих бумаг. Мало того, что он шесть дней терпел этот раздражающий свет, так теперь ему еще и приходилось выслушивать, как они вдвоем неуклюже пытаются объяснить безрезультатность своего эксперимента.

– Извини, если мы тебе мешаем, – сказала она.

– Вы мне не мешаете, – сказал в ответ Онесто. – Но честно говоря, последние две склянки работа у меня как-то не клеится.

– Почему же?

– Кое-что в твоей теории вызывает у меня недоумение, – ответил он, – и чем дольше я смотрю, как недоумеваете вы сами, тем больше мне хочется нарушить молчание. Так что если это не будет слишком нетактичным с моей стороны, я надеюсь, ты позволишь мне высказать свое мнение.

– Разумеется, – сказала Карла.

Онесто подошел ближе.

– Нерео исходил из того, что частица, которую она назвал светородом, является источником светового поля Ялды. Если я правильно тебя понял, то теперь ты утверждаешь существование совершенно новой частицы, играющей принципиально иную роль: она движется вместе с волнами в самом поле и служит переносчиком их энергии.

Карла обернулась к Патриции; право формулировать и защищать эту теорию принадлежало ей.

– Все верно, – сказала Патриция.

– Тогда почему бы не довести эту закономерность до логического завершения? – предложил Онесто. – Если у тебя есть основания полагать, что световое поле способно проявляться в виде частицы, то почему частица Нерео должна вести себя иначе? Разве светороду не должна соответствовать своя собственная волна?

Патриция выглядела растерянной, поэтому Карла пришла ей на помощь.

– Такая симметрия выглядела бы весьма заманчиво, – сказала она. – Каждой волне соответствует частица; каждой частице соответствует волна. Но мне кажется, что это усложняет теорию без особой на то необходимости. Не имея никаких фактов, подтверждающих существование «светородного поля», сложно представить, какую пользу могло бы принести его включение в теорию.

Онесто вежливо склонил голову.

– Спасибо, что выслушали. Теперь я оставлю вас в покое.

Он был на полпути к своему столу, когда Патриция спросила: «Вы предлагаете нам считать светород стоячей волной?»

Онесто обернулся.

– Я не имел в виду что-то настолько конкретное, – признался он. – Просто мне кажется странным, что представления об этих частицах так сильно отличаются.

Его слова пошатнули уверенность Патриции, но она все же решила проявить настойчивость.

– Предположим, что светород подчиняется тем же правилам, что и фотон, – сказала она. – У него есть собственные волны – и их частота, так же, как и частота световых волны, пропорциональна энергии частицы.

– Допустим, – сказала Карла. – Но…

– Если светород заперт в энергетической яме, – продолжала Патриция, – то в ней же должна быть заперта и его волна. Запертая, она же стоячая, волна может принимать только определенный набор форм – и у каждой из них будет разное количество максимумов.

Карла почувствовала, как хмурый взгляд исчезает с ее лица. В отличие от последнего предположения Патриции, это идея не была абсурдом, навеянным голодным дурманом. Предположение Онесто казалось наивным – но теперь Карла понимала, к чему ведет студентка, которая приводила ее в негодование и время от времени демонстрировала поистине выдающиеся способности.

Каждой из возможных форм стоячей волны светорода должна была соответствовать определенная частота колебаний. По тому же принципу были устроены гармоники барабана: конкретные звуки, которые мог издать инструмент, – с характерным для каждого из них тембром – определялись геометрией резонансных мод барабанной мембраны.

Но поскольку правило Патриции связывало частоты с энергией, то светород, запертый в потенциальной яме, мог обладать лишь определенным набором энергий. В этом случае уровень энергии, расположенный ближе всего к верхней границе ямы, задает величину интервала, который необходимо преодолеть для образования патины, и завершить процесс наполовину просто невозможно – светород не мог накопить энергию пяти фотонов, а затем дождаться шестого. За наивысшим уровнем энергии не было других состояний покоя; совершая это путешествие, светород действовал по принципу «пан или пропал». Либо ты получаешь фотоны в нужном количестве, все и сразу, и покидаешь яму, либо…

За обсуждением Патриция изобразила основную идею. Онесто наблюдал, удовлетворенный тем, что его предположение принесло пользу, хотя и был слегка ошеломлен необычным результатом, к которому оно привело.


Вечное Пламя

– Я еще не разобралась в тонкостях, которые касаются времени, – призналась Карла, – но если фотоны не порождаются отдельно друг от друга, по одиночке, нет причин полагать, что требуемое на это время будет расти пропорционально их количеству.

– А мы можем дать этому количественную оценку? – спросила Патриция.

– Мы можем попытаться составить уравнение светородной волны, – сказала Карла. – Все, что нам известно об энергии светорода, мы переводим во временную частоту; все, что знаем о его импульсе – в пространственную частоту.

Идея казалась довольно простой, но почти сразу же они столкнулись с проблемой. Скорость изменения осциллирующей волны отличалась от самой волны не только множителем, пропорциональным ее частоте, но и фазовым сдвигом величиной в четверть колебания: когда исходная волна достигала очередного пика, ее скорость переходила через нуль и устремлялась вниз, при том, что в каждом из нулей исходной волны скорость роста достигала минимума, дна траншеи. Ялде, когда она вывела свое световое уравнение, удалось сделать еще один шаг – вторичная скорость роста была смещена на еще одну четверть колебания, что в сумме давало половину колебания относительно оригинала – и соответствовало исходной волне, перевернутой с ног на голову, и домноженной на квадрат частоты.

Волны, кратные исходной, было легко скомбинировать друг с другом. Геометрическое соотношение, которое пыталась выразить Ялда, – то есть тот факт, что квадраты частот волны, взятых по всем четырем измерениям, в сумме дают постоянную величину – можно было закодировать в волновом уравнении, просто умножив каждое слагаемое на амплитуду волны и заново выразив квадраты частот через соответствующие вторичные скорости роста.

Но когда речь шла о светороде в твердом теле, соотношение между его энергией и импульсом включало в себя потенциальную энергию, которая зависела от положения светорода в энергетической яме. Выразить это соотношение исключительно в терминах квадрата энергии было невозможно – поэтому не представлялось возможным и ограничиться одними лишь квадратами частот. Остановиться на полпути и включить в рассмотрение саму частоту означало извлечь квадратный корень из операции, переворачивающей волну вверх ногами – из-за чего в волновом уравнении возникал квадратный корень из минус единицы.

– Похоже, что от комплексных чисел нам никуда не деться, – заявила Карла. – Но что именно это означает? Что наши предположения были ошибочны?

Патриция, казалось, разделяла ее беспокойство, но не была готова сдаться.

– Посмотрим, к чему нас приведет математика, – предложила она. – Прежде, чем решать, есть во всем этом смысл или нет, нам следует дойти до конечного результата.

Чтобы упростить расчеты, они выбрали поле, которое описывалось единственным числом – правда, комплексным – в отличие от векторного поля, каковым был свет, обладавший различными поляризациями. Кроме того, они исходили из предположения, что скорость светорода мала. В случае энергетической ямы параболической формы – наиболее простой в применении идеализации – уравнение можно было решить точно.


Вечное Пламя

Первоначальная догадка Патриции подтвердилась: результатом была последовательность решений различной формы. Каждую из этих форм можно было описать при помощи одних лишь вещественных чисел, несмотря на то, что величина волны с частотой, соответствующей энергии светорода, описывала во времени окружность, лежащую в комплексной плоскости.

Некоторые решения обладали одной и той же энергией, хотя эта особенность была всего лишь следствием идеализированной формы потенциальной ямы. Карла сделала шаг вперед и сумела количественно оценить результат замены параболы на яму более реалистичной формы, лучше отражающей реальное воздействие силы Нерео в твердых телах.


Вечное Пламя

В параболическом случае все энергии определялись естественной частотой, с которой светород – рассматриваемый в качестве частицы – должен был, согласно теории, вибрировать внутри подобной ямы. Величины промежутков между разрешенными уровнями энергии в точности соответствовали этой частоте, в то время как минимальную энергия от дна потенциальной ямы отделял интервал полуторной величины. При переходе к более реалистичной яме слегка понижались все энергетические уровни и нарушалось идеальное соответствие между различными решениями с более высокой энергией, в результате чего каждый идеализированный уровень превращался в плотную серию.

– Допустим, что естественная частота колебаний в яме превышает максимальную частоту света, – сказал Онесто. – Это предположение лежит в основе первоначальной теории твердого тела. Но что оно означает в свете вашей идеи?

Карла призадумалась.

– Оно означает, что разница в энергии превышает массу фотона – иначе говоря, энергии, полученной за счет генерации единственного фотона, никогда не хватит на то, чтобы преодолеть этот разрыв.

– А если форма ямы отличается от идеальной параболы, – заметил Онесто, – это ведь по сути никак не влияет на значимость главных промежутков между уровнями, верно? Помимо них будут и более мелкие интервалы, но если главные промежутки достаточно велики, то в яме все равно будут существовать уровни, подняться над которыми светород сможет, только испустив более одного фотона.

– Верно, – согласилась Карла. – А если яма имеет достаточную глубину, то эти промежутки могут оказаться настолько большими, что для их преодоления потребуется шесть или семь фотонов.

Патриция повернулась к Карле.

– Разве это… не решает проблему стабильности?

Карла всерьез задумалась над ее вопросом. В соответствии с традиционным взглядом на проблему, малейшее отклонение от параболической формы – даже в том случае, если стенки ямы были настолько крутыми, что частота, с которой светород раскачивался вперед-назад, в дюжины раз превышала максимальную частоту света – привнесла бы в движение частицы ряд гармоник с более низкой частотой; причем у некоторых из них частота оказалась бы достаточно мала, чтобы они стал источником света. И каким бы слабым ни было подобное излучение, постепенно светород бы накопил достаточное количество энергии, выбрался из потенциальной ямы и, наконец, оказался на свободе.

Но все это касалось мира, в котором энергии могли принимать совершенно произвольные значения. С точки зрения новой теории «волнового светорода» в энергетической яме с достаточно крутыми стенками промежутки между энергетическими уровнями будут непреодолимы – а неизбежные отклонения от идеальной формы ямы приведут всего-навсего к расщеплению некоторых уровней. Как заметил Онесто, если бы ступеньки исходной энергетической лестницы были расположены достаточно далеко, добавление нескольких новых ступенек рядом с уже имеющимися все равно не дало бы возможности по ней подняться. Несовершенство потенциальной ямы больше не угрожало ее стабильности.

– Мы до сих пор не знаем, сколько времени требуется на создание заданного числа фотонов, – осторожно сказала Карла. – Но мы знаем, что на создание четырех фотонов нужно заметно меньше времени, чем на создание пяти, и гораздо, гораздо меньше, чем на создание шести – даже если воспользоваться лучом соляритовой лампы. Я думаю, что если бы нам удалось разобраться в происходящем, то мы смогли бы приблизиться к объяснению стабильности твердых тел.

Патриция набросала у себя на груди несколько простейших светородных волн.

– Что произойдет, если сложить два таких решения – две волны с различной энергией? Их сумма также будет решением исходного уравнения…, но чему в таком случае будет соответствовать эта комбинированная волна? Двум светородам с соответствующими энергиями?

– Как-то это неправильно, – заметила Карла. – Волновое уравнение мы получили за счет преобразования соотношения между энергией и импульсом одной-единственной частицы. И что произойдет, если я просуммирую два решения в неравных пропорциях? Скажем, четверть первого и три четверти второго?

– Может быть, получится… одна частица с первой энергией и три со второй? – судя по голосу Патриция и сама не сильно в это верила; скорее всего, она уже понимала, к чему ведет эта игра с числами.

– Хорошо, пусть пропорция будет иррациональной, – сказала в ответ Карла. – Умножь второе решение на квадратный корень из двух и прибавь к первому. У тебя по-прежнему будет всего одна частица.

Патриция зарокотала от досады.

– Эти волны можно умножать на любые числа! – воскликнула она. – Это никак не изменит их частоту, а значит, и энергию – в смысле, энергию светорода. Если волна не обладает собственной энергией, которая не сводится к энергии светорода, то какой реальный смысл несет удвоение или утроение ее размера?

Теперь Карлу охватило беспокойство. Если бы светородная волна действительно обладала собственной энергией, зависящей от ее амплитуды, то дискретные уровни энергии, которые были главным достоинством новой теории, сошли бы на нет.

– Что если мы не будет обращать внимания на размер всей волны? – предложила она. – Или еще лучше – стандартизируем величину каждого из решений в соответствии с некой мерой. Тогда вопрос о смысле сложения двух решений в определенной пропорции остается корректным. Если изначально у нас имеется волна с минимальной энергией, и мы комбинируем ее со следующей, скажем, в соотношении один к двенадцати… то каков физический смысл этой операции? Она не может описывать частицу, энергия которой расположена на одной двенадцатой расстояния между двумя уровнями. – Этот путь снова привел бы их к непрерывным значениям энергии, и вся эта затея оказалась бы совершенно бесполезной.

Патриция развела руками в знак фиаско; свои догадки она исчерпала.

– Частично одна энергия, частично другая, – пробормотала Карла. – Мы могли бы даже получить светород, который частично заперт в яме и частично находится на свободе.

Все потеряло смысл. От восторга, который Карла испытала, когда они обнаружили уровни энергии, теперь не осталось и следа. С какой стати им воспринимать всерьез уравнение светорода, если они не могут сказать, что именно обозначают его решения – за исключением нескольких частных случаев? Попытайся она навязать эту чушь Ассунто под видом решения проблемы стабильности, и он бы позаботился о том, чтобы всю оставшуюся жизнь она обучала трехлеток соотношению между длиной волны и скоростью.

Затем ее собственные слова как будто донеслись до нее со стороны: Частично заперт в яме, частично находится на свободе. Два решения, которые можно было комбинировать в любых пропорциях. Эта пропорция могла оказаться тем самым недостающим таймером – механизмом, с помощью которого светород в эксперименте с помутнением отмерял время, проведенное им в контакте со светом. Его энергия не могла нарастать с течением времени…, чего не скажешь о пропорции между двумя решениями. Изначально светород мог быть волной, запертой в потенциальной яме, а затем постепенно подбираться к свободному решению.

Хотя Карла и не знала, есть ли какой-то толк в ее догадке, все инструменты, необходимые для ее проверки, были у них на руках.

– Если мы хотим выяснить, сколько времени требуется на то, чтобы выбить светород из ямы при помощи света…, – сказала она, – то почему бы нам просто не сложить энергию самого света с энергией потенциальной ямы и рассчитать воздействие этой суммы на светородную волну с течением времени?

Патриция слегка оробела.

– Похоже, вычисления будут долгими.

– О, не сомневайся, – пообещала ей Карла. – Так что прежде, чем мы начнем, стоит сделать перерыв на обед. – Она обернулась к Онесто. – Ты к нам не присоединишься? Караваи для всех, за счет моей нормы. Давайте отпразднуем, восстановим силы – а затем попытаемся извлечь из этого уравнения реальный прогноз.


Глава 16


Проверив соединение с устройством светозаписи, Аманда наклонилась к Карло и прошептала: «Если все сработает, тебе стоит повторить это в Варьете-Холле. У них уже несколько лет не было представления, которое бы собирало такую толпу».

Вокруг стола, на котором был подготовлен эксперимент по передаче сигналов, собралось на вид примерно вдвое больше людей, чем обычно находилось во всей лаборатории физиологии животных. Карло не знал, кто их всех пригласил, но поводов для беспокойства ему хватало и без боязни сцены. Ему приходилось держать обе руки неподвижными, чтобы случайно не сдвинуть зонды, проходящие сквозь его запястья; пытаясь распутать напряженную плоть у себя на спине, он, тем не менее, сумел повращать плечами, не дав движению добраться до своих локтей.

Оба зонда были расположены таким образом, чтобы записывать сигналы для одного из пальцев на каждой руке. Аманда запустила устройство светозаписи, после чего Карло выполнил серию движений выбранным пальцем левой руки, следуя инструкциям, которые были записаны у его на виду на прикрепленном к столу листе бумаги. По отдельности эти движения были довольно просты, однако последовательность в целом была выбрана произвольно, поэтому для ее выполнения требовалось пристальное внимание, а Карло намеренно воздерживался от каких-либо тренировок. Эффектная периодичность его первого эксперимента с многократными повторами имела свои преимущества, но на этот раз он не хотел, чтобы его плоть почувствовала закономерность и начала следовать ей сама по себе.

Когда первая часть представления была окончена, Аманда вытащила катушку из записывающего устройства, насадила ее на вал, установленный на столе, а затем целиком перемотала на другую катушку – так ленту было проще все изучить, не рискуя ее запутать или повредить. К облегчению Карло, четкие темные сигналы покрывали ленту от начала до конца; им не придется снова внедряться в его плоть, чтобы улучшить качество записи.

– Ты не против ей воспользоваться? – уточнила у него Аманда.

– Да, пожалуйста. – Боль не была слишком сильной, но тело Карло упорно продолжало притягивать его внимание к неестественному присутствию зондов, заставляя его чувствовать себя не в своей тарелке.

Аманда вставила катушку в инвертор, убедилась в том, что на роликовых контактах нет ни твердых частиц, ни бумажных волокон, которые могли бы причинить неприятности, а затем продела зарядные концы двух лент разом – одну с записью, а другую с катушки с неэкспонированной бумагой – через центральную часть механизма и вывела их на соответствующие приемные катушки. После этого она зажгла лампу, закрыла устройство, завела пружину и ввела привод устройства в зацепление. Пока машина жужжала, зрители терпеливо ждали – выгодно отличаясь своим поведением от обычной толпы, которая собиралась на магических представлениях.

– Вы проверили, что бумага не достигла насыщения? – спросил Тоско. – Допустимый диапазон интенсивностей ограничен – за его пределами светочувствительный слой просто сглаживает любые изменения яркости.

– Проверили, – коротко ответил Карло. – Все откалибровано таким образом, чтобы находиться в подходящем диапазоне экспозиции. Исходную диаграмму силы света мы не восстановим, но любое искажение должно быть сопоставимо с естественным интервалом отклонений сигнала. – Если уж сам мозг не посылал идентичные последовательности сигналов для выполнения одного и того же действия, то плоть должна проявить к искусственному сигналу ту же податливость, которая требовалась для ежедневно принимаемых ею биологических сообщений.

С негромким стуком инверторный рычаг регулировки натяжения остановил привод, обнаружив конец катушки. Аманда извлекла дублирующую ленту и медленно перемотала, чтобы Карло мог ее как следует изучить. Наиболее темные участки бумаги с исходной записью защитили вторую ленту от лампы инвертора, благодаря чему она почти не утратила своей полупрозрачности, в то время как наиболее прозрачные места исходной записи – с минимальным воздействием сигналов зонда – должны были экранировать бумагу значительно слабее, в результате чего дублирующая лента темнела практически до полной непрозрачности.

Карло не заметил ни неожиданных изменений тона бумаги, которые бы указывали на резкое повышение концентрации или, наоборот, дефицит активирующего газа, ни протяженных областей сглаженного контраста, которые бы указывали на насыщение светочувствительного слоя. Светозапись – дело капризное, но их опыт начинал приносить плоды.

– Ну, что скажешь? – Голос Аманды ничего не выражал, хотя свои выводы она, скорее всего, уже сделала. Если Карло хотел сказать, что лента непригодна для использования – что дало бы ему повод отказаться от эксперимента – то это решение ему придется принять самому.

– Все нормально, – сообщил он. Говоря это, он почувствовал, как дергается в знак несогласия его левое предплечье – в твердолитовой игле, проходящей сквозь его запястье, не было ничего нормального, и каждый чахлик его плоти знал, что впереди его ждут еще более непривычные посягательства на личное пространство.

Аманда поместила дублирующую ленту в световой проигрыватель, протянув зарядный конец к одной из катушек.  Она осторожно извлекла соединительный рычаг левого зонда из гнезда проигрывателя и перекинула его к новому устройству.  После того, как рычаг встал на место, оставалось сделать еще одну корректировку: опустив руку, она ухватилась за сам зонд и повернула кольцо, присоединенное к зеркалу у основания иглы. До этого зеркало было направлено вверх вдоль руки Карло, чтобы уловить часть световых сигналов его мозга. Теперь оно было повернуто в сторону конечной цели этих сигналов – вниз по моторным путям, ведущим в его руку.

– Почему бы ему просто не использовать полевку? – прошептал один из студентов Тоско другому.

– Иголка слишком большая.

– Так почему не сделать ее поменьше?

– Тихо, а то следующий раз сам будешь вместо полевки.

– Если бы иголка была меньше, она бы не смогла уловить достаточное количество света, – сказал Карло. – Прежде, чем мы сможем уменьшить размер зонда, нам придется изобрести более чувствительную бумагу.

– Ты готов? – спросила Аманда. Пока его отвлекали студенты, она завела пружину проигрывателя и зажгла лампу.

Карло начал расслаблять левую руку – изо всех сил стараясь уступить право контроля над своим телом, подготовиться к тому, что ждало его впереди, – но затем почувствовал, что легкое изменение мышечного тонуса грозит смещением зонда. С другой стороны, если ему удастся сдержать свое желание вмешаться после того, как призрак его прошлого «я» начнет фамильярничать с его телом, полностью отказываться от своей руки было необязательно.

– Я готов, – ответил он.

Аманда включила сцепление с двигателем. Карло пристально посмотрел на палец своей руки, который двигался без участия его воли.

Волна холодной тошноты скрутила его желудок и пищевод, расслабив пищевые трубочки от рта до ануса; но он стал сопротивляться и не дал своему завтраку вырваться на свободу. В ощущениях, которые испытывал его палец, не было ничего болезненного – однако какая-то часть его мозга упорно настаивала на том, что в его плоть внедрился некий паразит, а его настораживающие подергивания лишь предвосхищают шансы на то, что он зароется еще глубже. Упорно пытаясь найти точную причину своего отвращения – сосредоточившись на растяжении кожи, напряжении мышц, расположении суставов – Карло не смог обнаружить ничего такого, что он бы не чувствовал, выполняя те же движения по собственной воле. Несмотря на это, он не мог отделить чистое ощущение от контекста и заявить, что сейчас оно так же безобидно, как и раньше. Беспристрастно относиться к плоти, которая двигалась сама по себе, было просто невозможно.

Когда воспроизведение было окончено, Карло вздрогнул от облегчения. Какое-то мгновение иллюзорный паразит, толстое и неживое нечто, спрятавшееся у него под кожей, продолжал напоминать о себе, но исчез без следа после того, как Карло несколько раз согнул палец. Он понял, что ему не хватило хладнокровия сверить свои движения с первоначальным сценарием; он взглянул на Аманду в ожидании ее вердикта.

– Имитация была довольно точной, – сказала она. – Кое-какие жесты были пропущены или неоднозначны, но большую часть удалось повторить точно.

Часть зрителей ответили поздравительными возгласами. Карло чувствовал себя вымотанным, но когда тошнота стала отступать, сумел-таки выдавить из себя удовлетворенное щебетание. Какой бы примитивной и неприятной ни была демонстрация в целом, она послужила доказательством важного принципа. Тем более, если им удастся повторить ее, добавив к представлению еще один трюк.

Аманда уже начала перематывать ленту.

– Дай мне пару махов, – сказал он.

– Тебе не обязательно проводить вторую часть испытания прямо сегодня, – заметила она.

– Надо пользоваться моментом, пока эта игла у меня в руке. – Карло отвернулся от нее и увидел, как за ним молча наблюдает Тоско, после чего слегка перевел взгляд и обратился к его студентам. – Этот день вы можете считать началом нового направления, – объявил он. – Устройство светозаписи совершит переворот в исследовании сигналов мозга – а метод световых марионеток станет лучшим средством для сопоставления этих сигналов у разных видов. – Как только им удастся миниатюризировать оборудование, сигналы от мозга одной полевки можно будет передать телу ее отдаленной родственницы и выяснить, какие фрагменты сигнала одинаково интерпретируются обоими видами. Не все нюансы будут совпадать, но плоть есть плоть – у них у всех был общий предок. Имея в своем распоряжении время и проявив терпение, они могли бы разобрать этот язык по частям и раскрыть все его тонкости не хуже исследователей древней письменности, расшифровавших старые гравировки, используя свой собственный процесс сопоставления.

Он кивнул Аманде, чтобы та приступала. Она отцепила соединительный рычаг и перекинула его к правой руке Карло. Карло сдержал желание сразу же вытащить иглу из левого запястья; иногда извлечение проходило крайне неудачно, а ему не хотелось голосом выражать такую боль на публике.

Когда проигрыватель был соединен с зондом в его правой руке, Карло потратил какое-то мгновение, чтобы подготовиться ко второму этапу. В первый раз все прошло не так уже плохо, и теперь он точно знал, чего ожидать. Его желудок успокоился, так что риск опозориться ему больше не грозил

– Я готов, – сказал он.

Аманда снова включила сцепление с двигателем.

Палец, на который они нацелились с помощью зонда, оставался неподвижным.

– Что? – Раздосадованный, Карло слегка пошевелил предплечьем – как раз достаточно, чтобы ощутить укол камня в своем теле. Внезапно вся его правая рука ожила: все шесть пальцев стали сгибаться и раскачиваться из стороны в сторону, крутиться и дергаться, ерзать, как черви, головы которых угодили в капкан.

Ему было достаточно произнести одно слово, чтобы сигнал прекратился, но Карло хотелось увидеть заключительную стадию этого действа; даже при неправильном расположении зонда она могла дать ценную информацию. Ощущение, что на его тело посягает кто-то другой, обострилось, но он мог потерпеть его еще пару махов. Он мельком взглянул на Аманду; она прилежно следила за его извиваниями, пытаясь оценить степень их соответствия сценарию. Карло мог быть уверен лишь в одной детали: движения некоторых его пальцев отличались от движения остальных, а значит, часть из них действовала не так, как ожидалось.

Он услышал, как проигрыватель с мягким ударом завершил воспроизведение сигнала. Но облегчение длилось недолго; его пальцы продолжали извиваться. – Ладно, – пробормотал он. Если учесть, что первая запись кругового движения пальца дала представление о вероятной автономии его плоти, то в этом не было особого повода для удивления или беспокойства. Ему всего-то нужно было отдать своенравной руке приказ остановиться – четко и ясно.

Он приказал своим пальцам лежать спокойно – однако его декрет не возымел никакого эффекта.

Карло издал раздосадованное рокотание, надеясь убедить и себя, и окружающих в том, что он не столько напуган, сколько рассержен. Он попытался сжать пальцы в кулак, но тело приготовило ему сюрприз: его плотью завладели окопавшиеся в ней паразиты, которые вовсе не собирались выполнять его команды.

– Кажется, его рука собирается рожать, – пошутил кто-то в задней части толпы.

– Ты не могла бы убрать коннектор, будь любезна? – велел он Аманде, каждым вежливым слогом давая понять, что не потерял самообладания. Когда она послушалась, Карло сделал взмах рукой в направлении от стола, оценивая степени свободы, которые все еще находились под его контролем. Усилием воли он мог двигать рукой в плече. Он мог сгибать и разгибать конечность в локтевом суставе. Он представил обширные территории своих владений, представил крошечную взбунтовавшуюся провинцию, подумал о том, как она неизбежно будет отвоевана обратно. Однако все эти животрепещущие образы военных действий оставались не более, чем фантазией. С тем же успехом можно было считать, что к его предплечью привит целый выводок разъяренных ящериц.

Он отвел руку назад и хлопнул ей по столу, попытавшись хоть немного привести ее в чувство. Снова, сильнее. После третьего удара игла зонда еще глубже вошла в его запястье; боль была жуткой, но он чувствовал, что это правильно, чувствовал, что это необходимо.

– Карло? – Аманда еще не начала паниковать, но хотела услышать от Карло, чем она может ему помочь.

– Я не потерял контроль над своей рукой, – заверил он ее, с трудом выдавливая из себя слова. Его действия всецело подчинялись его воле – во всяком случае, по стандартам, установленным этой непокорной рукой – даже если желание причинить ей вред становилось все более и более непреодолимым.

Но от ударов не было толка, они не давали никакого эффекта. Его разбитая рука продолжала извиваться с той же энергичностью.

– Просто отрежь ее, – сказал он.

– Ты уверен? – Аманда посмотрела на Тоско.

– Отрезай! – в сердцах повторил Карло.

– А разве ты не можешь ее втянуть?

Карло почувствовал отвращение от одной только мысли. Втянуть этих извивающихся паразитов в свое туловище, вглубь своего тела, дав им возможность попасть туда, куда они пожелают?

Хотя на самом деле никаких паразитов не было. Его рука была просто повреждена и перестала нормально работать. Ее нужно было реструктурировать – точно так же, как он бы поступил с любой другой травмой.

Карло начал втягивать плоть в районе плеча. Ему удалось сократить свою руку на треть, прежде чем его тело взбунтовалось и остановило процесс. От мысли о том, что он еще хоть немного приблизит к себе пораженную руку, возникало ощущение, будто он съел что-то гнилое и ядовитое. И насколько он мог судить, его тело не ошибалось. Что если с задачей реорганизации собственной плоти оно справится не лучше, чем с укрощением враждебного паразита?

– Я не могу, – наконец, сказал он. – Придется от нее избавиться.

– Хорошо, – сказала Аманда.

Тоско кого-то послал за ножом. Карло, наконец, смирившись со своей участью, опустил руку на стол. Таков, значит, был путь к простой и безопасной дихотомии? Даже найди он подходящие сигналы… сколько потребуется лет, сколько поколений доработок, прежде чем хоть одна здравомыслящая женщина подпустит к своему телу подобную машину?

Люди в толпе передавали нож друг другу, пока он не оказался в руках у Тоско. Когда он приблизился к столу, Карло сказал: «Аманда – мой ассистент».

– Как пожелаешь, – Тоско передал ей нож.

– Где именно? – спросила она у Карло. Он указал место на пару мизеров выше зонда.

– Добро пожаловать в эпоху света, – сардонически прошептал кто-то за спиной у Карло.

Аманда переместила страховочный ремень, чтобы иметь возможность приложить к столу большее усилие. Одной рукой она крепко прижала запястье Карло, а затем резким движением опустила нож.

Карло сжал кожу вокруг свежей раны, практически полностью ее запечатав, а затем как можно быстрее втянул остаток руки в туловище. Когда боль ударила по нему в полную силу, она уже принадлежала фантомной конечности. Обвисшая, проколотая кожа вокруг его плеча все-еще причиняла острую боль, но отрубленного запястья больше не было, и сигнал пронзительной агонии, посланный им в мозг, рассеялся и перестал иметь какое-либо значение.

А на столе между тем продолжали дергаться его отрубленные пальцы.


Глава 17


Уже восьмую ночь подряд Тамара устраивалась на ночлег у входа на ферму – достаточно близко, чтобы никто не мог войти или выйти, не разбудив ее. Если единственный ключ находился у Эрминио, то рано или поздно ему пришлось бы вернуться. Она не представляла, как Тамаро мог бы передать ему сообщение – позвать его на помощь или даже рассказать о рождении внуков – а значит, в скором времени ее отец захочет вернуться домой и лично выяснить, что здесь происходит.

Спала она урывками, просыпаясь от малейшего звука. Но даже в полусне она могла с легкостью классифицировать окружавшие ее звуки: слабое поскрипывание каменных стен, шелест воздуха на пшеничном поле, ящерица, стремительно мчащаяся по земле. Просыпаясь с гаснущим пшеничным светом, она не чувствовала себя отдохнувшей, но знала, что попытка полного отказа от сна привела бы ее в совершенно недееспособное состояние.

Последний раз она ела два дня назад, когда закончился запас хлеба, который она принесла сюда с лужайки; несмотря на это, Тамара решила не рисковать, оставляя дверь без присмотра – без еды она могла обойтись по меньшей мере еще день. Она не могла полностью исключить вариант, что у Тамаро где-то припрятан и свой собственный ключ, но даже будь это так, она не верила, что ее отец сможет терпеливо дожидаться появления Тамаро, сколько бы на это ни потребовалось времени. Слишком многое могло поставить их план под угрозу – и чем больше он ожидал быстрого разрешения проблемы, тем сильнее его будет тяготить затянувшаяся тишина.

Тамара сидела, прислонившись к двери и уставившись на светящийся мох; она пыталась решить, действительно ли Эрминио рискнет рассказать другим людям, что она уже родила. Из-за того, что все женщины голодали в разной степени, понятие нормальной массы новорожденного потеряло смысл, а к моменту, когда дети пойдут в школу, разница в несколько черед между реальным и заявленным возрастом уже не будет очевидна, исходя из особенностей развития, поэтому раскрытие обмана было не таким ж неизбежным. Но если ее друзья из обсерватории, вполне вероятно, и не рассчитывают увидеть детей до того, как те достаточно подрастут и их можно будет к ним принести, люди с соседних ферм должны были навестить их в течение нескольких дней после родов. Иначе говоря, баланс в данном случае был смещен: чтобы избежать излишнего риска, ее отцу следовало бы ничего им не говорить. Тамара часто встречала соседей, уходя с фермы и возвращаясь обратно, но если бы по воле случая они не виделись пару черед, никто не придал бы этому особого значения.

В таком случае самый большой риск, с которым мог столкнуться Эрминио, заключался в том, что о ее предполагаемой участи мог узнать кто-то помимо ее коллег и их ближайшего круга знакомых. Без ложной скромности она могла сказать, что отказ от престижной роли лидера экспедиции к Объекту вызвал бы широкий резонанс, и что вести о ее неожиданном решении – или занятном инциденте – будут распространяться быстрее и дальше, чем если бы она была фермером или подсобным рабочим.

Если бы ложь Эрминио столкнулась с его необъяснимым молчанием по отношению к соседям, люди бы стали задавать неудобные вопросы. Он, конечно, мог бы придумать оправдания, мог бы сослаться на неприкосновенность частной жизни своей семьи, но подобная тактика была не всесильной. Если бы ей удалось продержаться дольше, чем сопутствующая ему удача, и пережить его пустословие, то кто-нибудь, вполне вероятно, отправился бы на ее поиски.


В середине утра Тамаро пришел к ней по тропинке.

– Я по-прежнему здесь, – сказала она. – Всего одна.

– Я принес тебе караваи.

– Зачем? Думаешь, что сможешь одурманить меня червеклятником, а потом вытворять все, что тебе заблагорассудится?

Тамаро, казалось, был настолько оскорблен этим подозрением, как если бы оно не имело под собой совершенно никаких оснований – будто кто-то безо всяких причин оклеветал невиновного.

– Если бы я действительно был чудовищем, относящимся к тебе подобным образом, – сказал он, – то не кажется ли тебе, что это бы произошло давным-давно и безо всякого предупреждения?

– Скорее всего, ты просто беспокоился о том, что это может сказаться на детях, но теперь готов рискнуть.

Он остановился в нескольких поступях от Тамары и бросил караваи перед ней на землю.

– А то готова рискнуть тем, что дети могут остаться без отца?

– Мне от этого ни горячо ни холодно, – невозмутимо ответила Тамара. – Меня эта проблема уже не коснется. И даже если мои дети тебя возненавидят – почему меня это должно заботить? Вряд ли ты зайдешь настолько далеко, чтобы просто поубивать их от злости – тебе помешает страх перед Эрминио. Ты просто не станешь вмешиваться и позволишь ему заняться воспитание внуков.

– Послушала бы ты сама себя, – с грустью произнес Тамаро. Искренность, с которой он цеплялся за право выражать свое разочарование на ее счет, казалась просто абсурдной.

– Но ведь это был его план, не так ли? – съязвила Тамара. – Ты только захлебывался от беспомощного негодования, день за днем, но именно он подтолкнул тебя к героическому спасению семейного наследия.

– Ни я, ни отец не хотели этого делать, – сказал Тамаро. – Никто не виноват в том, что ты не захотела прислушиваться к голосу разума.

– Значит, в этом все дело? В голосе разума?

– Ты могла бы найти себе на замену пожилого мужчину, – не унимался Тамаро. – Разве это уменьшило бы ту пользу, которую нам может принести Москит?

– Кто эти загадочные «мы»? – изумилась Тамара. – Я постоянно слышу от тебя это слово, но что бы ни означали традиционные правила грамматики, я в эти самые «мы», по-видимому, не вхожу.

– Если и так, то только из-за то, что сама себя исключила из их числа.

– А, опять я виновата.

Тамаро наклонил голову в знак согласия – не упуская ее сарказм из вида, а скорее, оставаясь к нему равнодушным.

– Ты меня хоть за человека теперь считаешь? – спросила она.

– Я ни на мгновение не переставал тебя любить, – ответил он.

– Правда? Меня или детей?

Тамаро сердито посмотрел на нее.

– Ты хочешь, чтобы я сделал выбор?

– Нет. Я просто хочу, чтобы ты отделял одно от другого.

– Зачем?

– Потому что если ты на это не способен, – сказала она, – то с тем же успехом нас можно считать животными. Вязанками репродуктивных инстинктов, не более того.

Тамара задумался над ее словами.

– А если бы я был просто другом или соседом, что бы ты чувствовала по отношению ко мне? Заботило бы тебя, жив я или мертв, если бы мне не было предначертано воспитывать твоих детей?

– До того, как ты отколол этот гнусный номер, – ответила она, – я точно не стала бы пытаться отдать тебя на корм червям только потому, что именно такую судьбу тебе в перспективе уготовала природа.

– То есть мои попытки помешать тебе рисковать своей жизнью ты приравниваешь к убийству?

– Отнюдь, – сказала Тамара. – Я не виню тебя за желание отговорить меня от полета на Моските. Будь я на твоем месте, а ты – на моем, я бы, наверное, столь же горячо уговаривала тебя остаться. Убийству равносильно лишь то, что делаешь сейчас.

Тамаро молчал целый мах.

– И сколько, по-твоему, лет ты бы провела в ожидании? – наконец, спросил он. – Хочешь сказать, что если бы не коса в нашей постели, то скорее всего, именно я однажды разбудил бы тебя посреди ночи, а не ты меня?

– Я не знаю, – честно призналась Тамара. – Но обнаружив Объект, я бы никогда не позволила тебе убрать косу прежде, чем совершу это путешествие.

Он развел руками.

– И что теперь?

– Позволь мне уйти.

– У меня нет ключа, – заявил Тамаро. – Я не смог бы открыть дверь, даже если бы захотел.

– Я тебе не верю. Либо у тебя есть ключ, либо ты можешь позвать сюда Эрминио.

– Можешь верить во что хочешь.

– Если мы больше не можем друг другу доверять, нам лучше расстаться, – сказала Тамара. – Если ты хочешь, чтобы я рассказала всем твоим друзьям, что наш разрыв – моя вина, я так и сделаю.

Ее слова задели Тамаро.

– Думаешь, я не отпускаю тебя из гордости? Или хуже того: что меня беспокоит мнение других людей?

– Нет, – согласилась Тамара. – Я думаю, ты беспокоишься о том, как прокормить своих детей. И именно поэтому я готова передать тебе свою норму.

Тамаро удивленно посмотрел на нее. Впервые с момента этого происшествия она увидела его по-настоящему шокированным.

– С какой стати мне в это верить? – сказал он. – И с какой стати тебе соблюдать подобное соглашение?

– Если я подпишу его в присутствии свидетелей, разве у меня будет выбор? Можешь привести сколько угодно соседей, и подпишу передачу прав у них на глазах.

– А как же твои собственные дети?

– Я бы нашла вдовца, владеющего своей нормой. Но гарантий в этом деле нет, я понимаю. Так что я должна быть готова разделить участь мужчин.

Тамара заметила, что она задумался над ее словами. Это само по себе вселяло в нее надежду: если бы он не мог ее освободить, то какой смысл взвешивать все за и против?

– Ты знаешь, что я готова рискнуть своей жизнью, – сказала она. – Если бы ты в это не верил, мы бы никогда не оказались в этом тупике.

Ее слова как будто подтолкнули его к решению, но не в том направлении, на которое она надеялась.

– А с чего бы мне отбирать норму у своей собственной семьи? – раздраженно спросил Тамаро. – Даже если ты лишаешь меня шанса стать отцом твоих детей, они все равно останутся плотью моей родной матери.

Ну вот, опять пошли разговоры о матери. Если бы только Эрминия могла предвидеть будущее и оставила бы по уши влюбленному в нее сыночку кое-какие письменные распоряжения.

Тамара устала. Она наклонилась и подняла один из караваев.

– Ну ладно. Я упрощу твой выбор. Уж лучше так, чем голодать, но уступить я готова только при условии, что мы покончим с этим прямо сейчас.

– О чем ты говори­шь?

– Мне надоело с тобой бороться, – устало произнесла она. – Это не то, чего я хотела, но выбора у меня нет.

Тамаро неподвижно стоял в недоумении.

– Ты серьезно? Ты готова прямо сейчас?

– Мое тело готово уже несколько дней, – призналась она. – Ночью я постоянно просыпаюсь, думая, что ты рядом. – Она умоляюще посмотрела на Тамаро. – Разве это не повод помириться? Разве не можешь ты проявить милосердие и под конец позволить мне почувствовать себя любимой?

Тамара пристыженно опустил глаза.

– Прости, что я так сурово с тобой обошелся, – сказал он. – Я не хотел, чтобы все закончилось вот так.

Когда он снова взглянул на нее, Тамара радостно прожужжала. Она отбросила каравай и поманила его к себе.

Она заставила себя дождаться, пока он не окажется чуть ближе, чем на расстоянии вытянутой руки – в противном случае он мог вырваться и вовлечь ее в погоню, которая могла оказаться не по силам ее изголодавшемуся телу. Но прежде, чем он успел ее обнять, Тамара схватила его за шею и силой развернула кругом. Затем она подсекла его ноги и наклонила вперед, прижав его к земле лицом вниз.

Он раздраженно уставился на нее задними глазами. Тамара накрыла их рукой и отрастила еще два конечности; он и сам выпустил пару дополнительных рук, надеясь вырваться на свободу, но они были короткими и хилыми, и больше мешали, чем помогали.

– Где ключ? – тихо спросила она. Тамаро не ответил. – Где бы он ни был, я его найду. – Она ощупала его тело при помощи новых рук, начав чуть ниже тимпана; все время, пока Тамара искала характерную складку кармана, кончики ее пальцев оставались острыми и чувствительными.

От прикосновения к коже Тамаро запах его тела стал сильнее, чем он казался ей в течение многих лет, заставив Тамару вспомнить, как они вдвоем боролись, еще будучи детьми. Она без колебаний пользовалась своим преимуществом в размерах, чтобы его одолеть, хотя ей становилось стыдно всякий раз, когда это происходило в порыве ярости, и причиняло Тамаро вред. Но позволить подобные сентименты в данный момент она не могла. Он больше не был ее ко, он был просто тюремщиком, который хранил секрет, ставший для нее жизненно важной необходимостью.

Тамара обыскала каждый мизер его тела; карманов на нем не было.

– Где он? – строго спросила она. Он не стал бы прятать ключ в известных ей погребках, а на раскопки всей фермы ушел бы целый год.

– Я же сказал тебе: ключ есть только у Эрминио, – произнес он.

– Открой рот, – сказала она, переворачивая его набок.

– Слезь с меня!

Крепко ухватившись за его нижнюю челюсть, Тамара потянула ее вниз. Тамаро заострил кончики пальцев и попытался проткнуть ей руку, но она упрочнила свою кожу и упорно стояла на своем. От голода у нее кружилась голова, и она не была уверена, что мыслит трезво, но ее сила все еще была при ней.

Ей удалось открыть рот Тамаро достаточно широко, чтобы заглянуть внутрь. Растянув по два пальца с каждой стороны, Тамара прижала их к его скулам и придала своим суставам твердость, чтобы ей не пришлось напрягаться, удерживая их от сгибания. Затем она отрастила у себя на груди пятую конечность – длинную и тонкую, с небольшими пальцами, расположенными наподобие круглого веера, как лепестки цветка.

Сначала она проверила его нёбо, затем отвела в сторону язык и ощупала пространство под ним.

– Ты родишь детей здесь, – радостно заявил он. – Что бы ты ни делала, этого не изменить. А я буду любить этих детей точно так же, как своих собственных. Они даже не узнают о том, что я им не отец.

Тамара просунула руку вглубь его пищевода и растопырила пальцы, одновременно борясь с собственным отвращением и мышечными сокращениями трубочек, ответвлявшихся от основного прохода. Она стала обшаривать гущу пережеванной пищи и пищеварительной смолы, ожидая наткнуться на какой-нибудь твердый предмет. Ключ был не так уж мал, поэтому протиснуться в эти боковые каналы он мог лишь до определенного предела. Правда, внутри тела он мог находиться как угодно глубоко.

Мучения Тамаро невольно выдавал его рокот – такой тихий, что Тамара едва ощущала движение его тимпана. Неужели она и правда верила, что он бы стал глотать ключ, или же ей просто хотелось его унизить? Что она собиралась делать дальше – засунуть руку ему в анус? Разрезать его с головы до ног?

Она извлекла руку из глотки Тамаро и втянула запачканную конечность; налипшая на нее кашица потекла у нее по груди.

– Возьми мою норму, – произнесла она умоляющим голосом. – Это все, что я могу тебе дать.

– А с чего мне идти на компромисс? – сказал в ответ Тамаро.

– С того, что это моя жизнь, – ответила она. – Что здесь непонятного?

Тамаро ничего не ответил. Даже если бы она схватила его за ноги и ударила головой об землю, он бы умер, так и не признав, что их судьбы хоть в чем-то подобны друг другу. Да и что бы ей это дало? Возможность обыскать ферму, пока никто не будет мешать и не сможет перепрятать ключ?

Осуществить это было бы несложно. Она бы смогла сделать все быстро. Позже она, конечно, будет скорбеть и оплакивать его смерть, но удовлетворение от самого поступка будет несравненно выше. Теперь ты в состоянии понять мое упрямство? Теперь ты понимаешь, насколько плохо тому, чей мозг рассечен пополам?

Она продолжала мысленно прокручивать это восхитительный образ, теша себя головокружительной перспективой воздаяния даже в тот момент, когда усилием воли заставила себя ослабить хватку. Тамаро вырвался и пополз по земле, выплевывая разрозненные остатки пищи. Затем он поднялся на ноги и убежал по тропинке.

Тамара закрыла глаза. Если бы у нее не было иной надежды, она бы сделала что угодно. Но Эрминио не удастся сбежать от собственной лжи, и кто-нибудь обязательно начнет ее разыскивать.


Глава 18


Карла молча ждала у входа в кабинет Ассунто, пока он не поднял глаза от своей работы и знаком не пригласил ее войти.

– У меня есть две новости – хорошая и плохая, – объявила она, пробираясь к его столу. – Но что самое приятное, у плохой новости есть шанс стать хорошей.

В ответ Ассунто лишь устало прожужжал.

– Почему с тобой всегда так сложно?

– Я стараюсь действовать настолько просто, насколько это возможно, – ответила Карла. – Но не проще.

– Ну давай, поведай мне хорошую новость.

Карла достала из кармана лист бумаги и передала его Ассунто.


Вечное Пламя

– Вот что произойдет, если светород, имеющий доступ всего к двум энергетическим уровням, столкнется с лучом света, частота которого настроена на разницу между этими уровнями.

Ассунто ее прервал.

– Что это значит? «Настроена на разницу»?

– А. – Карла поняла, что мысль о взаимозаменяемости энергий и частот стала для нее практически второй натурой. Чтобы раскрыть детали, спрятанные за этим инстинктивно понятым соотношением, ей потребовалось приложить сознательное усилие. – Если вообразить частицу и волну, движущиеся с одной и той же скоростью, то энергия частицы будет пропорциональна частоте волны – причем коэффициент пропорциональности будет оставаться постоянным вне зависимости от их общей скорости. Если считать скорость равной нулю, то этот коэффициент равен отношению массы частицы к максимальной частоте волны – и это значение будет сохраняться при всех остальных скоростях.

– Да это же простая геометрия! – воскликнул Ассунто. – Волновой вектор будет направлен параллельно вектору энергии-импульса частицы. Благодаря этому, между их компонентами возникает жесткое соотношение.

– Да, – сказала Карла, – но теперь сделаем шаг вперед и предположим, что точно такое же соотношение справедливо для любой волны и соответствующей ей частицы, будь то светородная волны и светород или световая волны и фотон. Если коэффициент пропорциональности не является универсальной константой, вся физика теряет смысл; я называю ее «постоянной Патриции», потому что именно она впервые высказала эту идею. Все выглядит так, будто массы этих частиц – это и есть максимальные частоты соответствующих волн… просто выраженные в других единицах измерения.

На мгновение лицо Ассунто приняло мученический вид, но затем он сказал: «Вроде времени и расстояния – ты это имеешь в виду?»

– Возможно. – Карла не хотела преувеличивать силу аналогии: в первом случае речь шла о фундаментальной космической истине, которую едва ли можно было поставить под сомнение – в том числе и благодаря самой Бесподобной; во втором – о соблазнительной, но по-прежнему непроверенной гипотезе.

– Хорошо, допустим, что любой частоте можно сопоставить энергию и наоборот, – сказал Ассунто. – Твой светород заперт в некой потенциальной яме, и соответствующее ему волновое уравнение имеет два решения с определенными частотами.

– Да, – ответила Карла. – На рисунке я показала изменение двух волн в пространстве, однако сохраняя эту форму, они продолжают осциллировать во времени – каждая со своей собственной, единственной частотой.

– Затем ты добавляешь световую волну, частота которой совпадает с разностью частот светорода – и она постепенно подталкивает низкочастотную светородную волну в сторону более высоких частот?

– Именно.

– Ну что ж, в этом есть смысл, – сказал Ассунто. – Нечто подобное можно проделать с волнами в струне, если менять натяжение с частотой, равной разности между частотами двух резонансных мод.

– Но что более удивительно, – сказала Карла, – так это простое правило, которому подчиняется волна в процессе подобного перехода. Когда я изображала на графике доли каждой из волн, дуга, соединяющая точки, в которой суммарная волна совпадает соответственно с волной №1 и волной №2, не была каким-то художественным изыском: динамика действительно повторяет форму идеальной дуги окружности. На протяжении всего процесса сумма квадратов этих долей остается равной единице.

– Ясно. – Ассунто был готов поверить ей на слово, даже если значимость этой идеи обошла его стороной.

– Сосредоточьтесь на этой мысли, – сказала Карла.

Она достала второй лист бумаги.


Вечное Пламя

– Полагаю, это и есть плохая новость. – Ассунто изучил диаграмму. – Свет никогда не сможет освободить светород? Значит…, на твоей теории помутнения можно ставить крест?

– Погодите! – умоляюще возразила Карла. – Когда есть всего две волны, два уровня энергии, мы ожидаем, что динамика процесса превратит одну чистую волну в другую. В какую еще сторону ей двигаться? Но в данном случае существует целое множество свободных волн, частоты которых почти не отличаются друг от друга – и то, что я нарисовала на вертикальной оси включает в себя их все. А значит, в этом пространстве потенциальных возможностей можно бродить – поддерживая, как и раньше, сумму квадратов двух долей равной единице – не позволяя, доле запертой волны, падать до нуля.

– Не позволяя ей вообще сильно уменьшаться, – заметил Ассунто, указывая на скромный отрезок дуги, отображавший границы этого процесса. – Во что я охотно верю, с учетом твоих допущений. Но разве это не принципиальный изъян? Как это может быть описанием высвобождения светорода из потенциальной ямы под действием света, если волна практически не меняется независимо от длительности экспонирования?

Карла собралась с силами. В том, что ее гипотеза хоть сколько-нибудь тянет на вменяемую, ей удалось убедить Патрицию и Онесто, но настоящим испытанием станет Ассунто.

– Дело в том, – сказала она, – что мы не должны забывать о существовании других светородов и световых волн. Кроме того, есть целая пластина зеркалита. Мы можем представить большую часть ее воздействия в терминах простых «энергетических ям», но в реальности все обстоит сложнее. Если учесть, что светородные волны частично выходят за пределы своих ям, то каждый светород взаимодействует со своими соседями – а в какой-то степени и с соседями соседей, и так далее.

– Значит, твоя модель неадекватна? – предположил Ассунто.

– Да, – неохотно согласилась Карла. – Но модель всего твердого тела будет просто неподъемной. Единственный способ добиться хоть какого-то результата – это найти эмпирическое правило, которое позволит нам делать полезные прогнозы, исходя из того, что мы можем смоделировать.

Ассунто был настроен скептически.

– Какого рода правило?

– Для начала мы принимаем два вполне обоснованных допущения, – сказала Карла. – Если чистая волна, описывающая запертое состояние, взаимодействует со всем остальным твердым телом, она остается запертой. А если чистая волна, описывающая свободное состояние, взаимодействует с остальным твердым телом, то остается свободной.

– Это я могу пережить, – сказал Ассунто. – Но что произойдет со смесью двух волн?

– Я сомневаюсь, что мы вообще можем дать на этот счет какой-то надежный прогноз, – призналась Карла. – Если, во всяком случае, не знаем, как ведет себя каждый из светородов твердого тела. Но мы, вполне вероятно, можем предсказать поведение в среднем. Если считать, что квадрат доли запертой волны выражает вероятность того, что светород останется запертым в яме в результате взаимодействия с остальным твердым телом, то все обретает смысл – потому что квадраты долей в сумме дают единицу, точно так же, как равна единице сумма вероятностей для произвольного набора вариантов. Я знаю, это звучит слишком просто, чтобы быть правдой – но похоже, что в ситуации, когда мы не можем сделать точный прогноз, математика предлагает нам идеального кандидата на роль вероятности.

Ассунто поднял руку, прося тишины, и Карла дала ему время все обдумать.

– Когда именно эта вероятность обращается в действительность? – наконец, спросил он. – В твоем случае светородная волна меняет форму исключительно под влиянием света, но затем в какой-то момент она должна вступить во взаимодействие со всем остальным твердым телом, что, наконец-то и определит ее судьбу. Однако вероятность продолжает меняться по мере того, как меняет форму сама волна. Так какой именно вероятностью нужно пользоваться?

– Если взаимодействия происходят достаточно часто, а вероятность растет прямо пропорционально времени, конкретный момент не имеет никакого значения, – ответила Карла. – Предположим, что спустя одну паузу вероятность составляет один к гроссу, спустя две паузы – два к гроссу и так далее. Если все остальное твердое тело взаимодействует с каждым из светородов по одному разу за паузу, то скорость помутнения составит один светород на гросс в секунду. Но даже если взаимодействия происходят гораздо чаще, всякий раз, когда это случается, вероятность будет возрастать значительно слабее, чем в случае, если светород не вступал во взаимодействия более продолжительное время. Два эффекта – более низкая вероятность и большее число взаимодействий – практически полностью компенсируют друг друга, и в результате получается простая кривая экспоненциального затухания.

Она сделала набросок.


Вечное Пламя

Ассунто это не впечатлило.

– Практически любой процесс выглядит линейным в достаточно малом масштабе, поэтому что бы ни происходило с патиной в действительности, конечный результат может оказаться похожим на экспоненциальное затухание. Если бы я выдал тебе солярит для очередного эксперимента, а ты бы вернулась ко мне вот с такой кривой, то что бы это доказало? Ничего.

– Одна кривая не несет никакого смысла, – согласилась Карла. – Но именно сейчас мы можем, наконец-то, реабилитировать плохую новость. Когда разница в уровнях энергии достаточно мала, чтобы с помощью света между двумя частотами можно было перебросить мост, скорость роста вероятности будет просто пропорциональна интенсивности света. Однако ряды, которые мы обнаружили в зеркалите, указывают на то, что разница между энергиями в четыре раза больше – а если речь идет о низкочастотном свете, то в пять. В этом случае скорость уже не будет пропорциональна яркости света – она будет пропорциональна ее четвертой или пятой степени.

Ассунто сразу же осознал значимость этого заявление.

– Стало быть, это эффект высшего порядка, – сказал он. – Световая волна вызывает в потенциальной яме малые возмущения, которые приводят к явлениям с некоторым нелинейным эффектом – а значит, полное описание процесса должно включать в себя все более мелкие слагаемые, зависящие от квадрата волны, ее куба, четвертой степени…

– А волна, взятая в четвертой степени, – добавила Карла, – содержит частоту, в четыре раза превышающую частоту исходной волны. Света, которому бы хватило частоты, чтобы покрыть разницу между энергетическими уровнями в стабильном твердом теле, просто не существует – но четвертая степень того же самого возмущения осциллирует в четыре раза быстрее.

– И как именно ты предлагаешь все это проверить? – настаивал Ассунто.

– Раньше я тратила солярит впустую, – призналась Карла. – Я могла бы снять кое-какие показания, но даже не попыталась их зафиксировать. Теперь я все сделаю правильно, с первого раза. С помощью системы щелей и затворов я смогу за один раз подвергнуть различные части зеркалитовой пластины воздействию света с различной интенсивностью и временем экспонирования. Изменение помутнения во времени должно соответствовать кривым экспоненциального затухания, а зависимость от интенсивности света – подтвердить закон четвертой степени для первого ряда и пятой – для второго. Обнаружив эти степенные закономерности, мы с уверенностью сможем сказать, что находимся на верном пути.

– В прошлый раз эти же ряды должны были указать на число фотонов, которые нужно испустить, чтобы вырвать светород на свободу, – сказал Ассунто.

– И это до сих пор так! – сказала в ответ Карла. – Степенная зависимость от интенсивности света – единственный известный мне способ вычисления скорости помутнения, но это еще не означает, что фотоны выводятся из игры. Когда светород переходит на новый энергетический уровень, он по-прежнему должен пополнить свет целым числом фотонов – четырьмя или пятью, так же, как и раньше.

– Но что именно заставляет светород перемещаться между уровнями? – Ассунто сам ответил на этот вопрос. – Не бомбардировка частицами, а смешивание волн.

Этого Карла отрицать не могла. Предложенное Патрицией объяснение эксперимента с рассеянием с точки зрения соударений частиц казалось неопровержимым, но пока что у них не было способа, который позволил бы описать в тех же терминах процесс образования патины. Они до сих пор пробирались к истине наощупь, и спор, который во времена Джорджо и Ялды считался решенным, упорно не желал покоиться с миром.

– Я дам тебе солярит для еще одного эксперимента, но на этом все. Больше никакой возни с теорией и никаких новых попыток. Если ты не обнаружишь предсказанную тобой степенную зависимость, то будешь вынуждена признать, что твои идеи опровергнуты и не станешь больше к ним возвращаться. Согласна?

Карла знала, что именно к этому и шел их разговор, но решительные слова Ассунто заставили ее призадуматься. Она могла бы вернуться к своим коллегам и проработать все еще раз – проверить расчеты, заново обдумать допущения. Возможно, они упустили нечто важное, что заставило бы их пересмотреть свои прогнозы – или избавить их от затянувшейся растерянности, предоставив более надежный вариант.

Но ведь меньше, чем через две череды, Ассунто будет отвечать перед совершенно новым Советом, и не было никаких гарантий, что он по-прежнему будет в состоянии обеспечить ее хоть каким-то количеством солярита. Если они упустят возможность провести этот заключительный эксперимент, то никакие расчеты не помогут им выяснить, тратят ли они свое время попусту или нет. Они нуждались в результате даже больше, чем в ощущении собственной правоты.

– Согласна, – сказала в ответ Карла.


Глава 19


Карло прекратил работу с полевками на склянку раньше обычного, чтобы присоединиться к празднованию под главной физической лабораторией. Коридоры, которыми он следовал, были увешаны плакатами, сообщавшими об очередном предвыборном митинге Сильвано, который обещал избирателям шанс ДАТЬ ИХ ДЕТЯМ ПОВОД ДЛЯ ГОРДОСТИ.

Карла настоятельно просила его пригласить всех своих коллег вместе с их семьями, но, насколько он мог судить, пришли только Аманда и ее ко. Каюта была украшена гирляндами фонариков, а на каждом из поперечных канатов – что по мнению Карло, было довольно грубым по отношению к женщинам – висели корзины с пряными караваями, источавшими такой аромат, что даже сравнительно сытому мужчине было сложно сосредоточиться на чем-то другом.

Патриция, молодая студентка Карлы, держалась за веревку у центра зала, отбиваясь от нескончаемого шквала поздравлений. – Только втроем мы смогли продвинуться так далеко, – повторяла она. – И я не решила проблему стабильности, это заслуга Карлы. – Ее скромность казалась совершенно искренней, но пока Карло пробирался мимо групп физиков, окружавших молодую звезду, он только и слышал о том, что нужно срочно начинать использовать «принцип Патриции» для решения какой-нибудь новой задачи.

Он старался подавить недовольство по поводу той доли одобрения, которую заслужила эта девушка, но его здравый смысл подтачивала необходимость находиться здесь из одного только чувства преданности. Что за повод для праздника, по большому счету, давал этот крошечный успех в теории твердого тела? Это достижение осчастливило Карлу и однажды наверняка принесет им какую-то пользу, но послужило ли оно удовлетворению насущных потребностей? Предкам будет неведомо время, которое уйдет на их спасение. Путешественники такой роскошью не располагали.

Карла нагнала его.

– Развлекаешься? – спросила она.

– Конечно.

– Ты, похоже, ни с кем не разговариваешь.

– Все, что мне нужно знать о светородах, я узнаю от тебя.

Она шутя ударила его в плечо.

– Вообще-то здесь не только физики. Ты разве не хочешь познакомится с женщиной, которая будет управлять Москитом?

– С астрономом, которая обнаружила Объект?

Карла раздраженное пророкотала.

– Где ты был всю последнюю череду? Тамара родила. Я говорю об Аде, которая ее заменит.

Карло неохотно последовал за ней по залу. Ада находилась посреди своего собственного круга почитателей, но они расступились перед Карлой, и та представила друг другу ее и своего ко.

– Вы ведь биолог, верно? – спросила она Карло.

– Именно так. – Наступила неловкая пауза, и Карло понял, что его собеседница ожидала услышать о его работе нечто большее; он, впрочем, уже знал, чем это, скорее всего, закончится. Историю о его ампутации слышали все, и ему уже надоело быть мишенью для этой шутки.

– Может быть, вы сможете ответить на один мой вопрос, – сказала Ада. – Зачем ящерицам нужна кожа, чувствительная к инфракрасному свету?

Карло уже хотел заявить, что это неправда, но потом понял, что Ада имела в виду: один из химиков экстрагировал компонент кожи, который при облучении инфракрасным светом начинал светиться в видимом диапазоне.

– Я не уверен, что можно говорить о настоящей чувствительности в том смысле, что животное понимает, когда его облучают инфракрасным светом. Насколько мне известно, это просто случайность, химическая особенность, не играющая никакой биологической роли.

– Ясно, – сказала Ада. – Я спрашивала из любопытства, мне это казалось таким странным.

Карло был не особенно расположен к светской беседе, но ему не хотелось ставить в неловкое положение свою ко. Что ему было известно об этой женщине?

– Вы, наверное, удивились, когда ваша коллега уступила вам место, – рискнул спросить он.

– Замена не была такой уж официальной, – сказала в ответ Ада. – Тамара не увольнялась, о случившемся мы узнали от ее семьи.

– Вот как. – Сама по себе эта новость, конечно, шокировала, но гораздо лучше объясняла происходящее. Никто в здравом уме не стал бы отказываться от полета на Моските, однако для пары, строившей совершенно иные планы, было не таким уж неслыханным делом дать волю инстинктам, проснувшись посреди ночи.

– Я хотела увидеть детей, – с грустью добавила Ада. – Но ее ко – фермер, а они сейчас закрыты на карантин из-за болезни, поразившей пшеницу.

– Карантин? – Хотя у Карло не было причин сомневаться в ее словах, он был озадачен. – Я сам не так давно занимался пшеницей. Обычно для сдерживания ее болезни не приходится идти на такие крайние меры.

– Ее отец сказал, что это новая болезнь, – объяснила Ада.

Карло ощутил внезапную тревогу; несколько дней тому назад он встречался с полудюжиной своих друзей-агрономов, и ни один из них не упоминал о новом штамме. Неужели его уход так их оскорбил, что они намеренно скрывали от него информацию? А может быть, их просто чересчур занимали издевки над его мятежными пальцами.

– Ну что ж, счастливого пути, – сказал он. Карло уже подался назад вдоль веревки, но заметил, что Ада вопросительно смотрит на Карлу, как будто разговор не до конца оправдал ее ожиданий. Карло остановился, задумавшись, как лучше всего поддержать их вежливую беседу – поздравить ее с повышением или же посочувствовать судьбе ее подруги.

– Ада предложила мне вступить в команду Москита, – сказала Карла.

Карло повернулся к Аде; выражение ее лица ясно дало ему понять, что именно этот вопрос ей и хотелось обсудить.

– Я думал, все решает лотерея, – сказал он.

– Когда победительница отказалась, мы обратились в Совет с просьбой пересмотреть решение, – объяснила Ада. – Они разрешили нам выбрать нового члена команды, исходя из его или ее опыта. Тамара как-то вела речь о втором химике – однако химики не имеют дела с ортогональной материей на практике. И раз уж Карла, судя по всему, решила Первую проблему Ялды…, я подумала, что у нее больше, чем у кого бы то ни было, шансов решить заодно и Третью.

Карло сделалось дурно. Карла, похоже, была в восторге, но вместе с тем напугана, и он это понимал. За мгновение до этого он говорил самому себе, что ни один человек в здравом уме не откажется от подобного шанса, но теперь его точка зрения коренным образом поменялась.

– Она ведь не решила проблему стабильности за одну ночь? – сказал он. – Неужели вы и правда надеетесь, что открытие, которое совершается раз в поколение, можно повторить, как по заказу? Под давлением, в этом крошечном корабле?..

Ада ободряюще подняла руку.

– Я вовсе не это имела в виду. Я не рассчитываю на то, что загадки ортогональной материи удастся разгадать прямо на месте. Мне просто хочется, чтобы среди нас был человек, который знаком с новыми идеями и имеет шансы применить их при наличии возможности. Иво – блестящий химик с огромным опытом, но нет никакого смысла учить его волновой интерпретации светородов. И меня, честно говоря, этому учить тоже ни к чему; я понятия не имею, что это нам дает.

– У нас будет несколько дней, чтобы принять решение, – сказала Карла. – Но Ада хочет передать окончательный список членов экипажа Совету для утверждения на первом же собрании, поэтому если ты хочешь задать ей вопросы, сейчас – самое время.

– Верно. – Карло постарался собраться с мыслями. Даже одна мысль о том, что его ко будет находиться на борту Москита, исчезающего в космической пустоте, причиняла ему немалую боль, но теперь он вынужден столкнуться лицом к лицу с целью всей миссии – захватить кусок горючего размером с гору, вызвав его возгорание. Пламя, вырывающееся из ортогонального камня, который для всех оставался загадкой, вовсе не было худшим вариантом – напротив, в этом и состоял весь план.

Он снова взглянул на Карлу. Как бы сильно она ни переживала, было ясно – это именно то, чего она хочет. И после всех трудов с экспериментами по изучению помутнения, после всех неудачных стартов и тупиков, после всей критики со стороны Ассунто… разве она не заслужила право на этот момент славы? Он не собирался заверять Карлу в том, что с нее хватит и уже достигнутого на благо предков.

Он должен был оказать ей поддержку. А еще сделать все, от него зависящее, чтобы позаботиться о ее безопасности.

Карло перебрался поближе к Аде.

– Расскажите, как вы поступите, если устроите на Объекте неконтролируемый пожар, – сказал он. – Я хочу знать, где по отношению к месту возгорания будет находиться Москит, и как вы гарантируете, что сможете вовремя покинуть опасную зону.


Глава 20


В ночь перед выборами Тамара вышла на лужайку и сверилась с часами – на тот случай, если потеряла счет дням. Ошибки не было. Вот уже четвертый раз за ее жизнь обитатели Бесподобной готовились к избранию нового Совета.

Из цветочной клумбы тянулись ростки сорняков. Похоже, что Тамаро не спал в ней уже несколько дней. Означало ли это, что теперь он ее боится? Или же он проводил время еще ближе к ней, прячась на полях, наблюдая и дожидаясь, пока не родятся дети? Возможно, он верил, что когда они откроют глаза, одного его присутствия будет достаточно, чтобы сформировать между ними родственную связь, закрыв им же созданную пропасть и вернув ему нормальную семью.

Тамара завела часы, но сорняки оставила нетронутыми. Она смолола немного муки и приготовила дюжину караваев, а затем отнесла их в свой лагерь у двери. Съев три каравая, она спрятала остальные в погребке и легла в свою постель. Она не надеялась уснуть прямо сейчас, но от земли исходила блаженная прохлада.

Утром сборщики голосов посетят каждую ферму. И пренебречь своим долгом избиратели не смогут, какими бы ни были их оправдания – как бы сильно они были заняты, больны или безразличны к результатам выборов. Эрминио бы добился исключения из списков имени Тамары, но как помешать сборщикам встретиться с его сыном? Он мог бы сказать, что у Тамаро есть дела где-нибудь еще, и что он проголосует в другой части горы – но тогда к концу дня недостающий голос обнаружат, объявление результатов голосования будет отложено, а поисками жалкого уклониста займется все население Бесподобной. На родной планете люди платили деньги за право войти в Совет – и если историки заслуживали доверия, то подобного звания еще не была удостоена ни одна женщина. Тамаре с трудом верилось и в это, и в еще более несуразное следствие: когда Бесподобная вернется, за четыре года ее отсутствия ситуация, скорее всего, останется без изменений. Впрочем, так это было на самом деле или нет, подобная идея сама по себе звучала настолько оскорбительно, что благодаря ей выборы приобретали дополнительный вес. Неявка на выборы была бы воспринята как согласие с тем, что в старых порядках не было ничего предосудительного.

Тамара закрыла глаза, желая, чтобы ночь как можно скорее подошла к концу. Ее сокамерник ни за что не сможет проскользнуть мимо нее, а его постыдная оплошность вскоре привлечет к ним обоим все внимание, которого она только могла желать. Через день-два ее злоключениям настанет конец.

Если, конечно, подпись Тамаро не была подделана. В роли местных сборщиков голосов будут выступать соседи, которые узнали бы его в лицо, но проголосовать можно было и в какой-нибудь отдаленной части Бесподобной, где не будут знать ни Тамаро, ни его самозванца. После этого лже-Тамаро мог вернуться в свой привычный район, чтобы проголосовать за самого себя, и количество голосов бы идеально сошлось. Эрминио не смог бы провернуть такую махинацию сам – разница в возрасте была бы слишком очевидной. Но если бы ему удалось подкупить молодого сообщника и научить его, как скопировать подпись своего сына, исполнить подобный план было бы не так уж сложно.

Ежась, Тамара поднялась на ноги. Ее долгое дежурство у двери прошло впустую. Никто не шел к ней на помощь; она была мертва для своих друзей, мертва для сборщиков голосов, мертва для всей горы. Ей следовало бы приступить к раскопкам фермы в первый день своего заключения и обследовать каждую квадратную поступь в поисках ключа Тамаро – или какого-нибудь инструмента, забытого ее дедом, или же секретного люка, оставленного бригадой строителей. Да что угодно было бы лучше, чем впустую тратить отведенное ей время на эти выдумки.

Она подошла к двери и провела рукой по холодной твердолитовой поверхности. Уже в дюжинный раз она отращивала тонкий палец и пыталась просунуть его в замочную скважину, однако пружинные ограничители, расположенные между сувальдами замка, были слишком острыми. Проблема была не в боли; если бы она продолжила свои попытки, ограничители бы просто отрезали часть ее плоти, какой бы твердой она ни была. Вероятно, она бы смогла открыть замок, будь у нее подходящий инструмент, но само по себе ее тело справиться с этой задачей не могло.

За исключением единственного входа ферма была герметично запечатана. Даже воздух в системе охлаждения не проходил сквозь само помещение, а двигался по закрытым трубам, проложенным глубоко под полом, чтобы предотвратить передачу болезни между растениями. Она не могла прожечь стены лампой, не могла прорубить дорогу с помощью коcы. А окружавший ее камень был слишком толстым, чтобы ее крик могли расслышать соседи.

Эрминио не собирался тайком возвращаться на ферму, чтобы угодить в засаду. А Ада и Роберто не собирались спасать ее, заручившись поддержкой команды строителей с пневматическими дробилками наперевес. Единственным выходом был ключ. А единственным способом заполучить ключ был Тамаро.

Нашла она его только под утро. Когда на полях стали закрываться красные цветки пшеницы, она увидела Тамаро, который поднялся из укрытия под их развернутыми бутонами, чтобы осмотреться в поисках убежища получше.

Услышав ее приближение, он скрылся между стеблей, но она перешла на четвероногую походку, чтобы сравняться с ним в росте, и стала преследовать его во мраке светящегося мха. Растения отзывались шуршанием на каждое прикосновение, поэтому двигаться бесшумно ни один из них не мог, однако у Тамары было преимущество в скорости. Ее удивляло, почему Тамаро не останавливался, ведь тогда его бы не было слышно, и это дало бы ему преимущество; возможно, он считал, что вначале нужно увеличить между ними дистанцию, и только тогда у него появится реальный шанс потеряться из виду.

Пока Тамара пробиралась между стеблями, их неустанный шелест должен был помешать ей расслышать похожие звуки, однако зигзагообразные движения Тамаро отличались особым ритмом. По звуку она могла засечь каждую смену направления, едва заметную паузу перед тем, как он отклонялся в сторону. Ее осенило, что раньше они уже играли в эту игру. Это было больше дюжины лет тому назад. Тогда он так и не научился от нее убегать; это никогда не имело особого значения.

Тамара уже почти видела его – или, по крайней мере, видела впереди упругую отдачу пшеничных стеблей, темнеющих, когда они на мгновение сбивались вместе, и снова светлеющих, когда в открывшееся между ними пространство проникал моховой свет. Она знала, куда будет направлен его очередной зигзаг, и со всех ног рванула ему наперерез.

Боль обожгла ее левую переднюю ногу. Она отпрянула и остановилась в тот момент, когда перед ней на землю упали стебельки, аккуратно скошенные по дуге.

– Стой, где стоишь, – предупредил ее Тамаро.

– Я просто хочу поговорить, – сказала она. На фоне окружавшей их тишины она слышала, как дрожит Тамаро. – Что ты собираешься делать? Порубить меня на куски?

– Если придется, – ответил он. – Не думай, что я не стану себя защищать.

Он был в ужасе. Тамара думала, что не причинила ему особого вреда, когда распустила руки в прошлый раз, но он, скорее всего, почувствовал, насколько близка она была к тому, чтобы совершить кое-что похуже. Ей хотелось жужжать от радости, но вместо этого она зарокотала от печали и стыда. Они оба боялись за свою жизнь от руки друг друга. Как же до такого дошло?

Тамара взяла себя в руки.

– Я не собираюсь причинять тебе вред, – сказала она. – Нам нужно поговорить. Нужно все исправить. – Она заметила красную вспышку света, когда он поднял косу, держа ее наготове, если она решит приблизиться. – Прошу тебя, Тамаро.

– Я не могу тебя выпустить, – сказал он. – Я попаду в тюрьму. И Эрминио тоже.

– Это так, – согласилась Тамара. Бессмысленно было делать вид, будто ее ложь поможет восстановить их доброе имя. – Но то, насколько суровым будет наказание, зависит от тебя. Сам понимаешь, если тебя поймают после того, как меня не станет, свободы ты не увидишь до конца жизни. А если явишься с повинной прямо сейчас, а я попрошу Совет проявить снисхождение, то получишь всего год или около того.

– Я не могу так с ним поступить. Не могу предать собственного отца!

Тамара устало поежилась. Мать, отец… почему его ко всегда на последнем месте?

– Чего ты хочешь от жизни? – спросила она. – Ты хочешь растить детей?

– Конечно.

– Так найди способ. Найти себе супругу и воспитай собственных. Если я рожу здесь, ты точно будешь знать, что не имеешь к этому отношения, и потеряешь всякую надежду обзавестись собственными детьми. Если ты дашь мне ключ, я сдержу обещание: я передам тебе свою норму, как только в нашем распоряжении будет бумага и свидетель.

Послышался шелест пшеницы; он опять шевельнул косой.

– Как я могу тебе доверять?

– Ты мой ко, – сказала она. – Я по-прежнему люблю тебя, я по-прежнему хочу, чтобы ты прожил счастливую жизнь. Ты не можешь рассчитывать на совместных детей после того, что натворил, но меня не заботит моя норма – просто позволь мне отправиться в полет на Моските, позволь мне испытать эти несколько мгновений счастья. Позволь мне быть той, кто я есть, и я отплачу тебе тем же.

Прошел целый мах, а Тамаро продолжал молчать. Усилием воли Тамара заставляла себя ждать; одно неверно просчитанное слово, и она могла все потерять.

Она услышала, как Тамаро отложил косу.

– Я покажу тебе, где ключ.

Он отвел ее к неприметному участку поля, вдали от всех старых и новых погребков, и раскопал землю рядом с одним из растений. Когда он извлек ключ между корней, Тамара поняла, что не нашла бы его и через год поисков.

Он передал ей ключ.

– Идем со мной, – сказала Тамара. – Я не буду лгать людям, но и усложнять тебе жизнь не стану.

– Мне стоит подождать здесь, пока не вернется Эрминио, – решил Тамаро. – Сначала я лучше с ним поговорю.

– Хорошо. – Тамара протянула руку и коснулась его плеча, пытаясь заверить его в том, что не собиралась отказывать от своих обещаний. Он не смог бы посмотреть ей в глаза. Стыдился ли он того, как поступил с ней, или ему просто было совестно оттого, что не смог довести до конца отцовский план?

Она оставила его на поле и подбежала к двери. Ключ аккуратно вошел в скважину, разводя ограничители в стороны, но когда Тамара попыталась его повернуть, замок не поддался. В панике она вытащила ключ и протерла его пальцами, а затем постучала им по двери, пока из одного филигранного углубления не вывалился крошечный комочек земли.

Она снова вставила ключ в замок и осторожно повернула; она слышала, как цилиндры в замке с легким щелчком поочередно входят в зацепление. Она повернула ручку, и дверь распахнулась перед ней как ни в чем не бывало.

Пройдя несколько метров по коридору, она повернула за угол и столкнулась со своим соседом, Калогеро. Он нес урну для голосования и пачку бюллетеней.

– Тамара? – Он удивленно посмотрел на нее. – Значит… болезнь удалось сдержать?

– Без сомнения. – Болезнь. Что еще могло отвадить любопытных соседей до того момента, пока все не будет кончено? Какое-то мгновение Тамара стояла, восхищаясь хитростью Эрминио. Чем страшнее выглядело заражение с его слов, тем охотнее агрономы бы решились на расследование последствий болезни – но хватило бы всего нескольких сожженных участков на поле, чтобы все выглядело так, будто Тамаро устранил угрозу на корню.

Калогеро был все еще растерян, но даже если ему и сказали, что кто-то видел детей, виду он не подавал.

– А Тамаро собирается голосовать?

– Он не сказал. Но тебе нет нужды беспокоиться о нашей ферме.

– Ты в этом уверена?

– Абсолютно. Наверное, он просто забыл про выборы. Тебе стоит зайти за его голосом.

– Ладно. – Калогеро опустил урну и предложил ей бюллетень. – Я знаю, что по дороге будут и другие места для голосования, но раз уж ты здесь, то можно этот вопрос сразу и решить.


Глава 21


– Карла! Я уж думала, астрономы вас насовсем забрали!

Худоба Патриции вызывала тревогу, но сама девушка, по-видимому, была в хорошем настроении. Карла перебралась на другую сторону небольшой переговорной комнаты, поближе к ней. Из-за всех этих приготовлений к полету последний раз они разговаривали больше шести черед тому назад.

– Если бы все было так, как хотела Тамара, я бы прямо сейчас проходила очередной тренинг по технике безопасности, – сказала в ответ Карла. – Я в настоящем Моските проведу меньше времени, чем потратила внутри этого макета.

– Лучше так, чем оказаться неподготовленной, – заметила Патриция.

– Верно. – В привязанной к ракете модели корабля каждый член экипажа совершал ошибки, которые вполне могли оказаться фатальными в условиях реального полета. – Но такое я пропускать не собиралась, какова бы ни была причина. «Разжалованный фотон?» Ассунто согласился, что результаты наших экспериментов были вполне убедительны. Не могу поверить, что он ударил нас с тыла.

– Разве разжалование считается за удар? – задумалась Патриция. – По крайней мере, он не назвал свой доклад «Пора выбросить фотоны из головы».

– Ты чересчур снисходительна, – недовольно возразила Карла. – Испортишь себе карьеру.

– А вам не кажется, что прежде, чем думать о снисхождении, стоит его сначала выслушать?

Карла заметила Онесто и подняла руку в знак приветствия.

– Тоже пришел за расправой? – Как бы сильно Онесто ни был очарован грандиозной книгой физики, он далеко не всегда относился с энтузиазмом к перспективе запачкать руки настоящей работой ученого. Когда он составил ей компанию за расчетами степенных рядов в эксперименте с помутнением, закончилось все тем, что он принялся стонать и хвататься за голову.

– Долг обязывает, – заметил он. – Кто-то же должен задокументировать эту революцию.

– Вплоть до каждого ответного удара, даже самого незначительного? – сказала в ответ Карла.

Онесто был удивлен.

– То есть название доклада ты принимаешь на свой счет?

– А как иначе? Должна же я защищать свой единственный шанс на бессмертие.

– А разве не Патриция выдвинула гипотезу о существовании фотонов?

– Да, зато я выбрала имя.

К моменту появления Ассунто в зале было полно людей. Он поместил несколько экземпляров своей статьи в раздатчик у входа в зал. Карла была обижена тем, что Ассунто не показал ей статью раньше, дав ей тем самым возможность подготовить ответ. Времени на хоть сколько-нибудь серьезную кооперацию у нее не было с того самого момента, как она решила примкнуть к экипажу Москита, но при всем этом она – пока что – оставалась в пределах досягаемости.

Безо всяких церемоний Ассунто приступил к делу.

– Эксперименты с помутнением, проведенные Карлой и ее командой, убедительно доказали, что светороды твердого тела могут занимать лишь строго определенные энергетические уровни. Возможное объяснение этих уровней основано на представлении светорода не в виде частицы, занимающей определенное положение в каждый конкретный момент времени, а в виде стоячей волны, охватывающей всю ширину соответствующей энергетической ямы.

– С другой стороны, когда те же самые светороды покидают твердое тело и оказываются на свободе, их поведение в процессе рассеяния света указывает не только на то, что они действительно являются частицами, но и что рассеиваемый ими свет также состоит из частиц, примерно втрое превышающих светороды по своей массе.

– И все же свет, вне всякого сомнения, является волной. Джорджо и Нерео показали нам, как измерить его частоту, используя интерференционную картину, возникающую при прохождении света через несколько щелей. Хотя Карла и Патриция никогда не ставили своей целью опровержение этой идеи, они, тем не менее, просят нас согласиться с тем, что подобная волна всегда сопровождается надлежащей свитой частиц – которые не столько движутся вместе с волной под действием какой-либо поддающейся объяснению силы, сколько связаны с ней некой аксиомой – слишком сильной и туманной, чтобы уступить любым дальнейшим попыткам осмысления или научного изыскания.

Карла старалась сдерживать свой гнев; говоря по правде, это момент был самым слабым звеном их теории. Но сколько бы сарказма ни выливалось на эту странную гибридную онтологию, факт оставался фактом: дискретная природа света была настолько же очевидна, что и его волновые свойства.

– Как же нам поступить? – продолжал Ассунто. – Я предлагаю решение, основанное на успешном применении принципа Патриции. В соответствии с этим принципом уравнение, описывающее частицу, запертую в потенциальной яме, преобразуется в уравнение стоячей волны в той же самой яме. Такая волна может принимать лишь строго определенные формы, каждая из которых обладает характерным значением энергии.

– Но если наши представления о механике простой частицы требуют столь нового и радикального подхода, разве не следует нам проявить последовательность в его применении? Предположим, что мы можем идентифицировать другую систему, внешне подчиняющуюся тем же самым уравнениям, которые, как считалось ранее, адекватно описывают движение частицы в потенциальной яме. Разве не следует применить тот же самый подход и к ней?

Карла не представляла, какой пример он имел в виду, но по первому впечатлению идея звучала вполне здраво.

– Представим себе монохроматическую световую волну, движущуюся в конкретном направлении и обладающую определенной поляризацией. В реальном мире мы никогда не встречаемся с настолько простыми явлениями – однако настоящие волны, движение которых мы действительно наблюдаем в вакууме, всегда можно представить в виде суммы таких идеализированных волн.

– Поскольку такая волна обладает единственной частотой, всю информацию о ее изменении во времени мы можем почерпнуть из одного измерения величины, или амплитуды, светового поля в выбранной точке пространства. Данная амплитуда ведет себя довольно просто – она осциллирует с частотой, равной частоте всей волны.

– Вам это ничего не напоминает? Например… частицу, которая катается туда-сюда в своей потенциальной яме?

Ассунто сделал паузу, как бы ожидая возражений, но в зале по-прежнему царила тишина. Карла хотела опередить его – завершить аналогию, осознать ее последствия и найти какой-нибудь фатальный изъян, ускользнувший от его внимания – но ее охватил ступор, и возможность была упущена.

– Аналогию можно выразить точно, – заявил Ассунто. – Амплитуда нашей идеальной световой волны соответствует расстоянию между частицей и центром одномерной параболической потенциальной ямы с бесконечно высокими стенками. Энергию световой волны можно разделить на две части – первая аналогична потенциальной энергии частицы, связанной исключительно с ее положением внутри ямы, а вторая является аналогом кинетической, зависящей только от скорости ее движения.

– Карла со своей командой уже показала нам, что произойдет, если применить принцип Патриции к частице, запертой в потенциальной яме твердого тела. Наша система по сути даже проще, так как потенциальные ямы в твердых телах являются трехмерными и по форме отличаются от идеальных парабол. В более простом варианте те же самые расчеты дают бесконечную последовательность энергетических уровней, отделенных друг от друга одним и тем же интервалом.

– От чего зависит расстояние между соседними уровнями? В твердых телах оно определяется естественной частотой колебаний, совершаемых частицей в потенциальной яме – то есть в нашем случае зависит от частоты, с которой осциллирует амплитуда светового поля. Другими словами, энергия световой волны должна принадлежать некоторому дискретном множеству, а величина интервала между двумя соседними уровнями будет равна частоте света, умноженной на постоянную Патриции.

Карла в точности знала, к чему сейчас ведет Ассунто – и что именно означало уничижительное название его доклада.

– Однако этот интервал в точности совпадает с энергией, приписываемой каждому из фотонов, связанных с данной световой волной! – объявил он. Поэтому тот факт, что энергия волны может изменяться лишь дискретными шагами, больше не требует существования особых фиктивных частиц, которые повсюду следуют за волной, как зудни, увлекаемые дуновением ветра.

Ассунто изобразил у себя на груди два схематичных примера.


Вечное Пламя

– Есть ли на этом рисунке частицы света? – задумчиво произнес он. – Нет, если под «частицей света» понимать нечто вроде крошечной песчинки. Количество фотонов, сопровождающих каждую световую волну, по сути представляет собой всего лишь обозначение ее энергетического уровня, который определяется числом шагов, отделяющих его от уровня с минимальной энергией. Это не количество каких-то предметов, которые можно было бы взять в руки.

– На самом нижнем уровне, с нулевым числом фотонов, энергия нулю не равна, – возразила Карла. – Это…

– Странно? – подсказал Ассунто. – Я согласен. Но то же самое верно и в отношении ваших светородов в твердых телах: они не могут неподвижно лежать на дне своих потенциальных ям.

– Да, но в этих ямах, по крайней мере, хоть что-то есть, – сказала в ответ Карла. – Вы утверждаете, что пустое пространство само по себе обладает энергией – и вклад в нее вносит каждая из возможных мод светового поля! – Каждая частота, каждое направление, каждая поляризация, которыми могла бы обладать произвольная световая волна, оставили бы в вакууме свой след – и наличия самих волн при этом не требовалось.

– Обнаружить можно лишь изменение энергии, – сказал Ассунто. – Ее фактическое значение – бессмысленная величина: если переопределить все энергетические уровни, добавив или отняв одно и то же значение, то наблюдаемые результаты от этого не изменятся. Поэтому меня совершенно не волнует, отличается ли от нуля теоретическое значение энергии в пустом пространстве… но если вы хотите вычесть эту величину из энергии всех наблюдаемых объектов, обнулив тем самым энергию вакуума, – пожалуйста, действуйте. Это ни на что не повлияет.

Карла замолчала. Этот вывод по-прежнему казался ей абсурдным, но возразить против него ей было нечего.

– Что же мы получаем в итоге? – продолжил Ассунто. – Мы начали со светового поля Ялды, которое обладает точным значением в каждой точке пространства и в каждый момент времени. Однако теперь, благодаря принципу Патриции, у нас есть теория, в которой подобный образ мышления более не применим. Подобно тому, как светород в твердом теле не имеет фиксированного положения и размазан по своей потенциальной яме, амплитуда световой волны также должна охватывать некоторый интервал. Этот вывод не обязательно противоречит известному нам поведению волн в традиционной оптике, так как разброс значений в световой волне достаточно высокой интенсивности может значительно уступать пиковой амплитуде света. Но мы не должны рассчитывать на применимость законов обычной оптики, как и предполагать, что неприменимость старых законов указывает на явление, аналогичное столкновению песчинок, когда отдельный светород «рассеивает фотон» – то есть когда количество фотонов для света с одной частотой и направлением уменьшается на единицу, а для света с другой частотой и направлением на ту же единицу увеличивается.

Ассунто раскинул руки, давая понять, что выступление подошло к концу. Новые подробности будут отражены в самой статье, но его презентация была окончена.

– Вопросы?

Большинство людей в зале выглядели так, будто все еще пытались с трудом переварить услышанное, однако Онесто ответил незамедлительно.

– А как же светороды? – спросил он у Ассунто.

– А что с ними не так?

– Можно ли описать их в рамках той же самой концепции? Если фотоны в действительности являются всего лишь ступеньками в энергетической лестнице световой волны, нельзя ли аналогичным образом интерпретировать и светороды?

– Когда светородная волны в твердом теле переходит в состояние с более высокой энергией, это не приводит к появлению нового светорода, – сказал Ассунто. – Это просто означает, что соответствующий светород приобрел дополнительную энергию.

– Это я понимаю, – сказал в ответ Онесто. – Но я не имею в виду энергетические уровни твердого тела. Вы рассмотрели световую волну в вакууме и показали, что энергетические уровни каждой моды соответствуют тем величинам, которые Карла и Патриция назвали бы количеством фотонов, содержащихся в световой волне. Так почему же вы не можете поступить подобным образом со светородной волной в вакууме и найти для каждой из ее мод энергетические уровни, соответствующие количеству светородов?

– Потому что это совершенно разные волны! – воскликнул Ассунто. – Световая волна мало чем отличается от колебаний струны: чем выше ее максимумы, тем большей энергией она обладает. Учитывая это соотношение между энергией и размером волны, мы можем с успехом воспользоваться принципом Патриции, в соответствии с которым энергия должна принимать дискретные значения.

– Но ведь мы уже применили принцип Патриции к энергии одной частицы именно для того, чтобы получить светородные волны. Энергия светородной волны ни имеет никакого отношения к ее размеру; общий размер волны не играет никакой роли, важна лишь ее форма и частота. Как бы вы снова применили принцип Патриции к такой волне? Это дало бы абсурдные результаты.

– Ясно. – Онесто явно не был удовлетворен таким ответом, но пока что его личному восприятию природной симметрии придется уступить этим досадным формальностям.

Патриция повернулась к Карле.

– Вы должны быть довольны! Ассунто не пытался оспорить наши результаты; он просто нашел более удачную интерпретацию фотона.

– Теория интересная, – неохотно согласилась Карла. По правде говоря, ей по-прежнему казалось, что Ассунто посягнул на ее территорию – проник в ее комнату и поменял местами опорные веревки; и не важно, привел ли он их в более аккуратный вид или нет. – Нам следовало бы и самим обратить внимание на эту закономерность, – добавила она. Формула, выражающая энергию световой волны, – это элементарная оптика, известная уже несколько поколений. Если бы идея энергетических уровней не пришла к ним с Патрицией в их голодном полузабытье, они вполне могли бы заметить эту аналогию и исследовать ее задолго до того, как Ассунто обратил на их результаты хоть какое-то внимание.

– И что теперь? – горячо поинтересовалась Патриция. – Возможно, мы могли бы вместе написать новую статью, заново проанализировав эксперимент с рассеянием с точки зрения идей Ассунто?

– Может быть, после того, как я вернусь, – ответила Карла.

– Ой, ну конечно. – От возбуждения Патриция совсем забыла про Москит. – Через шесть дней вы будете –

– Лететь в пустоте, – сказала Карла. Она смотрела, как остальные физики покидают зал, почтительно собирая экземпляры статьи Ассунто. – Так что потом я расскажу тебе, действительно ли пустое пространство заполнено таинственной и неискоренимой энергией.


Глава 22


Пробуждение Карло было настолько неожиданным, что в течение какого-то мгновения он был уверен, будто ему грозит какая-то неминуемая опасность. Эта мысль быстро сошла на нет, но ощущение серьезности осталось. Сверху он ощущал натяжение брезента, прижимавшего песчинки к его коже, снизу – прохладу постели с пропитанным смолой песком, кое-где слипшимся в комочки. А между этими знакомыми, поверхностными ощущениями обитало третье, захватившее его тело целиком – нечто сосуществующее с его плотью, будоражащее каждую мышцу и каждую кость.

Не открывая глаз, он потянулся было к Карле, но остановился прежде, чем его рука коснулась ее плеча. Какой смысл действовать, если тебя все равно ждет отпор? Он впился пальцами себе в грудь, стараясь сдерживать боль, пока не придумает какой-нибудь план.

Ты сделала достаточно, – мог бы сказать он. – Ты разожгла пламя своими теориями; теперь заботу об этом огне ты можешь доверить другим. Зачем мучиться от голода еще один день? Зачем рисковать жизнью посреди космической пустоты? Пришло время обрести бессмертие – не просто быть любимой и существовать в чьих-то воспоминаниях, а продолжать жизнь в телах своих детей. Снова и снова, поколение за поколение, до скончания времен. Предки узнают о твоих открытиях, а потомки разделят твою славу.

Чего еще ты хочешь? Время пришло.

Карло открыл глаза. Он протянул руку и, ухватившись за ближайшую веревку, вытащил себя из-под брезента. Он пристально смотрел на часы при свете мха, пока не разглядел их циферблат. Было слишком рано зажигать лампу и делать вид, что день уже начался.

Он выбрался из спальни и отпустил веревку, оставшись свободно парить в воздухе. Боль в груди была сильна как никогда, и говоривший в ней голос никак не хотел умолкать. Разве он совершил что-то постыдное? Разве он лишил свою ко свободы, как Тамаро? Замышлял ли он хоть один поступок, направленный против ее воли? Если бы Тамара прислушалась к нему – если бы увидела в его словах смысл – разве смог бы он причинить ей вред?

Его кожа коснулась холодного каменного пола. Пошарив в поисках подходящей веревки, он подтянул себя в угол комнаты. Если он не собирался возвращаться в постель, то ему стоило, по крайней мере, находиться в контакте с чем-нибудь твердым и хорошо проводящим тепло.

Именно он предложил провести вместе последнюю ночь перед отлетом. Карло убеждал ее, что сигнал, который получит ее тело, благодаря его присутствию – напоминание о том, что она не овдовела и не брошена собственным ко – поможет защитить ее во время расставания. Логика его доводов была безупречной, но ничего не говорила о его подлинных намерениях. Его собственная плоть, судя по всему, получила иное послание: его ко собиралась лететь навстречу опасности и, может статься, уже не вернется назад.

Карло распластал пальцы по поверхности камня. Сколько раз он молча проклинал слабость Сильвано? Ты действительно не смог сдержаться? Не смог подождать? Но в чем тогда заключалась его собственная превеликая сила – в неспособности договориться с самим собой? В презрении к тому единственному поступку, который бы придал его жизни полноты?

Его отец умер молодым. Что если и он умрет до того, как вырастут его дети? Или даже до того, как они родятся?

Отец, впрочем, умер по воле случая – виной тому было вредоносное веяние, а вовсе не какая-то наследственная предрасположенность. Не было причин считать, что та же судьба ждет и его самого. Через год, два – а может, три или четыре, – когда работа Карлы будет окончена, они примут решение. Она не пренебрегала им, не бросала его и не позволила бы себе погибнуть в пустоте космоса.

 Не позволила бы? Можно подумать, у нее будет выбор, если Объект вспыхнет, как звезда, и его пламя поглотит Москит.

Карло потянулся вверх и обхватил рукой веревку, после чего сделал полный оборот кистью; витки веревки впились в его предплечье, но он сцепил руки и позволил боли пронзить его мысли вспышкой ясности. Если бы они проснулись вместе – лежа бок о бок, забыв о планах, которым подчинялась их жизнь наяву –могло произойти все что угодно. Карло надеялся, что теперь опасность миновала, хотя он, если уж на то пошло, еще мог излить на Карлу какой-нибудь идиотский довод в попытке заставить ее передумать.

Он будет ждать здесь до утра. Подождет склянку, потом зажжет лампу и, наконец, разбудит свою ко, чтобы пожелать ей счастливого пути и скорейшего возвращения


Огромная лаборатория, в которой был построен Москит и уже отправившиеся в путь маяки, теперь практически пустовала. Когда-то здесь было негде ступить, а теперь, стоя у входа, можно было увидеть только груду полуразобранных строительных лесов. Когда Марцио криком поприветствовал их откуда-то издалека, эхо настолько сбивало с толку, что Карло не удержался и стал оглядываться в поисках соучастников какого-нибудь звукового розыгрыша. Карла подняла руку, но с ответом повременила, пока они не подошли ближе.

– Мы рано? – спросила она Марцио. Больше никого не было видно.

– Все пришли пораньше, – ответил он. – Остальные внизу, рядом с воздушным шлюзом.

Они отправились туда втроем. Карло был рад проводнику; в тусклом свете потолочного мха эта часть лаборатории выглядела такой же однообразной, как пустое пространство.

– Последние три склянки Вивиана и Вивиано проводили финальные проверки, – ободряюще произнес Марцио. – Все в полной исправности, вычищено и откалибровано.

– Спасибо, – сказала в ответ Карла. Карло нашел некоторое утешение в статистике маяков: из запущенного в космос гросса только три маяка не включились после длительного периода бездействия. Марцио и его команда знали, как строить машины, способные работать в космической пустоте, а Карло верил, что астрономы сумеют направить Москит к его точке назначения. И только поведение самого Объекта выходило за рамки чьего-либо опыта.

Приближаясь к шлюзу, Карло видел кое-кого из собравшихся там людей – из-за горизонта выпуклого потолка они появлялись снизу вверх, начиная с ног. Подойдя еще чуть ближе, он понял, почему ног было немного больше, чем он ожидал. В соответствии с распоряжением экипажа, провожать их должны были только члены семьи, однако трое Советников, несмотря на это, решили все-таки нанести им визит.

Сильвано вышел вперед, чтобы демонстративно поблагодарить Карлу. Здесь не было ни толпы избирателей, которые могли бы стать свидетелями подобного жеста, ни скопления народа, от имени которого он мог бы высказать притязания на Объект, но этот момент, вполне вероятно, будет так или иначе фигурировать в более поздних речах. Может статься, что к моменту следующих выборов любая польза, которую принесет эта каменная глыба, в глазах половины Бесподобной будет восприниматься как личное благословение Сильвано.

Вскоре к нему присоединились Советники Просперо и Джуста. Карло был впечатлен тем, что целых девять человек из числа их коллег решили удовлетворить просьбу экипажа насчет закрытой церемонии отбытия, хотя, с другой стороны, будучи должностными лицами, одобрившими строительство Москита, они, скорее всего, и так не сомневались в том, что миссия находится под их контролем.

Карлу монополизировали другие советники, и Сильвано обратился к Карло.

– Ты, наверное, гордишься ею.

Карло изо всех сил постарался сдержать свое раздражение.

– Говоришь так, будто она ребенок, который только что выиграл приз в школьном конкурсе. Сейчас меня больше волнует ее безопасность.

– Все будет в порядке, – заверил его Сильвано.

– Серьезно? И откуда тебе знать?

– Я знаю, что немало хороших людей работали не покладая рук.

Карло отмахнулся от разговора. Он знал, что к банальным фразам со стороны доброжелательного друга стоило бы проявить больше терпимости, но в последнее время в словах Сильвано ему слышались только речи в духе Советника.

Иво стоял рядом со своим сыном и внуками, но поднял руку, чтобы поприветствовать новоприбывших. Карла протащила Карло мимо политиков, и они вдвоем присоединились к Аде с Аддо, их отцу Пио и Тамаре.

– Нам стоит встретиться в обсерватории наверху, перед самым началом сближения – с энтузиазмом предложил Аддо. – Роберто говорил, что мы, вероятно, сможем увидеть кое-какие признаки первых экспериментов. – Карло слушал его с завороженным ужасом. Он хотел проследить за этими вспышками света и попытаться на расстоянии оценить их значимость? Последовательность регулярных изолированных вспышек будет означать, что экипаж по-прежнему контролирует ситуацию, но что бы он сказал в ответ на продолжительно свечение или, наоборот, длительное отсутствие света? Аддо все говорил и говорил, а Карло смотрел на него и думал, насколько умиротворенной была прошедшая ночь.

– Нам уже надо бы начинать посадку, – сказала Тамара. Ее слова будто полоснули ножом по коже Карло, но ничего поделать с этим было нельзя.

Он ненадолго обнял Карлу.

– Счастливого пути, – сказал он.

– Не унывай, – сказала она в ответ. – Я скоро вернусь.

Когда Карло отошел, Тамара поймала его взгляд.

– Я верну ее домой, – сказал она. Карла кивнул в знак согласия, но перед ней ощутил неловкость, как если бы испытания, через которые она прошла, наделили ее правом решать, насколько близки были другие мужчины к повторению преступлений ее ко.

Члены экипажа отделились от зрителей. Карло смотрел, как вчетвером они отработанными движениями облачаются в охладительные мешки. После того, как они надели свои громоздкие шлемы, отличить женщин от мужчин стало затруднительно. Воздушный шлюз был достаточно велик, чтобы вместить по два человека за раз; Ада и Тамара прошли через него первыми. Когда подошла очередь Карлы, она подняла обернутую тканью руку в знак прощания, а затем вошла внутрь вместе с Иво.

Марцио коснулся плеча Карло.

– Приходи наблюдать за запуском.

Все собрались вокруг смотрового окна, восьмиугольной хрусталитовой пластины шириной в пару поступей, вмонтированной в пол рядом с воздушным шлюзом. Когда Карло заглянул вниз, то увидел, что четверка путешественников все еще находится на лестнице, и свет звезд отражается от белой ткани, которой были окутаны их тела. Сам Москит, темный силуэт, висящий на дюжине толстых опорных канатов, находился аккурат под смотровым окном. У него на глазах Ада или Тамара сошла с лестницы и прошла через открытый люк корабля; мгновение спустя в кабине зажглась небольшая лампа.

– Представь, как провожали Бесподобную. Это все пустяки, – произнес Пио. Карло захотелось его стукнуть, но в словах Пио был смысл. Ни у одного из путешественников, вошедших внутрь горы, ни у одного отца, ребенка или ко, оставшихся дома, не было даже малейшего шанса на воссоединение по окончании пути. Проблемы, с которыми сталкивалось его поколение, были не так уж малы, но испытывать боль так или иначе приходилось всем.

Добравшись до конца лестницы, Карла посмотрела вверх и помахала рукой, описав в воздухе широкую дугу. Ее восторг был очевиден, и Карло ощутил неожиданный прилив радости. Это именно то, чего она хотела. Она взвесила все риски, и не утратила своего желания. Что бы ни произошло этой ночью, он не лишил ее этого шанса. Он устал от ощущения страха и стыда. Почему он не мог просто порадоваться вместе с ней?

Карла пролезла через люк. Когда Иво последовал за ней, Карло откинулся назад, чтобы Сильвано, позади него, смог получше все рассмотреть.

– Они загерметизируют кабину, но на всякий случай останутся в охладительных мешках.

На тот случай, если в самом корабле возникнет протечка, или что похуже. На тот случай, если Москит развалится на части, и экипажу придется возвращаться назад с помощью воздушных ракет.

Карло отошел от окна и посмотрел на часы рядом с воздушным шлюзом – их циферблат был специальным образом откалиброван для запуска корабля. Оставалось чуть больше куранта.

– А если они не готовы? – спросил он у Марцио.

– Они могут отложить запуск на один-два оборота, – ответил Марцио. – Или на дюжину, если потребуется. Ориентация Бесподобной должна быть выбрана точно, иначе они не смогут набрать скорость за счет вращения; с другой стороны, у них более чем достаточно топлива, чтобы компенсировать отклонение по времени.

– Хорошо. – Карло вернулся к смотровому окну. Каждый член экипажа прошел через бесчисленные тренинги по технике безопасности. Оба навигатора были одинаково компетентны; Ада была готова управлять Москитом в одиночку. А предки сумели запустить в космос целую гору; столь скромная экспедиция наверняка должна быть по силам их потомкам.

Когда Карло заглянул вниз, корабль снова погрузился в темноту. Это был хороший знак, вспомнил он: Карла говорила ему, что они погасят лампы, как только все окажется на своих местах и экипаж будет готов к запуску. Ада и Тамара были астрономами, привыкшими работать наощупь и при свете звезд.

Марцио начал отсчет.

– Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Часовой механизм внутри Москита разжал фиксаторы, которые удерживали опорные канаты. Когда темная фигура провалилась в пустоту, кожу Карло начало покалывать от страха и трепета. Он слегка пошатнулся; Сильвано положил руку ему на плечо.

На фоне звездных шлейфов силуэт уменьшался, направляясь аккурат к яркому аляповатому кольцу, служившему границей неба. Однако место встречи не лежало в той же плоскости – просто так запустить Москит к его точке назначения было невозможно. Марцио снова начал отсчет. Карло собрался с силами.

Крошечная темная точка взорвалась во вспышке света в тот самый момент, когда ожили соляритовые двигатели Москита.

– Мы не разучились это делать, – тихо произнес Пио. Навыки, благодаря которым удалось отправить в полет Бесподобную, не были преданы забвению.

Ослепительно яркая точка растянулась в режущую глаза полосу света, а затем Москит пропал из вида. Карло поднял глаза; на противоположной стороне окна внуки Иво, которых отец держал на руках, продолжали таращиться вниз.

– Как по мне, зажигание прошло без сучка без задоринки, – высказался Аддо, как будто всю свою жизнь был свидетелем подобных событий.

– Теперь ждать недолго, – сказал Марцио.

– Похоже, что сегодня работникам ретрансляторов расслабляться будет некогда, – пошутил Сильвано.

Послышалось лязганье самописца. Марцио подошел к устройству и прочитал сообщение, переданное из обсерватории.

– Невредим и движется заданным курсом. – Он выпустил ленту из рук. – Роберто видит свет правильного размера и яркости – он исходит с правильной стороны и движется в правильном направлении.

Карло хотелось, чтобы этого было достаточно, но молчать он не мог.

– А если бы двигатели были повреждены, мы бы об этом узнали? Если бы что-нибудь сгорело слишком быстро или слишком медленно…

– Все в порядке, – сообщил Марцио. – Запуск прошел идеально. Москит уже в пути.


Глава 23


Когда в иллюминаторах исчез ослепительно яркий свет ракетного выхлопа, и вес Тамары испарился вместе с вибрацией машин, она расслабила свой тимпан и отцепила страховочный ремень. Ее передним глазам кабина, залитая светом звезд, казалась погруженной в темноту, и единственным различимым звуком было тихое и ритмичное тиканье ближайших часов.

Она сняла шлем, который остался соединенным с ее охладительным мешком при помощи короткого шнура. – Все в порядке? – спросила она. Ада, Карла и Иво ответили по очереди; их раздумье говорило, скорее, об аккуратности, чем о недостатке уверенности – ответ был слишком важен, чтобы выдать его, не потратив одну-две паузы на анализ своего физического и умственного состояния.

Тамара ухватилась за веревку рядом со своей кушеткой и подтянула себя к центру кабины, где три взаимно перпендикулярные веревки, слегка смещенные относительно друг друга, сходились почти что в одной точке. Она открыла привыкшие к темноте задние глаза; привнесенная ими картина была настолько четче серых теней впереди, что казалось, будто сзади к ее голове прицеплен фонарь. Теперь она отчетливо видела остальных членов экипажа; Ада уже сняла шлем, а Карла этим как раз занималась. Яркая линия горизонта от их родного звездного скопления – вполне убедительно наклоненная по отношению к оси Москита – пробивалась сквозь иллюминаторы. Эта небольшая геометрическая подсказка сама по себе указывала на то, что они не сильно отклонились от заданного курса: маловероятно, что ориентация корабля изменилась бы так слабо, если бы в двигателях возникла серьезная неполадка.

– Ни боли, ни головокружения, ни проблем со слухом? – спросила она.

– Я в норме, – ответила Ада, отталкиваясь ногами от кушетки. Пролетев через кабину, она ухватилась за одну из поперечных веревок.

– Я тоже, – отозвалась Карла. – Иво снял шлем. – У меня немного болит правое плечо, – сказал он. – Мне кажется, когда двигатели заработали, мою руку зажало в неудобном положении. Ее даже не обязательно втягивать; немного отдыха – и всё будет в порядке.

Тамару это не сильно обеспокоило; в силу возраста Иво был более уязвим, чем остальные члены команды, но сейчас его недомогание казалось не более серьезным, чем приступы боли, которым он поддавался во время самых суровых тренировок. Втянуть и заново отрастить конечность, оставаясь в охладительном мешке, было проблематично, и хотя воздух в кабине прекрасно отводил от них тепло, в идеале они должны были находиться в мешках все время на случай неожиданной протечки.

– Иво, я хочу, чтобы ближайшие шесть склянок ты посвятил отдыху, но когда Карла закончит проверку своего снаряжения, ты должен объяснить ей, как проверить твое.

– Хорошо, – согласился Иво.

Тамара оттащила себя от центра кабины и заняла место у одной из групп теодолитов, установленных внутри многогранного куполообразного иллюминатора. Точно такие же инструменты, включая и собственные часы, были у Ады, находившейся у противоположного иллюминатора. Для начала Тамара произвела кое-какие наблюдения звезд, точно определив ориентацию Москита, после чего нацелила теодолит с самым широким полем зрения в том направлении, где ожидала увидеть очередную предусмотренную графиком вспышку маяка.

– Если бы у нас были достаточно точные часы, – задумчиво произнесла Карла, – мы могли бы узнать расстояние до каждого из маяков, используя время, за которое нас достигает их свет.

Тамара весело прожужжала.

– Точные насколько, до одной пикколопаузы? Заодно, может быть, рассчитаешь нашу скорость с помощью геометрического сдвига частоты?

– Кто знает? – вмешалась Ада. – Если люди будут совершать перелеты между Бесподобной и Объектом, думаешь спустя дюжину поколений они по-прежнему будут использовать подобную систему навигации?

– Точность часов нельзя увеличивать безгранично, – ответила Тамара. – В инженерном плане мы уже близки к пределам своих возможностей.

– Но в природе есть немало систем, которые подчиняются своим собственным быстрым и регулярным циклам, – возразила Карла. – И свет, кстати говоря, в их числе.

– Очень практично, – парировала Тамара. – Даже если отфильтровать из света лампы один чистый оттенок, луч все равно будет состоять из множества коротких волновых цугов – по несколько колебаний за раз, и фазы у всех будут идти вразнобой. Даже если бы у нас был способ подсчитать количество колебаний, с тем же успехом можно было бы вслушиваться в тиканье гигантской кучи часов, которые начали идти в случайные моменты времени, проработали несколько пауз и затихли.

– Это правда, – сказала Карла. – Но почему бы не поискать тем же часам более удачное применение? Свет, излучаемый зеркалитом, мутнеющим по мере выброса светородов, должен находиться в одной фазе со светом, который, собственно, и послужил стимулом к этому излучению. Если бы мы могли отразить излученный свет, снова направив его на зеркалит и заставив процесс идти по кругу, то, вероятно, сумели бы создать источник, который остается в фазе значительно дольше, чем любой естественный свет.

– Свет, который заставляет излучает свет, который заставляет излучать еще больше света? – пошутила Ада. – Это уже начинает напоминать «вечное пламя».

– Не такое уж и вечное, – с сожалением сказала Карла. – Процесс помутнения израсходует зеркалит точно так же, как любое пламя расходует горючее.

– А циклы ты собираешься считать… как? – не унималась Тамара.

– Этот вопрос пока придется отложить, – ответила Карла.

Тамара чувствовала, как показания шкал под ее пальцами достигают ожидаемой конфигурации. Вспышка от маяка появилась мгновение спустя – почти наверняка из-за того, что ее собственные часы немного спешили. Но светлое будущее Карлы еще не наступило, поэтому важнее всего было не время, а положение маяка относительно звезд. Она записала углы на руке, а затем повернула теодолит в направлении второй цели.

– Первый сигнал получен, – сообщила она. – В ожидаемой зоне, с хорошей точностью.

Иво зарокотал от боли. – Прошу прощения, но мне придется снять мешок. Частично, только с правой стороны.

– Карла, можешь ему помочь? – попросила Тамара.

– Конечно.

Тамара следила за ними, не покидая рабочего места. Маневр был достаточно прост, и даже если именно в этот момент Москит решит развалиться на части и выкинуть их всех в пустоту, у Иво, как и у всех остальных, останется его мешок, шлем и два баллона с воздухом.

Втянув свою правую руку, Иво облегченно защебетал, после чего в течение маха реструктурировал свою плоть изнутри, прежде чем отрастить новую конечность. Карла помогла ему приспособить ее к форме мешка, для проверки пропустив через него воздух.

– Спасибо, – сказал Иво. – Думаю, теперь я сам смогу проверить свое снаряжение.

– Больше не болит? – спросила Тамара.

– Нет. С новой рукой все в порядке.

– Хорошо. – Она бы не стала беспокоиться из-за такой пустяковой травмы, если бы речь шла о ком-то другом, но от сноровки Иво вскоре будет зависеть очень многое.

Тамара повернулась к теодолиту как раз вовремя, чтобы заметить вспышку от другого маяка.

– Получен второй сигнал, – сказала она. – В ожидаемой зоне. – Каждая вспышка, наблюдаемая на фоне звезд, соединяла прямой линией Москит и соответствующий маяк. Если бы корабль был неподвижен, его положение можно было бы определить по пересечению двух таких прямых, но даже во время движения хватило бы трех наблюдений, чтобы определить траекторию его движения, а большее их число должно было увеличить точность решения. Все это, конечно, в предположении, что погрешности измерений были случайны, но Тамара и Ада могли сравнить свои результаты, чтобы проверить их на наличие какой-либо систематической ошибки.

– Все еще пусто? – спросила она у Ады, озадаченная тем, что ее партнер-навигатор до сих пор не сообщила ни об одном наблюдении. Каждый маяк посылал сигнал только раз в склянку, однако моменты вспышек были смещены относительно друг друга таким образом, что каждый мах должен был становиться видимым хотя бы один из маяков.

– Либо моя первая цель погасла, либо ее заслонило что-то на поверхности иллюминатора, – объяснила Ада.

– Почему ты мне не сказала? – Тамара была в замешательстве. Обо всем нужно было сообщать четко и ясно, но Ада это прекрасно знала. На тренировках она всегда подходила к делу со всей ответственностью.

– Иво рассказывал мне о своих травмах, я не хотела его перебивать.

– Но как только он замолчал –

– Я знаю, – сказала Ада. – Прошу прощения. – Ее голос звучал ровно, и в нем не было и следа неприязни, но Тамара все же ощутила неловкость за то, что сделала ей замечание.

На тот случай, если иллюминаторы серьезно пострадают от столкновения с ортогональной пылью, был предусмотрен запасной план, в соответствии с которым все наблюдения нужно было выполнять на внешней поверхности корабля, но это была крайняя мера, которая бы существенно усложнила всю процедуру. Редкие частицы от выхлопа самого Москита могли вызвать едва заметные поверхностные повреждения хрусталита, но Тамаре так и не довелось толком продумать ответные меры на случай столь мелкого урона.

– Как только разберемся с маяками, надо будет провести систематическую проверку поверхностных дефектов, – решила она.

– Хорошая мысль, – сказала Ада. И через мгновение добавила, – А, первый сигнал получен! В ожидаемой зоне.

Боль в руке Иво. Кое-какие дефекты на поверхности иллюминаторов. Тамара не собиралась почивать на лаврах, но с такими проблемами можно было смириться. Во время тренировок они отрепетировали полную дезинтеграцию кабины Москита и парили вокруг макета в охладительных мешках до тех пор, пока не научились использовать свои баллоны со сжатым воздухом в качестве ракет, чтобы собраться на двигательном отсеке и приготовиться к возвращению домой без единой стены, которая могла бы их защитить. По менее значимому поводу ей не стоит и беспокоиться.


Когда Тамара и Ада, независимо друг от друга, рассчитали предполагаемую траекторию Москита, их результаты совпали в пределах допустимой погрешности. Как показали расчеты, двигатели нужно будет запустить снова, на короткое время, чтобы направить Москит аккурат к месту встречи, однако еще более точных измерений можно было добиться, повторив их спустя несколько склянок.

Чтобы количественно оценить дефекты на поверхности иллюминаторов, каждая из них произвела наблюдения двух гроссов звезд, которые должны были находиться в поле зрения с соответствующего рабочего места, пытаясь выявить затемненные или искаженные изображения. Тамара обнаружила два случая, когда вместо фрагмента звездного шлейфа наблюдался бледный размытый овал – при этом смещение теодолита в сторону при неизменном направлении позволяло ей перемещать аберрацию в поле зрения, что, несомненно, указывало на наличие дефектов в самом иллюминаторе.

Аде удалось найти три. Этот результат был отнюдь не плох. А когда маяк, пропущенный Адой, должен был передать очередной сигнал, они смогли воспользоваться данными траектории, чтобы с большей точностью предугадать его положение в небе. На этот раз он появился, точно в центре намеченного звездного поля. В чем бы ни заключалась первоначальная проблема, надежды Тамары по поводу надежности самой навигационной процедуры стали оправдываться.

Карла достала из кладовки четыре каравая, и экипаж приступил к совместной трапезе. Женщины согласились удвоить свой привычный рацион; возобновить голодание они могли после окончания миссии, но сейчас самым важным было сохранять ясность ума.

– Я думал о твоих светородных волнах, – сказал Иво, обращаясь к Карле. – Они ведь не ограничены энергетической ямой, верно?

– Не полностью, – подтвердила Карла. – Основная часть волны находится в той части ямы, где бы перекатывалась частица, обладающая точно такой же энергией – но в том месте, где частица бы остановилась и направилась обратно к центру, резкого обнуления волны не происходит. После прохождения этой точки она просто становится слабее.

Она набросала картинку, но при свете звезд разглядеть ее никто не смог, поэтому Тамара зажгла небольшой фонарь и направила его луч на грудь Карлы.


Вечное Пламя

- И то же самое верно для светорода, который находится снаружи ямы и пытается попасть внутрь? – полюбопытствовал Иво. – Энергетический барьер на границе ямы не сможет полностью сдержать светородную волну – даже если он непреодолим для частицы с эквивалентной энергией?

– Верно, – сказала Карла. – Для этих волн энергетические барьеры не являются абсолютной преградой – если сравнивать их с частицами.

Какое-то время Иво жевал свой хлеб, обдумывая ее слова.

– Тогда каким образом твердые тела сохраняют устойчивость под давлением?

– Под давлением?

– Ты решила исходную проблему стабильности, – сказал Иво. – Ты объяснила, почему светороды в твердых телах не увеличивают свою энергию за счет излучения, что привело бы к разрушению всей структуры. Но теперь          мы имеем другую проблему: почему твердое тело не схлопывается, если сжать его с достаточной силой? В рамках старой механики частиц можно мы могли рассчитывать на то, что энергетический барьер между двумя ямами удержит светороды на расстоянии. Но если светородная волна с некоторой вероятностью может пересечь этот барьер, то разве светороды, находясь под давлением, не будут постепенно прижиматься друг к другу на фоне сокращения числа потенциальных ям? Разве камень, находящийся в центре любого мира, не должен рано или поздно превратиться в крошечное плотное ядро, настолько малое, что его невозможно будет разглядеть?

– Если число светородов в каждой яме возрастет, барьеры станут выше, и волнам будет сложнее их преодолеть. С другой стороны, сами ямы при этом станут глубже, а значит, волнам будет проще попасть внутрь. Я не могу с уверенностью сказать, скомпенсируют ли друг друга эти эффекты…

– К тому же с увеличением плотности камня возрастает гравитационное давление, – добавил Иво.

– Именно. Так что все сложно. С твоего позволения, я сделаю кое-какие расчеты, когда мы вернемся на Бесподобную.

– Хмм. – Иво, казалось, был доволен тем, что Карла не дала моментального ответа на его загадку. – И несмотря на все эти новые идеи, способность ортогональной материи действовать в качестве либератора все так же недоступна нашему пониманию.

– Это правда. – Судя по ее голосу, Карлу стало охватывать легкое ощущение, будто ее загоняют в угол. – Обычный либератор растительного происхождения должен обладать характерной формой, которая позволяет ему связываться с конкретным твердым веществом и модифицировать его энергетические уровни – переставляя ступеньки лестницы таким образом, чтобы светород смог выбраться на свободу, излучая всего по одному фотону за раз. Редкое явление пятого или шестого порядка превращается в событие первого порядка; за несколько эонов слабый световой поток становится одномоментной лавиной.

– Но каковы шансы, что ортогональная пыль, падавшая на Бесподобную до ее вращения, обладала именно такой геометрией, которая была необходима для модификации энергетических уровней пассивита? Минерал, выбранный наугад, для этой цели наверняка не подойдет. Если поменять местами положительные и отрицательные светороды, структура материала останется неизменной. Возможно, он будет несколько иначе взаимодействовать с обычным пассивитом – каждый из них будет воспринимать энергетические ямы другого в виде пиков, и наоборот, поэтому крупинки двух минералов, вероятно, будут склеиваться друг с другом на полдлины волны ближе – но такая связь все равно будет слабой и недостаточно тесной. Так что мне непонятно, как он может сравниться с химическими фокусами, которым растения обучились за эоны… и, кстати говоря, либератор для пассивита пока что не удалось получить ни из одного растения.

– Насколько неуловимым может быть ответ после того, как в наших руках окажется целая гора ортогонального вещества, над которым можно будет поэкспериментировать?

–  С обычной материей мы экспериментируем уже не одно поколение, – заметила Тамара. – И у нас до сих пор нет всех ответов.

– Если Объект окажется инертным, – высказалась Карла, – то это, вполне вероятно, будет означать, что мы довольно неплохо разбираемся в материи обоих сортов. Нам останется лишь объяснить любопытный исторический факт – пыль, которая угрожала поджечь Бесподобную…, и я полагаю, что ответом может оказаться банальная прихоть случайности.

Тамара не была расположена к спору, когда у нее самой не было более удачных идей. Но в такое невезение она не верила.


Зафиксировав шесть новых сигналов от маяков, Тамара объединила свои данные с данными Ады, чтобы уточнить их совместную оценку траектории Москита. Несколько коротких выбросов воздуха из струйного руля развернули корабль таким образом, чтобы дать двигателям возможность слегка подтолкнуть его в нужном направлении. Она ввела параметры ракетного импульса в управляющий механизм, после чего команда снова надела шлемы и пристегнулась ремнями к своим кушеткам.

Свечение выхлопных газов в иллюминаторах было таким же ярким, как в момент запуска, но когда ракетный импульс прекратился, Тамара почти не ощущала собственного веса на кушетке. Ее беспокоило, что включение двигателей могло усугубить недомогание Иво, но он заверил ее, что в этот раз ничуть не пострадал.

Склянку спустя наблюдения показали, что их новая траектория точна настолько, насколько этого можно было желать. Пока что не было смысла выверять курс Москита с точностью до последней проминки, если учесть, что они до сих пор не зафиксировали с той же точностью положение булыжника, который был целью их путешествия. Инфракрасные шлейфы, заснятые на Бесподобной, не позволяли достичь большей точности – но вскоре у них появится возможность произвести новое уточнение траектории Объекта, наконец-то, имея в своем распоряжении более-менее приличный параллакс.

Разглядывая знакомые звезды, Тамара поняла, что никогда не искала на небе Бесподобную. Ее нельзя было увидеть невооруженным глазом, но Тамара не ощущала в себе ни особого желания заниматься ее поисками, ни боли расставания в те моменты, когда гора исчезала из вида. Да и с чего бы ей чувствовать себя потерянной? Свет маяков и звезд образовывал неосязаемую сетку опорных канатов, превращая пустоту вокруг горы в незыблемую и вполне преодолимую местность.

Если бы они смогли найти способ сохранить это достижение, соорудив постоянно действующую сеть маяков и обсерваторий, то небо, видимое на борту Бесподобной, не обязано было оставаться плоским – не обязано было снова превращаться в разукрашенный купол, приличествующий донаучной культуре. Какие бы триумфы и разочарования ни готовил им Объект, сумей они просто сохранить за собой добытые тяжким трудом преимущества параллакса, и, по крайней мере, это достижение войдет в копилку славы ее собственного поколения.


– Четыре разных вида породы, как минимум! – возбужденно объявила Ада. – Разные оттенки, разные текстуры, разные альбедо.

Тамара отошла назад, чтобы Карла и Иво, по очереди, смогли первыми посмотреть в телескоп. Она была не против подождать, выслушав их описания, и лишь затем взглянуть на изображение самой; это было похоже на удовольствие от аромата пряного каравая, которое хочется потянуть как можно дольше, прежде чем, наконец, откусить от него кусочек.

– Чем больше разнообразия, тем лучше, – сказал Иво, который, сощурившись, смотрел в окуляр телескопа. – Ах… разве не идеально было бы, если б только один из этих минералов мог воспламенить пассивит, а все остальные были инертными? Тогда Сильвано мог бы разместить здесь и новые фермы, и шахты по добыче либератора.

Он отошел в сторону, и Тамара приготовилась занять его место. Лучшее изображение Объекта, полученное на Бесподобной, едва ли дало что-то большее, чем грубую оценку его размеров. Вот уже два дня они с Адой отслеживали его с помощью своих теодолитов, используя последовательные местоположения размытого эллипса в качестве дополнительного набора навигационных данных – их наблюдения служили подготовительным материалом для семейства линий, призванных завершить элегантную геометрическую конструкцию, благодаря которой и стало возможным сближение с Объектом. Теперь они находились достаточно близко, чтобы самый большой телескоп Москита – размером почти что с саму Тамару – смог наглядно продемонстрировать цель всей этой подготовки.

Тамара прикрыла три глаза, четвертым прижавшись к инструменту. На этот раз эллипс сменился четким изображением нестандартного овала, ужатого вдоль идущей под углом средней линии. Примерно треть одного из полушарий была красной, как огневит, в то время как на остальной поверхности виднелись пятна коричневого, серого и белого цветов. На фоне звездного света картинка была бледной и приглушенной – и сравнивая ее с образцами минералов в хорошо освещенной лаборатории или кладовой, она не могла рассчитывать на надежные результаты – однако обнажения коричневой породы более или менее соответствовали пассивитовой поверхности Бесподобной, наблюдаемой в аналогичных условиях. Повсюду виднелись россыпи небольших кратеров – структур, которые Тамаре раньше доводилось лицезреть лишь в виде схематичных рисунков в книгах по астрономии, написанных предками во времена наблюдения внутренней планеты Пио.

– Теперь у нашего мира наконец-то появилась сестра, – сказала она.

 – Сестра или ко? – сказала в ответ Ада.

– По размеру он от нас почти не отличается, – заметила Карла. – Ко был бы меньше.

– Важнее то, что происходит, когда они соединяются вместе, – сказал Иво.

– Так или иначе, – сказала Тамара, – незнакомым он не кажется. – После трех поколений одиночества, проведенных в космической пустоте, любой компаньон наверняка стал бы для путешественников чем-то из ряда вон. Но эти скалы по сути выглядели совершенно обычными, старыми и изрытыми, как после долгого путешествия. Если к их истокам действительно можно было вернуться, обогнув историю целого космоса и вернувшись к нацеленной в прошлое дезинтеграции первородного мира, тем разительнее выглядело их сходство с веществом Бесподобной. Независимо от места, материя оставалась материей, сформированной по одним и тем же правилам и под действием одних и тех же сил – и выглядела одинаково, даже если вы сталкивались с ней в обращенном времени.


Два небольших импульса подтолкнули траекторию Москита к месту встречи. Экипаж снова и снова возвращался к телескопу по мере того, как медленное вращение Объекта открывало взгляду всю его поверхность: больше тех же самых минералов, больше маленьких кратеров.

– Не хватает только жизни, – произнесла Карла. – Ни одного клочка травы, ни одного пятнышка мха.

– Пио, Гемма и Геммо тоже были мертвы, – напомнила ей Тамара. – Химия, может быть, и универсальна, но жизнь, похоже, – редкое явление, как ни крути.

Иво заглянул в телескоп, дождавшись своей очереди.

– Забудь про жизнь, – сказал он. – Я был бы рад увидеть хоть какие-то признаки рыхлой породы.

Тамара чувствовала то же самое. Если Объект представлял собой всего-навсего непрочную груду камней, то об изменении его траектории можно было и не мечтать; с другой стороны, фрагментация, достаточная для того, чтобы Иво не пришлось самому откалывать от Объекта образцы, дала бы колоссальное преимущество. Объект вращался достаточно медленно, так что даже его слабое гравитационное поле, в теории, могло поддерживать то зыбкое притяжение, которое удерживало булыжники, разбросанные по его поверхности, однако зарождение и продолжительность существования подобных объектов должны были зависеть от полной истории небесного тела во всех ее деталях. Со временем мельчайшие частички пыли должны были покинуть Объект под давлением излучения звездного света, но это было даже к лучшему: частицы, которые невозможно было разглядеть в силу их малого размера, лишь усугубили бы опасность.

Пока Тамара была заперта на ферме, Иво работал над своими методами получения образцов. На данный момент он мог получить вполне приемлемые результаты, используя в качестве целевого материала пудрит или пассивит, а в качестве режущего инструмента – соответственно чистый воздух или воздушные струи с примесью твердолита, играющего роль абразива. Но если в первом случае результат давался легко, то во втором работа могла занять целый день.

Кроме того, он пытался резать огневит, используя воздух с добавлением соответствующего либератора. Выжигание борозд в огневите не представляло трудностей, однако отделить образец от большого куска, не повредив его в процессе, оказалось невозможным.

Люди изучали огневит с древних времен. Но если бы Иво был вынужден отсечь кусочек Объекта, используя в качестве единственного режущего инструмента лишь родственный Объекту огонь, ему пришлось бы научиться этому в течение нескольких дней.


По плану торможение должно было пройти в три этапа. Тамара абстрагировалась от всего, что могло ее отвлекать и полностью посвятила себя искусству навигатора. Больше ее не заботила иззубренная красота их небесного компаньона; все, что имело значение – это геометрия и время сближения.

Первый и наиболее продолжительный импульс избавил их от большей части скорости относительно Объекта – однако нацелить двигатели с идеальной точностью было невозможно, и вскоре наблюдения показали, что, замедлив движение корабля, они вместе с тем слегка отклонили его от заданного курса.

Для компенсации Тамара скорректировала параметры второго ракетного импульса. Он привнесет свои собственные ошибки, но реактивная тяга будет слабее, а последствия – менее заметными.

Перед третьим импульсом они с Адой провели полдня, фиксируя и перепроверяя сигналы от маяков, и отслеживая медленное движение Объекта относительно звезд. Теперь их цель становилась заметно больше с каждой склянкой, и хотя их целью было оказаться от Объекта на приемлемом расстоянии, даже небольшая ошибка могла привести к столкновению. Тамара действовала с должной педантичностью – и все-таки было сложно не поддаться своего рода потайной гордости от мысли, что подобная смерть – это отнюдь не худший исход. Заблудиться в космосе было бы унизительно – не говоря уже о тех неприятных ощущениях, которые пришлось бы испытать из-за гипертермии – но если бы Москит и правда врезался в эту одинокую песчинку, преодолев столь колоссальное расстояние, их гибель, по крайней мере, стала бы свидетельством практически безупречных навигационных навыков экипажа.

Тамара установила часовой механизм для запуска двигателя и после того, как Ада проверила показания приборов, перепроверила их еще раз, сама. Она пристегнулась к кушетке и впервые закрыла передние глаза перед стартом.

Кушетка прижалась к ее спине, и вибрация двигателей пронзила кости. Свечение выхлопных газов прошло сквозь веки, и там, где должны были находиться иллюминаторы, в темноте расцвели две гигантских серых звезды.

Серые звезды померкли. Тамара открыла глаза, сняла шлем и отстегнула себя от кушетки. Сделав несколько шагов по кабине, она увидела уже знакомый рельеф Объекта, заслонивший собой небо в левом иллюминаторе – он не приближался и не удалялся, создавая ощущение полной неподвижности.

Это, конечно, было невозможно, но именно так все и обстояло – в той мере, в которой конкретное мгновение можно было назвать моментом прибытия. Попытка заставить Москит раз и навсегда двигаться по строго определенной орбите была бы чересчур амбициозной: притяжение Объекта было настолько мало, что и орбитальную, и вторую космическую скорости можно было считать всего-навсего разновидностями быстрой ходьбы. Тем не менее, тщательных наблюдений и эпизодических толчков, достигаемых с помощью реактивных воздушных струй, должно быть достаточно, чтобы их корабль, петляя туда-сюда, смог удержаться между безопасной высотой и случайным уходом с орбиты.

Карла первой поднялась, чтобы присоединиться к Тамаре и с восторгом защебетала, увидев неподвижно висящий под ними ландшафт.

– Вы молодцы! – сказала она, обернувшись, чтобы охватить своими словами и Аду.

– Раз уж мы на месте…, – сказала Ада, – почему бы нам не отдохнуть, а потом вернуться назад и сообщить неприятную новость о том, что Объект оказался инертным?

Ада, конечно, пошутила, но ее предложение было не лишено озорного очарования.

– Возможно, нам это и сойдет с рук, – сказала в ответ Тамара. – Есть вероятность, что Сильвано попытается отправить вторую экспедицию, чтобы проконтролировать результат, но я сомневаюсь, что он сможет добиться от Совета ее поддержки. Притащить сюда какой-нибудь гигантский автономный аппарат, настолько большой, чтобы захватить вот это при помощи одной лишь грубой силы..? – Своей рукой она описала настораживающих размеров дугу, которую в данный момент охватывал Объект.

– Они так не сделают, будь уверена, – сказал Иво. – Хватит и того сумасбродства, что мы сами задумали.


Глава 24


Карла помогла Иво присоединить его спектрограф к телескопу, а затем проследила, как он загружает первый образец в катапульту рядом с иллюминатором: первая маленькая порция раздражителя, с помощью которого они надеялись вывести Объект на чистую воду. Воздушного шлюза как такового – то есть достаточного большого помещения, через которое члены экипажа могли бы входить и выходить, не вызывая разгерметизацию всей кабины – в Моските не было, однако Марцио разработал уменьшенную версию, оборудованную ковшами и щипцами с рычажным управлением, благодаря которой эти крошечные образцы можно было перемещать на небольшое расстояние сквозь корпус корабля и загружать в пусковую трубу катапульты.

Когда поверхность Бесподобной еще страдала от спорадических вспышек, источником которых, как считалось, была ортогональная пыль, никому так и не удалось даже пронаблюдать – не говоря уж о том, чтобы зафиксировать – спектр излучаемого света. Прежде, чем центробежная сила положила конец этим представлениям, люди предлагали использовать спектрографы с таким широким обзором, что невозможность точно предугадать местоположение источника света, просто перестала бы иметь значение. Проблема, которую им, впрочем, так и не удалось решить, заключалась во времени: никто не мог среагировать достаточно быстро, чтобы открыть затвор точно в момент появления вспышки; длительное же экспонирование, выполненное с помощью широкоугольной камеры – даже попади в ее поле зрения одно из этих редких событий – просто похоронило бы сигнал вспышки на фоне, который бы дал в сумме отраженный звездный свет.

Никому не удалось обнаружить хотя бы один крохотный кратер или иной изъян, оставшийся после странных воспламенений. Лишившись эмпирических подсказок, три поколения путешественников были вынуждены лишь строить догадки о природе этих соударений. Тот факт, что даже размеренного вращения Бесподобной оказалось достаточно, чтобы смахнуть надвигающиеся частички пыли, исключал объяснение, основанное исключительно на скорости удара, отдавая предпочтение некой химической реакции с участием вещества самой Бесподобной. Однако предложить правдоподобное описание этих событий пока что не удалось ни одной теории химической люминесценции, ни одной теории горючих материалов и либераторов и ни одной теории света и светородов.

– Серые равнины к северу – сбрасываю один чахлик пассивита.

Он отпустил катапульту.

Карла мельком взглянула на Аду, находившуюся в противоположной части кабины. Ада держала руку на аварийном рычаге, который должен был моментально запустить двигатели и унести Москит от греха подальше, если Объект последует примеру Геммы и начнет превращаться в звезду. Тамара, защитив глаза тяжелой повязкой, держалась за веревку рядом с Адой. Если горение Объекта окажется настолько интенсивным, что его излучение станет опасным для здоровья, то это зловещая мера предосторожности, по крайней мере, поможет уберечь зрение одного из навигаторов.

Карла наклонилась и пристально вгляделась в стоявший перед ней теодолит, добровольно подвергая риску один глаз, чтобы учесть противоположную крайность – шанс, что вспышка может оказаться слишком слабой и разглядеть ее иным путем будет невозможно; ее пальцы тем временем касались циферблата соседних часов. Они считали, что знают, сколько времени потребуется крупинке пассивита, чтобы достичь поверхности Объекта, но если сама реакция произойдет с задержкой, точное время станет ценным дополнением к остальным данным.

– Открываю затвор, – тихо произнес Иво.

Карла пристально смотрела на серую поверхность, освещенную звездами, ожидая прозаичного финала. Секрет, ускользавший от целых поколений, не мог просто взять и выдать себя с первой же заброшенной ими песчинкой. Она почувствовала, как стрелка циферблата достигла предсказанного времени столкновения и двинулась дальше: одна лишняя пауза, две, три –

Ослепительно яркая точка вспыхнула на сером фоне, как соляритовая лампа, видимая сквозь крошечное отверстие. Карла добросовестно переписывала точное время события на свое бедро даже мысленно ожидая, когда эта точка взорвется, изодрав в клочья барьер между мирами, и скрытый за ней хаос хлынет наружу.

Свет померк и исчез. Карла быстро обернулась и приложила неослепленный задний глаз к теодолиту. Пламя не распространилось за пределы места удара на манер стихийного пожара. На вид поверхность Объекта совершенно не изменилась.

– Скажи, что мне это не привиделось, – произнес Иво.

– Не привиделось что? – с нетерпением спросила Тамара.

– Реакция была яркой, но… локализованной, – сумела объяснить Карла. – В точности такой же, как описано в старых отчетах пожарной охраны! – Именно такую реакцию впервые наблюдала сама Ялда – оглядываясь на Бесподобную из космической пустоты, когда она чуть не погибла из-за несчастного случая во время сборки двигателей, отвечавших за вращение горы.

Иво достал из спектрографа полоску бумаги. Карла зажгла лампу, чтобы они смогли ее как следует рассмотреть. Бумага потемнела во всем диапазоне частот, явив спектр, аналогичный любому спектру сгорающего топлива. Но поверх него обнаружилась одна особенность – настолько резкая, что Карла поначалу ошибочно приняла ее за калибровочную отметку на бумаге – линию, которую Иво вполне мог нарисовать с целью юстировки. Но это было не так. Бумага потемнела под влиянием самой вспышки – вдоль узкой полосы, соответствующей ультрафиолетовому свету с длиной волны в один гросс восемь дюжин и два пикколомизера.

Глаза Тамары были защищены повязкой, поэтому Карла объяснила ей результаты эксперимента.

– Что же могло это вызвать? – спросила Тамара. – Одну резкую ультрафиолетовую линию?

– Я такое впервые вижу, – сообщил Иво. – Обычные камни при сгорании не дают такого узкого пика, который бы превосходил все остальное свечение пламени по яркости.

– Не говоря уже о том, чтобы пик был всего один, – добавила Карла. – Полная энергия, необходимая светороду, чтобы покинуть пассивит, будет где-то в две дюжины раз превышать скачок, соответствующий этой ультрафиолетовой линии. Стоило бы ожидать, что пассивитовый либератор будет модифицировать энергетические уровни, разбивая суммарный интервал на множество более мелких – но нет никакой причины, которая бы объясняла, почему все эти промежуточные ступеньки должны иметь одну и ту же высоту!

– Но факт остается фактом – один-единственный пик, – сказала Ада.

Иво запустил второй чахлик пассивита – на этот раз его целью стала красноватая область в южном полушарии Объекта. Ландшафт выглядел так, будто был покрыт огневитом; наблюдая за происходящим в теодолит, Карла приготовилась лицезреть стихийный пожар, а то и полномасштабную катастрофу в духе Геммы.

Спустя три паузы и пять высверков после столкновения они увидели краткую вспышку точечного излучения.

Когда Иво извлек бумагу из спектрографа, в области видимых частот наблюдались кое-какие незначительные отличия, однако в спектре вновь преобладал ультрафиолетовый пик, который в точности совпадал с предыдущим.

Иво повторил эксперимент, выбрав на поверхности Объекта две других области, отличавшихся по своему внешнему виду. Затем он заменил пассивитовый снаряд твердолитом, затем пудритом, хрусталитом, зеркалитом, огневитом и соляритом. После двух дюжин и четырех экспериментов выяснилось, что задержка перед вспышкой могла меняться как в сторону увеличения, так и в сторону уменьшения, а в видимой части спектра можно было увидеть четкие отличия, зависящие от того, в какую именно область на поверхности Объекта был нацелен снаряд. Но в каждом из случаев на бумаге возникала единственная черная линия из области ультрафиолетовых волн – и всякий раз на одном и том же месте.

Карла не могла объяснить этот феномен, и точно так же был сбит с толку и сам Иво. Он даже направила спектрограф на лампу в кабине, чтобы убедиться в том, что вездесущая линия не была результатом какого-то вычурного оптического дефекта. Оказалось, что нет.

– Уберите из этого спектра ультрафиолетовую линию, – сказал он, держа в руках полоску бумаги, облученную вспышкой красного камня в южном полушарии, – а из этого линии либератора. – Он взял контрольную полоску, полученную под воздействием лампы. – Не считая этих отличий, они оба выглядят одинаково – это горящий огневит.

– Значит, огневит остается огневитом, даже если заменить все его светороды на противоположные, – сказала Ада. – Начав гореть, он выдает один и тот же свет, как и должно быть в соответствии с теорией Нерео.

– Однако процесс воспламенения огневита, находящегося на Объекте, совершенно не похож на взаимодействие либератора с обычным огневитом. Ко всему прочему он совершенно неизбирателен – одинаково действует на любой минерал. Ему нет дела до детальной структуры этих твердых тел – их геометрии, их энергетических уровней. Он просто проворачивает свой фокус, и бах…

Тамара, наконец, сняла повязку.

– Независимо от того, понимаем ли мы процесс воспламенения, это наверняка должно разрешить наш топливный кризис? Объект можно использовать в качестве горючего, до последнего чахлика! Такое легкое решение, может быть, и не принесет удовлетворения…, но если нам удастся замедлить эту штуку так, чтобы она оставалась в пределах досягаемости, то следующее поколение уже сможет заняться практической стороной дела.

– Либо следующему поколению удастся догнать Объект и доставить его к Бесподобной, – предположила Ада. – У них будет время, чтобы как следует обдумать результаты наших наблюдений и разобраться в происходящем. Теперь траектория Объекта известна нам с высокой точностью. Мы его не упустим.

Тамара уже почти склонилась на ее сторону, но Иво раздраженно вмешался в разговор.

– Наша цель – захватить Объект! Именно эту миссию одобрил Совет: взять образцы, выполнить калориметрию, а затем устроить взрыв, который бы обездвижил эту штуковину. Если мы сдадимся сейчас, то в наследство своим потомкам оставим лишь более продолжительное путешествие и усложненную версию той задачи, которую должны были выполнить своими силами. Три поколения строили теории насчет ортогональной пыли, но это так ни к чему и не привело. Понять эту материю можно только путем экспериментов.

– Ты только что провел полную серию экспериментов! – воскликнула Ада. – Ты действительно хочешь приблизиться к веществу, способному воспламенить все твои инструменты и контейнеры?

– У меня есть пневматические инструменты, – не унимался Иво.

– Которыми можно резать только пудрит, – возразила Ада.

Порывшись в спектрах, Иво извлек одну и бумажных полос.

– Вот! Серый минерал, в северной части. Как ты уже говорила, при замене светородов на противоположные базовые свойства вещества не меняются. За вычетом ультрафиолетовой линии этот спектр совпадает со спектром пудрита! На глаз эта порода и выглядит, как самый настоящий пудрит! С физической точки зрения нет причин, которые запрещали бы ей обладать мягкостью обычного пудрита.

Ада и Тамара посмотрели на Карлу.

– Мне нечего возразить, – сказала она. – По своим механическим свойства она должна совпадать с обычным минералом. Но судя по тому, что я видела, если хотя бы одна крупинка этого вещества к чему-нибудь прикоснется –

– Из моего охладительного мешка будет постоянно выходить воздух, – сказал Иво. – Кроме того, у Зудня есть собственный воздушный щит. Я это уже отработал: я знаю, что могу добыть образец пудрита, не прикасаясь к нему.

Тамара помолчала.

– Хорошо, – неохотно согласилась она. – Если ты уверен в своих силах, я не стану тебе препятствовать.

Она смотала одну из опорных веревок, чтобы освободить пространство, после чего Карла помогла Иво выдвинуть Зудень из отсека хранилища и переместить его в середину кабины. Это было не столько полноценное транспортное средство, сколько своего рода химическая лаборатория, приспособленная для работы в условиях космического вакуума и оборудованная воздушно-реактивными двигателями. Карла, в качестве дублера Иво, проходила собственные тренировки с макетом Зудня, маневрируя на нем по Бесподобной и отрабатывая сход с орбиты. Спустя несколько дней движения аппарата давались ей вполне уверенно – но она уже потеряла счет всем тем легким столкновениям с горой, которые она испытала за время тренировки.

Она отошла в сторону, чтобы Иво смог проверить свое оборудование. Ада наблюдала за этим процессом с выражением сдержанного неодобрения, хотя, как показалось Карле, больше всего она была недовольна тем, что Тамара проигнорировала ее совет. Ада готовилась возглавить миссию, возложить на себя ответственность за все, что они делали. Как бы ни приятно ей было узнать, что ее подруга все-таки оказалась жива, отказаться от лидерства ей наверняка было непросто.

– Я хочу, чтобы ты ограничился тем местом, где пудрит выходит на поверхность, – сказала Тамара, обращаясь к Иво. – Пытаться добыть образцы в другом месте будет слишком сложно; этому минералу придется сыграть роль суррогата для всех остальных.

– С этим я справлюсь, – ответил Иво. Он проверял балансировку отдачи своих воздушных резаков, паря в воздухе рядом с одной из оставшихся опорных веревок и доказывая тем самым, что фиксированное расстояние до нее он способен поддерживать, даже размахивая невидимыми режущими струями. – По всей видимости, наиболее сильную реакцию в каждом из случаев дает процесс, отвечающий за эту ультрафиолетовую линию, чем бы он ни был. Так что если нам удастся количественно оценить энергию, выделенную в случае пудрита –

– Что не так с твоей правой рукой? – спросила Ада.

– Ничего. – Иво заглушил режущую струю и поднял вызвавшую подозрение руку для осмотра. – А с чего ты вообще –?

– Ты стараешься ей не пользоваться, – категорически заявила Ада.

– Это неправда, – возразил он. – Это совершенно новая рука! С тех пор, как я ее заново отрастил, она совсем не болит.

– Возьмись за веревку и попытайся правой рукой раскрутить Зудень вокруг вертикальной оси, – сказала Тамара.

Иво оскорбленно прожужжал.

– И с какой стати мне это делать? Если мне нужно будет сменить направление, то для этого есть реактивные двигатели.

– Я знаю, – тихо ответила Тамара. – Я просто хочу выяснить, насколько сильна эта рука.

Иво ухватился за висевшую рядом веревку, как она и попросила, и потянулся правой рукой к краю Зудня. Ему удалось привести аппарат во вращение, но теперь его отчаянные попытки пересилить боль стыли очевидны.

Карла поняла: плоть в его пострадавшей руке не пришла в норму, потому что на самом деле он просто не смог ее поглотить. Он проделал движения, втянувшие ее внутрь туловища и сделал вид, что отрастил совершенно новую конечность, однако из-за травмы поврежденная ткань осталась на том же самом месте.

– Тебе нельзя выходить наружу с травмированной рукой, – сказала Ада.

После того, как его уличили во лжи, Иво было нечего ответить. Карла не могла не почувствовать облегчение от того, что Иво избежал риска, который таил в себе выход из корабля – но Ада, казалось, была слишком уж довольна подобным исходом. Она уже получила шанс испытать такое удовлетворение от собственных навыков, которого вот уже несколько поколений не испытывал ни один навигатор; так зачем же нечестным путем лишать Иво той же радости самореализации? Что за удовлетворение было в том, чтобы насыпать на Объект песочка, посмотреть на салют и умчаться домой? Он был химиком, и пришел сюда за тем, чтобы заниматься химией: ему нужно было как можно сильнее замарать руки и при этом не сгореть в процессе.

– Я пойду с ним, – услышала свой голос Карла. – Я буду его правой рукой.

– В плане миссии не предусмотрены два оператора, – заметила Ада, как будто этого было достаточно, чтобы закрыть вопрос.

– Я знаю, как пользоваться Зуднем, – сказала Карла, упрямство которой одержало победу над страхом. – Если Иво по какой-то причине придется остаться, за его работу возьмусь я. Но при такой незначительной травме…, он слишком опытен, чтобы заменять его кем-то другим. Мы можем оборудовать Зудень второй привязью, выйти наружу вдвоем, и тогда, если ему потребуется помощь, я буду рядом, чтобы его подстраховать.

Ада, насупившись, посмотрела на Тамару.

– Ты же на это не согласишься!

– Иво? – спросила Тамара.

– У нас получится, – ответил он, мельком взглянув на Карлу с выражением новообретенного уважения. – Я уверен, что нам это по силам.

– Давайте сначала немного потренируемся, – осторожно сказала Тамара. – Один из вас будет управлять Зуднем здесь, на орбите, второй будет находиться на страховочной привязи в качестве пассажира; затем поменяетесь ролями. Если возникнут какие-то проблемы, вся затея отменяется.

– Разумеется, – согласилась Карла. – По-моему, это честно. – Она чувствовала, как во всем ее теле нарастает возбуждение – даже в тот самый момент, когда у нее в голове раздался недоуменный вопль благоразумия.


Иво протянул руку и приложил свою ладонь к ладони Карлы; их кожа соприкасалась, благодаря небольшим отверстиям, которые они проделали в своих охладительных мешках.

Готова? – написал он.

Полностью, – ответила Карла.

Она бросила беглый взгляд на Москит, висевший в дюжине поступей над ними; Ада и Тамара выглядывали из окна – их очертания были видны на фоне звезд, но прочесть их лица было невозможно.

Обнаженными кончиками пальцев на нижней правой руке Карла коснулась циферблата часов, расположенных на нижней стороне Зудня, и слегка заерзала, чтобы устроиться поудобнее. При помощи страховочных ремней они с Иво были привязаны к длинной пластине, расположенной позади основной конструкции и установленной на шести узких опорах. И пластина, и опоры были полыми и покрыты мелкими отверстиями; подобно ткани охладительных мешков, через которую воздух выходил наружу, каждая часть Зудня также источала воздух, выпуская наружу легкий ветерок в надежде парировать внешнюю угрозу. Несмотря на всю разумность этой идеи, Карла все равно ощущала себя до смешного обнаженной – как будто твердый оболочка вроде корпуса Москита могла обеспечить им более надежную защиту.

Опустив руку, Иво открыл клапан на воздушно-реактивном двигателе слева от себя. Сам по себе толчок, вызванный ускорением, был почти незаметен; Карле всего лишь показалось, будто ее страховочная привязь чуть туже натянулась с одной стороны. Но когда она снова посмотрела вверх, Москит уже удалялся от них – опередив их по ходу своего орбитального движения, когда выброс воздуха плавно затормозил Зудень.

Иво заглушил реактивную струю. Дистанция между ними и Москитом увеличивалась так медленно, что Карла представила, как Тамара, выйдя из люка, ступает на причудливую звездную тропу и без труда нагоняет их, чтобы передать какой-то предмет, который они по небрежности забыли взять с собой. Что же касается скорости их спуска, то она была и вовсе незаметна. Тем не менее, крохотное уменьшение орбитальной скорости превратило их траекторию из окружности в эллипс; через шесть склянок их высота уменьшится в десять раз.

Подготовленный ими план полета целиком и полностью был основан на предположении, что обычные принципы небесной механики продолжат действовать и в окрестностях Объекта. Принимая во внимание феерический крах традиционной химии, Карла не была готова принимать что-либо на веру, но пока что все факты указывали на то, что расположенная под ними ортогональная каменная глыба создавала точно такое же гравитационное поле, что и тело сопоставимой массы, состоящее из обычной материи. Тамара оценила массу Объекта, исходя из периода обращения Москита, и ее результат подтверждался химическим составов поверхности, установленным в соответствии со спектрами Иво. Камень не мог по волшебству превратиться во что-то принципиально иное только лишь потому, что в четыре-пространстве вы встретились с ним под другим углом. К слову, одна из группировок, существовавших в среде химиков, считала, что обычная материя должна содержать как положительные, так и отрицательные светороды – в равных пропорциях и расположенные симметричным образом – и что инвертированные минералы Объекта будут в буквальном смысле идентичны обычным. Карла отчасти симпатизировала этой идее, исходя из причин чисто эстетического характера – к тому же Сильвано наверняка бы обрадовался, окажись она правдой – но судьба снарядов Иво не оставила этой гипотезе ни единого шанса.

Удобно? – спросил ее Иво.

Она повернулась к нему. – Конечно. – Иво выглядел спокойным, насколько можно было судить по виду его лица сквозь шлем. Если все пройдет гладко, то в течение следующих шести склянок им будет нечем заняться, кроме как разглядывать звезды и окружающий пейзаж. Все опасности будут поджидать их на поверхности – и если они хотели сохранить рассудок до этого момента, то трюк заключался в том, чтобы смириться с невозможностью ускорить спуск и добраться до цели быстрее, чем это было возможно.

Карла разглядывала серую равнину, расположенную прямо под Зуднем; несмотря на то, что в данный момент они покидали эту область, именно она была тем местом, куда их в конечном счете должно было привести это спиральное путешествие. Кратеры здесь были более широкими и многочисленными, чем где-либо еще на поверхности Объекта, и это подкрепляло надежду на то, что серый камень действительно может оказаться таким же мягким, как пудрит.

Когда равнина проплыла мимо, Карла попыталась представить удары, оставившие после себя такие кратеры. Странная реакция с обычной материей, скорее всего, была ни при чем; слишком уж они напоминали кратеры Пио, которые были результатом самых обыкновенных столкновений с околопланетарными скоростями. По мнению астрономов, Объект зародился в глубине ортогонального скопления за дюжину световых лет отсюда, а затем в течение эонов дрейфовал по космосу в полном одиночестве. Впрочем, когда-то он мог быть частью чего-то большего.

Что могло разорвать на части тот материнский мир? Вероятно, это был стихийный пожар, разгоревшийся где-то в глубине. Но что именно послужило тому причиной? Крошечная вероятность того, что каждый из светородов в каждом камне сумеет сбежать из своей энергетической ямы – с учетом того, что шансы на побег будут нарастать в космических масштабах времени. Некоторые материалы сохранят устойчивость и со временем лишь станут жертвой медленной, но неизбежной коррозии, в то время как другие испытают на себе действие своеобразной лавины, когда изменение в одном месте приведет к уменьшению промежутков между энергетическими уровнями соседних частиц, ускоряя весь процесс.

В конечном счете все содержимое космоса стремилось создавать свет и взрываться. Единственным различием был масштаб времени, определяемый количеством фотонов, необходимых, чтобы совершить скачок от твердой фазы до хаоса. Но если в большинстве твердых материалов светородам для распада требовалось одновременно испустить шесть или семь фотонов – шесть или семь сверхинфракрасных фотонов, каждый из которых обладал максимально возможной энергией – то что в принципе могло сократить энергетический разрыв до единственного ультрафиолетового фотона, обнаруженного в спектрах Иво?

Карла почувствовала, как сжался ее живот. Она не ощущала голода с начала полета, но заметила, что ей не хватает успокаивающего аромата земляных орехов.

Остальные руки в порядке? – спросила она у Иво.

Более чем, – заверил он ее.

Ей хотелось увидеть его реакцию вблизи; чем больше она думала над этой загадкой, тем больше ей хотелось в ней разобраться. Просто она не хотела в конечном счете оказаться на его месте.


Благодаря гироскопам, ориентация Зудня относительно звезд осталась неизменной, поэтому вслед за его движением по орбите вокруг Объекта сам Объект двигался по небу. Карла едва ли испытывала необходимость сверяться с часами, чтобы понять, когда именно они совершили полоборота: местность, которая в данный момент протянулась над ее головой, ее широкий и ровный, пусть и перевернутый с ног на голову, горизонт, очевидным образом отражала всю конфигурацию.

Именно ее сторона Зудня в настоящий момент была ведущей, а значит, очередь тормозить аппарат тоже переходила к ней. Открыв сопло своего реактивного двигателя, она на пальцах отсчитала высверки, создав воздушный поток чуть большей длительности, чем у Иво. По сравнению с предыдущей, их новая орбита будет гораздо ближе к окружности, но в то же время достаточно эллиптической, чтобы в месте наибольшего сближения опустить их практически до самой поверхности. Скользя над пудритовыми равнинами, они могли выбрать самое перспективное место, а затем свести свою скорость к нулю. Как только они приблизятся на расстояние вытянутой руки, для подавления любого дальнейшего движения потребуется лишь слабая вертикальная тяга.

Каменный потолок начал крениться к той стороне Зудня, где находился Иво; снижаясь, они набирали орбитальную скорость относительно Объекта. Карла заметила, что ощущение импульса не столько вызывает тревогу, сколько придает ей душевных сил; ждать ей уже порядком надоело. Она хотела увидеть раскинувшуюся внизу ортогональную равнину – так близко, что можно почти коснуться. Путешествуя назад во времени, этот осколок первородного мира обогнул историю всего космоса; мир, породивший ее предков, избрал иной путь. И когда дитя одного из них встречало другой мир, этот колоссальный и величественный круг должен был замкнуться – здесь в столкновении, которое так яростно сулили гремучие звезды, можно было увидеть нечто спокойное и безмятежное. Безмятежное, если действовать с должной осмотрительностью.

Иво взял ее за руку. – Ты это видела?

Что?

Вспышку, – ответил он.

Карла глянула мимо него на коричневую скалу зубчатой формы, неизменную при свете звезд. Время от времени Объект, вероятно, сталкивался с частичками обычной пыли. Не исключено даже, что какая-то крупинка, отделившаяся от корпуса Москита, или частичка несгоревшего солярита, оставшегося с момента последнего запуска двигателей, только что добралась до поверхности Объекта.

Следующую вспышку она увидела уже сама. По своей интенсивности она уступала тем, что они устроили, находясь в Моските, и была гораздо более рассеянной – напоминая не ослепительно яркую точку, а скорее, яркое светящееся пятно. Такое рассредоточенное возгорание не могло быть вызвано какой бы то ни было крупинкой.

Что их вызывает? – спросила она, обращаясь к Иво. Не успел он ответить, как поверхность снова засветилась: всплеск голубоватого пламени распространился за пределы скалы, после чего быстро рассеялся.

Мы? – предположил он.

Карла почувствовала, как напряглись от страха ее мышцы, однако в теории Иво не было смысла. Как от них вообще может что-то отделяться, если они столько времени провели в окружении воздушных струй? Этот неумолимый ветер уже давно бы смел любой материал, неплотно прилегавший к их снаряжению или телу.

А поточнее? – сказала она в ответ.

Иво задумался на мах или два; тем временем слева от него разразилась очередная вспышка.

Примеси в воздухе, – заключил он.

Карла не могла видеть его лица, которое было обращено в сторону Объекта, но его фигура осунулась от стыда. Иво отвечал за фильтрацию всего воздуха, который они взяли с собой, и должен был позаботиться об отсутствии в нем каких-либо посторонних частиц. К подобной задаче он бы подошел со всей тщательностью – иного она и представить себе не могла.

И все же вину на себя он взял не без причины; под давлением внешних признаков его вердикт обретал ужасающую достоверность. Если потенциальный воздушный щит, которым был окружен Зудень, действительно разбрасывал во все стороны едва заметные порции тончайшей пыли, это бы объяснило, почему последние возгорания были гораздо более рассеянными, чем те, что спровоцировали снаряды с Москита.

Теперь вспышки происходили раз в одну-две паузы, а каменная стена подбиралась все ближе. Карла изо всех сил старалась не паниковать; худшее, что они могли бы сделать – это направить реактивную струю прямо к поверхности в надежде на быстрый подъем. Ко всем своим баллонам приходилось относиться с тем же подозрением: содержимое любого из них при соприкосновении с поверхностью могло превратить Зудень в центр огромного пожара.

Она произвела быстрые расчеты у себя на бедре. Четвертое сопло, шесть высверков, – предложила она. Четвертое сопло было направлено назад по касательной к их орбите; несмотря на то, что воздушная струя будет направлена по горизонтали, она должна была увеличить их скорость и сократить кривизну траектории настолько, чтобы заставить их двигаться вверх.

А как быть со струей воздуха? – возразил Иво.

Ничего не поделаешь. – Сопло вытолкнет воздух в виде широкого конуса, и часть его наверняка достигнет поверхности. Но если они ничего не сделают, то останутся на первоначальной орбите, проходящей всего в нескольких дюжинах поступей от ортогональной породы. Пламя, вполне вероятно, уже достигало этой высоты, а если источник примесей окажется еще ближе, прорывы пламени станут только сильнее.

Перекрыть весь воздух? – сказал в ответ Иво.

Карла замешкалась. Разумнее ли поступить так, чем предпринимать рискованный маневр с реактивным двигателем? Воздушный щит, очевидно, был скорее обузой, чем средством защиты, но она не могла сказать того же об их охладительных мешках.

Гипертермия? – возразила она.

Главная проблема – щит, – заметил Иво. – Потом – мешки, но ненадолго.

К первому шагу он приступил, не дожидаясь ответа; просунув руку в центр Зудня, Иво перекрыл выпускной вентиль баллона, подававшего воздух для щита.

Языки голубого пламени не сдавались и не затухали – это продолжалось так долго, что Карла уже была готова объявить зловещую гипотезу Иво ложной, заявив, что теперь они могут безнаказанно отступить, воспользовавшись воздушно-реактивными двигателями. Затем все неожиданно погасло.

После того, как огонь действительно отступил, воспринимать эту новость как плохой знак было непросто. Но даже при том, что Иво оказался прав насчет причины возгорания, его сценарий с минимизацией воздушного потока вовсе не обязательно был наименее рискованным для Зудня выходом. Сколько воздуха они бы выпустили наружу, воспользовавшись реактивной тягой? Какой высоты бы достиг взрыв? Успел бы он достаточно быстро распространиться от места возгорания, чтобы их нагнать?

По правде говоря, Карла не знала. Количественно оценить эти величины она не могла.

Сколько же в таком случае они смогут прожить без воздуха, отводящего тепло от их тел? Людям, пережившим несчастные случаи в космосе, редко выпадала возможность свериться с часами, но по слухам предел составлял пару курантов.

Объект заполнил собой полнеба. Ее нерешительность поставила точку в вопросе: теперь они были слишком близко, и использовать реактивную тягу было слишком рискованно. Им оставалось только двигаться вниз по орбите.

Карла видела, как снизу к ней приближаются серые пудритовые равнины – они проносились мимо нее слева направо, как каменная стена, которая постепенно наклоняясь, совершала полный оборот. Оценить масштаб было невозможно; она сверилась с часами. До нижней точки орбиты все еще оставалось семь курантов.

Мимо пронесся широкий неглубокий кратер, своими разрушенными стенами напоминавший развалины пустынной крепости, которую описывал ее отец, пересказывая историю из саг. Когда они пролетали над ним, часть его края взорвалась столбом пламени, и огонь разлился по земле. Вот и все: встреча двух миров, которой она ждала с таким нетерпением. Она с тоской подумала о милом Карло – о том, как усердно он старался сохранить ей жизнь, как сосредоточенно изучал данные переписи населения, чтобы спланировать каждую их встречу.

Шлейф голубого пламени погнался за Зуднем, прочертив изрытый ландшафт. Он горел ослепительно ярким светом – еще немного, и на него было бы больно смотреть, – но Карла не могла отвернуться. Иво протянул руку к баллону у себя на груди и перекрыл доступ воздуха в свой охладительный мешок. Несколько мгновений спустя пламя ослабло, но не исчезло полностью.

Она сдавила руку Иво, не находя слов, но стараясь донести мысль, что не винит его в случившемся. Он не заставлял Карлу следовать его примеру. Теперь поверхность находилась так близко, что она видела структуру минерала – поверхность, покрытую неровными буграми и углублениями размером с ее кулак. Выглядел он в точности, как пудрит. Отважный план, с помощью которого Иво собирался добыть образец, даже мог сработать, если бы не грубый просчет, из-за которого его воздушные резаки превратились в инструмент столь же самоубийственный, что и твердолитовая стамеска.

Пламя поднималось вновь, настигая Зудень. Карла сверилась с часами; до нижней точки оставалось еще четыре куранта. Она уменьшила поток воздуха в своем мешке до минимума, при котором на ее коже все еще ощущался слабый ветерок, однако на высоте пламени это сказалось слабо, а вскоре и этот эффект сошел на нет вслед за снижением Зудня. Она уже чувствовала жар, исходивший от пылающей земли – страшнее любого вреда, который ей могло причинить собственное тело.

Она полностью перекрыла доступ воздуха.

Пламя дрогнуло и померкло, оставив Зудень планировать над освещенным звездами ландшафтом. Карла почувствовала прилив эйфории, но время и геометрия были не на ее стороне. Если они с Иво оба потеряют сознание, то наверняка погибнут. Даже если они все еще будут живы в тот момент, когда снова можно будет пустить воздух, не опасаясь за свою безопасность, они просто не будут знать о выпавшем им шансе на спасение.

Она теперь уже рассерженно глазела на бесполезные воздушные резаки, расположенные наверху верстака. Иво уже видел своих внуков; возможно, народная примета все-таки была права. Это чувство завершенности позволяло ему легкомысленно относиться к собственной жизни, а теперь из-за его небрежности погибнет и она. Ей пришла мысль схватить эти дурацкие инструменты и бросить их на землю, чтобы погибнуть в ореоле пылающей славы, сделав свое имя достоянием саг.

Она представила эту сцену со стороны: ее силуэт на фоне созданного ею пылающего ада, по резаку в каждой руке, шланги, по которым в них подавался воздух из Зудня. Без сомнения, это был яркий образ – правда, рядом не было ни одного очевидца, который мог бы запечатлеть ее непреклонную позу.

Шланги.

Она повернулась к Иво; он обвис в своих страховочных ремнях, закрыв глаза. Чего она ждала – его разрешения разнести устройство на части? Карла сорвала шланг с правого резака, затем наклонилась и выдернула второй его конец из баллона с воздухом. Нижними руками она ухватилась за низ Зудня, пытаясь нащупать часы, с показаниями которых сверялась раньше. Механизм был полностью открыт; Марцио, долгих лет ему, не спрятал его за декоративными панелями, которые бы только усложнили ремонт.

Она почувствовала валы, соединенные с циферблатами часов: на мгновение Карла была сбита с толку, но циферблат, отсчитывавший высверки, было легко отличить по его скорости; немногим сложнее было нащупать и циферблат с паузами. Как только она мысленно зафиксировала их положение, найти нужный ей вал – тот, что совершал полный оборот в течение куранта – было нетрудно.

Она ощупала пространство между тыльной стороной циферблата и шестеренкой у основания вала. Расстояние между ними было больше толщины шланга. Больше, конечно, лучше, чем меньше – но шланг не будет сидеть достаточно плотно, чтобы удержаться на месте за счет одной лишь силы трения.

Углубившись в летающий верстак, она нащупала штатив со склянками, запас реагентов, которые Иво собирался использовать в своих калориметрических экспериментах. Каждая склянка была запечатана толстым слоем смолы. Заострив кончики пальцев, Карла отрезала верхнюю половину пробки и обмазала вал липкой смолой. То же самое она сделала и со вторым герметиком, покрыв им центральную часть шестеренки. Ее тело уже начало свой протест против жара; под кожей кишели зудни, и какой-то бессмысленный инстинкт пытался соблазнить ее фантазиями о прохладной постели из песка.

Согнув шланг, она свела его концы друг с другом так, чтобы место сгиба превратилось в непроходимо узкую складку – она, возможно, и не была герметичной, однако проходящий сквозь нее воздух будет составлять лишь крошечную долю первоначального потока. Затем она передала шланг в свои нижние руки и прижала согнутый конец к осмоленному валу.

Карла принялась кропотливо сворачивать шланг в спираль, обвивая длинный конец вокруг узких мест часового механизма. Шланг сопротивлялся изгибанию и вырывался. Теперь она ощущала жгучую боль всей своей кожей; перед глазами уже замельтешили светящиеся точки.

Шланг, пятикратно обвитый вокруг медленно вращающегося вала, держался крепко. Отсоединив свой охладительный мешок от баллона с воздухом, она вставила между ними сработанный наспех таймер.

Карла медленно открыла клапан на баллоне с воздухом, опасаясь, что шланг может сорвать от чрезмерного давления. Она остановилась на уровне, который запомнила наощупь – заметно меньше максимума, но так, чтобы чувствовать хоть какую-то разницу от воздушного потока на своей коже. Складка оказалась непроницаемой, и не было никакой вибрации, которую мог бы вызвать раскручивающийся шланг.

Она уже чувствовала головокружение и была слишком дезориентирована, чтобы доверять себе проверку собственных манипуляций, не говоря уж о том, чтобы пытаться что-то изменить. Огоньки за ее веками роились и дергались. Она попыталась представить себе Карло, их тела, прижатые друг к другу, но затем какая-то ее часть отказалась поддаваться на эту уловку или искать в ней утешение, и образ Карло моментально утонул в окружавшей ее белизне.


Глава 25


Карла вздрогнула и вытошнила разжиженную массу в свой шлем. Она чувствовал себя так, будто по каждому чахлику ее тела прошлись кувалдой. Открыв задние глаза и заглянув вниз, она увидела проблески голубого пламени над серыми камнями. Снова? Она чуть не разразилась истерическим жужжанием, прежде чем ее разум достаточно прояснился, и она поняла, что огонь может и не быть плохим знаком.

Она протянула руку к часам, опасаясь, что шланг мог попасть внутрь механизма и заклинить его, но судя по стрелкам, которые спокойно продолжали свой ход, прошло больше времени, чем она могла представить, исходя из самых смелых ожиданий. Зудень миновал нижнюю точку. Она была жива, а опасность оставалась позади, все дальше и дальше.

Она поспешила восстановить движение воздуха в мешке Иво. В ответ пламя взвилось, но она терпела, пока жар не стал угрожающе горяч, после чего слегка уменьшила воздушный поток.

Иво не двигался. Свой воздух он перекрыл задолго до нее. Карла содрогнулась, но оплакивать его отказалась. Через несколько махов пламя погасло, и она полностью восстановила охлаждение его мешка. Шланг, спасший ей жизнь, оторвался от вала часов и теперь плавал перед ней раздражающими кругами, поэтому она снова соединила свой охладительный мешок с баллоном воздуха и убрала шланг в одну из небольших камер для хранения, которыми был оборудован Зудень.

Иво шевельнулся и принялся вращать головой, как будто пытаясь расслабить мышцы шеи. Карла оставила его в покое, пока Иво не открыл глаза и сам не оценил ситуацию.

Он взял ее за руку. – Мы поднимаемся?

Да.

Он не просил ее объяснить, что произошло. Немного погодя он убрал руку и начал ослаблять свою страховочную привязь.

Первым инстинктивным желанием Карлы было не вмешиваться; если он пострадал из-за недавнего происшествия, то ему, вероятно, требовалось сменить позу, чтобы устроиться поудобнее. И только когда он полностью избавился от страховки и уже был готов оттолкнуться от Зудня, она поняла и схватила его за руку. Она находилась не на пике сил, но Иво был не в том состоянии, чтобы сопротивляться.

Она снова взяла его за руку.

Лучше мне умереть, – написал он.

Карла не знала, что на это ответить, но подавила в себе настойчиво желание шлепнуть его по голове. Он совершил непреднамеренную ошибку, которая поставила их под угрозу, но они оба выжили. Он подорвал шансы Москита на захват Объекта, но будущая, более подготовленная миссия, сможет повторить попытку. И хотя этот провал подпортит его репутацию, никто не отменит того факта, что без него полет Москита бы вообще не состоялся.

Допустить загрязнение воздуха означало проявить несвойственную оплошность. Карла видела, как Иво изучал воздушные фильтры под микроскопом, чтобы убедиться, что в них нет разрывов. Но если проблема возникла не по небрежности, то что могло быть ее причиной? Какое-то недопонимание. С другой стороны, какой процесс был изучен лучше: очистка воздуха от пыли… или поведение воздуха в присутствии ортогональной материи?

А что, если в воздухе нет примесей? – написала она.

Иво не удостоил ее ответом. Во всей химии не было более проверенного факта, чем инертность воздуха. Дать этому идеальное объяснение никто не мог, но согласно давней гипотезе, каждая частица газа представляла собой сферический кластер светородов, расположенных таким образом, что вне его силы Нерео практически полностью компенсировали друг друга.

Тем не менее, когда воздух отскакивал от камня, отскакивать его заставляла именно сила Нерео. Стоило частице воздуха вступить с чем-либо в контакт, и находящиеся внутри нее светороды уже не смогут полностью скрыть свое присутствие. А значит, идея о том, что на воздух, состоящий из положительных светородов, ортогональное вещество может реагировать не так, как на его инвертированную, и предположительно безобидную, версию, не была такой уж немыслимой. Пусть в таком случае вину разделит весь экипаж Москита и Бесподобной – ведь о таком варианте развития событий никто из них не подумал.

Карле не пришло в голову попытаться зафиксировать спектр огня, спровоцированного их воздухом, но она была готова биться об заклад, что в нем бы обнаружилась та самая преобладающая спектральная линия, которую они наблюдали раньше. Каждый минерал обладал по-своему сложной структурой, и даже частицы воздуха отличались собственной замысловатой геометрией, но конкретно эта линия просто кричала о простоте.

Какова частота ультрафиолетовой линии? – написала она.

Иво передал ей длину волны.

Нет, именно частота.

Понятия не имею, – ответил он. – Его спектрограф был откалиброван по длинам волн; среди химиков было принято выражать все результаты именно таким образом.

А пересчитать не можешь? – Карла могла сделать это и сама – не настолько велико было ее потрясение, – но ей не хотелось, чтобы Иво замыкался в себе.

Иво уступил и произвел расчеты на общем для них лоскутке кожи. Длина волны этой спектральной линии была чуть больше минимальной длины световой волны. Согласно формуле Ялды, частота составляла почти три десятых максимума; Иво прилежно перемножил числа, получив круглым счетом дюжину и три генеросоцикла на паузу.

Последнее число Карлу не интересовало; тот факт, что «пауза» представляла собой удобную в расчетах долю периода вращения планеты, возможно, был на руку предкам, но к остальному космосу эта единица измерения никакого отношения не имела. Реальная физика была заключена в отношениях чисел, не зависящих от прихотей истории и условностей.

Ультрафиолетовая линия, которую они наблюдали в каждой вспышке пламени на поверхности Объекта, находилась на уровне трех десятых относительно максимальной частоты света. Каждый фотон, обладающий такой частотой, двигался со скоростью, которая так сильно наклоняла его вектор энергии-импульса, что высота вектора уменьшалась до трех десятых от первоначальной.

Но три к десяти было именно тем соотношением, которое обнаружила Патриция, подогнав кривые, описывающие соударение частиц, к данным по рассеиванию светородов под действием света. Масса светорода равнялась трем десятым массы фотона. Это означало, что каждый фотон в ультрафиолетовой линии обладал энергией, равной энергии покоящегося светорода.

Что, если светород превратился в фотон? – написала Карла.

Иво весело прожужжал, и она почувствовала, как затряслось его тело. – Активность источника? – ответил он.

Возражение было справедливым; светород нес в себе единицу активности источника, в то время как у фотона ее не было. А исходя из уравнения Нерео, можно было с математической достоверностью установить, что активность источника не может просто так исчезать без следа.

Правда, с точки зрения математики… активности источников могли скомпенсировать друг друга.

Один светород положительный, другой – отрицательный, – предположила Карла. Строго говоря, сохраняться была обязана лишь полная активность источника: количество положительных частиц минус количество отрицательных. В то время как эти количества, взятые по отдельности, могли меняться.

Иво не ответил. Карла взглянула на его лицо; похоже, что он обдумывал ее слова.

Она попыталась представить себе процесс взаимодействия. Два разноименных светорода сталкиваются друг с другом…, но вместо того, чтобы разлететься в разные стороны, исходные частицы исчезают и на их месте возникают два фотона.

Это звучало абсурдно, но разве при этом нарушался хоть один принцип? Активность источника в этом случае осталась бы неизменной, поскольку она была равна нулю как до взаимодействия, так и после него. Энергия будет сохраняться при условии, что энергия каждого фотона совпадет с энергией одного светорода. А для сохранения импульса было необходимо, чтобы фотоны двигались в противоположных направлениях, что в сумме даст ноль и до, и после реакции.

Это что, благотворительность? – спросил ее Иво.

Вопрос смутил Карлу. Он думал, что она состряпала всю эту теорию лишь бы не ставить его в затруднительное положение перед Адой и Тамарой? – Конечно нет!

Светороды исчезают? – на лице Иво было четко написано, что правдоподобия в этой идее, по его мнению, было не больше, чем в заявлениях фокусника о том, что он может заставить полевку исчезнуть из закрытого ящика.

Только парами, – ответила Карла, будто этого было достаточно, чтобы придать идее солидности.

Но в том, что она звучала абсурдно, не было ничего удивительного: где еще они могли увидеть соприкосновение положительных и отрицательных светородов, имея хоть какую-то надежду понять его результат? Не в мимолетных и неконтролируемых вспышках на поверхности Бесподобной. Не в свете гремучих звезд, угрожавших их предкам; они даже не знали массу светорода и не понимали суть связи между энергиями и частотами.

Только здесь. Куда бы их ни привела эта новая и прекрасная физика, начало ей могло быть положено только здесь.


Когда давление воздуха в Моските было полностью восстановлено, Карла уже успела снять свой охладительный мешок и поделиться с Адой и Тамарой своей версией злоключений Зудня, в которой даже не упоминалось о возможном загрязнении воздуха в баллонах.

– Ортогональная порода загорается от контакта с воздухом? – Судя по голосу, Тамара была настроена столь же скептически, что и Иво. – Ты уверена, что не было иных –?

– Воздух состоит из положительных светородов, – вставила Карла. – Для воспламенения ортогональной материи ничего другого не требуется.

Она предложила иллюстрацию.


Вечное Пламя

– Длина каждой линии равна массе соответствующей частицы, а высота – ее энергии. Стрела Нерео соответствует направлению нашей временной оси в случае положительных светородов и направлена в противоположную сторону в случае отрицательных.

– Разве на близком расстоянии положительный светород не будет отталкивать отрицательный?

– Будет, – согласилась Карла.

– И сила их взаимного отталкивания по мере сближения частиц стремится к бесконечности, – добавила Ада. – Как же им в таком случае удается соприкоснуться?

– Для светородных волн энергетические барьеры не являются абсолютной преградой, – ответила Карла. – Волна двух разноименных светородов по большей части будет располагаться в энергетической яме, где частицы разделены достаточно большим расстоянием, при котором сила Нерео становится силой притяжения – но она не будет заключена в этой яме полностью, и с некоторой вероятностью два светорода смогут вступить в контакт. Тот факт, что эта вероятность мала, как раз и объясняет сравнительно низкую скорость процесса – откуда берутся те ощутимые задержки перед вспышками, которые мы наблюдали, сбрасывая на поверхность снаряды. Но как только дело сделано – независимо от скорости, – назад пути нет.

По-видимому, Аду это до конца не убедило.

– Дай-ка я покажу тебе еще один процесс, над которым стоит задуматься, – сказала Карла.


Вечное Пламя

Ада пристально посмотрела на новую диаграмму.

– Слева появляется фотон, справа – положительный светород. Они сталкиваются и отскакивают друг от друга.

– Ничего необычного не видишь?

– Нет, – неохотно согласилась Ада.

– Эта диаграмма в точности совпадает с предыдущей, – сказала Карла. – Я просто повернула ее на четверть оборота. Если фотон и светород могут вот так разлетаться при соударении, то альтернативная версия тех же событий, когда светороды превращаются в пару фотонов, также должна быть возможной. Это та же самая ситуация, только мы наблюдаем ее под другим углом.

Ада, казалось, была раздосадована, но Тамара восторженно защебетала.

– Это смелая теория, – сказала она. – Но что она нам дает? Если мы даже не можем прикоснуться к ортогональной породе при помощи воздуха, то как мы собираемся получить ее образец, чтобы откалибровать реакцию?

– Мы не можем получить образец, – ответила Карла. – Но если эти диаграммы верны, то в них уже содержится большая часть необходимой нам информации. По своей яркости ультрафиолетовая линия превосходит все остальные длины волн в наших спектрах, и если мы сбросим на Объект несколько ручников пассивита, то практически каждый светород в этой куче камней разделит судьбу, которую я изобразила на рисунке. Мы знаем энергию и импульс на выходе реакции, поэтому сможем воспользоваться этими данными в качестве первого приближения при калибровке.

Тамара обернулась к Иво.

– Что скажешь?

Иво молчал с того самого момента, как они вернулись на Москит, чтобы Карла могла описать свою версию происходящего без лишних комментариев.

– Я не знаю, какие выводы можно сделать из этой гипотезы, – ответил он. – Но если мы сбросим достаточное количество вещества, чтобы оказать заметное воздействие на траекторию Объекта – в соответствии с расчетами Карлы – то сможем выяснить, насколько оправдается ее прогноз. Если мы собираемся действовать методом проб и ошибок, то вполне можем извлечь пользу и из первого испытания.


Карла рассчитала полную массу, которую требовалось сбросить на поверхность Объекта, но детальную форму орбиты, по которой будет двигаться груз, оставила за Тамарой и Адой. После того, как Иво проверил ее выкладки – заставив обосновать каждое из допущений, стоявших за этими числами, – она взяла на себя чисто физическую задачу и принялась заводить большую катапульту. Как бы сильно она ни пострадала от перегревания, отчаянное сопротивление механизму стало изгонять боль и слабость из ее тела.

С помощью рычагов, расположенных внутри корабля, Иво загрузил камеру катапульты, переместив отмеренные порции пассивита из хранилища. По сравнению с крошечными дробинками, которые они сбрасывали до этого, новая бомбардировка была сродни объявлению войны. Карла попыталась достичь баланса между вероятностями двух исходов: с одной стороны, часть материала могло просто сдуть с поверхности Объекта, и она бы не вступила в реакцию; с другой – эффект мог усилиться за счет некоего непредвиденного процесса. И хотя она никогда не видела Гемму своими глазами, несчетные пересказы истории о темном мире, превратившемся в звезду, Карле доводилось слышать с самого детства.

Однако Гемма загорелась из-за удара гремучей звезды, которая двигалась с бесконечной скоростью относительно самой планеты. Одного только ее импульса было достаточно, чтобы гремучая звезда еще до начала аннигиляции ушла глубоко под землю, и значительная часть выделившегося тепла оказалась бы заперта внутри, что должно было привести к куда большим разрушениям. Она не верила, что взрыв в условиях космического вакуума может устроить стихийный пожар.

На этот раз повязку для глаз надела Ада, которая, тем не менее, следила за показания часов кончиками пальцев и командовала запуском. Когда Иво отпустил катапульту, Карла увидела груду коричневых камней, кувыркавшихся при свете звезд – они удалялись почти так же медленно, как Зудень в начале своего путешествия. Однако через пять склянок булыжники перейдут на орбиту меньшего радиуса, чем та, по которой двигались они с Иво, и столкнутся с каменной стеной. К тому моменту Москит успеет переместиться в точку, диаметрально противоположную месту удара, и будет защищен от взрыва.

Ожидание было таким же напряженным, как спуск Зудня, но теперь они, по крайней мере, могли нормально общаться.

– Кто хочет донести эту неприятную новость до Сильвано? – пошутила Ада. – Сомневаюсь, что ему удастся собрать здесь приличный урожай пшеницы.

– С добычей топлива та же беда, – добавила Тамара, – если только мы не придумаем, как с ним обращаться. – Она повернулась к Иво. – Так ортогональный минерал – это горючее или либератор?

– Для него нет подходящего названия, – ответил Иво. – Химия занимается реструктуризацией материи. Если материя исчезает, это уже нечто совершенно иное.

За полсклянки до столкновения Карла раздала караваи, стараясь не думать о том голодании, через которое ей придется пройти, чтобы вернуться к своей прежней массе. Прямо сейчас самым главным было не терять бдительность и быть готовыми среагировать на любые новые неожиданности.

Одним касанием руки Тамара ловко обратила вспять траектории последних крошек, уплывавших у нее изо рта, после чего ухватилась за рычаг аварийного запуска двигателей. Если спровоцированная ими реакция в насмешку над догадками Карлы разорвет Объект на куски, то из-за расположения их корабля, которое изначально должно было обеспечить максимальную защиту от удара, основная масса пылающих обломков полетит как раз в направлении Москита.

– Один мах до столкновения, – объявила Ада.

Карла повернулась к окну. Москит вновь пролетал над пудритовыми равнинами; камни должны были попасть в обнажение пассивита, расположенное на противоположной стороне. Пассивит встретится с пассивитом, поставив крест на своем названии.

По краям Объекта появился слабый голубой орел. Стихийный пожар, да еще и успел так далеко распространиться? Но затем ореол расширился и, не подбираясь ближе, медленно погас; тогда Карла поняла: по-видимому, плюмаж раскаленных обломков поднялся так высоко над местом удара и, устремившись в пустоту, так широко разошелся в стороны, что его края стали видны за горизонтом Объекта.

Через две склянки они переместились по орбите достаточно далеко, чтобы отчетливо рассмотреть плюмаж – тускло светящуюся полосу газа и пыли, протянувшуюся на фоне звездного неба. Их траектория пролегала прямо сквозь него, поэтому Тамара переместила Москит на новую орбиту, которая располагалась в плоскости, перпендикулярной оси плюмажа.

Ада и Тамара взялись за наблюдения – они фиксировали сигналы от маяков и засекали время, когда те или иные звезды исчезали за краем Объекта. Дожидаясь вердикта, Карла попыталась наверстать недостаток сна. Закрыв глаза, она снова увидела себя на борту Зудня, спускающегося в объятия пламени, но она так устала, что это не имело никакого значения.

Спустя два дня навигаторы получили первую оценку изменений, вызванных пассивитовой ракетой.

– Мы на три четверти снизили скорость Объекта относительно Бесподобной, – объявила Тамара. – Чтобы достичь цели, хватит пары мелких корректировок.

– Достичь идеального результата было невозможно, однако, двигаясь с намеченной скорость, Объект будет оставаться в пределах досягаемости на протяжении нескольких поколений.

Подождав еще один день, дабы убедиться, что плюмаж не представляет опасности, Тамара наклонила орбиту Москита так, чтобы дать им возможность осмотреть место удара. Ничего подобного на поверхности Объекта они еще не видели: кратер представлял собой гладкую чашу в виде черного эллипсоида примерно в путину шириной. Изначальный рельеф был зубцеобразным, но огненный шар, оставившей после себя этот след, прошелся по всем камням с одинаковым безразличием, независимо от их высоты.

– Вот, значит, какая судьба ждет антиподальные жилые помещения, если мы воспользуемся этим чудо-топливом в наших двигателях, – сказала Ада.

Карла прожужжала, но шутка ее зацепила.

– Я бы сменила жилье, пока новости не разошлись.

Еще несколько ударов, и Объект будет захвачен. Они смогут с триумфом вернуться на Бесподобную, завершив свою миссию.

Но что именно представлял собой Объект на данный момент? Колоссальное хранилище новой энергии – в форме, с которой никто не умел обращаться, не говоря уже о ее безопасном использовании в качестве ресурса.

Топливная проблема осталась нерешенной. Все, что делало этот новый источник энергии перспективным, в равной же мере внушало ужас. А судьба Бесподобной до сих пор оставалась заложницей открытий, которые еще только предстояло совершить.


Глава 26


Карло с нарастающим страхом смотрел, как Ада и Тамара выходят из шлюза. Тамара была лидером; разве ей не следовало покидать Москит последней? Подготавливая себя к тому, что его страхи могут подтвердиться, он следил за лицами навигаторов, пока они снимали шлемы.

Они обе выглядели усталыми, но довольными. Они не были похожи на вестников, прибывших с печальными новостями.

Аддо выбежал вперед, чтобы обнять свою ко; за ним по пятам следовал Пио. Тамара подошла к остальным встречающим: Марцио, Карло и сыну Иво по имени Дельфино.

– Они скоро выйдут, – сказала она. – Есть кое-какие записи, которые они сначала упаковали на время обратного пути, а потом неожиданно решили, что их доставку не стоит поручать бригаде, которая займется списанием корабля.

– Спасибо, – произнес Дельфино напрягшимся от облегчения голосом. Карло понимал, почему Дельфино не взял детей на встречу с прибывшим кораблем; ведь именно Иво больше, чем другие члены экипажа, рисковал не вернуться назад.

– Так чем же в итоге оказался Объект? – спросил, обращаясь к Тамаре, Карло. Аддо говорил с астрономами, которые наблюдали на Объекте три вспышки, но Карло не доверял выводам, сделанным на расстоянии. – Ракетным топливом или обычным камнем?

– Твоя ко меня прибьет, если я лишу ее удовольствия рассказать все самой. Тебе придется потерпеть.

– Но весь экипаж в порядке?

– В полном, – заверила его Тамара.

Пока Тамара беседовала с Марцио, Карло расматривал ее оценивающим взглядом, пытаясь обнаружить возможные признаки того, что путешествие причинило ей вред. Впрочем, больше всего в глаза бросалось количество массы, которую она набрала за время миссии. Он этого ожидал, но все равно был рад напоминанию; ему не хотелось, чтобы Карла догадалась о том, что он заметил перемены, вынудив ее думать о предстоящей борьбе в то самое время, когда они должны были праздновать ее возвращение.

Внутри шлюза показался Иво, держа под одной из своих рук стопку бумаг. За ним, в таком же стесненном положении, последовала Карла.

– Если они их уронят, то будут жалеть, – озадаченно произнес Марцио. – Не понимаю, зачем было так спешить. – Когда шлюз начал заполняться воздухом, листы бумаги угрожающе затрепетали, но после того, как входной люк закрылся, об их потере можно было уже не волноваться.

Карло подошел к шлюзу. Когда Карла вышла наружу, он взял у нее бумаги, чтобы она смогла снять шлем; охладительные мешки не позволяли отращивать конечности по своему желанию. Карло заметил аккуратное отверстие, вырезанное в ткани, закрывавшей ее левую руку.

– С возвращением, – сказал он.

– Я скучала, – ответила она. В ее словах прозвучало какое-то странное напряжение, будто это было угроза или откровенное признание.

Когда они обнялись, оказавшийся между ними мешок легонько зашуршал. Карло зажужжал от щекочущего прикосновения его складок.

– Мне удалось отвадить Советников, – сказал он. – До официального приема ни одного из них ты не увидишь.

– Ха, – Карла слегка расслабилась. – Бедный Сильвано будет не рад. Дай-ка я сниму мешок, а потом мы сможем пройтись и поговорить.

Вдвоем они стояли на пустом полу лаборатории, достаточно далеко от остальных, чтобы рассчитывать на толику уединения. Карло, как зачарованный, слушал о результатах первых экспериментов, но когда Карла начала рассказывать о своем решении присоединиться к Иво на борту Зудня, скрыть выражение ужаса на его лице было не так просто. По ходу ее повествования он чувствовал, что сдает позиции.

– Ты чуть не погибла, – сказал он.

– Но не погибла же.

Он попытался уравновесить свой гнев чувством благодарности за то, что Карла осталась в живых, но чаши весов продолжали раскачиваться.

– Иво мог бы спуститься в одиночку.

– Он был ранен, – ответила Карла. – Это мне нужно было спускаться в одиночку. Заменить его в случае проблем со здоровьем было моей обязанностью.

Карло промолчал. Что он мог поделать с подобным безрассудством? Ничего. Теперь все это было в прошлом.

Он заставил себя снова переключить внимание на слова Карлы, когда она начала рассказывать о своей теории светородной аннигиляции; в ответ на диаграммы, которые она показывала у себя на груди, чтобы проиллюстрировать этот процесс, ему даже удалось проявить кое-какую сообразительность в своих вопросах.

– Если повернуть все набок, – сказал он, – то получается, что один из фотонов, «созданных» этой аннигиляцией, должен был находиться там с самого начала?

– Да.

– Но ведь это система отсчета предков, так? – осознал Карло. – То есть если бы они могли наблюдать это явление, то для объяснения того факта, что фотон появился как раз вовремя, чтобы отскочить от светорода, они бы заявили, что этот фотон был испущен в результате совершенно независимого процесса.

– Звучит вполне ожидаемо, но я бы не стала утверждать нечто подобное под присягой, не имея возможности это проверить.

– Но разве это не означает, что если бы предки позаботились о том, чтобы подходящих фотонов просто бы не было…, то мы бы не увидели аннигиляцию светородов?

– Что произошло, то произошло, – афористично произнесла Карла. – События в космосе не должны противоречить друг другу. Нам остается лишь рассуждать об этом в понятной для нас манере.

– При условии, что это вообще возможно, – сказал он в ответ. – Где гарантия, что мы способны хотя бы на это?

Карла тихо прожужжала.

– Похоже, что эту способность мы еще не утратили. Тревожиться о свободе воли я бы стала только на обратном пути.

Все остальные направились к выходу.

– Прием завтра, в три склянки. Ты как настроена?

– Справлюсь, – ответила Карла. – Где я сегодня ночую? Я запуталась в этой системе.

Карло замешкался; он планировал, что они встретятся у него дома. И дело было не только в системе, дело было еще и в том, чего он дожидался с таким нетерпением: увидеть, как она лежит рядом с ним и ей ничто не угрожает, убедить себя в том, что за ее жизнь можно больше не опасаться.

Но в его голове уже звучал доводы, которые он бы выдумал для самого себя, проснувшись посреди ночи. Опасность миновала, но это пока – так что сейчас самое время пресечь ее возможное возвращение на корню. И Карле: Ты решила очередную загадку Ялды – объяснила реакцию с ортогональным веществом! Чего еще ты хочешь? Эта часть твоей жизни достигла завершения.

– Нам стоит встретиться на приеме, – сказал он.

– Ты уверен?

Карло показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование и что он едва не оскорбил ее своим отказом. Но почему он не мог говорить открыто? Они отстали от остальных, услышать их никто не мог.

– Прямо сейчас для меня это слишком тяжело, – сказал он. – Я тебя чуть не потерял; сейчас я могу думать лишь о том, чтобы удержать тебя рядом.

Карла, казалось, была потрясена. Он сказал слишком много, она больше не станет ему доверять.

Но затем она протянула руку и сжала его плечо.

– Я тоже, – с легкой дрожью сказала она. – Нам стоит пожить отдельно еще несколько дней, пока мы оба не успокоимся.


Аманда поймала на себе взгляд Карло; она легонько качнула головой, указав на Тоско, который пробирался к ним по висевшим в лаборатории веревкам.

– Я хотел бы увидеть вас обоих у себя в кабинете, – сказал Тоско. – В начале следующего куранта, если вы можете оторваться от текущих дел.

Рука Аманды находилась в клетке, готовая сделать инъекцию обездвиженной полевке, которая вот-вот должна была совершить репродуктивный акт. Но она все же ответила: «Без проблем».

– Мы придем, – ответил Карло.

Когда Тоско ушел, Аманда вопросительно взглянула на Карло.

– Я понятия не имею, – сказал он. Их работа продвигалась гораздо медленнее, чем хотелось им самим, но ведь именно Тоско советовал Карло проявить терпение.

В назначенное время у входа в кабинет Карло увидел одну из своих коллег, Макарию, которая ждала у входа, держась за веревку. Карло не знал, чем именно она занималась в последнее время; он видел, как она приходила в главную лабораторию и снова уходила, как использовала центрифуги и другое оборудование, однако большую часть своего времени она проводила где-то еще.

Тоско, появившись в дверях, пригласил их войти. Когда они расположились в его кабинете, он обратился к Карло и Аманде.

– Я позвал вас, чтобы вкратце ознакомить с экспериментами Макарии, – сказал он. – В скором времени она займется публикацией своих результатов, но я хотел, чтобы вы услышали о них первыми.

Карло почувствовал облегчение; это не было похоже на прелюдию к расформированию его собственного проекта.

– В чем суть ее работы?

– Я нахожусь на начальной стадии исследования инфракрасных сообщений, которыми обмениваются ящерицы.

Сообщений? – Аманда изучала ящериц много лет; она была вправе относиться к подобным заявлениям с долей скепсиса.

– Пожалуй, более подходящий термин – «передача сигналов», – высказался Тоско. – Речь не идет о языке в привычном понимании.

– Иво обнаружил в коже ящериц вещество, обладающее чувствительностью к инфракрасному свету, – объяснила Макария. – Поэтому я задалась вопросом, играет ли оно какую-то особую роль – например, служит неким дополнением к обычному зрению. Но я решила, что для начала проще всего будет взглянуть на вещество, обладающее противоположными свойствами – то есть такое, которое будет излучать ИК-свет в ответ на какой-либо внутренний сигнал. И я его нашла.

– Его активирует химическая реакция? – спросила Аманда.

– Нет, – ответила Макария. – Оно непосредственно реагирует на свет, передаваемый внутри тела на обычных длинах волн, однако от внешнего видимого света его защищает слой, который обладает прозрачностью только в инфракрасном диапазоне.

– А. – Судя по голосу, Аманда уже начала склоняться на сторону Макарии, хотя Карло ее слова все еще не убедили; продемонстрировать, что жижа, выдавленная из кожи ящерицы с помощью центрифуги, обладает интересным физическим свойством, еще не значит доказать, что это свойство играет биологическую роль.

– Я установила инфракрасную камеру и сделала снимки небольших популяций ящериц в различных условиях, чтобы выяснить, смогу ли я записать используемый ими сигнал, – продолжила Макария. – В большинстве экспериментов снимки оказались чистыми. Новый источник пищи и появление хищника – то есть события, вызывающие реакцию в виде слышимых сигналов – не спровоцировали никакой инфракрасной болтовни.

– Но..? – сказал Карло.

– Когда я взяла две группы, выведенные независимо друг от друга, и объединила их в первый раз, бумага почернела. – Макария помахала рукой вперед-назад, как бы умащивая бумагу слоем краски. – Я ожидала увидеть на изображении несколько серых полос, но каждый раз, когда в объектив попадала ящерица, насыщение бумаги наступало в течение двух махов.

Теперь Карло понял, ради чего было созвано это совещание.

– То есть вы считаете, что именно так передаются веяния?

– Мы не хотим делать поспешных выводов, – сказа Тоско.

– Конечно. – Хотя мысль была весьма заманчивой. При встрече двух неродственных групп животных им почти всегда удавалось обменяться каким-либо признаками. Кроссбридинг отпадал, поскольку у ящериц не было самцов, но у других видов, даже когда группам не давали вступать в физический контакт друг с другом, молодняк в следующем поколении приобретал черты, которые нельзя было объяснить простой наследственностью. Этот механизм оставался настолько туманным, что биологи до сих пор использовали термин, заимствованный из фольклора, говоря, что между группами передаются «веяния». А что еще можно сказать, если ты совершенно не представляешь, как именно происходит распространение биологических признаков?

– Я, разумеется, собираюсь проверить эту гипотезу, – сказала Макария. – Заблокировать ИК или создать в нем помехи, а затем выяснить, повлияет ли это на обмен признаками. Но для получения адекватного набора данных потребуется несколько поколений животных.

– Тем временем, – сказал Тоско, – ситуация, как мне кажется, требует объединения усилий. У Карло и Аманды есть опыт использования устройства светозаписи, которое фиксирует временную последовательность внутренних сигналов. Поэтому я хочу, чтобы вы взялись за дело втроем и применили тот же метод для анализа структуры этих ИК-сигналов.

Карло почувствовал, как к нему возвращается ощущение тревоги; Макария, конечно, совершила важное открытие, но он не хотел, чтобы его собственный проект сбавил обороты.

– Ты ведь не сворачиваешь наш проект?

– Нет. – Тоско был раздосадован таким крохоборством. – Я просто прошу тебя выделить время и ознакомить Макарию с твоими методиками. Остальное – на твое усмотрение, хотя лично мне казалось, что ты будешь благодарен за возможность приобщиться к этой работе и научиться чем-то новому.

Внушение произвело должный эффект.

– Разумеется, – ответил Карло.

К тому же в словах Тоско был смысл. Манипулировать сообщениями, которые передавались внутри живой плоти, оказалось сложнее, чем он себе представлял, в то время как сигналы, обнаруженные Макарией, были открыты и доступны. Возможно, это шанс увидеть, как описания биологических признаков в некоем сжатом виде передаются между группами особей, вместо того, чтобы пытаться выяснить детальный механизм, посредством которого те же самые признаки реализовывались в теле каждого животного.

Он не знал, последовали ли квадратомические полевки примеру своих дихотомических кузин, испытав на себе воздействие их веяния. Но если это действительно было так – и если бы ему удалось записать процесс, благодаря которому это стало возможным – насколько велики могут быть последствия?

– Я с удовольствием помогу Макарии, – сказал он. – И буду рад у нее поучиться.


Глава 27


Тамара ждала в комнате для посетителей, пристегнувшись ремнями к скамейке и беспокойно перебирай в руках три пряных каравая, которые захватила с собой. Стены были покрыты лоскутами светящегося мха, но оттенок казался ей необычным, как будто принадлежал не тому виду, с которым она привыкла иметь дело. Тюрьма была построена посреди вышедшего из употребления топливопровода; большую часть своей жизни она знала о его существовании, даже не имея представления, где именно он находится.

Охранник привел в комнату Эрминио, после чего удалился.

– Он пошел за Тамаро? – спросила она отца.

– Тамаро не придет. Ему не обязательно с тобой видеться.

Не обязательно?

– Решать ему, – сказала Тамара. – Я думала, здесь будет так скучно, что он обрадуется любому гостю, но если он нашел более подходящее времяпрепровождение, тем лучше для него.

Она предложила Эрминио один из караваев. Он принял его, немного помедлив.

– Как Тамаро проводит свое время, тебя не касается, – сказал Эрминио. – У него есть более подходящий посетитель.

Тамара понимала, что он имеет в виду. Новость застала ее врасплох, но она изо всех сил постаралась не подать виду.

– Как я и сказала, тем лучше для него.

Доев каравай, Эрминио откинулся назад на своих страховочных ремнях и апатично потянулся.

– Надеюсь, ты пришла не за тем, чтобы выпрашивать свою норму обратно. Теперь уже поздно: новость об этом разнеслась широко.

Тамара насмешливо прожужжала.

– Она что, уже родила?

– Едва ли, – ответил Эрминио. – Но Тамаро заключил официальное соглашение. И поскольку оно касается его супруги и будущих детей, добиться его отмены ты уже не сможешь.

– Я на это и не рассчитывала, – раздраженно возразила Тамара. – Я держу слово.

– За тобой в любом случае будут присматривать, – великодушно объявил Эрминио, как будто это каким-то образом было делом его рук.

– Мне известны условия передачи прав; я их сама же и продиктовала, – сказала Тамара. – Если бы Тамаро был здесь, то думаю, он бы меня за это поблагодарил, но мне непонятно, зачем ты поднял эту тему? За тобой, кстати, тоже будут присматривать.

– Тогда зачем ты пришла? – равнодушно спросил Эрминио. – Ты пережила свое путешествие, и теперь явилась, чтобы позлорадствовать?

– Не знаю даже, зачем я так суетилась, – ответила Тамара. – Вы все еще моя семья, мне казалось, я вам чем-то обязана.

– Нет никакой семьи, – сказал Эрминио. – Ты ее уничтожила. Тамаро совершил единственный достойный поступок, который ему оставался в сложившихся обстоятельствах – спас жизнь невинной женщины, потерявшей своего ко. Но плоть, которая досталась тебе по наследству, пропала впустую. Ты думаешь, что отстояла свое мнение, потому что поставила на кон свою жизнь и выиграла. Но кто теперь будет растить твоих детей? Лучше бы ты сгинула в пустоте.

– Наверное, я лучше пойду. Передавай Тамаро привет. – Она ухватилась за висящую позади веревку и принялась выбираться из своих страховочных ремней.

– Можешь не возвращаться, – сказал в ответ Эрминио. – У меня более чем достаточно гостей, которые не дадут мне заскучать. Многие люди хотят выразить свою поддержку. Они знают, что наше наказание было несправедливым.

Тамара выбралась из комнаты.

– Быстро вы, – сказал охранник.

– Мой отец выдающийся оратор, – ответила Тамара. – Он умеет быстро донести свою мысль.

Охранник смерил ее взглядом усталого изумления.

– Вчера ему потребовалось полторы склянки.

На обратном пути к вершине она не могла перестать думать о словах Эрминио насчет того, что у него были сторонники. Когда она попросила проявить снисхождение к своим похитителям, то рассчитывала тем самым лишить их последней надежды на сострадание. Один год – это несправедливо? Совет относился к автономии всерьез; если бы она только попросила, срок заключение могли бы увеличить вшестеро.

Даже будучи обесчещенным и находясь в заключении, Тамаро сразу же сумел найти себе супругу. Совет признал ее отца зачинщиком, но у него, по-видимому, все равно были друзья. Все знакомые говорили Тамаре в лицо о своем возмущении тем, что с ней произошло, но в то же время она понимала, что посчитав подобные сантименты всеобщим настроением, обманула бы сама себя. И хотя от старого мира со всеми его жестокостями их отделяло три поколения, среди них все равно находились люди, верившие, что жизнь женщины была своего рода арендой, а ее цель заключалась в том, чтобы защищать – и в назначенный срок смиренно освободить – тело, которое в действительности ей никогда не принадлежало.


Глава 28


Карла отбросила брезент и выбралась из постели. Все еще находясь в полусне, она подошла к буфету и потянула на себя ручку, но дверь не поддалась. Она вспомнила, что вчера вечером закрыла ее на шпингалет – это должно было послужить напоминанием, что сегодня ей предстоит очередной постный день.

Неужели с последнего голодания прошло уже три дня? Ее желудок корчился от недоумения; хотя он привык к суточным циклам, эти календарные изменения были слишком мудреными, чтобы усвоить их от начала и до конца. Она провела пальцем по ручке шпингалета, придумывая оправдания, чтоб нарушить свой строгий режим. Сегодня она впервые должна была предстать перед Советом; провести день без пищи было тяжело само по себе, но если не считать столкновения с Объектом на грани жизни и смерти, сегодня ясный ум был нужен ей как никогда. Она вполне могла поесть сегодня, отложив голодание до завтрашнего дня.

Потянув за ручку, она начала продвигать ее сквозь миниатюрный лабиринт препятствий, который соорудила, чтобы не дать себе открыть шпингалет, окончательно не проснувшись. Она остановилась на полпути. Нарушение режима создаст прецедент, который будет склонять ее к тому, чтобы видеть потенциальное исключение в каждом из постных дней. Как только поведение, которое она пыталась обратить в рутину и довести до автоматизма, приходилось снова и снова ставить под сомнение, вся затея стала бы сродни пытке, следовать которой было бы в дюжину раз тяжелее, чем сейчас.

Она вернула ручку в исходное положение и оттащила себя от буфета. Как только она восстановит свою прежнюю массу, можно будет вернуться к старому режиму питания: по одному караваю каждое утро, без перебоев.


Карла вышла вперед и оказалась лицом к лицу с Советниками, собравшимися в ярко освещенном зале. Стены за ними были увешаны портретами Ялды, Фридо и дюжин их преемников. От того, что на данный момент ее старый друг Сильвано входил в число двенадцати лидеров Бесподобной, ей было ничуть ни легче; встречу это лишь усложняло. Обращаясь к аудитории, чьи биографии оставались для нее загадкой, Карле, по крайней мере, было бы проще перестать беспокоиться об их индивидуальных намерениях и просто выставить свои доводы в наиболее выгодном свете, в меру своих сил.

Ассунто предупреждал, что если она хочет, чтобы ее восприняли всерьез, то должна пресечь в себе инстинктивное преклонение перед собеседниками и стараться не отводить глаз. Она последовала его совету – но чтобы оградить себя от чувства неловкости сосредоточила внимание на собравшихся вокруг нее коллегах по Москиту.

– Насколько нам известно, – начала она, – все твердые тела и газы в космосе состоят из светородов. С точки зрения космоса все светороды идентичны, но в силу того, что их истории в 4-пространстве обладают определенной направленностью – так называемой стрелой Нерео – мы можем отличить светороды, стрелы которых указывают в сторону нашего будущего, от светородов, стрелы которых направлены в нашего прошлое. По традиции светороды первого типа мы называем «положительными», а второго – «отрицательными».

– Из-за того, что истории Объекта и Бесподобной устроены специфическим образом, мы столкнулись с любопытной особенностью: несмотря на то, что наши термодинамические стрелы согласуются друг с другом, стрелы наших светородов направлены в противоположные стороны. Бесподобная и все, что находится на ней, состоят исключительно из положительных светородов, в то время как все светороды Объекта отрицательны. И, как показали эксперименты на Моските, при соприкосновении положительного и отрицательного светорода происходит их взаимная аннигиляция. Доступное нам чисто химическое разнообразие материалов здесь не поможет – этому эффекту будет подвержен любой минерал или смола, любой продукт животного или растительного происхождения, любой газ, дым или пыль.

Карла позволила себе бросить беглый взгляд в сторону Сильвано. Он выглядел мрачным, но она была уверена, что после ее слов его настроение заметно улучшиться.

– Тем не менее, способ безопасного взаимодействия с Объектом все–таки есть – это свет. Так как свет сам по себе не является источником нового света, его история не обладает стрелой Нерео: свет не бывает ни «положительным», ни «отрицательным». Свет обычных и ортогональных звезд попадает и на нас, и на Объект, не причиняя вреда ни в том, ни в другом случае. Так что если мы рассчитываем изготовить инструменты, с помощью которых можно будет получить образцы Объекта и ими манипулировать, то нам, я считаю, потребуется новый источник света.

– То есть вы хотите пробурить Объект с помощью луча от гигантской соляритовой лампы? – вмешалась Советник Джуста.

– Нет, – ответила Карла. – С помощью грубой силы такого рода мы особо ничего не добьемся. Нам нужен источник света, способный выдать более упорядоченный луч, чем какая бы то ни было лампа.

Она изобразила на груди схематичную диаграмму.


Вечное Пламя

- Светороды в твердых телах могут занимать лишь определенные энергетические уровни, – сказала она. – Уровни, в свою очередь, поделены на несколько зон. Расстояние между зонами настолько велико, что перескочить между ними светород может лишь, испустив несколько фотонов за раз. Это очень медленный и неэффективный процесс – и именно поэтому твердые тела обладают стабильностью.

– С другой стороны, уровни, находящиеся в пределах одной зоны, расположены достаточно близко, чтобы светороды могли перемещаться между ними, испуская или поглощая по одному фотону. Предоставленные самим себе, большинство светородов займут наивысший уровень своей зоны, так как светороды, находящиеся на более низких уровнях, будут перемещаться вверх за счет спонтанной эмиссии фотонов. – Карла замешкалась, отчасти ожидая, что кто-нибудь поставит ее слова под сомнение без особой на то причины, но либо Советники уже слышали о странном «нуль-фотонном» свете Ассунто, который пронизывал весь космос и раскачивал каждый светород на всех мыслимых частотах…, либо они просто были готовы признать, что то или иное возмущение всегда будет выталкивать светороды из наиболее нестабильных состояний, возвращая их в устойчивое положение.

– Фотон, проникающий в твердое тело, может влиять на светороды двумя путями, – продолжала она. – Светороды, находящиеся на верхнем энергетическом уровне, могут поглотить фотон и опуститься на уровень ниже. Соответственно, светороды, находящися на нижнем уровне, испустив точно такой же фотон, могут подняться на уровень выше. Но для любого из этих исходов необходимо, чтобы энергия фотона соответствовала разнице в энергии этих двух уровней.


Вечное Пламя

– Эти процессы заставляют светороды перемещаться в противоположных направлениях и при прочих равных будут протекать с одной и той же скоростью. Но при определенном везении мы, вполне возможно, сумеем найти вещество, в котором соотношение этих процессов можно поддерживать в состоянии, далеком от равновесия. Предположим, что у нас имеется четыре уровня энергии, и мы облучаем материал светом подходящей частоты, сталкивая светороды с самого верхнего уровня на самый нижний.


Вечное Пламя

– Если при этом больше ничего не происходит, то тот же самый свет породит обратный процесс: стимулируя светороды, расположенные на самом нижнем уровне, заставит их перескочить наверх. Но предположим, что спонтанный скачок с самого нижнего уровня на соседний происходит очень быстро – настолько быстро, что большая часть светородов попадают не на него, а как раз на второй уровень снизу. С него светороды совершат спонтанный переход вверх – сначала на уровень выше, затем еще на один. И как только они доберутся до самого верха, наш свет снова столкнет их вниз.

– Так вот, фотоны, возникающие в результате спонтанной эмиссии, будут обладать случайными фазами и направлением, как и свет обыкновенной лампы. Но предположим теперь, что мы помещаем наше твердое тело между двумя зеркалами, благодаря которым свет, созданный внутри, будет перемещаться вперед-назад по всему материалу.


Вечное Пламя

– Каждый раз, когда свет, отражаясь, проходит сквозь твердое тело, он будет побуждать часть светородов, находящихся на втором снизу уровне, перескочить на уровень выше, испустив в процессе фотон, который по фазе и направлению совпадает с проходящим сквозь материал. Однако нежелательного обратного процесса – при котором фотоны, отраженные обратно, не удваиваются, а поглощаются средой, – можно избежать, если переход с третьего уровня на верхний происходит достаточно быстро. Если упомянутый третий уровень будет поддерживаться практически незаполненным, то светородов, способных поглотить свет, почти не останется.

– Установив зеркала на расстоянии, кратном длине волны света, который мы пытаемся приумножить, можно усилить моду, в которой все фотоны движутся параллельно и синхронизированы по фазе. Если одно из зеркал сделать полупрозрачным, то луч света, получаемый на выходе этого устройства, по своей согласованности будет превосходить все известные нам источники света. С помощью линзы его можно будет сфокусировать до точки, размер которой ограничен только законами оптики – что позволит сконцентрировать всю мощность луча на цели размером в долю мизера. Более того, сам свет будет представлять собой упорядоченную последовательность волновых фронтов, сохраняющую регулярность на гораздо больших масштабах времени и расстояния, чем та мешанина волн, которую нам выдает обычная лампа. Таким образом, вместо светового поля, которое случайным образом меняет направление, частично компенсируя свое собственное воздействие, мы получаем возможность задействовать всю силу этого поля в фокальной точке.

– Чем сильнее световое поле, тем большее давление оно оказывает. Поэтому я считаю, что с некоторой вероятностью этот «когерентный свет» можно будет использовать примерно с той же целью, для которой мы изначально рассчитывали применить воздушные струи – чтобы манипулировать небольшими количествами ортогональной материи, не касаясь ее.

Карла развела руки в стороны: речь была окончена. В течение одной-двух пауз Советники хранили молчание, после чего Сильвано спросил: «Как сильно это поможет нам с разработкой нового двигателя?»

Карла заставила себя встретиться с ним взглядом. Разработка двигателя? Она думала, что только что подарила ему шанс сохранить хотя бы часть своего достоинства после всех этих помпезных заявлений насчет Объекта, но его, похоже, удовлетворило бы лишь моментальное решение топливного кризиса, не меньше.

– Если мы сможем построить этот инструмент, то с его помощью нам, вероятно, удастся провести предварительные эксперименты, – ответила она. – Мы могли бы изучить реакцию аннигиляции на очень малых образцах вещества, в контролируемых условиях. Но пока эти эксперименты не проведены, вести речь о конструкции новых двигателей было бы преждевременно.

– Вы бы стали когда-либо всерьез рассматривать возможность использования ортогональной материи внутри Бесподобной? – спросил Советник Массимо.

– Не раньше, чем мы разработаем высоконадежную технологию для обращения с этим материалом, – ответила Карла.

– Надежную? – ненавязчиво прожужжал Массимо. – Вы удерживаете универсальный либератор с помощью одного только света. Что произойдет, если ваш источник света даст сбой?

– Если хранить образец внутри вакуумированного контейнера в условиях невесомости, то у нас в запасе будет несколько дней для устранения неисправности, – сказала Карла.

– Но ведь весь смысл в том, чтобы применить ортогональное вещество в наших двигателях! – напомнил ей Массимо. – Во время работы двигателей мы не находимся в невесомости, верно?

Разве она только что не сказала, что говорить о разработке двигателей пока что преждевременно? Карла силилась подобрать ответ, который бы не произвел впечатление невежливого или неуступчивого.

– Я могу представить ситуацию, при которой утечка ортогональной материи приведет к ее выбросу из задней части горы – в результате она просто вылетит из двигателей в пустоту. Но пока что я говорю лишь об исследовательской программе, цель которой заключается в попытке создать источник когерентного света.

– В порядке возражения, – сказал Советник Просперо, – давайте все же предположим, что нам удалось найти способ применить ортогональную материю в качестве горючего Бесподобной. Что дальше? Если бы нам удалось доставить неистраченную часть Объекта к нашей родной планете, хватило бы оставшегося вещества, чтобы передвинуть ее на новое место?

– Нет.

– Или чтобы снабдить горючим целый рой ракет, которые смогли бы эвакуировать всех предков до единого?

– Очень сомневаюсь, – ответила Карла.

– Тогда зачем нам все это? – напрямую спросил Просперо.

– А зачем было вообще запускать в космос Бесподобную? – огрызнулась Карла. – Я всего-навсего предлагаю лучший в моем понимании способ углубить наше понимание ортогональной материи. Я не могу предугадать, к чему это в итоге приведет – могу только сказать, что это уменьшит наше незнание в данном вопросе, а это было бы весьма кстати.

– И мы очень благодарны за внесенное вами предложение, Карла, – сказала Джуста. – Полагаю, сейчас самое время выслушать следующего очевидца.

Карла сделала шаг назад и встала рядом с Иво.

– Не дай им тебя обескуражить, – тихо произнес он. – У них есть непреодолимое желание создавать видимость каких-то внутренних разборок, даже при посторонних.

Следующей к Совету обратилась Тамара.

– Если мы действительно рассчитываем использовать Объект в качестве ресурса, – сказала она, – или проводить там даже самые скромные эксперименты, нам потребуются долговременные средства для безопасной навигации между Объектом и Бесподобной. Многие из маяков, запущенных в связи с первым полетом Москита, вскоре исчерпают запасы солярита или выйдут из строя по другим причинам – и все они рассредоточены слишком далеко от нас, чтобы приносить пользу в течение продолжительного времени.

– Я предлагаю новую систему маяков, расположенных в виде сетки, которая будет оставаться неподвижной относительно Бесподобной. Это потребует ручного контроля над торможением каждого маяка; если мы хотим, чтобы их конечная скорость была достаточно мала, другого выхода нет. Но даже если Совет решит впредь не проявлять к Объекту интереса, я предлагаю запустить маяки в любом случае. Мы должны иметь возможности для навигации в близлежащем космосе в любой момент, когда появится такая необходимость. Представим, что мы обнаружим другое тело наподобие Объекта. Задумайтесь, насколько проще будет иметь с ним дело, если мы сможем сразу же отправить наблюдателей, которые зафиксируют его местоположение.

– Вы хотите запустить в небо еще один гросс маяков, которые будут укомплектованы соляритом и будут посылать сигнал каждую склянку… просто на тот случай, если они нам понадобятся? – спросил Советник Дино.

– Таков был мой первоначальный план, – призналась Тамара. – Но после того, как я выслушала здесь речь своей коллеги, у меня появилась гораздо более удачная идея. – Она повернулась лицом к Карле. – Не переживай, я не собираюсь припоминать тот бред про «световые часы», которым ты грузила меня на Моските.

Дино был озадачен.

– Тот факт, что нам не придется выслушивать бред, конечно, обнадеживает, но –

– Для этих маяков нам не понадобятся ни лампы, ни механизмы. Только оптика! Если Карла сможет создать описанный ею источник света, то его луч будет очень слабо рассеиваться при движении в пустоте. Мы могли бы зажечь маяки прямо из дома: осветив их с Бесподобной, мы сможем упростить их конструкцию и избавить от необходимости дозаправки или ремонта.

Карла с восхищением слушала, как Тамара без промедления стала обрисовывать детали нового плана. Карла не особенно задумывалась над инфраструктурой, необходимой для регулярных путешествий к Объекту, но если бы она с самого начала объединила усилия с навигаторами, они смогли бы предложить еще более весомые доводы в пользу ее источника света.

Следующим выступал Иво, а после него – Ада. Несмотря на разницу в приоритетах, никто не предложил собственного метода для манипуляций светородно-инвертированной породой. Либо свет, либо ничего.

Джуста объявила перерыв в заседании. Карла расхаживала по залу, жалея, что при ней нет ее успокаивающего запаса земляных орехов. Либо свет, либо ничего – однако большинство людей, с которыми они говорила по возвращении в ужасе шарахались, услышав ее объяснения о том, насколько опасным оказалось ортогональное вещество. И хотя вопросы Массимо вызывали раздражение, факт оставался фактом: любые попытки использования ортогональной материи были сопряжены с колоссальными рисками. Если Массимо и Просперо предпочтут оставить Объект в покое, их решение, несомненно, найдет сторонников.

К ней подошел Иво.

– Как бы ты идентифицировала материал для твоего источника? – спросил он. – Просто методом проб и ошибок, или ты могла бы сузить список кандидатов, исходя из их спектров поглощения?

– В принципе знание спектров должно помочь, – ответила Карла. – Но честно говоря, мне еще не удавалось просто взять спектр и превратить его в карту энергетических уровней.

– Это настолько сложно? – удивился Иво.

Карла тихо пророкотала.

– Представь, сколькими способами можно распределить светороды по уровням энергии. Единственное четкое правило состоит в том, что когда твердое тело находится в темноте, все светороды, заключенные в конкретной энергетической зоне, оказываются на ее верхнем уровне.

Иво задумался над ее словами.

– А ты не можешь предсказать количество светородов, приходящихся на одну зону? Или на одну потенциальную яму?

– Помнишь вопрос о стабильности, который ты задал мне на Моските? – спросила Карла.

– Почему твердые тела не схлопываются под давлением?

– Я провела расчеты, – сказала она, – но проблема не решилась: я не могу объяснить, почему количество светородов, которые можно втиснуть в одну энергетическую яму, должно быть хоть как-то ограничено. Я тут треплюсь о новых применениях энергетических уровней в твердых телах…, а на деле не могу объяснить, почему все планеты в космосе не сжимаются до размера песчинки.

– Хмм. – Иво постарался не выглядеть чересчур довольным. – Я, конечно, рад, что не высосал проблему из пальца, но мне было бы гораздо приятнее, если бы я знал, как ее решить.

– Я думаю, мы все что-то упустили, – призналась Карла. – Волновая модель не может быть абсолютно неверной, но, скорее всего, есть какая-то тонкость, какое-то безобидное на вид допущение, которое мы приняли, не подумав. – Она с опозданием поняла, что от голода ее желудок начали сводить спазмы – глубокие мышечные судороги, от которых по ее груди прокатывались видимые невооруженным глазом волны. Иво вежливо отвернулся, пока она не взяла свое тело под контроль.

Советники колонной проследовали обратно в зал. Карла не могла прочесть решение по их лицам; Сильвано не выглядел довольным, но, с другой стороны, то же самое можно было сказать и о Массимо с Просперо.

Джуста произнесла речь от имени всего Совета.

– Мы благодарим очевидцев за предоставленные ими сведения и хотим заверить, что тщательным образом рассмотрели внесенные ими предложения. Настоящий Совет постановил, что мы должны разработать программу, направленную на проведение экспериментов, касающихся природы и потенциального применения ортогональной материи со всеми предосторожностями. На данный момент мы требуем, чтобы все подобные эксперименты проводились либо вблизи самого Объекта, либо на аналогичном удалении в открытом космосе, и вводим строгий мораторий на транспортировку ортогонального вещества внутрь Бесподобной.

– Единственным практически осуществимым средством развития данной программы, насколько известно Совету, является проект Карлы о разработке источника когерентного света. В этой связи мы просим ее предоставить для одобрения детальную информацию о необходимых ресурсах и персонале.

– Мои поздравления, – прошептал Иво.

– Поскольку все остальные проекты, предложенные сегодня, опираются на ту же самую технологию, – продолжила Джуста, – все решения по этим вопросам откладываются до того момента, когда команда Карлы сможет отчитаться о положительных или отрицательных результатах своих изысканий.

Карла впала в экстаз. Когда Советники направились к выходу, она, покачиваясь, стояла на месте; до ее слуха долетали добрые пожелания Ады и Тамары, но ответить на них она была не в силах.

Светильники в зале ярко вспыхнули, и на них стало больно смотреть. Карла попыталась закрыть глаза, но даже если ей это и удалось, разницы она не заметила. Чей-то голос обратился к ней из окружавшее ее белизны.

– С тобой все в порядке? Карла? – Кто-то положил руку ей на плечо и легонько встряхнул.

Свет погас. Перед ней появилось лицо Тамары.

– Я в порядке, – наконец, ответила Карла. – Просто новость застала меня врасплох, только и всего.


Глава 29


Карло проверил видоискатель на устройстве инфракрасной светозаписи; субъект немного сместился в сторону от центра, но по-прежнему оставался в поле зрения. Аманда постаралась на славу, чтобы ограничить перемещение ящерицы, не вызвав у животного панику: разложив приманки, она заманила ящерицу в выложенный хворостинками укромный уголок, а затем перекрыла единственный легкодоступный выход тонкой веточкой. Имея прямо перед собой целую кучу свежеубитых зудней, ящерице, лишенной желания немедленно умчаться прочь – но не загнанной в ловушку в прямом смысле этого слова, – ничего не оставалось, кроме как реагировать на последующие события самым естественным образом.

Макария обратилась к нему из коридора.

– Готов?

– Готов, – ответил Карло.

Макария медленно перебралась в комнату, тремя руками цепляясь за опорные веревки и держа в четвертой клетку. Достаточно пугливого пассажира мог встревожить любой способ транспортировки, но Макария двигалась по возможности максимально плавно, а у животного была возможность приспособиться к этому процессу после того, как за последнюю пару черед его именно таким образом каждые несколько дней переносили из комнаты в комнату.

Карло включил записывающее устройство. Аманда дождалась, пока Макария прикрепит вторую клетку к опорной веревке, на расстоянии меньше поступи от первой, а затем направила собственное устройство записи аккурат на новоприбывшего и пустила сквозь него жужжащую бумажную ленту. Теперь ящерицы находились в поле зрения друг друга без каких-либо препятствий; Карло не был готов поклясться, что свою единственную пару быстрых глаз субъект отвел от еды настолько, что смог бы заметить своего отдаленного родственника, но даже не замечая окружающего, он, вполне вероятно, мог обнаружить другое животное по запаху. В любом случае одного лишь инфракрасного канала может не хватить: Макария предположила, что ящерицы регулярно передают едва заметные опознавательные сигналы родственным особям, слишком слабые и спорадические, чтобы проявиться на их снимках, но достаточные, чтобы их обнаружение запустило более активный обмен информацией.

Они дали записывающим устройствам проработать шесть махов, экспонировав всю бумагу, которую вмещала в себя одна катушка.

– Похоже, что они друг друга едва заметили, – сказал Карло.

– А ты чего ожидал? – сказал в ответ Макария. – Эти виды не проявляют особой агрессии, если только речь не идет о борьбе за один и тот же кусочек пищи; репродуктивными партнерами в традиционном понимании их тоже нельзя назвать.

Карло принялся разматывать катушку.

– Но разве это не кажется странным? Делиться заметками о будущем, которое ожидает твое потомство, даже не отрывая глаз от своего обеда?

– А люди на нашей родной планете вообще осознавали сам факт обмена веяниями? – спросила Аманда.

– Сложно сказать, – признался Карло. – История этого вопроса довольно туманна.

Аманда установила свою катушку на рабочем столе.

– Возможно, с нами это происходит до сих пор. Даже если забыть о географической изоляции, нельзя сказать, что мы каждый день контактируем со всеми жителями Бесподобной. Каждый из нас может встретить незнакомого человека.

– Хмм. – Карло задумался над обескураживающей мыслью, что его собственные дети могут каким-то образом измениться, если Карла натолкнется на какого-нибудь отшельника-садовода, выращивающего травы и, вполне вероятно, покинувшего свою пещеру, поддавшись слухам об эстрадном шоу, которое снискало себе необычайную популярность.

Пока что бумага на выходе его устройства оставалась чистой, если не считать регулярных меток, идущих вдоль края ленты; либо обмен уже прекратился на момент включения устройства, либо вообще не начинался. В исходных экспериментах Макарии принимали участие две большие группы животных, но она решила попытаться записать временную последовательность сигналов между отдельными парами особей – как простоты ради, так и для того, чтобы не растрачивать попусту будущие возможности. Считалось, что после того, как две ящерицы вступили друг с другом в контакт, инфракрасный обмен между ними должен был прекратиться – вполне вероятно, на всю оставшуюся жизнь.

– А, вот они! – на этот раз на бумаге Карло остались следы в виде замысловатой серии темных полос. Узор сам по себе не выглядел знакомым, однако общий масштаб времени, проявлявшийся в типичной длине его характерных частей, был сопоставим с масштабом внутренних сигналов, которые он записал, используя собственное тело.

Аманда продолжала сматывать ленту, пока не добралась до того места, где был запечатлен вклад ее ящерицы. К сдерживанию второй особи они подошли с меньшим усердием, поэтому полосы оказались не такими четкими, а местами узор исчезал вовсе.

Макарию это, по-видимому, не беспокоило; она восторженно переводила взгляд от одной катушки к другой – от одного только обилия информации у нее закружилась голова.

– Что же они со всем этим делают? – полюбопытствовала она. – Допустим, что здесь и правда закодирован набор признаков – не могут же они передавать своему потомству каждый признак, попавший им на кожу?

– Возможно, они каким-то образом ведут подсчет, – сказала Аманда. – Если признак передается большинством встреченных тобой незнакомцев, и они выглядят здоровыми, то такой признак, вероятно, стоит перенять. Если все эти животные воспользовались им и выжили, почему бы не применить их опыт с пользой для себя?

– Звучит как отличный способ уничтожения своих конкурентов, – предположил Карло. – Живи своей жизнью, конструируй свое тело одним способом, а в своих кодах передавай что-то совершенно другое. Объединись со своими двоюродными братьями и сестрами, чтобы все вы повторяли одну и ту же ложь, притворяясь, будто предлагаете новичкам секреты крепкого здоровья в то время как на самом деле распространяете веяние, которое отравит их детей.

– Но в таком случае код не распространится на большое расстояние, – возразила Аманда. – Я имею в виду, что ящерицы не планируют этого осознанно. Код, убивающий соперников, возможно и даст некое преимущество тем животным, которые его распространяют, но если признак по-настоящему полезен, его код будет копироваться в гораздо больших масштабах.

– По аналогии с отбором полезных признаков в процессе прямого наследования, – добавила Макария. – Только эти признаки распространяются горизонтально, игнорируя генеалогическое древо и перескакивая между ветвями, которые разошлись еще до изобретения самого признака.

– Так от веяния можно заболеть или нет? – задался вопросом Карло. – Такое действительно возможно или это просто фольклор? – Немного подумав, он добавил, – Что, если код не обязательно ведет к смерти, но при этом заставляет тебя передавать его собственные копии? Это потребует затрат ресурсов, которые в обычных условиях были бы направлены на другие жизненные процессы – а значит, этот код вполне способен тебя ослабить – но если ты изливаешь наружу достаточное количество копий в форме, которую могут поглотить и реализовать другие люди, код будет распространяться как стихийный пожар.

– Возможно, бывают коды обоих видов, – неохотно согласилась Аманда. – Полезные и вредные веяния – именно так, как нам и говорит фольклор.

– Мне всегда казалось, что вредные веяния в итоге окажутся чем-то вроде болезней, поражающих растения, – признался Карло. – Чем-то твердым и переносимым по воздуху, а не сообщениями, закодированными в невидимом свете.

– Мы ведь еще так и не доказали, что инфракрасные сигналы могу служить переносчиками болезней, – заметила Макария.

– Значит, нам стоит найти несколько больных полевок и самим выяснить, излучают ли они вредные веяния, – сказала Аманда.

– Полевок? – Карло был в замешательстве. – Зачем переходить к другому виду? Мы даже не знаем, используют ли полевки подобные сигналы.

– Ящерицы, скорее всего, вообще не болеют, – объяснила Макария. – А если и болеют, то по ним этого не видно.


Сабина из селекционного центра была рада удовлетворить их просьбу.

– У меня в карантине пять семей полевок. Выбирайте любую.

– А можно взять три? – попросила Аманда. – В течение пары склянок мы их всех вернем.

– Вернете? – Аманда была смущена. – А кто их захочет брать для второго эксперимента?

– Мы их и пальцем не тронем, – объяснила Макария. – Мы просто хотим за ними понаблюдать.

Они перенесли три клетки в лабораторию; в каждой находилось по одному самцу с четырьмя детенышами. Карло стало жаль этих апатичных животных, несмотря на то, что их родственникам он причинил куда больший вред, нежели потревожил покой больного, идущего на поправку.

Записи, полученные со всех трех семейств, оказались чистыми. Карло уже был готов сдаться, но Аманда сказала: Они несколько дней провели в карантине, все вместе. Своими веяниями они уже обменялись. Зачем продолжать распространение кода безо всякой причины?

– А как же мы? – спросил Карло. – Нас заражать нет смысла?

– Возможно, это веяние не особенно интересуется другими видами, – предположила Макария. – А может быть, оно пыталось передаться раньше, когда мы забирали клетки.

– Заряди ленту еще раз, – сказала Аманда. – Я схожу за здоровой полевкой.

– Спустя курант она вернулась с наживкой, практически повторив на входе то действо, которое Макария совершила перед экспериментом с ящерицами. Правда, эти полевки не были выведены отдельно друг от друга; прежде, чем пересадить больных, всех их растили вместе, поэтому их обмен сигналами, если таковой случится, нельзя будет объяснить недостаточно близким знакомством.

Перемотав ленту, Карло увидел, что она покрыта темными полосками. По его коже поползли мурашки. Вот она, прямо перед ним – болезнь, способная передаваться от жертвы к жертве по воздуху в виде инфракрасного света. Полевки отделались простой слабостью, но с определенной вероятностью именно эта последовательность сигналов подтолкнула к гибели его отца.

– Почему бы просто не игнорировать все коды? – спросил он. – Зачем нашим телам рисковать собственным здоровьем?

– Наверное, выгода оправдывает риски, – сказала Макария. – Помимо прочего, в популяции, скорее всего, циркулируют и полезные признаки. Вопрос в том, как отличить полезное от вредного, не испробовав ни того, ни другого?

– Значит… некоторые из воспринятых нами признаков реализуются не раньше следующего поколения, – сказал Карло. – Мы встречаем группу здоровых на вид незнакомцев, обмениваемся с ними советами в инфракрасном диапазоне, а затем испытываем кое-какие из них на собственных детях. Если все поступают честно, то с большой вероятностью в выигрыше окажется каждый.

– Но затем система была узурпирована, – предположила Макария. – Кто-то послал код, который сразу же воздействовал на получателя, заставляя его рассылать новые копии. В ответ мы, вероятно, приобрели некие защитные механизмы…, но впоследствии оказалось, что частичная блокировка процесса дает определенные преимущества. Мы узурпировали узурпированную систему – как минимум, в достаточной степени, чтобы время от времени извлекать из нее пользу.

– И все это по чистой случайности. – Аманда тихо прожужжала. – Ни злого умысла, ни заботы о ближнем. Просто удачное стечение обстоятельств.

Карло промотал ленту, пытаясь обнаружить начало сигнала. Если бы он сумел идентифицировать часть кода, которая убеждала животное в том, что сигнал заслуживает внимания, а затем вырезать ее и внедрить в последовательность инструкций, заставляющих тело произвести на свет ровно двух детей…, то дало бы это результат? Никто и никогда не сообщал о подобном веянии, но даже если бы такой сигнал и появился, не было оснований считать, что он сохранится в популяции. Существующая природа была лишь крошечным подмножеством пространства биологических возможностей.

Добравшись до начала, он осмотрел безобидные на вид полоски. Делай то, что записано дальше – неужели все настолько просто? Конкретно эту директиву некоторые полевки, без сомнения, научились игнорировать, но тем, кто поддался, сопротивляться ее влиянию, по-видимому, было так же тяжело, как и сигналам, передающимся внутри собственного тела.

– Нам нужно продолжать изучение этого процесса на полевках, но их биология все равно слишком сильно отличается от нашей. Их следует использовать всякий раз, когда нам потребуется короткий цикл воспроизводства, но их тела так малы, что запись внутренних сигналов так и останется непростой задачей.

– Ящерицы вырастают ненамного крупнее, а общего у нас с ними еще меньше.

– Знаю. – Карло бросил взгляд на полевку, которую она принесла с собой; казалось, она уже смирилась со своей участью, когда ее тело принялось выполнять навязанные ему команды. – Нам нужен кто-то покрупнее и поближе в плане родства. Надо отловить несколько древесников.


Глава 30


– Зеркальные шары, – сказала Тамара, обращаясь к Марцио и разворачивая чертежи на его столе. – Берем сферу и покрываем ее небольшими плоскими зеркалами. И все: не нужно пополнять запасы горючего, никаких движущихся частей, ничего не надо координировать или ориентировать в пространстве. Нужно только разместить их в достаточном количестве, пока еще видны старые маяки; после этого для развертывания сетки нам будет достаточно одного Москита.

Марцио осмотрел ее схемы.

– Вы ведь помните, что в пустоте зеркала мутнеют быстрее?

– Мы не забыли, – ответила Ада. – Но мы будем освещать их лишь крайне малую часть их срока службы. Во время использования мы можем ограничиться периодическими вспышками – более продолжительными, чем воспламенение солярита в старых маяках, чтобы их было проще заметить, и вместе с тем прерывистыми, чтобы уменьшить суммарное время экспонирования зеркал. А когда никто не летает, мы будем полностью гасить лучи.

– Более того, – добавила Тамара, – если Карла предоставит нам возможность выбора частоты, мы можем отдать предпочтение свету в голубой части спектра. Это еще больше замедлит образование патины. И если мы сумеем добиться достаточно низкой скорости дрейфа, новые маяки, вполне вероятно, прослужат не одно поколение.

– Хмм. – Марцио, казалось, все равно был недоволен. Тамара подозревала, что примитивность новой конструкции, с его точки зрения, выглядела своего рода оскорблением; если старые маяки были триумфом точного машиностроения, то теперь она просила его проконтролировать облицовку гросса идентичных сфер отражающими сегментами.

– Главная проблема – это не дать лучам отклониться от заданной цели, – напомнила ему Тамара. Если сами маяки казались игрушками, то оборудование, необходимое для их освещения все равно потребует навыков главного специалиста по изготовлению инструментов. – Но мы не сможем далеко продвинуться в этом направлении, пока у нас нет прототипа источника света.

– Да. – Марцио разгладил лист бумаги и указал на сердцевину сферы, которую Тамара изобразила в разрезе. – Если вы хотите, чтобы зеркала просуществовали пару поколений без воздушного охлаждения, крайне важно подобрать правильные материалы.

– Верно. – Несмотря на отсутствие движущихся частей, маяки будут постепенно накапливать тепловую энергию за счет чисто оптических эффектов. Тем не менее, лучше было придать сферам достаточно большую теплоемкость, чтобы замедлить повышение их температуры, чем вводить в их конструкцию нежелательные усложнения, связанные с активной системой охлаждения.

– Оставь мне чертежи и дай время подумать, – сказал Марцио.


На полпути к обсерватории Ада обернулась к Тамаре.

– Если у тебя есть время, нам стоит сделать крюк. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Тамара моментально уловила смысл ее слов.

– Ты могла бы и предупредить, – возразила она.

– И дать тебе возможность придумать отговорку? – поддразнивая, ответила Ада. – Ты же не возражала, когда мой отец предложил прощупать для тебя почву. Так что это вряд ли можно назвать сюрпризом.

– С Пио я просто была вежлива, – сказала Тамара. – Я и не думала, что он действительно кого-то себе найдет.

– Твой отец нашел Тамаро супругу, а они оба сейчас за решеткой.

– Тамаро владеет нормой.

– И Ливио тоже, – сказала в ответ Ада. – Не все вдовцы опускают руки и выставляют ее на продажу.

– Нет – умные находят вдов с собственной нормой, а когда рождаются дети, продают лишнюю. – Ада уже вела ее по боковому коридору; шансы на побег становились все меньше и меньше. – Чем занимается этот твой Ливио?

– Он каменщик. Занимается строительными и ремонтными работами. Вообще-то он входил в бригаду, которая построила шлюз Москита. – Помедлив, Ада шутя добавила, – Так что его едва ли можно назвать незнакомцем. Между вами уже есть связь.

Тамара не ответила. С Тамаро они росли бок о бок с самого рождения, ожидая, чтоб будут вместе до самого конца. И никакие отношения по расчету с будущим супругом не смогли бы этого заменить. Доказывало ли предательство Тамаро, что все это время, думая о сущности их связи, она обманывала саму себя, или нет, но подобной близости она уже не испытает ни с одним человеком.

Ада провела ее в мастерскую, где работали каменщики; она располагалась достаточно далеко от оси, чтобы пыль можно было держать под контролем. Тамара с облегчением узнала, что ее потенциальный ухажер не строил собственных планов насчет их встречи; в мастерской работали с полдюжины людей, которые занимались формованием и шлифовкой пассивитовых блоков.

Ада подошла к одному из них – невысокому, крепкому на виду мужчине. Он остановил шлифовальный круг и убрал щиток, закрывавший его лицо.

– Тамара, Ливио. – Ада, по крайней мере, проявила тактичность, представляя их друг другу.

– Рад познакомиться, – сказал он.

– Взаимно, – нерешительно ответила Тамара. Если бы ее предупредили заранее, у нее, возможно, был бы шанс придумать подходящую тему для разговора, но о чем она могла спросить этого мужчину, располагая лишь краткой информацией, которую ей дала Ада? О смерти его жены?

– Наверное, это было захватывающе – отправиться в космос на Моските, – сказал Ливио. Его восторг казался неподдельным, и Тамара была благодарна за то, что первой фразой он не стал выражать сочувствие по поводу событий, приобретших более скандальную огласку.

– Это было замечательно, – сказала она. – Впечатлений хватит на всю жизнь. – Она мельком глянула на Аду, мысленно желая, чтобы ее столь же опытный партнер по навигации присоединилась к разговору, рассказав какой-нибудь забавный случай из их путешествия и сняв тем самым с нее напряжение. – Надеюсь, вскоре мне предстоят новые полеты – хотя и сомневаюсь, что когда-нибудь увижу нечто, сравнимое с первым большим взрывом, который мы устроили на Объекте. От горения на месте удара разрослось такое облако дыма, что его было видно с противоположной стороны.

– Я немного работал на склонах, – сказал Ливио. – Это прекрасно – просто стоять и смотреть вниз, на звезды. Но я надеюсь, что у моих детей будет шанс пересечь просторы космоса. Нельзя вечно сидеть взаперти внутри этой горы.

– Нельзя. – Тамаре не хотелось верить, что он солгал о своих чувствах, лишь бы избавить ее от ощущения неловкости. – Мне просто повезло увидеть Объект первой, – призналась она. – Это единственная причина, по которой я оказалась на борту Москита. Но сейчас я пытаюсь максимально упростить полеты, стартующие с Бесподобной. Возможно, в следующем поколении лотерея уступит место праву, которым люди будут обладать с рождения – у каждого будет шанс совершить хотя бы одно путешествие.

Ливио одобрительно защебетал.

– Мне нравится эта идея.

– Я, пожалуй, не стану отрывать тебя от работы, – сказала Тамара.

– Хорошо. – Ливио замешкался. – Как насчет встретиться снова? Может быть, вместе поедим?

Он не предлагал ей конкретное время, зная, что приемы пищи Тамары подчиняются ее собственному расписанию.

– Завтра, около шести склянок? – предложила Тамара.

– Меня устраивает. Знаешь столовую примерно на полпути отсюда до вершины –?

– Да.

– Не против встретиться там?

– Было бы здорово.

– Значит, увидимся, – сказал Ливио. Он наклонил голову в знак благодарности перед Адой, а затем вернулся к своему верстаку.

Тамара молчала большую часть пути к обсерватории. Ливио показался ей очаровательным, цивилизованным и просвещенным человеком. Он был готов отправить их детей в космос, упиваясь видом звездного неба. Даже если это было простым притворством, оно импонировало ей больше, чем нескончаемые лекции Тамаро о ее семейных обязательствах.

И все же при мысли о своем будущем ее не покидало мучительное ощущение клаустрофобии. Какими бы подлинными ни были достоинства Ливио, конечная цель их союза оставалась неизменной: однажды они объединят усилия, чтобы лишить ее жизни. Возможно, этот очаровательный мужчина никогда не станет ее принуждать – но от нее все равно будут ожидать добровольного согласия, которое она должна была дать прежде, чем ее ко будет слишком стар, чтобы растить детей и прежде, чем ее заемную плоть постигнет иная участь.


Глава 31


Оторвав взгляд от своего стола, Карла увидела Ромоло, который приближался к ней, перебираясь по висевшим в лаборатории веревкам. На его пути перекрещивались световые колонны, исходящие от соляритовых ламп, настолько яркие, что их путь был отчетливо виден на фоне висевшей в воздухе пыли; касаясь его кожи, они вспыхивали, превращаясь в ослепительные пятна света. Ей уже велели внимательно следить за тревожными симптомами, дефектами зрения, которые могли служить признаком будущего рецидива, но как бы ей удалось их распознать? Любой, кто работал в этом лабиринте света, испытывал кратковременную слепоту по дюжине раз на дню.

– Думаю, я кое-что нашел, – осторожно сказал Ромоло. Он протянул ей полоску бумаги из своего спектрографа.

Единственная темная линия, выделявшаяся на фоне бумаги, находилась дальней части ультрафиолетового диапазона. На мгновение Карла была готова запаниковать: если это был характерный признак аннигилирующих светородов, то стоявший за ним процесс мог их всех погубить. Однако расположение линии относительно калибровочных отметок указывало на то, что ее волны еще короче, чем УФ-излучение, которое Иво зафиксировал на борту Москита – а мысль, что Ромоло смог вытрясти некий латентный запас отрицательных светородов, притаившихся внутри куска хрусталита, звучала нереально вне зависимости от конкретной частоты. Источником концентрированного монохроматического ультрафиолета могло быть не только уничтожение материи. Для этого было достаточно вынужденной эмиссии фотонов между двумя близкорасположенными энергетическими уровнями.

Ромоло развернулся, и Карла, освободившись от своих страховочных ремней, последовала за ним по опорным веревкам. В лаборатории еще пятеро студентов работали над собственными образцами. Предки, укомплектовавшие склады Бесподобной, подошли к делу со всей дотошностью; здесь было представлено более трех гроссов разновидностей цветного хрусталита. Под микроскопом большинство из них, как оказалось, имели неоднородную окраску, а оттенок, видимый невооруженным глазом, представлял собой всего лишь смесь цветов разнообразных включений; тем не менее, на проверку оставшихся – по всей видимости, чистых – образцов все равно уйдет не один год.

Текущий кандидат, выбранный Ромоло, представлял собой темно-зеленый цилиндр размером с большой палец Карлы; благодаря тщательной шлифовке его концы были плоскими и параллельными друг другу. Цилиндр находился между двумя зеркалами: одно из них было обычным, а второе – настолько тонким, что свет частично проходил сквозь него. Поиск осложнялся еще и тем, что каждый образец хрусталита нужно было испытать в комбинации с дюжиной различных пар зеркал. Зеркалит низкого качества отличался малыми, но вполне измеримыми сдвигами в оттенке отраженного света, однако тот же самый эффект в потенциале мог загубить источник когерентного света, даже будучи неизмеримо малыми. На данный момент единственным решением было положиться на грубую силу чисел, надеясь, что благодаря случайным различиям между зеркалами высочайшего качества, найдется несколько вариантов, подходящих для функционирования устройства.

Ромоло погасил соляритовую лампу, прежде, чем привести Карлу, но по ее настоянию зажег снова, после чего быстро поднял кожух, окружавший устройство, направив большую часть света на боковые грани хрусталита. Если они и правда обнаружили вещество, обладающее в точности необходимыми уровнями энергии, то этот свет должен был произвести накачку светородов, заставив их опуститься с наиболее естественного для них верхнего уровня на уровень, с которого они за три скачка вернутся обратно, замкнув тем самым цикл.

Напротив одного из концов цилиндра на экране, расположенном у входа спектрографа, появилось размытое изображение в виде тусклого зеленого диска. На вид здесь не было и следа идеального скоординированного когерентного луча.

– Ну почему длина волны не могла быть побольше? – пожаловался Ромоло.

– Ха! Не будь таким неблагодарным. – Источник невидимого света не удовлетворил бы навигаторов, но доказательство теории, лежащей в основе этого явления, Карла приняла бы в любом виде. – На спектре виден интенсивный монохроматический сигнал, – сказала она. – Более интенсивный, чем УФ той же частоты в свете солярита. Так что тебе, по крайней мере, удалось каким-то образом переместить энергию в эту линию. Теперь нам нужно проверить длину когерентности.

Она запустила руку в ящик, расположенный под крышкой стола, и нашла подходящий двухщелевой экран. Невозможность сразу же увидеть результат была досадной помехой, но Карла, тем не менее, установила на пути луча экран с щелями и УФ-чувствительную камеру.

На изображении, полученном с камеры, была видна четкая картина интерференционных полос, как и ожидалось от любого источника монохроматического света – даже если это был чистый оттенок, отфильтрованный из хаотичной смеси, излучаемой обыкновенной лампой. До тех пор, пока крошечная разница во времени хода луча, возникавшая при прохождении волны через одну из щелей, не превосходила продолжительности каждого волнового цуга, свет на выходе двухщелевого экрана должен был интерферировать именно таким образом.

– Итак, как же довести дело до конца? – Карла ждала ответа от Ромоло; в ее протоколе, которому следовали студенты, не были расписаны все до единого проверочные шаги, но она не сомневалась в том, что его обязательно осенит какая-нибудь идея.

– Нужно ввести задержку в одном из путей, – предложил он.

– Именно!

Он взял из ящика небольшую хрусталитовую пластину прямоугольной формы, отшлифованную до оптически плоской поверхности, и установил ее напротив экрана так, чтобы она закрывала ровной одну из щелей. При такой конфигурации геометрия световых лучей практически не изменится, но дополнительного времени, затраченного на прохождение через хрусталит, будет более чем достаточно, чтобы разрушить интерференционную картину, порожденную обычным источником света.

Ромоло зарядил камеру и сделал снимок. Когда он достал бумагу, кожу Карлы начало покалывать от возбуждения. Интерференционная картина сдвинулась относительно центра, но полосы остались такими же четкими. Регулярная последовательность пиков и ям, которым следовали осцилляции волны, сохранялась так долго, что разница во времени не смогла скрыть гладкое изменение фазовых сдвигов, дающих характерный рисунок.

– Когерентный свет, – сказала она. – Видимый или нет, принцип остается тем же самым. Поздравляю!

Ромоло не был уверен насчет выводов, которые можно было сделать из подобного достижения.

– За всю историю такого света еще никто не видел, – добавила Карла.

Он выдавил из себя самокритичное щебетание.

– Но смогу ли я рассказать своим внукам о том, что помог найти решение топливной проблемы?

– Может быть. Давай посмотрим, что нам это даст.

Для наблюдения за очередным испытанием – проверкой коллимации светового пучка – Карла собрала всю команду. Добиться идеально параллельного пучка было невозможно, однако изображения, созданные УФ-светом на выходе зеленого цилиндра, представляли собой диск, размер которого в пределах погрешности измерений оставался неизменным по всей ширине лаборатории.

– Скорость волнового фронта в таком пучке будет просто крошечной! – с восхищением заметила Патриция. – Надо лишь запереть несколько светородов в его потенциальных ямах, и мы, возможно, даже успеем пронаблюдать их переходы между уровнями.

– Не торопись, – сказала Карла. – Движение частиц, захваченных этим пучком, будет ограничено только в одном направлении. Этого недостаточно, чтобы заставить энергию светородных волн принимать дискретные значения.

Патриция замешкалась.

– А разве нельзя использовать три луча, чтобы увеличить число размерностей до трех? – предложил Ромоло. – Жестом руки он изобразил в воздухе три взаимно перпендикулярные плоскости. – Если скомбинировать три волны, то мы сможем зажать светороды со всех сторон.

– Возможно, – согласилась Карла. Если волновые цуги всех трех пучков окажутся достаточно длинными, то образуемая ими картина могла просуществовать значительное время. А сами волновые фронты, как уже заметила Патриция, при этом будут двигаться сравнительно медленно. Эта странная решетка из ям и возвышений – напоминающая энергетический ландшафт твердого тела, но в отличие от него, неосязаемо парящая в вакууме – должна была смещаться против движения порожденного ею светового пучка, унося с собой любой груз, который сумела бы захватить.

Карла дала Ромоло задание проверить тот же самый кусочек хрусталита в комбинации со всеми зеркалами в лаборатории. Выяснив, продолжит ли устройство действовать после такой замены, они наконец-то узнают, какие из зеркал подходят для их цели – сэкономив его коллегам годы напрасных усилий.

В конце дня она отвела Ромоло и Патрицию в сторонку.

– Думаю, лучевая ловушка – стоящая идея, – сказала она. – Если мы сможем добиться, чтобы в большей части потенциальных ям находилось не более одного светорода, то сможем изучить простейшую из возможных систем; возможно даже, она окажется настолько простой, что нам удастся установить прямую связь между ее спектром и уровнями энергии.

Ромоло выглядел обескураженным.

– Для начала как мы узнаем энергетическое состояние, в котором находятся светороды? Я, например, не представляю, как это можно контролировать.

– Вряд ли это вообще возможно, – согласилась Карла.

– Допустим, что светороды будут поступать с одного конца – мы не станем просто рассеивать их по всем потенциальным ямам, – сказала Патриция. – Тогда мы сможем измерить свет, излучаемый на различном расстоянии от начальной точки, а это, в свою очередь, даст нам информацию о том, что происходит в различные моменты времени после внедрения светородов. Каждый переход будет происходить с разной скоростью, и уже это, как минимум, должно рассредоточить процесс, и нам, соответственно, будет проще распутать этот клубок событий.

Взявшись за работу втроем, они принялись обрисовывать предварительную конструкцию необходимого им устройства. Справиться с новым проектом будет непросто, но Карла надеялась, что этот окольный путь принесет свои плоды. Удача вознаградила их источником когерентного света, который никто не мог увидеть, но если они смогут воспользоваться этим, чтобы глубже понять правила, от которых зависело поведение любого твердого тела, то у них появится шанс существенно систематизировать оставшуюся часть поиска.


Глава 32


Карло глядел вниз на лесной полог; позади него свет силился пробиться сквозь мрак, созданный пылью, плавающими в воздухе лепестками и мертвыми червями.

– Без паники! – прокричала ему Аманда. – Как только я тебя увижу, брошу тебе веревку.

– Ты меня не видишь? А вот я тебя вижу! – они оба смотрели через один и тот же слой детрита, но если поймать ее взглядом на фоне разношерстного свечения верхушек деревьев Карло было не так уж сложно, то он сам, с точки зрения Аманды, должен был дрейфовать по бесформенной куче мусора, которую сверху освещал лишь красный мох, равномерно покрывавший потолок. Легкие потоки воздуха перемешивали вокруг него помет древесников, и каждый слабый порыв вызывал настоящий шквал из лепестков, не давая покоя даже червякам. Если бы она его заметила, а потом отвела взгляд в сторону, то снова найти его, опираясь на какие-то ориентиры, было бы невозможно.

– А, теперь я тебя вижу! – ответила Аманда. – Приготовься.

Карло увидел, как она бросила конец веревки из-под полога. Бросок был хорошим; к тому же она неплохо справилась с разматыванием веревки, благодаря чему крюк полетел вверх практически по прямой. Он с надеждой протянул руку, но миновав его, веревка пролетела в полупоступи от его пальцев. Мгновение спустя она размоталась до конца, и он вытянулся в ее сторону на тот случай, если рикошет крюка все-таки направит веревку в его сторону, но вместо этого она несколько раз хлестанула из стороны в сторону, после чего, небрежно свернувшись, медленно поплыла в сторону бросавшего.

– Извини!

– Почти получилось, – подбодрил ее Карло. Тем не менее, он поднимался; вероятно, у них осталась всего одна попытка. Он бы, конечно, не застрял здесь до скончания веков, как какой-нибудь пожарный наблюдатель, затерявшийся в открытом космосе, но если бы Аманде пришлось вернуться за ним с командой спасателей, унижение преследовало бы его долгие годы. Ни один взрослый обитатель Бесподобной – за исключением самых уединенных фермеров, привыкших к жизни исключительно под действием силы тяготения – не просчитался бы с прыжком, отталкиваясь от опорной веревки или стены. Но Карло не был в лесу с самого детства, и потому больше не мог похвастаться инстинктивным пониманием всех сложностей отдачи, которую могла вызвать тоненькая ветка дерева.

– Эй! Я вижу древесника! – О своих словах он пожалел сразу же, как их произнес; отвлекать Аманду сейчас не стоило. Но их добыча была так близка, что это буквально сводило с ума: самка цеплялась за ту же самую ветку, с которой он нечаянно вознесся над лесом. Размером она была примерно с него самого и отличалась хрупким телосложением, но если ее конституция и не выглядела угрожающей, то поведение вызывало беспокойство. В отличие от ящериц и полевок, которые по большей части просто глядели сквозь него, это животное внимательно рассматривало Карло и, по-видимому, без особых трудностей могло различить его на фоне помета.

– Потом расскажешь, – благоразумно ответила Аманда. Она снова собрала веревку, и на этот раз удача была на ее стороне: они с Карло четко видели друг друга сквозь лесной детрит. Она бросила крюк прямо в него.

Когда крюк взлетел в воздух, Карло отплыл в сторону, но не настолько далеко, чтобы веревка оказалась вне его досягаемости. Он ухватила за нее до того, как она натянулась, а затем с волнением ждал, пока усилие не распространится по ее длине, опасаясь, что дальний конец может вырваться из рук Аманды – или, хуже того, что попытка удержать его может сбить Аманду с ветки, на которой она сейчас стояла. Но она крепко держалась и за саму веревку, и за дерево.

Карло издал торжествующий возглас, как бы поддразнивая свою судьбу. Древесница продолжала за ним наблюдать. Он задумался, стоит ли попытаться запустить в нее дротик с его теперешней наблюдательной позиции; конечно, весь этот мусор в воздухе будет только мешать, но в лабиринте лесного полога у него не будет более удобной возможности для выстрела. Карло запустил руку в висевший на поясе мешочек, который сам же и сделал, и достал оттуда рогатку, но когда он принялся шарить в поисках дротиков, то вместо них его пальцы обнаружили прореху в ткани. Один небольшой предмет все же остался – им оказался защитный колпачок одного из дротиков. Ему повезло, что он не парализовал самого себя.

Аманда увидела у него в руках рогатку.

– Брось это дело! – прокричала она. – Мы можем вернуться завтра вместе со специалистом.

Гордость Карло была уязвлена, но дротики оставались только у Аманды.

– Ты права, – сказал он в ответ. Он начал подтягиваться вдоль веревки, направляясь назад, в сторону полога. Когда он обернулся, чтобы взглянуть на древесницу, она уже скрылась в лесу.

***

Карла ожидал, что в лаборатории Лючии будет полно ящериц, но все ее пленники, похоже, направлялись прямиком в селекционный центр. Стены были покрыты дюжинами эскизов с изображениями этих существ, а также ботаническими рисунками – все они были основаны на тщательных наблюдениях и мастерски исполнены.

Семья Лючии снабжала биологов лесными обитателями на протяжении трех поколений. Последний заказ на древесника поступал, когда она была еще девочкой, но, по ее словам, отец позволил ей пойти с ним, чтобы понаблюдать за процессом.

– Преследовать их бесполезно, – объяснила она. – Так их можно развлекать целыми днями, но поймать все равно не получится. Единственный вариант – это выбрать подходящее место и ждать.

Карло не понимал, чем это может помочь.

– Если они достаточно умны, чтобы не подпускать к себе преследователя, разве им не хватит ума, чтобы избежать неподвижной угрозы?

– Они будут держаться на расстоянии, – ответила Лючия, – но не так далеко, как следовало бы. К сетным ловушкам они и близко не подойдут – они их почуют, даже если не видели, как их устанавливают. Но дротики для них непонятны; с момента запуска люди пользовались ими всего пару раз, а передавать подобные знания своим детям древесники не способны.

– По возможности нам нужна репродуктивная пара, – сказала Аманда. – Как по-вашему, сможете распознать пару ко?

– По одному только внешнему виду – нет, – сказала Лючия. – Но если нам повезет, мы сможем отличить их, наблюдая за поведением.

***

На следующий день они втроем встретились в лесу. После того, как экспедиция немного углубилась в подлесок, Лючия попросила биологов подождать и забралась на дерево.

Карло цеплялся за одну из опорных веревок, которыми они связали стволы во время своей последней вылазки.

– Нам повезло, что эти виды отличаются таким долгожительством, – сказал он, указывая на корни деревьев, которые, пронизав покрытую сеткой почву, нашли точку опоры в нижележащей породе. – Без гравитации такого уже не повторится: ни один сеянец не пустит здесь корни. И никто не станет отказываться от своих ферм, чтобы выделить место под новый лес по периметру горы.

– Ты не думаешь, что они освободят место, занятое топливопроводами? – спросила Аманда.

– Не на нашем веку.

Аманда огляделась по сторонам, чем-то озадаченная.

– Ящерицы ведь на самом деле не исчезли, так?

– Нет. – Только вчера Карло видел двух или трех.

– Если в популяции ящериц не наступил крах, значит, древесники не должны испытывать недостатка в пище, – сделала вывод Аманда. – Но если взглянуть на исследования их численности, становится ясно, что в большинстве своем они перешли к дихотомическому размножению.

Еще никому не хватило терпения, чтобы попытаться воочию пронаблюдать размножение древесников, но Карло тоже был знаком с этими цифрами, и выглядели они вполне убедительно.

– Возможно, у них другой пороговый уровень, – предположил он. – Им просто не нужно быть настолько голодными, как нам.

– Может быть. – Аманду это не убедило. – Или же дело в том, что самцы стараются питаться точно так же, как и самки.

Карло снисходительно прожужжал. – Мне не особенно хочется объяснять биологу реалии жизни, но плоть для потомства предоставляет исключительно тело самки. – Вопреки старомодным преданиям даже их прародители, взвешивая самцов до и после размножения, установили, что они не вносят какого-либо измеримого вклада в состав бластулы.

Аманда проигнорировала его насмешки. – Размножение – это обмен информацией. Создавая потомство, самка имеет в своем распоряжении определенные физические ресурсы, но почему бы ей также не воспользоваться всеми доступными фактами? Ведь состояние питания самца наверняка дает о дефиците пищи не меньше информации, чем масса тела самой самки.

– Я нашла подходящее место! – раздался над ними голос Лючии. – Поднимайтесь!

Когда они добрались до Лючии, Карло понял, что именно было целью ее поисков. Они все еще находились под лесным пологом, но ветви выдавались в открытый участок шириной около шести поступей. Если древесники были достаточно любопытны, то у них не было оснований чувствовать угрозу, наблюдая за незваными гостями по другую сторону пустого пространства. На таком расстоянии меткость Карло, вооруженного рогаткой, не будет представлять особой угрозы, но Лючия взяла с собой пневматический транквилизатор. Ввязываться в продолжительную погоню по верхушкам деревьев со столь громоздкой машиной было бы настоящим безумием, но в качестве стационарного оружия она была более или менее практична.

– Следует ли нам избегать какого-то определенного поведения? – спросила Аманда. Лючия не пыталась призвать их к тишине; они пришли сюда для того, чтобы их заметили – чтобы привлечь нескольких зевак.

– Не разжигайте огонь, – ответила Лючия. Но лампы они с собой все равно не взяли. – И воздерживайтесь от демонстративного проявления враждебности.

– Нам не стоит друг друга избивать?

– По возможности – нет. Есть риск, что это их напугает.

Закрепив снаряжение и привязав страховочные ремни к крепким ветвям дерева, они приготовились к долгому ожиданию.

– Ты надеешься стать первым, кому удастся вырастить их популяцию в неволе? – спросила Лючия, обращаясь к Карло.

– Посмотрим, как пойдут дела, – ответил он. – Я буду рад, если мы сможем собрать данные хотя бы от одного деления. – Он объяснил свои планы насчет записи некоторых внутренних сигналов во время ожидаемого события.

– А конечная цель – это дихотомичность по требованию? – До Лючии, должно быть, уже доходили слухи о его работе – вполне вероятно, в качестве приложения к байке о его руке.

– На это я и надеюсь, – признался он.

– Желаю удачи. – Хотя Лючия скептически оценивала его шансы на успех, неодобрения с ее стороны не было. – Это облегчит жизнь многим людям. Но я в любом случае разделю судьбу мужчин, потому что продала норму после смерти моего ко.

– Ты не пыталась найти ему замену? – спросила Аманда. От мысли о том, что женщина может предпочесть смерть рождению детей, ей, казалось, было не по себе.

– Я не хотела менять Лючио на кого-то другого. Мне это казалось неправильным. – Лючия прожужжала и указала на свое тело. – Кроме того, в этом есть свои плюсы: если моим последним пристанищем станет земля, мне, по крайней мере, нет нужды доходить до фанатизма.

Карло отвернулся. Ни одна женщина не могла спланировать свое будущее с полной уверенностью, но если ее подведет холин, дети Лючии будут убиты, а значит, истязать саму себя ей было ни к чему. При всеобщей дихотомии исчезнет и потребность в рынке норм, и необходимость в массовом убийстве сирот.

Он почувствовал, как сжались его внутренности. Если и в этот раз его усилия – подобно работе над зерновыми – ни к чему не приведут, то придаст ли это смелости его преемнику или же, наоборот, просто отпугнет всех от этой области исследования еще на одно поколение? Возможно, проект начался слишком поздно, чтобы принести пользу Карле, но мысль о том, что жертвой того же цикла станет и его дочь, была невыносимой.

Лючия неверно истолковала выражение его лица. – Не волнуйся, еще рано. Стоит ожидать, что поначалу древесники будут проявлять осторожность, но уже довольно скоро они придут на нас поглазеть.

***

Карло не взял с собой часы, но лесные цветы светились перемежающимися интервалами, которые до сих пор, как эхо, повторяли ритмы родного мира. В отсутствие солнечного света, который бы указывал им, когда следует отдыхать, растения в некотором роде научились обманывать друг друга: половина из них воспринимали свет других, как будто это был рассвет, а через шесть склянок роли менялись местами.

Первое поколение животных, переселенных в гору, отсутствие Солнца, должно быть, сбивало с толку; У Карло были подозрения, что даже сейчас их потомки отчасти ощущали себя не в своей тарелке посреди этой бесконечной ночи, подернутой фиолетовым светом. Заснуть, когда подошла его очередь, оказалось не так просто. Лесной воздух оставался достаточно прохладным, чтобы без риска провести здесь несколько ночей, обходясь без песчаной постели, а стоило ему закрыть глаза, как ощущение невесомости в его страховочной привязи не так уже сильно отличалось от ощущения невесомости в любом другом месте; тем не менее, даже под охраной двух товарищей было сложно не чувствовать себя уязвимым. Неудивительно, что в народных преданиях древесники никогда не спали: проще было представить целую жизнь, проведенную в бодрствовании, чем существо – внешне так похожее на человека – удовлетворенно дремлющее на верхушке дерева.

***

В середине второго дня, проведенного в лесу, Лючия заметила древесника, который наблюдал за ними с противоположной стороны открытого пространства. Она передала свою подзорную трубу Карло, чтобы тот рассмотрел зверя получше. Самец растянулся перед группой кустов с ярко светящимися желтыми цветами, ухватившись всеми четырьмя конечностями за две торчащие наружу ветки. Карло впервые так отчетливо видел живого древесника. Все эскизы, которые он изучал на занятиях по сравнительной анатомии, были приведены в старых книгах, взятых с родной планеты – до того, как местная популяция подверглась каким-либо изменениям. Теперь же одним из самых поразительных его наблюдений стало жутковатое сходство между тем, какую форму придавали своим нижним кистями эти существа и сами путешественники, находясь под действием невесомости.

– Я могла бы подстрелить его прямо сейчас, – сказала Лючия, – но если другие древесники за этим следят, то мы, вероятно, упустим шанс добраться до его ко.

– От одного самца не будет толка, – сказала Аманда. – Если нам придется обойтись одной особью, то лучше бы ей оказалась самка, но я с радостью буду ждать столько, сколько потребуется, лишь бы заполучить репродуктивную пару.

Самец освободил одну руку, чтобы прихлопнуть зудней у себя перед глазами. Как и самка, которая наблюдала за Карло, парящим над лесным пологом, он не выглядел взволнованным или напуганным – просто любопытным.

– Сколько времени ко обычно проводят вместе? – спросил Карло у Лючии.

– По своему опыту могу сказать, что пропитание они, как правило, добывают раздельно, но встречаются, чтобы поделиться пищей друг с другом.

– Значит, если ко этого самца где-то рыскает в поисках еды, мы никак не сможем ее опознать?

– Нет, если схватим его до того, как увидим их вместе, – ответила Лючия.

Карло вернул подзорную трубу, не в силах сдержать низкий рокот нетерпения. Он уже привык к тому, что в селекционном центре можно было взять целую клетку полевок, в которой все ко были помечены соответствующими ярлычками.

– Если мы не справимся, – сказала Аманда, – есть альтернативный выход.

– Правда? – Карло был весь внимание.

– Все остальные животные слишком малы, чтобы выдержать световые зонды, – сказала она. – Но ты всегда можешь поискать среди людей добровольцев, которые согласятся на запись этого интимного момента.

***

Втроем они по очереди наблюдали в подзорную трубу, тщательно рассматривая древесников, которые пришли на них посмотреть. Карло видел, как первой самец ушел, когда ему стало скучно, но спустя склянку или чуть больше на его месте появился другой. Аманда сообщила о возвращении первого самца в сопровождении самки, которая вскоре исчезла, но Аманда не увидела никаких подтверждений тому, что они приходились друг другу ко. Лючия не увидела ничего, однако на возможную причину указывало само время суток: древесники не собирались лишать себя сна из-за непрошеных гостей.

– По крайней мере, теперь мы можем догадаться, какой из цветочных циклов они воспринимают как ночь, – устало произнесла Лючия, сама готовясь ко сну.

– Будь мы умнее, подготовились бы заранее, – заметила Аманда. – Следовало бы разместить в лесу людей, которые бы постоянно наблюдали за древесниками – людей, которые знали бы их сообщество вдоль и поперек.

– Задним умом все крепки, – возразил Карло. – Но если бы я собирался переписать историю, то начал бы с программы разведения в неволе.

– На родной планете это так никому и не удалось.

– А разве не для этого нужна Бесподобная? Решать задачи, с которыми не справились предки?

В течение следующих двух дней они видели тех же четырех древесников – двух самцов и двух самок, – которые то появлялись, то снова исчезали. Карло был вполне уверен, что именно вторую самку он видел тогда, в лесном пологе. Когда отец Лючии поймал для препарирования одного из их предков по просьбе одного усердного преподавателя анатомии, они, надо полагать, еще даже не родились. Они не могли знать о планах Карло на свой счет. Но при том, что эти древесники были достаточно любопытны и настолько организованны, что сами вели наблюдения по очереди, им хватало осмотрительности, чтобы при этом не подвергать опасности всех четверых.

На шестой день в лесу экспедиция исчерпала запасы еды. Карло отправил Аманду за провизией. И хотя он не мог винить Лючию в их неудачах, его уже начал беспокоить вопрос, не была ли его просьба попросту невыполнимой.

***

 Лючия уже спала, когда Карло увидел, как к первому самцу присоединились первая самка, чтобы разделить с ним его вахту. Такое случалось и раньше, но надолго она не задерживалась. Были ли они ко? Или друзьями? Братом и сестрой, родившимися в результате квадратомического деления? Карло отогнал зудней от своего лица. Он уже начинал верить, что умрет, так и не узнав ответа.

Самка передала самцу мертвую ящерицу и осталась с ним, чтобы посмотреть, как он будет ее есть.

– Просыпайся, – тихо позвал Карло, обращайся к Лючии. Она сердито пророкотала и зашевелилась в своей страховочной привязи. – Они делятся пищей.

Лючия подтянулась к Карло, и он передал ей подзорную трубу.

– Случай единичный, поэтому обещать ничего не могу, – сказала она. – Но, вполне вероятно, это ко.

– Придется довольствоваться тем, что есть, – решил Карло. – Нам придется их поймать.

Лючия вернула ему подзорную трубу, после чего снова перебралась к развилке в ветвях, где привязала свое снаряжение. Она оставила на месте баллон со сжатым воздухом и принялась разматывать шланг с транквилизатором. Ее страховочный канат уже начал натягиваться; Карло переместился на другую ветку, чтобы дать ей больше места. – Быстрее! – подгонял он ее. Самец уже почти доел ящерицу. Транквилизатор был снабжен собственным телескопическим прицелом; проследив за тем, как Лючия берет древесников на мушку, Карло обратил внимание на самих существ.

Транквилизатор мог выстрелить друг за другом сразу дюжину дротиков. Два из них попали самцу в спину; самка едва успела оглянуться, прежде чем Лючия вогнала три дротика ей в грудь. Тела древесников обмякли, но они продолжали держаться за ветки. Возможно, им удастся преодолеть несколько поступей вглубь леса, прежде чем их охватит полный паралич, но как только токсин проявит себя в полную силу, они уже никуда не денутся в течение шести или семи склянок. Карло подумывал о том, чтобы дождаться возвращения Аманды, прежде чем пытаться забрать древесников; общими усилиями троих человек справиться с задачей было бы проще.

Из-за кустов с желтыми цветками показалась тонкая серая рука, которая, ухватив самца за нижнее запястье, утащила его с глаз долой.

Карло был потрясен.

– Ты видела? – Но не успел он договорить, как с самкой произошло то же самое.

– Похоже, друзья пытаются их спрятать, – сказала Лючия. – Нам стоит –

Карло повернулся к ней; она старалась распутать свой страховочный канат.

– Можешь сначала подтолкнуть меня на другую сторону? – попросил он. – Лючия провела в лесу полжизни, и без проблем сможет последовать за ним, не прибегая к посторонней помощи, а вот Карло, после своего ошибочного прыжка, сомневался, что сможет правильно нацелить собственное тело и преодолеть пустоту, отделявшую его от леса на другой стороне.

– Хорошо.

Карло отцепил свой канат от дерева, затолкал его внутрь страховочной привязи, после чего забрался на дерево перед Лючией. Верхней парой рук она взялась за его нижние кисти и вдвоем они изогнули плечи, превратив собственные руки в нечто вроде катапульты. Ничего подобного Карло не делал с самого детства, когда играл с Карлой в каком-то древнем невесомом колодце.

Крепко ухватив ветку нижними руками, Лючия свизировала цель и расположила тело Карло вдоль своего собственного. Они расцепили пальцы, оставив свои руки соприкасаться плоскими поверхностями ладоней.

– Давай! – сказала она. Он оперся на нее, и Лючия подалась в противоположном направлении, вытолкнув Карло в сторону пустого пространства.

Летел он, казалось, крайне медленно. Потоки мертвых лепестков, кружась, убегали с его пути; обогнать его было под силу даже неодушевленной материи. Но по мере того, как он приближался к лесу на дальней стороне, надвигающиеся ветви производили все более угрожающее впечатление. Карло протянул руку и схватил их – от такого неуклюжего торможения его мышцы будто задребезжали, а на ладонях остались царапины от мелких веточек.

Он огляделся по сторонам, чтобы сориентироваться. Он держался за пару выступающих наружу веток и узнал расположенные перед ним желтые цветы; Лючия направила его как раз в нужное место. Он увидел, что она сама готовится к прыжку, но решил ее не ждать; Карло заметил, как колебались от отдачи ветки, примерно в долговязи впереди него, и повременив с погоней, рисковал потерять след. Хотя древесники отличались проворством, парализованные товарищи стали бы для них громоздкой ношей. Если он сможет держаться достаточно близко, чтобы внушить им страх перед перспективой оказаться в том же положении, у них не останется иного выбора, кроме как бросить своих друзей.

Карло перебрался вперед, ближе к отступающим животным, двигаясь так быстро, как только мог, вырывая на ходу целые букеты ярких цветков и обламывая мелкие ветки. Менее податливые части деревьев в отместку молотили по его телу и раздирали кожу, но он упорно продолжал двигаться вперед. Вскоре он совершенно перестал понимать, где находится, но по-прежнему замечал мимолетные фигуры древесников – практически силуэты на фоне светящейся флоры, которые ловко расталкивали ветки, размахивая своими пассажирами то в одну, то в другую сторону, дабы избавить себя от возмездия, которое испытывал на себе Карло. Их грациозность вызывала смирение и в той же мере приводила в ярость – ей нельзя было не восхищаться, даже при том, что на ее фоне грубые усилия Карло выглядели просто мишенью для насмешек. Если бы древесники не были обременены своей ношей, у него не осталось бы ни малейшего шанса угнаться за ними, но даже в своем теперешнем состоянии они не собирались облегчать ему жизнь.

– Карло! – Лючия была сзади, невдалеке от него.

– Я их все еще вижу, – прокричал он в ответ. – Просто следуй за мной!

– Не гони так сильно, иначе станет плохо, – предупредила она. – Ты уже несколько дней не спал в нормальной постели.

Древесники никогда не пользовались постелью, но эффективность воздушного охлаждения в их случае повышалась за счет меньшего размера тела. С другой стороны, сейчас они несли на себе вдвое большую массу – и именно его предки нашли способ запасать тепло и избавляться от него позже, что, в свою очередь, позволило им стать больше своих собратьев, пользующихся воздушным охлаждением. Вопрос заключался в том, достигла ли предела его способность удерживать тепло или еще нет?

Карло, сохраняя прежнюю скорость, продолжал двигаться вперед, уверенный в том, что нагоняет свою цель. Он не мог сказать, в какой мере ощущение покалывания на его коже было связано с перегревом, а в какой – с ударами, которые он терпел, натыкаясь на разные препятствия, но усталость должна была сказаться и на древесниках.

Он пробился сквозь перепутанные лианы, покрытые сверкающими зелеными цветками и чуть не столкнулся с парализованным самцом, который в одиночестве плыл по воздуху между ветвями. Карло победоносно защебетал. Они приняли непростое решение и бросили одного из своих друзей, однако самка, которую они продолжали нести на себе, была крупнее. И хотя их коллективная ноша стала легче, Карло не представлял, как именно это им поможет: пытаясь разделить нагрузку, двигаясь по этому невероятно узкому лабиринту, они бы только усложнили себе задачу.

– Лючия! – прокричал он. – Они бросили самца! Можешь за ним присмотреть? Я иду дальше. Он бы не стал исключать, что один из древесников вполне мог повернуть обратно и незаметно похитить самца, оставленного без присмотра.

– Ладно, – неохотно отозвалась Лючия.

Карло не видел свою цель. Он ждал, изучая взглядом светящийся лес и не обращая внимания на зудней, которые постепенно начинали проникать в раны на его коже. Наконец, он заметил характерное подергивание отдаленной ветки и снова ринулся в погоню.

Древесники поменяли направление. Карло был более или менее дезориентирован с самого начала, но он, по крайней мере, мог распознать движение от внешних кончиков ветвей к стволу. Теперь его заставляли двигаться по некой дуге или, вполне вероятно, винтовой линии, перебираясь с ветки на ветку вокруг оси дерева.

Прыжки через эти предательские пропасти, заполненные мелкими ветками, которые царапали его кожу – иногда ломаясь, а иногда отскакивая от отдачи и непредсказуемым образом меняя его направление, – отнимали много сил. Но это наверняка было проще, чем прорываться еще глубже в самую гущу ветвей. Его кожа зудела, и вина за это, очевидно делилась поровну между теплом, не находящим выхода в его теле, и всеми прочими надругательствами, которые он испытал по пути; однако, какие бы новые неудачи ни поджидали его впереди, Карло не собирался бросать погоню из-за одного лишь недостатка выносливости.

Теперь он четко видел трех древесников, окруженных толстыми ветвями с сияющими голубыми цветками. Самка, остававшаяся на ногах, держала парализованную одной из своих правых рук, в то время как самец находился позади и время от времени их подталкивал – правда, оценить назначение и эффективность этих движений было сложно. Мох на потолке придавал темноте за их спинами легкий красноватый оттенок. Карло понял, что они направляются прямиком к лесному пологу. Когда он застрял там в прошлый раз, самка видела беспомощность его положения; она знала, что если они перелетят на другое дерево по воздуху, то он либо прекратит погоню из страха, либо так сильно промахнется, что уже никогда их не догонит.

Увеличив скорость, Карло стал сильнее отталкиваться от каждой ветки, пытаясь сохранить свой импульс и сопротивляясь настойчивому желанию действовать с большей осторожностью. Не важно, был ли он невесомым – теперь, когда его разум четко осознал, что он движется по вертикали, сама мысль об этом была сопряжена с ощущением опасности. Он никогда не бывал в лесу под действием гравитации, но, вероятно, унаследовал инстинкты, приспособленные к древесной жизни его отдаленных предков – либо к тем временем, когда они уже начали от них отказываться. Сильная неприязнь к древесным высотам, вероятно, не давала его прародителям размозжить себе череп о землю после того, как они утратили более изящную анатомию своих двоюродных братьев и сестер. Но он не мог позволить своим двоюродным родственникам выиграть в этой гонке, и в последнюю очередь из-за какого-то необоснованного страха падения. Заглушив все предупреждающие сигналы, он продолжал взбираться вверх.

Свет мха все сильнее и сильнее проникал сквозь полог, но Карло не сводил с древесников глаз и видел, что дистанция между ними сокращается. Их координация во время прыжков с ветки на ветку была достойна восхищения, а самец, по-видимому, взял на себя роль своеобразной рессоры – подталкивая парализованную самку, когда она – под действием чисто механического импульса – вот-вот грозила вырваться из хватки своей подруги. Тем не менее, за все эти героические усилия приходилось платить. Они сбавляли скорость. Сбежать им не удастся.

Самец с шумным воплем отпрыгнул в сторону, будто решил, что сможет сыграть роль приманки. Карло проигнорировал его и заставил себя двигаться дальше; его собственные силы быстро шли на убыль, но он был уверен, что преимущество по-прежнему у него. Теперь ему нужно было просто напугать самку, после чего он смог бы передохнуть пару махов и обдумать, как ему оптимальнее встретиться с Лючией и вынести двоих подопытных из леса.

Самка остановилась, уцепившись за ветку – теперь их отделяла всего лишь долговязь или около того. Карло тоже притормозил в ожидании, пока его противник не сбежит, но вместо этого она повернулась и демонстративно обняла свою бесчувственную подругу тремя руками.

Карло перепрыгнул на ветку поближе. Самка пристально смотрела на него озлобленным взглядом, в котором сверкали фиолетовые блики. Наверняка она была достаточно умна, чтобы осознавать риск самой оказаться в том же парализованном состоянии? Он открыл карман, в котором лежала рогатка, и проверил его содержимое; несмотря на все его злоключения, более прочный вариант, которым его снабдила Лючия, не дал дротикам высыпаться наружу.

Когда он достал рогатку, его задний взгляд уловил размытое движение, но прежде, чем он успел среагировать, его грудь оплели руки, чьи-то пальцы потянули рогатку на себя, по его тимпану начали молотить кулаком, а в шею сбоку впились чьи-то зубы. Сильнее всего боль ощущалась в его тимпане; он придал мембране жесткость и сумел схватить атаковавший его кулак. Самец попытался вырваться, безуспешно, после чего сосредоточил все усилия в своих челюстях.

Карло едва хватало хладнокровия, чтобы не начать ругаться вслух. Его верхние руки были полностью заняты, а нижние не могли дотянуться до челюстей, впившихся в его шею. Все его тело будто застыло от резкого агрессивного напряжения, и поначалу его попытки поменять форму давали осечку из-за ощущения, что любое расслабление будет означать капитуляцию. Но он продолжал пытаться. Наконец, его нижние конечности размягчились, и он переместил в них достаточное количество плоти, чтобы дотянуться ими до рта древесника. Заострив кончики пальцев на манер клиньев, он втиснул их между звериными зубами и попытался раздвинуть челюсти.

Мало-помалу древесник поддавался, но пока Карло был занят этой борьбой, существо выхватило рогатку из его руки и зашвырнуло ее куда подальше. Карло быстро опустил руку в карман и схватил дротик; одним движением большого пальца он снял с него защитный колпачок. Древесник схватил его запястье и не давал ему вынуть руку из кармана.

Кожа Карло пылала, но плоть прижавшегося к нему зверя казалась еще горячее. Его запах был нестерпимым, но до ужаса знакомым: он напоминал Карло о запахе его отца, когда тот еще был жив. Его рука была по-прежнему зажата в челюстях древесника; раздвинув их еще сильнее, он резко вывернул голову зверя в обратную сторону. Это принесло ему удовлетворение, но сколько бы боли он ни причинял древеснику, хватка не слабела.

Карло попытался отрастить пятую конечность, но ничего не получилось. Он отпустил кулак, которому помешал избивать свой тимпан, заострил кончики пальцев на освободившейся руке и впился ими в предплечье древесника чуть выше кармана. Он почувствовал, как дернулись и расслабились расположенные под ним мышцы; он повредил часть двигательных путей.

Древесник, похоже, был сбит с толку; он не попытался снова наброситься на тимпан Карло, но прежде, чем успел сообразить, что делать дальше, Карло рывком освободил свою руку, вытащив ее из кармана, и вонзил дротик в плечо противника. Он сразу же почувствовал, как обмякло тело древесника, но даже после этого ему все равно пришлось разогнуть руки, обхватившие его грудь и сбросить с себя это существо.

Самки исчезли.

Карло огляделся по сторонам; его рогатка упала на ветку неподалеку. Подтянувшись ближе, он схватил рогатку, после чего направился к пологу так быстро, как только мог.

По мере того, как он поднимался, свет окружавших его цветов становился слабее, меркнул и, наконец, исчез совсем. Внезапно он оказался посреди открытого пространства, и снова в темноте – от красного потолка пещеры его отделял лишь слой разлагавшегося лесного помета. Он осмотрелся в поисках самок, надеясь, что древеснице, которая до сих пор несла свою подругу, может потребоваться еще одна, последняя передышка, прежде, чем они вдвоем смогут сбежать в безопасное место, но потом он их увидел. Они находились в воздухе, на расстоянии в пару долговязей от него, и плыли прямо к безопасному укрытию на соседнем дереве.

Карло зарядил рогатку, прицелился и выпустил дротик. Поток воздуха перемешивал висящую в воздухе пыль и ограничивал его видимость, но когда помеха исчезла, дротика нигде не было видно.

Он попытался снова. Второй дротик рассек детрит и каким-то чудом попал в живую плоть – но ей оказалась самка, которую уже парализовала Лючия.

– Нет, нет, нет! – взмолился он. Древесники скрылись во тьме; он беспомощно ждал, и когда они появились снова, то уже почти добрались до своего убежища. Карло перезаряжал и стрелял, перезаряжал и стрелял, целясь сквозь песчинки и кружащиеся перед ним мертвые лепестки, опираясь на свою память и экстраполяцию, пока не остался всего один дротик.

Заставить себя использовать последний снаряд вслепую Карло не мог. Он дождался, пока воздух не прояснится. Лючия знала этот лес лучше, чем кто бы то ни было из живых, но во время последней удачной охоты на древесника она была ребенком. В этом деле не было экспертов. Сколько людей ему пришлось бы вымаливать у Тоско, чтобы достичь цели за счет одного лишь количества?

Наконец, он заметил силуэты древесников на фоне соседнего дерева. Они разделились; их очертания не сливались друг с другом. Карло ждал, когда его неутомимый заклятый враг вытянет руку и утащит свою подругу в безопасное место, но оба существа оставались неподвижными. Она не просто утомилась. Он в нее попал.

Дрейфуя по воздуху, они не успели уйти далеко вглубь леса, но даже так до них – при должной решимости – смог бы добраться кто угодно из союзников. Если спуститься до основания пещеры, пересечь подлесок и забраться на соседнее дерево, то нет никаких гарантий, что древесники все еще будут его там дожидаться.

Карло поднял глаза к потолку, задумавшись, стоит ли вернуться назад и привести сюда Лючию. Но даже на это может уйти слишком много времени.

Держась за одну ветку, он продвинулся вдоль нее, после чего ухватился за вторую и свел обе ветки вместе, чтобы выяснить, как именно они гнутся. Они были подвижными и упругими; древесники, вероятно, могли точно оценивать отдачу ветвей, но для Карло эта задача была неразрешимой.

С другой стороны, прицелившись слишком низко, он бы, скорее всего, не оказался в беспомощном положении, но при этом, вероятно, был бы вынужден преодолеть долгий подъем, чтобы добраться до своей цели.

Карло бросил беглый взгляд на свою разорванную кожу. Он уже зашел слишком далеко, чтобы бросать погоню. Держась за раскачивающуюся ветку одними лишь нижними руками, он добрался до ее конца, и, оттолкнувшись, взлетел в воздух.


Глава 33


– Мы в тупике, – признался Ромоло. – Как только «правило двоек» стало казаться правдоподобным, мы проверили его на второй серии спектров, и все пошло прахом.

Карла бросила беглый взгляд на Патрицию, но та, казалось, была удручена точно так же, как и сам Ромоло. Вот уже больше череды они усердно трудились над спектрами для оптического материала, но судя по их последнему отчету, были близки к прорыву.

– Сейчас нельзя сдаваться! – призвала их Карла. – Объяснение почти у нас в руках. – Она надеялась, что проблему удастся решить, смешав в одном флаконе сосредоточенность, упорство и расчеты «в лоб» – к тому же освободить от прочих обязанностей двух ее лучших студентов было проще, чем достичь такого же состояния собственными силами. Кто-то должен был руководить экспериментами, которые получили фактическое одобрение со стороны Совета.

– Объяснение? – Патриция тихо пророкотала и надавила кулаком на живот, отчего Карла ощутила резкий приступ эмпатического голода. Когда дела шли хорошо, не было лучшей отдушины, чем работа, однако досада, которую ощущаешь, достигнув тупика, производила обратный эффект.

– Почему «правило двоек» должно зависеть от поляризации лучей? – настойчиво спросил Ромоло.

– И почему это должно быть именно «правило двоек»? – добавила Патриция. – Почему не «правило троек» или «правило единиц»?

Карла попыталась отступить от проблемы на шаг назад.

– Мы можем объяснить первую серию спектров, если предположим, что каждый уровень энергии может вместить только два светорода. Верно?

– Да, – согласился Ромоло. – Но почему? На таком малом расстоянии светороды просто начнут притягивать друг друга. Так каким же образом паре светородов удается не подпускать к себе новичков?

– Я не знаю, – призналась Карла. – Но это бы решило проблему стабильности Иво. – Если бы каждый энергетический уровень мог вместить не более двух светородов, то после достижения определенной точки насыщения втиснуть новые частицы в каждую из потенциальных ям было бы невозможно. Этого было бы достаточно, чтобы помешать каждому из миров на просторах космоса схлопнуться до размеров пылинки.

– В спектрах первой серии спектров мы максимально упростили структуру поля в оптическом материале – применив свет, поляризованный в направлении движения всех трех лучей. В таком поле энергия любого светорода зависит только от его положения внутри потенциальной ямы. Во второй серии мы изменили поляризацию одного из лучей, поэтому энергия светорода стала зависеть как от его положения, так и от характера его движения. Но самое странное заключается в том, что количество энергетических уровней, на первый взгляд, превосходит количество решений волнового уравнения!

– Я не понимаю, как такое вообще возможно, – сказала Карла. – Два разных решения – две разных формы светородной волны – в принципе могли обладать одной и той же энергией, но обратное – просто абсурд. Изменение энергии светорода невозможно без изменения формы его волны.

Патриция достала из кармана свернутую в рулон бумагу и разложила его у Карлы на столе. Глубина энергетических ям в оптическом материале была выбрана таким образом, чтобы в них уместились только десять уровней энергии – те самым возможные переходы были ограничены обозримым числом вариантов. Однако данные вполне однозначно указывали на то, что если один из трех лучей поляризован и его поле перпендикулярно направлению света, спектры распадаются на такое количество линий, что для их полного объяснения десяти уровней не хватает.

– Что, если у светородов есть своя собственная поляризация? – предположила Карла. Она проигнорировала этот вариант, когда выводила волновое уравнение в первый раз – главным образом, в целях простоты. – В зависимости от детальной геометрии светового поля поляризация светорода может повлиять на его энергию – добавляя новые уровни.

– Тогда очень жаль, что мы не нашли «правило троек»! – воскликнул в ответ Ромоло. – Мы могли бы сказать, что настоящее правило – это «правило единиц»: в каждой яме может находиться не более одного светорода с заданной энергией и заданной поляризацией. «Правило троек» выполнялось бы только для самых простых полей, в которых три светорода невозможно отличить друг от друга, поскольку их поляризация не влияет на их энергию.

Патриция повернулась к нему.

– Но что, если у светородов может быть только две поляризации?

Ромоло смутился.

– С тем же успехом можно попросить уменьшить на единицу размерность пространства, разве нет?

Карла не была столь уверена; связь могла оказаться более тонкой, нежели считал Ромоло.

– Давайте составим список, – сказала она. – Если бы мы действовали, исходя из ложных предположений, то где именно нам нужно было бы допустить ошибку, чтобы в итоге получить верный результат?

Предложение пришлось Патриции по душе.

– У светородов нет поляризации – неверно! Поляризации встречаются только тройками – неверно! В конкретном состоянии может находиться сколько угодно светородов – снова неверно! Думаю, этого должно хватить.

– Первое – это всего лишь эмпирический вопрос, – сказала Карла, – а вот над вторым придется поразмыслить. – Она бросила беглый взгляд на часы, висевшие на стене; она пообещала Карло, что встретится с ним в его квартире к шестой склянке, но он прекрасно понимал, что ожидать ее к назначенному времени не стоит. – Почему мы считаем, что поляризации всегда встречаются только тройками? В 4-пространстве свет характеризуется двумя векторами: первый определяет направление самого светового поля, второй – будущее световой волны. Если я вижу немного света вот здесь, а вы видите немного света вон там, то у меня должна быть возможность взять два вектора, описывающих мой свет, и повернуть их в 4-пространстве так, что они совпадут с векторами, описывающими ваш свет. Это незыблемая основа вращательной физики: если бы это было невозможно, то мой и ваш свет не заслуживали бы одного и того же названия.

– Если расположить векторы под прямым углом друг к другу, то они будут перпендикулярны с точки зрения любого наблюдателя. Если зафиксировать направление исторической линии света в 4-пространстве, то у перпендикулярного ему направления поля останется три возможных варианта – три поляризации.


Вечное Пламя

– Можно представить случай, в котором они будут параллельны, – добавила она. – С этим фактом также согласится любой наблюдатель. Однако превратить свет первого рода в свет второго путем вращения невозможно, а значит, нет и причин классифицировать их как одно и то же явление.

– Так какие у нас есть варианты? – сказал Ромоло. – Свет обладает тремя поляризации, но в альтернативном случае, когда векторы параллельны, поляризация всего одна.

– Светородная волна принимает комплексные значения, – напомнила ему Карла. – Так что она в определенном смысле уже обладает двумерными свойствами, если считать вещественную и мнимую части взаимно перпендикулярными направлениями. Но от этого количество возможных поляризаций не увеличивается вдвое. В комплексной плоскости светородную волну можно повернуть на любой угол, и она по-прежнему будет описывать то же самое физическое состояние.

– Значит, все наоборот, и количество возможных вариантов становится в два раза меньше, – сказала Патриция. – Комплексная волна только кажется двумерной; на самом деле она содержит только одно измерение.

– Четыре, деленное на два равно двум, – заметил Ромоло. – Если разделить пополам количество компонент обыкновенного 4-вектора, то получится наблюдаемое нами количество поляризаций. Это чем-то поможет?

Карла не была уверена, но проверить стоило.

– Предположим, что светородная волна состоит из двух комплексных чисел – по одному на каждую поляризацию, – сказала она. – У каждого из них есть вещественная и мнимая части, что в общей сложности дает нам четыре измерения.

– То есть четыре обычных измерения вы просто воспринимаете как две комплексных плоскости? – предположил Ромоло.

– Возможно, – ответила Карла. – Но что произойдет при повороте? Если поляризация светорода описывается двумя комплексными числами, и я физически переверну этот светород вверх ногами…, то как это повлияет на комплексные числа?

– Разве для этого не следует просто взять их вещественную и мнимую части и применить к ним обычные правила поворота векторов?

– Идея вполне логичная, стоит попытаться, – согласилась Карла. – Давайте посмотрим, сработает это или нет.

Простейший способ описания вращений в 4-пространстве заключался в использовании умножения и деления векторов, поэтому в качестве напоминания Карла воспроизвела у себя на груди соответствующие таблицы.


Вечное Пламя

Любой поворот можно было реализовать, скомбинировав умножение слева на один вектор и деление справа на второй; выбором этой пары векторов определялся поворот в целом. Ромоло продемонстрировал это на примере, выбрав для обеих операций вектор Верх.


Вечное Пламя


Вечное Пламя


Вечное Пламя

– Если мы хотим, чтобы это сработало, потребуется прояснить один момент, – осенило Карлу. – Если у нас есть пара комплексных чисел, и мы умножаем их на квадратный корень из минус единицы, то каждое из них преобразуется независимо от другого. Умножение никоим образом не перемешивает исходные числа – оно просто поворачивает комплексную плоскость на четверть оборота, превращая вещественные числа в мнимые, а мнимые – в вещественные. Следовательно, если мы собираемся отождествить две плоскости 4-пространства с комплексными плоскостями, нам потребуется некая эквивалентная операция.

– Но ведь я это только что нарисовал! – воскликнул Ромоло. – При умножении слева на вектор Верх содержимое плоскости Будущее-Верх поворачивается на четверть оборота, так же, как и содержимое плоскости Север-Восток. Векторы, изначально находящиеся в одной из этих плоскостей, остаются в ней и после поворота. Если проделать это дважды – возвести в квадрат – то в обеих плоскостях произойдет поворот на 1800, что эквивалентно умножению на минус единицу. Иными словами, мы можем считать, что эти плоскости играют роль пары комплексных чисел и использовать левое умножение на Верх в качестве квадратного корня из минус единицы!

Но Карле этого было недостаточно.

– Хорошо, само по себе это работает идеально. Но что произойдет, если физически повернуть и сам светород? Если я поворачиваю обычный вектор, а затем удваиваю его, результат должен быть точно таким же, как если бы я сначала удвоила вектор и только потом повернула, верно?

– Само собой. – Ромоло был озадачен, но затем понял, к чему она клонит. – То есть что бы мы ни использовали для умножения на корень из минус единицы, результат не должен зависеть от того, применяется ли умножение после поворота или до него?

– Именно.

На лице Патриции отразилось сомнение.

– Мне кажется, мы не сможем этого добиться, – сказала она. – Как быть с поворотом, который получается при умножении слева на Восток с последующим делением справа на Будущее? Будущее играет роль единицы, оно не влияет на результат, поэтому в итоге получается:


Вечное Пламя

– Умножение на квадратный корень из минус единицы, согласно определению Ромоло, имеет вид:


Вечное Пламя

– Комбинируя это с поворотом, имеем:


Вечное Пламя

– Но если сначала выполнить поворот, а затем умножить результат на корень из минус единицы, то:


Вечное Пламя

– Результат зависит от порядка, – заключила Патриция. – Поскольку при умножении двух векторов их порядок менять нельзя, эта штука будет постоянно здесь всплывать и все портить.

Она была права. На роль квадратного корня из минус единицы подходили и другие кандидаты, помимо предложенного Ромоло, но все они страдали от аналогичных проблем. Можно было умножать векторы слева или справа на Верх или Низ, Восток или Запад, Север или Юг; все эти случаи описывали поворот на 900 в двух различных плоскостях. Но в каждом конкретном случае можно было указать поворот, для которого эта схема терпела крах.

Ромоло отнесся к своему поражению с юмором.

– Два плюс два равно четырем, но природе есть дело только до некоммутативного умножения.

Патриция стерла с груди вычисления, но Карла заметила, как она вынашивает в голове какую-то мысль.

– Что, если светородная волна подчиняется другому правилу? – предположила она. – Это по-прежнему пара комплексных чисел, из которых опять-таки можно сконструировать некий четырехмерный объект – однако при повороте светорода этот объект преобразуется иначе, чем вектор.

– Какому же закону он в таком случае подчиняется? – спросила Карла.

– Предположим, что в качестве квадратного корня из минус единицы мы выбираем умножение справа на вектор Верх, – ответила Патриция. – Тогда умножение слева всегда будет коммутировать с этой операцией: результат не зависит от того, какая из них выполняется первой.

– Разумеется, – согласилась Карла. – Но в чем состоит твой закон вращения?

– Просто умножение слева, – сказала Патриция. – Всякий раз, когда обычный вектор поворачивается при умножении слева и делении справа, этот новый объект – назовем его «лефтором» – ограничивается только первой операцией. Делить его не нужно. – Она начеркала на груди два уравнения:


Вечное Пламя

Карла смутилась.

– То есть ты используешь только половину описания поворота? Остальное просто выбрасывается?

– А почему бы и нет? – парировала Патриция. – Разве это не дает возможность свободно умножать справа – благодаря чему корень из минус единицы может коммутировать с поворотом?


Вечное Пламя

– Да, но нужно удовлетворить и другим условиям! – Карла услышала нетерпение в своем голосе; усилием воли она заставила себя успокоиться. Хотя она мучилась от голода и опаздывала на встречу с Карло, ей все равно пришлось бы голодать до завтра, а прервав разговор сейчас, она бы впоследствии об этом пожалела.

– И что это за условия? – спросил Ромоло.

Карла ненадолго задумалась.

– Предположим, что мы последовательно выполняем два поворота, – сказала она. – Используя правило Патриции, можно определить, как именно этот новый объект будет меняться при каждом повороте. Но что, в таком случае, произойдет, если мы объединим два поворота в одну операцию – один поворот с тем же самым конечным результатом. Будет ли соответствие между правилами сохраняться на каждом шаге?

– Сколько бы ни было поворотов, в конечном счете все сводится к простому перемножению их левых векторов. Будь то вектор или лефтор, комбинируются они абсолютно одинаково.

Довод казался безупречным, но Карла все равно не могла с ним смириться; избавление от правого вектора должно было привести к каким-то последствиям.

– А. Что получится, если сделать два поворота на 1800 в одной и той же плоскости?

– Полный оборот, разумеется, – ответила Патриция. – Который ни на что не повлияет.

– Но твое правило утверждает обратное! – Карла выписала пошаговые уравнения, представив полуоборот в плоскости СеверВосток умножением слева на Верх с последующим делением на Верх справа.


Вечное Пламя

Патриция снова и снова перечитывала выкладки, как будто надеясь обнаружить в них ошибку.

– Вы правы, – наконец, сказала она, – но это ни на что не влияет. Разве пару махов назад вы не говорили нам, что поворот светородной волны в комплексной плоскости не имеет физических последствий?

– Да. – Карла снова посмотрела на окончательный результат. После двух полуоборотов вектор оставался неизменным, в то время как лефтор умножался на минус единицу. Однако вероятности, которые можно было извлечь из светородной волны, выражались через квадрат абсолютного значения некоторой волновой компоненты. Умножение всей волны на минус единицу на эти вероятности бы никоим образом не повлияло.

– Значит, при повороте этой системы на 3600 волна меняет знак? Но это не имеет значения…, потому что не поддается измерению?

– Это странно, – согласилась Карла. – Но еще больше меня беспокоит то, что с левым вектором поворота мы обращаемся иначе, чем с правым. Чтобы поменять их местами, достаточно посмотреть на систему в зеркало. Разве физика должна меняться в зеркальном отражении? Мы когда-нибудь встречались с этим на практике?

Патриция восприняла критику всерьез.

– Что, если мы попробуем их сбалансировать? Нельзя ли для симметрии ввести в дополнение к лефтору некий «райтор»? – Она выписала правила преобразования нового геометрического объекта, представлявшего собой зеркальное отражение ее предыдущего изобретения.


Вечное Пламя

– Ввести его куда? – спросил Ромоло.

– В светородную волну, – ответила Патриция. – Добавить еще пару комплексных чисел, которые будут преобразовываться по правилу райтора. Если отразить такую систему в зеркале, то лефтор и райтор поменяются местами.

– Выглядит весьма элегантно, – заметил Ромоло, – но разве ты только что не увеличила количество поляризаций с двух до четырех?

– Хмм. – Патриция состроила гримасу. – Это сводит на нет всю идею.

Карла задумалась над новой гипотезой.

– Световое поле представляет собой четырехмерный вектор – однако число поляризаций не равно четырем в силу соотношения между вектором поля и вектором энергии-импульса. Что если светородное поле – лефтор и райтор – также связано неким соотношением с вектором энергии-импульса светорода? Соотношением, которое уменьшает количество поляризаций до двух.

– И какого рода должно быть это соотношение? – спросил Ромоло. – Расположить лефтор или райтор под прямым углом к обычному вектору не выход – такое соотношение нарушится при повороте, так как все три объекта будут преобразовываться по-разному.

– Это верно, – неохотно согласилась Патриция. Она ударила себя кулаком в живот; чудесная отдушина снова начала сдавать позиции. – Пожалуй, нам стоит все это выбросить и начать с нуля.

– Нет. Соотношение очень простое, – сказала Карла.

Она написала:


Вечное Пламя

– Вот и все, – сказала она. – Просто взгляните, как эти три объекта преобразуются в процессе поворота.


Вечное Пламя

– Отношение лефтора и райтора преобразуется в точности так же, как и обычный вектор. Соответственно, если мы потребуем, чтобы вектор энергии-импульса светородной волны был пропорционален отношению ее лефтора и райтора, то данное соотношение будет сохраняться при повороте – а любую пару свободных светородных волн, удовлетворяющих этому условию, можно будет совместить друг с другом посредством поворота.

– А райтор однозначно выражается через лефтор и вектор энергии-импульса, – добавил Ромоло. – Лишние поляризации при этом не возникают.

Патриция, казалось, была сбита с толку.

– С геометрический точки зрения все идеально, – сказала она, обменявшись мимолетными взглядами с Карлой; такое им доводилось видеть не в первый раз, но сейчас мощь предложенного ими подхода не вызывала сомнений. – Две поляризации, что соответствует «правилу двоек». Но каков их физический смысл?

– Давайте для простоты рассмотрим неподвижный светород, – сказала Карла. – В этом случае его вектор энергии-импульса будет направлен точно в наше будущее. Предположим, что лефтор светородного поля совпадает с Верхом; точно таким же будет и его райтор, поскольку Верх, деленный на Верх, дает в результате Будущее.

– Теперь предположим, что мы поворачиваем этот светород в горизонтальной плоскости – плоскости СеверВосток. Любой такой поворот можно выразить в виде умножения слева и деления справа на вектор, лежащий в плоскости БудущееВерх – в результате наши лефтор и райтор из состояния Верх перейдут в новое положение в пределах плоскости БудущееВерх. Но поскольку плоскость БудущееВерх мы интерпретируем в качестве единственного комплексного числа, то светородное поле, остающееся в пределах этой плоскости, не претерпевает никаких физических изменений. А если светород можно повернуть в горизонтальной плоскости, никак на него не влияя, значит, он поляризован вертикально.

– И каким образом те же самые повороты будут влиять на остальные поляризации? – задалась вопросом Патриция. – Выберем произвольный лефтор во второй комплексной плоскости – плоскости СеверВосток. Предположим, что мы выбрали Север. Если Север умножить слева на вектор, лежащий в плоскости БудущееВерх, то результат будет по-прежнему находиться в плоскости СеверВосток. То есть поворот светорода в горизонтальной плоскости опять-таки ни на что не влияет.

Две вертикальных поляризации? – Ромоло тихо пророкотал в знак замешательства, но затем попытался разобраться в сложившемся противоречии. – О двух вертикальных поляризациях света – «верхе» и «низе» – говорить бессмысленно, поскольку в процессе осцилляции волна меняет свой знак; если в какой-то момент световое поле направлено вверх, то через мгновение оно будет направлено вниз. Но когда лефтор умножается на комплексное число, осциллирующее во времени, его осцилляция никогда не выйдет за пределы соответствующей комплексной плоскости. Значит, две вертикальных поляризации действительно описывают различные состояния.


Вечное Пламя

– Но как превратить одну из этих поляризаций в другую? – продолжала допытываться Карла. – Скажем, превратить лефтор Север в лефтор Верх?

Восток, умноженный на Север, дает Верх, – ответил Ромоло. – Это поворот лефтора на 900. При этом поворот вектора, реализуемый через умножение слева на Восток, соответствует полуобороту в плоскости СеверВерх – при котором Верх и Низ меняются местами. Получается, что когда светород переворачивается вверх ногами, его вертикальные поляризации меняются местами. А значит, они действительно заслуживают называться «верхней» и «нижней»: вся лефторная плоскость БудущееВерх описывает «верхнюю» вертикальную поляризацию, а вся плоскость СеверВосток – соответственно, «нижнюю». – Он изобразил детали на схематичном рисунке, чтобы убедить самого себя в том, что поворот, согласно его словам, действительно меняет плоскости местами.


Вечное Пламя

– Значит, у светорода есть некая пространственная ось, которая может находиться в двух различных, противоположных состояниях, – сказала Патриция. – По аналогии с тем, как тело может вращаться в двух разных направлениях вокруг одной и той же оси.

Карла и сама силилась подобрать адекватную аналогию, но выбор Патриции обладал какой-то неизъяснимой выразительностью.

– Надо бы выяснить, сохраняется ли направление этой оси в контексте нового волнового уравнения – действительно ли она остается неподвижной, как ось гироскопа.

Она перевела соотношение между лефтором и райтором поля и вектором энергии-импульса в более традиционную форму, при которой энергия и импульс выражались через скорости изменения волны в пространстве и времени. С ее помощью они могли рассчитать скорость изменения оси поляризации – которая, как оказалось, не всегда равна нулю. Для некоторых светородных волн положение этой оси менялось бы с течением времени.

– То есть на гироскоп это не похоже, – сказала Патриция.

– Хмм. – Карла как следует задумалась над результатами. – Ось вращающегося тела не всегда остается неподвижной. Если тело находится в движении – как планета, обращающаяся по орбите вокруг своей звезды – и имеется некий механизм, благодаря которому момент импульса может перетекать в обе стороны между орбитальным и собственным вращением, то мы бы не стали рассчитывать на то, что каждая из этих величин по отдельности будет сохраняться в процессе движения. Неизменным будет только полный момент импульса.

– Значит, если мы придадим светороду собственный момент импульса, – осторожно произнесла Патриция, – как если бы он действительно вращался вокруг своей оси поляризации, – то любое изменение этой величины должно уравновешиваться в точности противоположным изменением орбитального момента импульса?

– Да. При условии, что аналогия настолько точна. – Карла выбилась из сил, но не могла оставить новую идею без проверки. С трудом пробираясь через свои выкладки, она раз за разом совершала мелкие, глупые ошибки, но Ромоло вскоре перестал стесняться и начал ее поправлять.

Окончательный результат показал, что в случае светорода орбитальный момент импульса не будет сохраняться сам по себе. Но приписав полединицы момента импульса самому светороду – зафиксировав тем самым его величину, но позволив направлению меняться согласно оси поляризации – им удалось свести скорость изменения суммарного момента импульса к нулю и добиться его сохранения.

Патриция защебетала – отчасти не веря своим глазам, а отчасти от восторга.

– Что бы сказал Нерео? Сначала его частицы расползлись, превратившись в волны, а теперь они еще и вертятся?

Ромоло опустил глаза на принесенные им спектры.

– Значит, если световое поле в оптическом материале подбирается таким образом, чтобы энергия светорода зависела от его движения…, вполне логично, что она также зависит от его собственного вращения. – Загадка, послужившая толчком к вечеру, проведенному в расчетах, уже почти поддалась. Он поднял взгляд на Карлу. – Теперь мы ведь можем количественно оценить зависимость энергии от собственного вращения, верно? С новым волновым уравнением это вполне возможно!

– Завтра, – сказала Карла.

***

Они вышли из кабинета втроем. Сейчас коридоры в этом районе были пусты, и комнаты, которые попадались им на пути, освещал лишь настенный мох.

– Ваши ко не против того, что вы так поздно работаете? – поинтересовалась Карла.

– Я съехала несколько черед тому назад, – ответила Патриция. – Так проще.

– Я, скорее всего, поступлю так же, – решил Ромоло. – Я не хочу оказаться с детьми на руках прямо посреди этого проекта! – Он произнес это без малейшего зазрения совести, но затем добавил, – Моя ко тоже не готова. Мы оба будем счастливее, если избавим себя от этого риска.

Они расстались, и Карла направилась вверх по оси, в каюту Карло. Он все еще не спал, дожидаясь ее в гостиной.

– Выглядишь лучше, – сказала она, жестом предлагая ему повернуться, дабы убедиться в том, что он просто-напросто не передвинул свои раны на новое место.

– Теперь я в порядке, – заверил ее Карло.

– Так древесники уже произвели потомство? – несмотря на то, что новый проект казался ей чем-то гротескным, она не хотела, чтобы передряга в лесу прошла впустую.

– Дай им время.

– Как дела с передачей веяний? – спросила она.

– Есть кое-какие успехи, – с осторожностью ответил Карло. – Нам удалось сделать записи для нескольких человек, страдающих заразными болезнями – и они определенно излучают в инфракрасном диапазоне.

– И ты позволил этому грязному свету коснуться своей кожи?

– Во время записи мы находились за экраном, – заверил ее Карло. – Мы действуем со всей предосторожностью. Но эти сигналы, скорее всего, уже разнеслись по всей горе; ты наверняка испытывала на себе воздействие тех же самых веяний, даже не зная об этом.

– А теперь вам потребуются добровольцы, которые позволят облучить себя записанными сигналами, чтобы вы смогли выяснить, передастся ли им болезнь? – Это напоминало историю из одной саги, в которой человека можно было убить, написав на его коже слова запретного стихотворения.

– Пока что мы работаем над устройством воспроизведения, – сказал он. – Но это будет нашим следующим шагом.

Карла погасила лампу, и они переместились в спальню.

– Ты ведь не голодаешь? – строго спросил Карло.

– Нет! – Карла помогла ему расправить брезент. – Я подожду еще несколько черед – нужно убедиться, что моему зрению больше ничего не угрожает. – Карло промолчал, но она поняла, что ответ его не обрадовал. – Мне все равно придется это сделать, – сказала она. – На этот раз я сбавлю темп, но я не могу откладывать этот момент до бесконечности.

– Я хочу, чтобы ты подождала еще год, прежде чем снова рисковать своим зрением, – сказал Карло. – Тогда и увидишь, какие у тебя будут варианты.

– Еще год? – Карла забралась в постель и легла в осмоленный песок. Он и правда думал, что у его есть шанс сочинить свою волшебную световую поэму, которая избавит ее от участи Сильваны? – А если кое-что случится раньше? – Она посмотрела на него в свете мха. – До того, как я буду готова?

Карло наклонился над ней и достал из тайника по ее сторону постели какой-то предмет. Это было длинное твердолитовое лезвие треугольной формы с острыми, как у бритвы краями.

– Если я когда-нибудь разбужу тебя посреди ночи и попытаюсь поменять наши планы, – сказал он, – покажи мне вот это. Это должно привести меня в чувство.

Карла изучила его лицо. Он был настроен серьезно.

– А что, если я разбужу тебя?

Он вернул нож в тайник и достал второй, спрятанный с его стороны постели.


Глава 34


Карло пришел на несколько курантов раньше, чтобы сменить Макарию. Отдежурив целую череду ночных смен с древесниками, он знал, насколько это утомительно: чем меньшую активность проявляли животные, тем труднее было следить за ними с должным вниманием, не теряя концентрации. Только неустанно напоминая самому себе, во что ему могут обойтись несколько махов невнимательности, Карло удавалось бодрствовать до конца каждой смены.

– Было что-нибудь необычное? – спросил он

– Зосимо не спит уже примерно склянку – прыгает по клетке, – сообщила Макария. – В какой-то момент он разбудил свою ко; я была уверена, что за этим что-нибудь последует. Но в итоге они просто обменялись несколькими криками. Бенигна и Бенигно всю эту драму проспали.

– Хмм. – Карло читал старые отчеты, составленные на родной планете: по словам очевидцев, древесники, обитающие в лесах, просыпались ночью для совершения репродуктивного акта. Однако достоверность этой информации, не говоря уже о ее применимости к этим пленникам, дважды отчужденным от первоначального местообитания их предков, вызывала у него сомнения.

– Должен же быть способ их как-то мотивировать, – устало сказала Макария. – Обе пары находятся в репродуктивном возрасте, так чего они ждут? Наверняка решающую роль должно сыграть какое-то изменение во внешней среде. Может быть, пищевой сигнал –

– Если мы еще больше увеличим их кормовую базу, возникнет риск квадратомического деления, – сказал в ответ Карло.

– А так ли это плохо? Если ты действительно хочешь разобраться в сигналах, сопровождающих процесс деления, то разве тебе не потребуется в какой-то момент сопоставить дихотомические и квадратомические варианты?

Такой подход мог быть обоснованным, если бы они располагали неограниченным запасом подопытных и могли прожить столько, сколько потребуется для достижения цели проекта.

– Если мы не добьемся от них записи дихотомического деления, можешь вызваться добровольцем, чтобы поймать еще четверых.

Макария не стала вмешиваться.

***

Карло устроился на опорной веревке между двумя клетками, выбрав место таким образом, чтобы задними глазами видеть Бенигну и Бенигно, а передними – Зосиму и Зосимо. Цветы, украшавшие обрезанные ветви, которые искрещивали каждую клетку, образуя своеобразные строительные леса, все еще излучали свет, более или менее следуя своим собственным чередующимся циклам, хотя за последние несколько дней он начал замечать, что их светимость идет на спад. По мере того, как угасала имитация леса, свет мха начинал преобладать, и все это место становилось похожим на тюрьму, построенную из голого камня, отделанного несколькими захирелыми веточками.

Смены наблюдателей были синхронизированы с активностью древесников, и он появился как раз вовремя, чтобы увидеть пробуждение всех четырех особей. Самки, прижатые к тяжелым постаментам, уже давно прекратили энергичные попытки вырваться на свободу, однако их осанка и движения полностью менялись, когда они возвращались в сознание – нестройные подергивания и взмахи конечностями во сне уступали место на вид до жути дисциплинированным сериям растяжений мышц и перегруппировок собственной плоти. Находясь в отдельных клетках, Бенигна и Зосима выполняли практически идентичный набор упражнений; это указывало на то, что подобная реакция была инстинктивным ответом на недостаток движения – вероятно, в качестве метода поддержания здоровья при восстановлении после травмы. Но, вполне возможно, здесь присутствовала и определенная доля мимикрии; со своих постаментов они могли отчетливо видеть друг друга. Мимикрия? Поощрение? Солидарность? Зосима с неослабевающим энтузиазмом несла на себе обмякшее тело Бенигны, пока ее преследовал Карло. Тяжело было не воспринимать их как товарищей по заключению, которые осознавали, в какую беду попала каждая из них, и старались поддерживать друг друга морально.

Что же касается самцов, то они тоже подолгу не сидели без дела: каждые несколько махов либо Зосимо, либо Бенигно неожиданно перепрыгивал с одной ветки на другую. Несмотря на то, что сейчас в клетках не было ящериц, Карло эти движения напомнили поведение древесников во время преследования добычи. Он не мог с уверенностью сказать, то ли они не сумели освоить незнакомые правила, от которых зависело присутствие ящериц, и стали прыгать на тени в надежде, что они могут оказаться пищей, то ли, как и самки, просто хотели поддерживать себя в активном состоянии.

В свете отчета Макарии Карло уделил Зосимо особое внимание. Этот самец был определенно возбужден больше обычного, неугомонно раскачиваясь на каждой из ветвей, прежде чем перемахнуть на следующую. Ширина клетки составляла всего пару долговязей, поэтому Зосимо приходилось возвращаться на старые места; но его движения вовсе не были похожи на короткий, повторяющийся цикл – он колесил по миниатюрному лесу, следуя продуманной серии перестановок между отправными и конечными точками, будто пытаясь выжать из своего обедненного окружения максимум новизны.

Когда подошло время кормления, Карло достал из кладовой двух ящериц; сначала они извивались в знак протеста, но затем обмякли у него в руках, как если бы могли спастись, притворившись мертвыми. Древесники уже, скорее всего, усвоили распорядок дня, но когда Карло приблизился к ним, не стали околачиваться рядом, выпрашивая у него еду. Когда Карло бросил ящерицу сквозь прутья его клетки, Бенигно отчужденно забрался на отдаленную ветку. Зосимо вел себя с нескрываемым презрением и угрожающе ощерялся на Карло, но тоже держался на расстоянии.

Карло вернулся на свой наблюдательный пост. К этому моменту он слишком часто был свидетелем подобной охоты, чтобы зачарованно наблюдать за ней от начала до конца, однако полностью их игнорировать он тоже не мог. Хотя клетки были небольшими, на каждой ветке имелось по дюжине укрытий, а ящерицы всегда исчезали из виду задолго до того, как древесники проявляли к ним хоть какой-то интерес. Сегодняшняя погоня поначалу казалась неспешной, практически лишенной всякого энтузиазма: несколько раз Зосимо целенаправленно перескакивал с ветки на ветку, затем как будто терял интерес, в то время как прыжки Бенигно, скорее игривые, чем скрытые, поднимали в воздух облака светящихся лепестков.

Мысли Карло где-то витали, но от него не ускользнул тот факт, что двое древесников постепенно сужали поиск: перепрыгивая на новую ветку, быстро оглядываясь по сторонам, а затем изображая безразличие и делая вид, что им интереснее давить зудней. Только спустя почти курант, события быстро стали набирать обороты; Карло услышал напуганные коготки ящерицы, убегавшей по одной из веток, прежде чем Зосимо схватил ее вытянутой рукой. Но ящерица, по-видимому, перепрыгнула на другую ветку, потому что рука оказалась пустой; после этого Зосимо прыгнул следом за ней, и мгновение спустя он уже держал ящерицу во рту, перекусывая ее пополам.

Зосимо сжевал половину ящерицы, тихо щебеча от удовольствия. В задней части клетки Бенигно началось какое-то волнение, но Карло не мог видеть, что именно там происходит, и поэтому продолжал внимательно следить за Зосимо. Проглотив свою часть пищи, он перемахнул на ближайшую ветку рядом со своей ко. Он передал Зосиме остатки ящерицы; когда она поднесла ее ко рту, он протянул руку и провел рукой по ее лицу.

Пока Зосима ела, Карло наблюдал; Зосимо находился рядом с ней. В течение первых нескольких дней оба самца пытались помочь своим ко извлечь световые зонды из своего тела, но трубки были сделаны из твердолита, который нельзя было ни согнуть, ни сломать, а Карло спаял кожу самок, обернув ее вокруг полудюжины колец, вмонтированных в постамент. Освободить их с помощью обычной деформации тела было невозможно, и даже если бы они отчаялись настолько, чтобы ради свободы покусать или расцарапать самих себя, добраться до нужного места с помощью зубов или когтей им было не под силу.

Во время операции самки находились без сознания, а ее последствия должны были пройти безболезненно, однако Карло все равно мучали приступы отвращения при мысли о том, какой участи он подвергал этих животных. Либо они поделятся, либо останутся в ловушке – этот приговор он высек в камне.

Зосима окончила свою трапезу. Она издала замысловатую серию щебетаний и, не получив ответа, повторила то же самое; характер ее возгласа оставлась практически неизменным, но некоторые ноты были произнесены с особым выражением. Спустя мгновение послышался ответ Зосимо.

Обмен сообщениями продолжался; он был продолжительнее и сложнее всего, что Карло слышал от древесников до этого момента. Его учили, что у древесников нет настоящего языка, но он сомневался, что кто-либо может знать это наверняка. В старых отчетах предпринимались грубые попытки классифицировать возгласы древесников, но не приводилось никаких систематических пояснений относительно их структуры. Если наступит день, когда биологи будущего освободятся от более насущных проблем, то для кого-то год, проведенный в лесу за наблюдением этих животных и вслушиванием в их крики, возможно, станет ненапрасной тратой времени.

Зосима подняла руку, вытянув ее над постаментом; когда Зосимо взял ее за руку, она притянула его к себе. Карло замешкался, на мгновение испугавшись, что обманывает самого себя и неверно истолковывает ситуацию. Но Зосимо отпустил ветку, и пара заключила друг другу в крепкие объятия. Карло быстро вскарабкался по перекрестной веревке и протянул руку к рычагу, расположенному перед клеткой.

Он потянул за рукоятку; она не поддалась. Стараясь не паниковать, он надавил на рычаг, обходя препятствие, после чего ему удалось снять двигатель с тормоза. Внезапное перестукивание шести светозаписывающих устройств оказалось настолько громким, что Карло испугался, не всполошит ли оно древесников, заставив их передумать, но когда он взглянул вверх, они продолжали как ни в чем не бывало, не обращая на машину ни малейшего внимания.

Наблюдая за ними, Карло не мог отделаться от постыдного ощущения вуайеризма, хотя это было вдвойне абсурдно, учитывая, что записывающие устройства фиксировали гораздо более интимные моменты, чем его собственное зрение. Однако своей позой древесники как никогда напоминали своих двоюродных братьев и сестер, а форма их переплетенных тел тревожила своей близостью к их с Карлой образу, выжженному в его мозге за годы томительного ожидания. Это было совсем не похоже на размножение полевок.

Зосима замерла, но Зосимо продолжал поглаживать ее по лицу, будто пытаясь утешить. В местах, где их тела соединялись друг с другом, кожа источала желтое сияние – так свет передавал обет самца, вверяя ему обязанность заботиться о будущем потомстве. Карло никак не мог разобраться, насколько неловкость, которую он испытывал при виде происходящего, была связана с чувством вины за то, что он принуждал древесников делать выбор, а насколько – с чувством укора, происходящим из той части его разума, для которой его собственная жизнь оставалась никчемной до тех пор, пока он не даст точно такой же обет.

Внезапно в шуме записывающих устройств появилась новая составляющая – звук рвущейся в клочки бумаги. – Нет, нет, нет! – Карло перебрался под клетку и проник в тускло освещенный люк, предназначенный для доступа к оборудованию. Когда он приблизился к проблемной машине, звук разрыва сменился ритмичными хлопками; лента окончательно оторвалась, и свободный конец, выступавший из ведомой катушки, хлестал по корпусу устройства. Остановив двигатель, Карло быстро извлек обе катушки, но ему потребовалось еще несколько махов, чтобы вытащить все обрывки из лентопротяжного механизма, загрузить новую ленту и перезапустить машину.

Когда Карло выбрался из люка и принялся карабкаться к наблюдательному посту, он увидел, что Зосимо отделился от своей ко и вернулся на ветку, которая нависала над постаментом. Зосима уже утратила конечности, и Карло с волнением наблюдал, как ее анатомия начинает претерпевать изменения, которых нельзя было достичь никаким усилием воли. Выступы ее тимпана погрузились в мембрану, после чего эта удивительная структура слилась с верхней частью груди, поглощенная с той же легкостью, как наскоро отращенная рука. Темные губы уже выглядели необычайно плоскими, и ее закрытый рот, утратив привычный контраст с кожей лица, постепенно пропал из вида. Последними исчезли веки, бледные разрезные овалы, повернутые и вытянутые по вертикали; искаженные, как следы едва заметных ран, на фоне начавшейся трансформации головы. Как будто незримый скульптор, изваявший это тело из смолы много лет назад, вернулся, чтобы провести пальцами по остаткам загубленного лица, прежде чем сжать всю фигуру, превратив ее в однородный комок – теперь это был всего лишь материал, готовый к повторному применению.

Зосимо протяжно и жалобно зарокотал. Подняв на него глаза, Карло изо всех сил старался сохранить беспристрастность, но затем от горя все тело древесника охватила дрожь. Природа подкупала обоих участников этой метаморфозы, наделяя процесс ни с чем не сравнимым чувством удовольствия, но, если полевка могла без особых проблем перейти от чистого наслаждения, вызванного инициацией деления, к непреодолимым обязательствам заботы о потомстве, то этот древесник вполне осознавал свою потерю. Только что прямо у него на глазах исчез компаньон, который любил и защищал его всю свою жизнь. Что еще он мог испытывать, если не скорбь?

Карло отвел взгляд и попытался взять себя в руки. Как он представлял себе те чувства, которые ему придется испытать, когда он вместе с Карлой, наконец, положит конец ее существованию? Удалось ли ему хоть раз на полном серьезе убедить себя в том, что он сможет перенести все это, впав в оцепенение, что биологический императив избавит его от боли, и что на нем не скажется тяжесть содеянного? Все до единого мужчины потчевали своих детей ложью в утешение, но если своего отца, избавившего маленького сына от горькой правды, он еще мог простить, то закрыть глаза на трусость, которую он испытывал все это время, Карло был не в состоянии. Все его образование, все его эксперименты над животными помогли лишь похоронить правду под целой горой фактов. Он был вынужден смириться с тем, что важнейшая цель его жизни, та единственная роль, которая сделает его бытие завершенным, никогда не была справедливой, никогда не была приемлемой и никогда не заслуживала прощения. Сколько бы они ни ждали, какие бы планы ни строили, с какой бы готовностью ни решились сделать последний шаг – все это не будет иметь никакого значения. В конечном счете он будет в полном смысле осознавать свой поступок, и только дети смогут спасти его от потери рассудка.

Да и то лишь при условии, что их родится ровно столько, сколько нужно.

Карло поднял глаза. Приютившись на ветке, Зосимо раскачивался из стороны в сторону, обхватив голову верхней парой рук. Он затих, но теперь в ответ звучал истошный вопль Бенигно и Бенигны. Однако, несмотря на все мучения, которые пришлось испытать древесникам, у самого Карло, наконец, появился повод для радости.

На поверхности бластулы стали видны следы первой перегородки – и она была не продольной, а поперечной. Зосиме предстояло произвести на свет только двух детей, а устройству светозаписи, вполне вероятно, удалось запечатлеть стоящие за этим процессы.


Глава 35


– Получилось! – радостно воскликнул Ромоло. Он поставил на пути луча зеркало и покрутил им, заставив ослепительно яркое красное пятно света промелькнуть по стенам лаборатории. – Наконец-то он стал видимым!

Все собрались вокруг него, чтобы поэкспериментировать с новым устройством. Карла наблюдала, очарованная этим зрелищем, но сама оставалась в стороне, чтобы не лишать удовольствия остальную команду.

Потребуются определенные усилия, чтобы превратить это скромное красное пятнышко в свет, пригодный для маяков, но со временем навигаторы получат желаемое. Иво уже работал над машиной, позволяющей собирать образцы ортогонального вещества с помощью источника когерентного УФ-излучения. Начинало казаться, что преемник Москита сможет отправиться к Объекту уже в течение ближайшей пары лет.

– Надо воспользоваться этим в наших двигателях, – восторженно заявила Эвлалия. – Больше никаких взрывов солярита – только фотонная ракета с выхлопом из чистого света!

– Эм…, – Ромоло указал на лампу, снабжавшую устройство энергией. – Этот луч несет в себе лишь крошечную долю энергии солярита. Все остальное тратится впустую. Если бы мы попытались привести Бесподобную в движение, используя нечто подобное, то нам пришлось бы настолько увеличить скорость сжигания солярита по сравнению с первоначальными двигателями, что вся гора превратилась бы в пар от одного только рассеянного тепла.

– К тому же источник света перестал бы работать, – добавила Патриция.

– Почему? – спросила Эвлалия. – Из-за нагрева?

– Нет. Из-за ускорения.

Ромоло повернулся к Патриции.

– В смысле, из-за ускорения?

– Этот источник света работает только на определенной частоте, – ответила Патриция. – Если Бесподобная будет двигаться с ускорением, то пока свет успеет переместиться от одного края источника до другого, хрусталит уже будет двигаться быстрее, чем на момент испускания света. Любое изменение относительной скорости между светом и хрусталитом повлечет за собой изменение видимой частоты света – а значит, индуцировать новые переходы будет невозможно, так как частота будет отличаться от необходимой.

Ромоло потерял дар речи, поэтому вмешалась Карла.

– Она же шутит! Любой частотный сдвиг будет крайне мал. Даже ускорение в 1g никоим образом не нарушит работу источника.

– Я пошутила, – призналась Патриция. – Но, возможно, нам удастся целенаправленно разработать систему, обладающую чувствительностью к подобным сдвигам, и использовать ее в качестве акселерометра – как дополнительный навигационный инструмент.

Карла не видела в этом каких-либо принципиальных препятствий.

– Почему бы и нет? – сказала она. – Еще один проект для наших внуков.

Ромоло направил отраженный луч на грудь Патриции. Красный диск был похож на отверстие в ее коже, обнажавшее скрытое внутри ее тела царство света.

***

Карла проснулась от спазмов в животе. Она повернулась к часам у своей постели и дождалась, пока ее глаза не сфокусируются на предмете. До завтрака все еще оставалось больше двух склянок.

Она лежала под презентом, тихонько рокоча. Карла задавалась вопросом, стало бы ей легче, если бы она пообещала самой себе покончить с голодом, если выносить его станет слишком тяжело. Но как именно покончить? Она не могла разделить участь Сильваны, даже если бы и захотела: убежденность Карло в том, что он сумеет избавить ее от голода, была так высока, что он скорее будет держать ее на расстоянии с помощью своего нелепого ножа, чем избавит ее от страданий. Она не собиралась ни отказываться от холина, ни выходить в открытый космос. Оставалось лишь стоически переносить все испытания.

Она попыталась заснуть, но это было невозможно. Выбравшись из постели, она покинула жилую каюту. Если она станет ходить по коридору кругами, пока не выбьется из сил, то, можно надеяться, потеряет сознание, добравшись до своей постели.

Снаружи было тихо, освещенный мхом коридор пустовал. Как поступали другие женщины, – размышляла она, – когда их голод становился невыносимым? Лежали ли они рядом со своими ко, фантазируя о дне, когда это, наконец, закончится, пока, постепенно отказавшись от всего, что планировали совершить в своей жизни, не поддавались этой прекрасной мечте?

Карла попыталась найти более жизнерадостную тему для раздумий. Новый источник света Ромоло стал замечательным подтверждением всей теории энергетических уровней…, однако мысль о путешествии, которое станет возможным, благодаря этому устройству, заставляла ее трепетать от страха. Без глубокого понимания процесса аннигиляции любые планы касательно двигателя, работающего на сжигании ортогонального вещества, остались бы не более, чем простыми фантазиями. Но разве она была обязана сталкиваться лицом к лицу с риском самой стать горючим, питающим это пламя, и не единожды, а снова и снова?

Если она откажется, недостатка в добровольцах, готовых занять ее место, не будет. Она по-прежнему могла бы исследовать теоретические аспекты реакции, но, скорее всего, не сумела бы угнаться за исследователями, которым новые результаты будут известны из первых рук. Если бы Патриция совершила полет на втором Моските и вернулась с собственным триумфальным открытием, она бы однозначно затмила Карлу своей репутацией.

Но будет ли это так уж невыносимо? Будет ли это несправедливым? Они обе внесли свой вклад, но самые яркие идеи принадлежали Патриции. В ретроспективе Карле казалось, что ее главное достижение заключалось в том, чтобы привить определенную дисциплину наиболее сумасбродным догадкам Патриции, а затем привести в порядок детали гипотез, оправдавших себя на практике. Так что ей, возможно, стоило смириться с подобной ролью. Если именно в этом и будет состоять ее наследие, то его стоит ценить, а не презирать.

Тогда что ей оставалось? Продолжать наводить порядок? Претворять в реальные устройства сказанные невзначай слова насчет акселерометров? Если бы ей удалось придумать схему действующего светового акселерометра, в этом не было бы ничего постыдного. Пусть в масштабах суденышка вроде Москита это казалось простой причудой – у них будет достаточно времени, чтобы ощутить последствия ускорения, когда речь пойдет о более протяженных расстояниях.

Сколько времени потребуется самому медленному из обнаружимых инфракрасному свету, чтобы преодолеть расстояние, равное высоте Бесподобной, от вершины до подножия горы, а затем вернуться обратно? Даже оно будет составлять лишь малую долю высверка. За это время, при ускорении в 1g, приращение скорости горы составит… несколько частей на гросс в пятой степени.

Карла стала быстрее перебираться по опорным веревкам, поставив целью завершить первый обход коридора и миновать свою каюту, пока ей все еще было чем отвлечься. Размышляя над проблемой, она поняла, что проявила небрежность: вполне разумно было предположить, что частота света останется неизменной при отражении от зеркала, которое направляло луч обратно к его источнику – ведь именно таким свойством, по определению, отличались качественные зеркала – но она упустила из виду тот факт, что зеркало должно было ускоряться вместе с Бесподобной. На уровне тончайших деталей, необходимых для отслеживания крошечных эффектов, которые она надеялась измерить, этого будет достаточно, чтобы повлиять на результат.

Она более тщательно проработала геометрию процесса, изобразив историю крайних точек горы и движущегося между ними света. Результат измерения частоты любого конкретного светового импульса зависел исключительно от относительной скорости между измерительным устройством и самим импульсом – которая, в свою очередь, определялась лишь углом между их историческими линиями. Вычислить эти углы было несложно, и их четверка давала полное представление о происходящем.


Вечное Пламя

Ускорение зеркала навстречу падающему лучу света означало бы, что свет столкнется с ним на чуть большей скорости, чем та, с которой он двигался, покидая источник. Однако источник, в свою очередь, будет ускоренно удаляться от отраженного луча. К тому моменту, когда свет вернется к источнику, относительная скорость между двумя объектами поменяет знак, но в остальном будет неизменной – и в сумме получится, что никакого частотного сдвига нет.

В принципе фиолетовое смещение можно было обнаружить, сравнив свет у подножия горы с эталонным лучом, созданным вторым источником, расположенным на самой Бесподобной. Но идеальное решение потребовало бы непосредственного сравнения смещенного света с первоначальным лучом. Карла искала способ обойти проблему, но геометрия всегда приводила ее к одному и тому же результату: двигаясь вниз относительно горы, луч должен был испытывать фиолетовое смещение, а двигаясь обратно вверх – красное. И до тех пор, пока свет оставался неизменным в процессе отражения, оба эффекта взаимно компенсировали друг друга. Это была лишь одна из форм сохранения энергии.

Как же в таком случае быть с фантазией Эвлалии – фотонной ракетой? Нарушит ли частотный сдвиг работу источника света? Если источник света достаточно мощен, чтобы вызвать ускорение горы, то при столкновении с зеркалом он будет передавать ему часть своего импульса. Свет уже не будет оставаться неизменным после отражения; он непременно подвергнется красному смещению.

Но какова будет его величина?

Она определялась массой тела, от которого, в конечном счете, отскакивал каждый фотон. В экспериментах со свободными светородами свет рассеивался в обратную сторону, испытывая колоссальное красное смещение; так как отдельные светороды обладали меньшей массой, чем ударяющие по ним фотоны, их импульс в результате отдачи был довольно большим. В зеркалите низкого качества, который бы нарушил работу источника когерентного света, светороды все же обладали достаточной подвижностью, чтобы испытать существенную отдачу, прежде чем передать свой импульс основной массе вещества. В зеркалах высшего качества связь светородов со своими соседями была настолько тесной, что каждый из фотонов по сути сталкивался со значительной частью всего зеркалита – частью, достаточно тяжелой, чтобы оставаться неподвижной. Однако возможности этой коллективной инерции были ограничены: одиночный фотон никогда бы не смог отразиться от целой горы, как если бы она была твердым, неделимым телом. А значит, частота отраженного света должна зависеть не от ускорения горы, а от свойств материала, из которого было изготовлено зеркало.

Карла перестала понимать, где находится. Она остановилась, ухватившись за опорную веревку, и обвела глазами коридор, взглянув на двери впереди и позади нее. Она дважды прошла мимо своей жилой каюты, – осенило ее, – и уже успела немного пройти вперед по третьему кругу. От одного только напоминания, что буфет с едой находился всего в нескольких долговязях позади нее, живот Карлы снова схватили судороги, но она твердо решила сделать еще несколько кругов в надежде, что это поможет ей уснуть.

Она вернулась к своим рассуждениям. Зеркало низкого качества будет отражать свет с небольшим красным смещением, отбрасывая фотоны, более не соответствующие породившей их разнице в энергетических уровнях. Вполне возможно, что пучок света, достаточно мощный, чтобы стать частью фотонной ракеты, только усугубит этот эффект – иначе говоря, сильное световое поле по сути «ослабит» зеркала, которые при меньшей мощности вели себя вполне адекватно. Можно ли это как-то обойти? Красное смещение означало рост истинной энергии: каждый из отраженных фотонов будет обладать слишком большой энергией, чтобы индуцировать эмиссию нового фотона при совершении первоначального перехода между уровнями. Но что, если использовать его для другой задачи? Если его энергия соответствует разнице между другой парой уровней, то из такой системы, вероятно, все-таки можно будет извлечь пользу.

Немного повозившись, она придумала подходящий вариант.


Вечное Пламя

Изначально све