Book: Часть 1. Роль среды



Часть 1. Роль среды

Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России.

Studia historica


Часть 1. Роль среды

Fernand Braudel

LA MÉDITERRANÉE

et le monde mediterraneen ä l’epoque de Philippe II


Фернан Бродель

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II


Часть 1 РОЛЬ СРЕДЫ


Перевод с французского М.А. Юсима

Часть 1. Роль среды


ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ МОСКВА 2002

ББК 63.3(4Фра)5

Б 88


© Arman Colin Editeur, 1990

© M. А. Юсим. Перевод на рус. яз., 2002

Часть 1. Роль среды

Незабвенному Люсьену Февру, в знак признательности и сыновней привязанности


До сегодняшнего дня в Новом Свете не обнаружено никакого Средиземного моря, в отличие от Европы, Азии и Африки.

X. Акоста.

Естественная история Индий, 1558, с. 94

Предисловие к первому изданию


Я всегда страстно любил Средиземное море, подобно многим другим выходцам с Севера. Я с удовольствием посвятил ему годы научных занятий, которые были для меня, наверное, чем-то большим, чем вся моя молодость. Надеюсь, что взамен частичка этого удовольствия и все очарование средиземноморского блеска отразятся на страницах моей книги. Лучше всего было бы, как это делают романисты, произвольно обращаться с ее персонажем, никогда не теряя его из виду, заставляя читателя на каждой странице ощущать его величественное присутствие. Но, к несчастью или к счастью, нашему ремеслу чужда восхитительная гибкость романа, так что тому, кто захочет воспользоваться этой книгой, придется обратиться к собственным воспоминаниям, к своему знанию о Внутреннем море и украсить ими, в свою очередь, мой текст, помогая мне воссоздать это властное присутствие, передать которое я всеми силами старался.

Я полагаю, что само море, каким мы его видим и любим, лучше всего рассказывает о своем прошлом. И если это убеждение — единственное, что я вынес из наставлений профессоров географии в Сорбонне, мое упорство в следовании ему придает свой оттенок и смысл моему начинанию.

Не без основания можно заметить, что проще было бы описать неразрывную связь истории и пространства на другом примере, нежели Средиземноморье, тем более что в человеческом измерении биография Внутреннего моря в XVI столетии выглядит еще более внушительно, чем сегодня. Ее герой сложен, громоздок, неординарен, он не укладывается в привычные рамки. Обычный стиль историописания — «такой-то родился тогда-то» — к нему не подходит; к этому герою неприменим добросовестный рассказ о событиях, как они происход или; Средиземное море — не просто море, а, как было сказано, «комплекс морей», к тому же морей, испещренных островами, рассеченных полуостровами, обрисованных изрезанными побережьями. Его жизнь неотделима от земли, его поэзия пронизана сельскими мотивами, его мореплаватели — одновременно крестьяне. Это в такой же степени море оливковых рощ и виноградников, как и море узких гребных судов и круглых купеческих кораблей, и его историю нельзя отграничить от мира суши, как глину нельзя оторвать от рук мастера, придающего ей форму. Lauso la mare е tente’n terro («Восхвали море и оставайся на суше»), говорит провансальская поговорка.

Итак, нам затруднительно в точности определить, что за исторический персонаж Средиземноморье, — для этого необходимы терпение, не одна попытка и неизбежные ошибки. Более чем отчетливым Средиземное море представляется в океанографии, геологии, географии — в признанных и расклассифицированных областях. Но Средиземное море в истории? Сотни авторитетных мнений предостерегают нас: не пытайтесь отождествить его с тем-то или тем-то, его мир не замкнут в себе, его очертания размыты. Горе, признаемся мы, вооруженные собственным опытом, горе историку, который думает, что этот болезненный вопрос его не касается, что Средиземноморье как исторический персонаж не нуждается в определении, будучи давно определенным, отчетливым, легко узнаваемым и занимающим во всеобщей истории то место, которое обозначено пунктиром географических очертаний. Но что дают эти очертания для нашего исследования?

Если уж писать историю моря, можно ли ограничиться менее чем пятидесятилетним отрезком, останавливаясь, с одной стороны, у Геркулесовых столпов, а с другой — у морского коридора, подступы к которому охранял уже седой Илион? Возникающие с самого начала проблемы определения рамок исследования тотчас же влекут за собой все остальные: ведь ограничить означает определить, воссоздать, проанализировать и, в данном случае, избрать и попытаться очертить, если угодно, некую философию истории.

Это верно, что в нашем распоряжении — невообразимая масса статей, мемуаров, разных изданий, книг, исследований как собственно историков, так и других не менее интересных авторов из смежных областей: этнографов, географов, ботаников, геологов, инженеров. На свете не сыскать столь же разъясненного во всех отошениях, подробно описанного места, чем Внутреннее море и страны, освещаемые его бликами. Но невзирая на риск показаться неблагодарным по отношению к предшественникам, надо сказать, что эта печатная масса, как вулканический дождь из пепла, погребает под собой исследователя. Слишком многие из этих публикаций говорят языком вчерашнего дня, во многих аспектах устарели. Предмет их интереса — не безбрежность моря, а только маленький кусочек его мозаики, не ритм его великого дыхания, а поступки и деяния государей и толстосумов, пыль повседневности, слабо соприкасающейся с величавой и медленной историей, занимающей нас. Слишком многие из этих работ следовало бы перепроверить и соотнести с общей массой, глубоко переиначить, чтобы вдохнуть в них новую жизнь.

Невозможна к тому же история моря без обращения непосредственно к ее обширнейшим архивным источникам. Но не превышает ли такая задача силы одного историка? В XVI в. не было средиземноморского государства, которое не имело бы своего хранилища рукописей, обычно богатого документами, уцелевшими от пожаров, осад и прочих катастроф, знакомых средиземноморскому миру. Но для учета и обозрения этих несметных сокровищ, таящихся в золотых рудниках истории, понадобилась бы не одна жизнь, а двадцать жизней или двадцать исследователей, каждый из которых готов пожертвовать своей жизнью. Быть может, в один прекрасный день в мастерских истории станут непригодными наши приемы мелких ремесленников Тогда общую историю станут писать по оригинальным текстам, а не по книгам, как в данном случае, предлагающим сведения, взятые более или менее из первых рук. Надо ли говорить, что я не исчерпал всех возможностей доступных мне архивных документов, предельно большое число которых я постарался просмотреть; что моя книга поневоле является частным исследованием; что ее выводы, как мне заранее известно, будут оспорены, подвергнуты критике, преодолены и что к этому я и стремлюсь? Так движется и должна двигаться историческая наука.

В то же время в силу своего неблагоприятного хронологического положения между последними вспышками Возрождения и Реформации и уже надвинувшейся суровой эпохой XVII века Средиземноморье во второй половине XVI века представляет собой «обманчиво привлекательный сюжет», как писал Люсьен Февр. Нужно ли подчеркивать, в чем его интерес? Знать, чем стало Средиземноморье в начале Нового времени, когда мир перестал жить ради него, вращаться вокруг него и в его ритме, будет небесполезно. Тезис о его стремительном упадке, о котором всегда говорят, не кажется мне особенно основательным — скорее, наоборот, все свидетельствует о противном. Но, осгавляя в стороне этот драматический момент, я полагаю, что все связанные со Средиземноморьем проблемы обладают чрезвычайной человеческой ценностью и, следовательно, интересны как историкам, гак и неисторикам. Думаю даже, что их отголоски доходят до нашего времени и что они не лишены той «полезности» в узком смысле слова, которой Ницше требовал от истории вообще.

Я не стану далее распространяться о привлекательности и об искушениях, которые таит в себе этот сюжет. Его ловушки, то есть сложность и обманчивость его поворотов, уже перечислены. Я бы добавил еще следующее: среди наших исторических сочинений ни одно не могло быть для меня предметом подражания. Посвященное текучему пространству историческое исследование, помимо всех достоинств, несет в себе и все опасности, связанные с непривычным. Но, грубо уравновесив чаши весов, не был ли я прав, когда принял рискованное решение и, позабыв о благоразумии, счел, что игра стоит свеч?

Часть 1. Роль среды

Мое оправдание заключается в самой истории написания этой книги. Первоначально, в 1923 г. мои намерения были более благоразумными: она была задумана в классической форме исследования, посвященного средиземноморской политике Филиппа II. У моих тогдашних учителей эта идея встретила горячее одобрение. Ее воплощение виделось им в русле истории дипломатии, маловосприимчивой к выводам географии, достаточно равнодушной (как слишком часто и сама дипломатия) к экономике и социальным проблемам; относящейся свысока к достижениям цивилизации, литературы и искусства, великих свидетелей всякой достойной внимания истории; в русле той истории дипломатии, которая закостенела в собственных предрассудках и чурается всякого выхода за пределы канцелярских кабинетов, к подлинной бьющей ключом жизни. Объяснить политику Мудрого Монарха означало для них прежде всего распределить между государем и его советниками меру ответственности за выработку этой политики, за ее изменения в зависимости от обстоятельств; установить исполнителей главных и второстепенных ролей; составить подробнейший отчет о политике Испании в мире, где Средиземноморье занимало лишь один раздел, и притом не самый важный.

Начиная с 80-х годов XVI века все силы Испании были одним махом повернуты к Атлантике, где грандиозная империя Филиппа II должна была, сознавая или нет грозящую ей опасность, выдержать упорную борьбу не на жизнь, а на смерть. Мощное движение маятника бросило Испанию навстречу ее атлантическому жребию. Прислушаться к этим подземным толчкам, к этой динамике испанской политики и предпочесть такое исследование детальному расписыванию шагов Филиппа II или дона Хуана Австрийского; полагать к тому же, что, несмотря на их иллюзии, эти персонажи часто лишь действовали по заданному сценарию, означало уже выйти за традиционные рамки дипломатической истории. Однако задаваться вопросом, не имело ли Средиземноморье за пределами спорадической политической игры далекой Испании (игры довольно бесцветной, если не считать патетической вспышки Лепанто) своей собственной истории, своей судьбы и своей насыщенной жизни и не заслуживала ли эта жизнь чего-то большего, нежели роль полотна для живописной картины, было равносильно поддаться искушению огромным и рискованным сюжетом, который в конце концов захватил меня.

Мог ли я не сознавать этого? Да и как было переходить от одного хранилища к другому в поисках ключевых документов, не замечая этой пестрой и интенсивной жизни? Как было не обратиться перед лицом столь разнообразной и плодотворной активности к тому революционному пересмотру экономической и социальной истории, которому небольшая группа французских ученых пыталась придать значимость, не оспоренную ни в Германии, ни в Англии, ни в Соединенных Штатах, ни даже в соседней Бельгии или в Польше? Невозможно было подойти к истории Средиземноморья во всей ее неохватной сложности, не следуя их советам, не прибегая к их опыту, не оказывая им поддержки, не защищая новые формы исторической науки, обдуманные и разработанные у нас и заслуживающие распространения за нашими границами, спору нет, науки, склонной к экспансии, сознающей свои цели и свои способности и вследствие необходимости разрыва со старыми стереотипами стремящейся покончить с ними — не всегда справедливо — но какая важность! Здесь представлялась прекрасная возможность, увлекшись незаурядным предметом, воспользоваться его масштабом, его запросами, его противодействием и егр ловушками, наконец, его размахом ради попытки построения иной истории, чем та, которую нам преподавали.

Всякий труд ощущает свою революционность и устремлен на поиски нового, пытается чего-то достичь. Если бы Средиземноморье потребовало от нас всего лишь выйти за рамки привычного, разве это уже не составило бы величайшей заслуги?

Часть 1. Роль среды

Эта книга состоит из трех частей, каждая из которых представляет собой самостоятельный очерк.

Первая часть посвящена почти неподвижной истории, истории человека в его взаимоотношениях с окружающей средой; медленно текущей и мало подверженной изменениям истории, зачастую сводящейся к непрерывным повторам, к беспрестанно воспроизводящимся циклам. Мне не хотелось обойти вниманием эту как будто вневременную историю, обращенную к неодушевленным предметам, и вместе с тем удовольствоваться в этом случае географическим введением традиционного типа, которые украшают начало стольких книг беглым рассказом о полезных ископаемых, почвах и растениях, в дальнейшем не упоминающихся, как будто растения не оживают каждую весну, как будто стада застывают на своих пастбищах и корабли не бороздят настоящее море, не похожее на себя в разные времена года.

Поверх этой неподвижной истории располагается история, протекающая в медленном ритме: это история структур Гастона Рупнеля, можно было бы сказать — социальная история, если бы это выражение не лишилось своего первозданного смысла; история групп и коллективных образований. Как эти подводные течения приводят в движение жизнь Средиземноморья, этот вопрос занимал меня во второй части моей книги, где я последовательно останавливаюсь на истории хозяйства и государств, отдельных обществ и цивилизаций, а в заключение пытаюсь показать, для иллюстрации своего понимания истории, сложную работу этих глубинных сил на войну. Ибо война, как известно, вовсе не является стихией исключительно индивидуальных поступков.

Наконец, третья часть посвящена традиционной истории, если угодно, истории не в общечеловеческом, а в индивидуальном измерении, событийной истории Франсуа Симиана: колебаниям поверхности, волнам, вызываемым мощными приливами и отливами. Это история кратковременных, резких, пульсирующих колебаний. Сверхчуткая по определению, она настроена на то, чтобы регистрировать малейшие перемены. Но именно эти качества делают ее самой притягательной, самой человечной и вместе с тем самой коварной. Станем остерегаться этой еще дымящейся истории, сохранившей черты ее восприятия, описания, переживания современниками, ощущавшими ее в ритме своих кратких, как и наши, жизней. Она несет отпечаток их страстей, их мечтаний и их иллюзий. В XVI веке подлинный Ренессанс сменился Ренессансом бедных, покорных, одержимых манией писать, изливать душу и рассказывать о других. Эта забытая эпоха оставила слишком много ценной макулатуры, сбивающей с толку, занимающей неправдоподобно много места. Историк, читающий бумаги Филиппа II, как бы сидя вместо него за его рабочим столом, оказывается перенесенным в причудливый мир, лишенный измерения; безусловно, мир живых страстей; слепой, как и всякий живой мир, в том числе и наш, невосприимчивый к глубинной истории, к ее быстрым водам, на которых наша лодка качается, как скорлупка. Опасный мир, сказали бы мы, но мы оградили себя от его козней и коварства, предусмотрительно обозначив эти часто бесшумные глубинные токи, смысл которых раскрывается только при охвате больших временных отрезков. Громкие события часто суть лишь моменты проявления этих общих предначертаний и объясняются только с их помощью.

Таким образом, мы подошли к расчленению истории на несколько уровней. Или, если угодно, к различению в историческом времени времени географического, социального и индивидуального. Или, если угодно, к разделению человека на нескольких персонажей. Пожалуй, за это коллеги обидятся на меня больше всего, даже если я стану утверждать, что традиционное деление тоже препарирует живую и по существу неделимую историю; что, вопреки Ранке и Карлу Бранди, история-рассказ тоже являет собой философию истории, а вовсе не некий метод или объективный метод по преимуществу; что эти уровни, как я покажу в дальнейшем, представляют собой не что иное, как только средство изложения, и что я не закрываю перед собой пути перехода с одного уровня на другой. Но к чему оправдываться? Если меня и упрекнут в том, что части этой книги плохо пригнаны друг к другу, то надеюсь, что отдельные ее куски изготовлены вполне сносно, в согласии с правилами нашего ремесла.

Надеюсь также, что меня не упрекнут в чрезмерных амбициях из-за моей потребности в панорамном взгляде и моего стремления к нему. Может быть, история не столь уж безоговорочно осуждена возделывать сады, прочно огражденные высокими стенами. Ведь иначе она не сумеет приблизиться к достижению одной из своих нынешних целей, к решению сегодняшних насущных задач, к поддержанию контактов с такими молодыми, но столь бурно развивающимися науками о человеке. Возможен ли в 1946 году подлинный гуманизм без честолюбивой истории, сознающей свои обязанности и свои безграничные силы? «Страх перед большой историей убил большую историю», — написал в 1942 году Эдмон Фараль. Так пусть же она возродится!1



Май 1946 г.

Примечание

1 Список моих долгов велик. Чтобы перечислить их, потребовался бы целый том. Назову только самые главные. Я должен выразить признательность своим учителям из Сорбонны, которые работали двадцать пять лет назад: Альберу Деманжону, Эмилю Буржуа, Жоржу Пажесу, Морису Олло, Анри Озе*AA. Они направили мой интерес в сферу экономической и социальной истории и постоянно ободряли меня своим дружеским участием. В Алжире мне довелось воспользоваться любезным содействием Жоржа Ивера, Габриэля Эске, Эмиля-Феликса Готье, Рене Леспеса; я имел удовольствие в 1931 году слушать там замечательные лекции Анри Пиренна.

Особо я хочу поблагодарить испанских архивистов, которые помогали мне в моих разысканиях и были моими первыми наставниками в испанистике: это Мариано Алькосер, Анхель дела Плаза, Мигель Бордоно, Рикардо Магдалена, Гонсало Ортис. Я вспоминаю их с большим теплом, как и наши споры в Симанкасе, «исторической столице» Испании. В Мадриде меня принимал со своей поистине королевской интеллектуальной щедростью Франсиско Родригес Марин. Равным образом благодарю архивистов Италии, Германии и Франции, которых я донимал вопросами в ходе своих поисков. Особое место в моей благодарной памяти занимает М. Трухелка, известный астроном, неподражаемый архивист из Дубровника, бесценный спутник в моих странствиях по библиотекам и архивохранилищам.

Список коллег и студентов, оказывавших мне помощь в Алжире, в Сан-Паулу и в Париже, сам по себе очень длинен, и его продолжение теряется в перечне многих стран. Особо я благодарю Эрла Дж. Гамилтона, Марселя Батайона, Робера Рикара, Андре Эмара, в разных аспектах способствовавших моей работе. Двое моих сотоварищей по плену также оказались связанными с моими занятиями: г-н Адде-Видаль, адвокат апелляционного суда в Париже, и Морис Руж, урбанист и в свободное время историк. Не могу обойти вниманием содействие, в котором мне ни разу не отказывал маленький коллектив «Ревю Историк» — Морис Крузе и Шарль-Андре Жюльен, в те времена когда Шарль Бемон и Луи Эзенман опекали там нашу юношескую агрессивность. На заключительной стадии работы над книгой я использовал замечания и советы Марселя Батайона, Эмиля Корнарта, Роже Диона и Эрнеста Лабрусса.

Самый большой долг составляет то, чем я обязан «Анналам», их урокам и их духу. Богу известно, что я стараюсь отплатить за них по мере сил. Только перед войной я познакомился с Марком Блоком, но думаю, однако, что ни один уголок из сокровищницы его мысли не остался для меня закрытым.

Могу ли я, наконец, добавить, что без энергичного и пристрасгного участия Люсьена Февра этот труд, несомненно, не получил бы столь скорого завершения? Его советы и ободрительные высказывания вывели меня из череды сомнений но поводу обоснованности моей затеи. Не будь его, я наверняка в который раз занялся бы пересмотром своих записей и картотек. Неудобство великих предприятий заключается в том, что, погружаясь в них, теряешь чувство меры, хотя и в этом бывает своя прелесть.

Предисловие ко второму изданию


Я долго колебался, прежде чем приступить к переизданию «Средиземного моря». Кое-кто из друзей советовал мне не менять в книге ни одной запятой и даже говорил, что не стоит исправлять текст, ставший классическим. Но, по совести, мог ли я к ним прислушаться?

Сегодня под нарастающим грузом наших знаний, под напором бурно развивающихся смежных общественных наук книги по истории устаревают куда быстрее, чем вчера. Проходит миг, и их лексикон уже кажется достоянием прошлого; то, что придавало им новизну, становится всеобщим достоянием, и полученные объяснения сами собой подвергаются сомнению.

Кроме того, «Средиземное море» написано не в 1949 году, когда оно было опубликовано, и не в 1947-м, когда работа была представлена в качестве диссертации для защиты в Сорбонне. Если она и не была еще написана, то ее основные контуры определились к 1939 году, на исходе блестящей эпохи первой юности «Анналов» Марка Блока и Люсьена Февра, с которой непосредственно связано ее появление. Поэтому пусть читателя не обманывают некоторые тезисы Предисловия к первому изданию, они направлены против устаревших взглядов, сегодня позабытых не только в научном мире, но отчасти и в сфере образования. Наша вчерашняя полемика напоминает спор с призраками.

Итак, я очень скоро убедился в том, что новое издание потребует серьезной, фактически полной переработки и что для его оправдания недостаточно дополнить книгу картами, схемами, графиками и иллюстрациями, которых в 1949 году она была лишена вследствие тогдашних суровых условий. Исправления, добавления, переделки были иногда значительными, поскольку приходилось считаться не просто с накоплением новых знаний, но и с появлением новой проблематики, которая часто побуждает идти дальше.

Всякий синтез, как любил повторять Анри Пиренн, дает стимул частным исследованиям. И они не остались за бортом моей книги. Прежде они преследовали меня, теперь просто берут меня в плен. Потребовалось бы множество страниц, чтобы рассказать об огромной работе, выполненной после 1949 года в областях, непосредственно затрагиваемых данным сочинением, благодаря опубликованным или неизданным статьям и книгам Емера Лютфи Баркана и его учеников, Хулио Каро Баррохи, Жан-Франсуа Бержье, Жака Берка, Рамона Каранде, Алваро Кастильо Пинтадо, Федерико Шабо, Югетты и Пьера Шоню, Карло М. Чиполлы, Гаетано Коцци, Жана Делюмо, Альфонса Дюпрона, Элены Фазано, Рене Гаскона, Хозе Хентиль да Сильвы, Жака Хеера*AB, Эммануэля Леруа Ладюри, Виторино Магальяйнша Годиньо*AC, Германна Келленбенца, Анри Лапейра, Робера Мантрана, Фелипе Руиса Мартина, Фредерика Мауро, Руджеро Романо, Раймона де Рувера, Фрэнка Спунера, Йорьо Тадича, Альберто Тененти, Уго Туччи, Валентина Васкеса де Прады, Пьера Вилара и, наконец, благодаря трудам группы, созданной ушедшим от нас Хосе Висенсом Вивесом из своих замечательных учеников. Я принимал участие, и зачастую довольно тесное, в подготовке этих трудов.

Наконец, я сам сделал значительные добавления к сведениям, сообщаемым в первом издании, в ходе занятий и поисков в архивах и библиотеках Венеции, Пармы, Модены, Флоренции, Генуи, Неаполя, Парижа, Вены, Симанкаса, Лондона, Кракова и Варшавы.

Необходимо было собрать весь этот урожай. Затем снова встал коварный вопрос о методе, неизбежно сопровождающий работу над книгой, которая охватывает средиземноморское пространство в его самом широком понимании и во всем многообразии его интенсивной жизни. Прибавление новых сведений заставляет одновременно пересмотреть отношение к старым проблемам, подойти к ним по-новому, столкнуться с неоднозначными и сложными решениями. С другой стороны, за пятнадцать лет, отделивших новое издание от первоначальной редакции книги, изменился и сам автор. Возвращение к ней было бы невозможным, если бы не произошло самопроизвольного нарушения ее логического равновесия, включая саму проблематику, которая служит главным выражением этого равновесия, диалектики пространства-времени (истории-географии), на которую опиралась первоначальная постановка вопросов. На сей раз я выделил и развил перспективы, едва намеченные в прежнем тексте. Меня побуждали к этому проблемы экономики, политической науки, определенное понимание цивилизаций, усилившееся внимание к демографии. Я привел много разъяснений, которые по-новому освещают самые основные моменты моего рассказа, даже если и выглядят избыточными.

Тем не менее, главная проблема все та же. Это проблема всякой исторической реконструкции: можно ли тем или иным способом сочетать воспроизведение быстро текущей истории, которая принимает во внимание и наличие самих изменений и их внешние формы, и иной — немногословной глубинной — истории, безусловно, сдержанной, почти незаметной для собственных участников и свидетелей и противостоящей, что бы ни случилось, разрушительному воздействию времени? Это фундаментальное противостояние двух историй, всегда нуждающееся в пояснении, оказывается ценным средством познания и исследования. Оно проявляется во всех жизненных сферах, но принимает разные обличья в зависимости от условий сопоставления.

Все более и более входит в привычку говорить без дальних слов о структурах и о конъюнктурах, имея в виду в первом случае длительные, а во втором — небольшие промежутки времени. Очевидно, бывают структуры разного рода, как по-разному складываются и конъюнктуры, или стечения обстоятельств. Периоды существования тех и других, в свою очередь, также имеют разную длительность. История занимается поиском и использованием многочисленных объяснений, отражающих движение по вертикали, от одного временного «уровня» к другому. Но на каждом уровне выстраиваются также горизонтальные связи и отношения. Более просто и отчетливо это уже было объяснено в Предисловии к первому изданию, в котором изложены мои первоначальные намерения и намечена последовательность глав книги.

19 июня 1963 г.

Карты и схемы для второго издания были составлены по моим указаниям Лабораторией картографии VI Секции Высшей практической школы под руководством Жака Бертэна. Считаю своим долгом поблагодарить мадемуазель Марту Бриата, г-жу Марианну Ман, А. Тененти и М. Келя за помощь, предоставленную мне при подготовке библиографических справок и правке корректуры.

Предисловие к третьему изданию


На пороге предпринимаемого ныне третьего издания книги мне надлежит добавить только несколько строк. Прежде всего следует сказать, что в нем не будет новых изменений, которые мне хотелось бы внести. Дело не в недостатке доброй воли моего издателя, а в тех трудностях, с которыми сталкивается сегодня книжная промышленность. По правде говоря, само переиздание столь объемистого труда является теперь подвигом.

Таким образом, я отказался от ревизии моего текста, которая могла бы учесть результаты многочисленных исследований, преобразовавших за последние тринадцать лет наши представления об отдельных подробностях, а то и о целых областях, образующих величественную панораму жизни моря. Перед нами постепенно, хотя, на мой взгляд, и слишком медленно, открываются сокровища турецких архивов.

Больше всего изменилась проблематика нашей профессии. Мои воззрения на общество, государство, экономику уже не совсем таковы, как вчера. Читатель сможет убедиться в этом, обратившись к моему трехтомнику «Материальная цивилизация и капитализм», который вот-вот выйдет из печати. В нем мне удалось лучше сформулировать свою точку зрения и объяснить удивительный даже для меня феномен относительно постоянного процветания Средиземноморья. Не подлежит сомнению, но крайней мере, это достижение, уже давно подтвержденное моей книгой. Я испытываю по этому поводу наивную и, так сказать, ничем не омрачаемую радость, как будто бы я возвратил Испании, Италии и другим странам Внутреннего моря счастливые или, по меньшей мере, довольно яркие годы, которых они были лишены традиционной историей.

16 марта 1976 г.

Предисловие к четвертому изданию


В это издание внесены лишь небольшие поправки и частные добавления. См. особенно том II, стр. 350 и 534*AD.

8 июня 1979 г.

Часть первая

РОЛЬ СРЕДЫ

Часть 1. Роль среды

Первая часть, как явствует из ее заглавия, подчинена своего рода географическим задачам и опирается прежде всего на данные демографии. Но в то же время и даже в большей степени она является историческим исследованием.

Если бы должным образом датированные сведения дошли до нас в большем количестве, мы и тогда не могли бы удовлетвориться изучением социальной географии только периода 1550–1600 годов, предпринимаемым хотя бы и ради сомнительных поисков некоего детерминизма. Но поскольку указанные свидетельства неполны, поскольку историки собирали их недостаточно систематично и поскольку наш улов, несмотря на широту захода, остается скудным, следовало бы во всяком случае заняться интерполяцией и обратиться для освещения короткого промежутка средиземноморской жизни между 1550 и 1600 годами к образам, ландшафтам, реалиям других эпох, ему предшествовавших или следовавших за ним, и даже к нашему времени. Тогда все будет способствовать воссозданию замедленной в пространстве и времени истории, оперирующей постоянными величинами. География в этой игре перестает быть самоцелью и становится средством. Она помогает обнаружить медленнее всего меняющиеся структурные реалии и организовать обзор по самой бесконечно удаляющейся линии перспективы1. География, которой мы можем задавать любые вопросы, как истории, отдает, таким образом, предпочтение почти неподвижной истории, при условии, разумеется, что та усваивает ее уроки, принимает ее классификацию и ее категории.

Средиземноморью присуща, по меньшей мере, двойственность. Оно состоит, во-первых, из ряда компактных и гористых полуостровов, пересекаемых обширными равнинами: Италии, Балканского полуострова, Малой Азии, Северной Африки, Иберийского полуострова. Во-вторых, огромные морские пространства разделены и распределены между этими миниатюрными континентами, ибо Средиземное море является не столько единым водоемом, сколько «комплексом морей».

Таковы два элемента антуража — полуострова и моря, которые мы рассмотрим в первую очередь, чтобы зафиксировать общие условия жизни народов. Но это еще не все*AE.

С одной стороны, на юге, Средиземноморье едва отделено от огромной пустынной территории, протянувшейся почти непрерывно от атлантической Сахары до пустыни Гоби, до ворот Пекина. От южной части Туниса до южной части Сирии указанная область даже непосредственно соседствует с морем. И это не столько сосед, сколько гость, притом иногда неудобный, всегда прихотливый. Таким образом, пустыня — один из ликов Средиземноморья.

С другой стороны, на севере, средиземноморские территории переходят в европейские и часто сталкиваются с ними, получая, в свою очередь, столь же многочисленные и иногда очень чувствительные удары. Северная Европа, расположенная вдали от оливковых рощ, является одним из постоянных факторов истории Средиземноморья. Именно возвышение этой части Европы, связанной с Атлантикой, будет решающим для судеб моря на исходе XVI столетия.

Итак, главы с I по III рассказывают о разнообразии условий жизни моря и широко раздвигают ее рамки. Можно ли говорить в этих условиях о физическом единстве моря (глава IV. Климат) или о социальном и, следовательно, историческом единстве (глава V. Города и дороги)? Все это этапы длинного введения, которое пытается показать Средиземноморье в его многочисленных обличьях, чтобы по возможносги лучше освоить и понять пестрый рисунок его судьбы.

Примечание

1 Fernand Braudel, «Histoire et sciences sociales, la longue duree», in: Annales E. S. C., oct.-dec. 1958, pp. 725–753.

I

ПОЛУОСТРОВА: ГОРЫ, РАВНИНЫ, ПЛОСКОГОРЬЯ

Часть 1. Роль среды

Пять полуостровов Внутреннего моря похожи друг на друга. Если обратиться к их рельефу, то, как правило, его формируют преобладающие в нем горные массивы, затем отдельные равнины, изредка холмистые возвышенности и широкие плоскогорья. Не считая этот способ распределения их массы единственным, последуем в разговоре о полуостровах этим простым указаниям. Каждая деталь собираемой нами конструкции будет соответствовать своему семейству, подпадать под определенную типологию. Итак, не станем рассуждать о полуостровах как автономных мирах и обратим внимание только на совпадение материалов, из которых они составлены. Иначе говоря, разбросаем кубики головоломки и сравним то, что поддается сравнению. Это расчленение и реклассификация будут полезны для нас и в историческом аспекте.


1. Прежде всего горы

Средиземному морю можно дать такое определение: полоса воды, стиснутая сушей. Но отрезки материка, обволакивающие и теснящие море, следует отличать друг от друга. Не справедливо ли будет сказать, что Средиземное море — водное пространство, окруженное горами? Стоит особенно подчеркнуть значимость этого факта и его многочисленных последствий в историческом плане, тем более что обычно им пренебрегают.

Физические и человеческие характеристики

Геологи не забывают об этом факторе и дают ему объяснение. Средиземное море, говорят они, целиком расположено в зоне третичных складчатостей и разломов, которые проходят через весь Древний мир от Гибралтара до Индонезии: оно, собственно, и составляет эту зону. Поздние складчатости, относящиеся к Пиренейскому или к Альпийскому периодам, затронули и привели в движение отложения вторичного Средиземноморья, гораздо более обширного, чем нынешнее, в основном огромные известковые толщи, мощностью иногда превышающие 1000 м. Как правило, они распростерлись на древних скальных массивах, которые часто поднимались в качестве крупных горных цепей (как Кабилии) или иной раз встраивались в них, как, например, Меркантур и многочисленные осевые хребты Альп или Пиренеев. Но еще чаще эти массивы обрушивались, что в той или иной степени сопровождалось вулканическими явлениями, и оказывались под водой.



Несмотря на то, что горы разделены морским пространством, по краям водных преград они продолжают общую линию и складываются в обширные и цельные системы. Один из мостов соединял Сицилию и Тунис; другой, бетский*AF, мост находился между Испанией и Марокко; эгейский мост протянулся от Греции к Малой Азии (в геологическом смысле его исчезновение произошло так недавно, что могло бы совпасть с библейским всемирным потопом) — уж не говоря о целых континентах, таких как Тирренида, о существовании которой свидетельствуют только острова и осколки, застрявшие по побережьям. Разумеется, если эти гипотезы геологов соответствуют действительности — поскольку все это гипотезы1.

Во всяком случае, можно говорить об архитектоническом единстве средиземноморского пространства, «скелет» которого составляют горы: это громоздкий, непропорциональный, вездесущий скелет, кости которого тут и там выпирают из-под кожи.

Море повсюду окружено горами, за исключением небольших разрывов в районах пролива Гибралтар, Наврузского порога, Родосского прохода и проливов, ведущих от Эгейского к Черному морю. Единственный существенный пробел в этом отношении составляет то место, где плоскость Сахары, более или менее возвышающаяся над уровнем моря, напрямую выходит к нему на протяжении нескольких тысяч километров от Южного Туниса до Сирии.


Часть 1. Роль среды

1. Средиземноморские складчатости

Герцинские массивы показаны штриховкой, альпийские складчатости — черным цветом, белые линии обозначают направление горных хребтов. На юге Сахарская плита, обозначенная белым цветом, подступает к Средиземноморью иа протяжении от Туниса до Сирии. На востоке видны тектонические разломы Мертвого и Красного морей. Пробелы на севере относятся к межальпийским и заальпийским пространствам. Пунктиром отмечены границы распространения древних ледников.


Добавим к этому, что речь идет о высоких, протяженных в пространстве, нескончаемых горах: об Альпах, Пиренеях, Апеннинах, динарийских Альпах, о Кавказе, горах Анатолии, Ливана, Атласа, об испанских Кордильерах. Все это властные и требовательные личности — одни — в силу своего высокого роста, другие — вследствие скомканности своих форм, широкого разброса, неудобного рассечения труднодоступными, глубоко упрятанными долинами; они повернуты к морю своими внушительными и хмурыми лицами2.

Таким образом, Средиземноморье — это не только пейзажи с виноградниками и оливковыми рощами, не только селения с городской застройкой, располагающиеся на кромке материков, его «визитные карточки», но и обширная горная страна рядом с ними, неотделимая от них; гнездящийся на высоте мир, защищенный со всех сторон, с редкими домиками и деревушками, настоящий «север по вертикали»3. Здесь ничто уже не напоминает классического Средиземноморья, где цветут апельсиновые деревья.

В самом деле, зимой мороз здесь пронизывает до костей. В марокканском Атласе шел обильный снег, когда у злополучного Льва Африканского, путешествовавшего там зимой, украли одежду и поклажу…4Но какой путешественник по Средиземноморью не был знаком с лавинами в сезон непогоды, с завалами на дорогах, с сибирскими и полярными пейзажами на расстоянии нескольких километров от знойного побережья, с раздавленными снегом черногорскими хижинами или, в Кабилии, с Тирурдатским ущельем, славящимся своими буранами, где за ночь выпадает до 4 м снега? Лыжники из Хреи за час добираются до Алжира, покрытого розами, в то время как за 120 км от него, в Джурджуре, в окрестностях кедровой рощи Тинджида, босоногие туземцы ходят по колено в снегу.

Кто не видел горных снегов, задержавшихся до середины лета и «освежающих взор», как выражается один путешественник5? Они мерцают своей белизной на вершине Муласена, тогда как Гранада умирает от жары у его подножия; они цепляются за высоты Тайгета, над тропической равниной Спарты; они прячутся в ложбинах ливанских гор или в «ледяных погребах» Хреи6. Вот откуда идет длинная история «снежной воды» в Средиземноморье, которой Саладин уже угощал Ричарда Львиное Сердце и которой принц Дон Карлос утолял свою смертельную жажду, томясь в заключении в мадридском дворце жарким июлем 1568 года7. В Турции XVI века эта вода была доступна не только богатым. В Константинополе и в других местах, в сирийском Триполи например8, путешественники отмечают наличие торговцев снежной водой, кусками льда, шербетами стоимостью в несколько мелких монет9. Белон дю Ман сообщает нам, что снег из Бурсы привозили в Стамбул целыми фустами*AG 10. Эту воду можно было купить в любое время года, рассказывает Бузбек; к его удивлению, янычары пили ее ежедневно, в Амазии, в Анатолии, в лагере турецкого войска11. Торговля снегом была столь распространена, что в эксплуатацию «ледяных рудников» вмешивались даже паши: Мехмет Паша зарабатывал на ней, отмечают в 1578 году, до 80 000 цехинов в год12.

В других местах — в Египте, где подставы быстрых лошадей доставляли ее из Сирии в Каир; в Лиссабоне, куда ее привозили издалека13; в Оране, испанской крепости, куда снег прибывал из Испании на бригантинах интендантства14; на Мальте, где рыцари Ордена, по их словам, гибли из-за перебоев в поставках снега из Неаполя, ибо их здоровье зависело «от милости этого лекарства»15, — это был, напротив, предмет роскоши. Тем не менее похоже, что и в Италии и в Испании снежная вода была довольно широко распространена. Этим объясняется раннее появление в Италии искусства приготовления мороженого и шербетов16. В Риме продажа снежной воды была столь выгодной, что она становится предметом монополии17. В Испании снег сгребают в колодцы и сохраняют там до лета18. Паломники с Запада, направляющиеся в 1494 году в Святую Землю, были чрезвычайно удивлены, став свидетелями того, как на сирийском берегу хозяин их судна получает в подарок «мешок, наполненный снегом, вид которого в этом краю в июле месяце преисполнил всю команду величайшим изумлением»19. Посетивший в 1553 году то же побережье Сирии венецианец поражается тому, что «мавры» ut nos utimur saccharo, item spargunt nivem super cibos et sua edilia*AH 20 «посыпают снегом свою еду и кушанья, как мы посыпаем сахаром».

В сердце жаркого Средиземноморья эти снежные края поражают необычайным своеобразием. Своей массой и подвижностью своего населения они оказывают влияние на равнину, на прибрежные участки, на все эти блестящие, но миниатюрные образования в той самой степени, как мы увидим, в какой «благополучные» местности нуждаются в людях и в путях сообщения для своей активной торговли. Они внушают равнине уважение, но одновременно и суеверный страх. Путешественник пытается обойти препятствие, двигаться по мере возможности по ровному месту, от долины к долине, не поднимаясь и не опускаясь. Тем не менее ему приходится рано или поздно проходить через ущелья и перевалы, порой пользующиеся дурной славой, но там он задерживается как можно реже. Путник запаздывает, он предпочитает оставаться в плену у вчерашнего дня, у полей и садов, у дивных берегов, у искрящегося жизнью моря…

По правде говоря, не похож ли историк на этого путника? Он застревает на равнине, которая служит декорацией деяниям государей и минутных властителей, и ничуть не беспокоится о том, чтобы посетить соседние возвышенности. И, конечно, любой из нас был бы удивлен, обнаружив их после вечного пребывания в городе, в городе и в архиве. Но как не заметите этих громадных, внушительных участников истории, этих £едны>, полудиких, но не обойденных людьми гор, ибо люди приживаются там, как неприхотливые растения, — и вместе с тем наполовину пустынных гор, ведь человек там не задерживается?

Как пройти мимо них, когда они часто спускаются прямо к морю и, образуя самые классические его пейзажи, заканчиваются скалистыми обрывами, тянущимися вдоль побережья?21 Не представлены ли горцы как человеческий тип во всей средиземноморской литературе? Уже у Гомера критяне противопоставляют себя дикарям с окрестных гор, а Телемак, вернувшись на Итаку, вспоминает Пелопоннес, покрытый лесами, где он жил среди грязных мужланов, «желудеедов»22.

Определение гор

Что такое в точности эти горы? Попытка дать им какое-то простое определение — например, совокупность средиземноморских территорий на высоте более пятисот метров — не прибавляет никаких новых подробностей о них. Речь должна идти об их социальных очертаниях, нечетких и трудновоспроизводимых на карте. Рауль Бланшар в свое время предостерегал нас: «Почти невозможно дать само по себе ясное и понятное определение гор»23.

Сказать так: горы — это бедные районы Средиземноморья, его источники дешевой рабочей силы? В целом это справедливо. Но в XVI веке было немало и других отсталых регионов, расположенных ниже 500-метровой отметки, это те же арагонские степи или понгийские болота. Кроме того, население многих горных местностей ес\и и не процветает, то находился в благоприятных условиях и довольно многочисленно. В каталонских Пиренеях иные высоко лежащие долины даже принимают «местами, в том или ином селении, эмигрантов»24. Ведь процветание в горах связано с обилием осадков: по словам Артура Юнга, в средиземноморском климате от почвы ничего не зависит; «главную роль играют солнце и вода». Альпы, Пиренеи, Риф, Кабилии, все эти горы, открытые атлантическим ветрам, покрыты зеленью, изобилуют травами и густыми лесами25.

Богатство других гор связано с полезными ископаемыми. Третьи переполнены обитателями вследствие нередко происходившего оттока населения с равнин.

Ведь горы могут служить защитой от военных действий или пиратов, как свидетельствуют все источники, начиная с Библии26. При этом они дают иногда постоянное пристанище27. Это видно на примере пусто-валахов*AI, изгнанных с равнины греческой и славянской колонизацией и с тех пор в течение всех Средних веков кочевавших по свободным пространством Балкан, от Галиции до Сербии и до Эгейского моря, без конца теснимых, но и вытесняющих других28. Соревнуясь с быстроногими «оленями, они спускаются с гор за добычей», замечает путешественник XII века29. На всем протяжении Балканского полуострова «до Матапана и на Крите видели их овечьи стада и черные одежды, а две высочайшие горные цепи, Гем и Пинд, были для них наилучшим убежищем, отсюда они неожиданно спускаются на сцену византийской истории в начале XI века»30. XIX век также застает их у этих гор, где они занимаются скотоводством, земледелием и, главное, водят караваны мулов, которые занимают такое важное место в перевозке грузов в Албании и в Северной Греции31.

Таким образом, немало горных местностей представляют собой исключение среди этой всеобщей нищеты и запустения, о которых, впрочем, свидетельствуют многие путешественники и писатели XVI века. Запусгениие царит в Верхней Калабрии, которую в 1572 году пересекает венецианский посланник, присоединившийся к Дону Хуану Австрийскому в Мессине32; пусто в Сьерра-Морена в Кастилии33 и в Сьерра-Эспадан и Сьерра-Берния34 в королевстве Валенсия, о которых в 1564 году, в ожидании волнений среди морисков и войны, наводят справки те, кто надеется укрыться в этой труднодоступной местности, где повстанцы 1526 года уже успешно оборонялись против немецких ландскнехтов; еще более пустынны вечно пустынные, дикие и лишенные растительности горы в глубине Сицилии и многие другие гористые местности, недостаточно увлажняемые осадками, непригодные даже для скотоводства35.

Но это уже крайности. По мнению географа Й. Цвиича36, горы в балканской глубинке (при желании мы можем распространить его замечания на другие места) являются областью проживания разрозненного населения, сосредоточенного в небольших деревушках; в то время как на равнине преобладают более крупные поселки. Такое различие наблюдается и в Валахии, и, в кричащих размерах, в Венгрии, и в огромных селах Пушггы, а также в верхней Болгарии, где деревушки, когда-то наполовину заселенные пастухами, известны под названием колибы. То же самое в старой Сербии, в Галиции, в Подалии. Но все эти суждения справедливы только в целом. Во многих случаях было бы затруднительно точно разграничить на карте области распространения поселков равнинного типа — зачастую настоящих городов — и зоны высокогорных деревушек, состоящих из нескольких домов, иной раз принадлежащих одной семье. Исследования, проведенные тем же автором на сербо-болгарской границе, между Куманилом и Кумановым37, выявили почти полную невозможность такого разграничения.

И потом, как распространить эти реалии балканского материка на весь средиземноморский мир, на соседнюю Грецию38, на его западную часть — средоточие морской жизни, которая страшится пиратов и устремлена вверх от равнины, зачастую разоренной и нездоровой из-за перенаселенности? Стоит вспомнить о больших селениях, гнездящихся в горах Корсики, Сардинии, Сицилии, Прованса, Кабилий, Рифа. Во всяком случае, маленькие горные деревушки или крупные села обычно теряются в огромном пространстве, где сообщения затруднены, подобно тому как первые центры Нового Света терялись в его безбрежных просторах, по большей части для них бесполезных39 или враждебных им, и, следовательно, были лишены возможности контактов и обмена, без которых немыслимо развитие цивилизации40. Обитатели гор вынуждены рассчитывать в основном на самих себя, в любом случае производить все сами, выращивать виноград, хлеб и маслины, даже если почва или климат мало для этого пригодны. Общество, цивилизация, экономика — все здесь носит консервативный и отсталый характер41.

Таким образом, в целом можно говорить о рассеянии населения гор и еще больше о малой, несовершенной степени его приобщения к цивилизации вследствие недостаточной занятости. Генрих Деккер в своей прекрасной книге42 имел возможность изучить художественную культуру Альп: да, но Альпы — это Альпы, горная страна, выделяющаяся своими ресурсами, своим коллективным опытом, качеством человеческого материала, большим числом хороших дорог. Говоря о горах Средиземноморья, нужно приводить в пример не Альпы, а, скорее, Пиренеи с их изобилующей жестокостью историей, с их первобытной свирепостью. Но и Пиренеи также находятся отчасти в более выгодном положении: в строгом смысле можно говорить о пиренейской цивилизации, употребляя это слово в его прежнем смысле настоящей цивилизованности. В каталонских Пиренеях, регионе, о котором мы будем часто вспоминать, с XI по XII век можно наблюдать за рождением мощного течения романской архитектуры43, которое удивительным образом доживает до XVI века44. Это верно. Но что сказать об Оресе*AJ, Рифе, Кабилии?

Горы, цивилизации и религии

Горы, как правило, представляют собой мир, удаленный от цивилизации, детища городов и низменностей. Жители гор в большинстве случаев остаются на обочине великих цивилизационных движений, бывают не затронуты их медленным распространением. Обладая хорошей способностью к расширению по горизонтальной плоскости, эти движения оказываются бессильными перед препятствиями в несколько сотен метров, мешающими им подниматься по вертикали. Для горных миров, гнездящихся в облаках, почти незнакомых с городской жизнью, даже Рим, несмотря на его потрясающую долговечность, мало что значил45, за исключением, быть может, лагерей, разбитых повсеместно солдатами империи для ее защиты: таковы Леон, у подножия Кантабрийских гор; Джемиля, на пороге крамольного берберийского Атласа; Тимгад и пригород Ламбезы*AK, где стоял III legio augusta*AL… Точно так же латинский язык не получил главенства в чуждых ему горных массивах Северной Африки, Испании и в других местах, а римский дом остался жилищем равнины46. За некоторым местным исключением, горы, остались недоступными для него.

Позднее, когда Риму цезарей наследовал Рим святого Петра, проблема сохранилась. Только там, где можно было действовать с большой настойчивостью, Церковь сумела подчинить себе и принять в свое лоно этих пастухов и свободных крестьян. Но на это были потрачены века. Еще в XVI столетии эта задача не была решена ни католицизмом, ни исламом, который столкнулся с тем же препятствием. Берберы Северной Африки, живущие под сенью своих вершин, не перешли или почти не перешли на сторону Магомета. То же самое курды в Азии47. Зато в Арагоне, в валенсийской провинции или на земле Гранады горы * III стали зоной религиозного раскола, мусульманского сопротивления48, а дикие и неприветливые возвышенности Люберона укрыли адептов вальденской ереси49. В XVI веке горный мир повсюду остается чуждым религиям, подчинившим себе море; коренные сдвиги в жизни его обитателей постоянно запаздывают.

Доказательством тому служит сама легкость, с которой, когда позволяют обстоятельства, новые религии обретают в этих краях многочисленных, хотя и ненадежных сторонников. В XV веке на Балканах целые горные области переходят в ислам, как в Албании, так и в Герцеговине, вокруг Сараево: это говорит прежде всего о том, что они были не очень привязаны к христианским Церквам. Подобное же явление наблюдалось во время войны за Кандию*AM в 1647 году — многие критские горцы, сражавшиеся на стороне турок, отпали от христианства. Таким же образом уже в XVII веке перед лицом русской экспансии Кавказ обратился в магометанство и изобрел для своего пользования одну из самых крайних форм исламского благочестия50.

Таким образом, в горах цивилизация остается неопределенной величиной. Вот любопытный текст Педрасы в его Historia eclesiastica de Granada*AN, составленной в эпоху Филиппа IV: «Не удивительно, что жители Альпухары (высоких гор в королевстве Гранада) распростились со своей прежней верой. Обитатели этих гор — cristianos viejos*AO; в их жилах нет ни капли нечистой крови; они являются подданными католического короля; и однако из-за недостатка ученых людей и вследствие притеснений, которым они подвергаются, они столь невежественны в отношении знаний, необходимых для вечного спасения, что едва сохраняют слабые остатки христианского культа. Не следует ли полагать, что, если сегодня, от чего Боже сохрани, неверные завладеют их страной, эти люди не замедлят порвать со своей верой и принять исповедание победителей?»51

Так вырисовывается особая религиозная география горных миров, которые все время нужно было подчинять себе, завоевывать и отвоевывать снова. Это замечание придает смысл множеству отдельных фактов, собранных традиционной историей.

Следует отметить такое на первый взгляд незначительное событие, как основание первого монастыря реформированных кармелитов в Дуруэло святой Терезой (в детстве она мечтала претерпеть мученичество у морисков в Сьерра-Гвадаррама)52. Помещение принадлежало одному дворянину из Авилы. «Довольно приличная прихожая, комната со светелкой и маленькая кухня — вот из чего состояло это удобное строение, — пишет святая. — Подробно его рассмотрев, я подумала, что в прихожей можно сделать часовню, в верхней комнатке — хоры и в комнате — спальню». В этой «совершенной дыре» поселился святой Жан Делакруа с сотоварищем, отцом Антонио Эредиа, который присоединился к нему осенью, приведя с собой певчего, брата Жозефа. Здесь, среди зимних снегов, они вели самую воздержанную, хотя и не строго затворническую жизнь: «Часто они пробирались босиком по неприступным тропам к крестьянам, чтобы проповедовать среди них Евангелие, как среди дикарей»53.

Эта глава истории миссионерства напоминает историю религиозной жизни Корсики XVI века. Пример тем более показателен, что жители Корсики получили уже наставление в вере от францисканцев за несколько столетий до того. Какой след оставила эта первая католическая реконкиста? Многочисленные документы показывают, что в момент высадки на острове представителей Общества Иисуса для насаждения на нем своих законов и римских порядков духовная жизнь его населения находилась в плачевном состоянии. Священники, если и умеют читать, не знают ни латыни, ни грамматики и, что хуже всего, не умеют служить обедню. Это те же крестьяне, часто одевающиеся в мирское платье, работающие в поле или в лесу и воспитывающие своих детей наравне со всеми. Неудивительно, что христианское благочестие их паствы отличается своеобразием: ей незнакомы «Верую» и «Отче наш»; некоторые не умеют даже креститься. Суеверие находит здесь самую благодатную почву. Остров наполовину отвращен от христианской веры и цивилизации и подпал под власть идолов и варварства. Люди здесь враждебны и безжалостны друг к другу. Убийства совершаются даже в церкви, а священнослужители не хуже других умеют управляться с копьем и кинжалом, а также с ружьями, новым видом оружия, распространившимся на острове в середине века и умножающим раздоры. Между тем в заброшенных церквах струится дождевая вода, растет трава, живут ящерицы и змеи… Сделаем скидку на естественные преувеличения, допускаемые миссионерами с самыми лучшими намерениями. Тем не менее общая картина остается верной. Ее дополняет такая черта: этот полудикий народ способен к душевным порывам, впечатляющим проявлениям чувств. Достаточно появиться заезжему проповеднику, чтобы церковь сверх меры заполнилась горцами; лишние стоят на улице, под проливным дождем, и желающие исповедаться ждут своей очереди до полуночи54

То, что сообщают нам в XVI веке агиографы этого времени, особенно Ибн Аскар, о марабутском завоевании гор Суса, равным образом позволяет судить о том, в какой атмосфере чудесного жили святые и их поклонники в мусульманской стране: «Мы находим их в окружении толпы шарлатанов, безумцев и простаков»55.

Мы не должны удивляться тому, что фольклор этих заоблачных краев свидетельствует о наивном легковерии. Магические обряды и суеверия заполняют их повседневную жизнь и способствуют успеху в том числе и самого грубого надувательства56.

Новелла доминиканца Банделло57 переносит нас в маленькую альпийскую деревню недалеко от Брешии в начале XVI века: несколько домов, быстрый ручей, фонтан, большие амбары для хранения кормов и, посреди своего маленького стада, приходской священник, заботой которого является благословение жилищ, амбаров, яслей, проповедь слова Божия и демонстрация примеров добродетели. Но вид молодой крестьянки, пришедшей за водой к фонтану священнослужителя, зажигает в нем вожделение. «Вам угрожает ужасное несчастье, — обращается он к своей пастве, — ангел мщения в виде страшной птицы, грифона, готовится обрушить на вас наказание за грехи. Как только он появится, я позвоню в колокол, а вы зажмуритесь и будете оставаться неподвижными». Сказано — сделано: никто не пошевелился, пока колокол не прозвонил во второй раз… Банделло и не думает усомниться в правдоподобии своего рассказа.

Разумеется, это всего лишь простой пример, который можно поместить в огромную картотеку сельских суеверий, остающуюся еще почти закрытой для историков. Грандиозная и бурная эпидемии «дьявольщины» прокатывается из конца в конец по старой Европе, держит в напряжении ее народы, особенно жителей отсталых горных областей в силу их оторванности от просвещения. Колдуны, чародейство, первобытная магия, черная месса — это плоды старого культурного подсознания, от которого западная цивилизация никак не может отделаться. Горы являются любимым пристанищем этих избирающих окольные пути культур, которые уходят в глубину веков и переживают Возрождение и Реформацию. В конце XVI века «волшебные» горы простираются от Германии до миланских или пьемонтских Альп, от находящегося в революционном и «дьявольском» брожении Центрального Массива до Пиренеев с их солдатами-целителями, от Франш-Конте до страны басков! В 1595 году в Руэрге «чародеи владеют умами невежественного населения» — ввиду удаленности церквей ему неизвестна даже Библия. Повсюду роль культурного и социального реванша выпадает на долю шабаша, в отсутствие четко ориентированных общественных преобразований происходит переворот духовный58. На исходе века XVI и даже в первое десятилетие следующего Дьявол без опаски перемещается по всем странам Европы, и мне кажется, что горные перевалы Пиренеев распахивают перед ним даже двери Испании. В 1611 году в Наварре инквизиция сурово расправляется с сектой, насчитывающей более 12 тысяч сторонников, которые поклоняются Демону, возводят ему алтари и вступают с ним в сношения по всякому поводу59. Но оставим этот безбрежный сюжет. В данный момент нас интересуют только проблемы неравномерности, запаздывания в развитии горных миров.

Горная свобода

Горная свобода60

Бесспорно, что жизнь городов и равнин мало затрагивает эти заоблачные миры. Она просачивается туда по каплям. То, что произошло с христианством, можно отнести не только к религии. Большая часть горных областей осталась вне пределов досягаемости феодального режима, его политической и социально-экономической системы и его органов правосудия. Если их влияние и ощущалось, то только частично. Этот факт отмечают применительно к горам Корсики и Сардинии, но он приложим также и к Луниджане, которую итальянские историки рассматривают как своего рода континентальную Корсику, расположенную между Тосканой и Лигурией61. Его наличие можно удостоверить всюду, где недостаток человеческого материала, его малая плотность, его рассеяние помешали утверждению государства, господствующих языков и крупных цивилизаций.

Исследование вендетты приводит к наблюдениям такого же порядка: районы, в которых распространена вендетта (отметим, что все это горные районы), не прониклись духом Средневековья, они остались непроницаемы для его идей феодального правосудия62: таковы, например, страны берберов, Корсика или Албания. Марк Блок63 замечает по поводу истории Сардинии, что в Средние века «она знала широко сеньоризованное, но не феодализированное общество», вследствие того что остров длительное время не был подвержен воздействию грандиозных процессов, протекавших на континенте». Здесь вновь подчеркивается островной характер Сардинии, который по справедливости является решающим фактором ее прошлого. Не менее важно наряду с этим наличие горных территорий. В такой же — если не в большей — степени, как и море, они отгораживают население от внешнего мира; до наших дней в Оргозоло и других местах из их недр выходят романтические и жестокие разбойники, которые не желают считаться с законами современного государства и с карабинерами. Эти незаурядные личности часто привлекают внимание этнографов и кинорежиссеров. «Кто не ворует, — говорит персонаж сардинского романа, — тот не мужчина»64. И другой: «Я сам устанавливаю для себя закон и беру, что захочу»65.

Если в Сардинии, как и в Луниджане, как и в Калабрии, как везде, где наблюдения (если они возможны) регистрируют отсутствие признаков великих течений истории — если там сохраняются архаичные общественные институты (в том числе и вендетта), то причина этого очень проста: горы есть горы. Горы — это преграды. Но одновременно и убежище, страна свободных людей. Ведь все запреты и ограничения, которые цивилизация (политическое и социальное устройство, денежные отношения) накладывает на человека, здесь недействительны. Здесь нет богатых землевладельцев с мощными и разветвленными корнями (сеньоры Атласов, креатуры Махзена*AP ведут свою родословную из недалекого прошлого); в XVI веке в Верхнем Провансе сельский дворянин, «cavaier salvatje»*AQ, живет рядом со своими крестьянами, как и они, обрабатывает свой участок и не стыдится ни пахать, ни копать землю, ни возить на своем ослике дрова или навоз: он является вечным укором «в глазах прованской знати, живущей в основном в городах, как в Италии»66. Здесь нет богатого и зажиточного духовенства, ненавидимого, а тем более высмеиваемого: священник здесь так же беден, как и его прихожане67. Населенные пункты тут редки, как и представители власти, здесь нет городов в полном смысле слова; добавим, что нет и стражей порядка. Это внизу люди живут в стеснении, в удушливой атмосфере, рядом с получающими доходы клириками, высокомерными дворянами и строгими судьями. Горы — это приют свободы, народоправства, крестьянских «республик».

«Самые скалистые местности всегда были прибежищем свободы», — говорит ученый барон де Тотт в своих «Записках»68. «Проезжая по побережью Сирии, — замечает он69, — можно видеть, что (турецкий) деспотизм распространяется на всю прибрежную полосу, но осганавливается у подножия гор, у первой скалы, у первого ущелья, подходящего для обороны, так что курды, друзы и мутуали*AR, хозяева Ливана и Антиливана, всегда хранят независимость». Злосчастный турецкий деспотизм! Господствуя над дорогами, переходами, городами и равнинами, что значит он в горных областях Балкан и других стран, в Греции и в Эпире, на Крите, где сфакиоты*AS в XVII веке под сенью своих вершин смеются над любыми властями; в Албании, где, правда гораздо позже, протекает жизнь Али Паши Тепеленского? Управлял ли когда-нибудь городом Монастир Вали бей, завладевший им благодаря турецкому завоеванию XV века? Вообще-то его власть распространялась на греческие и албанские поселки, но каждый из них представлял собой крепость, небольшой очаг независимости, который при случае становился настоящим осиным гнездом70. Стоит ли после этого удивляться, что Абруцци, самая возвышенная, обширная и дикая часть Апеннин, могли уклоняться от подчинения византийцам, Равеннскому экзархату, а затем власти папского Рима, хотя Папское государство расширяется к северу, через Умбрию до самой долины По71, а Абруцци соседствуют с Римом? Стоит ли удивляться что в Марокко область Блед эс сиба, не подчиняющаяся султану, расположена в основном в горах?72

В некоторых случаях еще заметные остатки этой горной свободы сохранили свою жизнеспособность до наших дней, несмотря на бремя современной административной системы. В марокканском верхнем Атласе, замечает Робер Монтань73, «поселки, громоздящиеся друг над другом на освещенных солнцем крутых берегах горных потоков, рядом с огромными ореховыми деревьями, увлажняемыми бурлящими водами Атласа, незнакомы с домами шикхов или с халифатами. В этих долинах стараться отличить жилище бедняка от дома богача было бы напрасным трудом. Каждый их этих маленьких горных кантонов является отдельным государством, управляемым собственным советом. Собравшись на террасе, старейшины в одеяниях из темной шерсти часами обсуждают дела поселка; никто не повышает голоса, и, глядя на них, трудно определить, кто среди этих людей главный». Прочность их жизненных устоев обеспечивается достаточной возвышенностью этого уголка гор, достаточной его удаленностью от больших дорог, трудностью доступа к нему: на сегодня это редкость, в отличие от прошлых времен, когда еще не было развитой дорожной сети. Так, Нурра в Сардинии, соединенная с остальными частями острова легкодоступной равниной, долгое время оставалась в стороне от дорог и торговых путей. На одной из карт XVIII века можно прочесть следующую легенду, составленную пьемонтским картографом: «Нурра, непокоренный народ, который не платит налогов!»74

Ресурсы и бюджет гор

Таким образом, горы держатся в стороне от большой истории, отказываясь как от ее притязаний, так и от ее благотворного воздействия. А может быть, это она не хочет иметь с ними дело. Однако жизнь каким-то образом ухитряется связывать обитателей вершин с их собратьями внизу. В Средиземноморье нет этих неприступных гор, которые, составляя несомненное большинство на Дальнем Востоке, в Китае, Японии, Индокитае, Индии, доходят до Малакского полуострова75 и которые, не вступая во взаимоотношения с низменностью, создают свои собственные миры. Дороги в средиземноморские горы открыты, и по ним можно двигаться, хотя они извиваются среди крутых скал и их качество оставляет желать лучшего; эти дороги служат «своего рода проводниками равнины» и ее могущества к заоблачным высотам76. По ним шествуют харки*AT султана Марокко, маршируют римские легионеры, движутся терсии*AU испанского короля, церковные миссионеры, странствующие проповедники77.

В самом деле, кипение средиземноморской жизни столь бурно, что под давлением необходимости она во многих случаях разрушает препятствия, создаваемые неблагоприятными чертами рельефа. Из 32 перевалов, находящихся собственно в Альпах, 17 уже использовались римлянами78. К тому же горы часто перенаселены, по крайней мере они не могут прокормить избыточного населения. Количество жителей здесь достигает демографического оптимума и переходит его: лишние рты должны время от времени спускаться с гор на равнины.

Нельзя сказать, что горы полностью лишены жизненных ресурсов и пригодных для обработки почв, расположенных в глубине долин, на террасах, устроенных вдоль крутых обрывов. Там и тут среди бесплодных известняков имеются вкрапления флиша или мергелей, на которых можно выращивать пшеницу, рожь или ячмень. Иногда местами попадается плодородная земля: Сполето находится в центре довольно обширной и относительно богатой равнины; в Аквиле, в Абруццах выращивают шафран. Чем дальше на юг, тем выше границы, до которых могут произрастать сельскохозяйственные культуры и плодовые деревья. В северных Апеннинах сегодня каштановые рощи поднимаются на высоту 900 м; в Аквиле пшеница и ячмень растут на отметке 1680 м; в Козенце кукурузу, появившуюся в XVI веке, выращивают на высоте 1400 м, а овес — на высоте 1500 м; по склонам Этны виноградники восходят до отметки 110 м, а каштановые леса — до отметки 1500 м79. В Греции посадка злаков производится на высоте 1500 м, а виноградников — до 1250 м80. В Северной Африке эти границы находятся на еще более высоких отметках.

Одно из преимуществ горной местности заключается в том, что она располагает различными ресурсами, начиная с оливковых, апельсиновых и тутовых деревьев на нижней части склонов до настоящих лесов и пастбищ ближе к вершинам. Наличие садовых культур сочетается с выгодами скотоводства: разведения баранов, овец и коз, а также свиней. Относительно более многочисленное, чем сегодня, скотоводство некогда процветало на Балканах, как и в Италии и в Северной Африке. Поэтому горы — это страна молочных изделий и сыров81 (сардинский сыр в XVI веке целыми кораблями развозили по всему западному Средиземноморью), свежего или прогорклого масла, вареного и жареного мяса. Что касается дома горцев, то почти всегда это жилище пастухов и скотоводов, рассчитанное скорее на животных, чем на людей82. Пьер Лескалопье, переезжая в 1574 году через горы Болгарии, предпочитает спать под «каким-нибудь деревом», чем в глинобитных домах крестьян, где скотина и люди ночуют «под одной крышей таким отвратительным образом, что можно пропитаться их вонью»83.

Прибавим, что леса в эту эпоху были более густыми, чем сегодня84. О них можно составить себе представление по национальному парку Валь ди Корте в Абруццах, с его буковыми чащами, поднимающимися на высоту 1400 м, и его фауной, состоящей из парнокопытных, медведей и диких кошек. Богатые дубовые леса Монте Гаргано кормили целые деревни плотников и лесоторговцев, чаще всего обслуживавших кораблестроителей из Рагузы. Горные села и верховные собственники земли оспаривали между собой права владения этими лесами так же горячо, как высокогорными пастбищами. Что касается перелесков и зарослей кустарников, то они пригодны для целей скотоводства, иногда для устройства фруктовых садов; в них водятся дичь и пчелы85. Другие преимущества: множество источников, богатых водой, столь драгоценной в этих южных землях, и, наконец, рудники и каменоломни. В самом деле, в горах сосредоточены почти все запасы полезных ископаемых Средиземноморья.

Но эти преимущества нельзя назвать повсеместными. Есть горы, покрытые каштановыми рощами (Севенны, Корсика), дающие драгоценный «древесный хлеб»86 — каштаны, которые при случае заменяют пшеничный хлеб, есть горы, покрытые шелковичными рощами: их видел Монтень под Луккой в 1581 году87; они росли на холмах Гранады. «Эти люди, — объяснял в 1569 году алжирскому «королю» Ульдж Али испанский агент Франческо Гаспаро Корсо88, — эти жители Гранады не представляют опасности. Что они могут предпринять против католического короля? Они не привыкли к обращению с оружием. Всю жизнь они ковыряются в земле, ухаживают за скотиной, разводят шелковичных червей». Есть также горы, покрытые ореховыми рощами: сегодня в берберском Марокко лунными ночами, под столетними ореховыми деревьями в середине деревни устраивают великие праздники примирения89.

Таким образом, бюджет гор не так уж скуден, как можно было бы предположить. Жизнь здесь возможна, хотя и тяжела. Каких трудов требует земледелие на горных склонах, где нельзя использовать домашних животных! Здесь приходится обрабатывать каменистую почву вручную, удерживать землю, которая оседает и сходит вниз по склонам; в случае необходимости поднимать ее снизу до самой вершины и складывать для нее загородки из камней. Тяжкий и неустанный труд! Если остановиться, горы вернутся к своему первобытному состоянию, и все придется начинать сначала. Когда в XVIII веке население Каталонии завладевает высокогорными каменистыми землями прибрежного массива, колонисты с удивлением обнаруживают среди кустарника огромные оливковые деревья, оставшиеся жизнеспособными, и ограды из сложенных камней, — доказательство того, что их приход был возвращением90.

Горцы в городе

Этот суровый образ жизни91 и бедность, надежда на большие удобства и притягательность платы за труд побуждают горцев спускаться в низину (всегда спускаться, никогда не взбираться), говорит каталонская поговорка92. Дело в том, что ресурсы гор при всем их разнообразии всегда ограниченны. Когда пчел становится слишком много93, улей переполняется, и волей неволей им приходится роиться. Улей нуждается в свежем воздухе во что бы то ни стало. Он отбрасывает лишние рты, как вчерашние Овернь и особенно Канталь извергали из себя людей: детей, ремесленников, подмастерьев, попрошаек94.

Трудно проследить за этой богатой событиями историей. В документах нет недостатка, их даже слишком много. Покинув пространство гор с их смутными воспоминаниями, на равнине и в городах мы вступаем в царство упорядоченных архивов. Вновь прибывший или уже побывавший здесь житель гор всегда встречает внизу кого-то, кто занесет его приметы на карточку и составит более или менее занятный портрет. Стендаль наблюдал сабинских крестьян в день Вознесения в Риме. «Они спускаются с гор, чтобы встретить великий праздник в соборе Святого Петра и посетить службу»95. «Они закутаны в суконные плащи, сшитые из лоскутьев, ноги заворачивают в портянки, перевитые скрещивающимися шнурами; свой угрюмый взгляд они прячут под лохмами черных волос; на грудь свисают войлочные шляпы, которые приобрели темно-бурый цвет от дождей и солнца; крестьян сопровождают их домочадцы, столь же дикие, как и они сами»96. По обитателям гор между Римом, озером Турано, Аквилой и Асколи можно судить, на мой взгляд, добавляет Стендаль, о нравственном состоянии Италии около 1400 года»97. В Македонии в 1890 году Виктор Берар встречает вездесущих албанцев, одетых в живописные костюмы кавалеристов и профессиональных солдат98. В Мадриде Теофилю Готье встречаются торговцы водой, «молодые галисийские muchachos*AV, в куртках табачного цвета, в коротких панталонах, в черных гетрах и остроконечных шапочках»99; были ли они так же одеты, когда бродили по Испании в XVI веке (впрочем, там были и женщины) по ventas*AW, о которых говорит Сервантес, в компании своих соседей-астурийцев100? Один из последних, Диего Суарес, по профессии, видимо, солдат, автор записок о событиях в Оране в конце XVI века, рассказывает о своих похождениях, о том, как он бежал еще ребенком из родительского дома, как нанялся работать на строительство Эскориала, где пробыл некоторое время, найдя для себя подходящее пропитание, el plato bueno*AX. Но его родные, в свою очередь, спускаются с гор Овьедо, несомненно, для того, чтобы участвовать, как и многие другие, в летних сельскохозяйственных работах в старой Кастилии. И Диего скрывается по соседству, чтобы не быть узнанным101. Вся старая Кастилия кишит иммигрантами с гор, которые приходят с севера и иногда возвращаются туда. Эта Монтанья*AY, которая является продолжением Пиренеев от Бискайи до Галисии, едва может прокормить своих жителей. Многие из них погонщики мулов, такие как марагаты*AZ 102, о которых мы еще будем говорить, или как крестьяне-возчики из partido*BA. Рейноса, отправляющиеся на юг с подводами, груженными ободьями и досками для бочек, и затем возвращающиеся в свои деревни и поселки на севере с зерном и вином103.

Постине, не сыскать средиземноморского региона, который не кишел бы этими горцами, непременными участниками жизни городов и равнин, выделяющимися своими багровыми лицами, часто своей одеждой, своими всегда вызывающими любопытство обычаями. Город Сполето, который в 1581 году посетил Монтень, пересекая плоскогорье по дороге от святых мест Богоматери Лоретской, является центром, притягивающим людей особого рода, мелочных торговцев и барышников, готовых ко всякого рода посредничеству, для которого требуется побольше сметки, чутья и поменьше щепетильности. Банделло в одной из своих новелл показывает, какими пылкими и страстными ораторами они становятся в трудную минуту, как они не лезут за словом в карман и умеют быть убедительными, когда чувствуют в этом необходимость. Именно сполетинцы, говорит он, издеваются над простаками, благословляя их именем святого Павла, зарабатывают с помощью ужей и беззубых гадюк, попрошайничают и поют на площадях, продают бобовый порошок в качестве средства против чесотки. С корзиной, подвешенной на шею через левую руку, они слоняются по всей Италии, громкими криками зазывая прохожих104.

Жители Бергамаско105 — так называют в Милане все население в контадо*BB — также хорошо известны в Италии XVI века. Где только их не встретишь! В Генуе и в других портах они работают грузчиками. Назавтра после битвы при Мариньяне они возвращают к жизни окрестные миланские земли, покинутые во время войны106. Несколькими годами спустя Козимо Медичи пытается привлечь их в Ливорно, город, где никто не хочет жить из-за лихорадки. Эти грубые мужланы, неуклюжие, прижимистые, привычные к тяжелому труду, «странствуют по всему миру», замечает Банделло107 (в Эскориале работал даже архитектор Джован Баттиста Кастелло по прозвищу Бергамаско108), «но они не тратят больше четырех кваттрино*BC в день и спят не на постели, а на соломе». Разбогатев, они наряжаются и важничают, не становясь от этого более великодушными, менее неотесанными или смешными. Как настоящих комедийных персонажей их по традиции изображают в роли карикатурных мужей, посылаемых женами в Корнето*BD, как деревенского чурбана в одной из новел Банделло; если это может служить извинением, его извиняет то, что он нашел себе супругу в Венеции, среди тех красавиц, которые продают свою любовь за одну пьечетту*BE позади собора Сан Марко109.

Однако не превращается ли этот портрет в карикатуру? Горец легко становится посмешищем для господ, живущих в городах и на равнине. Он подозрителен, он внушает страх, он потешен. В Ардеше еще около 1850 года жители гор спускались вниз по случаю знаменательных событий. Они приезжали на мулах в полной сбруе, надев праздничную одежду, с женами, увешанными сверкающими и дутыми золотыми украшениями. Уже их наряды отличались от нарядов равнинных жителей, хотя и те и другие имели местные черты, и строгая старомодность их костюмов обычно забавляла деревенских кокеток. Мужланы сверху вызывали только иронию у крестьян внизу, и браки между их семьями были редкими110.

Таким образом, социальные и культурные барьеры постепенно заменяют собой довольно прозрачные географические барьеры, которые беспрерывно нарушались самыми разными способами. Горцы иногда спускаются вместе со стадами, и это является одной из стадий перегонов скота на выпас; иногда в разгар жатвы они нанимаются на работу внизу, и эти сезонные миграции носят гораздо более частый и обширный характер, чем обычно думают: это и савояры111 на пути в нижнюю Рону, и пиренейцы, нанимающиеся на сбор урожая близ Барселоны, и даже корсиканские крестьяне, всякое лето в XV веке перебирающиеся в тосканскую Маремму112. Иной раз они окончательно обосновываются в городе или на сельских землях внизу: «…сколько деревень в Провансе и даже в Конта*BF своими улочками, извивающимися по крутым склонам, напоминают об их родине в горах, о маленьких городках южных Альп»113, откуда вышли их жители? Еще вчера для сбора урожая парни и девушки с гор приходили целыми толпами на равнины и побережье нижнего Прованса, где «гаво(т)»*BG, выходец из Гана, по сути дела имя нарицательное, всегда был известен «как человек, способный к тяжелой работе, небрежно одетый и привычный к грубой пище»114. Такие же наблюдения на более ограниченном, но и более свежем материале можно сделать, обратившись к лангедокским равнинам, на которые стекается бесконечный поток эмигрантов с севера, из Дофине, а еще более из Центрального массива, Руэрга, Лимузена, Оверни, Виваре, Велэ и Севенн. Этот поток затопляет Нижний Лангедок и обычно перехлестывает его границы в направлении богатой Испании. Его состав обновляется каждый год и почти каждый день за счет обезземеленных крестьян, безработных ремесленников и батраков, приходящих на жатву, на сбор винограда или на молотьбу, за счет искателей приключений, оборванцев и нищенок, странствующих проповедников и монахов, музыкантов и пастухов, сопровождающих скот. Голод — великий организатор этих походов с гор. «В основе этого исхода, — признает историк, — во всех случаях лежит очевидное сравнение уровней жизни, говорящее в пользу средиземноморских равнин»115. Эти оборванцы бредут в обе стороны, умирают на дороге или в больнице, но в конце концов они обновляют человеческие ресурсы внизу, где веками закрепляется тип бродяги-северянина, довольно высокого роста, с голубыми глазами и русыми волосами.

Перегоны скота на пастбища в горы сопровождаются перемещениями с этажа на этаж, далеко превосходящими все остальные, но это возвратно-поступательное движение, о котором мы поговорим подробнее в дальнейшем.

Другие формы экспансии населения гор не имеют ни таких размеров, ни такого постоянства. Нам становятся известными только отдельные ее случаи, с трудом поддающиеся оценке, за исключением, быть может, «военных» миграций, ибо все или почти все горы имеют свои «швейцарские кантоны»116. Помимо бродяг и авантюристов, которые следуют за обозами, не получая ни гроша, в надежде поживиться военной добычей, горы поставляют профессиональных солдат, по традиции служащих тому или иному государю. Корсиканцы сражаются под знаменами французского короля, Венеции или Генуи. Солдаты герцогства Урбино и Романьи, которых отдают на службу по контракту их правители, имеют дело в основном с Венецией. Если их господа изменяют, как в сражении при Аньяделло в 1509 году117, то крестьяне также следуют за ними, оставляя на произвол судьбы Республику святого Марка. В Венеции всегда хватает мелких властителей из Романьи, нарушивших присягу и находящихся под судом, обращающихся в Рим с просьбой об отпущении грехов и о возврате имущества118; за это они отправляются в Нидерланды служить Испании и католической Церкви! Стоит ли ссылаться еще на албанцев, на палликаров*BH Мореи, на «анатолийских быков», которых привозят в Алжир и в другие места из нищих гор Азии?

Заслуживает отдельного рассмотрения история албанцев119. Отличаясь повышенной привязанностью к «саблям, золотому шитью, почестям»120, они чаще всего покидают родные горы, именно чтобы стать солдатами. В XVI веке они встречаются на Кипре121, в Венеции122, в Мантуе123, в Риме, в Неаполе124, на Сицилии, повсюду вплоть до Мадрида, где они надоедают своими прошениями и своими жалобами, требованием бочек пороха или годового содержания, своей дерзостью, своей вспыльчивостью и драчливостью. Вследствие этого в Италии перед ними постепенно закрываются все двери. Тогда они отправляются в Нидерланды125, в Англию126, во Францию во время наших религиозных войн; это солдаты, ищущие приключений, за которыми тянутся их жены, дети и их попы127. Правители Алжира128 и Туниса отказывают им, затем бояре Молдавии и Валахии. Тогда они устремляются на службу Порте, как это было с самого начала и как это стало массовым явлением начиная с XIX века. «Где сабля, там и вера»: они за тех, кто их кормит. А если нужно, «они признают своим пашой свое ружье и визирем свою саблю»129, распоряжаясь ими по собственному усмотрению и становясь разбойниками. Начиная с XVII века множество албанцев, в большинстве своем православные, рассеиваются по Греции, где они ведут себя, как в побежденной стране. Шатобриан не мог не обратить на них внимания в 1806 году130.

История Корсики, Корсики вне собственно острова, не менее поучительна. Повсюду эта страна хочет получить свое, что, впрочем, более или менее справедливо. «Сколько островитян стали знаменитыми в Испании», — записывает де Бради131. Де Лекас, иначе Васкес, был министром Филлипа II (это совершенно точно, и Сервантес даже посвящал ему стихи). Де Бради продолжает: настоящий Дон Жуан был корсиканцем, корсиканцем по отцу и по матери, он называет нам даже его имя и имена его родителей; поднимается также вопрос о том, чтобы установить, родился или нет Христофор Колумб в Кальви! Не вдаваясь в прения о Дон Жуане, можно установить большое число несомненных корсиканцев — моряков, барышников, торговцев, сельскохозяйственных рабочих — если не говорить о короле Алжира132 или о пашах и ренегатах турецкого султана, — которые рассеяны по всему Средиземному морю.

Столетия эмиграции раскидывают по свету и миланских горцев. Мы говорили о жителях Бергамаско, подданных Венеции. Но в Альпах нет ни одной горной долины, которая не имела бы своего выводка эмигрантов, всегда готовых к отправлению. Часто новые изгои находят приют на своей второй родине. Бродячие торговцы скобяными товарами из Валь Виджеццо по традиции отравлялись во Францию, где иногда оседали окончательно, например семья Меллерио, сегодняшние ювелиры с улицы де ля Пэ133. Жители Тремеццо предпочитали Рейнскую область: из их рядов вышли Майнони и Брентано, франкфуртские банкиры134. Начиная с XV века эмигрантов из Вальмазино притягивал к себе Рим135. Мы встречаем их в аптеках и булочных вечного города, а также в Генуе. Мужчины трех ріеѵі*BI озера Комо — особенно из Донго и Градевоны — открывали постоялые дворы вплоть до Палермо. Отсюда довольно любопытно и ясно прослеживаемое сходство женских костюмов и причесок местности Валь ди Бренцо*BJ 136. Дело в том, что за этими отъездами часто следовало возвращение. Так, в Неаполе в XVI веке можно встретить немало типично миланских имен137; но, как говорил в 1543 году консул Дж. Ф. Озорио, «когда ломбардцы, которые приезжают сюда тысячами на заработки, накопят немного денег, они возвращаются с ними в Милан»138. Ломбардские каменщики — (без сомнения, жители Альп) в 1543 году строят замок в Аквилее139; с наступлением зимы они возвращаются домой. Но если проследить за перемещениями этих каменщиков или каменотесов, то речь должна идти обо всей Европе и, бесспорно, обо всей Италии. В 1486 году Іаріcide lombardi*BK участвовали в постройке Дворца дожей в Венеции140.

Даже такая континентальная, такая закрытая со всех сторон страна, как Армения, не избежала этого неумолимого для всякой горной местности жребия. Не станем доверять армянским басням о Мюратах, которые под их настоящим именем Мурадян якобы происходят из Карабаха на Кавказе141. На поверку они выглядят еще менее правдоподобными, чем версия о корсиканском Дон Жуане. Но бесспорно, что армянское рассеяние протекало в направлении Константинополя, Тифлиса, Одессы, Парижа, Северной и Южной Америки. Значительная заслуга принадлежит армянской диаспоре в развитии великой Персии шаха Аббаса в начале XVII века: она поставляла, наряду с прочим, необходимых для этого негоциантов142, которые в то время143 добирались в своих вояжах до ярмарок Германии, до венецианских набережных и до торговых лавок Амстердама144. Их предшественники, пытавшиеся наладить подобные связи, потерпели неудачу. Армяне добились успеха отчасти вследствие того, что были христианами, и во многом благодаря неустанному труду, упорству, умеренности и неприхотливости, которые присущи истинным горцам. «Возвращаясь из христианских стран, — замечает хорошо знакомый с ними Тавернье, — они везут с собой самый разнообразный и мелочной галантерейный товар из Венеции и Нюрнберга, как-то: зеркальца, латунные перстни с финифтью, бусы, которыми они оплачивают купленные в деревнях съестные припасы»145. У себя в доме в Зольфе, богатой армянской колонии в Исфагане, они накапливают большие состояния в наличных деньгах, что позволяет им вести такую же праздную жизнь, какую ведут персы, наряжать своих жен в венецианскую парчу и украшать своих коней серебряной упряжью. Правда, они могут играть на двух коммерческих досках и, не довольствуясь Европой, вести торговые дела с Индией, Тонкином, Явой, с Филиппинами «и всем Востоком, за исключением Китая и Японии»146. Иногда они отправляются туда сами: Тавернье совершает путешествие в Сурат и в Голконду с сыновьями крупного армянского купца из Зольфы; иногда пользуются подставами, устроенными в большом городе по соседству с «баньянами», богатыми индийскими торговцами, эмиссарами азиатского купечества в персидской столице. Некоторые армяне владеют кораблями в портах Индийского океана147.

Этой эмиграцией конца XVI и начала XVII века объясняется Ренессанс в Армении, подобный венецианскому. Но не был ли такой выход за установленные пределы, сколь благотворный, столь и пагубный, причиной того, что уже начиная с XIV века в Армении прекратилось формирование государства, да и вообще социальной среды, обладающей высоким потенциалом? Преуспеяние обернулось для страны проигрышем.

История гор — начало истории Средиземноморья?

Горы, пожалуй, можно назвать кузницей человеческих ресурсов, используемых в других местах; благодаря своему беспорядочному, расточительному образу жизни они питают всю историю моря148. Возможно, эта история вначале протекала именно в горах. Очень похоже, что образ жизни раннего Средиземноморья был образом жизни гор, ведь в сред изменоморской цивилизации, «так же как и в цивилизации Ближнего Востока и Азии, прослеживаются и дают о себе знать скотоводческие наслоения»149, напоминающие о первобытном мире перегонявших свои стада и кочевавших с места на место охотников и пастухов, с редкими вкраплениями скороспелых высокоразвитых культур. Их жизнь была тесно связана с высокогорьем, часто преображенным человеческими руками.

Каковы причины этого? Быть может, богатый выбор природных ресурсов, а также то, что равнины были изначально заболоченными и служили рассадником малярии, либо они были подвержены наводнениям во время разлива рек. Населенные равнины, являющие собой сегодня образцы процветания, — это поздний результат, выстраданный столетиями коллективных усилий. В Древнем Риме в эпоху Варрона жило еще воспоминание о временах, когда на лодках плавали по Велабру*BL. Лишь постепенно производственная деятельность человека распространилась с вершин на низменности, грозящие лихорадкой, поблескивающие стоячей водой.

Доказательств этому достаточно. Вот карта доисторичесгих поселений Нижней Роны, позаимствованная из исследования П. Жоржа150. Все известные стоянки расположены на верхних пластах известняка, которые доминируют над низменностью дельты на востоке и на севере. Прошли тысячелетия, пока в XV веке не начались работы по осушению Роны151. Точно так же в бассейнах и в долинах рек Португалии отсутствуют доисторические слои. Горы, напротив, были населены уже в эпоху бронзы. Истребление лесов в них началось гораздо раньше, чем в средней Европе. В IX–X веках жизнь текла еще вблизи от вершин; поселения, которые восходят к этой эпохе, эпохе астуро-леонских королей, почти всегда, и это не случайно, расположены выше современных деревень152.

Пример Португалии уводит нас за пределы Средиземноморья. Но вот область, находящаяся в самой его сердцевине, Тоскана — страна нешироких и естественным образом заболоченных равнин, пересекаемых долинами, которая образована постепенно поднимающимися холмами; здесь много древних городов, они возвышаются на последнем этаже, на склонах холмов, покрытых сегодня виноградниками и оливковыми рощами. Все это города этрусков, городки-крепости, вскарабкавшиеся на спины холмов; Hochrückenstädte*BM, как называет их А. Филиппсон153. Равнинные города Пиза, Лукка, Флоренция, напротив, приобретают значение позднее, в римскую эпоху154, и еще долгое время болотистые топи вокруг Флоренции представляют опасность155 — впрочем, и в XVI веке тосканские низменности все еще не полностью осушены. Напротив, губительные воды в конечном итоге отвоевывают для себя новое пространство. Болота распространяются в Валь ди Кьяне и на краю равнины, затопляемой Тразименским озером. Увеличивается количество заболеваний лихорадкой в Мареммах и на пахотных равнинах Гроссетго, где, невзирая на все усилия политики Медичи, не удается выращивать хлеб в объемах, достаточных для экспорта156. Таким образом, противостояние гор и равнин является также противостоянием исторических эпох. Аграрные исследования научили нас различать в Центральной и Западной Европе новые и старые земли — Altland*BN и Neuland*BO немецких историков и географов; первые обрабатывались в неолитическую эпоху, вторые были затронуты только средневековой и современной колонизацией. Старые земли, новые земли: в Средиземноморье это почти синонимы понятий «горы» и «равнины».

2. Плоскогорья, предгорья и холмы

Мы охотно согласимся, что этот эскизно начерченный образ гор не завершен. Жизнь не поддается упрощенному описанию, и горы различаются своим рельефом, своей историей, своими нравами и даже особенностями своей кухни. Прежде всего наряду с высокогорьем существуют небольшие горы: плато, холмы, revermonts*BP, которые ничем не похожи и, напротив, всеми чертами отличаются от настоящих гор.

Возвышенные равнины

Плоскогорья — это большие открытые высокие равнины с сухой, по крайней мере в Средиземноморье, почвой и, следовательно, с твердой почвой; изредка их пересекают водные артерии. Дороги и тропинки истаптываются здесь относительно быстро. Так, плоскогорье Эмилии (впрочем, это едва ли плоскогорье, скорее, равнина) повсюду перекрещивается дорогами и всегда служило местом развития блестящей цивилизации, эмблемой которой выступает Болонья. Малая Азия со своими богатыми третичными перекрытиями (без них она оставалась бы столь же дикой, как соседние Загрос*BQ или Курдистан)157, со своей караванной торговлей, караван-сараями, с ее городами в местах перевалочных пунктов является средоточием уникальной истории торговых путей. Высокогорные алжирские плато сами по себе являются степной дорогой, бесконечно тянущейся от Бискры и впадины Шотг-эль-Ходна до марокканской Мулуйи158. В Средние века великий тракт, идущий с Востока на Запад, связывал их рынки, и этот позвоночный столб, существовавший еще до подъема Беджайи, до основания Алжира и Орана и до расцвета Сарацинского моря в X веке159, соединял всю Малую Африку между Ифрикией и Марокко.

Что касается двух плоскогорий в окрестностях Апеннин, которые на западе занимают приблизительно часть Умбрии и Тосканы, а на востоке — Апулии, то осмелимся ли мы утверждать вслед за Филиппсоном160, что они были важнейшей ареной исторического и культурного развития полуострова? Во всяком случае, роль их была велика. Ее значительность вытекает из того простого факта, самого по себе примечательного, что через эти форпосты Италии проходило множество путей. На западе Рим очень скоро проложил через туфовые плато южной Этрурии свои дороги: виа Фламиния, виа Америна, виа Кассия, виа Клодия, виа Аурелия. Еще в XVI веке их маршрут протекал без изменений. Апулия, довольно низкое обширное известняковое плато161, повернутое на восток в сторону Албании, Греции и Леванта, равным образом открыто для передвижения. Два ряда городов пересекают ее двумя длинными параллельными линиями: одна тянется по побережью от Барлетты до Бари и Лечче, другая — через 10 км вглубь, от Андрии до Битонто и Путиньяно162. С античных времен Апулия была очагом заселения пространства, лежащего между морем и внутренней почти пустынной зоной — Мурдже*BR, но также и очагом культуры. Ввиду изобилия торговых путей она была издавна открыта для влияний с запада — ее латинизация163 прошла вполне гладко, — как и для тех воздействий, которые оказывают на нее с востока Греция и Албания, преодолевая разделяющее их море. Некоторые эпохи истории Апулии оставляют впечатление, что она буквально поворачивается спиной к полуострову; судя по всему, эта страна от начала до конца является созданием бесчисленного количества человеческих рук164. В XVI веке обширная и богатая область Пулье*BS является огромной житницей и хранилищем оливкового масла. Всякий устремляется сюда, особенно венецианцы, которые всегда вынашивали мечту обосноваться здесь и даже дважды, в 1495 и 1526 годах, были близки к ее осуществлению; но кроме них и другие города Адриатики — Рагуза, Анкона, Феррара165. Благодаря наличию небольшой островной группы Тремити и деятельности Frati della Caritä*BT, которые там обитают, на протяжении XVI века в Апулии не прекращается контрабанда зерна166.

Но самый яркий пример кипучей жизни этих плоскогорий являют собой в середине испанского полуострова Старая и Новая Кастилия, земли которых избороздили дороги или, скорее, дорожные колеи167, истоптанные к тому же тысячами ног и копытами караванов arrieros*BU (роль возчиков, причудливые обыкновения которых описывает Сервантес, сравнительно невелика168). Эти бесконечные вереницы вьючных животных, мулов, осликов, не видных из-под поклажи, пересекают Кастилию с севера на юг и с юга на север. Они перевозят все, что встречается на пути: зерно и соль, шерсть и лес, глиняную или фаянсовую посуду из Талаверы и путешественников.

Эти «грузоперевозки» позволяют Кастилии обеспечивать связи между окраинными областями полуострова, которые окружают ее и часто отделяют от моря. Именно благодаря этим сообщениям Кастилия, как было о ней сказано169, «создала Испанию». Именно они определяют и, если угодно, обнажают сущность экономики страны: в самом деле, с давних пор эти караванные пути ведут на восток, прежде всего в Барселону, в задачи которой, наряду с прочим, входила продажа испанской шерсти; затем в Валенсию, процветавшую в XV веке170, в эпоху Альфонса Великодушного (1316–1458); наконец, в Малагу и Аликанте, которые в XVI веке являются портовыми центрами торговли шерстью. А. Шульте в своем труде о Grosse Ravensburger Gesellschaft*BV полагает, что закат Валенсии в конце XV века вызван тем, что транспортировка товаров по кастильским дорогам, в полной мере развернувшаяся при порядках, установленных католическими королями, переместилась в активные города Севера: Медину Дель Кампо, Бургос, Бильбао, через посредство которых Испания устанавливает связи с могущественной Северной Европой. Эта правдоподобная гипотеза снова обращает наше внимание на упомянутое пространственное оживление, на караванную торговлю, без которой невозможно понять ни Испанию в целом, ни саму Кастилию с ее городами, расположенными вдоль линии, протянувшейся с севера на юг вдоль дорог, служивших для выгона скота на горные пастбища и для перевозки грузов, которые некогда были путями Реконкисты. Не стала ли эта простота сообщений первым условием действенного управления, благодаря которому Кастилия, наставляемая «железной розгой» своих королей, о которой говорит в 1581 году171 венецианский посол, была так быстро и так успешно подчинена ими? Не случайно под действием всех этих причин Кастилия в это время становится центром тяжести и сердцем Испании172.

Страна, растущая на шпалере

На стыке гор и равнин173, в нижней части предгорий — в Марокко ее называют Дир — прорисовываются узкие полоски глубоко укоренившейся и цветущей жизни. Возможно, потому, что на высоте от 400 до 200 м, вдали от ядовитых испарений равнины и в то же время в пределах произрастания сultura mista*BW создаются оптимальные для средиземноморского ареала условия. Кроме того, вода позволяет заниматься орошением и разведением искусственных садовых культур, украшающих эти полоски земли.

В Марокко, там, где Атлас переходит в Дир, простирающийся до больших плоскогорий запада, при всяком спуске в долину можно видеть оросительные каналы и рядом с ними сады и цветники, которыми восторгался отец Фуко*BX. Равным образом, путешественник, едущий с севера, получает свои первые впечатления от Италии как истинно средиземноморской страны, лишь далеко оставив позади Альпы, на подступах к Апеннинам, которые простирают от Генуи до Римини, у основания полуострова, свои изрытые оврагами склоны, там и сям усеянные великолепными оазисами. Это впечатление бывает очень сильным весной, когда вступаешь в эту страну зелени и цветов, страну возделываемых полей, где с виноградниками, оливковыми и вязовыми рощами соседствуют белеющие виллы, в то время как в долине По лишенные листвы деревья — тополи, ивы, шелковицы — кажутся еще скованными зимним холодом. Ибо смешение культур, сочетание плодовых деревьев, кустарников и иногда пахотных полей часто ограничивается линией предгорий.

«Как раз на этой высоте (от 200 до 400 м), — отмечает Видаль де Ла Блаш174, — по периметру римской Кампании протягивается цепь castelli romani*BY, гнездятся старинные oppida*BZ, которые соприкасаются в районе Вольскских холмов с пустынной (во времена Видаля) полосой Понтийских болот, и античные города контролируют довольно безлюдные подступы к древней Этрурии. Первый план здесь занимают сады, зеленеющие на фоне гор. Oppida гнездятся по отрогам скал, на невозделываемых землях. Средоточием довольно оживленной деятельности являются здесь не города, а прилегающие к ним местности. Чистый и благотворный воздух сохраняет и подпитывает человеческие ресурсы, которые когда-то поставляли Риму наилучший материал для его легионов, а сегодня — рабочую силу для эксплуатации Кампании».

Такие же пейзажи, карабкающиеся по шпалерам, встречаются на побережье Адриатики, вдоль длинной границы динарийских Альп, начиная от окрестностей Истрии до возвышенностей Рагузы*CA или Антивари*CB 175. Узкая приморская полоса отделяет горы от побережья и через бреши в скалах проникает вглубь страны: через проход Карниолу до Постойны, через ущелье Пролог до Ливно и через зараженную лихорадкой долину Наренты*CC до Мостара в Герцеговине. Но эти выступы, имеющие нитевидную форму, не идут ни в какое сравнение с огромной Загорой, карстовой горной страной, которая перекрывает сбоку весь Балканский полуостров, занимая на широте Рагузы такое же пространство, как Альпы на меридиане Мюнхена.

Можно ли представить себе более разительный контраст? На востоке пространные горные области, опустошаемые зимним холодом и катастрофической летней сушью, зона скотоводства и нестабильности, настоящие «страны-улья», уже в Средние века, а вернее с незапамятных времен (особенно Герцеговина и Черногория), выбрасывают своих жителей и свои стада на предлежащие им земли, в моравскую Сербию с ее полупересохшими руслами рек, в Шумадию с ее когда-то непроходимыми чащами, в Хорватию-Славонию на севере и, наконец, в Сирмию*CD

Нельзя представить себе более сурового, более патриархального и, несмотря на все очарование его культуры, более отсталого края. В XVI веке это граничащая с турками прифронтовая страна, где идут бои. Загорцы — прирожденные солдаты, разбойники или изгои, гайдуки или ускоки, «легконогие, как олени», сказочно отважные. Горы помогают их вылазкам, и тысячи народных баллад — pesma*CE повествуют об их подвигах, об избитых ими беях, о разграбленных караванах, о похищенных красавицах. Не вызывает удивления, что этот дикий горный край тянется и в сторону Далмации. Но здесь его просачивание не имеет ничего общего с анархией, наблюдаемой на востоке или на севере: его потоки упорядочены, тщательно процежены. Шайки загорцев сталкиваются с действенным сопротивлением: они могут наводнить нижнюю Албанию, но не узкие прибрежные поля и сады. С трудом им удается проскользнуть сюда местами, особенно через Нарентскую впадину. Что до человеческого типа, то он одомашнивается: разбойник превращается в стража порядка; потенциальный хлебопашец направляется на острова, а чаще, благодаря стараниям Венеции, в сторону Истрии, пустынные поля которой более плодородны, чем в других местах176.

Дело в том, что пришелец на этот раз сталкивается с чрезвычайно устойчивым и мудрым миром, который чурается если не движения вообще, то, по крайней мере, массовых переселений и жестов отчаяния, присущих обитателям вершин с их замкнутым сельским миром, терпеливо обустроенным, где каждый клочок земли тщательно обработан мотыгой: садики, окруженные каменными оградками, плодовые рощи, виноградники, пашни в тех местах, где склоны более пологи. Целый ряд урбанизированных поселков и деревушек с узкими улочками и стеснившимися на них высокими домами выстраивается по берегам небольших бухт, «драг», на выступах суши и прибрежных перешейках. Здесь живут рассудительные и трудолюбивые люди. Если они не богаты, то располагают достатком, будучи умеренными в потребностях, как все жители Средиземноморья. Им приходится вести борьбу с природой, с угрозой экспансии огромной Загоры и с турками; кроме того, они сражаются с морем: все это требует сплоченных усилий, на которые неспособны люди, свободные в своих поступках. Рагузский крестьянин начиная с XIII века находится в положении «колона», полузависимого работника. Сохранившийся кадастр XV века указывает нам на подобное же положение крестьян в окрестностях Спалато*CF. В XVI веке вокруг венецианских вилл dell’altra sponda*CG земледелие робко прячется под защиту солдат. Каждое утро крестьяне отправляются на работу' и каждый вечер возвращаются с нее в сопровождении военного отряда177. Это никак не способствует развитию индивидуализма или возникновению крестьянских волнений, на которые, однако, имеются определенные указания178.

Впрочем, все далматинское общество остается в подчинении строгой иерархии и дисциплине. Вспомнить только о роли знатных семей Рагузы! Кроме угнетенных и неимущих огородников и рыбаков здесь в праздности пребывал еще целый класс сьоров*CH. «Рыбак — говорит Цвиич, — ловит рыбу для себя и для сьора, с которым он тесно связан: сьор считает его как бы своим человеком, а рыбак отказывается продавать свой улов другим». «В силу своей стабильности, — говорит еще Цвиич, — эти общества как бы застыли, определились раз и навсегда». Это справедливо и в то же время неточно. Ведь речь идет скорее о человеческой психологии, чем о стабильности общества. В самом деле, социальный мир безмятежных предгорий развивается, изменяется, движется. Особенно когда речь идет о таких местностях, как Далмация или кромка Каталонского массива, о которой мы могли бы рассказывать так же подробно; эти случаи усугубляются тем, что в отличие от римских замков они не спускаются на узкие и ограниченные равнинные пространства, а выходят к морю, что все усложняет и все упрощает. Ведь полоска Далмации посредством Адриатики соединяется с Италией и со всем огромным миром! Она широко открыта для внешних воздействий. Венеция, политическое влияние которой преобладает в Далмации в XVI веке, пропитывает ее, даже сама того не желая, своей наступательной цивилизацией.

Холмы

Та же проблема встает, когда речь едет о холмах, особенно о возвышенностях из туфа или третичного известняка, рано освоенных и легко подчиненных себе людьми: холмах Лангедока, Прованса, Сицилии; холмах Монферрата, этих «островах» итальянского Севера; о холмах Греции с их общеизвестными классическими наименованиями; о холмах Тосканы с их знаменитыми почвами, с их виллами и деревнями, похожими на города, расположившимися среди самых живописных пейзажей в мире; о Сахеле Северной Африки, который столь же характерен для Туниса, как и для Алжира.

Протянувшийся между морем и Митиджей, соприкасающийся с Бузареей, которая представляет собой Центральный*CI массив в миниатюре, Алжирский Сахель чрезвычайно важен для Фаса, сельской местности в Алжире179. Это урбанизированная деревня, разрезанная на части владениями алжирских турок, усвоившая диалект соседнего города, — небольшой оазис посреди «кочевых» диалектов180, окружающих городские центры. Ухоженные, нарядные, покрытые дренажной сетью (до наших дней дошла канализация турецкой эпохи)181, эти миловидные холмы покрыты зеленью. Сады, которыми гордится множество средиземноморских городов, окружают своими деревьями и журчащими водами белые дома Алжира, поражая своей роскошью, которой в 1627 году восторгался португальский пленник Жуан Карвалью Машкареньяш182. Этот восторг был неподдельным: Алжир, город пиратов американского размаха, является также городом роскоши и искусства, проникнутым в начале XVII века итальянским влиянием. Наряду с Ливорно, развивавшимся подобным же образом, это один из богатейших городов Средиземноморья и к тому же один из наиболее склонных к расточительству.

Слишком очевидно, что эти примеры ставят перед нами проблемы, которые только на первый взгляд могут показаться простыми и достаточно частными. Недавняя работа Рене Береля о Нижнем Провансе XVII–XVIII веков183, проливающая на них новый свет, справедливо предостерегает нас от такого поверхностного взгляда. Более пристальное рассмотрение показывает, что мало что может сравниться по сложности и изменчивости во времени с этой хрупкой экономикой земледелия на террасах, расположившихся по склонам холмов. Полоска земли, зажатая между более или менее отстоящими друг от друга стенками, называемыми «рестанк» или чаще «ульера», становится шире или уже в зависимости от угла наклона косогора. «Виноградник располагался по краю ульеры, редкие деревья — по всей ее площади»; между виноградом и деревьями растут зерновые, овес в смеси с земляными орехами (корм для мулов) и, главным образом, овощи (чечевица, горох, бобы). Эти культуры находятся в вынужденном соперничестве друг с другом, обусловленном рыночными ценами; они конкурируют также с продукцией соседних областей, включенных в более крупные процветающие или отсталые системы хозяйства. Сельская местность вокруг Виченцы в конце XVI века, казалось, принадлежала одному владельцу, поскольку была «сплошь покрыта садами», хотя состояла из равнинных участков, долин и monti*CJ 184. Зато сколько пустынных холмов, которые не имеет смысла подвергать rompude, расчистке185, было во внутренней части Нижнего Лангедока! Не покидают ли тот или иной каменистый pech*CK часто из-за того, что конъюнктура становится невыгодной? Ведь трудовые затраты на возделывание террасных культур не всегда окупаются.

Короче говоря, не стоит слишком преувеличивать важность этого мира холмов, в целом довольно немногочисленных. В Средиземноморье они зачастую обладают самыми прочно укоренившимися человеческими ресурсами, самыми устойчивыми ландшафтами, но видеть в них главную опору средиземноморской цивилизации, ее единственное творческое начало, как поступает Люсьен Ромье186, было бы чревато слишком смелым упрощением. Нам не следует, в свою очередь, поддаваться искушению и, увлекшись примером тосканских или лангедокских холмов, забывать ради этих ограниченных источников о других питательных началах огромного средиземноморского тела.

3. Равнины

Еще легче впасть в ошибку относительно роли равнин Средиземноморья. Скажите «горы» — эхом разносится в ответ: суровость, скудость, малая плотность населения, отсталость. Скажите «равнина» — эхо отвечает: изобилие, приветливость, богатство, жизненные удобства. Но если речь идет о средиземноморских странах в рассматриваемое нами время, тот, кто прислушивается к эху, может легко обмануться.

Конечно, в Средиземноморье есть большие и малые равнины, которые часто образовывались между пиренейско-альпийскими складчатостями вследствие обрушения с последующим заполнением наносами — результатом тысячелетних усилий озер, рек, или морей. Излишне говорить, что и равнины, более или менее обширные (только десяток из них выделяется своими размерами или своими ресурсами) и более или менее удаленные от моря, сильно отличаются своими характеристиками от окружающих их высокогорий. У них разная протяженность светового дня, разные краски, на них растут разные цветы. Не совпадают даже времена года. В то время как Верхний Прованс и Дофине зима покидает с опозданием, в Нижнем Провансе она «продолжается не более одного месяца», «так что в течение одного сезона там можно видеть и розы, и маки, и цветущие апельсиновые деревья»187. Посол де Брев, который 26 июня 1605 года отправляется со своими спутниками смотреть ливанские кедры, удивляется различию, которое происходит от высоты местности: «Здесь (в Ливане) виноградники только начинают цвести, как и оливы, а хлеба — желтеть; в Триполи же (у моря) можно видеть спелый виноград и оливки, сжатый хлеб и созревающие фрукты»188. Фламандец Пьер Кук д’Алост в 1533 году повествует нам, подкрепляя свой рассказ иллюстрацией, о трудностях, встречающихся ему помимо «дождя, ветра, снега или града» на пути через горы Славонии. «Когда едешь по деревенской местности на равнине», все улаживается: «…греческие женщины приносят для продажи проезжающим всякого рода съестное и припасы надлежащего качества, потребные для путешественников, как-то: лошадиные подковы, ячмень, овес, вино, хлеб или испеченные в золе лепешки»189. Такую же радость выказывает в 1573 году Филипп де Канэ, добравшись на выходе из заснеженных гор Албании до приветливых фракийских долин190. Подобно ему многие другие путешественники были тронуты очарованием жарких равнин, которые, казалось, открывали людям свои ласковые объятия191.

Так только казалось. Ведь эти равнины легко было обустраивать, когда они имели малую протяженность192. Люди тотчас же взяли в оборот их возвышенные части, пригорки, речные террасы,193 опушки гор; здесь они основали густонаселенные деревни, иногда даже города. Напротив, на дне речных бассейнов, под угрозой затопления плотность населения, как правило, остается небольшой. Такой предстала перед Монтенем равнина Лукки, а перед Белон дю Маном — Бруссы*CL; такой всегда предстает перед нами равнина Тлемсена, которую сумели освоить уже римляне: в середине ее находятся сады и орошаемые поля, по краям растут фрукты и виноград, далее располагается ряд известных городов — такое зрелище открывалось еще перед Львом Африканским, который описывал его около 1515 года194. И вдалеке от населенных центров размещены, как бы в соответствии с законом окружностей Тюнена*CM, крупные земельные владения, ведущие экстенсивное хозяйство195. Средиземноморские равнины большего масштаба гораздо хуже поддавались освоению. Долгое время люди пытались овладеть ими от случая к случаю и без особого успеха. Лишь недавно, около 1900 года196, было окончено освоение долины Митиджа, находящейся за Алжиром. Только после 1922 года греческая колонизация одержала верх над болотами на равнине Салоник197. И уже накануне Второй мировой войны были закончены работы по мелиорации дельты Эбро и Понтийских болот198. В XVI веке тем более далеко не все большие равнины были богатыми и процветающими. Эго покажется парадоксом, но чаще всего они имели унылый и пустынный вид.


Часть 1. Роль среды

2. Дельта реки Роны

Paris, Service hidrographique de la Marine 1001 (S. 2, pl. 15, vers 1680).


Перечислим их: римская Кампания — полузаброшенная местность, несмотря на новый приток населения, начавшийся в XV и продолжившийся в XVI веке. Понтийские болота — территория, по которой перемещаются несколько сотен пастухов и дикие стада буйволов; в изобилии здесь встречается только дичь во всех ее видах, включая кабанов, что является верным признаком спорадического присутствия человека. Столь же пустынны местности в низовьях Роны, едва затронутые продолжающимися на протяжении сотни лет попытками мелиорации прибрежных участков199. Совершенно заброшена и пуста равнина Дураццо; такой она остается и по сей день. Даже дельта Нила не была населена достаточно плотно200. В устье Дуная также все по-прежнему: чудовищное болото, неизменный земноводный мир, острова плавающих растений, заболоченные леса, земли, пораженные лихорадкой, и в этой враждебной, кишащей дикой жизнью среде — жалкие жилища нищих рыбаков. В 1554 году Бузбек проезжает в Анатолии, за Никеей, равнины, на которых не встречается ни домов, ни деревень: именно здесь, замечает он, «разводят коз, из шерсти которых делают камлотовые ткани»; это равносильно уточнению, что мы находимся близ Анкары201. В это же время на низменных равнинах Корсики, Сардинии, Кипра царит запустение. На Корфу проведитор*CN Джустиниан пересекает в 1576 году почти безлюдную равнину202. А корсиканские болота Бигулья и Урбино являют собой незаживающую язву203.

Проблемы с водой: малярия

Но не будем перечислять все равнины, которым в XVI веке судьбой еще не было уготовано процветание. Для процветания необходимы долговременные усилия, решение нескольких проблем, прежде всего проблемы наводнений. В горах вода течет быстро — на равнинах она обычно застаивается204. Зимой, которая чаще бывает сезоном дождей, равнины оказываются затопленными205; для защиты от этого бедствия нужно принимать тысячи предосторожностей, устраивать запруды и отводы рек. Несмотря на это, в Средиземноморье, от Португалии до Ливана, на сегодняшний день нет ни одной равнины, которой не угрожала бы опасность наводнения. Даже Мекка в иные зимы бывает затоплена ручьями дождевой воды206.

В 1590 году большое наводнение обрушилось на тосканскую Маремму, погубив посевы на полях, а она в это время, наряду с Вальдарно, была настоящей житницей Тосканы. Указанное происшествие заставило великого герцога обратиться в поисках зерна, без которого невозможно было свести концы с концами, даже в Данциг*CO — это был первый подобный случай. Иногда к подобным катастрофам приводят и отдельные летние грозы, когда вода с гор прибывает, почти обрушивается, слишком быстро. В разгар сухого лета потоки воды чуть ли не за несколько часов приобретают грозную силу зимних наводнений. На Балканах турки строят мосты очень высокими, с пологими стоками с обеих сторон и без устоев, чтобы как можно меньше преграждать путь стихийному повышению уровня рек.

Достигнув ровной плоскости, вода не всегда свободно стекает к морю. Потоки, спускающиеся с албанских и Вольскских гор, застаиваются на полосе шириной в 30 км между горами и морем, образуя Понтийские болота. Причина заключается в небольшом уклоне отдельных участков равнины, в медленном течении воды и в мощной линии дюн, которые загораживают ей путь у самого моря. В случае с Митиджей равнина, граничащая на юге с Атласом, буквально заперта с северной стороны холмами Сахеля, которые отчасти приоткрываются проходами Уэд-Эль-Харраш и Уэд-Мазафран на востоке и на западе Алжира: в конечном счете, почти на всех этих нижних этажах имеет место застой вод. Последствия его почти одни и те же. Acqua, ora vita, ora morte (вода несет жизнь и несет смерть): здесь вода является синонимом смерти. В неподвижной воде образуются огромные заросли камыша и тростника. Самое безобидное последствие этого — опасная влажность в низинах и на берегах рек, сохраняющаяся летом. Отсюда грозная болотная лихорадка, бич равнин в теплое время года.

До начала применения хинина малярия часто бывала смертельна. Даже при благоприятном исходе она вела к ухудшению физического состояния и жизнестойкости переболевших ею индивидов207. Она изнуряла людей и вызывала повышенную потребность в рабочей силе. В общем, это настоящая болезнь географической среды. При всей ее опасности чума, через общение переносимая от Индии и Китая на длинные расстояния, в Средиземноморье остается забредшей сюда иностранкой. Но «малярия обитает здесь постоянно и являет собой общий фон картины средиземноморских патологических проявлений»208. Сегодня установлена прямая связь этой болезни с анофелесом и гематозоарами типа плазмодия, патогенными агентами болотной лихорадки, переносчиком которых явхяется анофелес*CP. Томас Платгер около 1596 года говорит об области Эгморт, что «летом ее настоящий бич — множество москитов»209. Этот малярийный синдром, фиксируемый биологией, географически присущ, по сути дела, всем средиземноморским низменностям, которые глубоко и сильно заражены, в отличие от гор, на которых подобные заболевания сравнительно мало распространены210.

Итак, освоение равнин означало прежде всего победу над болезнетворной водой, покорение малярии211. Затем нужно было снова подвести воду, но на этот раз проточную, для нужд орошения.

Действующим лицом этой без конца тянущейся эпопеи является человек. Если он осушает почву, подготавливает равнинные земли для вспашки, получает с них достаточное количество продуктов для пропитания, болотная лихорадка отступает: лучшее лекарство от малярии, говорит тосканская пословица, — это полный котелок212. Если же, напротив, он не заботится о прорытии дренажных каналов, если чрезмерная вырубка горных лесов приводит к нарушению нормального оттока вод или если население равнины уменьшается и происходит отказ от дальнейшего освоения местности, тогда малярия распространяется сама собой и парализует любую жизнедеятельность. Она очень скоро возвращает равнину к первоначальному состоянию: это самопроизвольная антимелиорация. Так произошло в Древней Греции. Полагали также, что малярия была одной из причин упадка Римской империи. Конечно, это слишком расширительное и категоричное суждение. Наступление малярии усиливается, когда человеческая активность ослабевает, и повторяющиеся смертоносные эпидемии, которые выступают как в качестве причины, так и в качестве следствия этого, помогают укоренению недуга.

Похоже, однако, что история этой болезни знала эпохи и большего и меньшего ее распространения213. Обострение болотной лихорадки наблюдалось на закате Римской империи — может быть. Другое обострение началось на закате XV века — об этом свидетельствует Филипп Гильтебрандт, к сожалению, не приводя никаких уточнений. По всей вероятности, в это время вышли на сцену новые патогенные элементы. Вместе с бледной трепонемой, новооткрытая Америка, по-видимому, подарила старым средиземноморским мирам malaria tropicalis или perniciosa*CQ, незнакомую им доселе. Вероятно, одной из первых ее жертв стал в 1503 году сам папа Александр VI214.

Трудно высказать определенное мнение по этому поводу. В античности и в Средние века был известен вид лихорадки, очень похожей на тропическую малярию, хотя наверняка и менее опасной, поскольку Гораций преспокойно пересекает Понтийские болота, не обращая внимание на укусы москитов215; и особенно потому (существенная подробность), что в сентябре 1494 года армия Карла VIII — как-никак 30 тыс. человек — без всякого ущерба для себя стояла лагерем в окрестностях Остии, в местах чрезвычайно нездоровых. Не будем думать, однако, что этих данных достаточно для постановки и разрешения проблемы. История малярии нуждается в более богатых и более надежных свидетельствах, чем те, которыми мы располагаем. Какая болезнь: малярия или дизентерия истребила большую часть армии Лотрека в июле 1528 года в окрестностях Неаполя, залитых водой216? Нам следовало бы также точно установить, какие регионы были особенно затронуты малярией в XVI веке. Хорошо известно, что Александретта, служившая морскими воротами в Алеппо*CR начиная с 1593 года, в дальнейшем была заброшена вследствие лихорадки. Нам известно еще, что в XVI веке жители бежали от лихорадки из городка Байи в Неаполитанском заливе, который в римские времена служил местом встреч для изящного беззаботного общества и прелестный вид которого Петрарка хвалил в одном письме к кардиналу Джованни Колонна в 1343 году. Но эти отдельные случаи отчасти не показательны: что касается Александретты, то мы знаем, что город обживали позднее английские и французские консулы и что он все-таки существовал. Каким образом? В каких условиях?217 Что до Байи, то не оттого ли они оказались во власти лихорадки, что город находился на грани вымирания уже по меньшей мере за два поколения до того, как Тассо высадился там в 1587 году218? С другой стороны, отметим, что лет за 20 до Колумба, в 1473 году, в венецианском флоте, действовавшем у албанского побережья, при первой осаде Скутари*CS свирепствовала лихорадка и он вынужден был отправиться на отдых в Каттаро*CT. Проведитор Альвизе Бембо умирает, Триадан Гритти находится на грани жизни и смерти. Пьетро Мочениго неожиданно едет в Рагузу per farsi medicar*CU c219.

Однако, трудно отделаться от впечатления, что разгул болезни, усиливающейся в XVI веке, был вызван тем, что люди тогда сами пошли в наступление на своего старого врага — непокорные низменности? XV и XVI века прошли в поисках новых земель. Какие же земли могут быть более заманчивыми, чем эти влажные и рыхлые равнины? Но нет ничего опаснее, чем начало освоения заболоченной целины. Впервые селиться на равнине часто означало жить и умереть здесь: известно, сколько раз терпели неудачу попытки заселить деревни в Митидже, отвоеванные у лихорадки после бесчисленных усилий в XIX веке. Внутренняя колонизация, наблюдающаяся в XVI веке по всему Средиземноморью, тоже была дорогостоящим делом. Она приобрела большой размах, особенно в Италии. Если последней не удается принять участие в завоевании далеких колоний и она остается в стороне от великого движения, то не потому ли, наряду с прочим, что Италия была занята освоением своего собственного пространства, которым позволяла овладеть техника той эпохи, начиная от болотистых равнин и заканчивая заоблачными высотами? «Вся Италия возделана вплоть до вершин своих гор», — с гордостью писал Гвиччардини в начале своей «Истории Италии»220.

Мелиорация на равнинах

Освоить равнины — эта мечта зародилась еще на заре истории. Бочка Данаид напоминает, по всей видимости, обустройство на равнине Аргоса постоянной системы орошения221. В очень далекие от нас времена прибрежные жители Копайского озера начали отвоевывать у него заболоченные прибрежные земли222. Уже в эпоху неолита римскую Кампанию избороздили многочисленные подземные водостоки, следы которых обнаружены археологами223. Нам известно также о земляных работах древних этрусков в узких долинах Тосканы.

Начиная с этих первых попыток и вплоть до грандиозных мелиорационных проектов XIX и XX веков, которые были перечислены нами выше, человеческие усилия не прекращались ни на минуту, хотя иногда и ослабевали. Люди Средиземноморья всегда находились в постоянной борьбе с низинами. Гораздо более трудоемкая, чем борьба с лесными чащами и кустарниками, эта колонизация придает подлинную оригинальность аграрной истории Средиземноморья. Как Северная Европа обустраивалась или, по крайней мере, росла за счет своей лесной периферии, Средиземноморье на равнинах открывало свои новые земли, свою внутреннюю Америку.

Уже в XV и на протяжении всего XVI столетия предпринимаются бесчисленные попытки осушения земель. Для этого используются простые известные средства: каналы, рвы, канавы, насосы небольшой производительности. В следующем веке голландские инженеры разрабатывают более действенные способы224. Но в рассматриваемую нами эпоху речь о голландских инженерах еще не заходила. Поэтому в силу недостаточности средств указанные попытки были ограниченными: болото подвергается атакам участок за участком. По этой же причине многие из попыток были неудачными. В 1581 году в венецианских владениях в долине реки Адидже Монтень проезжает по «бесконечно тянущейся загрязненной, бесплодной и поросшей тростником местности»225; это старые пруды, которые Синьория пыталась осушить, «чтобы сделать из них пахотную землю; желая придать им другой вид, они потерпели больше убытка, чем получили выгоды», заключает он. Также не были удачными — несмотря на то, что говорилось современной им «прессой», читай: составителями официальных реляций, — попытки, предпринимаемые великим герцогом в Тосканской Маремме и в низменности Валь ди Кьяна226.

В Маремме великие герцоги начиная с Козимо пытались создать зону производства зерна (то же самое, что хотели сделать генуэзцы в восточной Корсике, только в больших размерах). Отсюда меры в поддержку заселения местности, авансирование в счет земель и в счет урожаев, набор рабочей силы; кроме того, спорадические работы по оздоровлению климата. Город Гроссетто на реке Омброне должен был стать портовым центром доставки зерна для экспорта в Ливорно. Причины частичной неудачи этой затеи перечислил Реймон в свой старой истории Тосканы227. Великие герцоги преследовали две противоположные цели: засеять поля хлебом, что предполагает большие затраты, и установить в своих интересах монополию на скупку зерна, т. е. систему продаж по низкой цене. Следовало бы, напротив, открыть рынок для свободной конкуренции перед всеми покупателями Средиземноморья. Ведь мелиорационные работы влекут обременительные расходы, а их отдача, utilitä*CV, не всегда соответствует издержкам. В 1534 году послы Брешии обращают внимание венецианского Сената на то, что «отвод и задержание воды требуют огромных затрат; так что многие из наших граждан разорились, занявшись подобным предприятием. Кроме строительства водоотвода, постоянных расходов требует его поддержание в рабочем состоянии, так что в конечном счете доход почти не превышает затрат228». Очевидно, что в данном случае доводы и жалобы брешианцев были направлены на то, чтобы не платить лишние налоги. Тем не менее мелиорационные работы действительно являются крупными проектами, которые требуют внушительных средств. По преимуществу это государственные проекты.

В Тоскане этим занимается «просвещенное» правительство или, как в 1572 году, принц герцогского дома, будущий великий герцог Фердинанд, заинтересовавшийся возможной мелиорацией влажной Валь ди Кьяны (долины реки Кьяны)229. В Валле ди Амброджо в 1570 году, в сердце обширной болотистой зоны в дельте По, по инициативе герцога Феррарского приступают к тому, что получит название grande bonifica estense*CW, которому помешало оседание почвы и приток зараженной воды, а окончательный приговор подписала ей taglio*CX Портовиро, позволившая Венеции в 1604 году отклонить к югу, благодаря открывшейся бреши, русло реки По230. В Риме этим же занимается папское правительство231. В Неаполе — вице-король, который официально утверждает проект осушения больших болот Керранолы и Мареллано в окрестностях Капуи232. В Аквилее — имперские власти233. В Турции немногие известные нам попытки приведения земель в порядок производились, судя по всему, предприимчивыми помещиками, которые создавали новые деревни для своих крепостных — чифтлики, особенно начиная с XVII века, на заболоченных низменностях, в том числе на равнине Дураццо*CY или на границе с Вардаром234. Эти крупные поселения хорошо различимы по небольшим домикам, которые теснятся вокруг высокого жилища хозяина, довлеющего над ними и стерегущего их.

Ряд мелиорационных работ был предпринят на Западе по инициативе владельцев крупных капиталов. Именно они в XVI веке ввели в обиход самой низменной части Ломбардии рисовые поля, получившие такое стремительное развитие, что выращенная на них продукция вывозилась в Геную, насколько нам известно, уже с 1570 года, а возможно, и раньше. Один венецианский патриций древнего рода — несправедливо, как он говорит, вычеркнутый из списка аристократических фамилий, но располагающий большим состоянием, — попытался наложить кощунственную руку на венецианские лагуны. Это вызвало беспокойство бдительных властей: можно ли всерьез помыслить о том, чтобы преобразовать лагуны в пахотные земли? Не придется ли опасаться изменений уровня вод? Дело было отнесено к разряду неперспективных235.

Именно капиталисты играли первую скрипку также и в больших работах по осушению Нижнего Лангедока, о начале которых было объявлено в 1592 году и которые продолжались с большим или меньшим рвением и успехом до 1660–1670 годов. Аналогичный процесс начался в 1558 году близ Нарбонны, когда приступили к сцеживанию местных водоемов. Но в конце столетия, с началом земляных работ около озера Лонак, эта деятельность усилилась. В них приняли участие провансальские инженеры, специалисты по гидравлике и ученики Адама де Крапонна. Данный проект, как и все последующие, осуществлялся также в окрестностях Нарбонны «группой авторов» (Лаваль, Дюмулен, Равель). Первый взнос сделал Бернар де Лаваль, сеньор де Со*CZ, который затем «прибавил еще236».

Осушение земель соответствовало потребностям городов. Их население в XV–XVI веках непрестанно росло. Острая потребносгь в продовольствии заставляла их заниматься возделыванием сельскохозяйственных культур в прилегающих к ним местностях, как осваивая новые земли, так и применяя в больших масштабах орошение. Это порождало множество тяжб, но одновременно вело к плодотворному сотрудничеству. «Можно было бы организовать снабжение водой с помощью перенесения русла реки Ольо, — говорили в 1534 году послы Брешии, — но это привело бы ко множеству изнурительных споров с жителями Кремоны. Не говоря уж о возможных смертоубийствах, до которых, впрочем, уже дошло дело237». В 1593 году правители Вероны, при поддержке Венеции, разрушили сооружения мантуанцев, преграждавшие воды реки Тартаро; за этим последовали бесконечные распри238. Города Арагона в XVIII веке все еще соперничали из-за источников драгоценной воды, стараясь отобрать их друг у друга239. В XV веке, напротив, жители прибрежных местечек нижней Роны объединяли усилия для приведения в порядок своих территорий — впрочем, эта работа была бы невозможна без финансового участия поселившихся здесь итальянцев и прибывшей из-за Альп рабочей силы240.

Усилия городов, независимо от того, предпринимались ли они в атмосфере сотрудничества или раздоров, были плодотворны. Они привели к тому, что прямо по соседству с оживленными улицами появились сады и хлебные поля, столь необходимые для городов. Венецианский посол, проезжая по Кастилии, пришел к выводу, что сельское хозяйство развивалось исключительно вокруг городов. Обширные paramos*DA со стадами овец и secanos*DB, отведенные для зерновых, желтеющие равнины, на которых глинобитные дома сливались с почвой, вызывали у него впечатление запустения. В то же время в окрестностях кастильских городов он увидел зеленые оазисы орошаемых культур. В Вальядолиде сады и огороды покрывали берега Писуэрги. Даже в Мадриде Филипп II для расширения территории Прадо был вынужден покупать виноградники, огороды и сады: у нас имеются свидетельствующие об этом акты продажи241. В Толедо пригород Вега, «пестрящий деревьями и садовыми растениями», находится под покровительством города; такая же поддержка сельскохозяйственного производства со стороны городов наблюдается в Провансе. В XVI веке новые земли осваиваются в Манделье, Био, Орибо, Валлори, Пегома, Вальбонне, Грассе, Баржоле, Сен-Реми, Сен-Поль де Фогоссьере, Маноске. Огородные культуры выращиваются вдоль всей реки Дюране242. В Нижнем Лангедоке «орошаемые луга и огороды в действительности лишь составляют (как в Испании) лишь малую часть территории», по правде говоря, это только «увлажняемые участки вокруг городских стен, где высится колодец с воротом, на который приходится 30 проц, стоимости всего сада»243.

Таким образом, масса городских денег устремляется в деревню244. Поиск новых сельскохозяйственных земель становится в конце столетия предметом общественной заботы. Оливье де Серр, в своей книге «Обозрение сельского хозяйства»245 пространно останавливается на том, как следует поступать с заболоченными землями. Но эта работа ведется шаг за шагом. Если проследить за ее продолжительностью во времени, можно поразиться, как бесконечно долго длится пробуждение равнин к жизни. Не завершенные в XVI веке усилия возобновляются снова через несколько столетий. Это справедливо в отношении всех равнин: Мурсии и Валенсии, Лериды, Барселоны или Сарагосы, Андалусии и долины По, campagna felice*DC Неаполя и Золотой раковины Палермо или равнины Катании. Каждое поколение оставляет свой клочок осушенной земли. Одной из заслуг Пьетро ди Толедо в период его правления в Неаполе является освоение болотистой Терра ди Лаворо, расположенной поблизости от великого города, между Нолой, Аверсой или морем. Как говорит современник, он сделал из нее Іа рій sana terra del mondo*DD, с каналами и водоотводами, с плодородными пашнями и осушенными полями246.

В первую очередь были освоены небольшие равнины: в долинах прибрежного каталонского массива люди и полезные растения появились в эпоху раннего Средневековья. Согласно традиции рытье сеqies*DE восходит к царствованию Хакама II. Но ничто не мешает относить их к более раннему времени. Точно известно, напротив, что Лерида, отвоеванная у арабов в 1148 году, была уже плодородной благодаря каналам реки Кламор; что Тортоса имела оросительную систему с арабских времен; что Камараса в момент ее присоединения к барселонскому графству в 1060 году также уже имела оросительные сооружения. Подражая мусульманам, барселонские графы, в свою очередь, охватили ирригационной системой территорию самого города и равнины Льебрегат. Графу Миру (945–966) приписывается знаменитый графский rech*DF в Барселоне, или Rego Mir, и сооружение другого канала — от Льебрегата до Сервельо. Наследие этой эпохи в дальнейшем беспрестанно упорядочивалось, сохранялось и обогащалось247.

Теми же этапами шло освоение равнины Сарагосы, обширной области tierras de riego, орошаемых земель. Существенный сдвиг произошел, когда мусульмане были изгнаны из города (1118 г.). Но и после освоения равнины работы по орошению продолжались. Так, Большой канал проектировался в 1529 году, работы по его сооружению начались в 1587 году и закончились только в 1772-м, в эпоху, когда под влиянием агрономов века Просвещения была обновлена и расширена вся оросительная сеть Арагонской низменности248.

Пример Ломбардии

Наиболее наглядным и потому лучшим примером этого последовательного продвижения является Ломбардия249. Исключим ее верхние этажи: с одной стороны Альпы, огромные массы камня с пастбищами и лесами, располагающимися на высоте от 700 до 1500 м, и бесплодные начиная с высоты 1500 м; с другой стороны Апеннины, с которых па равнину устремляются бурные потоки, влекущие за собой в полноводье камни и гравий, но летом полностью пересыхающие, так что воды не хватает не только для орошения, но и для питья. Вследствие этого Апеннины начиная с высоты 1000 м столь же безжизненны, как Альпы на высоте свыше 2 тыс. м; местами они только покрыты травой, которую едят козы и бараны.


Часть 1. Роль среды

3. Крупнейшие каналы Ломбардской равнины

Из книги Charles Singer, History of Technology, 1957, vol. III.Масштаб уменьшен с 20 до 30 километров в одном сантиметре. Точками обозначены предальпийские зоны холмов и моренных отложении.


Стиснутая этими двумя твердынями, Нижняя Ломбардия представляет собой совокупность холмов, плато, равнин и речных коридоров. На холмах господствуют оливки и виноград, а также овощи, поблизости от больших альпийских озер; плоскогорья в собственном смысле есть только на севере. Прежде всего это неорошаемое плато прямоугольной формы, на юге доходящее до линии, которую можно провести от Виколунго до Ваприо на Адде; бесплодные пространства, покрытые вереском; из полезных растений там встречаются только тутовые деревья. За ним следует орошаемое низкое плато, образующее треугольник с южной стороной, прочерчивающейся от Мадженты на реке Тичино до Ваприо на Адде. Здесь имеются луга, шелковичные рощи, хлебные поля.

Любопытной особенностью этой Ломбардской низменности является большая аллювиальная равнина, находящаяся между упомянутым орошаемым плато и холмами, предшествующими Аппенинам, т. е. дно раковины, классическая зона рисовых полей, сенокосов и, что не менее важно, рукотворных лугов. Разве не было попыток выявить общую динамику цен в Милане XVI века с помощью исследований цен на сено250?

Эта равнина была полностью преобразована человеческими усилиями. Благодаря им были устранены прежние неровности, исчезли болота, стала разумно распределяться вода, приносимая ручьями и реками издалека, с альпийских родников. Это покорение вод началось не позднее 1138 года трудами бенедиктинцев251 и цистерцианцев, обосновавшихся в Кьяравалле*DG. В 1179 году началась прокладка Naviglio Grande*DH, закончившаяся в 1257 году при подеста*DI Бено Гоццодини. Таким образом, воды Тичино доходили до Милана по каналу длиной почти 50 км, прорытому в целях орошения и судоходства. Около 1300 года от реки Сезии был прорыт la roggia*DJ Баска; позднее воды из него были отведены в новые le roggie*DK — Бирага, Болгара и другие, служившие для ирригации окрестностей Новары и Ломеллины. В 1456 году Франческо Сфорца велел прокопать канал Мартезану длиной более 30 км; по нему в Милан поступали воды из Адды. В 1573 году он был расширен и стал судоходным. Поскольку Лодовико Моро в свое время уже связал его с Большим судоходным каналом, из этого следовало, что в 1573 году два великих ломбардских озера — Комо и Маджоре соединились в самом сердце государства252. Милан стал при этом важным речным портом, что позволило снизить расходы на доставку зерна, железа и особенно леса, подвозить до реки По и Феррары большие пушки, отливавшиеся миланцами, и вообще избавиться от неудобств, вызванных отсутствием у города выхода к морю253.

Эти данные, которые, впрочем, относятся только к водным путям, показывают, насколько медленно проходило улучшение почв. Оно осуществлялось поэтапно. Каждый этап затрагивал разные человеческие пласты соответственно тому, что три Ломбардии, как бы смыкающиеся друг с другом, представляют разные социальные группы. Горная и пастушеская Верхняя Ломбардия, которая на севере доходит до зоны brughiere*DL, — это страна мелких собственников, бедных, свободолюбивых, упорно стремящихся производить все на собственной земле, включая плохое вино из своего винограда. На среднем этаже, где располагается орошаемое плато высокой равнины, область родниковых ключей (fontanili) и больших пастбищ, начинают попадаться помещичьи и церковные владения. Этот более низкий, но еще не первый этаж представляет собой зону замков, участков, отдаваемых в испольную аренду, и загородных домиков, окруженных высокими деревьями. В самой нижней части располагаются рисовые поля, устроенные капиталистами254. Их революционная затея решила проблему возделывания затопляемых земель. Экономический прогресс здесь налицо, но под вопросом остается социальный.

Для трудящихся ломбардский рис означал работу в условиях жесткого рабства, тем более бесправного, что они, оставаясь разобщенными, не могли действенно противостоять ему. Посевы риса не требуют постоянного ухода, и множество работников привлекаются на рисовые чеки только на несколько недель во время посева, пикировки и сбора урожая. Производство риса связано с сезонными миграциями. При этом присутствие самого хозяина требуется только для установления размеров оплаты труда и для надсмотра за работниками. Точно так же несколько столетий спустя Кавур приезжал на свои земли в Лери, в Нижнем Пьемонте, по соседству, чтобы распределять плату и наблюдать на восходе солнца за работой батраков255.

Дело обстоит таким образом почти со всеми равнинными культурами. Земли здесь, где борозды можно проводить по линейке, легко поддаются обработке с использованием животных — быков или буйволов. Необходимость массового привлечения рабочей силы с гор возникает только во время жатвы или сбора винограда. После нескольких недель труда батраки возвращаются домой. Это настоящие сельские пролетарии. Но таковыми становятся зачастую и крестьяне, постоянно живущие на равнине.

Проведенная испанцами в 1547 году256 перепись собственности в Ломбардии показывает, что мелким собственникам принадлежало не более 3 проц, плодородной земли на равнине, в то время как бедные земельные участки в горной местности принадлежали в подавляющем большинстве крестьянам. Эти ломбардские цифры как нельзя лучше иллюстрируют условия жизни на равнине. Находясь в плачевном санитарно-гигиеническом состоянии, крестьянин здесь часто должен был довольствоваться малым. У него есть хозяева, и то, что он производит, принадлежит хозяевам. Простолюдина, который является зачастую новичком, оторванным от родных гор, при случае обманывает собственник земли или его управляющий. Во многих отношениях его можно уподобить колониальному рабу, каково бы ни было его правовое положение.

Крупные землевладельцы и бедные крестьяне

Мы сравнили мелиорацию равнин Средиземноморья с расчисткой лесов в Северной Европе. Как и всякое сравнение, оно имеет свои границы. На очищенных от леса участках, в новых городах образовывалась другая, более свободная среда, как это происходило в Америке. Драма Средиземноморья (за исключением нескольких новых областей, условия которых способствовали развитию аграрной обособленности257), одна из причин его консерватизма и застылости состоит в том, что новые земли оставались под контролем богачей. На севере, как позднее в Америке, для создания нового плодородного участка достаточно топора и мотыги. В Средиземноморье к нему должны приложить руку богатые и влиятельные люди. Тем более что со временем начинается переход от частичных проектов к обширным и долгосрочным планам мелиорации. Эту цель можно достичь только сплоченными усилиями, подчиняясь строгой дисциплине, предполагающей наличие жесткой общественной иерархии. Являются ли и могут ли быть свободными крестьяне Египта, Месопотамии в XVI веке? В Испании всякий раз, как совершается переход от secanos к regadios — от «сухих» земель к орошаемым землям, — относительно независимого крестьянина смещает порабощенный крестьянин. Все крупные ирригационные системы испанцы унаследовали от мусульман с завершением Реконкисты. Они достались испанцам в целости и сохранности вместе с необходимыми для их нормального функционирования феллахами в качестве приложения. Именно феллахи еще возделывают в XVI веке равнину Лериды; феллахи обрабатывают земли Риохи на Эбро; феллахов мы встречаем в Валенсии, в Мурсии, в Гранаде; феллахов или, точнее, морисков новые хозяева Иберийского полуострова берегут и защищают, но берегут как скотину, точно так же как будут беречь своих рабов в Новом Свете.

Равнина принадлежит феодальным сеньорам258. Нужно спуститься на португальские veigas*DM, чтобы встретить дома фидальгу, solares с огромными гербовыми щитами259. Широкая и низкая равнина сиенской Мареммы, где свирепствует необыкновенно злая лихорадка, усеяна, как и соседняя тосканская Маремма, сеньориальными замками. Их башни и донжоны, их старомодные силуэты бесцеремонно напоминают об обществе, где в деревне распоряжаются феодальные собственники, не живущие здесь постоянно, потому что эти здания служат лишь для временного пребывания. Как правило, хозяева живут в Сиене. Здесь они обитают в больших городских домах, сохранившихся до наших дней, в этих хоромах, куда любовники из новелл Банделло проникают, заручившись традиционной поддержкой служанок, по лестницам, поднимающимся к высокому амбару с кучами мешков зерна, или по коридорам, ведущим обычно в заброшенные уголки нижнего этажа260. Мы можем последовать за ними в лоно этих древних фамилий, чтобы сопереживать комедиям и драмам, развязка которых наступает под сенью древних замков Мареммы, вдали от городских сплетен и семейного гнета. Найдутся ли лучшие подмостки, чтобы разыгрывать по моде Италии того времени, на безлюдье, вызванном жарой и лихорадкой, роль неверной или подозреваемой в неверности супруги? Такое климатическое объяснение обольщало Барреса. Но не следует ли говорить о социальном попустительстве, которое обеспечивает убийце в этих подвластных ему низинах почти полную безнаказанность? Равнина — удел богачей?

«На равнине, — пишет Ребер Монтань261 по поводу современного марокканского Суса, — быстро увеличивается дистанция между богатыми и бедными. Первым принадлежат сады, которые обрабатывают вторые. Орошаемые поля приносят в изобилии зерно, овощи, фрукты. Другой источник богатств составляют оливковое и аргановое масло*DN, доставляемое в бурдюках в северные города. Предельная близость рынков облегчает ввоз чужеземных продуктов, так что уровень жизни знатных людей на равнине Суса становится все более сходным с уровнем жизни в других провинциях, где Махзен царил с незапамятных времен. Но вместе с тем жизнь сельскохозяйственных рабочих, klemmas, становится все более нищенской». Это правило, как нам представляется, приложимо ко всем равнинам средиземноморского мира: богатых и бедных здесь разделяет значительное расстояние, богатые очень богаты, бедные очень бедны.

Крупная земельная собственность также составляет здесь правило. Сеньориальный режим, который часто служит ее фасадом, нашел здесь естественные условия для выживания. В Сицилии, Неаполе, Андалусии сеньориальные майораты передавались из рук в руки без изменений вплоть до наших дней. Равным образом на обширных восточных равнинах Балкан, в Болгарии, Румелии и Фракии, в районах, производящих зерно и рис, глубоко укоренился турецкий режим с его крупными хозяйствами и крепостными деревнями, в то время как на гористом Западе он потерпел почти полную неудачу262.

Есть и много исключений, связанных с местными особенностями, например старинная римская Кампания или современная крестьянская демократия Валенсии, а также Ампурдана и Руссильона. «Эти равнины, — пишет Максимилиан Сорр по поводу двух последних263, — всегда были страной мелких и средних собственников». Всегда ли? В современную эпоху — согласимся с автором. В самом деле, доподлинно нам неизвестно, что происходило на этих низменностях до аграрных смут XIV века, особенно до начала масштабных и массовых работ по ирригации, предпринятых, в частности, рыцарями-храмовниками из Ма Де в бассейнах руссильонских рек Реара и Кантараны. Как бы то ни было, налицо и пример, и явные отклонения от правил. И это не единственный пример и не единственное отклонение. В Провансе «сельскохозяйственный пролетариат — редкость, за исключением Арльской равнины, поделенной между крупными землевладельцами»264. В Каталонии период процветания зажиточного крестьянства начинается не позднее 1486 года265. Может быть, чтобы разнообразить чересчур общие объяснения, следовало бы подробнее остановиться на таких внешне простых понятиях, как мелкий и крупный собственник (крупный или влиятельный?); установить различия между типами равнин в зависимости от их большей или меньшей протяженности, а также в зависимости от наличия у них внутренних границ; наконец, и в особенности, стоило бы проверить наличие и установить логические причины процессов последовательных изменений режимов собственности и аграрной эксплуатации, дробления наделов, укрупнения наделов. Затем, поскольку ничто не стоит на месте, — нового их измельчания. В одних случаях прирост населения, в других — распространение новых культур, внедрение новых орудий или неизменность прежних, в третьих — растущее влияние соседних городов без конца преобразуют географическое и социальное устройство низменностей, в то время как в других регионах тирания хлебных полей и сохи (если вернуться к идеям Гастона Рупнеля), применение рабочего скота поддерживают старый порядок и силу богачей. Услугу подобного рода исследования уже оказывает нам новаторская робота Эммануэля Леруа Ладюри266 о лангедокских крестьянах в период с XV по XVIII век. До ее появления было трудно представить себе, до какой степени этот порядок землепользования являлся порождением социальной, демографической и экономической конъюнктуры и до какой степени подвижным, подверженным непрерывным изменениям, «без конца ставившимся под вопрос», он был вследствие этого. Проблема заключается в том, чтобы узнать, пригодна ли эта столетняя хронология последовательных изменений в аграрных порядках Лангедока для других средиземноморских областей: для каких-то из них с запозданием, для других — с опережением, а для третьих, наиболее многочисленных, — с совпадением по времени. Пока что мы далеки от ответа на этот вопрос.

Краткосрочные изменения на равнинах: венецианская Терра Ферма

Мы можем но крайней мере попытаться проследить за этими краткосрочными переменами на другом примере — на примере Венеции.


Часть 1. Роль среды

4. Вспомогательные каналы помешали исчезновению не менее половины венецианских лагун

План ориентирован и направлении с севера на запад. Прорытые каналы защитили Венецианскую низменность и окружающие город лагуны. Однако северная часть залива заполнилась многочисленными отложениями, приносимыми небольшими реками — Пьяве, Силе, часто превращающимися в стремительные потоки. Вся эта область покрыта стоячими водами. На юге, напротив, беспрерывно возобновлявшиеся работы упорядочили течение Бренты, и лагуна от Кьоджи до Венеции «живет» и обновляется под действием приливов и отливов. По книге Arturo Uccelli, Storia della tecnica dal Medio Evo ai noslri giorni, 1945, p. 338.


На самых богатых и густонаселенных участках венецианской территории с конца XV века проводятся работы по орошению, имевшие предположительно широкий размах, но, к сожалению, нам неизвестны их географические границы и точные даты. Похоже, что эти дорогостоящие мелиорационные проекты, проводившиеся с очень давних времен, не приносили особой выгоды крестьянам или сельским общинам. На первый взгляд нет ничего более рационального, чем рядовой процесс мелиорации, схема которого оставалась неизменной на протяжении ста лет и включала в себя продуманные процедуры, охотно проводимые венецианской администрацией, а именно Proveditori dei beni inculti*DO c 1566 года267 по разработанным ранее правилам. Каждый мелиорационный проект, каждый ritratto устанавливает для данной группы заболоченных земель программу различных гидравлических работ: обслуживание или сооружение плотин (argini), водозаборов (presi), каналов и желобов, распределяющих воду для полива (scalladori). Иногда прорытые каналы открываются для судоходства за определенную плату, что частично компенсирует расходы. Но непосредственно при проведении этих обременительных работ и должны оплачивать собственники земли из расчета один или два дуката за campo*DP 268 в зависимости от того, растут ли на этих участках виноградники или просто деревья. Если землевладелец не может оплатить полагающуюся ему долю затрат, в оплату принимается половина недвижимого имущества; отсюда видно, что выплатить повинность за campo*DQ было нелегко. В отдельных случаях ritratto*DR может затрагивать интересы городской общины (как, например, общины Эсте269 или Монселиче270) или проводиться за счет целого товарищества собственников, которые, впрочем, могут прибегнуть к заимствованиям под низкий процент (4 проц.) из венецианской казны; наконец, в предприятии могут принять участие и венецианские власти, в этом случае оставляющие за собой право по окончании работ продать причитающуюся им часть земли, и эти торги иногда проводились даже на площади Риальто. Каждый «ритратто» делился на 24 карата, подобно собственности на судно, каждый карат по очереди выставлялся на публичных торгах, как мы бы сказали, продавался с молотка, в документах уточняется: «…con la bacchetta in terra del su in giu»*DS

Но каковы были результаты этой подробной регламентации? О действительности можно судить по случавшимся неудачам или подлинным катастрофам. Если той или иной общине не удается больше прибегать к займам для окончания работ, она продает половину ритратто своим жителям, а другую половину — любому желающему, выигравшему первые торги (поскольку оценщик начинает их с заданной стоимости и постепенно уменьшает ставку). Часто можно видеть, как составляется товарищество собственников consorti или caratador*DT. Это настоящие торговые ассоциации. Не удивительно, что во главе их встречаются громкие имена венецианских патрициев. Из одного документа (от 15 февраля 1557 года)271 мы видим, как некий Иеронимо Дольфин (из семьи крупных банкиров) со своими компаньонами намеревается приобрести ритратто в долине Сан Бьязио близ Лендинары, между нижней Адидже и нижним течением По; впрочем, в начале 1561 года этот проект еще оставался без движения272. Двумя годами позже другой патриций, Алессандро Бон, который ha intrapreso а sue spese, col permesso della Signoria, la bonifica di tutte le valli ehe sono tra Po e Bachiglione*DU 273, сталкивается с сопротивлением своему проекту, «с неожиданными препятствиями со стороны общины Ровиго». В каждом из этих случаев, как мы можем догадываться, речь шла о крупных предприятиях: определенность могло бы внести здесь только исследование самих землевладений. Однако, когда происходит катастрофа, подобная прорыву плотины близ Ровиго 5 декабря 1554 года, затопленными оказываются 30 000 campi fertitlissimi*DV: поскольку брешь не была хорошо заделана, существует опасность при сборе ближайшего урожая не досчитаться, как и в прошлом году, 40 000 stara di formento*DW 274. То есть речь идет о больших количествах, о крупных богатствах, о серьезных делах. 11 декабря 1559 года некий делец, который, к сожалению, скрывает свое имя, предлагает произвести за свой счет целый ряд ритратти в возмещение своих расходов он собирался довольствоваться всего лишь одним кампо из десяти275. Кто скрывается за этим благодетелем?

Таким образом, кроме этих небольших уточнений, мы не располагаем возможностью представить себе реальное положение крестьян и землевладельцев венецианской провинции, будучи теперь прекрасно знакомыми (благодаря исследовательской удаче) с лангедокскими мужиками276 и их хозяевами. Чтобы лучше судить о венецианцах, потребовались бы новые удачные исследования, которые еще предстоит провести; тогда можно было бы как следует оценить наличный материал. Что в самом деле означали применительно к комплексу совершенно разнородных сельскохозяйственных производств эти усилия по мелиорации, этот триумф рисовых полей (начавшийся, возможно, после 1584 года), который надолго обеспечил благополучие патрициата и равновесие платежного баланса Синьории в XVII веке, наряду с увеличившимся в это время производством шелка277? Во всяком случае эти масштабные мелиорационные проекты не идут ни в какое сравнение с проектами лангедокских «каналистов». Тем не менее с конца XVI века для получателей «земельной ренты» в Венеции начинается еще более блестящий период, чем для собственников земли в окрестностях Монпелье или Нарбонны в Лангедоке. Богатства Венеции, с умом вложенные в производство на полях Террафермы, принесут хорошие плоды. Но нам пока еще трудно судить с желаемой уверенностью о драмах, разыгрывавшихся на венецианских землях, — нам известно только, что крестьяне влезают в долги, что способы хозяйствования часто остаются устаревшими, что общинные земли сокращаются. Прекрасная исследовательская проблема278!

В дальней перспективе: судьбы римской Кампании

Долгосрочные перемены представляются нашему взгляду наиболее очевидными. Римская Кампания является очень хорошим примером этих без конца намечающихся новых поворотов279. Освоение ее земель восходит еще к неолитической эпохе. Через несколько тысячелетий, во времена Империи, на agro romano*DX, все так же интенсивно эксплуатируемом на всем его протяжении, были построены важные акведуки, угроза малярии тогда была небольшой. Катастрофа произошла в V веке при остготах, когда акведуки прекратили свое функционирование. Освоение земель возобновилось только одним или двумя столетиями спустя. В это время Остия возродилась из развалин. С приходом XI века — новый сдвиг, новые катастрофы; после чего очередной расцвет аграрной жизни приходится на начало XIV и на XV век. Остия снова возрождается, на этот раз благодаря заботам кардинала д’Эстутвилля. В XV и XVI веках на сцену выходит крупная сеньориальная собственность, с большими и хорошо укрепленными хуторами: это так называемые casali, которые можно видеть еще и сегодня на обочинах больших дорог; их массивные очертания напоминают об опасностях жизни на равнине, где постоянную угрозу представляли спускающиеся с гор разбойники. Эти крупные фермы «колониального» типа практиковали севооборот (главным смыслом их деятельности было производство зерна) и разведение крупного рогатого скота в больших масштабах. Рабочую силу на них поставляли Абруццские горы. Но были ли прочными основания этих владений?

В XVI веке ничто здесь не говорило о процветании. У кардиналов были свои виноградники в Кампании, но они располагались на холмах, овеваемых ветерком, наподобие Казино семейства Боргезе на Палатине. Бенвенуто Челлини, любивший ездить на охоту в окрестности Рима, приводит подробный отчет о затяжной болезни, от которой он, по его словам, чудом избавился и которая похожа на обострение болотной лихорадки280. Представим себе теперь тогдашнюю римскую Кампанию, усеянную болотами, пустырями, заброшенными землями, которая представляет собой, по сути дела, охотничьи заказники. С другой стороны, под напором энергичной, бьющей ключом пастушеской жизни, распространяющейся с отрогов Апеннин, раздвигаются городские стены, как в далекие времена первых здешних обитателей. Нотариальные акты, датированные примерно 1550 годом, свидетельствуют о наличии в Риме многочисленных торговцев скотом, в том числе приезжих с Корсики281. Положение в сельском хозяйстве, не выдерживающем конкуренции с ввозимым извне зерном, постоянно ухудшается. В XVIII веке происходит дальнейший спад. Де Бросс оставил для нас удручающую картину гнездящихся на равнине несчастий, нерадивости хозяев ее земель и свирепствующих на ней болезней282. «В начале XVIII века мы застаем «римское поле» в плачевных, как никогда, обстоятельствах»283.

Могущество равнин: Андалусия

Как правило, участь равнин бывает не столь беспокойной. А может быть, нам это только кажется из-за недостаточности наших знаний? Ведь в Нижнем Тунисе, где сохранилось много напоминаний об античном блеске, исключительные сдвиги в формах землевладения и в освоении сельскохозяйственных угодий происходили начиная от римской эпохи и до наших дней. То же самое можно сказать о Нижней Сирии или Македонии, на многие столетия вымершей и с трудом возращенной к жизни после 1922 года, или о поразительной Камарге*DY, судьба которой не перестает нас удивлять.

Как бы там ни было, судьба этих широких равнин отражает существо средиземноморской аграрной истории, знаменует последнее, самое трудное и самое великолепное из ее достижений, если не принимать во внимание чересчур высокую в социальном смысле цену, уплаченную за то, чтобы отвоевать их у воды. Каждый такой успех был историческим свершением, богатым последствиями. Причем настолько, что, обращаясь к тому или иному крупному событию, всегда стоит задаваться вопросом, не лежит ли в его основе одна из этих великих аграрных побед.

Трудно подобрать более яркий пример их важности, чем пример равнин нижней Андалусии. В XVI веке это один из наиболее богатых регионов Средиземноморья. Между древним подножием Касгилии на севере и суровыми горами, образующими верхнюю Бетскую Кордильеру на юге, она разворачивает плавные изгибы своей поверхности, свои луга, на западе иногда напоминающие фламандский Север, свои виноградники и широко раскинувшиеся оливковые рощи. Как и у всех других равнин, ее земли отвоевывались шаг за шагом. При основании Рима все низовья Гвадалквивира занимало болото284 наподобие того, что было первоначально в низовьях Роны или в Митидже накануне французской колонизации. Но очень скоро Андалусия, Бетика должны были стать сердцем римской Испании, цветником городов, пожалуй, чересчур прекрасных и чересчур густонаселенных.

Здесь мы сталкиваемся с оборотной стороной богатства равнин: специализируясь на небольшом числе малопродуктивных культур, они вынуждены импортировать часть продовольствия для своих насущных потребностей. Ввозя растительное масло, виноград, вино, ткани, ремесленные изделия, андалузские города живут в то же время за счет североафриканского зерна. Их судьба в какой-то мере зависит от благорасположения хозяев хлеба. Вандалы, заручившись поддержкой андалузцев, в V веке завладели их житницей285. Когда в следующем веке вандалов изгнали византийцы, то Андалусия тотчас же им покорилась; наступила очередь арабов — и она тоже не оказала им сопротивления.

Будучи завоеванной, Андалусия всякий раз становится жемчужиной чьей-то короны. Она была душой лучезарной мусульманской Испании, безусловно, не имевшей успеха на севере Иберийского полуострова, но протянувшейся в направлении Северной Африки, от берегов которой она по-настоящему никогда себя не отделяла, будучи тесно связанной с ее полудикими обитателями и с ее богатой событиями историей. В этом цветнике городов были две столицы: Кордова и позднее Севилья. Кордова стала наставницей всей Испании, всего мусульманского и христианского Запада, но оба названных города были законодателями искусства и центрами цивилизации.

Несколько столетий спустя, в XVI веке, память об этом величии еще жива. В то же время нужно было залечивать раны, нанесенные христианской Реконкистой в XIII веке территориям Андалусии, особенно в южной ее части, опустевшие местности которой долго не удавалось заполнить с помощью сперва военной, а затем мирной колонизации. В XVI веке этот медленный восстановительный процесс еще не был завершен286. Сама по себе Андалусия остается великолепной страной, «житницей, фруктовым садом, винным погребом и овчарней Испании»287, предметом традиционных похвал со стороны венецианских послов в их Relazioni*DZ. К славе своей страны XVI век прибавил еще один дар — Америку. Ведь Америка в 1503 году была отдана почти на 200 лет на откуп Севилье. Америка — это Casa de la Contratacion*EA, флотилии, отправляющиеся в Индию и привозящие серебро из Мексики или Перу, заморских торговых колоний, столь деятельных и густонаселенных, все это составляет исключительную и законную монополию Севильи. По каким мотивам? Прежде всего для усиления контроля над драгоценными торговыми путями: такова точка зрения правителей. Затем, вследствие того, что плаванию в Америку благоприятствуют пассаты, а Севилья открывает к ним дорогу. Но не было ли основано это необыкновенное везение также и на том, что в город, находящийся на особо выгодном положении, устремлялись лодки, спускающиеся по Гвадалквивиру, и знаменитые повозки, запряженные четверками быков? Севильская торговля питается также виноделием и маслоделием великой равнины, находящейся под боком. Корабли с севера — бретонские, английские, зеландские или голландские — приезжают сюда не только за солью Сан-Лукара, незаменимой при засолке трески, и за товарами из «Индий», но и за вином и маслом, производимыми на андалузских холмах.

Так богатство Андалусии побудило ее или даже заставило выйти за собственные пределы. В XVI веке Севилья и андалузская глубинка, все еще наполовину мусульманская и только частично христианская, оказываются способными заполнить своими выходцами широкие пространства Испанской Америки, навсегда сохранившей признаки своего происхождения. Об этом замечательно сказал Карлос Перейра. Вся Испания отрывала от себя своих сыновей ради этих открывшихся за морем южных стран.

Вот что должно пробудить в нас осторожность по отношению к крылатому выражению Пьера Жоржа, назвавшего эти равнины «островками земли» по соседству с морем. На деле эти островки вовсе не отрезаны от окружающей их территории. Их экспансия была связана главным образом с теми случаями, когда на помощь к ним приходила экономика безбрежных морских пространств, которая, если выразиться точнее, мобилизовала их, заставляя возделывать экспортные культуры массового спроса. В Нижней Андалусии в XVI веке производство оливок и винограда развивается исключительно под влиянием крупной севильской торговли. Точно так же на другом конце Средиземноморья, почти за его пределами, подъем производства зерна в Молдавии и Валахии во времена Михая Храброго в конце XVI века, подъем, вызвавший резкое усиление сеньориального режима, был связан с возросшими потребностями бурно развивающейся черноморской торговли хлебом. Приведем несколько аналогичных примеров, выходящих на этот раз за рамки XVI века: мелиорация равнины Салоник в связи с производством хлопка и табака; осушение низменностей, при котором исчезли последние болота, предпринятое в Конта Венэссен в XVIII веке ради выращивания марены; наконец, оздоровление климата Митиджи около 1900 года благодаря посадкам виноградников.

В общем, вне всякого сомнения, для финансирования затрат на освоение этих низменностей нужны высокие доходы, обеспечиваемые торговлей, экспортом товара на большие расстояния. Но не является ли воплощением этой торговли, при более пристальном рассмотрении, большой купеческий город, открытый для внешних контактов, средоточие крупных капиталов? Город, способный принять на себя бремя ответственности и риск предпринимательства? Все мелиорационные проекты, о которых мы можем говорить применительно к XVI веку, связаны именно с областями, где расположены крупные города: Венеция, Милан, Флоренция. Заметное оживление аграрного производства в Митидже около 1580 года было обусловлено также и ростом влиятельности Алжира. Оживление, быть может, кратковременное, поскольку на равнине остались болезнетворные водоемы, но близость к растущему городу и к роскошным жилищам корсаров, турок и христианских ренегатов, за пышное убранство которых было уплачено Бог знает сколькими человеческими жизнями, заставили ее заняться разведением скота, домашней птицы, голубей, производить молоко и сливочное масло, бобы, горох, чечевицу, дыню, огурцы. Из равнинной местности на стоящие в порту суда доставляются воск, кожа и некоторое количество шелка; на ней собирают урожаи пшеницы и ячменя. Так что Хаэдо, который, возможно, и не бывал там лично, рассматривает ее как некий Эдем. Подобным же образом насаждаются сады в пригородах Валенсии, которая к тому же поставляет им удобрения. «Если ее (Валенсии) улицы, — говорит один путешественник XVIII века288, — не вымощены булыжником, это потому, что их грязь смешивается с мусором, который немедленно собирают и по мере накопления увозят за городские стены для удобрения близлежащих земель; и жители города убеждены, что, замостив улицы, они лишили бы окружающие Валенсию со всех сторон густые сады одного из главных источников плодородия».

Всякая равнина, освоенная для возделывания на ней культур массового спроса, становится крупной экономической и социальной величиной, становится большой силой. Но при этом она должна жить и трудиться не только для себя, но и для других. И это обстоятельство, которое является условием ее величия, в XVI веке, столь неблагополучном в отношении хлеба, является также причиной ее зависимости и ее бедствий. Мы убедимся в этом на примере Андалусии, которая еще до 1580 года оказалась вынужденной ввозить хлеб с севера289.

4. Отгонное животноводство или кочевой образ жизни: два Средиземноморья

По завершении предпринятых нами странствий нам остается охватить во всей их целостности многочисленные проблемы, связанные с перегонами скота на выпасы и с кочевым образом жизни, т. е. с регулярными перемещениями человеческих масс и стад скота, которые мы рассматриваем в последнюю очередь как одну из характерных особенностей средиземноморского мира. Эти постоянно возобновляемые передвижения трудно будет до конца объяснить, если ограничить наше рассмотрение только полуостровными частями континентов. Нам придется совершать довольно пространные и неоднократные экскурсы на восток и на юг и охватить, по крайней мере включив в рассуждение, жизнь скотоводов на протяженных границах пустынь. Вот почему мы подходим с таким опозданием к этим трудно локализуемым проблемам.

Перегоны скота

Перегоны скота290

Есть несколько видов сезонных перемещений скота: географы выделяют по меньшей мера два, возможно, три таких вида.

Прежде всего, речь идет о «нормальном» выгоне скота в горы: в этом случае его собственники и пастухи являются обитателями равнины, они покидают ее летом, в неблагоприятное для равнинного скотоводства время. Горы в этом процессе выступают всего лишь как конечный пункт этого перемещения в пространстве. При этом чаемое пространство часто принадлежит крестьянам с равнины, но в основном его арендуют у горцев. К XVI веку уже, возможно, на протяжении четырех или пяти столетий Арль291 являлся центром массовых летних перегонов скота, во время которых стада из Камарги и особенно из Кро отправлялись каждый год по дорогам, пролегающим в бассейне реки Дюране, на пастбища Уазана, Деволюи и Веркора, вплоть до окрестностей Морьенны и Тарантезы. Это настоящая «крестьянская столица»: здесь живут «капиталисты»292, как совсем недавно называли заправил здешнего овцеводства; здесь работают нотариусы, которые удостоверяют соответствующие контракты.

Пример «обратных» перегонов скота в XVI веке наблюдается в испанской Наварре. На этот раз стада и пастухи спускаются с высокогорной местности euskari. При этом на долю низин выпадают только рыночные функции, если там есть рынок. Эти зимние переходы напоминают беспорядочное бегство. Пастухи и скотина, покидая горы из-за сильных холодов, вторгаются в нижнюю Наварру, как захватчики в завоеванную страну. При приближении этих страшных гостей все замирает. Так каждый год возобновляется вечная война между пастухами и крестьянами. Она продолжается, пока стада не достигнут открытых частей равнины или больших пастбищ Барденас Реалес, и снова вспыхивает на обратном пути. Барденас Реалес — это каменистая степь на границе с Арагоном, с довольно скудными из-за зимних дождей пастбищами293.

Обратные перегоны скота происходят также в Калабрии, когда пастухи и стада зимой и весной скапливаются на узких полосах прибрежной земли. «Утром на праздник Пасхи, — рассказывает в июне 1549 года епископ Катандзаро, — некоторые священнослужители отправлялись на побережье, где находятся многочисленные стада, и по обыкновению служили там обедню на алтаре, уложенном из кругов сыра, затем благословляли сыр и стада и причащали пастухов. За это священник получал весь сыр, из которого складывали алтарь. Я наказал священнослужителей, участвовавших в этих службах, и под страхом ужасных кар запретил им делать это впредь»294.

Таковы два вида сезонных перегонов скота. Кроме того, существует еще один — смешанный — вид, обладающий признаками и летних, и зимних передвижений. В этом случае отправной пункт и место жительства скотоводов располагаются на середине склона, на полдороге между двумя пастбищами. Таково в настоящее время положение вещей в корсиканской местности Шатэньерё.

На самом деле строгая классификация не может исчерпывающе отразить все проявления реальности. Сезонные перегоны скота связаны с самыми разнообразными факторами: физическими, социальными, историческими295. В Средиземноморье, если принять самое простое определение, они представляют собой предпринимаемые по вертикали перемещения с зимних пастбищ, располагающихся на равнине, на летние, расположенные в горах. Это существенная часть жизни обоих этажей и одновременно передвижение людей — выходцев из той или иной деревни, принадлежащих к той или иной группе сельского — или не обязательно сельского — населения. Они занимаются только скотоводством или уделяют какое-то время обработке земли. В период одной из своих сезонных стоянок они выжигают кустарники, чтобы ускорить созревание растений296; эти люди могут обитать как наверху, так и внизу; они могут иметь постоянное жилище или не иметь его. Короче говоря, существует множество вариантов, но строго определенное для каждого данного случая. Оценим мимоходом следующий анекдот. Городок Корон на греческом берегу в 1499 году принадлежал еще венецианцам, и паша Морей хотел запретить албанцам и грекам из этого местечка сеять хлеб и пасти стада на территории великого султана. Rettori*EB Корона удовольствовались dolcemente*EC ответом: «Если наши люди приходят летом на ваши земли, то зимой ваши стада пасутся на наших»297.

Две данности — рельеф и время года обычно предопределяют если не полностью, то главным образом то, что может и должно происходить. В 1498 году298, в дни Карнавала страдиоты*ED сделали набег на окрестности Пизы. Перечень их добычи, захваченной зимой на берегу моря, не удивляет: триста голов крупного рогатого скота, коров и буйволов, 600 баранов, несколько кобыл, и мулов. Другой набег на турецкую территорию близ Зары в январе 1526 года: уведено 2500 животных299. Последнее свидетельство: в декабре 1649 года300 морлахи*EE, подстрекаемые своим новым вождем, захватили на побережье Далмации 13000 голов скота.

Кочевничество имеет более древнее происхождение, чем отгонное животноводство

По данному нами определению, перегоны скота являются только одной из форм, введенной в правила и как бы испытанной, средиземноморской пастушеской жизни, протекающей как на равнинах, так и на горных пастбищах. Эта испытанная форма представляет собой результат длительной эволюции. Даже самое беспорядочное передвижение стад сопровождается перемещением только одной группы населения, специализирующейся на скотоводстве. Это предполагает существование разделения труда, повсеместное распространение земледелия, следовательно, пахотных полей, за которыми нужно ухаживать, постоянных жилищ и деревень. Часть населения последних, в зависимости от времени года, отправляется либо на равнину, либо в горы. Многие исследования, посвященные XVI веку, показывают такие наполовину обезлюдевшие деревни, где остаются только старики, женщины и дети.

Кочевники, напротив, все перевозят с собой на огромные расстояния: людей, скотину и даже дома. Однако в их странствия никогда не бывают втянуты, как при сезонных перегонах, громадные массы овец. Небольшие стада кочевников растворяются в безбрежном пространстве иногда очень маленькими группами. На сегодняшний день кочевники — правда, в Средиземноморском регионе сохранились только их разрозненные остатки — это дюжина людей, которых встречаешь поздним вечером сгрудившимися у огня в пригороде Бейрута, или в Алжире после сбора урожая, среди жнивья — несколько верблюдов, баранов, ослов, две-три лошади, женщины, одетые в красное, и несколько черных палаток из козьей шерсти; или еще на равнине Анталии в Памфилии, на юге Тавра, два десятка шатров, иногда — но довольно редко — расположенных в виде подковы, как этого требует постепенно исчезающая традиция301.


Часть 1. Роль среды
Часть 1. Роль среды

5. Места зимовки и летнего выпаса овец в верхнем Провансе в конце XV века

По книге Therese Sclaferl, Cultures en Haute-Provence, 1959, p. 134 et 135.


Сезонные перегоны скота и кочевничество выглядят разновременными явлениями, порождениями разных эпох — так не следует ли считать второе более древним, чем первое? На наших глазах на всем пустынном и полупустынном пространстве, которое окружает юг Средиземноморья и тянется в сторону Центральной Азии и далее, прививаемая современными правительствами оседлость превращает потомков древних кочевников в пастухов, ведущих менее суровый образ жизни (в Сахаре, как и в Триполи; в Сирии, как и в Турции и Иране), занимающихся, по сути дела, выгоном скота, специализированным видом труда. Таким образом, указанная хронологическая последовательность выглядит правдоподобной. Следует добавить, что в переделах горного Средиземноморья обратные перегоны скота, по всей вероятности, предшествовали тому, что географы называют нормальными перегонами.

Такая временная последовательность — кочевничество, обратные перегоны скота, так называемые нормальные перегоны скота — представляется правдоподобной. Но дело обстоит вовсе не так просто, как может показаться по этой априорной модели. Прошлое было более щедро на катастрофы, на сокрушительные перевороты, чем на длительные периоды спокойного развития. К сожалению, бедствия, случавшиеся в рассматриваемой нами сфере, известны гораздо хуже, чем политические катастрофы.

В самом деле, при более пристальном рассмотрении подробностей функционирования скотоводческих структур оказывается, что нормальные и обратные перегоны скота довольно часто трудно отличить друг от друга. В Верхнем Провансе302 в XV и XVI веках собственники скота с высокогорья (более многочисленные и богатые) и скотоводы равнин используют одни и те же пастбища. В этих условиях две формы сезонных перегонов скота отличаются только характером задействованной в них собственности. Тут мы из области географии вынуждены будем перейти к социальным вопросам собственности и даже к вопросам политики. Перемещения стад представляют большой фискальный интерес, которым не может пренебречь ни одно государство, как правило, охотно помогающее в организации и охране таких передвижений. Обратные перегоны скота с Абруццских гор на равнину Тавольере в Апулии восходят к римской эпохе и являются стимулом для развития сукноделия в Таранто. Они продолжались впоследствии в достаточно произвольных формах до 1442–1447 годов, когда Альфонс I Арагонский303 своей властью упорядочил их, установив удобные и обязательные маршруты передвижения овечьих стад, tratturi, пути соединения между ними (tratturelli), места отдыха с пастбищами (riposi) и места зимнего выпаса; кроме того, он издал распоряжение, запрещающее продавать скотину и шерсть в других местах, кроме Фоджи, предусмотрев, очевидно, взимание пошлин по пути следования. Эта система, раз и навсегда установленная, в дальнейшем изменялась и дополнялась только мерами защиты от нападений, производимых живущими вдоль этих дорог крестьянами, выращивающими виноград и оливки, и особенно производителями зерна.

В 1548 году на территории в 15000 карри (величина одного карро более 24 гектаров), находящейся в Апулии, королевские пастбища составляют немногим более 7000 карри; кроме того, власти наложили взыскание, под более или менее благовидным предлогом, еще на 2000 карри обрабатываемой земли. Поголовье скота, насчитывавшее в среднем один миллион единиц, на протяжении последующих десяти лет увеличивается в среднем до миллиона трехсот тысяч единиц. И эта цифра постоянно росла, поскольку в октябре 1591 года, по официальным оценкам, насчитывалось два миллиона восемьсот восемьдесят одна тысяча двести семнадцать голов, в то время как земли, лежащие по маршруту перегонов овец, отдавались на откуп крестьянам сроком на шесть лет в моменты «хлебной дороговизны» (в 1560, 1562, 1567, 1584, 1589, 1591 годах), и на этих землях урожаи зерна достигали рекордных значений, сам 20 или сам 30. Отсюда шумные торги «при свечах»*EF 304, проводившиеся в Неаполе между претендентами на землю. На кону были большие ставки: интересы казны, для которой таможня в Апулии являлась «несравненной жемчужиной», интересы торговцев шерстью и мясом, интересы владельцев крупных стад, которые все больше и больше отделяются от массы мелких скотоводов. «Какой-нибудь ѵіllano*EG из провинции Абруцци, — говорится в донесении католическому королю, — имеет 10, 15, 20 или 30 тысяч овец, которые он приводит каждый год на таможню (в Апулии) для продажи баранов и шерсти. После этого, наполнив монетами свои сумки, он возвращается домой, чтобы закопать деньги; иногда он так и умирает, оставив свои сокровища в земле»305. Однако начиная с XVII века и особенно в XVIII происходит концентрация собственности, увеличение поголовья стад у богатых землевладельцев, и намечается перевес в пользу нижележащих местностей. Речь идет о плохо поддающемся проверке впечатлении306. По крайней мере, проблема предстает перед нами во всей ее сложности.

Такая же двойственность наблюдается в окрестностях Виченцы — в Вичентино. Неизданные работы эрудита XVI века Франческо Кальданьо307 говорят о ней как об habitatissimo*EH местности, где нет ни клочка необрабатываемой земли; это сплошной цветущий сад, усеянный большими деревнями, похожими на города, со своими рынками, своей торговлей, своими «прекрасными дворцами». Здесь всего в достатке — леса, который привозят на телегах или сплавляют по реке, древесного угля; на задних дворах толпятся даже павлины и индейские петухи. На ручьях и реках стоит невообразимое количество мельниц, лесопилок и т. п. На орошаемых лугах пасутся тысячи и даже сотни тысяч голов скота. Пополняясь многочисленными ягнятами, козлятами и телятами, вся эта скотина летом отправляется на выгон в горы. Вот пример нормального перегона скота, который проходит не без конфликтов с жителями гор по поводу аренды или использования высотных пастбищ. Так, по поводу Мандриолы (горы, которую арендуют вичентинцы) возникают конфликты со швейцарцами, жителями кантона Граубюнден, и в этом нет ничего удивительного: граубюндендцы пригоняют свою скотину в южные Альпы и в окрестности Венеции308, в которой они иногда обосновываются в качестве мясников. Но и в самом Вичентино есть свои горные жители, обитающие в том уголке Альп, который называется Sette Comuni*EI, среди которых много мясников и охотников за дичью и которые занимаются как земледелием, так и скотоводством, особенно в Галио, где имеется от 50 до 60 тысяч голов овец. Летом эти стада остаются на пастбище Sette Comuni, а осенью спускаются на равнину и разбредаются по лугам Вичентино, Падовано, Полезине, Тревиджано, Веронезэ и даже Мантовано*EJ. Это доказывает, что кипучая пастушеская деятельность, разворачивающаяся на вичентинской равнине, не захватывает всего пространства, пригодного для выпаса стад. Для всех здесь находится свое место.

Отгонное животноводство в Кастилии

Сезонные перегоны скота в Кастилии могут служить хорошим примером для проверки всех определений. Наблюдатели описывали их зрелище десятки раз. Нам известны все подробности, проблемы и факторы, определяющие это явление.

Часть 1. Роль среды

6. Отгонное животноводство в Кастилии

По книге Julius Klein, The Mesta, a Study in Spanish Economic History 1723–4836, Cambridge, 1920, p. 18–19.

Часть 1. Роль среды

С самого начала следует различить «большие перегоны» которые достигают 800 км, и перегоны на короткие или очень короткие расстояния. Нас будут интересовать только большие перегоны, связанные с прославленным овцеводческим «товариществом» Местой (привилегии которого восходят к 1273 году). По словам одного натуралиста конца XVIII века, в Испании есть «два вида овец; особи первого вида, с обычной шерстью, проводят всю жизнь в месте своего рождения, на одних и тех же пастбищах и каждый вечер возвращаются в свою овчарню; другие, обладающие особо тонкой шерстью, каждый год совершают переходы и, проведя лето в горах, спускаются в жаркие луга южных частей королевства, таких как Ламанча, Эстремадура и Андалусия. Этот второй вид называется «путешествующими овцами»309. Эта классификация, как и всякая другая, является лишь приблизительной: «путешествующими овцами» с их драгоценным руном, на зиму обмазываемым красной глиной, называются только те, которые прибывают на окраины Кастилии по большим дорогам, canadas, где располагается дюжина королевских застав, взимающих пошлины. Но маршруты пастухов пролегают и по менее важным дорогам (cordeles, veredas). Их стада, не принимающие участия в дальних переходах, перемещаются взад или вперед в зависимости от времени года; их называют ganados travesios, или riberiegos, или merchaniegos, в том случае когда они отправляются на рынок (mercados). Длительная, постепенная борьба позволяет королевской власти распространить свой контроль за рамки основных дорог: этим объясняется быстрое развитие налогообложения скотоводства вплоть до 1593–1599 годов310. Но нас сейчас занимают другие проблемы.

Нам нужно представить себе это великое движение по дорогам canadas, эти перемещения вдоль меридианов с севера на юг, затем с юга на север и т. д., карту которых мы воспроизводим по классической книге Юлиуса Кляйна311. Нет никаких сомнений на этот счет: несмотря на дальность расстояний (часто передвижения направлены по горизонтали, или к точкам разрыва между преграждающими путь возвышенностями), мы имеем дело не с кочевниками, поскольку баранов и овец сопровождают профессиональные пастухи, и только они, rabadanes, старшие пастухи и подпаски, вооруженные пращой и длинным посохом, прихватывающие в дорогу мулов и нескольких лошадей, походные котлы и пастушеских собак. Речь никоим образом не идет о переселенческом движении. Скажем даже без колебаний: это обратный перегон скота. Действительно, стада тонкорунных овец спускаются с северных высокогорий на южные низменности. Стада и их владельцы (крупные и мелкие) связаны с Севером, прежде всего с четырьмя большими центрами овцеводства, которые защищают в кортесах интересы влиятельной Месты: с Леоном, Сеговией, Сорией и Куэнкой. Впрочем, вся система зависит от ограниченной емкости летних пастбищ, расположенных на севере; безбрежные просторы Эстремадуры, Ламанчи и Андалусии на юге позволили бы ей расширяться до бесконечности312. Следовательно, если кастильские стада не пересекают символическую границу с Португалией, это связано не столько с противодействием бдительных соседей, сколько с нецелесообразностью использования дополнительных площадей, хотя кастильцы жалуются на указанное препятствие.

Отметив это, не станем пока рассматривать многосторонний конфликт между пастухами и крестьянами (связанный прежде всего с возвращением странствующих стад); не будем говорить также о соперничестве между стадами, перемещающимися на дальние и близкие расстояния; на стороне стад постоянного содержания, estantes или travesios, выступают города, не разделяющие интересы Месты, такие как Саламанка, то есть города, население которых составляет местная аристократия — дворяне и земельные собственники. Мы не станем дальше распространяться о борьбе между «группой давления», которую представляет Места, и ведомствами, враждебными ее правовым привилегиям; о борьбе за дорожные пошлины между государствами, городами, крупной знатью и Церквью. Однако все эти хорошо известные факты показывают, насколько сложной является здешняя система отгонного животноводства, насколько она связана с другими системами и насколько трудно ее понять, не учитывая особенностей длительной эволюции, предшествовавшей ее складыванию. Пастушеская жизнь способствовала развитию иберийской экономики, утверждает историк наполовину всерьез, «больше, чем оливки, виноград или даже сокровища Перу»313. И он прав. Речь идет не только о XIV веке и не просто о важности распространения породы мериносов, выведенной путем скрещивания между испанскими баранами и баранами, привозимыми из Северной Африки. Стечение ряда обстоятельств, складывание благоприятной международной конъюнктуры были необходимы для формирования Месты (и, может быть, подъема ее влияния примерно до 1626 года). Развитие овцеводства Кастилии и появление миллионов ее постоянно находящихся в пути овец были бы невозможны, немыслимы без европейского кризиса XIV и XV веков, без очевидной притягательности низких цен на кастильскую шерсть, без хорошо известного свертывания экспорта английской шерсти, без сукнодельческой промышленности итальянских городов314.


Часть 1. Роль среды

7. Отгонное животноводство сегодня

По статье Elli Müller, «Die Herdenwanderungen im Mittelmeergebiet», in Petermann’s Mitteilungen, 1938.

Часть 1. Роль среды

Коротко говоря, примечательный и показательный пример Кастилии подводит к недвусмысленному выводу: всякая система сезонных перегонов скота предполагает наличие сложных внешних и внутренних структур, прочных учреждений. В случае с кастильской шерстью речь идет о городах и рыночных центрах наподобие Сеговии, о генуэзских дельцах, которые выплачивают задаток за шерсть и вместе с флорентийцами располагают мастерскими, где моют и выделывают овечьи шкуры, не говоря о кастильских представителях этих крупных торговых компаний, перевозчиках кип шерсти, о флотилиях (контролируемых Бургосским консулатом), отплывающих из Бильбао и прибывающих во Фландрию, или о доставке шерсти в Аликанте или Малагу для переправки в Италию и, наконец, если обратиться к более заурядным подробностям, то о такой необходимой вещи, как соль, которую требуется купить и привезти к стадам на пастбище. Невозможно объяснить систему кастильских перегонов скота вне этого широкого контекста, в который она встроена и от которого не может освободиться.

Сопоставления и построение общей карты

В каждом случае, более или менее характерном, анализ приводит к одним и тем же выводам.

1. Почти все известные примеры показывают, что перегоны скота — явление, закрепленное многими установлениями, находящееся под защитой всевозможных покровителей, уставов, привилегий и поставленное как бы вне общества, что отражает обособленное положение пастухов вообще. Исследования, посвященные, правда, Верхней Германии315, подчеркивают эту обособленность, «неприкасаемость» пастуха, и это весьма примечательно. Замечательный репортаж о путешествующих пастухах современного Прованса316 также открывает перед читателем целый мир, особую цивилизацию.

Очевидно, от одной области к другой меры предосторожности, принимаемые в пользу и против перегонов скота, могут изменяться, но они всегда имеют место. В окрестностях Арля, на равнине Кро, допускаются злоупотребления в интересах «чужих стад»; муниципальный совет принимает по этому поводу решение в 1603 году и поручает капитану дю Гюэ организовать необходимое расследование, уполномочив его собрать специальный налог для возмещения убытков. Парламент Экса утверждает соответствующий регламент. Не будем лишний раз повторять: речь здесь идет о сложившейся системе317. В Неаполе в начале XVII века318 главная должность за пределами города — это должность таможенного начальника в Фодже. Он распределяет пастбища, вызывает в суд, взимает плату за пользование лугами, а в его отсутствие эти функции выполняют местные власти, представляемые президентом Камеры, который два раза в год отправляется на место, al modo de la Mesta*EK, как уточняется в анонимном сообщении. Такое сближение, справедливо оно или нет, симптоматично. Сходным образом в Арагоне пастушеской жизнью руководит своя Места, аналогичная кастильской и имеющая свои привилегии, — но на ее архивы историки еще не покушались.

2. Второе правило: всякая система перегонов скота вырабатывается в силу потребностей сельскохозяйственной деятельности, которая, будучи не в состоянии полностью принять на себя бремя пастушества и одновременно отказаться от его преимуществ, оказывается вынужденной разделить его, в зависимости от местных возможностей и времени года, с местами выпаса, расположенными в низинах или в горах. Вследствие этого всякий логический анализ должен начинаться с земледелия как перводвигателя. Именно оно заставляет провести грань между пастухами и крестьянами. Первой заботой крупного скотоводческого движения, отправным пунктом которого являются Абруццские горы, а конечной целью — равнина Тавольере в Апулии, было обозначить положение местного крестьянства как в горах, так и на равнине. Мы уже отмечали ведущую роль Севера и постоянно живущих там крестьян в организации перегонов скота в Кастилии. Вспомним о paese habitatissimo*EL на равнине в Вичентино. Более того, разве в Северной Африке, так же как в Турции и Иране, демографический взрыв и сельскохозяйственный подъем не ломают на наших глазах древние пастушеские порядки? То, что происходит сегодня, происходило и вчера.

3. Единственный способ обобщения этих отдельных случаев состоит в том, чтобы нанести все известные нам маршруты перегонов скота на карту Средиземноморья. Эту операцию применительно к нашему времени проделала в 1938 году мадемуазель Элли Мюллер, составив карту, которую мы воспроизводим в упрощенном виде с некоторыми дополнениями319. Применительно к прошлому мы можем представить ее в виде ряда фрагментов. Шириной в полтора десяка метров, скотопрогонные тракты носят в разных местах разные названия: canadas в Кастилии, camis ramaders в Восточных Пиренеях, drayes или drailles в Лангедоке, carraires в Провансе, tratturi в Италии, trazzere в Сицилии, drumul oilor в Румынии. Древние следы и остатки этой дорожной сети образуют довольно ясную географическую картину. На средиземноморском пространстве XVI века сезонные перегоны скота были ограничены рамками Иберийского полуострова, Южной Франции, и Италии. На других полуостровах — на Балканах, в Анатолии, в Северной Африке — их следы тонут в потоках всеобъемлющих кочевых или около-кочевых передвижений. Только часть Средиземноморского региона располагает достаточно развитым земледелием, достаточно многочисленным населением, достаточно активной экономикой, чтобы заключить пастушескую деятельность в свои узкие, тесные рамки.

За пределами этих участков все усложняется, но, как мы увидим, клубок противоречий можно распутать не столько с помощью пространственных характеристик, которым нужно отдать должное, сколько с помощью исторических образов.

Дромадеры и верблюды: нашествия арабов и турок

В самом деле, история — замечательное подспорье для объяснений. На востоке и на юге Средиземноморский регион пережил два нашествия, по сути дела, два ряда следующих друг за другом потрясений, затронувших его вплоть до основания. Это «две зияющие раны», о которых говорит Ксавье де Планьоль: нашествия арабов начиная с VII века и нашествия турок начиная с XI века; отправной точкой последних были «холодные» пустыни Центральной Азии, они сопровождались распространением или усилением распространения верблюдов; первые начинались в «жарких пустынях» Аравии и способствовали экспансии дромадеров, даже были ее причиной320.

Эти два вида вьючных животных отличаются друг от друга, несмотря на явное сходство и частое их смешение. На Западе очень многие ошибались на этот счет, что, впрочем, извинительно: Савари в своем «Коммерческом словаре» (1859 г.) определяет дромадера как «вид верблюда», что совершенно неверно. Итак, это два разных животных: верблюд, родина которого Бактрия, не боится ни холода, ни высоты; дромадер, выходец из Аравии, остается детищем песчаных пустынь и жаркого пояса. Он практически не пригоден к путешествиям по горным дорогам и не выносит низких температур. Уже прохладными ночами в сахарских или аравийских пустынях хозяева заботливо прячут головы дромадеров под полой своих шатров. Гибрид верблюда и дромадера, выведенный в Туркестане около X века, имел лишь местное значение.

Важное значение для обоих животных имеет окружающая среда. Довольно широкая пограничная зона разделяет области их обитания, она простирается от линии, которую можно прочертить по южным оконечностям Загроса и Тавра (это основная граница) до условной линии, пролегающей вдоль восточного побережья Черного моря, южного побережья Каспийского моря и поворота реки Инд321. В очень грубом приближении этой зоной является Иранское плоскогорье, сильно промерзающее зимой. Дромадеры попадают туда, это верно, в составе многочисленных караванов, движение которых в XVI веке сосредоточивается вокруг Исфагана322. Дромадеры доходят даже до Индии, где они ценятся323 так же высоко, если не выше, чем лошади, и отсюда следует, что это не совсем привычная для них местность. В действительности и анатолийские плато, и иранские нагорья являются скорее закрытыми для них, и, если арабское завоевание потерпело неудачу в Малой Азии, если арабы никогда не чувствовали себя уверенно в Персии, это следует приписывать, по большей части, как раз ограниченным возможностям дромадеров.

Во всяком случае, каждая из двух зон имела свою историю.

От Сирии до Магриба арабские завоеватели обходили стороной горные вершины. Они предоставили собственной участи эти древние внутренние горы, сухие и обращенные к пустыне, рано освоенные людьми, такие как Орес в Северной Африке; равным образом арабы обогнули безлюдные горы, граничащие с морем и благодаря изобилию осадков, покрытые густыми лесами. Эти сохранившиеся с незапамятных времен леса, которые люди всегда щадили, во время арабского завоевания служили укрытием для беженцев. В VIII–XII веках марониты и друзы обосновались в Ливане; создавая свое государство, они расчищали территорию от лесов. В Северной Африке Кабилии начинают заселяться с X и особенно с XI века, после массового притока кочевников хиляли324. «Бедуинизация», последовавшая за арабским нашествием, заполонила эти давно или недавно заселенные горные края, как потоп, окружая горные вершины, как море окружает острова. При этом обитатели высокогорья оказались неожиданно отрезанными от внешнего мира, благодаря чему некоторые архаичные черты образа жизни (быки как тягловая сила, земледелие в орошаемых долинах, амбары с зерном, пещерные жилища, где скучиваются люди и животные) сохранились чуть ли не до наших дней.

Появление турок с их верблюдами в горах Малой Азии и в меньшей степени на Балканах, где существует множество исключений, повлекло за собой сокрушительные, иногда необратимые перемены, но совершенно другого характера. Агрессивные кочевники при первой возможности взбирались на самый верхний этаж горного края, поднимаясь выше пределов лесного пояса. Причина заключается, возможно, в том, «что летний отдых обозначен в языке турок дорогим для них понятием «яйла», в которым образы летней прохлады, струящейся ледяной воды, роскошных пастбищ смешиваются с представлением о рае»325. Великое дело весной «покинуть стоянку «пирелэнди», которая стала обиталищем блох и рассадником червей», и, самое главное, стронуться с места, двинуться в путь. Турецкая пословица (в свободном переводе) говорит: «Юрюк (кочевник, путник) не обязан направляться куда-то, главное, чтобы он двигался»326, побуждаемый к этому скорее традицией, чем географическими предпосылками.

Богатая история этих передвижений запутанна, ее трудно разложить по полочкам: у нее есть свои ловушки; кроме того, кочевникам приходится бороться с постоянно возобновляющимся противодействием оседлых жителей; они должны преодолевать, обходить или ломать препятствия, воздвигаемые этими последними, и иногда отступать перед их безмолвным натиском. В Малой Азии в период с XIII по XV век пастухи-кочевники постепенно и последовательно вытеснялись с внутренних равнин и низменностей и были отброшены к гористым окраинам и периферийным равнинам, «почти пустынным», которые на протяжении веков оставались во власти «болезнетворного воздуха и запустения», «а летом зарастали ядовитым кустарником», — эго киликийские, памфилийские равнины, долины Меандра и Гжедиза. В XVI веке турецкое правительство не прекращало попыток приручить юрюков, т. е. сделать их оседлыми путем наделения земельными участками, при этом самых упорствующих ссылали на работы в рудники или на строительство укреплений, а также переселяли, в частности, на Кипр, принадлежавший туркам с 1572 года.

Но это была безнадежная задача. Если кочевой образ жизни угасает в западной Анатолии, то он процветает на востоке, куда прибывают кочевники из Азии, известные под общим именем «туркмены». Вплоть до наших дней туркмены перемещаются по анатолийской степи и доходят до Алеппо и Дамаска; на всем протяжении этого маршрута встает проблема их привлечения к оседлой жизни. Начиная с XVI века и еще более в следующем столетии предметом особой заботы оттоманских правителей и сборщиков податей становятся кочевники-туркмены, которые до этого, во времена великих успехов, великих завоеваний предшествующих эпох, никогда их не беспокоили. Для Порты речь идет о взимании налогов с туркмен, о наборе среди них воинов для конницы. Ожесточенная борьба с Персией влечет за собой вытеснение в Иран шиитских племен; сунниты, напротив, продвигаются на запад и пополняют ряды кочевников-юрюков. Племя, которое в 1613 году находится в области Караман, на юго-востоке от Коньи, через 70 лет оказывается в районе Кютахьи; одна группа попадает даже на остров Родос. Последняя волна: образовавшиеся на юго-востоке пустоты заполняются снова; курды, до тех пор запертые в своих горах, захватывают новые пространства. В XIX веке «благодаря им возобновляются великие миграции с севера на юг между анатолийским высокогорным плато и южными предгорьями Тавра». Это доказывает, что кочевая жизнь развивается по циклам, в которых есть неожиданные остановки, периоды застоя, плавного развития и возобновления327.

Кочевая жизнь Балкан, Анатолии и Северной Африки в освещении западных источников

Попытка все объяснить с помощью этих двух завоеваний — арабского нашествия VII и последующих веков и турецкого, относящегося к XI веку и следующим, — это упрощение необходимое и дозволенное, но все же упрощение. Дромадерам не нужно было дожидаться арабских походов, чтобы попасть в Северную Африку и в Сахару. Точно так же верблюды появились в Анатолии еще до первых побед Сельджукидов. Но в общих чертах схема верна. Средиземноморье, расположенное на стыке жарких и холодных пустынь, в своей совокупности рассекающих континентальную массу Старого Света, сталкивается с проникновением в свои пределы образа жизни, естественного для кочевников Азии.

Во всяком случае, это богатое наследие прошлого в XVI веке дополняет картину полуостровной жизни Средиземноморья — Балкан, Анатолии, Северной Африки, — где система сезонных перегонов скота в том виде, как их рисуют наши западные источники, была нарушена, оттеснена на окраины или подверглась значительным изменениям. Это важное уточнение помогает понять характер некоторых горных «островков», независимых, но отгородившихся от внешнего мира и вызывающих его опасение и вражду, например Джебель Друза, автономии, совершающей своего рода «набеги на мавров, турок и арабов»328, или Кабилии — в испанских текстах королевство Куко — независимой, но стесненной в плане внешних сношений. Напрасно его правители пытаются установить контакт с испанцами, в особенности с помощью маленького прибрежного участка Стора (рядом с современным Филипвиллем)329. В Северной Африке дело обстоит еще сравнительно просто. Каждое лето многочисленные кочевники пригоняют свои стада к морю; с приближением зимы они возвращаются на юг и в Сахару. Таким образом, жители гор получают передышку, во время которой их стада могут пастись в низине, оставленной ими на пороге зимы. Ничего подобного, как мы говорили, нет в Анатолии и тем более на Балканах, где потоки сезонных движений скота смешиваются и сталкиваются с кочевыми. На востоке Балканского полуострова турецкое правительство под давлением обстоятельств основало колонии кочевников, юрюков Малой Азии, в надежде привязать их к месту и укрепить свои вооруженные силы. Впрочем, это не единственные кочевники на широком пространстве Балкан.

Указанное достаточно ясное в сравнении с Италией или Испанией различие не укрылось от глаз западных путешественников как недавнего, так и далекого от нас времени. Перемещения кочевых (или, лучше сказать, полукочевых) скотоводов запечатлелись и в памяти Диего Суареса330, автора солдатских записок об Оране, и фламандца Бузбека, и такого замечательного путешественника, как Тавернье, и любознательного барона де Тотта, и англичанина Холланда, современника Шатобриана. Самую интересную картину рисует Холланд, который в 1813 году331 встретился с суровыми пастухами Пинда, гонящими свои стада в полупустынные в то время поля Салоник, или на берега залива Арта, своего рода внутреннего глубоководного моря. Каждый год с наступлением лета они снова отправляются в дорогу в родные горы. Это, несомненно, кочевники, потому что с ними едут их жены и дети За длинной цепочкой баранов, задающих ритм движения, тянется обоз, насчитывающий до 1000 лошадей, навьюченных хозяйственной и домашней утварью, палатками и младенцами в лукошках. Даже попы сопровождают свою паству.

Кочевниками были и те люди, которых Бузбек332 видел в окрестностях Анкары, где разводят ангорских овец и баранов с жирными курдюками, известных в Северной Африке под именем берберских. «Пастухи, гонящие эти стада, день и ночь проводят в поле; они везут с собой своих жен и детей на двуколках, которые служат им жилищами; у некоторых из них, однако, есть небольшие шатры; эти люди забредают довольно далеко и при удобном случае занимают новые территории; иногда они уходят на равнину, иногда поднимаются на возвышенности, иногда спускаются в долины; их маршруты и места стоянки зависят от времени года и обилия пастбищ». На границе между Арменией и Халдеей, «в четырех часах в пути от города Эривань, — пишет Тавернье333 в середине XVII века, — находятся высокие горы, куда летом приходят живущие в жарком краю на стороне Халдеи крестьяне, числом до 20 тысяч шатров, то есть семейств, в поисках хорошего выпаса для своей скотины; в конце осени они отправляются в обратный путь».

В этом случае сомнений также не возникает. Сто лег спустя этих же кочевников-туркмен встречает барон де Тотт, но его свидетельство грозит оставить нас в легком недоумении. «Народы, — пишет он, — которые зиму проводят в середине Азии, а летом доходят до Сирии в поисках пастбищ для своих стад, прихватив с собой свой скарб и оружие, считаются кочевниками, но являются ими не более, чем испанские пастухи, которые, следуя за своими овцами, проходят в течение восьми месяцев по всем горам Андалусии»334.

Открываемая таким образом дискуссия полезна, но заслуживает лишь краткого отступления. Смешивать кастильских rabadanes и туркменских скотоводов можно только на первый взгляд, представив себе огромные расстояния, преодолеваемые «странствующими стадами» Месты. Туркмены не покрывают больших расстояний, но путешествуют вместе со своими семьями и жилищами. В этом заключается разница. Кроме того, разногласия касаются слова «номады»*EM. Напомним, что ученый термин «кочевничество» не входит в словарь Литтре, который в то же время иллюстрирует понятие transhumance*EN лишь одним примером, датированным 1868 годом. Впрочем, слова transhumance и transhumant недавнего происхождения: словарь Блока-Варбурга (1960 г.) приводит ранние примеры, датированные 1803 годом. Если слово trashumante и выходит из-под пера Иньясио де Ассо в 1880 году335, непохоже, чтобы этот термин с очень давних пор использовался за пределами Пиренеев, а слово trashumancia доныне отсутствует*EO. Но не станем слишком далеко уклоняться в этом направлении.

Более чем столетние циклы

В ходе предшествовавшего изложения была отмечена чрезвычайная длительность превращения кочевников в сезонных скотоводов, горцев — в жителей равнин и городов. Для завершения всех перемен такого рода необходимы столетия. Чтобы пробудить равнину к деятельной жизни, преодолеть враждебность водной стихии, проложить дороги и прорыть каналы, могут понадобиться и 100, и 200 лет. С того момента как начинается отток населения с гор на равнину, миграции продолжаются столько времени, сколько необходимо для удовлетворения ее потребностей в человеческих ресурсах, — один-два века и более. Это процессы, длящиеся столетиями, и их течение становится заметным только тогда, когда хронологические рамки рассмотрения расширены до предела.

Как правило, историю интересуют только кризисы, которые являются высшими точками этих медленных процессов. Но кризисам предшествуют огромные подготовительные периоды, и они порождают бесконечные последствия. Бывает так, что медленно текущие процессы мало-помалу меняют свое направление. Созидательные периоды сменяются периодами распада и так далее в таком же порядке. Моменты расцвета в жизни гор чередуются с моментами полного упадка, и иногда точка наивысшего подъема является точкой начала падения. Когда история выходит за пределы отдельных событий или локальных процессов, оказывается, что эти «географические» (если так можно выразиться) циклы, имеющие максимальную длительность, подчиняются очень приблизительному согласованию. Так, в конце XVI века перенаселенность и стесненные условия жизни в средиземноморских горах приводят к взрыву. Повсеместная освободительная война сливается в наших глазах и отходит на второй план по сравнению с той формой замаскированной и нескончаемой социальной войны, которую определяют как разбойничество, понятие на редкость размытое. Альпы и Пиренеи, Апеннины или другие христианские и мусульманские горы имеют общую судьбу, которая прочитывается в истории огромных горных цепей, овеянных дыханием окружающего их моря.

Итак, в этих почти неподвижных рамках влияние медленных приливов и отливов не является обособленным, сдвиги глобальных отношений между человеком и окружающей его средой сливаются с другими колебательными движениями — экономическими, тоже иногда протекающими медленно, но, как правило, более краткосрочными. Все эти процессы переплетаются друг с другом. И те, и другие всегда оказывают сложное воздействие на условия жизни людей. Успех созидательной деятельности последних зависит от того, умеют ли они сознательно использовать эти приливы и отливы или нет. Иными словами, географическое рассмотрение долгосрочных периодов приводит нас к пониманию самых длительных колебательных процессов, которые знает история. Вот на что направлены наши рассуждения в этой и последующих главах.

Примечания

1 Я не счел нужным останавливаться на этом спорном вопросе. А. Philippson, Das Mittelmeergebiet, 1904, служивший для меня основным руководством, явно устарел, и в данном случае переиздания не предлагают, по существу, ничего нового. Что касается более свежих геологических трудов, стоит обратиться к таким классическим работам, как Bubnoff, Geologie von Europa, 1927; к отменной книге общего характера, несмотря на название: Von Seidlitz W. Diskordanz und Orogenese am Mittelmeer, xxiv — 651 p., Berlin, 1931; или Stile H., Beiträge zur Geologie der westlichen Mediterrangebiete, hgg. im Auftrag der Gesellschaft der W., Göttingen; или к частным исследованиям, таким как Aschauer и J. S. Hollister, Ostpyrenäen und Balearen (Beitr. z. Geologie d. westl. Mediterrangebiete, № 11), 208 p., Berlin, 1934; Wilhelm Simon, Die Sierra Morena der Provinz Sevilla, Frankfurt, 1942; или к новейшему очень основательному очерку Поля Фалло и А. Марэна о Рифской Кордильере, опубликованному в 1944 г. испанским Институтом геологии и минералогии (ср. сообщение М. Жакоба на заседании Академии наук 24 апреля 1944 г.). Я отступаю перед необходимостью бесчисленных ссылок на труды Биро, Ж. Буркара, Ж. Лекуантре. Возвращение к вышедшей, по всей видимости из моды, гипотезе о перешейках и рухнувших континентах навеяно чтением книги Le Danois, L’Atlantique, histoire et vie d’un océan (Атлантика, история и жизнь океана), Albin Michel, Paris, 1938. В ясном и динамичном изложении Рауля Бланшара (Blanchard R. Géographie de l’Europe, Paris, 1936) ударение сделано на особом, с его точки зрения, средиземноморском семействе гор, которые он предлагает называть общим именем Динариды. О Ди нар идах в собственном смысле пишет Жак Буркар: Bourcart Jacques, Nouvelles observations sur la structure des Dinarides adriatiques, Madrid, 1929. Termier, À la gloire de la Terre, 5e издание, включает раздел о геологии западного Средиземноморья. Повторяю, что я не собирался останавливаться ни на этих геологических проблемах, ни на географических проблемах Средиземноморского региона, изложение которых можно отыскать в общих трудах. Освещение вопроса и современную библиографию см. в учебнике P. Birot et J. Dresch, La Mediterranée et le Moyen-Orient, 2 vol., Paris, 1953–1956.

2 Этот компактный характер называемых Динаридами гор хорошо показан у R. Blanchard, Géogr. de l’Europe, p. 7–8. Le Lannou, Pâtres et paysans de la Sardaigne, 1941, p. 9.

3 Выражение принадлежит Стржиговскому. В Греции, замечает A. Philippson, р. 42, бывает, что, поднимаясь в горы, покидаешь зону апельсиновых и оливковых рощ, пересекаешь все европейские растительные пояса и достигаешь практически вечных снегов.

4 Léon l'Africain, Description de l’Afrique, tierce partie du Monde, Lyon, 1556, p. 34.

5 Президент Charles de Brosses, Lettres familières écrites en Italie, Paris, 1740,1, p. 100.

6 Этот перечень легко продолжить: Меркантур в окрестностях Ниццы; Олимп, со своей «зеленоватой снежной короной» (W. Helwig); снега Сицилии, отмеченные Фромантеном в его «Путешествии в Египет», с. 156; и «эта ужасная снежная пустыня» близ Эрзерума, о которой говорит Серси (Sercey, Une ambassade extraordinaire en Perse en 1839–1840, Paris, 1928) применительно к горам Армении. Смотри также у Габриэля Эске (Esquer G. Iconographie de l’Algérie, Paris, 1930) впечатляющую литографию Раффе об отступлении из Константины в 1836 г., при виде которой вспоминается скорее русская кампания, или подробности, приводимые Армстронгом {Armstrong, Mustapha Remai), 1937, p. 68 о 30000 турецких солдат, которых зима застигла в горах на русско-турецкой границе во время войны 1914–1918 гг.; они погибли лежа вповалку, пытаясь согреться, и были обнаружены много позже русскими разъездами. О долговечности африканских снегов делает замечание о. Diego de Haedo, Topografia e historia generai de Argel, Valladolid, 1612, p. 8 v°: «en las montanas mas altas del Cuco о del Labes (do todo el ano esta la nieve)*EP». Обильный снегопад спас Гранаду в декабре 1568 г. Diego de Mendom, Guerra de Granada, Biblioteca de autores espanoles, t. XXI, p. 75.

7 Лучшей книгой о Дон Карлосе остается Гашар, Gachard: Don Carlos et Philippe II, Paris, 1867,2e ed., 2 voi. He совсем удачно обращается к этой проблеме Ludwig Prandi, Johanna die Wahnsinnige, F. i. В. 1930, p. 132 и след. Следует отвергнуть положения работы Viktor ВіЫ, Der Tod des Don Carlos, Wien, 1918.

8 Voyage faict par moy Pierre Lescalopier, рукопись H. 385 Медицинской школы Монпелье, f°44 и 44 ѵ°, опубликованная Эдуаром Клерэ с пропусками, под заглавием: «Путешествие парижанина Пьера Лескалопье из Венеции в Константинополь в 1574 году», в: Revue d’Histoire diplomatique, 1921, pp. 21–55.

9 Salomon Schweigger, Ein newe Reissbeschreibung auss Teutschland nach Constantinopel und Jerusalem, Nürnberg, 1639, p. 126.

10 Belon du Mans, Les observations de… singularités, Paris, 1553, p. 189.

11 Lettres du Baron de Busbec, Paris, 1748,1, p. 164; II, p. 189.

12 S. Schweigger, op. cit., p. 125.

13 J. Sanderson, The Travels of John Sanderson in the Levant (1584–1602), 1931, p. 50, n. 3.

14 B. M. Add.28 488, f°12, около 1627.

15 A. N. A. E. B1 890, 22 июня 1754 г.

16 О мороженом и шербетах Franklin, Diet. hist, des Arts, pp. 363–364; Enciclopedia Italiana, Treccani, art. «Gelato» (мороженое).

17 Jean Delumeau, La vie économique à Rome, 1959,1, p. 398. Предложение ввести налог на снег A. d. S. Naples, Sommaria Consultationum, 7, P 418–420, 19 июля 1581 г.

18 Ortegay Gasset, Papeles sobre Velâzquez y Goya, Madrid, 1950, p. 120.

19 Petrus Casola, Viaggio a Gerusalemme, 1494 (Миланск. изд., 1855), p. 55.

20 Museo Correr, Cicogna 796, Itinéraire de Gradenigo, 1553.

21 Cp. письмо Вийгэньона к королю Франции в 1552 г.: «Все морское побережье от Гаэты до Неаполя и от Неаполя до Сицилии покрыто неприступными горами, плоскость у подножия которых открыта всем морским ветрам, как, к примеру, берег Пикардии, овеваемый ветром с моря, только у вас там есть где укрыться, а у них нет». Сообщение аббата Маршана, озаглавленное «Документы для истории царствования Генриха II», в: Bulletin hist, et phil. du Comité des travaux hist, et scient., 1901, p. 565–568.

22 См. V. Bérard, Les Navigations d’Ulysse, II, Pénélope et les Barons des îles, 1928, p. 318–319. Как можно упускать из виду этих горцев, сегодня и в прошедшем: позавчера это выходцы из Черногории, завоевывающие Америку, вчера — солдаты в турецкой войне за независимость, соратники Мустафы Кемаля, облик которых Армстронг {Armstrong, Mustapha Kémal, op. cit., p. 270) описывает столь живописными мазками, добровольцы «зеленой армии» Эдена, «дикие, свирепого вида» телохранители Мустафы из горного племени лазов (на южном побережье Черного моря), «дикие храбрецы, гибкие, как кошки», в качестве привилегии сохранившие свои старинные национальные одеяния и свои танцы — танец «зебек». Сошлемся еще на пример курдов: на их черные шатры, их лепешки, в которых больше соломы, чем муки, на их козий сыр и вообще на их образ жизни, описанный в путевых заметках Серей, op. cit., р. 216, 288, 297.

23 Предисловие к кн.: Jules Blache, L’Homme et la Montagne, op. cit., p. 7.

24 Pierre Vilar, La Catalogne dans l’Espagne moderne, I, 1962, p. 209. Слова Артура Юнга процитированы там же, р. 242.

25 Риф и Атлас, «где распространенным блюдом является похлебка из муки и бобов с растительным маслом»./ Blache, op. cit., pp. 79–80.

26 Осия, II, 15–16. После провала своего заговора во Флоренции Буондельмонти скрывается в тосканских Апеннинах {Augustin Renaudet, Machiavel, 1941, p. 108). Критяне ищут укрытия от корсаров и турецких кораблей в горах своего острова (В. N. Paris, Ital. 427, 1572, f° 199 v°).

27 Эту точку зрения высказывает Paul Vidal de la Blache, Principes de géographie humaine. Paris, 1922, p. 42. Среди приведенных им примеров трансильванские Альпы, где складывается румынская народность, Балканы, также ставшие очагом, хотя и менее масштабным, складывания народа болгар, Кавказ и пр.

28 André Blanc, La Croatie occidentale, 1957, p. 97.

29 Benjamin de Tudela, Voyage du célèbre Benjamin autour du monde commencé l’an MCLXXIII, trad. Pierre Bergeron, La Haye, 1735, p. 10.

30 Victor Bérard, La Turquie et l’hellénisme contemporain, 1893, p. 247.

31 F. C. H. L. de Pouqueville, Voyage en Grèce, 1820, t. III, p. 8 et 13; V. Bérard, op. cit., pp. 79–83 et 247. О валахах и аромунах*EQ существует обширная литература. Некоторые уточнения см. у J. Blache, op. cit., p. 22; J. Cvijic, La Péninsule balkanique, Paris, 1918, pp. 115, 178 (note 1), 202–203.

32 Luca Michieli, 25 oct. 1572, Relazioni, A. D. S. Venise, Collegio Secreta, filza 18.

33 Дон Кихот, эпизод с Карденьо: «Почему вы приняли решение жить и умереть, подобно дикому зверю, в пустынных этих местах?» (спрашивает рыцарь). /Мигель де Сервантес Сааведра. Собрание сочинений в 5 т. T. 1. Дон Кихот Ламанчский / Пер. Н. Любимова. М., 1961. Ч. 1. Гл. XXIV/.

34 Discorso sopra le due montagne di Spadan e di Bemia (1564 ou 1565). Simancas E° 329. Сюда же, как я полагаю, можно отнести документ В. N. Paris, Esp. 177: Instruccion a vos Juan Baptista Antonelli, para que vays a reconoscer el sitio de la Sierra de Vernia (s. d.).

35 Cp. замечания Paul Descamps, Le Portugal, la vie sociale actuelle, 1935, по поводу Сьерра-да-Эстрела, p. 123–124, где пастушеская жизнь была менее развитой, чем на Севере.

36 По этому вопросу см. две блестящие страницы у Paul Vidal de la Blache, Principes de géographie humaine, 1922, p. 188–189. Соображения Й. Цвиича об этом предмете довольно неопределенно изложены в его французской книге La Péninsule balkanique, 1918. По поводу горных выселок П. Видаль де ла Блаш замечает: «Именно об этих народах писал Константин Багрянородный: для них невыносимо, чтобы две хижины стояли рядом друг с другом», op. cit., р. 188.

37 «Grundlinien der Geographie und Geologie von Mazedonien und Alt-Serbien» in: Petermanns Mitteilungen aus J. Perthes Geographischer Anstalt, Ergänzungsheft, n°162, 1908.

38 Симпатичный очерк «деревни-города» в Греции см. у J. Ancel, Les peuples et nations des Balkans, 1926, p. 110–111. В качестве наглядного доказательства см. у Martin Hurlimann, Griechenland mit Rhodos und Zypern, Zürich, 1938, p. 28, великолепную фотографию греческой деревни Арахова, расположенной на высоте 942 м, на фоне простирающихся ниже террасных полей на склонах Парнаса. Эта деревня известна ткачеством.

39 Paul Arqué, Géographie des Pyrénées françaises, 1943, p. 48, отмечает, что обрабатываемые площади французских Пиренеев, по расчетам генерального инспектора Тьерри, «сопоставимы со средним департаментом». На редкость характерное замечание.

40 Относительно Корсики см. сердитое письмо Ф. Борромео епископу Аяччо (14 ноября 1581 г., p.p.*ER Vittorio Adami, «I manoscritti della Biblioteca Ambrosiana di Milano, relativi alla storia di Corsica», in: Archivio storico di Corsica, 1932, 3, p. 81). За этими упреками вырисовывается кочевая жизнь епископа, странствующего по горам с небольшим караваном вьючных животных. Ср. с превратностями путешествия св. Карло Борромео в 1580 г., правда, в Альпах; или с лишениями, испытанными епископом Дакским, пересекавшим зимой заснеженные горы Славонии (его письмо королю, написанное в январе 1573 г. см. у Ernest Charrière, Négociations de la France dans le Levant, 1840–1860, III, p. 348–352). Зимние скитания по горам, соседствующим с Рагузой, представляют собой тяжкое испытание, «последствия которого обычно очень плачевны для здоровья», а то и губительны (12 ноября 1593 г.), документ, опубликованный у Vladimir Lamansky, Secrets d’État de Venise, 1884, p. 104. Еще около 1923 г. требовалось три дня, чтобы доставить товары из Вианы- ду-Каштелу в устье Лимы (P. Descamps, op. cit., p. 18).

41 René Maunier, Sociologie et Droit romain, 1930, p. 728, видит в кабильской агнатической семье патриархальное семейство, разновидность римского gens*ES, хотя, разумеется, сильно измененного. О часто отмечаемой архаичности гор ср. Charles Morazéy Introduction à l’histoire économique, 1943, p. 45–46. О том, что Й. Цвиич называет «усовершенствованной патриархальностью» динарийских областей, см. La Péninsule balkanique, op. cit., p. 36. Мне больше по душе его высказывание об островном характере гор (ibid., р. 29). Черногорье, неприступная крепость, и другие высокогорные страны, говорит он, «в социальном смысле напоминают острова». О задруге, другом примере архаического общества, см. R. Busch-Zantner, Albanien, Leipzig, 1939, p. 59.

42 Barockplastik in den Alpenländern, Вена, 1944. О социальной среде в Альпах см. спорное и оспоренное масштабное исследование А. Günther, Die Alpenländische Gesellschaft, Iena, 1930. Интересные замечания делает J. Solch, «Kaum und Gesellschaft in den Alpen», in: Geogr. Zeitschr., 1931, p. 143–168.

43 Cp. прекрасные исследования J. Puig i Cadafalc, L’arquitectura romanica a Catalunya (в соавторстве), Барселона, 1909–1918; Le premier art roman, Paris, 1928.

44 P. Arqué, op. cit., p. 69.

45 В Бетике гораздо больше, чем на плоскогорьях, римлянам способствовал успех в низменной местности, вдоль рек, G. Niemeier, Siedlungsgeogr. Untersuchungen in Niederandalusien, Gamburg, 1935, p. 37. На северо-восток Испании, гористый и сильно удаленный, Рим проникает поздно и с трудом, R. Konetzke, Geschichte des spanischen und portugiesischen Volkes, Leipzig, 1941, p. 31.

46 Albert Dauzat, Le village et le paysan de France, 1941, p. 52.

47 Comte de Sercey, op. cit., p. 104: «Тем не менее можно видеть танцующих курдских женщин, которые, несмотря на их принадлежность к исламу, не сидят взаперти».

48 См. в следующих главах о морисках, вторая часть, гл. V, и третья часть, гл. III.

49 В гуще Люберона, Лурмарена, Кабриер, Мерендоля и двух десятков других городков, окрестности которых кишат дикими животными — лисами, волками, кабанами, находят приют протестанты (J. L. Vaudoyer, Beautés de la Provence, Paris, 1926, p. 238). Не станем забывать о присутствии вальденсов в Савойе и на Апеннинах, в королевстве Неаполитанском. Движение катаров, писал Марк Блок, «выродилось в своеобразную секту пастухов-горцев», в: Annales d’histoire sociale, 1940, p. 79.

50 Мюридизм. Cp. L. E. Houzar, «La Tragédie circassiennne», in: La revue des Deux Mondes, 15—6—1943, p. 434–435.

51 Francisco Bermudes de Pedraça, Grenade, 1637, P 95 v°. Цитата и перевод Ренара-Питера Дози, которому принадлежит заслуга открытия этого замечательного текста (Reinhart-Pieter Dozy, H. des Musulmans d’Espagne, 1861, II, p. 45, note 1). Однако аббат de Vayrac (État présent de l’Espagne, Amsterdam, 1719,1, p. 165) полагает, что эти жители Альпухары, хотя и крещеные, являются морисками, которые «сохранили свой старый образ жизни, свое платье и особый язык, который представляет собой чудовищную смесь арабского с испанским».

52 В самом деле, святая, будучи ребенком, даже отправляется в один прекрасный день со своим братом в горы в надежде стать там мученицей: Gustav Schürer, Katholische Kirche und Kultur in der Barockzeit, 1937, p. 179; Louis Bertrand, Sainte Thérèse, 1927, p. 46–47.

53 E. Baumann, L’anneau d’or des grands Mystiques, 1924, p. 203–204.

54 Существует огромный материал, отражающий недостатки религиозной жизни на Корсике: письмо кардинала де Турнона Павлу IV от 17 мая 1556 г. с предложениями об устранении злоупотреблений, Michel François, «Le rôle du Cardinal François de Tournon dans la politique française en Italie, de janvier à juillet 1556», in: Mélanges… de l’École Française de Rome, t. 50, 1933, p. 328; Ilario Rinieri, «I vescovi della Corsica», in: Archivio storico di Corsica, 1930—1, p. 344 et sq; отец Daniele Bartoli, Degli uomini e de’fatti della Compagnia di Gesù, Turin, 1847, III, 57–58; Abbé S. B. Casanova, Histoire de l’Église corse, 1931, p. 103 et sq.

55 R. Montagne, Les Berbères et le Makhzen dans le Sud du Maroc, 1930, p. 83.

56 Ho откуда можно почерпнуть все богатство фольклора этих гор? Упомянем в качестве примера замечательную сказку териелей, приводимую у Leo Frobenius, Histoire de la civilisation africaine, 1936, p. 263 et sq. В ней говорится о далекой стране кабилов, которые занимаются только охотой, а не сельским хозяйством. Где найти связанное с этим же кругом представлений собрание песен горцев? О религиозной жизни Альп и о размещении там еретиков см. G. Boterò, Le relationi universali, Венеция, 1599, III, 1, p. 76. О посещении Мезолины кардиналом Борромео ibid., р. 17.

57 IV, 2 часть, Novelle, Лондонское изд., 1791, II, р. 25–43. Местом действия является Валь ди Саббья, которая расположена в предгорьях Альп близ Брешии.

58 Эти соображения подсказаны мне работой Эммануэля Леруа Ладюри «Крестьяне Лангедока», которая находится в печати, с. 407 (Этот труд был опубликован в 1966 г.).

59 А. S. V. Senato у Dispacci Spagna, Мадрид, 6 июня 1611 г., письмо Приули дожу.

60 На нее обращали внимание современники. Loys Le Roy, De l’exellence du gouvernement royal, Paris, 1575, p. 37, пишет: «Для страны, покрытой горами, скалами и лесами, с удобными пастбищами, где много бедняков, какова большая часть Швейцарии, подходит скорее демократический образ правления. Для равнины, где больше богатых и затных людей, подходящим будет аристократическое правление». Jean Bodin, Les six livres de la République, 1583, p. 694, сообщает, что Лев Африканский поражается крепкому сложению горцев с Монт-Меджезы в сравнении с малорослыми жителями равнины. «Благодаря своей силе и крепости эти горцы предпочитают свободу для своего народа, как швейцары и граубюнденцы, о которых мы говорили». Средние века, говорит Lorenzo de Bradi, La Corse inconnue, 1927, p. 35, были на Корсике великой эпохой свободы. «Корсиканец никому не желал отдавать плоды своего труда. Молоко его козы и хлеб с его поля принадлежали только ему». Об этом же И. Тэн в своем Voyage aux Pyrénées, 1858, p. 138: «Свобода укоренилась здесь еще в древности, угрюмой и дикой».

61 Arrigo Solmi, «La Corsica», in: Arch. st. di Corsica, 1925, p. 32.

62 Общие сведения по этому вопросу содержатся в проницательной книге, правда посвященной правовым проблемам, Jacques Lambert, La vengeance privé et les fondements du droit international, Paris, 1936. Замечание такого же порядка делает Мишле относительно Дофинэ, где «феодализм никогда не имел такого веса, как в остальной Франции». Как и И. Тэн, ор. cit., р. 138: «Таковы местные беарнские суды, где говорят, что в древности в Беарне не было сеньоров» Ami Boué, La Turquie d’Europe, Paris, 1840, II, p. 395 et 523.

63 Marc Bloch, La Société féodale, 1939, I, p. 377. Справедливые замечания Марка Блока о Сардинии см. также в: Mélanges d’histoire sociale, III, p. 94.

64 Maurice Le Lannou, «Le bandit d’Orgosolo», Le Monde, 16–17 juin 1963. Фильм снят Витторио де Сета, этнографическое исследование Franco Cagnetta, франц. перевод: Les bandits d’Orgosolo, 1963; Grazia Deledda, La via del male, Roma, 1896; Il Dio dei viventi, Roma, 1922.

65 Ibid.

66 Fernand Benoit, La Provence et le Comtat Venaissin, 1949, p. 27.

67 О верхнем Миланезе см. S. Pugliese, «Condizioni economiche e finanziarie della Lombardia nella prima metà del secolo XVIII», in: Mise, di Storia italiana, 3e série, t. XXI, 1924.

68 Mémoires sur les Turcs et les Tartaree, Amsterdam, 1784, II, p. 147. «… Прибежищем свободы, или, — добавляет он, — гнездом тирании». Это относится к генуэзским поселениям в Крыму.

69 Ibid., I, p. XXI.

70 Ср. Franz Spanda, in: Werner Benndorf, Das Mittelmeerbuch, 1940, p. 209–210.

71 A. Philippson, «Umbrien und Etrurien», in: Geogr. Zeitschr., 1933, p. 452.

72 Другие примеры: Наполеон не может овладеть горной местностью вокруг Генуи, прибежищем непокорных, несмотря на наносимые по ним удары (Jean Borei, Gênes sous Napoléon Ier, 2e édit., 1929, p. 103); турецкой полиции примерно в 1828 г. не удается пресечь разбойные нападения жителей горы Арарат (comte de Cercey, op. cit., p. 95); впрочем, она и сегодня не в состоянии защитить лесные богатства гор от потравы скотиной (Hermann Wenzel, «Agrargeographische Wandlungen in der Türkei», in: Geogr. Zeitschr., 1937, p. 407). То же в Марокко: «В действительности на юге Марокко власть султана ограничивается равниной», — пишет R. Montagne, op. cit., p. 134.

73 Ibid., p. 131.

74 M. Le Lannou, Pâtres et paysans de la Sardaigne, 1941, p. 14, note 1.

75 J. Blache, op. cit., p. 12. Об этом противостоянии разных миров см. Pierre Gourou, L’homme et la terre en Extrême-Orient, 1940, и рецензию на эту книгу: Lucien Febvre, in: Annales d’hist. sociale, XIII, 1941, p. 73. P. Vidal de La Blache, op. cit., p. 172.

76 R. Montagne, op. cit., p. 17.

77 Я имею в виду, например, путешествия Сикста V в юности и в зрелом возрасте, о которых упоминает Ludwig von Pastor, Geschichte der Päpste, Freiburg-in-Breisgau, 1901–1931, X, 1913, pp. 23 et 59; можно было бы начертить маршрут этих путешествий.

78 W. Woodbum Hyde, «Roman Alpine routes», in: Memoirs of the American philosophical society, Philadelphia, X, II, 1935. Точно так же и Пиренеи не были таким уж непреодолимым препятствием {M. Sobre, Géog. Univ., t. VII, lre partie, p. 70, R. Konetzke, op. cit., p. 9).

79 Richard Pfalz, «Neue wirtschaftsgeographische Fragen Italiens», in: Geogr. Zeitschr., 1931, p. 133.

80 A. Philippson, Das Mittelmeergebiet, op. cit., p. 167.

81 Victor Bérard, La Turquie et l’Hellénisme contemporain, op. cit., p. 103, пишет, покидая Албанию: «после трех дней козьего сыра».

82 P. Arque, op. cit., p. 68.

83 Op. cit., P44 et 44 v°.

84 На склонах Везувия росли леса. О лесах вообще см., как всегда, полезные соображения Théobald Fischer, в: В. zur physischen Geogr. der Mittelmeerländer, besonders Siciliens, 1877, p. 155 et sq. О лесах Неаполя, Калабрии и Базиликаты в 1558 г. ср. Eugenio Alberi, Relazioni degli ambasciatori veneti durante il s. XVI, Firenze, 1839–1863, II, III, p. 271. По сей день еще встречаются многочисленные остатки древних чащ, настоящие реликтовые леса. Места их распространения на Корсике указывает Philippe Leca, предисловие A. Albitreccia, Guide bleu de la Corse, Paris, 1935, p. 15; этому же автору принадлежит La Corse, son évolution au XIXe siècle et au début du XXe siècle, 1942, p. 95 et sq.

85 Comte Joseph de Bradi, Mémoire sur la Corse, 1819, pp. 187, 195 et sq.

86 P. Vidal de La Blache, op. cit., p. 88, 139, 178. Превосходные замечания делает D. Faucher, Principes de géogr. agraire, p. 23. «Народ ест древесный хлеб», близ Лукки: Montaigne, Journal de voyage en Italie (éd. E. Pilon, 1932), p. 237.

87 Montaigne, ibid., p. 243.

88 Relacion de lo que yo F-co Gasparo Corso he hecho en prosecution del negocio de Argel, Simancas E° 333 (1569).

89 R. Montaigne, op. cit., pp. 234–235.

90 Franceschi Carreras y Candi, Geographia general de Catalunya, Barcelona, 1913, p. 505; Jaime Carrera Pujal, H. politica y econòmica de Cataluna, 1946, t. I, p. 40. Также Beton du Mans, op. cit., p. 140 v°, замечает, что в горах поблизости от Иерусалима существовало террасное земледелие, которое он застал заброшенным.

91 Наряду с прочими примерами, я имею в виду быт Верхнего Прованса. «Ферма в Вернем Провансе, — пишет Marie Mauron («Le Mas provençal», in: Maisons et villages de France, 1943, предисловие R. Cristoflour, p. 222), — которая переживает долгие зимы, страх перед лавинами, отгороженность от мира на протяжении месяцев, с перспективой строгой экономии запасов и затворнического труда в тесном закутке, за окнами, засыпанными снегом».

92 Maximilien Sorre, Les Pyrénées méditeranéenes, 1913, p. 410.

93 Этот избыток населения, который заставляет его спускаться в долину, отмечен в географическом исследовании H. Wilhelmy, Hochbulgarien, 1936, p. 183. Но есть и другие причины: подходит ли этот образ жизни человеку или нет. A. Albitreccia, in: Philippe Leca, La Corse, op. cit., p. 129, говорит о Корсике: «Отсутствие здесь дорог, как в других местах их наличие, способствует эмиграции».

94 J. Blache, op. cit., p. 88, no Philippe Arbos, L’Auvergne, 1932, p. 86.

95 То есть обедню.

96 Promenades dans Rome, éd. Le Divan, 1931,1, pp. 182–183.

97 Ibid., p. 126. Аналогичную картину, в данном случае применительно к Кавказу, находим в «Воспоминаниях» графа de Rochechouart, 1889, p. 76–77, в связи со взятием Анапы герцогом Ришелье: черкесские воины, кое-кто из которых закован в железо и вооружен луком и стрелами, наводят на мысль о XIII или XIV веке.

98 Victor Bérard, La Turquie et l’héllenisme contemporain, op. cit., passim.

99 Voyage en Espagne, 1845, pp. 65, 106. O gallegos*ET — жнецах и эмигрантах, см. Los Espanoles pintados por si mismos, Madrid, 1843. В этом сборнике находятся: El Indiano, автор Antonio Ferrer de Rio, El segador, El pastor transhumante, El maragato, автор Gil y Curraso, El aguador, автор Aberramar.

100 В Толедо в гостинице «Севильян» служат две mocetonas, галисийки (La ilustre fregona, édit. Garnier, II, 71). Галисийцы и астурийцы занимаются в Испании тяжелой работой, в частности на рудниках: J. Chastenet, Godoi, 1943, p. 40. О галисийских жнецах в Кастилии в XVIII веке, Eugenio Larruga, Memorias politicas у económicas sobre los frutos, comercio, fabricas y minas de Espaha, Madrid, 1745,1, p. 43.

101 Диего Суарес, рукопись бывшего Алжирского генерал-губернаторства, копия которой была любезно предоставлена мне Жаном Казнавом, Р 6.

102 См. том II, рр.

103 Jésus Garcia Femândez, Aspectos del paisaje agrario de Castilla la Vieja, Valladolid, 1963, p. 12.

104 Matteo Bandello, Novelle, VII, p. 200–201. Сполетинцы служат солдатами, особенно на чужбине. L. von Pastor, op. cit., XVI, p. 267. Об их хитрости, М. Bandello, ibid., I, p. 418.

105 M. Bandello, op. cit., II, p. 385–386. Бедность заставляет их эмигрировать. Умеренные в еде, в гостях они наедаются до отвала. На свете не сыщешь места, где бы не было хоть одного выходца из Бергамо. Постоянно живущие в Неаполе венецианские подданные в основном «бергамаски», E. Alberi, op. cit., Appendice, p. 351 (1957).

106 Jacques Heers, Gênes au XVe siècle. Activité économique et problèmes sociaux, 1961, p. 19. M. Bandello, op. cit., IV, p. 241. Точно так же после прихода к власти Франческо Сфорца в Милан стекаются многочисленные крестьяне из окрестностей Брешии.

107 Op. cit., IX, рр. 337–338.

108 L. Pfandl, Philippe II, trad, franç., 1942, pp. 353–354. Из Бергамо происходили также знаменитый Коллеони*EU и иезуит Жан-Пьер Маффе, автор L'histoire des Indes, Lyon,1603.

109 Op. cit., IV, p. 335. Речь идет о выходце из Брешии, поселившемся в Вероне.

110 Результат личного исследования. По правде говоря, противостояние горы и равнины еще более заметно на Севере. Гастон Рупнель отмечает это явление в книге Le vieux Garain, 1939, с бургундской стороны, близ Жеври и Нюи-Сэн-Жорж. Горцы, отправляясь на ярмарку внизу, около 1870 г., еще надевают специально рубахи.

111 P. George, La région du Bas-Rhône, 1935, p. 300, толпы савояров в первые годы XVII столетия приходят в окрестности Арля на жатву.

112 Grotanelli, La Maremma toscana, Studi storici ed economici, II, p. 19.

113 P. George, op. cit., p. 651.

114 Femand Benoit, op. cit., p. 23.

115 Emmanuel Le Roy Ladurie, op. cit., p. 97 et sq.

116 Все известные примеры трудно перечислить. О преимущественном наборе рекрутов в бедных и гористых районах Испании см. Ramón Carande, Carlos V у sus banqueros, Madrid, 1949, p. 14 (возвышенности Валенсии и горы Леона). Th. Lefebvre, Les Pyrénées atlantiques, 1933, p. 286 (3000 выходцев из Гвипускоа и Наварры сражались при Павии). Об арагонских Пиренеях: Femand Braudel, La Méditerranée, Ire edit., pp. 47 et 48.

117 Piero Pieri, La crisi militare italiana nel Rinascimento, Napoli, 1 ed., 1934, p. 523.

118 X. де Мэсс королю, Венеция, 6 июня 1583 г.; А. Е. 31 f° 29 ѵ° и 30.

119 Библиографические сведения см. у R. Busch-Zantner, Albanien, 1939. О миграциях албанцев, вызываемых в Средние века недородом, на равнины Метохии и Подрины, ср. J. Cvijic, op. cit., p. 150. Об их замечательных успехах в Турецкой империи XIX в., ibid., р. 17. В Коммунальной библиотеке Палермо находится неизданная записка Antonino Mongitore, Memoria de Greci venuti dall’Albania in Sicilia, Qq E 32, P 81. Албанец не дурак выпить: M. Bandello, op. cit., IV, p. 35—351. О христианском прозелитизме албанцев: один документ из тысяч, письмо Хоана де Палласа, консула в Рагузе, Великому командору Леона, Неаполь, 3 апреля 1536 г., А. N., К 1632.

120 Victor Bérard, La Turquie, op. cit., p. 164.

121 На Кипре они передают ремесло солдата от отца к сыну. Fr. Steff ano Lusignano di Cipro, Corograffia et breve historia universale dell’isola de Cipro, Bologna, 1573 (B. N. Paris, 4° G 459).

122 Они составляют значительную часть венецианской армии, ср. серию документов, опубл. V. Lamansky, op. cit., p. 549, note.

123 M. Bandelle, op. cit., Ill, p. 329 et sq.

124 Museo Correr, D. delle Rose 21, P 80 о крупных албанских селениях в Апулии, 1598. В начале века они часто внушали опасение. Албанцам было запрещено (3 июня 1506 г.) вооруженными покидать города и укрепленные поселки. Ludwig von Thallôczy, «Die albanische Diaspora», in: Illyrisch-albanische Forschungen, 1916, p. 339.

125 O. de Törne, «Philippe et Henri de Guise», in: Revue Historique, 1931, li, p. 324.

126 В 1540 г., G. Lefèvre Pontalis, Correspondance politique d’Odet de Selve, 1888, pp. 64, 65, 351,354.

127 A. H. N. L° 3189, 1565, Инквизиция Вальядолида, любопытное дело Гильермо из Модона.

128 D'Haedo, Topographla…, p. 121 v°, сообщает об Арнаут Мами в Алжире и «одном ренегате, тоже албанце и арнауте, как и тот», р. 122 ѵ°.

129 Victor Bérard, La Turquie, op. cit., p. 26.

130 Itinéraire de Paris à Jérusalem (édit, de 1831), I, pp. 111 et 175.

131 La Corse inconnue, p. 44, с указанием ряда выдающихся корсиканцев, живших за пределами острова.

132 Таковым был Гассан Корсо. J. Cazenave, «Un Corse roi d’Alger, 1518–1556», in: Afrique Latine, 1923, pp. 397–404.

133 Giuseppe Mellerio, Les Mellerio, leur origine, leur histoire, 1895. Об эмиграции из миланских Альп см. Carlo Antonio Vianello, «Alcuni documenti sul consolato dei Lombardi a Palermo», in: Archivio Storico Lombardo, 1938, p. 186.

134 A. Vianello, ibid., p. 186.

135 Ibid., p. 186.

136 Ibid., p. 187.

137 Ibid., p. 187.

138 Дж. Ф. Озорио, консул ломбардцев, в письме Торговой палате Милана. Неаполь, 27 сентября 1543 г., р.р. А. Vianello, ibid., p. 187.

139 A. d. S. Naples, Sommaria Partium 240, Г 111–113, 15 января 1544 г., с перечислением имен каменщиков.

140 A. d. S. Venise, Notatorio di Collegio 13, P 121, 12 октября 1486 г.

141 Согласно газетной статье «Eriwan, die Hauptstadt der Armenier», in: Frankfurter Zeitung, 9.08.1940

142 Jean-Baptist Tavernier, Les Six voyages qu’il a faits en Turquie, en Perse et aux Indes, Paris, 1681,1, p. 380 et sq.

143 В это время, то есть в XVII веке. В XVI веке для армян не настал еще час Константинополя и Восточного Средиземноморья, N.Jorga, Points de vue sur l’histoire du commerce de l’Orient à l’époque moderne, 1925, p. 23. В XVII веке, напротив, армяне торгуют и в Западном Средиземноморье. Армянский корабль «Армянский купец» везет зерно в Ливорно (Mémoirs du Chevalier d’Arvieux, 1735,1, p. 13) О роли армян в споре из-за святых мест в 1621 г. ср. Gérard Tongas, L’ambassadeur L. Deshayes de Cormenin (1600–1632), 1937, p. 132. Нынешнему рассеянию армян посвящает несколько слов Werner Sombart, Vom Menschen, 1940, pp. 178–179.

144 До нас дошли торговые учебники на армянском языке, предназначенные для северной метрополии.

145 Ж.-Б. Тавернье добавляет: «Они тем более приспособлены для этих занятий, что ведут весьма умеренный и бережливый образ жизни — или из добродетельных побуждений, или из скупости. Когда им приходится покидать дом для далеких путешествий, они берут с собой сухари, копченое буйволиное мясо, лук, топленое масло, муку, вино и сухофрукты. Свежее мясо в дозволенные дни они покупают только тогда, когда находят в горах ягнят или козлят по сходной цене». Op. cit., I, р. 380.

146 О богатстве и роскоши у армян Зольфы см. J.-B. Tavernier, op. cit., p. 380.

147 Ibid., II, p. 3.

148 Горы? «Источник человеческой эмиссии». Pierre Deffontaines, Mariel Jean-Brunhes-Delamarre, P. Bertoquy, Les problèmes de géographie humaine, 1939, p. 141. О характерном для Средиземноморья противостоянии гор и равнин пишет Charles Рагаіп, La Méditerranée: les hommes et leurs travaux, Paris, 1936, p. 191; Jules Sion, La France méditerranéenne, Paris, 1934, p. 44 et sq.

149 Jules Blache, op. cit., p. 15. То же примечание y P. George, op. cit., p. 352.

150 P. George, op. cit., p. 237; V. L. Bourrilly et R. Busquet, H. de la Provence, 1944, p. 7: «Следы древнейших обитателей Прованса были обнаружены по периметру Ванту*EV, в горах Воклюза, на юге Люберона, в правобережных долинах реки Дюране при слиянии с Вердоном; по-видимому, их наличие связано с изобилием залежей кремния и водными наносами скальной породы». Об этом же говорит Louis Alibert, «Le Génie d’Oc.», in: Les Cahiers du Sud, 1943, p. 18: «Преимущественно гористая структура средиземноморских территорий способствовала тому, что здесь задерживались и постоянно жили доисторические и протоисторические люди».

151 P. George, op. cit., pp. 310–322.

152 H. Lautemach, «Die Länderkundische Gliederung Portugals» in: Geogr. Zeitschrift, 1932, p. 194.

153 A. Philippson, «Umbrien und Etrurien», in: Geogr. Zeitschrift, 1933, pp. 455, 461,462.

154 Ibid., p. 457.

155 Alfred von Reumont, Geschichte Toscana’s, Gotha, 1876, pp. 366–367.

156 Ibid., p. 368 et sq.

157 A. Philippson, Das Mittelmeergebiet, p. 20.

158 Эмиль-Феликс Готье многократно подчеркивает роль этого станового хребта Северной Африки, в частности, в Le Passé de l’Afrique du Nord, 1952, p. 115.

159 Georges Marçais, in: Histoire d’Algérie, par Gsell, Marçais, Yver, 1927, p. 121.

160 «Umbrien», art. cit… p. 450.

161 Jules Sion, Geogr. Univ., VII, 2, 1934, p. 326.

162 P. Vidal de la Blache, op. cit., p. 85.

163 N. Krebs, «Zur politischen Geographie des Adriatischen Meeres», in: Geogr. Zeitschr., 1934, p. 375.

164 Я имею в виду trulli*EW, но в еще большей степени оросительную систему равнина-плоскогорье, «апулийский акведук». Ее хорошо обрисовывает Fritz Klute, Handbuch der geogr. Wissenschaft, Berlin, 1914, p. 316, но история?

165 Согласно A. d. S. Naples, Dipendenze della Sommaria, Fascio 417, fasc. I°, 1572. Consultationum, II, 237–241.

166 A. d. S., Naples, Sommaria Consultationum, II, 237–241.

167 Georg Friderici, Der Charakter der Entdeckung und Eroberung Amerikas durch die Europäer, I, Gotha, 1925, особенно pp. 174, 179.

168 Le licencié de verre, dans les Nouvelles exemplaires, éd. de la Pléiade, 1949, pp. 1270–1271.

169 Ortega y Gasset, Espana invertebrada, Madrid, 1934, но эту мысль можно встретить также у Унамуно, Мачадо или Пидаля.

170 A. Schulte, Geschichte der Grossen Ravensburger Gesellschaft, 1923, особенно I, p. 285 et sq, et p. 295.

171 E. Albèri, Relazioni, I, V (Francesco Morosini), p. 293.

172 P.Vidal de la Blache, États et Nations de l’Europe, 1889, p. 358.

173 M. Sobre, Les fondements biologiques de la géographie humaine, Paris, 1943, p.386: «Климат невысоких гор и первых плоскогорий более благоприятен для человеческого труда, чем атмосфера низин». Хороший очерк у André Siegfried, Vue générale de la Méditerraneé, 1943, описывающий «закраины» (p. 108), предгорья, назовем их мы, расширительно используя понятие юрского периода; под ними мы понимаем горные склоны вообще, включая причудливую черту Пьедмонтов, эту важнейшую, особенно для Андалусии, зубчатую линию: см. замечания G. Niemeyer’a, op.dt., p. 109.

174 Op. cit., p. 92–93.

175 По этому вопросу см. богатую суждениями книгу J. Cvijic, La péninsule balkanique, trad, franç., 1918. Цвета и краски в кн.: R. Gerlach, Dalmatinisches Tagebuch, Darmstadt, 1940. Географическое описание у Milojevic, Littoral et îles dinariques dans le Royaume de Yougoslavie (Mém. de la Soc. de Géographie, vol.2), Belgrade, 1933.

176 Весь предшествующий отрывок, посвященный «метанастатическим»*EX движениям, является обобщением выводов Цвиича. Его ученики снова обратились к проблеме эмиграции славянских горцев. Так, J. Mai, Uskoke seobe i slovenske pokrajine (миграции ускоков и словенский край), Любляна, 1924, показывает, как эти миграции использовались для обустройства турецких, венецианских и австрийских границ. R. Busch-Zantner, op. cit., р. 86, обращает внимание на давление со стороны албанцев, которое вызывает переселение сербов на север; со стороны албанцев, а не турок.

177 См. у J. N. Tomic, Naselje u Mletackoj Dalmaciji, Nich, 1915, t. I, 1409–1645, краткий очерк, посвященный узам экономической и личной зависимости крестьян в венецианских владениях в Далмации. Этот режим имел тенденцию к распространению на острова и внутренние территории Истрии. Турецкая опасность приводит к людским потерям, которые не может больше восполнить иммиграция сербов из Боснии и Герцеговины. Вследствие этой опасности возникает необходимость принудительного набора в ополчение для защиты от нападений турок, корсаров или разбойников. О венецианской Далмации в XVI веке см. V. Lamansky, op. cit., и особенно р. 552: о проникновении далматинских солдат даже в Англию, об их использовании в венецианской армии и на флоте, а также на иностранных судах, куда их привлекают более пристойные условия жизни, чем на венецианских кораблях.

178 Документы, читанные в венецианском Государственном архиве, о которых я не сделал записей.

179 H. Isnard, «Caractère récent du peuplement indigène du Sahel d’Alger», in: 2e Congrès des Soc. sav. d’Afrique du Nord, 1936.

180 Cp. об этом G. Millon, «Les Parlers de la région d’Alger», in: Congrès des Sociétés sav. d’Afrique du Nord, 1937.

181 M. Dalloni, «Le problème de l'alimentation en eau potable de la ville d’Alger», in: B. de la Soc. de Gèogr. d’Alger, 1928, p. 8.

182 Bernardo Gomes de Brito, Historia tragico-maritima, Lisbonne, t. VIII, 1905, p. 74.

183 René Baehrely Une croissance: la Basse-Provence rurale, fin du XVIe siècle — 1789, Paris, 1961, p. 125.

184 Bibliothèque Marciana de Venise, 5838, С II, 8, f°8.

185 Emmanuel Le Roy Ladurie, op. cit., p. 223 et sq.

186 Plaisir de France, 1932, pp. 119–120: «Дух Юга формируется на холмах», а не «в горах, которые люди некогда периодически покидали из-за крайней бедности». Об удобстве для человека холмистой местности пишут Isabelle Eberhardt, Notes de route, 1921, применительно к тунисскому Сахелю, и Марсель Брион, который говорит о Тоскане и о «человеческом масштабе ее ландшафта», Laurent le Magnifique, 1937, p. 282.

187 Аноним (Клод де Варенн), Voyage de France, dressé pour l’instruction et la commodité tant des Français que des étrangers, Rouen, 1647, p. 136.

188 Op. cit., p. 56–57.

189 B. N. Estampes (Od 13, pet. in-fol.): Les mœurs et fâchons de faire des Turcz… contrefaictes par Pierre Coeck d’Alost l’an 1533.

190 Philippe de Canaye, sieur de Fresne, Le voyage du Levant, 1573, ed. H. Hauser, 1897, p. 40.

191 Cp. V. Bérard, La Turquie, p. 93: противопоставление Албании, ее гор, ее «буйных и возмущающих почву» рек, ее ущелий, охраняемых дервенджи, и Македонии, с ее тихими водами и пеленами туманов. Paul Bourgett Sensations d’Italie, 1891, рр. 89–90, описывает переезд из Тосканы в Умбрию. Тоскана выглядит проще, но здоровее, чем Умбрия, дубовые рощи и виноградники которой покрыты мглой и грозят лихорадкой.

192 Относительно этого раннего созревания небольших равнин я согласен с Н. Lehmann, «Die geographischen Grundlagen der kretisch-mykenischen Kultur», in: Geogr. Zeüschr., 1932, p. 337. Такова же природа малых оазисов на Ближнем Востоке, которые, как полагают с большой долей вероятия, были созданы людьми в первую очередь.

193 Pierre Vilar, op. cit., I, p. 223.

194 Op. cit., p. 243 et sq. G. Marçais, «Tlemcen, ville d'art et d’histoire», in: 2e Congrès Soc. sav. d’Afrique du Nord, t. I, 1936.

195 G. Niemeyer, op. cit., p. 28. Это далеко идущее замечание. Существует скопление населения в виде поселка или города и вокруг него связанная с ним организация сельского пространства.

196 См. об этом Julien Franc, La Mitidja, Alger, 1931, и Е. F. Gautier, «Le phénomène colonial au village de Boufaric», in: Un siècle de colonisation, Alger, 1930, pp. 13–87.

197 J. Ancel, La plaine de Salonique, 1930.

198 О дельте Эбро, E. H. G. Dobby, «The Ebro Delta», in: Geogr. Journal, Londres, mai 1936. О Понтийских болотах, Schillmann, «Die Urbarmachung der Pontinischen Sümpfe», in: Geogr.Wissenschaft, 1934.

199 P. George, op. cit., p. 296–299, 310–322, 348. С XII по XVI век Камарга становилась все более нездоровым местом, р. 606.

200 J. Lozach, Le delta du Nil, 1935, p. 50.

201 Op. cit., I, pp. 142–143. Другие примеры: множество маленьких речек близ Адрианополя (ibid., II, 10). Ср. у Ignacio de Asso, Hist, de la economìa polìtica de Aragon, 1798 (переиздание 1947 г.) подробности о «топи» Бенаварре (р. 84), о равнине Уэска (72–73), о Сарагосе (94 и след.), о Теруэле (186).

202 В. N. Paris, Ital., 1220, fol. 35.

203 Philippe Leca, La Corse…, op. cit., pp. 213 et 270; J. de Bradi, op. cit., 25.

204 В дождливый сезон равнины превращаются в озера или покрываются грязью (J.J. Tharaud, La Bataille à Scutari, 1927, p. 53, по поводу равнин Албании); разлившаяся Бойона (Буна) образует грязные лужи и болота (ibid., р. 148).

205 Так происходит в 1940 г. на юге Испании; в январе 1941 г., в Португалии, в феврале 1941 г. в Сирии; в октябре 1940 г., в бассейне Эбро (по материалам прессы). Наводнения в Кордове зарегистрированы 31 декабря 1554-го и 1 января 1555 г., Francisco К. de Uhâgon, Relaciones históricas de los siglos XVI y XVII, 1896, p. 39 et sq.

206 Gal. Éd. Brémond, op. cit., p. 17; Yémen et Saoudia, 1937, p. 11, note 6.

207 Существует масса полезных работ по малярии. Сориентироваться в них можно по книгам Jules Sion, «Étude sur la malaria et son évolution en Méditerranée», in: Scientia, 1938; M. Sorre, Les fondements biologiques de la géogr. hum., 1942, и по замечательной статье M. Le Lannou, «Le rôle géographique de la malaria», in: Annales de Géographie, XLV, 1936, pp. 112–135. Интересно было бы оценить и нанести на карту данные о распространении малярии во время последней мировой войны при недостатке хинина. Из исторических трудов наибольший интерес представляют Angelo Gelli, «Storia della malaria nell’agro romano», in: M. R. Ac. dei Lincei, 1925, 7e série, vol. 1, fase. Ili; The history of Malaria in the Roman Campagna from ancient times, London, 1933 и Anna Celli-Fraentzel, «Die Bedeutung de Malaria für die Geschichte Roms und der Campagna in Altertum und Mittelalter», in: Festschrift B. Nocht, 1927, 2 pi., 1 carte, pp. 49–56; «Die Malaria im XVIIten Jahrhundert in Rom und in der Campagna, im Lichte zeitgenössiger Anschauungen», in: Arch. f. Gesch. der Medizin, XX, 1928, p. 101–119; «La febbre palustre nella poesia», in: Malariologia, 1930. О малярии в Крыму пишет comte de Rochechouart, Mémoires, op. cit., p. 154.

Несколько уточнений, относящихся к XVI веку. Воздух Кипра пользуется такой дурной репутацией, что в транспортных контрактах, подписываемых паломниками в Святую Землю и капитанами судов, последние обязуются не заходить туда более трех раз, Reinhold Rohricht, Deutsche Pilgerreisen nach dem Heiligen Lande, 1900, p. 14. Согласно G. Boterò, op. cit., смертоносные болота находились близ реки Сальсо, р. 5; нездоровыми считаются города Бриндизи, Аквилея, Рим, Равенна, Александрия Египетская, I, 1, р. 47; Альбенга на генуэзской Ривьере располагает очень богатой равниной, «ma l’aria n’è pestilente»*EY, p. 37. Горожане Полы на лето из-за лихорадки покидают город и возвращаются туда зимой, Philippe Сапауе, Le voyage du Levant, op. cit., p. 206. Испанская королева в августе 1566 г. в Сеговии страдает от болотной лихорадки(?), Célestin Douais, Dépêches de M. de Fourquevaux, ambassador de Charles IX en Espagne, 1565–1572, Paris, 1896–1904, III, p. 10; о приступе болотной лихорадки Филиппа II в Бадахосе, М. Philippson, Ein Ministerium unter Philipp II, Berlin, 1895, p. 188.

208 M. Sorre, op. cit., p. 388. В сентябре 1566 г. вся Испания мучается от лихорадки (Фуркво в письме королеве, Сеговия, 11 сентября 1566 г., Douais, op. cit., Ill, 18).

209 Op. cit., p. 263.

210 Jules Leclerq, Voyage en Algérie, 1881, под впечатлением вспышек болотной лихорадки на алжирских низменностях писал, р. 178: «Если европейцы не могут жить в долинах, почему им не поселиться в горах?»

211 Среди проблем, недавно возникших в связи в переносом турецкой столицы в Анкару, отметим малярию, распространенную на соседней равнине: Noelle Roger, En Asie Mineure, 1930, p. 46.

212 Цитировано y M. Sobre, Fondements biologiques, p. 344.

213 W. H. S. Jones, Malaria, a neglected factor in the history of Greece and Rome, London, 1907.

214 P. Hiltebrandt, Der Kampf ums Mittelmeer, 1940, p. 279. Лев X, страстный охотник, несомненно также подвергся приступу болотной лихорадки (Gonzague Truc, Léon X, 1941, p. 71 et 79).

Не умер ли и Данте от малярии, как за двадцать лет до него Гвидо Кавальканти? (L. Gillet, Dante, 1941, p. 340). При этом следует учесть все возможные оговорки.

215 P. Hiltebrandt, op. cit., p. 279.

216 Bernardo Segni, Storie fiorentine…dall’anno 1527 al 1555, 1723, p. 4.

217 J. В. Tavernier, Voyages, I, p. 110, говорит в 1691 г. о болотах Александретты.

218 К. Eschmid, in: Werner Benndorf, Das Mittelmeerbuch, Leipzig, 1940, p. 22. Поскольку мы заговорили о распространении малярии, что стоит за этими строками Стендаля (Promenades, II, 164): «Г. Метакса, как я полагаю, известный врач и ученый, составил карту мест, затронутых лихорадкой»?

219 A. d. S. Venise, Brera, 54, P 144 v°.

220 Francesco Guicciardini, La historia d’Italia, Venezia, 1568, p. 2 (В мирной Италии) «cultivata non meno né luoghi più montuosi et più sterili, che nelle pianure, et regioni sue più fertili»*EZ. Cp. удивительные замечания Монтеня, op. cit., p. 237: в окрестностях Лукки за полстолетия (1581 г.) виноградники вытеснили с гор «леса и каштановые рощи», р. 248: «их манера возделывать участки в горах до самой вершины». Таким образом, я не согласен с талантливым пассажем у Michelet, La Renaissance, Paris, 1855, pp. 31–32. PA. Hiltebrandt, op. cit., p. 268, подходит к этой проблеме примерно так же, как я. Итальянцы принимают участие в великих географических открытиях — разве Венесуэла — не маленькая Венеция? — но в эту эпоху итальянское население не испытывает недостатка в пространстве; буржуа не устремляют свои взгляды за пределы средиземноморского горизонта; наконец, на полуострове отсутствуют религиозные распри, заставлявшие англичан и голландцев искать счастья за морем.

221 Herbert Lehmann, «Die Geographischen Grundlagen der kretisch-mykenischen Kultur», in: Geogr. Zeitschr., 1932, p. 335.

222 August Jardé, Les Céréales dans l’Antiquité grecque, 1925, p. 71, со ссылками на Страбона. А. Philippson, «Der Kopais-See in Griechenland und seine Umgebung», in: Zeitschr. der Gesellschaft für Erdkunde zu Berlin, XXIX, 1894, pp. 1—90. P. Guillon, Les Trépieds du Ptoion, 1943, pp. 175–195.

223 M. R. de La Bianchire, «La malaria de Rome et le drainage antique», in: Melanges d’arch. et hist., p. p. École française de Rome, II, 1882, p. 94 et sq.

224 Не был ли первым из этих «голландцев», этих северян, тот инженер, dijk-meester*FA, которого нунций по просьбе папы посылает в Феррару в 1598 г. и который, по-видимому, думает употребить для отвода воды ветряные мельницы? Correspondance de Frangipani, p. p. Armand Louant, 1932, t. II, Bruxelles, 13 juin, 17 juin, 25 juil., 13 août 1598, p. p. 345, 348, 362–372.

225 Montaigne, Voyage en Italie, p. 138.

226 A. von Reumont, Geschichte Toscana’s, I, p. 358 et sq. Об этом же предмете пишет О. Corsini, Ragionamento istorico sopra la Val di Chiana, Firenze, 1742; V. Fossombroni, Memorie idraulico-storiche sopra la Val di Chiana, Firenze, 1789; Michelet, Journal inédit, p. 169–170. В XVI в. проводились работы по мелиорации озера Кастильоне, не увенчавшиеся успехом. А. von Reumont, op. cit., I, p. 369.

227 I, pp. 366 et sq.

228 A. Zanelli, Delle condizioni interne di Brescia, dal 1642 al 1644 e del moto della borghesia contro la nobiltà nel 1644, Brescia, 1898, pp. 242–243.

229 A. von Reumont, op. cit., I, p. 363–364. Следует также упомянуть создаваемые, опять-таки в Тоскане проекты оздоровления болот Анседонии (G. Venerosi Pesciolini, «Una memoria del secolo XVI sulle palude di Ansedonia», in: La Maremma, VI, 1931). H. Wätjen отмечает, что в царствование великого герцога Фердинанда значительным предприятием было осушение болот, Die Niederländer im Mittelmeergebiet, 1909, p. 35. О проекте мелиорации сиенской Мареммы, предложенном в 1556 г. французскому королю, ср. Lucien Romier, Les origines politiques des guerres de religion, 1913–1914, II, pp. 397–398.

230 Hansjörg Dongus, «Die Reisbaugemeinschaft des Po-Deltas, eine neue Form kollektiver Landnutzung», in: Zeitschrift für Agrargeschichte und Agrar Soziologie, oct. 1963, pp. 201 u 202; C. Errera, «La bonifica estense nel Basso Ferrarese», in: Rivista Geogr. ital., 1934, pp. 49–53.

231 Мелиорационные работы в папском государстве при Пии V, Pastor, op. cit., XVII, p. 84.

232 В. N. Paris, Esp. 127, P 20 v° et 21. Речь идет о проекте, в 1594 году изучавшемся «Камерой» и в конце концов отвергнутом. Однако граф Оливарес был им очень заинтересован. Власти склонялись к принятию проекта.

233 О возможностях мелиорации Аквилеи Джакомо Соранзо пишет дожу из Вены 7 августа 1561 г., G. Turba, Venet. Depeschen, 13, p. 191.

234 Именно таким образом я истолковываю чересчур богатую материалом и потому не совсем внятную книгу Richard Busch-Zantner, Agrarverfassung, Gesellschaft und Siedlung in Südosteuropa, Leipzig, 1938, которая, на мой взгляд, нуждается в пояснении. Согласно выраженному в ней, в противоположность Цвиичу, мнению, чифтлик не является древним типом поселения, восходящим к Средним векам (р. 104–105). Это новый тип поселения, появившийся в XVI веке и распространившийся в XVII и, следовательно, связанный с современной колонизацией и мелиорацией. Он располагается посреди равнины, близ озер и в долинах и часто находится под угрозой затопления (р. 124). Емер Лютфи Баркан согласен с моим толкованием.

235 R. Cessi, «Alvise Сотаго e la bonifica veneziana nel sec. XVI», in: Rend. R. Acc. Lincei, Se. Mor., St. e Fil., serie VI, vol. XII, p. 301—23. Рецензия F. Braudel, in: Ann. d’Hist. Sociale, 1940, pp. 71–72.

236 E. Le Roy Ladurie, op. cit., pp. 442 et sq. Адам де Крапонн (1519–1559), построил канал, который носит его имя и с 1558 г. орошает область Кро между реками Роной и Дюране.

237 A. Zanelli, op. cit., p. 243.

238 A. d. S. Venise, Annali di Venezia, 11 aprile 1593 e sgg.

239 J. de Asso, op. cit., pp. 72–73.

240 P. George, op. cit., pp. 292–294.

241 Приобретения в направлении ворот Вега, в сторону нового моста Сеговии, за Мансанаресом, вокруг Реаль Каса де Кампо, перестроенной Филиппом II. См. особенно Simancas, Patronato Real, les actes de vente, n°n°3142–3168.

242 Pierre Imbart de la Tour, Les origines de la Réforme, I, Melun, 1948, p. 218. Здесь необходимо различать подлинную мелиорацию и освоение новых земель вообще. Последнее движение резко усилилось во Франции, как и в Англии, с середины XV в. (René Gandilhon, Politique économique de Louis XI, 1940, p. 147). Что касается савойских территорий, нечеткие указания на их мелиорацию имеются в книге F. Hayward, Histoire des ducs de Savoie, 1941, II, p. 40, составленной по материалам, взятым из вторых рук.

243 E. Le Roy Ladurie, op. cit., p. 86 et p. 87.

244 He было ли это одним из аспектов экономической драмы Барселоны? Барселонские буржуа, не рискуя более вкладывать деньги в морскую торговлю, инвестируют их в земельные владения?

245 Дренаж в виде куриных ножек, Olivier de Serres, Pages choisies, 1942, p. 64.

246 «Vita di D. Pietro di Toledo», in: Archivio Storico Italiano, IX, p. 21–22.

247 F. Carreras y Candi, Geografia General de Catalunya, Barcelone, 1913, p. 471–472.

248 В особенности I. de Asso, op. cit., p. 94 et sq.

249 Дальнейшее изложение основано на примечательной статье S. Pugliese, «Condizioni economiche e finanziarie della Lombardia nella prima metà del secolo XVIII», in: Mise, di st. it., 3a serie, t. XXXI, 1924, p. 1—508, на первых страницах которой, помимо удачного географического описания Ломбардии, приведены многочисленные сведения, относящиеся к XVI веку.

250 A. Fanfani, «La rivoluzione dei prezzi a Milano nel XVI e XVII secolo», in: Giornale degli economisti, luglio 1932.

251 E. Lucchesi, I Monaci benedittini vallombrosani in Lombardia, Firenze, 1938.

252 S. Pugliese, art. cit., pp. 25–27.

253 G. de Silva, Simancas E° 1332.

254 A. Schulte, op. cit., I, 252, полагает, что культура риса была привнесена в Ломбардию из Испании около 1475 г. Экспортом риса в Германию занимался в первую очередь выходец из Базеля Балтазар Ирми. О внедрении риса Людовиком XII см. Marco Formentini, Il Ducato di Milano, Milano, 1876, II, p. 600 et sq. По проблеме в целом — S. Pugliese, art. cit., p. 35.

255 Maurice Paléologue, Un grand réaliste, Cavour, 1926, p. 21. См. пример, который приводит в связи с этим важным вопросом о регулярном привлечении сельской рабочей силы на равнины Georges Lefebvre (La Grande Peur de 1789, Paris, 1957, p. 17). Речь идет о Нижнем Лангедоке, в эпоху Французской революции набирающем для себя работников в Коссах и Монтань-Нуар. Другой пример, относимый к XVII в., касается Фракии, которая получает рабочие руки из Верхней Болгарии {Herbert Wilhelmy, Hochbulgarien, Kiel, 1935, p. 235). Фессалия (нам известно, что отсюда через Волос шел вывоз зерна) привлекает рабочих из Средней Греции и даже из Аттики {Vaudoncourt, Memoirs on the Ionian Islands, 1816, p. 215). На эти балканские примеры опирается R. Busch-Zantner, op. cit., p. 94.

256 S. Pugliese, op. eit.

257 P. George, op. cit., p. 354.

258 Феодалу, и в еще большей степени крупному собственнику, даже когда равнина не подвергалась мелиорации. Так было до наших или почти до наших дней (R. Pfalz, art. cit., in: Geogr. Zeitschr., 1931, p. 134): до последних работ по мелиорации 38 проц, земли в Кампании принадлежало четырем крупным собственникам. Напротив, «гористые местности остаются, в основном, в руках мелких владельцев» (ibid.). Более подробно высказывается по этому поводу J. Sion, France méditerranéenne, 1934, p. 143: «Наиболее раздроблена собственность в холмистой местности, <сегодня> относительно бедной и живущей по старым обычаям; крупные владения простираются на равнинах с высокой отдачей и особенно на участках, отвоеванных ценой высоких расходов у болот». См. пояснения по этому предмету у G. Niemeier, op. cit., pp. 29–30 et 59, который противопоставляет Кордову, старинный центр крупной земельной собственности, Карлотте, новому городу, основанному в XVIII в., с ее раздробленными землевладениями. Лично я придаю определенное значение монокультурам, отвоевывающим равнины (некогда таковыми были зерновые) и способствующим формированию крупных владений.

259 P. Descamps, Le Portugal. La vie sociale actuelle, Paris, 1935, p. 14. Близ Виейры, в Миньо, «в горах царит демократия; если спуститься ниже, хотя бы до Виейры, встречаются фидальго древнего рода. В Виейре и в некоторых приходах еще существуют [солари]».

260 М. Bandello, op. cit., 1, nouvelle n° 12.

261 Op. cit., p. 48.

262 J. Cvijic, op. cit., p. 172. О болгарском крестьянине, его труде, его относительном благосостоянии в XV веке, о деревянной сохе, запряженной парой быков или буйволов, см. Ivan Sakazov, Bulgarische Wirtschaftsgeschichte, Berlin — Leipzig, 1929, p. 197; на равнине крестьяне гораздо более привязаны к своей среде, чем горцы или горожане. Относительно дельты Нила см.у. Lozach, op. cit., p. 38. О запустении дельты в XVI веке, ibid., р. 50.

263 Pyrénées méditerranéennes, p. 245. См. об аналогичной ситуации в Камарге, где накануне Революции крупные владения принадлежат Мальтийскому ордену, у. у. Estrangin, Études archéologiques, historiques et statistiques sur Arles, 1838, p. 307.

264 F. Benoit, op. cit., p. 26.

265 Pierre Vilar, op. cit., I, p. 575 et sq.

266 См. стр. 122, прим. 58.

267 Daniele Beltrami, Forze di lavoro e proprietà fondiaria nelle campagne venete dei secoli XVII et XVIII, приводит дату 1574 г.; я же предпочитаю, в ожидании более подробных сведений, 1566 г., указанный у Andrea da Mosto, L’Archivio di Stato di Venezia, 1937, t. I, p. 168: проведиторы были тогда назначены для наблюдения за возделыванием земель и отводом воды, а также для содействия развитию сельского хозяйства путем учреждения землевладельческих «товариществ».

268 Чуть больше одной трети гектара, но величина кампо меняется от одной местности к другой, в Вичентино она составляет 3 862 кв. м, D. Beltrami, op. cit., p. 53, note 2.

269 Senato Terra 32, 16 septembre 1560; 29 novembre 1560.

270 Ibid., avant le 9 mai 1558.

271 Ibid., 25.

272 Ibid., 32.

273 Ibid., 67.

274 Ibid., 23.

275 Ibid., 31.

276 См. стр. 87.

277 Domenico Sella, Commerci e industrie a Venezia nel secolo XVII, 1961, p. 87 et sq.

278 Этой обширной проблеме посвящено пионерское исследование Daniele Beltrami, Forze di lavoro e proprietà fondiarie nelle campagne venete dei secoli XVII et XVIII, 1961.

279 Я следую канве книги М. Sorre, Les fondements biologiques de la géographie humaine, p. 397 et sq. Сюда следует добавить C. de Cupis, Le vicende dell’agricoltura e della pastorizia nell’agro romano e l’Annona di Roma, Roma, 1911, Pfalz, art. cit., p. 133–134, и особенно Jean Delumeau, op. cit., II, p. 521 et sq.

280 Vita di Benvenuto Cellini scritta da lui medesimo, trad, fr., Paris, 1922, II, pp. 240–246.

281 C. Trasselli, «Notizie economiche sui Corsi in Roma (secolo XVI)», in: Archivio storico di Corsica, X, oct.-dec. 1934, p. 576 et sq.

282 Lettres d’Italie, op. cit., I, pp. 312–313. О запустении римской Кампании: «Сегодня только крестьяне Сабины и Абруццо время от времени посещают отдельные уголки Кампании для посева и возвращаются сюда перед сбором урожая». Объяснение президентом де Броссом причин обезлюдения и причастности к этому Сикста V нуждается в серьезных поправках. Пастор полагает, что распространение болотной лихорадки вызвано, возможно, исчезновением лесов: борьба с разбойниками при Сиксте Пятом действительно заключалась в систематическом выжигании растительности, служившей им укрытием.

283 М. Sorre, op. cit., p. 398.

284 См., какое впечатление произвели на E. Quinet, Mes vacances en Espagne, 1881, p. 320, «болота» Гвадалквивира. Имеются в виду латифундии во влажных Марисмах, где разводят полудиких быков; обширные прерии, весной покрывающиеся цветами.

285 E. F. Gautier, Genséric, roi des Vandales, Paris, 1932, p. 109.

286 По этим вопросам см. весьма насыщенное исследование о Реконкисте, свирепствовавшей за Гвадалквивиром. Систематическая колонизация Андалусии началась только при Карле III. В ней участвовали немецкие переселенцы (р. 57). Пустоты, сохранявшиеся в 1767 г., видны на рис. 8, с. 62 этой же работы. Единственной колонией в веке была Манча Реаль, основанная в 1540 г. в степи Хаена. Важное замечание на с. 100 о важности возраста — следовательно, истории — для режима собственности. В этой связи сопоставление старой общины, Кордовы, с новой, Карлоттой, основанной в 1767 г. О вывозе из Севильи растительного масла, порядка 60–70 тыс. центнеров, Pedro de Medina, Libro de grandezas y cosas mémorables de Espana, 1548, P 122.

287 G. Boterò, op. cit., p. 8.

288 Барон Jean-François Bourgoing, Nouveau voyage en Espagne, 1789, III, p. 50.

289 См. том II, гл. III, § 2.

290 В историческое досье отгонного животноводства следует включить документы, относящиеся к пастбищам форпостов в Тоскане (Sim. Secretarias Provinciales de Napoles, Legajo no.l, 25 janv. 1566, 20 fév.1566, 5 mars 1566). Письмо герцога Алькала флорентийскому герцогу (копия, Simancas, 1055, Р 37) и ответ герцога (ibid., Р 66) по поводу налогов, установленных тосканцами на скот, пригоняемый на гарнизонные луга. Один документ на итальянском языке без даты, адресованный Филиппу II (и относящийся, несомненно, к тому же 1566 г.), свидетельствует о привлекательности пастбищ в жаркой зоне у моря, где располагались караульные городки, для хозяев стад. Налог, введенный тосканцами на пастбища, составляет 10 лир за 100 голов di pecore, capre et altro bestiame*FB (Simancas, E° 1446, f ° 45). A. d. S. Naples, Sommaria, fase. 227. Об огромной важности «таможни» в Фодже для выпасов скота см. В. N. Pzaris, Esp. 127, P 61 et 61 ѵ°(около 1600 г.), а также указание на крупную судебную тяжбу одного из держателей этой таможни, маркиза де ля Палуда, злоупотребления которого потребовали вмешательства правосудия.

Можно ознакомиться с обширной географической литературой по этому вопросу. Ср. гипотезу Дефонтэна о происхождении данного явления (в 4-м издании, 1935, Jean Brunhes, Géographie humaine, p. 184); P. George, op. cit., (355 et sq.); уже цитированную книгу Жюля Блаша, особенно рр. 18 et sq., 21, 31; P. Arqué, op. cit., p. 43. Превосходный очерк проблемы применительно к Средиземному морю и карту положения во всем его бассейне на 1938 г. можно найти в статье Е. Müller, «Die Herdenwanderungen im Mittelmeergebiet», in: Peterm. Mitteilungen, 84, 1938, p. 364–370, к которой приложен библиографический обзор, в частности, упомянуты крупнейшие исследования J. Frödin, Zentraleuropas Almwirtschaft, 2 vol., 1941 и Метет, Das Nomadentum in Nord-Westlichen Afrika, Stuttgart, 1937. Трудность проблемы заключается не только в том, чтобы составить перечень видов отгонного животноводства, но и в том, чтобы провести его разграничение на севере со скотоводством альпийского типа, а на юге со степным кочевничеством, что возвращает нас к попытке обозначить границы средиземноморских территорий. Современные исследования Кс. де Планьоля, на которые будут сделаны ссылки (см. ниже, прим. 301 и с. 140, прим. 320), являются важнейшими в этом отношении.

291 J.J. Estrangin, Études archéologiques, historiques et statistiques sur Arles, 1838, p. 334 et sq.

292 Fernand Benoît, in: Encyclopédie des Bouches-du-Rhône, t. XIV, p. 628. Относительно роли «капиталистов» см. беглые, но содержательные замечания Albitreccia, op. cit., p. 256 et sq.

293 G. Desdevises du Dézert, Don Carlos d’Aragon, Prince de Viane, Étude sur l’Espagne du Nord au XV siècle, 1889, p. 27.

294 Buschbell (выходные данные этой статьи не найдены), р. 7, note 1.

295 Jules Blache, op. cit., p. 22 et sq.

296 M Le Lannou, op. cit., p. 62.

297 M. Sanudo, Diarii, II, colonne 577.

298 M. Sanudo, op. cit., I, colonne 898, Pise, 1 mars 1498.

299 Ibid., XL, p. 816, Zara, 1 février 1526.

300 Recueil des Gazettes, année 1650, p. 88, Venise, 26 dec. 1649.

301 Xavier de Planhol, De la plaine pamphylienne aux lacs pisidiens. Nomadisme et vie paysanne, 1958, p. 194.

302 Th. Sclafert, Cultures en Haute-Provence, Déboisements et pâturages au Moyen Age, 1959, p. 133 et sq., notamment cartes des pp. 134–135.

303 Josef Ivanic, «Über die apulischen Tratturi in ihrer volkswirtschaftlichen und rechtlichen Stellung», in: Illyrisch-albanische Forschungen, 1916, p. 389 et sq.

304 A. d. S., Naples, Sommaria Consultationum, 2, ff° 12 v° à 15, 13 mars 1563; 11, fF 61 v° et 64 v°, 10 octobre 1591. В 1561 г. доходы*FC составили 164 067 дукатов; в 1564 — 207 474; в июне 1588 г. 310 853 (ibid., 2, fï° 78–83, 8 octobre 1564, et 9, fF 426,4 juin 1588).

305 G. Coniglio, Il Viceregno di Napoli nel secolo XVII, 1955, p. 28.

306 G. M. Galanti, Nuova descrizione storica e geografica delle Sicilie, tomo II, Napoli, 1788, pp. 287, 303, 305, но лучше A. d. S., Naples, Sommaria Consultadonum, 41, ff° 99 — 101, 17 oct. 1637.

307 Marciana, 5838, С II, 8.

308 A. d. S. Venise. Cinque Savii, 9, F 162, 2 mars 1605.

309 Guillaume Bowles, Introduction à l’histoire naturelle et à la géographie physique de l’Espagne, traduit de l’espagnol par le vicomte de Flavigny, Paris, 1776, p. 470.

310 Modesto Ulloa, La hacienda real de Castilla en el reinado de Felipe II, Rome, 1963, p. 222 и вся превосходная глава pp. 215–223.

311 Julius Klein, The Mesta: a study in Spanish Economic History 1273–1836, 1920, trad, esp., La Mesta, Madrid, 1936. Cm. A. Fribourg, «La transhumance en Espagne», in: Annales de Géographie, 1910, pp. 231–244.

312 Jacob van Klaveren, Europäische Wirtschaftsgeschichte Spaniens in 16. und 17. Jahrhundert, Stuttgart, 1960, p. 200 et sq.

313 Roberto S. Lopez, «The origin of the merino sheep», in: Jewish Social Studies Publication, volume 5, New York, 1953, pp. 161–168.

314 Jacob van Klaveren, op. cit., ibid., p. 200 et sq.

315 Wolfgang Jacobeit, Schafhaltung und Schäfer in Zentraleuropa bis zum Beginn des 20. Jahrhunderts, Berlin, 1961.

316 Marie Mauron, La transhumance du pays d’Arles aux grandes Alpes, 1952.

317 J. F. Noble de Lauziére, op. cit., p. 461, 1632.

318 В. N. Esp. 127, f° 61 et 61 v°, s. d., начало XVII века.

319 См. стр. 88–89.

390 Кроме диссертации Ксавье де Планьоля, цитированной в примечании 301, существенными являются его статьи «Caractères généraux de la vie montagnarde dans le Proche-Orient et dans l’Afrique du Nord», in: Annales de Géographie, 1962, n° 384, pp. 113–129; et «Nomades et Pasteurs», I et II, in: Annales de l’Est, 1961, pp. 291–310, 1962, pp. 295–318. Я многое позаимствовал из этих замечательных исследований.

321 Я опираюсь на указания Emil Werth, Grabstock, Hacke und Pflug, 1954, особенно p. 98.

322 British Museum Royal 14 R XXIII, f° 22 (vers 1611).

323 J. Savary des Brûlons, Dictionnaire universel de commerce, 1759,1, colonne 804.

324 X. de Planhol, art. cit., in: Annales de Géographie, 1962.

325 X. de Planhol, art. cit., in Annales de Géographie, 1962, p. 121.

326 X. de Planhol, De la plaine pamphylienne, op. cit., p. 202.

327 Все предшествующие уточнения заимствованы у X. de Planhol, «Géographie politique et nomadisme en Anatolie», in: Revue internationale des Sciences sociales, XI, 1959, n° 4.

328 François Savary, comte de Brèves, Relation des voyages de monsieur tant en Terre Saincte et Aegypte, qu’aux Royaumes de Tunis et Arger, 1628, p. 37.

329 Feman Braudel, «Les espagnols en Algérie, 1429–1792», in: Histoire et Historiens de l’Algérie, 1931, pp. 245–246.

330 См. стр. 246.

331 Henry Holland, Travel in Ionian Isles, Albania, Thessaly, Macedonia during the years 1812 and 1813, Londres, 1815, p. 91–93.

332 Op. cit., I, p. 144.

333 Op. cit., I,p. 31.

334 Mémoirs, IV, p. 76.

335 Op. cit., pp. 109, 112, 251, 295.

II

СЕРДЦЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ МОРЯ И ПОБЕРЕЖЬЯ

Часть 1. Роль среды

Оставим теперь твердую почву и отправимся к морю. Мы будем последовательно рассматривать морские пространства, линии побережья, острова. Наше путешествие будет протекать в указанных географических рамках, но и на этот раз анализу будут подвергнуты элементы сходства и сделаны вытекающие из них сопоставления. Тогда общая картина станет более понятной.

1. Водные равнины

Разумеется, к водным пространствам нужно подходить с человеческой меркой — в противном случае невозможно не только осмыслить, но и представить себе их историю.

Прибрежная навигация

Перед лицом моря, казавшегося в XVI веке огромным, территории, занимаемые людьми, обозначаются миниатюрными полосками, черточками, точками… Огромное пространство моря выглядит таким же пустынным, как Сахара. Жизнь кипит только вдоль берегов. Плавание заключается почти исключительно в следовании линии берега, как было на заре судоходства. «Перебираться, как крабы, с камня на камень»1, «от одной оконечности суши на остров и с острова на другую оконечность»2 означает costeggiare*GA 3, не выходить в открытое море, то, что Белон дю Ман называет «морскими кампаниями». Говоря точнее, плавание по морю, судя по кухонным счетам одного судна из Рагузы4, означает покупать сливочное масло в Вильфранше, уксус в Ницце, оливковое масло и сало в Тулоне… Или, по словам современника-португальца, переходить от одного постоялого двора на море к другому, завтракать в одном, ужинать в другом5. Томе Кано Севилец говорил об итальянцах: «Эти моряки боятся открытого моря»6. Плавая по Адриатике, Пьер Лескалопье «забавляется, разглядывая маски» на масленицу 1574 года в Заре; через день, 25 февраля, он проплывает Сен-Жан-де-Мальвуази и 26-го числа обедает в Спалато7. Государи и другие великие мира сего таким же образом перебираются из одного прибрежного города к следующему, устраивая праздники и приемы, делая визиты и отдыхая, пока их судно стоит под грузом или в ожидании улучшения погоды8. Так же передвигаются военные флотилии, которые не вступают в сражение вдали от берегов9. Когда рассматриваешь путевые книги или Arti di navigare*GB, которые содержат, по сути дела, описания курсов прибрежного плавания, на язык просится скромное слово «каботаж».

Только в крайнем случае судно теряет берег из виду, когда превратности плавания уносят его в открытое море или когда оно выбирает один из трех-четырех более коротких путей, давно известных и часто используемых. Бывает, что корабль идет из Испании в Италию через Балеарские острова и юг Сардинии — это часто называют «плаванием по островам». Бывает, что через Мессинский пролив или Мальту он добирается до Сирии через мыс Матапан, а затем через осгрова Кандию*GC и Кипр10. Иногда судно отправляется непосредственно с острова Родос в Александрию Египетскую. Этот переход, при благоприятном ветре занимающий совсем немного времени11, практиковался уже в эллинистическую эпоху: так, в 1550 году Белон дю Ман добирается от Родоса до Александрии по прямой. Нельзя сказать, что названные маршруты пролегают в полном смысле этого слова в открытом море. Применимо ли это понятие к переходам по направлению параллелей от одного острова к другому в поисках защиты от северных ветров, а по направлению меридианов с использованием ветра, который дует на маршруте Родос — Александрия, все-таки очень коротком, то с севера, то с юга? На такой риск моряки отваживаются в большинстве случаев при коротких переходах, когда речь идет о том, чтобы достичь противоположного берега. Но когда в январе 1571 года венецианский галион «Фоскарини и Панигетто», идущий с Крита, миновав Корфу, попадает в туман и оказывается вынужденным двигаться вслепую, не видя земли, экипаж впадает в отчаяние12.

Привязанность к побережью так велика, что плавание по морю уподобляется речному. При этом, если на берегу есть власти, они требуют со всех проезжающих дорожную пошлину. Одно дело заплатить налог, за которым в порту стоят определенные услуги. Но ничего подобного не предлагают герцог Монако или герцог Савойский, каждый из которых владеет маленьким клочком пребрежной земли, но от этого еще более жаждет приобщиться к доходным торговым перевозкам, осуществляемым у них под носом, и высказывает требования, чтобы пошлину платили все суда, проплывающие вдоль их берегов. Горе парусникам, которые находятся в пределах досягаемости галер, принадлежащих этим государям13. Двухпроцентная пошлина, взимаемая в Виль-франше, вследствие дурного расположения французов становится даже предметом дипломатического столкновения в эпоху Людовика XIV. Вот наилучшее объяснение привязанности местных торговых путей к побережью. Точно так же овладение форпостами Таламоне, Орбетелло, Порто Эрколе и Санто Стефано по периметру Тосканского побережья, согласно миру Като-Камбрези, позволяет Филиппу II при желании прерывать судоходство между Генуей и Неаполем14. Сразу становится понятна роль Ла Гулегты на берберийском берегу. Чтобы преградить путь или помешать прохождению судов вдоль берега, достаточно разместить здесь караульную сторожку. Если плавание по большой воде не было распространено в Средиземноморье, то причиной этого вовсе не являлось отсутствие технических навыков. Здешние моряки умеют управляться с астролябией и с давних пор пользуются магнитом. Во всяком случае, они могли при желании им пользоваться. Кроме того, итальянцы были предшественниками и учителями иберийцев в освоении морских путей, ведущих в Новый Свет15. Средиземноморские корабли — в Испании их называют «левантинскими» — каждый год совершают плавания из Внутреннего моря в Лондон или Антверпен. С океаном они также знакомы. Средиземноморские суда даже пересекали его, направляясь в Америку: так, марсельская «Паломница» в 1531 году доходит до Бразилии и при возвращении, в самом конце своего пути, оказывается захваченной португальскими кораблями в Малаге16. В ноябре 1686 года галион великого герцога Тосканского, прибывший в. Аликанте, зафрахтован для плавания в Индии: он должен доставить боеприпасы в крепость Ла Хабана*GD и привезти оттуда товары, оставленные кораблем, неспособным на подобный переход17. В 1610 году два тосканских судна сгружали на набережной Ливорно содержимое своих трюмов, доставленное непосредственно из Индий18. Корабли из Рагузы, возможно, обогнули мыс Доброй Надежды19 вскоре после Васко да Гамы; они, несомненно, достигли Нового Света.


Часть 1. Роль среды

8. Места кораблекрушения судов, отправлявшихся в Венецию с 1592 по 1609 год

(по книге A. Tenenti, Naufrages, Corsa ires et Assurances maritimes a Venise, 1959), указывают на преобладание прибрежных маршрутов.


Если Средиземноморье осталось верным древним традициям своего судоходства, за исключением отмеченных нами прямых маршрутов, причина заключается в том, что это отвечало его потребностям и соответствовало его разветвленности; можно ли плавать в Средиземном море, не утыкаясь постоянно в соседствующие друг с другом местности? Близость земли служит лучшим проводником и самым надежным компасом; она помогает ориентироваться. Даже если берег низкий, суша может служить укрытием от сильных ветров, дующих с ее стороны и готовых разбушеваться в любую минуту. Когда в Лионском заливе дует мистраль, то и сегодня лучше всего прижаться как можно ближе к берегу, чтобы оказаться в узкой полосе наименьшей качки. Да и магнит не является незаменимым на средиземноморских кораблях. В 1538 году, в отличие от испанских галер, на французских галерах им не пользуются20. Повторим еще раз, что моряки умели обращаться с ним.


Часть 1. Роль среды
Часть 1. Роль среды

9. Захваты кораблей пиратами за тот же период

Согласно тому же источнику


Впрочем, близость берега защищает не только от стихии. Ближайший порт служит убежищем также от преследующего вас корсара. Находясь в крайних обстоятельствах, судно выбрасывается на берег, и экипаж может спастись на суше. Так, в 1654 году Тавернье избежал корсарского плена в Гиерском заливе; на его счастье, судно даже не потерпело кораблекрушения.

Каботажные плавания увеличивают также вероятность фрахтовки судов. Они предоставляют возможность заключать выгодные торговые сделки, играя на разнице в ценах; каждый моряк от юнги до капитана располагает своей долей товара на борту. Купцы или их представители тоже отправляются в путь вместе со своим грузом. Кружение около берегов, которое может длиться от нескольких недель до нескольких месяцев, становится в зависимости от места сложной цепочкой следующих друг за другом сделок купли-продажи и обмена. За это время судно часто заполняется совершенно другим товаром. Он покупается, продается, и в маршрут обязательно включаются такие пункты, как Ливорно, Генуя или Венеция, где можно обменять пряности, кожу, хлопок или кораллы на звонкую монету. Только большие специализированные суда, перевозящие соль или зерно, имеют некоторое сходство с битком набитыми кораблями сегодняшних дней. Другие напоминают передвижные базары. Стоянки дают им возможность заниматься куплей-продажей, перепродажей, обменом, не говоря уже о других удовольствиях пребывания на суше.

Мы еще не упомянули о выгодности почти ежедневного пополнения запасов продовольствия, воды, леса, тем более важного, что речь идет о малотоннажных судах и что припасы, находящиеся на борту, даже питьевая вода, быстро портятся. Приходится часто останавливаться, чтобы «faire aiguade et lignade»*GE, как говорит Рабле.

Эта топчущаяся на месте навигация влияла на географию прибрежной местности, тем более что на один большой корабль, способный плыть без перерыва, приходятся десятки лодок и маленьких грузовых парусников, которые могут двигаться только ползком. Так же как на материковых дорогах, проложенных Римом в Западной Европе, населенные пункты с поразительным постоянством возникали на расстоянии дневного перехода друг от друга, так и на прибрежных водных маршрутах от одного порта до другого был день пути. Вместо речного устья, которое часто бывало непригодным из-за песков, они используют гостеприимные берега заливов. Между этими пунктами почти нет жилья21. Иногда бывает так, что на малонаселенном берегу, например в Северной Африке, существует порт в качестве места встречи кораблей и рыбаков, со своим непременным источником воды, но его расширения в сторону суши не происходит. Вот лишнее доказательство того, что наличия порта недостаточно для образования города…

В этих картинках заключены не просто живописные подробности красочного исторического повествования, но его главная правда. Мы чересчур склонны обращать внимание только на существенные связи; они обрываются, и они восстанавливаются — но это еще не равнозначно безоговорочному успеху или полному краху. Медленно ползущие суденышки неустанно соединяют или воссоединяют отдельные частицы моря, хотя большая история никогда этого не замечает.

На заре португальских открытий

В заключение небезынтересно будет бросить мимолетный взгляд на португальцев, которые в начале XV века столкнулись с огромной проблемой плавания по открытому морю в Атлантике, делом для них абсолютно новым. Во время похода на Сеуту в 1415 году недостаток опыта выявился со всей очевидностью: лишь с большим трудом удалось справиться с течениями в Гибралтарском проливе22. Об этом со всей определенностью говорит автор записок де Баррос: конечно, его соотечественники знакомы с уклонением звезд и астролябией, но до 1415 года «они не отваживались далеко заходить в открытое море»23. Один историк сказал даже о ранних португальских первооткрывателях, плававших вдоль бесконечного африканского побережья, что еще при жизни Генриха Мореплавателя они были «прежде всего робкими и осторожными прибрежными мореходами, не имевшими ни капли морской отваги»24. Одним словом, несмотря на знакомство с океаном, средиземноморскими моряками. Во всяком случае, переломным моментом было появление около 1439–1440 годов произведших революцию в кораблестроении каравелл, в связи с трудностями обратного пути из Гвинеи, когда приходилось идти против ветра и против течения. Каравеллам для возвращения в Лиссабон требовалось выйти в открытое море и описать огромную дугу через Азорские острова25. Португальцы начали отрываться от берегов и очень скоро были вознаграждены за это.

Малые моря, фундамент истории

Средиземное море — это целая цепочка водных равнин, соединенная между собой более или менее широкими проходами. В каждом из двух больших средиземноморских бассейнов, западном и восточном, находятся обособленные друг от друга выступами суши группы малых морей, narrow-seas. Каждая из них — целый мир со своими особенностями, собственными типами судов, своими обычаями и своими закономерностями развития26, и, как правило, самые ограниченные по площади из этих морей играли важную роль в истории, как будто бы люди начинали с освоения нескольких Средиземных морей в миниатюре.

Эти водоемы по сей день живут своей обособленной жизнью, яркость которой придает сохранившийся обычай использовать старинные грузовые парусники и давно вышедшие из моды рыбацкие лодки27. Вот в Сфаксе море Сиртов*GF, где плавают махонны с треугольными парусами, лодки ловцов губок, камаки, с борта которых джербинцы и керкеннийцы поражают рыбу острогой. Современна ли эта картина28? Вместе с Теофилем Готье, обогнув мыс Малею, мы вступаем в Архипелаг*GG с его островами и медленными течениями; тотчас же «горизонт покрывается парусами; бриги, шхуны, каравеллы, аргосии бороздят голубые воды во всех направлениях…» Такова привилегия и такова участь малых морей и сегодня29. Живучесть этих устаревших средств передвижения, неизменность их маршрутов в течение столетий ставят перед нами проблему. Как вчера, так и сегодня их значение связано с краткосрочностью переходов, накоплением множества мелких заказов на фрахт. Кроме того, с узким семейным кругом обслуживающих эти маршруты лиц, их безопасностью. Трудности для здешних моряков начинаются на дальних переходах, когда они должны проститься с родными берегами, миновать опасные мысы. «Тот, кто огибает мыс Малею, — говорит греческая поговорка, — должен забыть об отечестве»30.


Часть 1. Роль среды

10. Сицилия и Тунис делят Средиземное море на две части


Узкие полосы воды, о которых идет речь, благодаря морским путям, сходящимся к ним и позволяющим отправляться на большие расстояния, играют в XVI веке гораздо более значительную роль, чем два обширных участка Средиземноморья на востоке и на западе: Ионическое море и море, образуемое Сардинией, Корсикой, Европой и Африкой. И то, и другое, но особенно первое представляют собой настоящие водные пустыни, которые торговые корабли стараются обогнуть или поскорее пересечь.

Морская жизнь Средиземноморья протекает на окраинах этих двух больших пространств, устрашающих своими размерами, в замкнутых пределах малых морей: на востоке — Черного моря, правда, лишь наполовину средиземноморского, и Эгейского моря, или Архипелага (в XVI веке употребительной нормой даже во французском языке является итальянское слово Г Archipelago); в центре — Адриатического и безымянных морей, находящихся между Африкой и Сицилией; на западе — Тирренского, по преимуществу итальянского моря, «Этрусского моря», ограничиваемого Сицилией, Сардинией, Корсикой и Западным побережьем Италии; наконец, на крайнем западе, между Южной Испанией и соседствующей с ней частью Африки, — также безымянного моря, «средиземноморского Ламанша», которое на востоке можно обозначить линией, проходящей от мыса Матифу через Алжир к соседнему с Валенсией мысу Нао и которое соединяется Гибралтарским проливом с Атлантикой.

Внутри вышеназванных морей можно также выделить участки меньших размеров, поскольку в Средиземном море нет ни одного залива, который не представлял бы собой обособленного мирка и не был бы малой родиной для окрестных жителей31.

Черное море — константинопольский заказник

Удаленное с точки зрения навигации, Черное море окружено множеством негостеприимных (за редким исключением) земель, диких и населенных варварами. Могучие горы, обступившие его с юга и с востока, враждебны путешественникам, которые отваживаются передвигаться по тяжелым горным дорогам, ведущим из Персии, Армении и Месопотамии в Трапезунд, великий перевалочный пункт. На севере, наоборот, простираются широкие равнины России, край проезжих дорог и кочевников, который в XVI веке находится еще под контролем крымских татар. Только в следующем столетии русские беглецы, находящиеся не в ладах с законом, казаки, появляются на Черноморском побережье и начинают грабить турецкие суда. Но уже в XVI веке московиты совершают набеги на берег Черного моря, пользуясь зимними дорогами32.


Часть 1. Роль среды

11. Портулан восточной части Средиземноморья (XVI в.)

Мадрид. Национальная библиотека. Ms. 1718. f.4.


Черное море в это время, как и на протяжении всей его истории, является важной экономической зоной. Есть продукты, которые производятся почти на месте: сушеная рыба, свежая и паюсная икра из «русских рек», лес, необходимый для турецкого флота, железо из Мингрелии33, шерсть, свозимая в Варну и перегружаемая там, как и кожи, на большие рагузские суда, и зерно, скупаемое в Константинополе. Кроме того, есть транзитные товары, предназначенные для Средней Азии и Персии, а также привозимые караванами для доставки в Константинополь и на Запад. К несчастью, мы мало осведомлены о том, что являла собой в XVI веке эта торговля с Востоком, ведущаяся в обоих направлениях. Похоже, что Константинополь сосредоточил дальнюю и ближнюю торговлю Евксинского Понта*GH в своих руках, сделавшись посредником между этой окраиной Средиземноморья и внешним миром. Близко расположенное к громадной столице, Черное море является ее кормильцем, жизненно важным источником продовольствия, поскольку для снабжения Константинополя недостаточно дани, поступающей с Балкан (главным образом, гуртов овец), и основные запасы зерна, риса, бобов доставляются сюда кораблями из Александрии, так же как и пряности, и москательные товары. Белон дю Ман34 говорит о сливочном масле, которое привозят из Мингрелии в Константинополь в «только что содранных… не выделанных коровьих и бычьих шкурах». Его привозят, вне всякого сомнения, на каком-то из бесчисленных греческих карамузалисов*GI, которые занимаются перевозками по Черному морю, хотя они более пригодны для коротких переходов по Архипелагу, чем для этого опасного моря35, часто штормящего и покрытого туманом. В октябре 1575 года буря затопила поблизости от Константинополя сразу сотню этих небольших суденышек, груженных зерном36.

Черное море в XVI веке привязано к Константинополю, как когда-то оно было вотчиной Милета, вотчиной Афин, а затем, после 1265 года им завладели итальянцы и генуэзцы37. Они закрепились на юге Крыма38, в хорошо защищенных Каффе и Тане, укрытых горами на севере полуострова от набегов степняков; они обосновались также в Константинополе (откуда ушли только в 1453 году, и то не совсем), а из факторий в Крыму турки изгнали их позднее, в последней четверти XV века. Каффа была взята в 1479 году. За этим последовало великое перемещение сухопутных дорог, ведущих к морю: теперь их конечным пунктом является не Крым, а Константинополь. Дороги, которые были направлены в города Килия и Четатя Альба*GJ, заменяются в молдавских княжествах торговым трактом, ведущим в Галац, где сосредоточивается отныне поток товаров с Дуная и далее из Польши39.

С этого времени Черное море является официальной житницей огромной турецкой столицы. Однако мореплаватели из Рагузы постоянно проникают туда, по крайней мере, до 90-х годов XVI века, загружая в Варне целые суда шерстью и кожей шкурами montonini, vacchini е buffalini*GK. Впрочем, подобными же перевозками они занимаются на Мраморном море (из Родосто)40. Возможно, они хотят избежать таможенных расходов? Во всяком случае, к концу XVI века по непонятным нам причинам рагузские корабли покидают почти одновременно обе гавани. Черное море становится, как никогда ранее, закрытым для Запада, по крайней мере в отношении водных путей сообщения, поскольку в это время сухопутные дороги, по всей видимости, приобрели решительный перевес над последними, к чему мы еще вернемся.

В самом ли деле Константинополь задвинул засов, положив тем самым конец той роли «круглого стола международной торговли», которую Черное море играло в конце Средних веков41? Не имело ли это событие других, более отдаленных причин? Действительно, к Черному морю сходятся дороги, ведущие не только в Трапезунд или Синоп, но и те, которые обычно называют Великим Шелковым путем, но последний, по-видимому, с XIV века приходит в упадок. Питающая его торговля перемещается в Персию. Во всяком случае, жертвой этого упадка становится Туркестан. С другой стороны, в середине XVI века осуществляется продвижение русских вдоль Волги. Казанское ханство, некое подобие королевства Г ран ад а, разбогатевшее благодаря доходам от караванной торговли, на которые давно зарились русские, перешло к ним в руки, будучи уже наполовину разоренным вследствие не совсем понятных причин, возможно, связанных с иссяканием туркестанского шелкового пути. В 1556 году Иван Грозный овладел Астраханью. На сей раз заслон был поставлен надежный, несмотря на попытки турок прорвать его в 1569–1570 годах, впрочем, история обходит вниманием это событие42.

Архипелаг венецианский и генуэзский

Архипелаг, «самое гостеприимное море на земле», представляет собой совокупность бедных островов и еще более скудных земель на побережье. Его история становится понятной тоже только в свете истории соседнего большого города. Некогда он был афинским плацдармом, впоследствии — основой византийской талассократии*GL. Благодаря ему Византия сохранила Эгейское море, а затем повернула вспять продвижение ислама, на какое-то время в IX веке закрепившегося на Крите. Архипелаг защищах морские пути сообщения с Западом через Грецию и Сицилию, а также, в ожидании возвышения Венеции, адриатические дороги.

Прошли столетия. Эгейский Архипелаг стах венецианским и генуэзским. Два соперничающих города поделили между собой основные острова; на островах обосновались патриции, стражи империи, владельцы крепостных, плантаторы и одновременно торговцы, настоящая колониальная знать, остающаяся чужой окружающему православному населению. Обычаи последних могли латинизироваться, но это не было ассимиляцией. Таково обычное драматическое развитие событий: в конце концов все колонизаторы оказываются по одну сторону баррикады. Когда в 1479 году Венеция сменила Геную на Кипре, плантаторы, происходившие из обоих городов, быстро нашли общий язык. Очевидная, неизбежная классовая выучка…

В Архипелаге латинские народы защищали свои традиции с большей легкостью и, главное, более эффективно, чем на Черном море, и возможности их защиты долгое время превышали возможности нападающих. Тем не менее остров Негропонте*GM был захвачен турками в 1479 году; Родос пал в 1522 году; остров Хиос был занят без единого выстрела в 1566 году; Кипр сдался туркам после их почти беспрепятственной высадки и осады двух городов, Никосии и Фамагусты, в 1570–1572 годах; Кандия в 1669-м, после войны, продолжавшейся 25 лет.

Но борьба за Архипелаг далеко не целиком укладывается в рамки истории сражений. Она является также историей повседневной социальной войны. Не раз местные жители — греки изменяли своим хозяевам как на Кипре, так и позднее на Крите. Обитатели островов способствовали победе турок, и даже задолго до этой победы греческих моряков переманивали на суда султанского флота, экипажи которых часто набирались среди жителей Архипелага. Охотнее других в начале каждой летней кампании на корабли султанского флота шли служить критяне. Вербовщики находили их в тавернах Перы, близ Арсенала43, еще за сто лет до того, как Кандия перешла в руки турок.

Помимо военной службы, Константинополь прельщал греков выгодами плавания по Черному морю и в Египет. Для доставки припасов в столицу пригодны и груженные зерном каики, и карамузалисы44, и перевозящие лошадей и лес жербы — все греческие парусники Архипелага. Сюда прибавляется конфессиональная привлекательность: Константинополь — это православный Рим.

В первое десятилетие XVI века возобновляется греческая экспансия по всему морю. Не случайным было возвышение Барбароссы и принявших ислам моряков с Лесбоса, обосновавшихся в Джербе, а затем в Джиджелли, перевозивших массы испанских мусульман, бегущих с полуострова; корсаров и, наконец, с 1518 года хозяев Алжира. Также не случайной была и карьера Драгута, другого грека, который с начала 40-х годов XVI века подвизается на берегах Туниса, а в 1556 году закрепляется в берберском Триполи, на месте мальтийских рыцарей, изгнанных турками за пять лет до этого.

Между Тунисом и Сицилией

Не просто будет уяснить роль того безымянного и нечетко определенного моря, которое простирает между Африкой и Сицилией свои глубины, богатые рыбой, свои отмели, изобилующие кораллами и губками, свои острова, (часто слишком маленькие и безлюдные): на западной оконечности Сицилии — Фавиньяну, Мареттимо, Леванцо; разбросанные по морю Мальту, Гоццо и Пантеллерию; Табарку, Ла Галиту, Дзембру, Джербу, Керкенну поблизости от тунисского берега. Границы этого моря соответствуют границам древнего геологического «моста», который простирался от Сицилии до Африки: на востоке — это линия, проходящая от Триполи до Сиракуз, на западе — от Боны до Трапани. Главная ось направлена с севера на юг, от Сицилии к Африке. Здесь проходит оживленное движение между Востоком и Западом, Левантом и Океаном. Но оно отклоняется преимущественно к северу, в сторону важнейшего прохода, образуемого Мессинским проливом. На отрезке между Сицилией и Африкой оно не имеет такой плотности, как в направлении Север — Юг.

Все зависело от торговых потоков, перемещавшихся то южнее, то севернее. На протяжении одной исторической эпохи контроль над ними принадлежал мусульманам — с 827 года, когда началось нашествие Аглабидов, до 1071 года, даты возвращения Палермо, цитадели ислама; впоследствии, начиная с XI века, он постепенно переходит к нормандцам, т. к. нормандское наступление, перекинувшееся с Неаполя на Сицилию, не останавливается с отвоеванием великого острова; оно продолжается на юге посредством войны, пиратских набегов, торговли и даже эмиграции на африканский берег… Эту политику, продиктованную близостью последнего, продолжают в дальнейшем анжуйцы и арагонцы. Не раз они высаживаются на африканское побережье, облагают данью эмиров Туниса и владеют Джербой с 1284 по 1335 год. Христианские купцы тем временем закрепляются повсюду, особенно на тунисских и триполитанских souks*GN, получая здесь привилегии за привилегиями. Христианский солдат, в особенности каталонский наемник, будущий хозяин Сицилии (Сицилийская вечерня относится к 1282 году), в свою очередь, воевал в Африке с такой же выгодой для себя, как и на Востоке. Очень скоро, уже в XII веке, каталонские моряки стали посещать коралловые рифы Табарки.

И в XVI веке честолюбие и политический расчет вице-королей испанской Сицилии подвергались искушению со стороны авторов проектов завоевания Африки, опиравшихся на палермитанские и мессинские круги: Хуана де ла Веги, позднее герцога Медина Сели, еще позже Маркантонио Колонны… Эти проекты выражают смутно ощущавшуюся необходимость объединить острова и берега, участвующие в посреднической торговле; прибавить к зерну, сыру, бочкам с тунцом из Сицилии оливковое масло Джербы, кожу, воск и шерсть из южных стран, золотой песок и черных рабов из Сахары. Установить твердую власть по всему морю и тем самым обеспечить порядок на берегах, безопасность ловли тунца и собирания кораллов на рифах Берберии для рыбаков из Трапани, этих полукаталонцев, плохо вооруженные лодки которых бесстрашно нападали в XVI веке на суда берберских корсаров. Наконец, защитить от этих последних caricatori*GO сицилийского зерна, постоянно находящиеся под угрозой нападения с южного берега. Ведь корсарство здесь, как и в других местах, часто служит для восстановления естественного равновесия, нарушаемого историей…

Говоря о Сицилии, стало обыкновением сравнивать ее с Севером, с Неаполем, и отмечать, что их история была диаметрально противоположной: возвышение Неаполя означало упадок Палермо, и наоборот. Еще важнее было бы подчеркнуть связь Сицилии с Африкой, т. е. признать ту роль, которую играл мир моря, оставшегося безымянным вследствие несовершенства наших знаний или из-за нашей невнимательности.

Средиземноморский «Ла-Манш»

Западная окраина Средиземноморья представляет собой самостоятельный, сжатый со всех сторон сушей, узкий участок пространства, что благоприятствовало его освоению людьми. «Средиземноморский канал», как его назвал географ Рене Леспес, — это особый мир, располагающийся между Гибралтарским проливом на западе и линией, которую можно провести от мыса Каксин до мыса Нао, или более протяженной линией от Валенсии до Алжира. Сообщение в направлении восток — запад постоянно затруднено: при движении на восток необходимо пересекать широкие пространства западного Средиземноморья; на западе путешественника ожидает еще более обширное пространство Атлантики, начинающееся за проливом, переход через который также опасен вследствие частых туманов, резких течений, подводных рифов и песчаных мелей вдоль берегов. Кроме того, пролив, как и любой выдающийся участок суши, всегда означает перемену направления течений и ветров. В данном случае эта перемена особенно разительна, и переход через пролив никогда не был простым делом.

Зато в направлении с севера на юг можно относительно легко перебраться через этот «рукав», вытянувшийся с востока на запад.

Он не разделяет континентальные массы иберийского и североафриканского миров, но соединяет их, как берега реки, образуя из Северной Африки и Иберийского полуострова единый мир, «удвоенный континент», по образному выражению Гильберто Фрейри45.

Как и морской рукав между Сицилией и Африкой, этот водный коридор в Средние века стал одним из завоеваний ислама. Правда, завоевания довольно позднего, X века, когда Кордовский халифат внезапно обрел прочное основание. Этот успех Омейядов означал одновременно надежность доставки зерна, людей и наемников из Магриба и обратного вывоза продукции андалузских городов. Свобода или, по крайней мере, легкость использования этого водного пути заставила переместиться центр андалузской морской торговли из Альмерии, знаменитой своими судами, верфями и шелкоткачеством, в Севилью, которая стала в XI веке притягательным пунктом для средиземноморского мореплавания. Впрочем, это принесло ей столько богатств, что порт Гвадалквивир вскоре затмил своим блеском старую континентальную столицу Кордову.

Одновременно с расцветом мусульманского господства на Средиземном море на его южном побережье возникали или развивались крупные морские города Беджайя, Алжир, Оран — два последних были основаны в X веке, и африканская «Андалусия» дважды, сначала при Альморавидах, затем при Альмохадах в XI и XII веках, спасала настоящую Андалусию от христианского натиска.

До потери иберийским исламом независимости, т. е., по крайней мере, до XII века и даже позднее, «Ламанш» оставался сарацинским, от подступов к португальскому Алгарве до Валенсии и далее — до Балеарских островов. Ислам владел этим длинным морским проходом еще дольше, чем сицилийской частью Средиземного моря, даже после поражения при Лас-Навас-де-Толоса (1212 год), по меньшей мере до завоевания Сеуты Доном Жуаном Португальским и его сыновьями в 1415 году. С этого момента для христиан открылся путь в Африку, и мусульманский мир с центром в Гранаде был обречен; только нескончаемые распри кастильцев продлили его существование. Когда с возобновлением войны за Гранаду начался последний акт Реконкисты, в 1487 году католические короли блокировали морское побережье кораблями из Бискайи.

Одержав победу, христианские завоеватели оказались втянутыми в борьбу за южный берег иберо-африканского «Ламанша», не осознавая со всей ясностью и последовательностью, насколько это соответствует испанским интересам. Можно считать катастрофой в истории Испании тот факт, что после взятия Мелильи в 1497 году, Мерс-эль-Кебира в 1505-м, Пеньон де Велеса в 1508-м, Орана в 1509-м, Мостаганема, Тлемсена, Тенеса и алжирского Пеньона в 1510-м эта новая гранадская война не была продолжена со всей решительностью и что итальянские химеры и относительная легкость захвата Америки заслонили собой эту малопривлекательную, но важнейшую цель. Испания не сумела, или не захотела, или не смогла развить свой первоначальный успех, которого она добилась слишком легко («Вероятно, — писал в 1492 году своим государям секретарь их католических величеств Фернандо де Сафра, — Господь желает подарить Вашим Величествам африканские королевства»); она не продолжила эту войну за пределами Средиземноморья, и одна из великих глав истории так и осталась ненаписанной. Как отмечал один эссеист46, Испания, которая наполовину принадлежит Европе, а наполовину — Африке, уклонилась таким образом от своей географической миссии и впервые в истории по Гибралтарскому проливу «прошла политическая граница»47.

Война не покидала этих пределов: это признак того, что случайность оборвала здесь, как и на отрезке между Сицилией и Африкой, важнейшие связи… Пересекать канал стало трудно. В этом можно убедиться на примере Орана, в XVI веке постоянно испытывавшего нехватку продовольствия. На крупной «распределительной базе» в Малаге, proveedores*GP собирают конвои, нанимают корабли и лодки для снабжения припасами оранского горнизона48. Экспедиции отправляются чаще всего зимой, пользуясь кратковременным улучшением погоды, достаточным для ближнего перехода. Этому не препятствуют захваты корсарами провианских кораблей, которые они потом предлагают выкупить в ходе обычных торгов близ побережья мыса Каксин. В 1563 году при осаде Орана алжирцами блокаду разрывают хозяева баланселл, бригантин из Валенсии и Андалусии. Это маленькие суденышки, подобные тем, которые «прежде», как говорится в одном перечне 1565 года49, выходили из Карфагена, Кадикса или Малаги, чтобы доставить головные уборы из Кордовы и ткани из Толедо в североафриканские порты. Они подобны тем рыбацким судам, которые переходят Гибралтар и пересекают Атлантику и на которых множество моряков из Севильи, Сан-Лукар де Баррамеды или Пуэрто де Санта Марии доходят в поисках рыбы до британских берегов и высаживаются, чтобы посетить воскресную службу, в каком-нибудь из португальских форпостов на марокканском побережье50. Эти суда аналогичны также лодкам из Валенсии, которые доставляют в Алжир рис, испанские благовония и, несмотря на противодействия властей, контрабандные товары51.

На исходе столетия этот безлюдный морской край внезапно пробуждается к жизни, изобилующей драматическими поворотами, но эту заслугу не следует относить на счет постоянных конкурентов Испании — марсельцев, для которых в конце концов стали привычными берберские гавани, или, с 1575 года, ливорнцев, новых пришельцев, которых влечет и удерживает Тунис, но которые иногда доходят до Лараша52 и до марокканского Суса53. Новизну вносит прибытие множества кораблей с севера, особенно начиная с 90-х годов XVI века. Этим чужеземцам приходилось пересекать пролив два раза, по пути туда и обратно. На обратном пути их можно было уже подстерегать заранее. Изобрели ли голландцы, как предполагают54, новый способ переплывать пролив, который вскоре переняли у них алжирские корсары — их ученики? Хотя это и не удостоверенный факт, такое вполне возможно. Испания — во всяком случае пытается усилить надзор за судоходством и даже запретить пересечение пролива, патрулируя его при тихой погоде в летнее время года своими галерами, а во время зимних бурь — галионами. Нужно представить себе эти патрульные корабли, эти проверки и выступления по тревоге, эти часто бесславные стычки, происходившие на протяжении от мыса Сан-Висенте на португальском берегу до Карфагена и Валенсии55, а часто до Мерс-эль-Кебира, Сеуты и Танжера, до Лараша, занятого 20 марта 1610 года, и до Ла Маморы, захваченной в августе 1614 года. Все это продолжалось и в XVIII веке56 — правители Испании, их мореплаватели и их советчики мечтали об окончательных решениях, как-то: установить в Гибралтаре тяжелые орудия с гарантированной дальностью прицельной стрельбы57; укрепить островок Перехиль у берегов Сеуты58 или даже, по совету англичанина Энтони Шерли, этого безумного и гениального авантюриста на службе Испании, захватить Могадор и Агадир и таким образом подчинить себе все Марокко, чтобы католический король сразу стах absoluto senor de la Berberia*GQ 59, — и это в 1622 году!

Но борьба оказалась безуспешной: англичане, голландцы, алжирцы переплывали пролив неожиданно, пользуясь благоприятными зимними ночами60, или прорывались силой, изредка оставляя один-два корабля в руках соперника, а в большинстве случаев уходя от сторожевой эскадры благодаря превосходству своих кораблей и артиллерии. Эти драматические для истории Средиземноморья события, менее яркие или, по крайней мере, менее известные, разыгрывались в его портах и почти за его пределами. Мы еще к ним вернемся.

Тирренский бассейн

Широкое Тирренское море — Корсиканско-Сардинский канал, как его называют в документах того времени, — настолько открыто для соседей, настолько окружено изобильными и густонаселенными землями, что его судьба не может не быть богата событиями.

В первые отдаленные времена своей истории оно было поделено между этрусками, хозяевами Тосканы; городами Великой Греции и Сицилии; Марселем, представлявшим вместе со своими владениями обособленный мир; и, наконец, последними участниками раздела — карфагенянами, обосновавшимися на западе Сицилии, на берегах Сардинии и Корсики, куда проникли также и этруски. Грубо говоря, этруски владеют средней частью моря, а остальные — его ответвлениями: греки на юге — дорогой на Левант; карфагеняне — маршрутом, который начинается в Панормосе (Палермо), проходит через Дрепанон (Трапани) и заканчивается в Африке; и, наконец, марсельские греки контролируют путь, который подходит к Этрусскому морю на западе, а именно в том месте, где мореплаватель останавливается в ожидании благоприятного ветра, позволяющего пересечь Лионский залив и достичь Испании.

Этот первый набросок уже демонстрирует черты, присущие тирренскому миру: посредническая роль водоемов, важность морских портов, которые позволяют проникать внутрь и выходить отсюда. Можно только догадываться о причинах того, почему это слишком обширное, слишком открытое для всех море никогда не находилось в распоряжении одного властителя или одной-единственной системы хозяйствования и даже единой цивилизации. За исключением периода все нивелирующего господства Рима, ничей морской флот не добивался здесь долговременного превосходства над другими — ни корабли вандалов, вынужденных считаться с Византией, ни флотилии сарацин, для которых Италия в конце концов осталась недоступной, ни норманны, ни анжуйцы: первые столкнулись с Византией, вторые — одновременно с исламом и с каталонцами; что касается Пизы, ей составила сильнейшую конкуренцию Генуя. Генуя, которая хозяйничала на Корсике, занимала в XVI веке первое место. Однако ее первенство имело слабые стороны. Морскими перевозками для генуэзцев все чаще и чаще занимаются чужеземцы. Это первый признак упадка, и, с другой стороны, Генуе противостоит Испания, занимающая на Тирренском море твердые позиции. Первые камни в их фундамент были заложены «арагонцами», когда в XIII веке они завладели Сицилией (1282 год), а затем, в 1325 году, вопреки длительному противодействию генуэзцев, Сардинией, которая была им необходима для связи с Сицилией. Каталонская экспансия (и в этом одна из ее особенностей) развивалась по прямой от Балеарских островов на восток, через Сардинию и Сицилию. На последних каталонцы образовали настоящие морские колонии: Альгеро на Сардинии, Трапани на Сицилии.

Это было победоносное, но изнурительное продвижение. Начавшись поздно, оно отвоевывало для себя место, сокрушая препятствия, вступая в сражения, сочетая мореплавание с пиратством. Барселона, вдохновлявшая эту экспансию, постепенно уступила первое место Валенсии, силы которой при Альфонсе Великодушном (1455 год) довели завоевание Неаполитанского королевства до конца. Впрочем, активность Валенсии угасла так же быстро, как и началась, поскольку арагонская корона вскоре перешла в руки Кастилии. В эпоху Итальянских войн на Тирренском море произошли большие перемены: кастильские солдаты и чиновники заменили арагонцев как в Неаполе, так и на Сицилии61. Отныне благодаря наличию испанских галер и терсий*GR на Тирренском море ощущалось тяжкое присутствие морской, военной и континентальной державы, но это не сказывалось на торговле: при Карле V, несмотря на старинные коммерческие привилегии, каталонские ткани все в меньших и меньших объемах вывозятся на Сардинию и на Сицилию. Император, как и в других случаях, не особенно чуткий к интересам собственного Иберийского полуострова, позволяет генуэзским купцам сбывать свои сукна на этих рынках. Итак, реванш, возвращение Генуи?

Но дело обстоит вовсе не так просто. К 1550 году часть функций, выполняемых Генуей на Тирренском море и в других местах, переходит к рагузанцам. Грузовые суда последних обеспечивают перевозку сицилийской соли и зерна, а также путешествия на дальние расстояния, в Испанию, на Атлантику и в Левант. Тирренское море стало бы чисто рагузским водоемом, если бы не присутствие марсельцев (сначала едва заметное, оно ощущается все сильнее с начала 70-х годов XVI века) и не начавшийся несколько позже подъем Ливорно, питаемого и подстегиваемого одновременно Пизой и Флоренцией… На нем сказалась расчетливая политика Козимо Медичи, очень скоро проявившего интерес к генуэзской Корсике62. Наконец, через широкий морской проход между Сицилией и Сардинией без конца просачиваются вездесущие берберские корсары; в конце сезона навигации они часто беспокоят северные окраины — берега Савоны, Генуи, Ниццы и даже Прованса. Заградительные меры, принимаемые тосканцами на острове Эльба, в Порто Феррайо, скорее дают возможность оповещать о пиратах, чем останавливать их.

Итак, Тирренский бассейн с его сложной и разнородной структурой слишком втянут в общую жизнь моря, чтобы иметь свои резкие отличия, однако он является в известной степени самодостаточным благодаря разнообразию своих ресурсов, которые обеспечивают его почти полностью. Его земли слишком перенаселены или заняты пастбищами, поэтому хлеб, которым питаются его города, привозят из Сицилии, и примерно до 1550 года — из Прованса, по крайней мере с территории Прованса, куда он доставляется из Бургундии и из более отдаленных краев. Соль везут из Трапани, сыр с Сардинии, vino greco о latino*GS из Неаполя, солонину с Корсики, шелк из Сицилии или Калабрии, фрукты, миндаль, орехи, а также бочки с анчоусами или тунцом из Прованса, железо с острова Эльба; деньги, капиталы из Флоренции или из Генуи. Все остальное поступает извне: кожа, пряности, красильное дерево, шерсть, и даже соль из Ибисы…

Из этих двух сливающихся и дополняющих друг друга каналов общения, из которых один пролегает в отдалении, снаружи, а другой поблизости, именно внутренний канал является более насыщенным. Этим объясняется зашедшее довольно далеко смешение народов, цивилизаций, языков и искусств. Этим объясняется резкое преобладание мелких судов в здешних относительно спокойных, укрытых от ветров водах. За один год, с июня 1609-го по июнь 1610-го только в ливорнском порту побывало более 2500 лодок или небольших судов63. Огромная цифра! Лишь на лодке можно добраться по Тибру до Рима и до его порта Рипа Гранде64 и доставить туда мебель и гардероб епископа, переезжающего в римскую Курию, или бочки с греческим вином, которое какое-нибудь духовное лицо озаботилось в свое время выписать из королевства Неаполитанского. Все статистические данные, как относящиеся к порту Ливорно и очень богатые за интересующий нас период, так и почерпнутые в архивах Чивитавеккьи, Генуи или, наконец, Марселя, свидетельствуют о необыкновенном значении перевозок на малые расстояния: при доставке леса — от мыса Корсо до Ливорно или до Генуи; при доставке железа — из Рио на острове Эльба до того же тосканского порта… Любой груз оказывается на борту этих маленьких судов: барок, саэтт, laudi, liuti, тартан, фрегатов, полакр…65. В таможенных регистрах Генуи суда, встающие у причала, заносятся в две графы — venuta magna*GT и venuta parva*GU в зависимости от того, превышает ли их вместимость 150 кантаров (т. е. около 30 тонн); так вот, в год Генуэзский порт принимал несколько десятков «больших» кораблей и одну-две тысячи «малых»: в 1586 году 47 больших против 2283 малых; в 1587-м6640 против 1921, в 1605-м67 107 против 1787… (Эти цифры ниже реальных, потому что они учитывают только суда, уплачивающие проездную пошлину, к числу которых не относятся многочисленные перевозчики зерна, растительного масла и соли.)

Несомненно, каботаж, обслуживающий большие торговые потоки, является обычным делом, непременным для всех малых морей. Но здесь, на Тирренском море, он достигает необычайных размеров. Вкупе с необычайным количеством документальных свидетельств это позволяет нам убедиться в том, что в других случаях мы можем только предполагать, а именно в том, что маленькие грузовые парусники играли важнейшую роль в экономическом обмене. Нередко приезжающий в Ливорно хозяин корсиканской лодки, груженной несколькими бочками солонины и сырами68, сам отправляется на городские улицы для распродажи своего товара, несмотря на протесты местных лавочников.

Однако эти скромные плавательные средства не могли удовлетворить всех потребностей. Если Карфаген, принятый в лоно «Сицилийского моря», если Марсель, затерянный на далекой окраине Тирренского моря, если, гораздо позднее, Генуя могли играть в нем столь важную роль, то только потому, как замечает Видаль де ла Блаш69, что им удавалось справиться с трудной задачей плавания на запад, подчиняющегося восточным ветрам, опасному levante*GV и мистралю. Для этого не годились обычные лодки. В эпоху мидийских войн Карфаген, как и Марсель, использовали для таких плаваний, по-видимому, более тяжелые суда, чем их противники. Отсюда успех их военных флотов. Много веков спустя Генуя лучше, чем другие, сумела подготовиться к дальним плаваниям благодаря техническим нововведениям и широкому использованию латинского паруса. Она воспользовалась всем этим настолько успешно, что с конца XIII века ее корабли оставляли за собой Гибралтарский пролив и доходили до Фландрии70.

Впрочем, генуэзцы не оставили заботу и попечение о крупнотоннажных судах. В XV веке на протяженных маршрутах от Хиоса или Перы до Фландрии они располагают навами*GW, или нефами, водоизмещением до 1000 т и более. «Как жаль, что ты не видел корабль «Форнара», — пишет в начале 1447 года один капитан своему флорентийскому приятелю, — tu avresti avuto piacere maximo a vedere questa nave ehe ti parebbe in magnificenza»71 *GX. Судов большего тоннажа тогда не существовало. Прибытие к порту Байи в день Святого Мартина в 1495 году двух больших «генуэзских нав», которые «встали на рейде и бросили якорь, не заходя в названный порт», могло бы, по словам Коммина, переломить ситуацию в пользу французов, «ибо двух этих кораблей на тот момент было достаточно, дабы защитить город Неаполь; это два больших и прекрасных судна грузоподъемностью одно 3000 ботт, а второе 2500 ботг, и первое называется «Галлиена», а второе «Эспинола»…»72 Но ни то, ни другое не стали переходить от Байи к расположенному рядом большому городу.

Эти подробности гораздо теснее связаны с нашим предметом и с нашей действительной задачей, чем может показаться. Ведь когда речь идет о жизни какого-то морского региона, разве не технические детали: типы используемых парусов, весел, рулей, профиль корпуса, тоннаж судов — дают перевес той или иной стороне? *

Адриатика

Адриатика73

Адриатика — это, быть может, самая характерная из областей Средиземноморья. Ее изучение в отдельности и в сравнении с другими затрагивает все проблемы, связанные с изучением Средиземного моря в целом.

Вытянутое скорее в длину, чем в ширину, Адриатическое море является путем сообщения между Севером и Югом. На севере его низкие берега на протяжении от Пезаро и Римини до Триестинского залива служат барьером между средиземноморскими водами и Паданской равниной. На западе оно также ограничено берегами Италии, довольно низкими и заболоченными, хотя неподалеку от них простираются Апеннинские горы, выдвигающие к морю с подветренной стороны ряд холмистых возвышенностей, одна из которых, довольно обособленная, гора Монте Гаргано, знаменита своими дубовыми лесами. На востоке море сковано цепочкой гористых далматинских островов, которые прямо дублируют скудный высокогорный рельеф Балканского континента — нескончаемую белую стену динарийских Альп, окаймляющую огромное карстовое плато, лежащее позади далматинского побережья. Наконец, с южной стороны Адриатическое море соединяется с Ионическим посредством канала Отранто, расположенного между одноименным выступом в Италии и мысом Лингветтой в Албании. Ширина этого узкого канала, согласно указаниям морских карт, составляет всего 72 км. Начиная с III века до н. э. его переплывают при хорошем ветре еще лембы*GY, идущие на всех парусах74. В XVI веке с таким же успехом его пересекают фрегаты, везущие новости из Корфу или Кефалонии на неаполитанские берега и обратно по приказу вице-короля Неаполя. В испанских записках этого времени сказано, что dende Cabo de Otranto se veen las luces de la Velona*GZ75. Пассажир самолета, летящего в Афины, может сегодня одновременно обозревать албанский берег, Корфу, Отранто и залив Таранто — все это видно сверху как на ладони.

Это сужение на юге характерно для данного бассейна: оно придает ему целостность. Обладание здешним тесным проходом развнозначно обладанию Адриатикой. Но проблема состоит в том, чтобы знать, откуда можно контролировать вход в море, какая точка над ним господствует. Наверняка ключевые позиции сосредоточены не в действующих портах Апулии: Бриндизи, Отранто, Бари, где Венеция безуспешно пыталась закрепиться дважды, в 1495 и 1528 годах, и где она мечтает обосноваться снова в 1580 году, исходя из своих экономических итересов76. Турки тоже на какое-то время завладели Отранто, разграбив его в 1480 году — событие, потрясшее христианскую Италию. Но выход из Адриатики невозможно контролировать с итальянской стороны. Полуостров здесь «более чем наполовину погружен в море»; ключ к Адриатике лежит на противоположном, балканском, берегу, как мимоходом замечает Сен-Гуар, посол Христианнейшего короля в Мадриде, в своем письме Карлу IX от 17 декабря 1572 года: «Если верно, что султан сооружает порт в устье Которского залива, чтобы легче овладеть названным Каттаро*HA, то я считаю его хозяином Адриатического моря, который может высадиться в Италии, а также окружить ее с моря и на суше»77.



Часть 1. Роль среды

12. Остров Корфу, расположенный напротив Отранто, контролирует вход в Адриатику. Отмечены места крупных морских сражений: Ла Превеза, 1538 год; Лепанто, 1571 год.

Схема составлена Ж. Бертеном.


На самом деле ключ к Адриатике находится южнее, точнее говоря, на Корфу. Венеция владеет этим островом с 1386 года. Именно здесь под покровом восточного берега, скудного, но гористого и поэтому удобного для защиты, сосредоточены все навигационные маршруты78. Войти в Адриатическое море или выйти из него чаще всего означает проплыть мимо Корфу. Этот остров, как наставляет один из документов Сената (17 марта 1500 г.), является «сердцем» всего Венецианского государства, «жизненно важным как для навигации, так и во всех других отношениях»79. Поэтому Синьория посвящает ему все свои заботы80. Она не жалеет усилий для его укрепления, тратя на это такие суммы, как говорится в одном документе 1553 года81, che chi potesse veder i conti si stupiria*HB. Фрэн-Канэ, будучи здесь проездом в 1572 году, поражается видом расположенной над небольшим греческим городком, столицей острова, огромной крепости, выстрелы из семисот орудий которой, как говорят, достигают албанских берегов. Однако его удивляет, что годом ранее 500 турецких всадников осмелились грабить остров под самыми стенами этой крепости82. Но удивление пропадает, если продолжить чтение того же документа 1553 года, донесение «баила»*HC, с отчетом о выполнении его обязанностей в Корфу: все эти расходы, говорит он, окажутся бесполезными, если не завершить перевооружение старинной крепости, чтобы приспособить ее к новым способам ведения войны и осады. Работа была начата, но почти не сдвинулась с места. И хотя на нее было издержано 200 тысяч дукатов, результатов не видно. Скоро ли она будет закончена? Судя по донесению 1576 года83, не очень, потому что в нем снова содержится жалоба на недостатки крепости: противник, «не вынимая меча из ножен», может устанавливать свои пушки у самого подножия конрэскарпа! Из-под пера всех венецианских чиновников второй половины столетия выходят подобные жалобы: внушительные оборонные сооружения Синьории устарели, они не могут помешать корсарским рейдам. Поскольку в горах нельзя укрыться из-за недостатка воды, злополучные жители Корфу должны поневоле, с опасностью для жизни прятаться в крепости и в ее рвах. Турки, таким образом, рассеиваются по пустынной местности, заходя в брошенные деревни. В результате на Корфу, где до войны 1537 года насчитывалось 1400 жителей, в 1588-м числится не более 19 тысяч84. Правда, Венеция в видах защиты острова больше всего рассчитывает на свои галеры с позолоченными носами, которые несут службу в Архипелаге и в «заливе».

В самом деле, благодаря Корфу и своему флоту Венеция удерживает за собой вход в Адриатику. Это равносильно господству на Адриатике в целом. Ведь на другом конце моря, на севере, сам великий город занимает вторую ключевую позицию в точке пересечения морских и наземных путей, которые, преодолевая Альпы, соединяют Центральную Европу с Адриатикой и Левантом. Миссия Венеции заключается в поддержании этой связи.

Таким образом, Адриатика является ее морем, ее «заливом», как Венеция ее называет. При желании она может здесь захватить любой корабль, она проводит здесь свою политику, тонкую или бесцеремонную, смотря по обстоятельствам. Триест мешает Венеции, она разрушает в 1578 году его солеварни85. Венеции мешает Рагуза, тогда она шлет свои галеры в воды старой Рагузы для перехвата кораблей, снабжающих соперницу зерном; в 1571 году она натравливает на нее своих союзников по Священной лиге; в 1602 году поддерживает мятежных подданных Рагузы на знаменитом своими рыбными ловлями острове Лагоста86; в 1629 году она все еще перехватывает корабли своих противников87. Когда Венеции мешает Анкона, она пытается навязать ей таможенную войну88. Если Венеции мешает Феррара, то она пытается завладеть этим крупным портом; если мешают турки, Венеция не колеблясь наносит им удары при каждом удобном случае, когда это можно сделать без особого риска89.

Золотое правило, il ben noto principio*HD, как его формулируют Cinque Savii alia Mercanzia*HE, недвусмысленно гласит: ogni merce che entra nell’Adriatico о esce dall’Adriatico deve toccar Venezia, всякий товар, попадающий в Адриатику, должен пройти через руки Венеции90, в соответствии с типично городской политикой насильственного сосредоточения торговых путей91. Только Синьория в случае необходимости, которая наступает очень редко, разрешает делать исключения из этого правила92. Для нее это способ управлять потоком товаров сообразно тому, что она считает выгодным для себя; защищать доходы своей казны, свой рынок, свои пути сообщения, своих ремесленников и свое море-плавание. Каждый шаг, даже предупредительный, такой как захват одной или двух триестинских барок, груженных железом93, вписывается в совокупность хорошо продуманных мер. В 1518 году, чтобы обеспечить свою монополию, Венеция обязала грузоперевозчиков, отправляющихся с острова Кандия, из Неаполя ди Романия*HF, с острова Корфу и из Далмации, перед выходом из порта оставлять залог, гарантирующий провоз их товаров через Венецию. На бумаге все выглядит наилучшим образом. Но в этом постановлении оказалась пропущена Истрия. Этого промаха было достаточно для беспошлинного провоза низкокачественных тканей — rasse, sarze, grisi*HG, производимых в Истрии и Далмации, которые пользовались широким спросом на ярмарке в Реканати94. Это наводит нас на мысль, что в этой игре в полицейских и воров участвуют ловкие мошенники и обманщики, действующие как на суше, так и на море, и что между Венецией и Феррарой циркулируют потоки контрабанды, которым невозможно поставить заслон. Более слабые соседи Венеции, вынужденные ей подчиниться, при первом случае обходят ее запреты.

Что касается сильных соседей, то они возвышают свой голос в защиту совершенно других принципов. Испанцы ведут со Светлейшей Республикой споры за первенство, постоянно вступают с ней в распри из-за захвата судов. «Вот уже много лет венецианская Синьория, не имея на то никаких оснований, объявляет залив своим, — пишет Франсиско де Вера, посол Филиппа II в Венеции, — как будто Господь не создал эту часть моря и все остальное на потребу всем»95. Венецианцы упорно возражают, что они заплатили за обладание этим заливом не золотом, а своей кровью, «многократно здесь пролитой».

Совершенно очевидно, что Синьория не могла помешать могущественным соседям открывать окна и двери на Адриатику и пользоваться ими. Турки занимают Валону (1559 г.), испанцы — Неаполь; папа подчиняет себе Анкону и угрожает Ферраре (1598 г.) и Урбино (1631 г.); австрийский дом закрепляется в Триесте. С 1570 года Максимилиан II ведет речь об истребовании у Венеции negotium liberae navigationis*HH 96 И далеко не новые притязания сформулировал в свое время еще Святой Престол. В грозовые месяцы, предшествовавшие Аньяделло, а именно в феврале 1509 года, Юлий II предложил венецианцам снять с них отлучение при условии, чтобы они разрешили подданным Церкви свободно плавать по Адриатическому морю97. В дальнейшем такие требования беспрестанно повторялись.

Наконец, есть еще рагузанцы с их грузовым флотом. Упрямая республика Святого Власия, находящаяся под покровительством папы и являющаяся одновременно вассалом султана, пользуется своим двойственным положением. Эта нейтральная позиция очень выгодна: рагузские корабли почти всегда безбоязненно бороздят неприветливые средиземноморские воды… Анкона и Рагуза сегодня, Триест в далеком будущем — это противники, которыми не следует пренебрегать. Двое первых в начале века сумели воспользоваться трудностями, переживаемыми Венецией во время кризиса торгоа\и перцем и пряностями, но Венеция преодолела этот кризис. С другой стороны, конкуренты связаны с ней страхованием морских путешествий, взаимными платежами, грузовыми перевозками. Они часто служат ей и не могут создавать для нее помех, разве что на небольших участках от одного берега Адриатики до другого. Это второстепенные маршруты, по которым железо из Триеста доставляют на продажу в Италию, сукна с запада, шерсть и вино из Апулии перевозятся в Далмацию без захода в Венецию. Венецианские власти пытаются наказывать подданных Синьории, которые принимают участие в сделках этого черного рынка. Но поскольку эти угрозы и взыскания постоянно повторяются, надо полагать, что они малоэффективны и не продиктованы жизненной необходимостью98.

В конце концов речь идет всего лишь о повседневном и простом поддержании порядка. Разумеется, Венеция надзирает не только за контрабандистами и конкурентами, но и за корсарами, которых привлекает изобилие товаров, перевозимых по Адриатике: зерно, крепкие вина, оливковое масло из Апулии и Романьи, мясо, сыры из Далмации, не говоря уже о судах дальнего плавания, обслуживающих богатейшие экспортные и импортные потоки Синьории. Против корсаров венецианцы были вынуждены вести повсеместную войну, беспрерывно возобновляющуюся; изгнанные из одного места пираты с неумолимым постоянством появляются чуть поодаль. XV век знавал последние лучшие годы каталонского корсарства, базировавшегося на Сицилии. Борясь с ним, венецианцы вооружали в случае необходимости два или три крупных торговых судна, которые могли задержать, или по крайней мере, объединить противника. По прошествии времени эти набеги, нейтрализуемые с помощью больших судов, выглядят скорее внушительными, чем опасными".

В XVI веке усиливается активность турецких пиратов100; они проникают в Адриатическое море через албанские порты Стаполу, Валону, Дураццо. С появлением берберов эта опасность усиливается101, особенно когда далеко в море проникают турецкие армады, которым предшествуют и за которыми следуют пиратские корабли… Однако не следует слишком сгущать краски. В целом до последней четверти XVI века турки или берберы не заходят глубоко внутрь залива»102; только с 1580 года на Адриатике, как и повсюду, все меняется. Об этом свидетельствует венецианское донесение 1583 года: с некоторого времени, особенно после того, как берега Апулии ощетинились сторожевыми башнями, начиненными пушками и прикрывающими одновременно побережье и суда, которые могут укрыться под защитой их артиллерии, с этого момента корсары перенесли свои нападения на север и наводнили залив. Устраиваемые ими здесь частые и кратковременные набеги позволяют им обманывать бдительность галер103.

Эти неприятности постепенно заслоняются другой, более серьезной. Она обнаруживается с середины века104: это непрекращающиеся пиратские нападения ускоков из Сеньи и Фьюме. Эти города — рассадники славянских и албанских авантюристов находятся в двух шагах от Венеции и от средоточия ее торговых путей. Верно, что этих легких на подъем противников совсем немного, около 1000 человек, говорит проведитор Бембо в 1598 году105: четыре сотни находятся на жалованьи у императора, а 600 sono li venturieri che altro non fano che corseggiare et del bottino vivono*HI. Горстка людей, однако находящаяся под покровительством у императора и постоянно пополняющаяся за счет преследуемых законом беглецов с Балкан, per lо ріu del paese turco*HJ. С другой стороны, что можно поделать с их миниатюрными быстроходными лодками, идущими на веслах и такими легкими, что они используют самые мелководные заливы на островах, где галеры не могут их преследовать без риска сесть на мель? Вот когда воры могут действовать почти безнаказанно, не опасаясь стражей порядка. Как сказал один венецианский сенатор, легче ловить руками птиц, чем гоняться за ускоками на галерах106. Бывает, что галеры попадают в засаду (до 600 человек), и тогда уже не спастись: так произошло 17 мая 1587 года в устье Наренты107. Если судно садится на мель, оно становится добычей ускоков.

Воодушевленные успехом, эти diavoli*HK, эти грабители, эти persone… uniti per rubbare*HL, как говорят венецианцы, не щадят более никого. Все становится их добычей. Даже турки угрожают им великой расправой. Даже рагузанцы в один прекрасный день отправляются против них в поход. Венеция дает волю своему гневу, осаждает Фьюме или Сенью*HM и по такому случаю предает огню все, вплоть до «мельничных колес», «вешает предводителей». Но всего этого недостаточно, чтобы искоренить зло. Вдохновляет подобные авантюры не Сенья и не Фьюме (последний только пытался одно время организовать торговлю продуктами пиратства, но без особого успеха), а Триест, где все продается и перепродается: турецкие рабы, которых покупает для своих галер великий герцог Тосканский, прекрасная золотая парча и камлоты, награбленные у венецианцев — этот противник им подстать. За Триестом стоят эрцгерцоги, венские Габсбурги и, косвенным образом, Габсбурги испанские. Напрасно купцы из Италии и Венеции пытаются закрепиться в Крайне и Хорватии, в Штирии. Ширятся ряды деревенских торговцев, бродячих разносчиков, все более и более подчиняющих себе торговый оборот на материке, устанавливающих связи с пиратством и с внешней торговлей. Вот от этого многоликого противника Венеция должна защищать свои привилегии. На этом пути ее ждут и неудачи, и компромиссы, и неожиданности.

Масса подобных наблюдений, из которых можно было бы легко составить книгу об Адриатике, свидетельствует о единстве «залива», формирующемся под итальянским влиянием, единстве скорее культурном и экономическом, нежели политическом. «Залив», без сомнения, принадлежит венецианцам, но еще в большей степени в XVI веке он является областью триумфального распространения итальянского духа. Это не значит, что Далмация стала итальянской в том смысле, в каком это понимали еще недавно пропагандисты расовой экспансии. Вся прибрежная кайма Retroterra*HN населена сегодня славянами108. Несмотря на некоторые внешние отличия, так же было и в XVI веке. В Рагузе того времени итальянский образ жизни был вопросом удобства: итальянский язык является языком торговли по всему Средиземноморью, но принадлежность ко всему итальянскому — это также вопрос моды и предмет снобизма: мало того что сыновья из знатных семейств отправляются учиться в Падую, что секретари Республики являются столь же хорошими итальянистами, как и латинистами (документы в архивах Рагузы почти всегда составлены на итальянском языке), но представители правящих фамилий, заправляющих делами и политикой, без стеснения изобретают для себя итальянские генеалогии. И это при том, что сии гордые gentes*HO происходят от какого-нибудь славянского горца, что итальянизированные имена выдают их славянские корни, что выходцы гор беспрестанно пополняют число прибрежных жителей, что славянский язык является обиходным языком, на котором общаются женщины и народ и, в конце концов, даже элита, потому что в протоколах города Рагузы можно прочитать неоднократно повторяющийся формальный приказ употреблять на заседании ректоров только итальянский язык. Если такой приказ был нужен…

Из этих уточнений со всей определенностью явствует, что Адриатика XVI века была увлечена утонченной цивилизацией соседнего полуострова, что она жила в его орбите. Рагуза — город итальянского искусства: Микелоццо работал во дворце ректоров, но из городов altra sponda*HP это наименее затронутый влиянием Венеции, поскольку он был зависим от нее лишь короткое время. В многочисленных документах, происходящих из Зары, из Спалато*HQ, с острова Керсо*HR и из других мест, при необходимости можно найти имена школьных учителей, священников, нотариусов, деловых людей, даже евреев, прибывших с полуострова и являвшихся носителями и проводниками итальянской цивилизации, укореняющейся здесь109.

Но Адриатика принадлежит не только Италии. Будучи вытянутым не только с севера на юг, но и с запада на юго-восток, море служит дорогой в Левант, изобилующей старинными маршрутами и торговыми связями, и открыто также, как мы увидим, для проникновения восточных болезней и эпидемий. Адриатическая цивилизация многослойна, в нее внедряется восточная культура, и в ней продолжается византийская. Все, таким образом, способствует своеобразию этой пограничной зоны. Ее католицизм является воинствующей религией, сталкивающейся с православным миром, угрожающим с высоты соседних гор, и с безмерной турецкой опасностью. Если Далмация, несмотря на все ее перевоплощения, остается верной Венеции, как в свое время заметил Даманский, то это потому, что, помимо венецианской Синьории, она сохраняет верность Риму, Католической церкви. Даже такой город, как Рагуза, столь чуткий к своей выгоде, окруженный со всех сторон и турецким, и православным миром, в общем живущий среди еретиков и неверных, проявляет поразительное католическое рвение. Рассмотреть ее религиозные устои было бы столь же любопытно, как и ее экономические структуры, впрочем, к самым высоким духовным порывам здесь примешивается — а почему бы и нет? — практический расчет. Преданность Риму защищает Рагузу от внешней угрозы; в этом можно убедиться на примере тяжелейшего кризиса 1571 года. А когда расцвет Возрождения, пришедшего сюда поздно, как в Венецию и Болонью, сменяется в начале XVII века великим экономическим спадом, выходцам из Рагузы уготованы блестящие духовные карьеры, которые приводят бывших купцов и банкиров в качестве князей и служителей Церкви во все уголки христианского мира, в том числе и во Францию.

Географические, политические, экономические, культурные, религиозные факторы — все способствует складыванию однородного адриатического мира. Границы этого мира повторяют контуры моря: в толще балканского континента они доходят до того места, где пролегает основной водораздел между латинским и греческим христианством. С другой стороны, на западе, они образуют тонкую разграничительную линию по всему Апеннинскому полуострову, с севера на юг. Обычно обращают внимание на очевидное различие между Северной Италией и Италией полуостровной. Но и менее явное противостояние Италии тирренской и Италии левантинской по линии восток — запад столь же существенно. Оно играло в истории роль некоей скрытой пружины. Длительное время восточная часть полуострова превосходила и опережала западную в своем развитии. Но именно в лоне западных городов, Флоренции и Рима, зародился Ренессанс. Этот порыв передался Ферраре, Болонье, Парме и Венеции только на исходе XVI века. Такие же маятниковые колебания наблюдаются и в экономической сфере: упадку Венеции сопутствует триумф Генуи; позднее Ливорно выходит на первое место среди городов полуострова. Восток, запад; Адриатика, Тирренское море: каждая из двух половинок полуострова, как бы раскачивая коромысло огромных весов, по очереди становится ареной, на которой решаются судьбы Италии и всего Средиземноморья.

На восток и на запад от Сицилии

Малые моря являются самыми оживленными участками водной стихии, по волнам которых беспрестанно снуют небольшие суда и лодки. Здесь происходят основные экономические и исторические события. Но наряду с ними немаловажное место в общей структуре Средиземноморья занимают благодаря своему безлюдью обширные пространства моря.

В XVI веке Внутреннее море, столь небольшое по меркам наших сегодняшних скоростей, включало в себя немало опасных и запретных участков, мертвых зон, которые отделяли друг от друга целые миры. Самой крупной из этих враждебных зон было Ионическое море. Вместе с пустынной областью на юге Ливии, продолжением которой оно является, оно образует территорию, как раз и отделяющую Восток от Запада, безлюдную в обеих своих частях, на суше и на море110.

За «Сицилийскими воротами» начинается другой обширный участок моря, который простирается от берегов Сицилии или Сардинии до Балеарских островов, Испании и Магриба. Это море (назовем его Сардинским), с его негостеприимными берегами и мощными порывами норд-веста и леванта, не сулит мореплавателю ничего хорошего… При движении вдоль параллелей все трудности плавания сливаются, сходятся воедино.

Разумеется, очень скоро мореплаватели преодолели эти препятствия и соединили Запад с Востоком. На севере они двигались с востока на запад и обратно вдоль балканских берегов, затем мимо Неаполя, с тем чтобы пересечь в дальнейшем Мессинский пролив, который был для них предпочтительнее Сицилийского прохода, менее надежного. Этот важнейший торговый маршрут был путем христиан. Менее удобный и менее оживленный исламский путь пересекает Сицилийский проход по диагонали. Это обычный маршрут турецких флотилий, шедший от побережья Албании до Валоны, от Валоны к берегам Неаполя и Сицилии, наконец, от Сицилии до Бизерты, иногда до Алжира. По этому пути следовало гораздо меньшее количество судов.

На юге препятствия обходили, двигаясь вдоль африканского берега, где навигация была довольно интенсивной, судя по донесениям христианских корсаров111. Курсируя в открытом море, они должны были появляться неожиданно у берега и заставать врасплох суда, идущие из Египта, Триполи, Джербы и иногда из Алжира. В начале XVI века венецианские галеры еще охотились за судами у берберских берегов и настигали их по пути из Сицилии. В конце столетия англичане и голландцы, в свою очередь, ходили вдоль берега Северной Африки, от Гибралтара до Сицилийского прохода, которые они тоже пересекали поперек, чтобы достигнуть берегов Сицилии, а затем Греции, имея пунктом назначения Кандию, Архипелаг или Сирию. Так они поступали, без сомнения, почти всегда, чтобы уклониться от испанцев, контролировавших Мессинский пролив.

Все эти маршруты обходят, избегают Ионическое и Сардинское моря. Благодаря им осуществлялась важнейшая связь между восточной и западной частями Средиземноморья, или, если угодно, между Востоком и Западом; роль этих путей в большой истории трудно переоценить. Но наряду с ними следует иметь ввиду контакты, осуществлявшиеся на суше, по дорогам, пересекающим Италию. Апеннинский полуостров является как бы плотиной, разделяющей две половины моря. Анкона и Феррара соединяются с Флоренцией, Ливорно и Генуей. Венеция экспортирует товары через Геную и Тирренское море… К товарам, провозимым через Мессинский пролив и Сицилийский проход, добавляются те, которые доставляются от одного берега Италии к другому караванами мулов. Разумеется, по грузообороту и стоимости товаров эти вспомогательные торговые пути не выглядели бы в наших глазах очень значительными, даже если бы мы и располагали статистическими сведениями о них. Но, по меркам своего века, они играли существенную роль. Они формировали целостность средиземноморского пространства, которое является предметом этой книги. Однако существовала ли эта целостность?

Два мира Средиземноморья

Полагать, что препятствия, громоздящиеся на границе между двумя средиземноморскими бассейнами, решительным образом отделяют их друг от друга, означало бы не то что допустить неточность, но впасть в чрезмерный географический детерминизм. Справедливо, что неудобства материковых и морских путей сообщения постоянно препятствовали значительным миграциям населения из одного морского бассейна в другой. В книге генерала Брэмона, напоминающего своим пылом Эмиля-Феликса Готье, обращается внимание на то, что арабское завоевание, продолжавшееся с VII по XI век, нисколько не изменило Северную Африку в демографическом отношении; что завоеватели были немногочисленны и потому легко поглощены местным населением. По сути дела, речь идет о переносе тезиса Ганса Дельбрюка относительно германских нашествий V века. Но это не имеет значения! Нас в данном случае интересуют естественные препятствия, воздвигнутые природой на пути человека с запада на восток или с востока на запад как по воде, так и по суше. На пути этого движения находится как бы мелкое ячеистое сито, замедляющее его.

Несомненно, что в XVI веке были левантинцы, живущие на западном побережье, греки в Ливорно, киприоты на Балеарских островах и в Кадисе, рагузанцы во всех сколько-нибудь важных портах, левантинцы и азиаты в Алжире: оба Барбароссы и алжирские янычары являются выходцами с Эгейского моря и из Малой Азии112. И, наоборот, сохранились следы латинской колонизации на востоке, и легион ренегатов занимается, по существу, новой колонизацией турецкого мира еще более успешно, чем торговые конторы. Но эти контакты не приобретают существенной важности. Несмотря на наличие торгового и культурного обмена, оба бассейна сохраняют свою самостоятельность и свой собственный круг общения. Настоящий сплав разных групп населения осуществляется внутри каждого из них, невзирая на любые — культурные, расовые или религиозные — преграды.

Зато все попытки навести мосты между двумя крайними точками Средиземноморья остаются рискованной затеей. По крайней мере, вероятность их успеха сомнительна.

Примеры? Финикийцы в свое время осели в Карфагене и отсюда проникали на запад, триумфально преодолевая на своих больших судах далекие расстояния средиземноморского «Дикого Запада». Равным образом древние греки обосновались в Марселе, который тоже служил им отправной точкой для дальнейшей колонизации. Византийцы тоже на какое-то время подчинили себе Сицилию и Италию, Северную Африку и Бетику. Так и арабы в VIII и IX веках завладели Северной Африкой, Испанией и Сицилией… Но все эти великие завоевания не имели будущего или сопровождались разрывом между наступающим войском и метрополией… Такова судьба Марселя, Карфагена и даже мусульманской Испании, которая в X и XI веках была полностью зависимой в культурном отношении от Востока, откуда она получала поэтов, врачей, учителей и философов, чародеев и даже танцовщиц в красных юбках. Затем произошел разрыв, и, слившись с африканскими берберами, здешние арабы зажили западной жизнью. Жители Магриба, которые позднее отправлялись на Восток, чтобы совершить паломничество или с познавательными целями, к своему удивлению, чувствуют себя там «почти как в другом мире». «На Востоке нет ислама», — пишет один из них113. Эта история повторяется на исходе XVI века, когда турецкие наместники в Африке фактически освобождаются от отгоманской опеки.

В восточной части моря подобные же события повторены как бы в симметричном отражении историей крестовых походов и латинских государств. Нужно ли продолжать?

Урок турецкой и испанской империй

Каждое море стремится жить собственной жизнью, организовать движение своих парусных судов в замкнутой и обособленной системе: таким образом, речь идет о двух крупных морских комплексах — западном и восточном. Между ними существуют связи и контакты, но, несмотря на наличие родства, союзных отношений и взаимной зависимости, они имеют тенденцию внутренней закрытости.

В политическом отношении этот факт применительно к XVI веку вырисовывается, пожалуй, даже чересчур ярко. Какую прекрасную геополитическую карту западного бассейна в период с середины XV до середины XVI века можно было бы начертить, стрелками указывая прежние и новые направления экспансии испанского империализма, позиции, на которых он закрепился и которые использовал для захвата западной части моря! Ведь она была им захвачена. Начиная с 1559 года, благодаря разоружению французского флота и ослаблению политических


Часть 1. Роль среды

13. Барселонский порт


Часть 1. Роль среды

14. Пролив Босфор


связей между христианнейшим королем Франции и султаном, западная часть Средиземного моря, бесспорно, стала принадлежать испанцам. Мусульмане сохранили за собой только один берег, и не самый лучший, североафриканский. И то он удерживался только благодаря корсарам, но их владения, ограниченные оборонительной линией испанских гарнизонов, подвергались постоянной опасности снаружи и изнутри. В 1535 году Карл V с успехом осадил Тунис; в 1541 году он едва не захватил Алжир, но эту неудачу можно было исправить. В бумагах Consejo de Guerra*HS в Мадриде всегда хранился наготове проект нападения на город реисов*HT, который в один прекрасный день можно было бы привести в исполнение. Он едва не был воплощен в эпоху Дона Хуана Австрийского и в 1601 году, во время стремительной вылазки Джован Андреа Дориа.

Ионическое или «Критское» море является, по аналогии, морем Оттоманской империи. Овладев берегами восточного бассейна после захвата Сирии (1516 год) и Египта (1517 год), турки ощутили необходимость стать хозяевами положения и на море, создав мощный военный флот.

И в первом, и во втором случае каждая из двух империй была в некотором смысле обязана своим появлением и развитием наличию двух половин Средиземноморья. Цинкайзен отметил этот факт в отношении Турции. Но не будет ли справедливо сказать то же и об Испании114? Две части Средиземноморья являются в XVI веке двумя сферами политики с противоположным знаком. Стоит ли после этого удивляться, что великие столкновения на море в эпоху Фердинанда Католика, Карла V, Сулеймана и Филиппа II упорно повторяются на стыке этих двух морей, на их условной границе? Триполи (1511, 1551 годы), Джерба (1510, 1520, 1560 годы), Тунис (1536, 1573, 1574 годы), Бизерта (1573, 1574 годы), Мальта (1565 год), Лепанто (1571 год), Модон (1572 год), Корон (1534 год), Ла Превеза (1538 год)…

Политика лишь отражает скрытую реальность. Две части Средиземноморья, в которых распоряжаются непримиримые противники, отличаются друг от друга в природном, экономическом, культурном отношении; каждая из них является отдельной исторической областью. С точки зрения физической географии климат на востоке более континентальный, более резко меняющийся, чреватый более сильными засухами, чем на западе, и более сильной жарой, поэтому здешние земли еще более лишены растительности, если это возможно, еще более неплодородны и «обожжены», как сказал бы Теофиль Готье. Зато моря здесь более благосклонны к человеку. Кто расскажет о движущей роли Эгейского моря в установлении здешних связей? Следует подчеркнуть легкость мореплавания в восточной части Средиземноморья, тем более что этот факт, похоже, мало известен. Вот важный документ 1559 года, касающийся данного вопроса. Один из советников выражает пожелание, чтобы Синьория Святого Марка снарядила на Кипре, как и на других венецианских городах, некоторое число галер; их можно было бы затем переправить без труда на остров Кандию, поскольку переход можно осуществить задолго до дня Святого Григория (12 марта), обычной даты выхода сторожевых кораблей из Александрии и с острова Родос. В самом деле, прибавляет он, 1і boni tempi usano in quelle parti рій a bon hora ehe in queste, благоприятная для плавания погода наступает там раньше, чем у нас115. Не в этом ли кроется источник того запаса времени, которым всегда располагал, по-видимому, турецкий флот? Быстроту его выдвижения следует отнести на счет раннего прекращения штормов на Эгейском море. Это серьезное преимущество в эпоху, когда смена времен года определяла собой ход войны.

По ту сторону политики

Экономические и культурные различия между двумя частями Средиземноморья в XVI веке лишь обостряются, в то время как они меняются ролями. Начиная с XIII века Восток беспрерывно теряет одно за другим свои преимущества в сфере материальной цивилизации и техники, крупной промышленности, в банковском деле, в накоплении серебра и золота. XVI столетие довершает его поражение беспрецедентной экономической драмой, которая разыгрывается из-за того, что торговые пути Атлантики покончили со старинной привилегией Леванта быть единственной сокровищницей богатств, поступающих из «Индий». После этого с каждым днем растет пропасть между уровнем жизни на Западе, изменяющимся благодаря техническому и промышленному прогрессу, и на Востоке с его дешевизной, при которой поступающие с Запада деньги автоматически вырастают в цене и приобретают более высокую покупательную способность.

Но это различие уровней воссоздает некоторое экономическое единство двух бассейнов, необходимость которого преодолевает все преграды, включая политические, и которое достигается всевозможными средствами, включая пиратство. Сила тока определяется разностью потенциалов: чем выше их расхождение, тем выше потребность в связывающих их потоках. Востоку нужно воспользоваться преимуществами Запада, получить в них любой ценой свою долю: он жаждет приобретения драгоценных металлов Запада, т. е. американского серебра; это заставляет страны восточного Средиземноморья перенимать европейские технические достижения. В свою очередь, растущая западная промышленность должна куда-то вывозить излишек своей продукции. К этим важным вопросам мы еще вернемся в нашей книге. Ведь именно эти глубинные потребности, нарушавшие и восстанавливавшие равновесие, эти вынужденные перемены приводили в движение все рычаги средиземноморской жизни и управляли ими на расстоянии116.

2. Побережье континентов

Средиземноморье всегда считалось второй родиной мореплавателей. Об этом говорилось много раз. Как будто бы наличия кромки берега уже было достаточно для того, чтобы заселить его, и заселить моряками! На самом деле Средиземное море не знает такого изобилия потомственных мореходов, как северные и атлантические моря. Здесь они рождаются только в некоторых областях и в незначительном количестве.

Народы моря

Причина, очевидно, в том, что море неспособно прокормить больше людей. Средиземноморские волны не более щедры, чем берега. Столь знаменитые frutti di mare*HU присутствуют здесь в ограниченном количестве117, рыбы вылавливается немного, за исключением редких местностей, таких как лагуны Комаккьо, берега Туниса или Андалусии (где ловят тунца118)… В глубоком Средиземном море, образовавшемся при обрушении земной коры, недостает полузатопленных мелей, прибрежных платформ, которые вплоть до глубины 200 м кишат подводной фауной. Почти повсюду узкий скалистый или песчаный скат служит переходом от берега к большим глубинам. Жизненные ресурсы вод Средиземного моря, имеющего чересчур древнее геологическое происхождение, по словам океанографов, исчерпаны в биологическом отношении119. Большие экспедиции, в которых участвует множество лодок, устраиваются только для сбора кораллов, который не имеет отношения к рыболовству в полном смысле слова… Их невозможно сравнить с массовыми выходами в море на Севере, близ Ньюфаундленда и Исландии, или с ловлей сельди у берегов Северного моря. В феврале 1605 года ввиду недостатка рыбы генуэзская Синьория пытается ограничить ее потребление во время великого поста120.

Нехватка съестного объясняет недостаток рыбаков, а следовательно, и моряков, который всегда был досадной помехой серьезным планам средиземноморских властителей. Между грезами политиков и реальностью всегда стояла эта преграда: нехватка людей, способных строить и снаряжать корабли, управлять флотилиями. Вот с чем сопряжены были трудности развития Ливорно: нужно было затратить целую жизнь, жизнь Козимо Медичи, чтобы наполнить новый город столь необходимыми ему мореходами, которых набирали по всему Средиземноморью. Точно так же потребовалось стечение благоприятных обстоятельств, чтобы турки могли построить свой флот или чтобы сформировался корсарский центр в Алжире. Снаряжение галер для всех эскадр, ведших военные действия в Средиземном море, заключалось прежде всего в наборе людей. Если бы не было рабов, военнопленных и каторжников, которых забирают из тюрем, чтобы приковать к веслам, откуда было бы взять столько гребцов? С середины XVI века в источниках встречаются жалобы на недостаток добровольных гребцов, buonavoglia: времена уже не столь суровы, чтобы люди сами продавали себя, как когда-то, заключает венецианский адмирал Кристофоро да Каналь в 1541 году121. Венеция даже была вынуждена учредить систему ополчения, обязательной в полном смысле слова службы на галерах Кандии, а также, начиная с 1542–1545 годов, набирать команды из condannati*HV для галер этого же острова. И недостаток ощущался не только в гребцах. Кризис не пощадил и экипажей. Современные документы отмечают их неумелость и плохую организацию их набора в Венеции: если бы позаботиться о том-то или предусмотреть то-то, если бы платили лучше, моряки из венецианских владений не отправлялись бы служить на чужих кораблях, на турецких и даже западных эскадрах. Это, может быть, и верно. Но еще вернее, что для экипажей всех судов Средиземноморья людей все равно бы не хватило; и хотя они естественным образом переходят туда, где жизнь представляется им более легкой, но в XVI веке нет ни одной страны, которая могла бы похвастаться их избытком.

Вот почему с конца столетия средиземноморские города и государства нанимают или пытаются нанять моряков на Севере. В 1561 году некий шотландский католик прибыл со своей галерой на службу в Испанию122. Судя по одному документу, Филипп II и его советники даже после разгрома Непобедимой Армады были озабочены набором моряков в Англии123. Отличительной чертой политики Фердинанда Медичи в Ливорно было обращение не только к морякам Средиземноморья, но и рекрутирование их в Северной Европе124. Алжирцы также следовали этому правилу с конца XVI века125.

Средиземное море заимствует на Севере, лучше оснащенном, чем оно, не только кадры, но и новые технические приемы. Например, новый корабль «кокку», Kogge, плотно сбитое грузовое судно, поначалу имевшее одну мачту с одним квадратным парусом и способное противостоять зимнему ненастью. Первыми продемонстрировали средиземноморцам ее качество баскские пираты из Байонны126. Она стала распространенным круглым судном одновременно на Балтике и в Средиземном море в XIV и в XV веках. Напротив, прибытие в Данциг*HW корабля «Пьер де ля Рошель» примерно 150 лет спустя познакомило его удивленных жителей с новым типом судна, караккой, бесспорно, рожденной на юге и являющейся усовершенсгвованной коккой, оснащенной дополнительной мачтой и парусами — как того требуют средиземноморские традиции, — а также сочетающей квадратные и латинские паруса. Назовем его южным судном, но порождением океанского Юга, поскольку его тип разработали, по всей видимости, бискайцы, после чего, приблизительно к 1485 году, оно стало обычным для Атлантического океана и Средиземного моря торговым судном127.

Итак, океанские мореплаватели занимаются техническими усовершенствованиями, производят революцию в морском деле. Один из сторонников превосходства северян утверждает даже, что Средиземное море, будучи морем внутренним, не произвело на свет ни одного тина судна, значение которого выходило бы за местные рамки128. Тем не менее именно жители Средиземноморья установили некогда пути прямого регулярного плавания из Внутреннего моря в Атлантику. Они были учителями ее моряков в XIV веке, но впоследствии постепенно уступили свои позиции. Сначала это произошло на атлантическом отрезке пути: достаточно вспомнить о той роли, которую играли с XV века и даже раньше бискайцы со своими balaneros, бретонцы, и фламандские гукары, обеспечивавшие после 1550 года сообщение между Испанией и Нидерландами. Затем на протяжении всего маршрута с конца XV века до 1535 года происходит массовый наплыв англичан в Средиземное море, которые после некоторого перерыва добиваются окончательного главенства на этом маршруте, опережая голландские конвои на добрых 15 лет. Отныне был предрешен окончательный проигрыш средиземноморцев в борьбе с моряками Севера и Атлантики за мировое господство, начатой в конце XV века.

Слабое развитие прибрежных районов

Если в Средиземноморье мало моряков, то мало и отрезков побережья, на которых они воспитывались поколение за поколением, создавая своей активной деятельностью иллюзорный образ Средиземного моря, прохладные воды которого бороздят толпы мореплавателей. Это в сущности, далматинский берег, острова и побережье Греции, сирийское побережье (но в XVI веке оно пришло в такой упадок, что им можно пренебречь: в корреспонденции венецианских баилов в Константинополе между 1550–1560 годами упоминается всего один корабль из Бейрута); берега Сицилии (особенно западные); часть неаполитанского побережья, оконечность мыса Корсо, наконец, почти соседствующие берега Генуэзской Ривьеры, Прованса, Каталонии, Валенсии и Андалусии… В общем, это лишь малая часть береговой линии Внутреннего моря. Но сколько из этих отрезков побережья так же густо населены, как Генуэзская Ривьера, ощетинившаяся колокольными шпилями129?

Зачастую вся жизнь на большом участке побережья сосредоточивается в нескольких второстепенных портах, далеко отстоящих друг от друга. Расположенный перед Рагузой остров Меццо130, узкий и ничем не прикрытый, поставляет городу большую часть капитанов его барж. Перасто131 на исходе столетия насчитывает всего 4000 мужчин da fatti (т. е. способных носить оружие), зато 50 больших и малых судов. Освобожденные от уплаты всех налогов, перастанцы должны только нести стражу вдоль Которского залива, вход в который они охраняют по поручению Венеции: благодаря им colfo е sicurissimo de mala gente*HX. Вообразим, какую бурную и самостоятельную деятельность вели маленькие порты королевства Неаполитанского, такие известные, как Салерно132 или Амальфи133, или такие, как находящиеся на побережье Калабрии Сан Маффео дель Чиленто134, Амантея135, Виестрис136 или Пескичи137. Последнее местечко, центр интенсивного кораблестроения, согласно документам неаполитанской Sommaria, никогда не оставалось без дела, тем более что его заказчиками были судостроители из Рагузы: на его верфях закладывали крупные корабли, например в июле 1572 года судно водоизмещением 6000 сальм, т. е. 750 тонн138.

Независимо от степени своей населенности, эти приморские районы тяготеют прежде всего к северным частям полуостровов Средиземноморья; они в основном прилегают к горам, поросшим лесом. Средиземноморские хребты вследствие сухости климата были всегда обделены лесами, отчего страд ало и судостроение. Разве можно было иметь в XIII и в XIV веках флот, который еще Ибн Халдун находил вполне дееспособным, в отсутствие леса, который рос около Беджайи как редкое исключение? Не затормозило ли развитие мореплавания на сирийском берегу уменьшение лесных запасов Ливана? В Алжир со стороны должны были приезжать не только моряки, нужно было также привозить и материал для строительства судов, несмотря на использование лесов, росших за горой Шершель; весла сюда доставляли из Марселя.

Мы можем установить происхождение строительного леса во всех процветающих морских регионах как по документам (в том числе по счетам арсеналов, если они сохранились, как в Ливорно и в Венеции), так и по сохранившимся косвенным сведениям или трактатам, посвященным морскому делу. Рагуза, специализирующаяся, как и Португалия, на строительстве морских судов, получает лес из дубовых рощ горы Гаргано (ее называют также Сайт-Анджело). Как раз на этом, замечает один трактат 1607 года139, основывается их превосходство над португальцами, у которых были бы самые лучшие в мире галионы, если бы они располагали своей горой Сайт-Анджело. Турецкие карамузалисы производятся из больших платанов, высококачественная древесина которых очень хорошо переносит контакт с водой140. Чтобы продлить срок службы галер, при их изготовлении используются разные сорта дерева, в зависимости от тех частей судна, для которых оно предназначено: дуб, сосна, лиственница, вяз, ель, бук, орех141… Лучшие весла делали из древесины, доставлявшейся в Нарбонну по реке Од и ее каналам142. Можно было бы обратиться к путевым записям некоего рагузанца, объехавшего Южную Италию с апреля по август 1601 года143 в поисках лесной делянки для ремонта корабля; или к документам по концессии на вырубку леса в Тоскане, выданной испанцам, а затем отобранной у них144; а также к закупкам леса Генуей в той же Тоскане145 или Барселоной в Неаполе146, хотя Барселона чаще всего довольствовалась дубовой и сосновой древесиной, происходившей из каталонских Пиренеев и весьма ценившейся при строительстве галер147. Можно также разыскать контракты, подобные тому, которые подписал с Sommaria*HY Пьер Луис Суммонте, fornitore delle galere regie*HZ (строящихся в Неаполе), — согласно этому контракту он обязуется отправить в Неаполь лес из Калабрии, который будет вырублен в местностях Нертикаро, Урсомарсо, Альтомонте, Сандонато, Поликастрелло148

Для нас важнее, разумеется, целое, чем исключения. Как можно понять на основании испанских или венецианских документов, общим явлением стала нехватка леса, истощение лесных ресурсов на западе и в центре Средиземноморья, особенно на Сицилии и в Неаполе (именно там, где разворачивался один из крупнейших судостроительных проектов Филиппа И). Особенно остро ощущался недостаток дуба, из которого изготавливается корпус судов. С конца XV века он становится редкостью. И Венеция принимает ряд драконовских мер для того, чтобы предупредить уничтожение остатков своих рощ149. В течение следующего столетия подобные проблемы для Синьории все возрастают. В Италии, однако, остаются еще богатые лесные запасы, вырубка которых производится в больших масштабах на протяжении всего XVI века. Можно с уверенностью утверждать, что истощение лесных ресурсов идет вперед быстрыми шагами: гора Сант-Анджело, например, считается драгоценным исключением. У турок дело обстоит несколько лучше; они располагают густыми лесами на Черном море и в Никомедийском заливе (у города Измит)150 на Мраморном море, почти рядом с Константинопольским арсеналом. После Лепанто Венеция прилагает всяческие усилия, чтобы убедить других членов Лиги казнить всех турецких пленных, сколько-нибудь понимающих в морском деле, невзирая на их принадлежность к высшему кругу. Ибо, как утверждают венецианцы, туркам, у которых нет недостатка ни в деньгах, ни в материалах, будет легко снова построить корабли, если они смогут rihaver li homini 151 *IA. Невосполнимым резервом для них являются только кадры.

Средиземноморские мореплаватели постепенно привыкают находить в дальних краях то, чего нет в их собственных лесах. В XVI веке с севера прибывают в Севилью целые корабли, груженные корабельным брусом и досками. Для строительства Непобедимой Армады Филипп И попытался закупить лес в Польше, по крайней мере приказано было пометить деревья, предназначавшиеся для вырубки и перевозки. Венеция даже отказалась от запрета, который некогда распространялся на всех ее подданных: покупать за рубежом не только лес, но и корпуса судов, которые затем оснащались такелажем на верфях города, и более того, приобретать целиком готовые корабли. Так, между 1590 и 1616 годами 11 судов прибыли сюда из Голландии, 7 — с острова Патмос, 4 — с Черного моря, 1 — из Константинополя, 1 — из Страны Басков и 1 — из Гибралтарского пролива152. Нет никакого сомнения, что этим сырьевым кризисом в значительной степени объясняется техническая и экономическая эволюция морского дела на Средиземном море153. Она не прошла мимо уменьшения тоннажа судов, удорожания их конструкции, обеспечивавших успех конкурентам с севера. Но здесь сыграли свою роль и другие факторы, такие как движение цен и повышение стоимости рабочей силы, ведь не все зависит только от наличия сырьевых ресурсов154.

Впрочем, если поначалу мореплавание всегда развивалось в непосредственной близости от гористых берегов, то это было вызвано не только потребностью в их лесных запасах, но и защитой, которую многочисленные бухты155 на северном берегу Средиземного моря обеспечивают от безжалостного северного ветра, заклятого врага средиземноморских мореходов. «Ставь паруса, когда поднимается ветер с юга или стихает ветер с севера», — говорили на Эгейском море156. В то же время для эмигрантов с гор естественным является движение к морю, и притягивающая к себе водная равнина часто оказывается кратчайшим, иногда единственным путем от одной точки берега к другой157. Таким образом устанавливается связь между жизнью на море и горным хозяйством. Они переплетаются и дополняют друг друга158. Отсюда это удивительное смешение пахотных земель, садов, огородов, рыбных и морских промыслов. На далматинском острове Млете, как и на соседних островах Далмации, по наблюдениям одного путешественника, и сегодня в трудовой деятельности жителей объединяются земледелие и рыболовство159. То же самое на острове Пантеллерия, где рыболовство, виноградарство, огородничество сочетаются с разведением великолепной породы мулов… Эта мудрая житейская формула соответствует старинным заповедям Средиземноморья, учившим совмещать скудные ресурсы суши со скудными запасами моря. Нарушение этой заповеди почти всегда приводит сегодня к драмам: греческие рыбаки из области Пелион, «в большей или меньшей степени живущие только за счет морского промысла, вынуждены забросить свои сады и жилища и перевезти свои семьи ближе к порту». Но, оторвавшись от своего прежнего привычного и уравновешенного образа жизни, они пополняют ряды морских браконьеров, которые ловят рыбу только с помощью динамита, несмотря на запреты властей160. Само по себе море недостаточно богато, чтобы прокормить живущего на нем человека.

Впрочем, и горы с их скудной почвой тоже — отсюда та роль, которую играли старинные сельские местечки в экономическом развитии лежащего рядом побережья. Плывя по волнам Каталонии, замечаешь возвышающиеся над водой белые деревенские дома, видные издалека за окружающими их деревьями: именно их хозяева поддерживают в порядке множество устроенных здесь террас и воплощают в жизнь свои садоводческие шедевры. Часто под этими горными поселками находятся рыбацкие деревни, построенные наполовину на сваях: Аринис де Мар под Аринис де Монт, Кальдетес под Ливанерес, Кабрера под Кабрилами161. Подобная же картина наблюдается на Генуэзской Ривьере, где старинные горные поселки так часто располагают собственной пристанью для рыбной ловли, своим scala*IB на берегу моря162; по всей Италии и в других местах можно насчитать сотни примеров таких объединений, между этажами которых то и дело снуют ослики с поклажей. Приморские поселки, имеющие более позднее происхождение, являются зачастую порождением сухопутных, с которыми они остаются тесно связанными. Причина и смысл их существования кроются в экономике прибрежных массивов, в крайне неприхотливом образе жизни последних, который даже после объединения двух поселков не отличается изобилием.

Еще недавно (1938 год) вполне привычно было наблюдать на берегу моря, довольно богатого рыбой, в Розасе или в Сан-Фелиу-де-Ги-шольс в Каталонии, какими маленькими порциями еда продавалась на рынке: пучок овощей, четвертинка курицы163… В 1543 году жители Кассиса, моряки и при случае пираты, жаловались на бедность, которая заставляет их «плавать по морю и ловить рыбу, подвергаясь большой опасности и с риском для жизни»164. Так вследствие истощения материковых земель, почти всегда лежащих в гористой местности, появились сотни поселков на Средиземноморском побережье.

Метрополии

Но приморские поселки, являющиеся как бы ячейками одной сети, сами по себе не в состоянии вдохнуть жизнь в прилегающие участки моря: для этого требуется незаменимое участие большого города, поставляющего полотно для парусов, реи, снасти, такелаж, смолу и финансовые средства; города с его торговыми лавками, нанимателями кораблей, страховыми компаниями и прочими многочисленными возможностями поддержки, которыми располагает городская среда. Развитие морской отрасли на каталонском берегу трудно было бы себе представить без Барселоны, без участия ее ремесленников, еврейских купцов и даже солдат, ищущих заработка, и квартала Санта-Мария дель Мар с его безграничными ресурсами. Для ее подъема требовалось наличие тесных связей с большим городом, проникнутым экспансионистскими устремлениями. Первые шаги морского дела на Каталонской Ривьере стали исторически ощутимыми с XI века. Но его развитие началось только двумя столетиями спустя одновременно с подъемом Барселоны. С этого времени и на протяжении почти трехсот лет вереницы суденышек, выходящих из маленьких портов Каталонской Ривьеры, непрестанно курсировали между ней и барселонским «пляжем», возле которого бросали якорь также парусники с Балеарских островов, всегдашние соседи-соперники из Валенсии, бискайские китобои и его завсегдатаи — марсельские и итальянские корабли. Да, но, когда Барселона после длительной борьбы с Иоанном Арагонским утратила независимость, когда она лишилась своих свобод и, что не менее важно, когда 20 лет спустя, в 1492 году, был закрыт ее еврейский квартал, ее juderia, наконец, когда ее финансовые воротилы постепенно отказались от рискованных сделок, предпочтя им более надежные доходы, поступающие от Taula de Cambi*IC 165, или скуку пригородных земель, тогда одновременно начался упадок большого торгового города и связанной с ним нерасторжимыми узами Каталонской Ривьеры. Он достиг такой степени, что каталонский рынок почти исчез с горизонта средиземноморской торговли, и побережье графства подверглось опустошению со стороны не встречавших почти никакого сопротивления французских корсаров, в ходе войн между Валуа и Габсбургами, а позднее со стороны не менее опасных алжирских корсаров, которые чувствовали себя как дома в заброшенном устье Эбро.

Ту роль, которую Барселона приняла на себя на каталонском берегу, Марсель, Генуя или Рагуза играли для окружавших их маленьких портов. Случалось даже, что метрополия находилась вдали от подчиненного ей побережья166: таковы были взаимоотношения Венеции с портами Истрии, далматинского берега или далеких греческих островов. Подобную же роль играл Марсель, который собирал вокруг себя на самой оживленной в мире Провансальской Ривьере, которая полностью была в его распоряжении, значительную часть моряков с мыса Корсо. Сходным образом и генуэзцы используют рагузанские корабли…

Притягательные силы этих центров становятся понятнее, если учесть, что средиземноморские представители племени мореходов, как и другие, не склонны сидеть на одном месте, всегда готовы к переездам и к переменам. Это положение справедливо для всех времен и народов. В 1461 году венецианский Сенат высказывает беспокойство по поводу недостатка в экипажах и шиурмах*ID, в связи с чем сообщается: моряки «перебираются в Пизу… где им лучше платят… с пользой для других и с ущербом для нас». Многие из этих моряков пускаются в бега из-за своих долгов или из-за высоких штрафов, к которым присуждает их Совет Пяти или Signor de nocte*IE, читай: ночная стража Венеции167. Благодаря судебным прениям до нас дошли счета корабля «Санта-Мария де Богонья», который в 1626 году совершил путешествие но Атлантике, сделал остановку в Кадисе и зашел в Лиссабон и на остров Сан-Томе, прежде чем прибыть на остров Санто-Доминго*IF с грузом черных рабов168. Это плавание не имеет прямого отношения к Внутреннему морю, но среди marineros и grumetes*IG, находящихся на борту, встречаются греки, один тулонец, выходцы с Липарских островов, с Сицилии, с острова Майорки, из Генуи и Савоны… Какое пестрое сборище! В мае 1532 года в Гааге тоже высказываются жалобы, что «моряки всегда норовят сменить место службы», они покидают Голландию и Зеландию и уезжают в Любек169… В 1604 году группа венецианских моряков, будучи «не в состоянии более выносить службу на кораблях Синьории из-за чрезвычайно низкого жалованья», переходит во Флоренцию и, вне всякого сомнения, в Ливорно170. Это повседневные, обыденные факты. При благоприятном стечении обстоятельств число их множится, и подобные перемены места службы отмечаются в больших масштабах.

Подъемы и спады в жизни моря

Эти без конца повторяющиеся миграции завершают картину жизни отдельных областей моря, в целом довольно простую. Процветание, закат, возрождение, оживление этих областей подчиняются велениям целого, с которым они неразрывно связаны.

Обратимся еще раз к примеру Каталонии: важнейший толчок, побудивший к началу ее развития, пришел извне. Мореплавание Каталонии пробудилось к жизни в XI веке, за 200 лет до начала славной эпохи Педро Великого, Пер ло Гран*IH, благодаря знаниям и выучке, полученным от эмигрантов из Италии, генуэзцев и пизанцев. Но то, что приносит с собой большая история, большая история и забирает раньше или позже. Экономический спад в Каталонии, заметный уже в XV веке, становится явным в XVI. И ее мореходческая активность сводится в это время к плаваниям барок до Марселя и Балеарских островов. Лишь изредка тот или иной корабль добирается до Сардинии, Неаполя171, Сицилии или до военных городков в Африке. В самом конце XVI века частично возобновилось сообщение между Барселоной и Александрией Египетской. Но до тех пор каталонская равнина находилась в таком оцепенении, что когда Филипп II на Большом Совете 1562 года решил приступить к созданию крупного военного флота, он был вынужден разместить заказы для него в Италии. А чтобы возродить судостроение в Барселоне, он приглашает специалистов из Генуи, с верфей Сан Пьер д’Арены172.

Эти периоды неожиданного спада, столь часто повторяющиеся в Средиземноморье, где так много морских народов сменили друг друга, означают главным образом вот что: малолюдные приморские местности не могут длительное время переживать то, что мы называем периодами расцвета, вследствие истощения трудовых и других ресурсов. Жизнь на море в большой мере является жизнью бедняков, которых богатство и сопровождающая его праздность, как правило, губят: в 1583 один проведитор венецианского флота говорит, что моряк похож на рыбу: на суше он быстро портится173

И когда появляются признаки истощения, оно часто используется и усугубляется конкурентами. Наличие в барселонском порту в начале XIV века бискайских баланерос является ранним предвестником этого истощения и этой конкуренции. Подобное же наблюдалось в истории Генуи, когда в XVI веке резко увеличилось число грузовых кораблей и моряков из Рагузы, стекающихся на службу Dominante*II. Но это редкостное везение, в свою очередь, истощило чрезмерно расточаемые силы маленького рагузанского мирка, расположившегося на отрезке побережья длиной всего несколько километров и на небольших островах. Достаточно было произойти нескольким катастрофам между 1590–1600 годами, чтобы положить конец столь бурному недавно процветанию…

Это не означает, что в периоды спада деятельность, связанная с морем, вовсе прекращается в этих еще недавно столь благоприятных для нее районах. Она теплится в самых простых и почти неискоренимых формах повседневной жизни. Так, в XVI веке замирает жизнь на берегах Сирии и Каталонии, и одновременно стихает активность «флотилий» Сицилии, Неаполя, Андалусии, Валенсии и Майорки. Что касается регионов этой второй группы, то ясно прослеживается связь между их упадком и деструктивным влиянием берберских корсаров. Однако их жизнь продолжается, как частично продолжается и относительно активное каботажное плавание у их берегов, хотя привычные для нас источники об этом ничего не сообщают. Не случайно в Аликанте, Альмерии, старинном морском центре, в Пальма-де-Майорке в конце столетия появились быстроходные фрегаты-каперы, которые позволили христианам взять реванш за прежние поражения.

О неприметном течении этой жизни нам говорят только отдельные факты, бегло зафиксированные на полях истории. Мы уже упоминали о сборщиках кораллов из Трапани, которые отваживаются добираться до рифов близ африканского берега, несмотря на опасность со стороны берберских корсаров. Документы французского консульства в Тунисе, основанного 1574 году, пестрят упоминаниями о сицилийских барках, а также о небольших неаполитанских лодках174. В то же время любопытно отметить отсутствие ловцов кораллов из Неаполя, в частности из Toppe Дель Греко, на рифах Сардинии, куда они обычно плавали в XV веке. Кроется ли какая-то важная причина за их отсутствием? Возможно, и нет, поскольку неаполитанские лодки в изобилии водятся и в Риме, и в Чивитавеккье, и в Ливорно, и в Генуе.

Такое же полчище баланселл, барок, бригантин, спешащих к берегам Северной Африки, наблюдается у южного побережья Иберийского полуострова. Один документ 1567 года свидетельствует о прибытии в Алжир группы валенсийских моряков, которые приехали сюда торговать именно потому, что им нечем заняться175. На исходе столетия другие валенсийцы посвящают себя более рискованному промыслу, устраивая побеги пленных из алжирских острогов. Иные из их отчетов не уступают лучшим повестям Сервантеса176.

В общем, видимое угасание мореходной отрасли означает лишь смену ее жизненного ритма. Периодически совершается переход от каботажного плавания к плаваниям на далекие расстояния или, если угодно, от жизни вне истории к жизни в истории, Но возврат к прежнему бесцветному существованию делает мореплавание почти незаметным для нашего наблюдения и недоступным для нашей любознательности. Этот процесс выглядит как закономерность циклического развития жизни моря и связанных с ним людей.

3. Острова

Острова Средиземноморья более многочисленны, и, главное, их роль не столь второстепенна, как обычно полагают. Некоторые из них, самые большие, — это континенты в миниатюре: Сардиния, Корсика, Сицилия, Кипр, Кандия, Родос… Другие, менее крупные, вместе со своими соседями образуют архипелаги, группы островов. Роль островов, больших или малых, заключается в том, что они позволяют делать остановки на морских маршрутах, а также в относительном спокойствии окружающих их вод, наиболее благоприятных для навигации между островами или между берегами островов и континентом. Таковы острова Эгейского архипелага, разбросанные по всему пространству восточной части моря, так что ее даже называют Архипелагом178; группа островов средней части моря между Сицилией и Африкой; ионические и далматинские острова на севере, которые по очереди обеспечивают прикрытие судов, плывущих вдоль побережья Балкан под флагом Святого Марка на корме. Но эти острова делятся как бы на две эскадры: первая находится в Ионическом море и включает в себя Дзанте, Кефалонию, Санта-Маура и Корфу*IJ; вторая, в Адриатике, растянулась от далматинских островов, теснящихся за Меледой*IK и Лагостой*IL на юге, до островов Кварнер, Велья*IM и Керсо*IN у берегов Истрии на севере. Между ионической и далматинской эскадрами существует довольно большой разрыв, преодолевая который кораблям приходится миновать негостеприимный берег Албании и небольшую территорию Рагузы. Но цепь этих перевалочных пунктов, следующих один за другим, открывает Венеции дорогу на Крит, а от Крита оживленный торговый путь ведет на Кипр и в Сирию. Эти острова, как неподвижные живые корабли, расставлены вдоль оси влияния Венеции.

Не менее важную роль играет группа островов, находящихся на западе. Это острова Стромболи, Подветренные острова*IO, Липарские острова; далее на север — Тосканский архипелаг, где в середине XVI в. Козимо Медичи построил крепость Порто Феррайо на острове Эльба; у берегов Прованса — Йерские острова, Золотые острова; западнее — затерянные в морских просторах Балеарский архипелаг, Мальорка, Менорка, Ивиса — соляной остров — и неприступные скалы острова Форментера. Эти клочки суши всегда имели рещающее значение: они господствуют над целым участком моря.

Речь шла о больших и очень больших островах. Перечислять остальные, маленькие и крошечные (впрочем некоторые из них знамениты, такие как островок Алжир, острова Венеции, Неаполя или Марселя), было бы напрасной тратой времени. В самом деле, трудно отыскать отрезок берега, который не рассыпал бы рядом с собой острова, островки и скалистые утесы179. Когда в корреспонденции вице-королей Сицилии идет речь о том, чтобы очистить ее берега от корсаров, ожидающих своего часа или пополняющих запасы питьевой воды, употребляется выражение limpiar las islas*IP, т. е. проверить места стоянки вблизи от нескольких десятков островков, которые идеально подходили для устройства засады.

Изолированные миры?

Эти острова всевозможных форм и размеров, большие и маленькие, отличаются соответствующей социальной средой, характер которой зависит от внешних условий, делающих острова развитыми или отсталыми в контексте истории моря в целом; условий, которые часто не оставляют выбора между двумя прямо противоположными полюсами — консерватизмом или новаторством.

Сардиния являет собой рядовой пример: несмотря на свои размеры, остров никогда не был на первых ролях, что бы там ни говорили географы Средневековья или сардинские хронисты всех времен. Играть важную роль ей мешает само положение острова, затерянного в море, удаленность от плодотворных контактов, связывающих, например, Сицилию с Италией и с Африкой. Гористый, поделенный на множество плохо сообщающихся частей, обреченный влачить свои дни в бедности180, остров варится в основном в своем соку, как особый континент со своим языком181, своими нравами, своей архаичной экономикой, своей всеобъемлющей пастушеской жизнью — во многих областях она еще осталась такой, какой ее застали когда-то римляне. Об этом консерватизме островов — Сардинии и других, — об их удивительной способности столетиями сохранять старинные формы цивилизации или совокупность своего фольклора говорилось так часто, что нет смысла далее распространяться на эту тему182.

Но в то же время бывает так, что вопреки этой предопределенности, благодаря неожиданной удаче или смене хозяина жизнь поворачивается к островитянам новой гранью, перед ними открываются возможности новой цивилизации: новые обычаи, новая мода, даже новый язык, который они могут аккуратно перенять и хранить в целости в течение веков, оставаясь, таким образом, живыми свидетелями давно забытых переворотов. Так что понятие «изоляция» относительно. Конечно, острова благодаря морю недоступны для внешних влияний и отделены от окружающего мира в несравненно большей степени, чем любое другое место, — в том случае, если они действительно лежат в стороне от морских путей. Но когда остров становится их средоточием, когда он по той или иной причине (часто посторонней или не особенно основательной) оказывается их важным связующим звеном, то о разрыве с внешним миром приходится забыть, напротив, его взаимодействие с этим миром оказывается более активным, чем взаимодействие некоторых горных местностей, доступ к которым закрыт каким-нибудь непроходимым ущельем.

Вернемся к примеру Сардинии, находившейся в Средние века в сфере влияния Пизы, а затем Генуи, пристальное внимание которых привлекали ее золотые рудники. В XIV и XV веках остров мимоходом был затронут каталонской экспансией: в местечке Альгеро, расположенном на западном берегу, до сих пор говорят по-каталански, и интерес знатоков вызывает его любопытная испано-готическая архитектура. В XVI веке и, без сомнения, еще ранее остров стал первым в Средиземноморье экспортером сыров183. Таким образом, через посредство города Кальяри установились связи с потребителями на западе, причем сардинские сыры «кавалло» или «сальсо» вывозились целыми барками или галионами в близлежащую Италию, Ливорно, Геную, Неаполь, и даже в Марсель, несмотря на присутствие здесь конкурирующих сыров из Милана или Оверни; сардинский сыр вывозился также и в Барселону. Существовал и другой способ включиться в средиземноморскую жизнь, которым Сардиния обязана беспрерывно повторявшимся на протяжении XVI века набегам берберских пиратов. Эти набеги не всегда были удачными: иногда они заканчивались захватом корсаров, что, впрочем, случалось довольно редко. Чаще в плен к берберам попадали сарды, рыбаки или жители побережья, которые ежегодно пополняли ряды злосчастных рабов или богатых ренегатов Алжира.

Итак, Сардиния, которая изображается иногда герметически замкнутой в четырех стенах, распахива\а свои окна наружу, так что через них можно иной раз обозревать события общей истории моря, используя остров как наблюдательный пункт. Один историк, П. Амат ди Сан Филиппо, разыскал данные о ценах на рабов-мусульман в Кальяри XVI века184. О чем они говорят? Снижение цен после 1580 года связано, естественно, со значительным увеличением количества рабов на рынке Кальяри.

До 1580 года на острове продавались только немногочисленные берберы, выброшенные на берег кораблекрушением или попавшие во время набега в руки островитян185. Происхождение рабов, выставленных на торги после 1585 года, иное: их привозят корабли христианских корсаров, особенно легкие фрегаты из Альмерии и Аликанте, которым было удобно заходить в Кальяри. Так Сардиния была по-своему затронута этим возрождением активного христианского корсарства, которое было своего рода ответом на нападения берберов и развивалось особенно на Балеарских островах, на юге Испании, в Неаполе и на Сицилии. Без сомнения, можно заметить, что здесь речь идет о Кальяри, а не о Сардинии в целом; что Кальяри — особенный город, обращенный к морю, отвернувшийся от других частей острова… И да, и нет: Кальяри все же сардинский город, связанный с соседней равниной, с горами и со всей Сардинией.

Неуверенность в завтрашнем дне

На всех островах есть подобные города, чуткие к разноголосым призывам моря и одновременно (вероятно, вследствие того, что через них происходит ввоз и вывоз товаров) обращенные внутрь, куда не сразу проникает взгляд историка, погруженного в тексты большой истории; причудливая и беспокойная жизнь этих островов, их замкнутый биологический цикл давно описаны натуралистами186. Нет острова, который не располагал бы, помимо своих этнических достопримечательностей, диковинками растительного и животного мира, которыми в один прекрасный день он сможет поделиться с другими. В своем сочинении, посвященном острову Кипр, которое появилось в 1580 году, преподобный отец Этьен187 (по его словам, выходец из королевского дома Лузиньянов) описывает «особенные травы» и «ароматы» острова, белый апиуму разновидность сельдерея, который едят «отваренным в сахаре», олдануму из которого приготовляют ликер того же названия; так называемое «кипрское дерево», похожее на гранат и цветущее гроздьями, подобно винограду; из отвара его листьев получают оранжевую краску, которой дворяне красят хвосты своим лошадям, «как это у них принято». Подивимся еще тому, что зернышки хлопка в смеси с рубленой соломой идут на корм скоту. Среди занимательных животных — «дикие быки, ослы и свиньи», а также птицы «живущие в виноградниках» (овсянки), которых тысячами ввозят в Венецию или в Рим, сохраняя их в бочонках с уксусом…

Но наличие столь редкостных ресурсов еще не означает изобилия. Ни один остров не может быть уверен в своем будущем. Большой трудностью для каждого из них, которую им редко удается преодолеть, является задача жить собственными запасами, плодами своей почвы, своих садов, своих стад, а в случае необходимости черпать ресурсы извне. Все острова, за малым исключением (в частности, за исключением Сицилии), живут на грани голодания. Больше других близки к этой грани левантийские острова Венеции: Корфу188 и Кандия189 или Кипр, которым во второй половине столетия постоянно угрожает голод. Отсутствие ожидаемых в определенное время карамузалисов с ниспосылаемым провидением фракийским зерном и истощение на крепостных складах запасов пшеницы или проса оборачиваются для них продовольственной катастрофой. Впрочем, эти левантийские острова вращаются в орбите черного рынка: отсюда многочисленные нарушения чиновников, о которых сообщают исследования.

Дела не везде обстоят так плачевно190, однако на Балеарах торговым или военным городам трудно поддерживать свое существование191. Возделывание почвы здесь мало распространено: очистка полей от камня на равнине за Маоном, на острове Менорка, завершилась не ранее XVIII века192. Следовательно, нужно делать ставку на ввоз хлеба из Сицилии, а также из Северной Африки. В столь же затруднительном положении находилась и Мальта. Несмотря на многочисленные привилегии, которые позволяют острову импортировать зерно одновременно из Сицилии и Франции, нехватка продовольствия ощущается настолько сильно, что с наступлением лета галеры рыцарей останавливают груженные зерном суда, выходящие из сицилийских caricatori, в точности как триполитанские корсары!

Помимо угрозы голода, острова подвергаются опасности со стороны своего морского окружения, в обстановке XVI века, как никогда, агрессивного193. Балеарские острова, Корсика, Сицилия, Сардиния, если ограничиться только тем, что нам хорошо знакомо, уподобляются осажденным крепостям. Оборону нужно постоянно укреплять, возводить сторожевые вышки, строить и перестраивать укрепления, оснащать их артиллерией, устанавливая там орудия либо предоставляя литейщикам отливать их на месте, так же как отливают колокола194… Расставлять повсюду гарнизоны и, с приходом хорошей погоды и времени активных действий, силы подкрепления вдоль морского побережья. Для Испании было нелегкой задачей удерживать за собой Сардинию и даже обеспечивать безопасность такого близкого к ней острова, как Менорка195. После разграбления Маона в 1535 году Карл V, предвидя возможности новых покушений, приказал попросту эвакуировать население Менорки на самый большой из Балеарских островов, Майорку196. Не менее трагична судьба острова Эльба в Тосканском архипелаге. В XVI веке он был захвачен врасплох набегами берберских корсаров и стал морской границей, постоянно нарушаемой противником. Жизнь в его прибрежных городах — читай, больших приморских поселках — вымерла сама собой. Население должно было укрываться в горах внутренней части острова, пока Козимо Медичи не предпринял строительство укреплений в Порто Феррайо в 1548 году.

Указанными неудобствами объясняется скудость истории, которая гнездится в лоне любых островов, даже самых богатых. И тем более таких, как Корсика и Сардиния, где, как уже говорилось, господствовало примитивное скотоводство; таких, как Кипр или Крит, горы которых представляют собой самые характерные в Средиземноморье no man’s lands*IQ, убежище бедняков, разбойников и беглецов от закона… Но что можно встретить во внутренних областях Сицилии, богатой Сицилии? Бездорожье, недостаток мостов, нищих скотоводов и настолько выродившихся овец, что в XVII веке для улучшения их породы выписывают баранов из Берберии197.

На путях большой истории

Неуверенность в завтрашнем дне, стесненные обстоятельства, опасности — таков жребий островов. Такова их собственная жизнь, если угодно. Но внешняя сторона их жизни, роль, которую они играют на подмостках истории, неожиданно красочна для таких, в сущности, бедствующих мирков. В самом деле, события большой истории часто сосредоточиваются вокруг островов. Может быть, правильнее будет сказать, что она ими пользуется. Незаменима передаточная роль островов в культурных контактах: сахарный тростник, попавший в Египет из Индии, из Египта переходит на Кипр, распространяясь там в X веке; отсюда он завоевывает в XI веке Сицилию; из Сицилии начинается его путь на Запад, после того как Генрих Мореплаватель велел привезти растения из Сицилии на остров Мадейра, который стал первым «сахарным островом» Атлантики; с Мадейры культура тростника быстро дошла до Азорских островов, Канаров, островов Зеленого Мыса и затем достигла удаленных пределов Америки. Не меньшим было значение островов и при распространении шелкопряда, как и вообще большинства культурных влияний, передача которых шла иной раз такими окольными путями! Разве не роскошный двор Лузиньянов на Кипре в XV веке привил на Западе эту моду, дошедшую до него с большим опозданием, чем до нашей планеты доходит свет некоторых звезд, из древнего Китая и утраченную династией Тан! Башмаки с длинными носами, хеннины*IR, которые так прочно связаны с определенной эпохой нашей истории, что один их вид напоминает о слегка сумасбродной Франции времен Карла VI и Часослова герцога Беррийского, — все это было когда-то утехой китайцев V столетия… И столь отдаленное наследие Запад принял в один прекрасный день от кипрских королей198.

Стоит ли удивляться этому? Острова, расположенные на богатых морских путях, участвуют в становлении великих связей. Движение большой истории захлестывает их обыденное существование. При этом экономика островов обычно испытывает потрясения, будучи не в состоянии противодействовать брошенному вызову: как много из них подверглось нашествию чужеземных культурных растений, разведение которых имеет смысл только в расчете на средиземноморский и даже на мировой рынок! Экспортные культуры постоянно угрожают равновесию островной жизни: их экспансия часто бывает причиной упоминавшейся выше нехватки продовольствия. О том, каких масштабов может достичь это явление, с ослепительной ясностью свидетельствует пример островов «атлантического Средиземноморья»: Мадейры, Канаров, Сан-Томе, которые подверглись в буквальном смысле оккупации со стороны монокультуры сахарного тростника. Как впоследствии случится с северо-западом колониальной Бразилии. Мадейра, когда-то лесной остров, быстро утратила большую часть своих лесов вследствие распространения сахарных заводов, остро нуждающихся в топливе. Этот переворот произошел исключительно из-за потребности Европы в их ценной продукции, но он отнюдь не был выгоден для островитян. Пагубное воздействие сахарного тростника состоит в том, что, захватывая почвы, он останавливает развитие всех остальных растений и сужает жизненное пространство продовольственных культур. Этот новичок, разрушающий прежнее равновесие, тем более опасен, что он пользуется поддержкой мощных капиталов, в XVI веке поступающих отовсюду — из Италии, Лиссабона, Антверпена. От него нет спасения. Островные народы в основном плохо перенесли это нарушение привычного образа жизни: на Канарских островах сахар не в меньшей степени, чем жестокость первых завоевателей, послужил причиной исчезновения местных аборигенов — гуанчей. И, наконец, именно его производство побудило в поисках рабочей силы обратиться к рабскому труду, для которого стали использовать берберов африканского побережья, опустошаемого христианскими корсарами с Канарских островов, и негров из Гвинеи и Анголы, которых с середины столетия стали вывозить на плантации великого Американского континента. Все это относится к океаническим островам. Но нет недостатка и в собственно средиземноморских примерах. Вспомним об экспансии злаковых культур на Сицилии; по меньшей мере до 1590 года и еще позже Сицилия была Канадой или Аргентиной западных стран, окружающих Внутреннее море. На острове Хиос — это мастика, получаемая из нее смола и напиток199. На Кипре — хлопок, виноград и сахар200. На Кандии и Корфу — виноград201. На острове Джерба — оливки. Навязываемая извне, чуждая экономика часто губительна для того, что немцы называют у себя Volkswirtschaft*IS.

На Кипре это стало заметным после 1572 года, когда турки отобрали его у Венеции. Богатство острова во времена Синьории составляли наряду с виноградниками хлопковые плантации и посевы сахарного тростника. Мы сказали «богатство» — но какое богатство? Это было богатство генуэзских и венецианских аристократов, сохранившиеся роскошные дома которых до сих пор заметны в старой части Никосии. Но оно не имело никакого отношения к коренным жителям, православным грекам. Таким образом, турецкое завоевание развязало социальную революцию: об этом свидетельствуют любопытные записки английского моряка, сделанные в 1595 году. Один кипрский купец рассказал ему об истории острова, показывая развалины дворцов прежних генуэзских и венецианских вельмож, которые, по его словам, понесли заслуженное наказание от турок за чудовищные поборы с местных крестьян202. Впрочем, в день катастрофы венецианцы были попросту брошены греческим населением городов и деревень. При штурме Никосии турками в 1570 году «представители всех ее сословий… почти поголовно мирно спали в своих домах»203. Правда, уход венецианцев сопровождался падением экспорта хлопка, сырца и пряжи, и таким массовым запустением виноградников, что Венеция смогла выкупить дорогие мехи, используемые при изготовлении вина, поскольку на острове они оказались ненужными. Но следует ли в этом случае говорить о закате Кипра? Ничто не свидетельствует о том, что турецкое господство принесло с собой понижение жизненного уровня населения острова204.

Пищу для подобных же размышлений дают Кандия и Корфу. Как и на Кипре, их ландшафты свидетельствуют об усилиях человека, направленных на разведение виноградников, то есть на производство изюма и вина, известного под названием мальвазии. На Корфу виноградники спустились с гор и холмов на равнины, pianure, которые легче обрабатывать205. Виноград вытеснил хлеб; но распространение монокультуры всегда угрожает кризисами перепроизводства и убытками. Можно вообразить, какими душераздирающими криками сопровождалась вырубка винограда на Кандии, приказ о которой был отдан в 1584 году. Ее жертвы даже заявляли, что они не видят «никакой разницы в том, чтобы быть подданными Синьории или турок206. Эта «колониальная» экономика, очевидно, имела свои успехи и провалы. Требуется выполнить немало условий, чтобы система, объединяющая виноградарей, землевладельцев, мореплавателей, купцов и самых дальних потребителей, функционировала без сбоев. На самом деле вино и изюм издревле являются объектом обширной международной торговли. Даже англичане привычны к мальвазии и высоко ценят вкус этого предмета роскоши, который в обществе XVI века играл ту же роль, что и португальский портвейн в нашем. «Юноша был так смущен и подавлен, — говорит Банделло об одном из персонажей своих новелл, — что она решила поднести ему стакан мальвазии».

Последний пример монокультурного развития связан с островом Джерба, расположенном у южных берегов Туниса. Как венецианские острова — острова вина, так и Джерба — остров растительного масла. При малоизученных обстоятельствах, в то время как континентальный Тунис лишился своих оливковых рощ, столь многочисленных в римскую эпоху, Джерба сохранила их на своей территории. Это сбереженное богатство позволило ей и в XVI веке пользоваться привилегией исключительности207. Остров стал оазисом оливкового масла в окружении прилегающих к Тунису и Триполи земель, где в основном, особенно на юге, господствовало прогорклое сливочное масло. Здесь производилось отличное и недорогое растительное масло, пригодное на все случаи жизни, даже для обработки сукна и других тканей; масло, которое было легко экспортировать, как отмечает в начале века Лев Африканский. После 1590 года англичане обратились именно к Джербе в поисках оливкового масла, которое до тех пор поставлялось им из Испании.

Однако в географии Джерба известна как остров, лишенный возвышенностей, с каналами, где отмечаются сильные приливы208, а в большой истории — как поле ряда сражений, в частности в 1510, 1520, 1560 годах. Тем не менее в ходе последнего и самого важного сражения оливковое масло сыграло свою роль. Христианский флот остановился у Джербы, будучи не состоянии пробиться к Триполи. Он был застигнут здесь эскадрой Пиали-Паши, о приближении которой было получено известие, именно потому, что христианские корабли не успели загрузить товары, и в частности масло. Об этом говорится в докладе визитадора Кироги, составленном после катастрофы209.

Итак, если островам не приходится платить слишком высокую плату за разрушительное влияние монокультуры, ее бурное развитие существенно обогащает их, обеспечивая поступление необходимых продуктов извне. Монокультуры придают островам известность. Ивиса — эго остров соли; так же ценится соль с острова Наксос, не меньше, чем его вино, «белое, как кларет»210; Эльба — остров железа. Нужно ли еще напоминать об острове Табарка, центре добычи кораллов, владении семейства Ломеллини, который, впрочем, обеспечивал себя за счет различных занятий (экспорт зерна, кожи, выкуп пленных, находивших там убежище)? Или о знаменитых рыбных ловлях на острове Ла Галита*IT, близ берберских берегов? Или об изобилии рыбы у далматинского острова Лезина*IU, которое неожиданно прекратилось, когда стада сардин, как говорится в одном документе 1588 года, перешли в один прекрасный день к утесам Пелагосы211? Родосу подсказало выход само его местоположение, обеспечивающее ему во времена рыцарей, а затем, после 1522 года, турок «господство над другими островами и первенство в мореплавании («адмиралтейство») на всем Средиземноморье212.

Патмос в Эгейском архипелаге за неимением лучшего живет за счет «самых отчаянных негодяев из жителей этих островов, после Самоса», занимающихся исключительно грабежом «как христиан, так и турок»213.

Эмигранты с островов

Но самой распространенной формой сношений островов с миром была эмиграция. Все острова (как и все горы — впрочем, горы и многие средиземноморские острова суть одно и то же) занимаются экспортом людей214.

Напомним, не возвращаясь к уже сказанному, о греческих миграциях, которые затрагивают Эгейский архипелаг в целом, включая крупнейший остров Кандия. Сомнительно, однако, чтобы они приобрели в XVI веке такой размах, как на Корсике, острове эмигрантов по преимуществу. Избыток жителей сравнительно с его ресурсами заставляет их покидать остров, устремляясь во всех направлениях, и, вне всякого сомнения, трудно припомнить какое-либо происшествие в средиземноморском мире, в котором бы не был замешан корсиканец215. Они обретаются в Генуе, проклятой Dominante*IV, поскольку чем-то надо жить. Корсиканцы есть и в Венеции. Уже в XV веке они отправляются на заработки в земли тосканской Мареммы; в XVI столетии жители местечка Ниоло, потревоженные Генуей, осваивают эти зараженные лихорадкой итальянские территории и даже Сардинию, где часто сколачивают себе состояние216. Много корсиканцев в Риме, некоторые из них торгуют скотом217, и их лодки посещают римский порт на Тибре — Чивитавеккью и Ливорно218. В Алжире полно корсиканских эмигрантов, особенно Capocorsini*IW. Когда в июле 1562 года в город попадает Сампьеро, в ходе своего драматического путешествия, которое привело его в Константинополь, соотечественники стекаются в порт, чтобы приветствовать его как «своего короля» — выражение из генуэзского донесения219. И этот Сампьеро, враг генуэзцев, сторонник французов, едущий выпрашивать помощь для своих земляков у султана, был все же популярен и любим ими!

Кто же такие эти алжирские корсиканцы? Некоторые из них каторжники. Другие, купцы и моряки, занимаются в порту торговыми сделками. Кое-кто живет здесь постоянно, в том числе богатейшие ренегаты: разве не был Гассан Корсо одним из «королей» Алжира? Около 1568 года, согласно испанскому донесению220, на десять тысяч алжирских отступников в целом насчитывается шесть тысяч корсиканских ренегатов. Город кишит корсиканскими посредниками, активно участвующими в сделках по выкупу пленных, как свидетельствуют генуэзские документы, но также выступающими в качестве официальных агентов иностранных держав. Среди них загадочная личность Франсиско Гаспаро Корсо, проживавшего сначала в Валенсии, а в 1569 году обосновавшегося в Алжире, куда он прибыл по поручению вице-короля Валенсии. Здесь он беседует с Элудж-Али, пытаясь склонить его, в довольно критический момент войны в Гранаде, к изменению позиции в пользу католического короля. Кто же скрывается под этим именем, скорее всего под одним из использовавшихся имен? Известно, что этот человек курсирует между Валенсией и Алжиром на бриге, перевозящем разрешенные товары, то есть те товары, которые не входят в список контрабанды, запрещенной испанским законом: к ней относятся соль, железо, селитра, порох, весла, оружие… В Алжире у него живет брат, еще один или несколько братьев — в Марселе, другой брат — в Карфагене, и переписка с ними охватывает, таким образом, все западное Средиземноморье. Добавим, чтобы все запутать, что некий испанский пленник в акте, составленном по всей форме и заверенном доморощенным нотариусом в алжирской тюрьме, обвиняет Гаспаро Корсо в занятиях контрабандой и в секретной службе двум хозяевам221 … Не пытаясь прояснить этот маленький вопрос, отметим распространенность этой удивительной фамилии, совпадающей с названием острова, на всем Средиземноморье.

Корсиканцы живут в Константинополе, Севилье и Валенсии. Но город, который они предпочитают всем остальным, как в XVI веке, так и сегодня, — это Марсель, наполовину населенный корсиканцами, если судить по его порту, каким он предстает по имеющимся у нас документам222.

Без сомнения, ответственность за эту эмиграцию не следует возлагать на генуэзских хозяев острова, хотя отчасти они в ней повинны. Очевидным для XVI века фактом является то, что корсиканцы недовольны правлением Генуи. Независимо от того, насколько эти настроения были обоснованными, не следует обвинять в их разжигании исключительно французские интриги и золото Валуа. Мы не собираемся отрицать связи, существовавшие между Францией и островом, совпадение взглядов по многим вопросам, факты посылки эмиссаров, фрегатов, пороха, а также денег. Франция ведет на Корсике ту же игру, которую со своей стороны ведет Козимо Медичи, более последовательный в своих планах и затрачивающий на нее гораздо больше средств, но менее удачливый. Так вот (это проясняет данный вопрос и возвращает нас к нашему предмету), если французская политика с легкостью, как бы сама того не желая, вызывает волнения среди корсиканских горцев, то это происходит не вследствие определенных расчетов, а благодаря жизненно важной связи между Францией, в то время располагающей свободным пространством, и островом с избыточным населением. Франция открыта для корсиканской эмиграции как самое обширное и многообещающее поле деятельности, в то время как Италия чрезмерно перенаселена и рассматривает Корсику, в противоположность Франции, как территорию, подлежащую освоению для собственных нужд.

Это не считая выгоды, которую представляет для корсиканцев покровительство Христианнейшего короля, весьма ценное для мореплавателей. Обосновавшись в Марселе, они становятся подданными французского короля и в качестве таковых, начиная с 70-х годов XVI века, участвуют в развитии города. Не находим ли мы в XVII веке корсиканцев во французском Бастионе, расположенном напротив Табарки, острова генуэзцев Ломеллини, на побережье, которое в одном из их документов названо la costa che guardano i francesi in Barberia*IX 223? Занятно, что на этом коралловом берегу корсиканцы встречают своего противника, «Владычицу» в лице крепости Табарка, вблизи которой погиб Сансон Напольон при попытке ее штурма в мае 1633 года.

Острова, окруженные сушей

Не существует ли в средиземноморском мире, распределенном на множество отсеков и оставляющем огромное пространство необработанным землям, не говоря уже о море, других островов, похожих на настоящие? Других оторванных от окружающей территории уголков — сам эпитет напоминает об островах, — как, например, Греция или другие регионы, отгородившиеся от мира стенами гор и не имеющие с ним других путей сообщения, кроме морских? Разве не является в этом смысле островом королевство Неаполитанское, путь к которому с севера преграждают могучие горные хребты, отделяющие его от Рима? В наших учебниках встречается название «острова» Магриб, Джезират-эль-Могреб, остров Заката, который расположен между океаном, Средиземным морем, морем Сиртов и Сахарой. Это мир на редкость стремительных перемен, каким описал его Эмиль-Феликс Готье.

О Ломбардии также можно сказать, что это своего рода континентальный остров, лежащий между Альпами и Апеннинами, между сельским Пьемонтом и наполовину византинизированным Венето. Не впадая в большое преувеличение, можно сказать, что Кастилия соединяет с основным массивом Иберийского полуострова ряд окраинных островов: Португалию, Андалусию, Валенсию, Каталонию. Посмотрите, как Каталония, обращенная к морю, охотно следует направлению ветров истории, ориентируясь то на Францию во времена Каролингов и позднее, в эпоху трубадуров и куртуазной любви, то — в XIII, XIV, XV веках — на Средиземноморье и, наконец, в XVIII веке — на суровые и еще незатронутые промышленным переворотом страны полуострова… Что касается Испании в целом, то Морис Лежандр даже называет ее более чем островом, желая тем самым подчеркнуть ее непередаваемую оригинальность и островную неприступность.

На другом, восточном, краю Средиземноморья находится еще один остров — Сирия; именно отсюда начинают свой путь люди, технологии, империи, цивилизации, религии. В один присест Сирия наделила средиземноморский мир алфавитом, искусством изготовления стекла, пурпурной краской для ткани, секретами dry-farming*IY (во времена финикийцев); она поставляла императоров в Рим, а потом в Византию; Финикийское море, которым некогда распоряжались ее корабли, было первым, или почти первым, из Средиземных морей в истории; наконец, благодаря тому, что наступающий ислам (арабы в VII веке, турки в XVI) овладел этим решающим плацдармом, ему удалось в 1516 году — как и в 634-м — разом выйти на передний план большой средиземноморской истории.

Вне всякого сомнения, мы не станем чересчур увлекаться этой игрой с идеей островной обособленности. Но она объясняет многие вещи. Средиземноморские страны представляют собой группы изолированных друг от друга областей224, которые, однако, нуждаются друг в друге: отсюда, несмотря на разделяющие их многие дни пути или плавания, наличие постоянных сообщений между ними, облегчаемых кочеванием населения. Но эти контакты похожи на электрические разряды, мощные и прерывистые. В истории островов, как в своего рода увеличительном стекле, хорошо видны особенности этой средиземноморской жизни. Пожалуй, эта история очень хорошо помогает понять, как каждая из стран Средиземноморья сумела сохранить неповторимое своеобразие, свой ни с чем не сравнимый региональный аромат посреди такого необыкновенного смешения рас, религий, нравов, цивилизаций.

Полуострова

Жизнь моря увлекает в свою орбиту не только такие участки суши, как острова или узкие полоски побережья. Отголоски этой жизни достигают самых удаленных уголков континента. Море без труда входит в жизнь обращенных к нему миров и особенно таких обширных блоков суши, как полуострова. Тем более что линии соприкосновения полуостровов с разделяющими их морскими пространствами чрезвычайно растянуты. Полуострова представляют собой отдельные континенты: Иберийский полуостров, Италия, Балканский полуостров, Малая Азия, Северная Африка, которые внешне кажутся неотделимыми от Африканского материка, но на самом деле отгорожены от него громадой Сахары. То, что сказал Теобальд Фишер об Иберийском полуострове — «Это самостоятельный мир», — можно отнести и к другим полуостровам, которые похожи друг на друга и составлены из одинаковых компонентов: непременных гор, плоскогорий, равнин, из цепочек побережий и верениц островов. Сходство их ландшафтов и обычаев вызывает невольные ассоциации между ними. Упоминания о Средиземноморье, его климате, его небе, вызывают в воображении блестящие образы… Все они относятся к этим большим блокам суши, более или менее вытянутым в длину, но выдвинутым именно в море. Западные путешественники судили обычно о Внутреннем море именно по этим странам — Италии и Испании. И было бы, конечно, ошибкой вслед за ними переносить первые впечатления, составившиеся в ходе знакомства с этими привилегированными мирами, на все Средиземноморье в целом. Да, существенная часть. Но не все.

Ведь между полуостровами лежат связывающие их страны: на берегах Лионского залива — Нижний Лангедок и долина нижней Роны, эта своего рода Голландия; на Адриатике — Нижняя Эмилия и Венето; еще восточнее, на север от Черного моря — безлесные и голые территории, протянувшиеся от устья Дуная до оконечности Кавказа; наконец, уже на юге — весьма протяженная полоса берегов, к которым иногда трудно пристать, простирающаеся от южной Сирии до Габеса и Джербы в Тунисе, растянутый и бедный фасад чуждого Внутреннему морю мира.

Этому не противоречит то, что полуострова располагают самыми богатыми в средиземноморском пространстве человеческими ресурсами и возможностями. Их роль решающая, они устанавливают правила игры, они накапливают силы, а затем каждый в свое время их растрачивает; это своего рода личности, если употребить выражение Мишле, примененное им к Франции, но притом личности с более или менее развитым самосознанием. Их тяготение к единству очевидно, однако у них нет той последовательности и веры в себя, которая была у Франции эпохи Валуа, нет таких бурных порывов политической страсти, которые вспыхивали, например, в 1540 году, когда от власти был отстранен Монморанси, сторонник сотрудничества с Габсбургами225; или во время длительного кризиса 1570–1572 годов, который был остановлен, хотя и не разрешен, Варфоломеевской ночью; или во время другого кризиса, еще более показательного, разразившегося на исходе столетия и принесшего молниеносный успех Генриху IV.

Но, быть может, патриоты этого полуостровного единства, предопределенного природой, стремились к нему с такой же страстью, как и сторонники объединения Франции, не столь явно предначертанного свыше?

Проявления испанского национализма не менее очевидны, чем французского. Из-за него в 1559 году оставили свои посты все советники Филиппа II неиспанского происхождения. Это ему мы обязаны многократно повторяемым суждением о французах того времени, что им нельзя доверять, что они забияки, спорщики, что они готовы отступить при первой неудаче, но упорствуют в своих притязаниях и настаивают на достигнутом. Этот национализм далеко не был однороден или широко распространен. Лишь постепенно, год за годом переживая времена великих свершений, он предстает в полном свете, вырабатывает свои каноны, цепляется за призрачную имперскую идею. В такой сложной форме он набирает силу не при Карле V или Филиппе II — его создателях, но только в XVII веке, когда империя уже клонится к закату, во времена короля-«Светила», Филиппа IV, и его советника, графа-герцога Оливареса, в эпоху Веласкеса, Лопе де Веги, Кальдерона.

В Италии все обстоит сложнее. Однако невозможно отрицать наблюдающегося и здесь подъема национального чувства, по крайней мере чувства гордости за принадлежность к итальянской нации, вытекающей из убеждения каждого итальянца, что он принадлежит к самому цивилизованному миру, в прошлом покрывшему себя неувядаемой славой. Но так ли плачевно обстоят дела в настоящем? «Нам целыми днями твердят, что испанцы и португальцы открыли Новый Свет, в то время как первыми проложили для них дорогу мы, итальянцы», — писал Банделло в начале одной из своих новелл226. Историк Токко старательнейшим образом описывает горечь и раздражение итальянских патриотов (опередивших в этом качестве свое время), вызванные подписанием договора Като-Камбрези, который положил конец свободе Апеннинского полуострова и предопределил окончательную побед) испанцев227. Как тут не вспомнить об унитаристских мечтаниях, о крике души Макиавелли, о Гвиччардини, который представил недавнее итальянское прошлое в виде единого и цельного блока228? Эти разрозненные приметы указывают все же на наличие чувства национального единства.

Есть и еще один, более важный признак (поскольку политика непосредственно на него не влияет), — это расцвет тосканского языка. То же самое относится к кастильскому наречию, которое в XVI веке распространяется по всему Иберийскому полуострову. В качестве литературного языка его используют арагонские писатели эпохи Карла V. Один арагонский дворянин, современник Филиппа II, пишет свою книгу памятных записей на кастильском229. Этот язык завоевывает себе место даже в лиссабонских литературных кругах в славные времена Камоэнса. В то же время на нем говорят представители высших классов всей Испании, и за оборотами речи, сюжетами кастильской литературы тянутся ее религиозные сюжеты, формы ее культа: любопытна история святого Исидора, местного мадридского святого, который даже в Каталонии вытесняет старых святых, святого Авдонна и святого Сенна, покровителей многочисленных братств. В каждой стариной церкви стоят их статуи, но каталонские крестьяне в XVII веке забросили их ради нового культа230.

В связи с этим возникает вопрос об исторической цельности пространств, замкнутых в полуостровных границах. Эти границы вовсе не неприступны; они совсем не похожи на ту воображаемую «электрическую цепь», которая, как недавно писал Рамон Фернандес, окружала Испанию. Таких границ никогда не существовало ни на Пиренеях, ни на Альпах, а тем более на Дунае, или на Балканах, или в горах Армении с их переплетением дорог и на редкость пестрым этническим составом, или в горных системах Тавра или Атласа и Сахары, на юге Северной Африки. Тем не менее на рубежах с материками, от которых полуострова отмежевываются со всей решительностью, они защищены преградами, мешающими сношениям и обменам. Перефразируя слова Меттерниха*IZ, Огюстен Реноде сказал об Италии XVI века, раздробленной и неопределенной (за исключением Пьемонта) в своих очертаниях, что это всего лишь географическое название231. Но так ли мало значит географическое название? Оно эквивалентно совокупности исторических территорий, сформированных и непосредственно затрагиваемых одними и теми же великими событиями, которые протекали как бы в плену этих пространств, никогда не находя в себе сил выйти за их пределы.

Согласно Джоаккино Вольпе, именно это надо понимать под итальянским единством, когда о нем заходит речь. То же самое относится и к Иберийскому полуострову; драма мусульманского завоевания и Реконкисты, находившаяся в центре его истории на протяжении семи веков, разыгрывалась внутри его границ. Эта обособленность была решающей для его объединения, позволила ему переработать культурные заимствования извне; усвоить европейскую готику, но при этом обогатить ее украшениями платереско и искусства мудехаров; позже по-своему воспринять барокко, из которого родился churriguerismo*JA. Подобная же обособленность Северной Африки, поглощенной исламом, позволила ей сохранить свое своеобразие и постепенно заглушить с помощью своих марабутов «исламские и ориентальные мотивы берберскими»232. За высокими оградами полуостровов формируются своеобразные окраинные миры, обладающие своим неповторимым ароматом, своим особым звучанием 233.

Установление йа каком-либо из полуостровов политического единства всякий раз предвещает великие перемены. Вспомним последствия объединения Греции, осуществленного Македонией в далеком прошлом, или объединение Италии под властью Рима. В начале XVI века католические короли собирают воедино испанское государство, обладающее настоящей взрывчатой силой.

Если острова более чем наполовину закрыты со стороны континентальных масс Европы, Азии или Африки, то они, напротив, легко доступны с моря, отсюда их агрессивность, когда они чувствуют свою силу, и беспомощность, когда они не в состоянии себя защитить.

В чем причина странного распределения полуостровов по парам? Хотя Италии удалось в римское время подчинить себе их все благодаря ее господству на море, это исключение только подтверждает правило. В целом, проникновение одних полуостровов на территорию других не имело таких масштабов. Их столкновения похожи на абордажные стычки между кораблями. Такие, как нападение, позволившее Малой Азии завладеть огромным Балканским полуостровом в конце XIV и начале XV века и открывшее путь грандиозному турецкому нашествию; или еще более стремительный выпад, совершенный Северной Африкой на территорию соседнего Иберийского полуострова в начале VIII века. Так начиналась более или менее продолжительная жизнь вышеупомянутых сдвоенных континентов: Анатолии и Балкан во времена Византии, а затем турецкой империи; в Средние века — Северной Африки и соседней с ней Испании, прочный союз которых234 был прерван на многие столетия только после их разрыва в 1492 году. Но плодотворность этого союза такова, что он никогда не будет окончательно расторгнут… Столетие, которое рассматривается в этой книге, знало еще два абордажных штурма: один из них привел к соединению Испании и Италии, утвержденному в 1559 году и продлившемуся более столетия, несмотря на разделяющее их пространство западного Средиземноморья и множество препятствий235; другой заключался в наступлении с Балкан на издавна находящиеся без присмотра территории Северной Африки — как известно, турки подчинили ее себе только наполовину.

Эти связи, эта, с одной стороны, уходящая, а с другой — утверждающая себя жизнь в общих чертах повторяют историю моря. В спокойные периоды жизни полуостровных миров, по очереди выступающих в роли завоевателей и жертв завоевания, в их недрах зреют будущие взрывы. Так, перед нападением берберов на Испанию в VIII веке наблюдался демографический подъем в Магрибе; точно так же намного позднее походам турок на Балканы предшествовало постоянно растущее перенаселение Малой Азии, где осуществлялся, по-видимому, сам по себе знаменательный переход от кочевого в полуоседлому образу жизни. И, наоборот, всякое завоевание ведет к истощению ресурсов: к тому дню, как Италия во главе с Римом увидела завершение своих чудовищных усилий по подчинению всех стран на море, она обезлюдела.

Так один полуостров по очереди уступает другому политическое первенство, а вместе с ним и экономическое, и культурное превосходство, первенство во всех областях. Но эти перемены не происходят одномоментно: нечасто один из средиземноморских полуостровов бывает наделен всеми дарами сразу. Каждый из них представляет собой развивающийся мир, поэтому они не поддаются классификации. Можно ли отдать одному их них предпочтение перед другими в силе, блеске или прогрессе цивилизации? Ответить сложно. Ведь Магриб вовсе не был таким вечным аутсайдером, каким его представляет в своих книгах Эмиль-Феликс Готье; у него были свои периоды великолепия и даже верховенства. Один пунический Карфаген что-нибудь да значит. А как расценивать завоевание Испании в VIII веке, Сицилии в IX, Египта в X? В духовном отношении во времена Апулея и святого Августина Северная Африка являлась главным оплотам Церкви и латинской культуры. Италия в эту эпоху была несравненно беднее ее236.

Согласно гипотезам Л. М. Уголини237, спешно выстроенным по следам важных археологических раскопок на Мальте, цивилизация Внутреннего моря зародилась не на Востоке, как полагали раньше, а на Западе, в Испании и Северной Африке, намного раньше второго тысячелегия до христианской эры. Из Испании и из Африки эта цивилизация достигла Италии и Востока. Впоследствии, но только впоследствии, движение повернулось вспять, снова на Запад. Даже если схема и неточна, нам приятно представить себе эту эстафету, тянущуюся вдоль берегов и морских путей, огонь, передаваемый с одного острова на другой, от одного полуострова к другому. Спустя века или тысячелетия огонь возвращается туда, где он был зажжен. Но это уже другое пламя…

Игра воображения? Но в бездонной тьме прошлого действовал все же более или менее последовательный своего рода физический закон. Можно без труда себе представить, и это вполне вероятно, что жизнь моря захватывает благодаря своей силе сначала самые легкие, наименее массивные частицы (острова, отрезки побережья) и увлекает за собой, постоянно играет с ними, как моря при северном приливе играют с камешками гальки238. Становясь все более мощным и ненасытным, это общее движение втягивает в себя более крупные тела, такие как полуострова, — тогда история моря возвышает голос… Наступают великие моменты, когда она силой своего притяжения заставляет наклониться к себе громадные массы целых континентов. Цезарь в Галлии или Германик по ту сторону Эльбы, Александр на Инде, арабы в Китае, марокканцы на Нигере…

В эти великие мгновения понятие исторического Средиземноморья безгранично расширяется. Так как эта проблема сама по себе является сложной и спорной, то, быть может, ее решение проливает свет на главный вопрос — вопрос о судьбе Средиземноморья?

Примечания

1 Éric de Bisschop, Au delà des horizons lointains, Paris, I, 1939, p. 344. Если выразиться словами Сервантеса: «Navegando de tierra a tierra con intencion de no engolfarnos»*JB, Nouvelles exemplaires, I, 254. Речь идет о путешествии из Генуи в Испанию.

2 Петр Мартир*JC в письме графу де Тендилья и архиепископу Гранадскому из Александрии Египетской от 8 января 1502 г. (письмо № 231), опубликованном Luis Garcia у Garcia, Una embajada de los Reyes Catolicos a Egipto, 1947, p. 55, note.

3 Costeggiare, держаться берега, означает также продвигаться с осмотрительностью: венецианский дож советует герцогу Феррарскому ехать «costegiando», A. d. S., Modene, Venezia 77 IX, f° 43, письмо Дж. Тебальди герцогу, Венеция, 29 апреля 1526 г. Движение по прямой, напротив, обозначается понятием «углубиться в море», плыть «а camin francese»*JD. Главнокомандующий морскими силами*JE Томмазо Контарини пишет из Корфу 10 июля 1558 г.: «…la notte, si comme le scrissi, levatomi me ne venni qui a camin francese, senza tochar alcun loco…»*JF. A. d. S. Venise, Proveditori da Terra e da Mar, 1078. Другое выражение, менее точное, — venire de lungo*JG. A. d. S. Venise, Senato Mar 19, Г 34, 28 декабря 1517 г. корабли с зерном, загрузившиеся на Кипре… «sono venute de longo a Venetia senza tocar Corphu»*JH. Соответствующее испанское выражение — a largo mar*JI COON LV, p. 8 (1628).

4 Рагузский архив, точная ссылка отсутствует. См. Bertrand de la Borderie, Le Discours du Voyage de Constantinople, Lyon 1542, p. 6; Белон дю Ман (op. cit., p. 85) проходит так близко от мыса Магнезия, «что мы могли бы добросить камнем с корабля на сушу». О кораблях, находящихся в плену у берега, Saco de Gibraltar, pp. 134, 136.

5 J. de Barros, Da Asia, Dec., I, livre IV, ch. XI (édition A. Baiâo, p. 160): «Jantando em un porto e ceando em outro».

6 Damiâo Peres, História de Portugal, 1928–1933, IV, p. 214; Thomé Cano, Arte para fabricar… naos de guerra y merchante… Séville, 1611, p. 5 v°. Эскаланте де Мендоса, 1575 г., различает «моряков прибрежных и тех, что плавают в открытом море». В число последних не входят ни моряки, которые ходят из Бискайи во Францию… ни те, что совершают плавания «по всему Леванту»; Henri Lapeyre, Une famille de marchands: les Ruiz, 1955, p. 194.

7 Op. cit., p. 25.

8 Cp. путешествие эрцгерцогов Рудольфа и Эрнста {Е. Mayer-Loewenschwerdt, Der Aufenthalt der Erzherzoge R. und E. in Spanien, 1564–1571, Wien, 1927) или кардинала Камилло Боргезе (A. Morel Fatto, L’Espagne au XVI et au XVII siècle, 1878, p. 160–169), который в 1594 г. делает такие остановки в Ливорно, Савоне, Паламосе и Барселоне, «плывя вдоль Каталонской Ривьеры». Мария Медичи на путь от Ливорно до Марселя затратила 22 дня, с 13 октября по 3 ноября 1600 г., Agrippa d’Aubigné, Histoire Universelle, édit, pour la Société de l’Histoire de France par A. de Ruble, 1886–1897, X, pp. 338–339.

9 Ла Превеза, Лепанто… Но также ла Уг*JJ, Абукир, Трафальгар. Не являются ли войны, ведущиеся на просторах океанов, приметой сегодняшнего дня? R. La Bruyère, Le drame du Pacifique, 1943, p. 160.

10 Paul Masson, Histoire du commerce français dans le Levant au XVII siècle, 1896, p. 487–488. Это старый марсельский путь с той разницей, что в XIII веке лишь немногие суда достигали Сирии, проходя мимо Мессины без остановки.

11 Belon du Mans, op. cit., p. 81 v° et sq.

12 Ugo Tucci, «Sur la pratique vénitienne de la navigation au XVI siècle», in: Annales E. S. С., 1958, pp. 72–86.

13 Simancas E° 1392, письмо Фигероа королю из Генуи от 30 апреля 1563 г.: герцог Монако остановил три escorchapins, двигавшихся из Тортосы с грузом шерсти, поскольку они не уплатили пошлину за транзит. Товары предназначались испанским торговцам во Флоренции. Герцог утверждает, что его привилегия была подтверждена Карлом V. А. d. S., Genova, L. М. Spagna, 10—2419: савойская галера захватила (в октябре 1588 г.) уже на Генуэзской Ривьере, в миле от берега, барки, груженные растительным маслом, поскольку они не заплатили пошлину в Вильфранше. Об этом сборе, взимавшемся с 1558 г., см. Paul Masson, Histoire du commerce français dans le Levant au XVII siècle, 1896, p. 72–73, et Histoire du commerce français dans le Levant au XVIII siècle, 1911, p. 192–193; C. S. P. VII, p. 229, 25 juin 1560; A. N., Marine В 31; Gênes Manoscritti n° 63,1593; A. D. S. Florence, Mediceo 2842, 11 août 1593; A. N., Affaires Étrangères Bl, 511 Gênes, 17 juin 1670; Lettres de Henri IV, VI p. 126.

14 Считалось, что, владея одним Пьомбино (известно, что Пьомбино, независимая Синьория, в период с 1548 по 1557 г. был оккупирован Козимо Медичи), можно было парализовать судоходство во всей Италии. В самом деле, Пьомбино, если бы Генуя ускользнула от Испании, оставался единственным портом, связывающим последнюю с Италией: Ливорно — неудобный порт, Монако — «poco capaz»*JK (Инструкция X. де Веги Педро де Маркине). Огромное количество документов, посвященных Пьомбино, находится в Arch. Hist. Nacional, Madrid, Catalogue no. 2719. X. Липпомано пишет дожу (Л d. S. Venise) из Мадрида 26 января 1587 г.: великий герцог Тосканский готов заплатить миллион золотых за форпосты, хотя бы за один из них. Филипп II не соглашается на это, «поскольку, наряду с прочим, у него не осталось бы ни одного стоящего порта от Каталонии и от всех берегов Испании до Неаполя…»

15 Richard Ehrenberg, Das Zeitalter der Fugger, 1922,1, 373, Paul Herre, Weltgeschichte am Mittelmeer, 1930, pp. 229–231.

16 P. Caffarel, Histoire du Brésil français au XVI siècle, 1878, p. 100–101.

17 A. d. S. Venise, H° Lippomano au doge, Madrid, 19 novembre 1586.

18 A. d. S. Florence, Mediceo 2079, fos 337 et 365. Навы, вероятно, итальянские. Переход непосредственно из Бразилии в Ливорно, но, по-видимому, португальского корабля упоминается в ркп. Медичео 2080, 29 ноября 1581 г. Есть известие о наве, посланной великим герцогом Фердинандом «в Индию» для открытия новых земель в 1609 г., in: Baldinucci, Giornale di ricordi, Bibliothèque Marciana, VI, XCIV. Нет ли здесь ошибки в один год? О том, что великий герцог Фердинанд договорился с голландцами о колонизации части Бразилии в начале XVII в., см. Giuseppe Gino Guameri, Un audace impresa marittima di Ferdinando I dei Medici, con documenti e glossario indo-caraibico… Pisa, 1928, p. 24, notes.

19 J. Cvijić, La péninsule balkanique, 1918, p. 337.

20 Édouard Petit, André Doria, un amiral condottiere au XVIe siècle, 1466–1560,1887, p. 175; Об этом хорошо пишет Белон, op. cit., p. 92: «Древние мореплаватели сталкивались с гораздо большими трудностями, чем те, которые встречаются нам теперь… и чаще всего они не теряли из виду землю. Но сейчас, когда повсюду известны качества магнита, кораблевождение стало легким». И он ссылается на использование магнита корсарами. Но не нуждаются ли действительно корсары в том, чтобы выходить в открытое море, растворяться в его просторе? Компас, как полагают, был занесен в Средиземноморье из Китая в XII веке. Но так ли это? F. С. Lane, «The Economie Meaning of the Invention of the compass», in: The American Historical Review, vol. LXVIII, n° 3, aprii 1963, p. 615.

21 Замечания Bisschop, op. cit., p. 332, о сухом и неприветливом побережье средиземноморской Испании. Наблюдения Siegfried, op. cit., p. 319, относительно сухих и часто пустынных берегов Средиземного моря. Аналогичные замечания R. Recouly, Ombre et soleil d’Espagne, 1934, p. 174; сотни километров без малейших признаков жилья. Берега пустынны и открыты всем ветрам. На испанском побережье от мыса Палое до мыса Салон, за исключением Валенсии и Аликанте, также можно укрыться только от ветров, дующих с суши (Instructions Nautiques, n° 345, p. 96). Все испанское побережье Средиземного моря лишено защиты от морских ветров (ibid., p. 1). О гористых и покрытых голыми скалами берегах Прованса см. Honoré Bouche, Chorographie, ou des descriptions de la Provence…, 1664, p. 18.

22 Richard Hennig, Terrae Incognitae, 2e ed., 1953, III, p. 261.

23 Joâo de Barros, Da Asia, Dec. I, livre I, chap. 2, Venise, 1551, p. 7.

24 Georg Friederici, Der Charakter der Entdeckung und Eroberung Amerikas durch die Europäer, 1936, II, p. 23.

25 Vitorino Magalhah-Godinho, L’Économie de l’Empire portugais aux XV et XVI siècles. L’or et le poivre. Route de Guinée et route du poivre, Paris, 1958, Thèse dactylographiée, Sorbonne, p. XLVIII et sq.

26 Y. M. Goblet, Le Temps, 30 avril 1938.

27 Разноцветные лодки Эгейского моря с приподнятыми бортами (W. Hebung, Braconniers de la mer en Grèce, trad, fee, 1942, p. 133.) R. Recouly, op. rit., p. 179. На море y Балеарских островов и сегодня можно встретить изящные голеты*JL, развозящие апельсины.

28 Emmanuel Grévin, Djerba l’île heureuse et le Sud Tunisien, 1937, p. 35.

29 Théophile Gautier, in: Voyage à Constantinople, 1853, p. 36. Сравните с современным зрелищем порта Кавалла (M. N. «Kawalla die Stadt am weissen Meer», Kölnische Zeitung, 16 Juli 1942); здесь можно видеть парусники, груженные табаком, маслинами, сушеными кальмарами…

30 Cdt. A. Thomazi, Histoire de la Navigation, 1941, p. 23.

31 Отдельные описания: Неаполитанского залива, ср. Instructions Nautiques, n° 368, p. 131; залива Волос с его бесчисленными островами, Helwig, op. cit., p. 16; залива Кварнер, Н. Hochholzer, «Die Küsten der Adria als Kultur-Siedlungs-und Wirtschaftsbereich», in: Geogr. Zeitschr., 1932.

32 Письмо Долю епископу Дакскому, Константинополь, 18 февраля 1561 г., E. Charrière, op. cit., II, p. 650–652, относительно набегов, совершаемых на Тану московитами. Последние передвигаются по рекам, покрывающимся льдом. Они уходят восвояси весной (cf. ibid., p. 647–648 et 671–672,5 fevr. et 30 août). См. указание 1608 года на русский морской разбой: Avisos de Constantinople, 12 juin 1608, A. N., K 1679. Управляющий морскими делами паша намеревается выставить против русских галеры, но галеры, говорят ему, бессильны против этих легких суденышек. Лучше направить против них «каики, то есть средние барки». В 1622 г. отмечены нападения казаков, состоящих на польской службе, на Черноморское побережье и разорение Каффы, «татарской столицы», Naples, Storia Patria, XXVIII, В 11, f°s 230 et 230 v°; J.B. Tavernier, op. cit., p. 274.

33 Мингрелия, отмечает Тавернье (op. cit., I, р. 275) в 1664 г., всегда находится в приязненных отношениях с Турцией, «поскольку большая часть железа и стали, потребляемых в Турции, поступает по Черному морю из Мингрелии…»

34 Belon du Mans, op. cit., p. 163.

35 «Это бушующее море…», 19 мая 1579 г. Е. Charrière, op. cit., Ill, p. 799. Черноморские корабли часто плохо загружены. Ср. о кораблекрушении судна, груженного доской, Tott, Memoires, op. cit., II, p. 108.

36 Донесения из Константинополя от 17, 18, 24 октября, Simancas Е° 1334.

37 Черное море стало доступным для итальянцев с 1265 г. в результате снижения политического влияния Византии: G. Bratianu, Etudes byzantines, 1939, p. 159.

38 A. Philippson, «Das Byzantinische Reich als geographische Erscheinung», in: Geogr. Zeitschr., 1934, p. 448.

39 J. Nistor, Handel und Wandel in der Moldau, 1912, p. 23.

40 Западная торговля на Черном море представляет собой серьезный вопрос. По поводу торговли рагузанцев см. стр. 429–430 Венеция время от времени еще направляла свои корабли в Черное море (H.F° au doge, Péra, 25 mai 1561, A. d. S. Venise, Sen® Secreta, Const., Fza 3C. Речь идет о небольшой венецианской наве, отплывшей в Мингрелию). Следует заметить (A. d. S., Florence, Mediceo 4274), что в проекте капитуляций*JM между Флоренцией и Константинополем флорентийцы запрашивают свободу мореходства в Черном море, 1577 г.

41 G. I. Bratianu, «La mer Noire, plaque tournante du trafic international à la fin du Moyen Age», in: Revue du Sud-Est Européen, 1944, p. 36–69.

42 Ср. том III, гл. III, § 2. По важному вопросу о канале Волга — Дон см. работы J. Mazzeiy Politica doganale differenziale, 1931, p.40, и еще лучше W. E. D. Allen, Problems of turkish Power in the Sixteenth Century, 1963, p. 22 et sq.

43 J. W. Zinkeisen, Geschichte des osmanischen Reiches in Europa, 1840–1863, III, p. 299 et sq.

44 Robert Mantran, Istanbul dans la seconde moitié du XVII siècle, 1963, перечисляет типы турецких судов с именами, которые нетрудно расшифровать: фриката (фрегат), зайка (саик или каик), калион (галион), р. 318, прим. 2; следует ли отличать саик, греческое судно, служившее преимущественно для перевозки хлеба в Эгейском и Мраморном морях, от карамузалиса, Haramursel, использовавшегося только в Мраморном море и получившего свое имя «от названия соседнего с Измитом (Никомедией) порта, где их строили», р. 488–489: полупалубного судна с тремя парусами и гребцами? В западных текстах по этому вопросу нет полной ясности…

45 Casa Grande e senzala, Rio de Janeiro, 5e édit., 1946, I, p. 88; Paul Achard, La vie extraorginaire des frères Barberousse, op. cit., p. 53.

46 Gmzalo de Reparaz, Geografia y politica, Barcelona, 1929, passim.

47 E.-F.Gautier, Les siècles obscurs du Maghreb, 1927, p. 280.

48 По документам серии Estado Castilla, в Симанкасе. Ср. том II.

49 14 mars 1565, Simancas E° 146.

50 R. Ricard, «Les Portugais au Maroc», in: Bulletin de Г Ass. Guillaume Budé, juill. 1937, p. 26.

51 D. de Haedo, Topographia…, op. cit., p. 19 v°.

52 F. Braudel et R. Romano, Navires et marchandises à l’entrée du port de Livourne, 1547–1611, 1951, p. 45.

53 Ibid., p. 45.

54 J. Denucé, L’Afrique au XVIe siècle et le commerce anversois, 1937, p. 12.

55 Письмо Филиппа II кастильскому Аделантадо*JN, С. Лоренцо, 4 сентября 1594 г., Simancas Е° Castilla 171, Р 107, ему стало известно, что Аделантадо, находящийся со своими кораблями в Сеуте, намеревается прочесать побережье до мыса Сан-Висен-те; король велит ему дойти до Лиссабона.

56 Ustariz, op. cit., pp. 260–261 (1724).

57 A. d. S. Venise, письмо Альвизе Koppepa дожу, Мадрид, 28 апреля 1621 г. Довольно сложная задача, замечает венецианец, «учитывая большое расстояние от одного берега пролива до другого».

58 Xavier A. Flores, Le «Peso Polidco de todo el mundo» d’Anthony Sherley, 1963, p. 176.

59 Ibid., p. 111.

60 A. d. S., Venise, письмо X. Липпомано дожу, Мадрид, 19 ноября 1586 г., о проходе через пролив «темной ночью» Мурада, корсарского короля Алжира.

61 R. В. Меrriman, The Rise of the Spanish Empire, 1934, IV, p. 248, 434. Были ли в этом повинны арагонцы, чрезмерно поглощенные своими насущными делами, как полагает R. Konetzke, op. cit., p. 148? В этом пункте я не очень склонен с ним соглашаться.

62 Giovanni Livi, La Corsica e Cosimo dei Medici, Firenze, 1885.

63 A. d. S. Florence, Mediceo, 2080.

64 Jean Delumeau, Vie économique et sociale de Rome dans la seconde moitié du XVI siècle, I, 1957, p. 128.

65 Danilo Presotto, «Venuta Terra» e «Venuta Mare» nel biennio 1695–1606, thèse dactylographiée, Faculté d’Economie et Commerce de Gênes, 1964, p. 31 et sq.

66 Giovanni Rebora, Prime ricerche sulla «Gabella Caratorum Sexaginta maris», thèse dactylographiée, Faculté d’Économie et Commerce de Gênes, 1964, p. 31.

67 Danilo Presotto, op. cit., p. 53.

68 A. d. S. Florence, Mediceo, 2080.

69 Principes de géographie humaine, p. 265.

70 См. стр. 414.

71 Jaques Heers, Gênes au XV siècle, 1961, p. 275.

72 Mémoires de Messire Philippe de Comines, augmentés par M. l’abbé Lenglet du Fresnay, éd. Londres et Paris, 1747, IV, p. 103. Эти навы имели водоизмещение до 2100 и 1750 тонн, во всяком случае не менее 1500 и 1250 тонн*JO.

73 Мара del Mar Adriatico, 1568, Sim. Е°, 540. Этому предмету посвящена огромная литература: ср. несколько строк Le Danois, op. dt., p. 107; A. PhiUppson, op. cit., p. 40–41; J. Boucard, «L’histoire recente de l’Adriatique» in C. R. S. de la Soc. géologique de France, no. 2, mars, 19256. Позаимствуем кое-какие цифры из статьи: Н. Hochholzer, art. cit., in: Geogr. Zeitschr., 1932, p. 93–97: от Венеции до пролива Отранто расстояние по морю 700 км; площадь Адриатики — 140 000 кв. км — лишь на одну шестую больше площади Финского залива. Если бы она имела круглую форму, то диаметр был бы равен 492 км. Протяженность ее берегов составляет 3887 км, длина побережья островов — 1980 км, всего — 5867 км. За исключением Венецианской и Албанской Ривьеры средняя глубина вдоль берега составляет около 10 м.

74 Maurice HoUeaux, Rome, la Grèce et les monarchies hélleniques, 1921, pp. 176–177.

75 B. N. Paris, Esp. 127, P 7. Начало XVII в.

76 E. Alberi, Relazioni degli ambasciatori veneti, II, V, p. 465.

77 B. N. Paris, Fr., 16104

78 Ha западном берегу портов нет, Instructions Nautiques, n° 408, p. 32.

79 A. d. S. Venise, Senato Mar, 15, P 2.

80 Венеция решила укрепить Корфу из-за надвигающейся турецкой опасности; письмо епископа Дакского*JP королю, Венеция, 29 июля—12 августа 1559 г.; E. Charrière, op. cit., И, pp. 600–601.

81 V. Lamansky, op. cit., pp. 610–611.

82 P. Canaye, op. cit., pp. 190–192, 1573 r.

83 V. Lamansky, op. cit., p. 611.

84 Correr, D. delle Rose 21, P 29.

85 Felke Toffoli, «Del commercio di Veneziani ai tempi della Repubblica, con accenni a Trieste», 1867, p. 24, extrait de l’Osservatore Triestino, mai 1867.

86 Serafino Razzi, La storia de Raugia, 1595, éd. 1803, p. 260.

87 A. d. S., Venezia, Cinque Savii alla Mercanzia, Busta 4, copie (извлечения из истории Джов. Бат-ты Нани). Предшествовавшим инцидентам несть числа. Ср. письмо ректора Рагузы рагузскому консулу в Венеции (16 января 1567 г.) по поводу товаров, захваченных графом де Корзола, который требует заплатить таможенный сбор в размере 10 проц. (Arch, de Raguse, L. P., I, P 34, A. d. S.Venise, Cinque Savii, Busta 3, copie, 10 août 1597).

88 Venise, Cinque Savii alla Mercanzia, Busta 3, письмо Совета пяти дожу, 29 декабря 1634 г., копия. Борьба против Анконы и ее торговли кожей с помощью упразднения таможенных пошлин (с 1545 по 1572 г.) на ввоз чернильных орешков из Верхней и Нижней Романии*JQ

89 К 1559 г. относится серьезный инцидент, связанный с Дураццо*JR: преследуя турецких корсаров, укрывшихся в этом порту, венецианский проведитор Пандольфо Контарини подвергает город бомбардировке… Ср. Сатрапа, la vita del catholico… Filippo II, 1605, II, XI, p. 82–83, и письмо епископа Дакского королю, 30 апр., 20 мая 1559 г., E. Charrière, op. cit., II, p. 573–575. В 1560 г., на этот раз мирными средствами, Венеция добивается уступки «тридцати трех cazalz»*JS в окрестностях Шибеника, присвоенных турками (письмо Долю епископу Дакскому, Константинополь, 21 сентября 1560 г., E. Charrière, op. cit., II, 625–628).

90 A. d. S. Venise, Cinque Savii, 9 P 175.

91 Очевидно такая политика проводилась в отношении соли из солеварен Адриатики, находящихся почти полностью в руках Венеции, но также и соли, ввозимой издалека. Это, без сомнения, необходимая политика: за три года, в 1583–1585 гг., оборот морского экспорта из Венеции составил 1600 000 дукатов «внутри залива до Корфу» и 600 000 за его пределами (A. d. S. Venise, Papadopoli, codice 12, P22 v°). Расчет произведен современником на основании «пошлины на вывоз», составлявшей 5 проц, от стоимости товара. О соли, которая была настоящим дополнительным платежным средством на Адриатике, ср. Fernand Braudel, «Achats et ventes de sel à Venise (1587–1793)» in: Annales E. S. C., 1961, p. 961–965, a также приложенную карту. Посредством соли Венеция привязывает к себе балканских скотоводов.

92 A. d. S. Venise, Cinque Savii, 13 мая 1514 г.: право грузить и перевозить в Александрию Египетскую без захода в другие порты оливковое масло, миндаль, орехи, каштаны.

93 A. d. S. Venise, Senato Маг, 186, 6 mars 1610.

94 Ibid., 19, 20 juin 1520.

95 Письмо Франсиско де Вера Филиппу II, 7 октября 1589 г., А. N., К 1674.

96 Письмо императора Дитрихштейну, 2 мая 1570 г., P. Негге, Europäische Politik im cyprischen Krieg, 1570—73, 1902, p. 148; о стычках и переговорах между Веной и Венецией см. G. Turba, op. cit., XII, p. 177, note (23 nov. 1550), XIII, p. 148 (9 juin 1560). Германия «получила свободный доступ в Адриатику только при Карле VI», ср. Krebs, art. cit., p. 377–378 и еще лучше J. Kulischer, Allgemeine Wirtschaftsgeschichte, 1928–1929, II, 236–237.

97 A. Le Glay, Négociations diplomatiques entre la France et l’Autriche durant les trente premières années du XVI siècle, I, 1845, p. 232.

98 Например, A. d. S. Venise, Cinque Savii, 2, 26 февр. 1536 г.: венецианские суда, перевозящие товары, загруженные в Леванте за счет венецианцев или иностранцев, часто доставляют их непосредственно в города Sottovento*JT, это им формально запрещается. О винах из Апулии, ввозимых в Далмацию, ср. донесение Джустиниано 1576 г., В. N. Paris, Ital. 220, Г 72, copie. И уже 5 октября 1408 г. встречается формулировка (Cinque Savii, 2) запрещения вывозить зерно за пределы «залива».

99 Многочисленные указания, напр. в A. d. S. Venise, Senato Terra 4, f° 123 v°, f° 124, 27 сентября 1459 г., Senato Mar 6, P 89 v°, 28 сентября 1459 г. Также о генуэзских корсарах см. Senato Маг 6, Р 196 ѵ°, 16 июня 1460 г.

100 Об одном из первых появлений турецких корсаров см. А. d. S. Venise, Senato Маг 18, P 119 v°, 9 сентября 1516 г., речь идет о корсаре Куртоголи, который привел 12–15 парусников ко входу в залив.

101 В 1533 г. в море близ Валоны отвлекающий маневр спас две венецианские галеры от 12 берберских галиотов, Giuseppe Cappelletti, Storia della Repubblica di Venezia del suo Principio al suo fine, Venezia, t. Vili, 1852, p. 199.

102 Положение ухудшилось в 1570-е гг., Museo Correr, D. delle Rose, 481, 1 октября 1570 г.: пиратам досталось на 76 000 дукатов вина и масла.

103 V. Lamansky, op. cit., pp. 600–601.

104 Письмо Джакомо Тебальди герцогу Феррарскому, Венеция, 28 марта 1545 г. A. d. S. Modena Venezia XXIV, 2383/72 «Quelli diavoli Scorili hano preso certi navilii richi et impicato tutti quelli v’erano dentro, com’intesero ch’erano venetiani»*JU.

105 Correr, D. delle Rose 21, P 78.

106 Correr Cicogna, 1999 (s. d.).

107 A. d. S. Venise, Papadopoli 12, P 25.

108 Среди сотен свидетельств см., в частности, Н. Hochholzer, art. cit., p. 150. Не следует принимать за чистую монету преувеличения, содержащиеся в книгах и речах Attilio Tamaro, в L’Adriatico golfo d’Italia, 1915. С этой оговоркой можно признать, что его исследования не лишены таланта и значения: «Documenti inediti di storia triestina, 1298–1544», in: Archeografo triestino, XLIV, 1931, или ero Storia di Trieste, 2 voi., Roma, 1924. Интересную точку зрения высказывает Bozzo Baldi, L’isola di Cherzo, pref. di R. Almagià, fase. 3, Studi geografici pubblicati dal Consiglio Nazionale delle Ricerche, 1934; социальными и экономическими основаниями для распространения итальянского влияния на этом острове*JV были крупная собственность и оснащение судов.

109 Antonio Teja, «Trieste е Г Istria negli atti dei notai zaratini del 300», in: Annali del R. 1st. Tech. Rismondo, 1935; Silvio Mitis, Il governo della repubblica veneta nell’isola di Cherso, 1893, p. 27.

110 A. Philippson, «Das Byzantinische Reich als geographische Erscheinung», in: Geogr. Zeitschr., 1934, pp. 441–455.

111 Инструкция Пандольфо Строцци командующему галерами, отправляющимися в корсарский рейд, Ливорно, 1 апреля 1575 г., A. d. S. Florence, Mediceo, 2077, P 540 et v°. Их маршрут должен был быть следующим: Мессина, мыс Пассеро, мыс Мизурата на африканском берегу, возле которого проходят навы из Леванта в Триполи, Тунис, Бону и Алжир.

112 По поводу миграций из одного бассейна в другой: два грека были осуждены на аутодафе в Мурсии 14 мая 1554 г. (A. H. N., L° 2796). О греках, приезжающих в Мадрид, письмо Террановы Е. В.*JW, Палермо, 20 дек. 1572 г. (Simancas Е° 1137).

Сохранилось множество документов о греках, находившихся в Ливорно в XVI в. Один грек из Кадиса был захвачен в плен турками из Алжира в 1574 г., D. de Haedo, op. cit., p. 175 v°. О киприоте на Майорке, 19 февр., 1589 г., Rybay Garcia, El consejo supremo de Aragon en el reinado de Felipe II, 1914, p. 285. О греках, служивших в испанском флоте; письмо Тьеполо дожу, 19 августа 1560 г. Calendar of State Papers (Venetian), VII, 247.

113 J. Sauvaget, Introduction à l’histoire de l’Orient musulman, 1943, pp. 43–44.

114 Цель, которую преследовал Фердинанд Католик в 1509–1511 гг., во время великих походов Педро Наварро, заключалась не просто в блокировании корсарских портов Магриба или в поисках путей для новой Гранадской войны, ставкой в которой была бы Африка (об этом мечтала Изабелла, а не он). Он намеревался проложить морскую трассу, проходящую вдоль берега от южной Испании до богатой хлебом Сицилии. Оран был взят в 1509 г., а уже в 1511-м испанская эскадра овладела берберским Триполи. Эта поспешность вскрывает смысл его*JX миссии. (Fernand Braudel, «Les Espagnols et l’Afrique du Nord», in: Revue africaine, 1928).) Люсьен Ромье предполагал, что подобные намерения питал и Карл V в ходе кампании в Провансе.

115 V. Lamansky, Secrets d’État de Venise, Saint-Pétersbourg, 1884, pp. 563–564, венецианское донесение 1559 г.

116 О великом противостоянии Востока и Запада во времена римской античности — в подтверждение выдвигаемых мной положений — см. G. /. Bratianu, Études byzantines, 1939, pp. 59–60, 82–83. Jacques Pirenne, Les grands courants de l’histoire universelle, 1944,1, p. 313. Pierre Waltz, La Question d’Orient dans l’Antiquité, 1943, p. 282.

117 R. Pfalz, art. cit., p. 130, note 1, указывает, что в 1928 г. на генуэзском побережье было выловлено 10 280 ц рыбы, в то время как потребности города составляют 20 000 ц. Итальянский рыбак зарабатывает в 4 раза меньше, чем французский, и в 8 раз меньше, чем английский, тем не менее во Франции и в Англии рыба не дороже, чем в Италии.

118 О ловле тунца см. письма Филиппа герцогу Альбе от 4 мая 1580 г. (CODOIN, XXXIV, р. 455), 19 мая 1580 г. (ibid., р. 430) и 18 апреля (ibid., XXXL, р. 108). А. de Morales, Las andgüedades de las ciudades de Espana, Madrid, 1792, P 41 v°, говорит, что в 1584 г. ловля тунца принесла в Андалусии герцогам Медина Сидония и Аркосскому*JY 70 000 дукатов. Живописная подробность: во время ловли «tocase а tambores у hazese gente para yr a su tiempo a esta pesqueria con el atruendo y ruydo que se aparaja una guerra»*JZ. В период рыбной ловли в Кониле, с мая по июнь, море становится красным от крови. Pedro de Medina, Libro de grandezas y cosas mémorables de Espana, éd. augmentée par D. Perez de Messa, 1595, p. 108.

119 E. Le Danois. od. cit.. d. 197–198.

120 Danilo Presotto, op. cit., p. 364.

121 Alberto Tenenti, Cristoforo da Canal, 1962, p. 82.

122 Патент Филиппа II, выданный 1 окт. 1561 г. на имя шотландца Шатенье*KA, снарядившего галеру для войны с неверными. В. N., Paris, Fr. 16103, fos 69 et 69 v о.

123 A. d. S. Florence, Mediceo (неполная ссылка).

124 G. Vivoli, Annali di Livorno, IV, pp. 10–11.

125 Ibid., IV, p. 10.

126 F. C. Lane, Venetian ships and shipbuilders of the Renaissance, 1934, p. 378—38.

127 Ibid., p. 42.

128 B. Hagedorn, Die Entwicklung der wichtigsten Schiffstypen, Berlin, 1914, pp. 1–3 et 36; ссылки y F. C. Lane, op. cit., p. 41.

129 Instructions Nautiques, n° 368, pp. 66–70. Andrea Navagero, Il viaggio fatto in Spagna, 1563, p. 2 (1525): дороги, ведущие из Генуи в Рапалло, ужасны, но местность густо заселена.

130 V. Lisicar, Lopud. Eine historische und zeitgenössische Darstellung, 1932; Лопуд — остров Меццо.

131 Museo Correr, D. delle Rose, 21, f° 17 (1584), f° 19 (1586), f° 70 v°(1594).

132 A. d. S. Naples, Sommaria Partium, volume 559, f° 158, 9 октября 1567 г., например.

133 Ibid., 532, 5 ноября 1551 г.

134 Ibid., 560, f° 209, 10 июня 1568 г.

135 Ibid., 543, f° 128, 10 января 1568 г.

136 Ibid., 575, f° 40, 17 июля 1567 г.

137 Ibid., 577, f° 37–39, 10 октября 1568 г.; f° 89–93, 21 января 1569 г.

138 Ibid., 596, f° 193—6, июль 1572 г.

139 Bartolomeo Crescendo Romano, Nautica mediterranea…, 1607, p. 4.

140 Ibid., p. 4.

141 Ibid., p. 7.

142 Fourquevaux, Dépêches, I, p. 12, дерево из лесов Кийяна*KB.

143 Archives de Raguse, Diversa de Foris X, f° 81 v° et sq.: Подсчет моих расходов, Бьяджо Водопия…

144 А. d. S. Florence, Mediceo, 4897 bis, f° 6 et 6 v°, 15 янв., 1566 г.

145 Ibid., 2840, f° 3, 23 июля 1560 г.

146 Simancas Е° 1056, f° 185, 22 августа 1568 г.

147 Geographia General de Catalunya, p. 336.

148 A. d. S. Naples, Sommaria Partium, 562, f° 83, 10 сентября 1567 г.

149 F. С. Lane, op. cit., p. 219 et sq.

150 Robert Mantran, Istanbul dans la seconde moitié du XVIe siècle, 1962, p. 445, note 2 et passim.

151 V. Lamansky, pp. 83–89. Simancas E° 1329, Венеция, 25 ноября 1571 г. По-видимому, усилия Венеции не увенчались успехом. Можно усомниться в действенности ее предложений, даже если бы они были приняты: в письме французского посла в Константинополе от 8 мая 1572 г. говорится, что за пять месяцев турки уже построили 150 кораблей, снабдив их артиллерией и экипажами (Е. Charrière, op. cit., Ill, p. 269).

152 F. C. Lane, op. cit., p. 232.

153 C. Trasselli, «Sul naviglio nordico in Sicilia nel secolo XVII», неопубликованная статья (опубликовано в 1967 г. в Барселоне в Homenaje a Jaime Vicenc Vives, vol. II).

154 Можно, хотя и не просто, произвести подсчеты себестоимости судов. Ценные сведения о стоимости северных лесоматериалов см. в: Dispacci scritti al Senato dal Secretano Marco Ottobon da Danzica dalli 15 novembre 1590 sino 7 septembre 1591, copie A. d. S. Venise, Secreta Archivi Propri, Polonia 2.

155 Instructions Nautiques, n° 368, p. 7. Ha побережье между Генуей и Ниццей нечасто бывает очень плохая погода. О порте Розас, защищенном от всех ветров, кроме редко дующих ветров с юга, см.: Instructions, n° 345, р. 135. Постоянный штиль стоит в порту Антиб: Instructions, n° 360, р. 175. Мистраль свирепствует даже в Валенсии (имеется в виду залив). Он не опасен для корабля, находящегося близко от берега, но, застигая судно в открытом море, вынуждает его искать спасения на Балеарских островах: Instructions, п° 345, р. 12.

156 Werner Helwig, Braconniers de la mer en Grèce, trad, française, 1942, p. 199.

157 И по сей день в некоторые точки лигурийского побережья можно добраться только по морю, R. Lopez, «Aux origines du capitalisme génois», in: Ann. d’hist. écon. et soc., IX, 1937, p. 434, n° 2. Железные и автомобильные дороги до сих пор обходят стороной также «costa brava»*KC Каталонии.

158 Ср. забавный пассаж в кн. Paul Morand, Lewis et Irène, 1931, p. 17, по поводу Сицилии.

159 E. Fechner, in: Benndorf, Das Mittelmeerbuch, p. 99.

160 Werner Helwig, op. cit., passim.

161 Pierre Vilar, op. cit., I, p. 249.

162 Между разноэтажными деревнями курсируют ослики: P. Vidal de La Blache, Principes de Géographie humaine, 1948, p. 86.

163 Данные соображения справедливы и по отношению к «вечно недоедающему обитателю побережья Лигурии», о котором говорит Мишле.

164 А. С. de Cassis, В. В. 36. Архив имущества коммуны, 24–25 сентября 1543 г. В ходе исследования выясняется, что «виноградников много, но они приносят небольшой доход, оливковые деревья плодоносят иногда раз в пять лет из-за сухости: почва в основном не поддается обработке…» Жюлю Сиону принадлежит следующее превосходное замечание: «Прованс чуть было не стал одним из тех регионов Средиземноморья, в которых прибрежные жители вынуждены подражать берберским корсарам вследствие недостатка плодородной земли и изрезанносги береговой линии» {Frame Méditerranéenne, 1934, р. ПО).

165 А. Р. Usher, «Deposit Banking in Barcelona 1300–1700», in: Journal of Economics and Business, IV, 1931, p. 122.

166 Мне также представляется сомнительным, когда при попытке оценить значение морской профессии в жизни населения такого острова, как Корсика, которую предпринимает Jean Brunhes, op. cit., p. 69, не учитываются корсиканские моряки, находящиеся за его пределами. И сегодня их можно во множестве встретить в Марселе.

167 A. d. S. Venise, Senato Маг, 7, P 2 v°.

168 Archivo General de Indias, Séville, Justicia, legajo n° 7. Процесс относится к 1530 г. Этим замечательным документом я обязан любезности моего коллеги Энрике Отте. Происхождение матросов установлено по их именам.

169 R. Марке, Niederländische Akten und Urkunden, 1913,1, p. 35.

170 Domenico Sella, Commerci e industrie a Venezia nel secolo XVII, 1961, p. 24, nota 1.

171 В неаполитанских документах начала XVI в., которые я просматривал, чаще упоминаются каталонские купцы, перебравшиеся в Неаполь, чем суда из Каталонии, как та нава, принадлежащая Жоану Осталю, которая загружается зерном в Сицилии и доставляет его в Неаполь (апрель — май 1517 г., A. d. S. Naples, Dipendenze della Sommaria, fascio 548). Во второй половине столетия подобных упоминаний становится совсем мало.

172 Simancas Е° 331, Aragon 1564: список из 16 мастеров, плотников, конопатчиков и строителей галер, направленных в Барселону из Генуи «para la fabrica de las galeras»*KD.

173 V. Lamansky, op. cit., p. 564.

174 Сицилийские барки, см. P. Grandchamp, La France en Tunisie, à la fin du XVIe s., Tunis, 1920, p. 32, 36, 46, 63, 81, 95; неаполитанские, ibid., p. 30, 31, 33.

175 24 янв. 1560 г.,

176 См. том II, гл. VII, § 2

177 См. любопытную и убедительную статью в духе Ратцеля: Franz Olshaussen, «Inselpsychologie», in: Kölnische Zeitung, 12, VII, 1942. Отправной точкой для его замечаний служит чилийский остров Мас-а-Тьерра, который послужил прообразом острова Робинзона Крузо.

178 И, наоборот, острова получили от нее свое имя, достаточно вспомнить этимологический смысл слова архипелаг*KE.

179 В качестве локального примера можно указать острова и островки Буш де Бонифасио: Instructions nautiques, n° 368, p. 152 et sq. Пример, относящийся к более обширной территории, острова и островки у североафриканского побережья, Instructions, n° 360, рр. 225, 231,235,237,238,241,242,244,246,247,257,262,265,266, 267, 277, 282, 284, 285, 287, 291, 297, 305, 308, 309, 310, 311, 313–314, 331.

180 E. Albèri, op. cit., I, III, p. 267, о низкой стоимости жизни, о ее «brutta»*KF населении. В 1603 г. в Сардинии насчитывалось 66 669 семей, что дает при умножении на 4 — 266 673 жителя, Franceso Corridore, Storia documentata della popolazione di Sardegna, Turin, 1902, pp. 19, 20.

181 О «сардинском языке» и трех его диалектах см.: Ovidio et Meyer Lübke, in: Grundriss der romanischen Phil., de G. Groeber, 2 éd., p. 551.

182 Известно, например, что остров Хиос, находившийся под властью турок с 1566 г., сохранил приверженность к католической вере и заслужил в Леванте славу «малого Рима». Еще в XIX веке Шатобриан отмечал его итальянский вид. Мы знаем также, что на Мальте, в городе средневековых рыцарей, и на острове Пантеллерия, напротив, и в наши дни можно встретить жителей-арабов и услышать их местные наречия. В качестве любопытной лингвистической аналогии можно было бы сослаться на пример Крыма, где еще во времена Лютера существовала память о местных готских диалектах. Но Крым — не совсем остров, и факт их наличия не вполне доказан.

183 Была налажена регулярная связь с Ливорно. Сардинский сыр экспортировался и в Валенсию: Simancas Е°335, 6 sept. 1574, Р 46.

184 Pietro Amai di San Filippo, «Della schiavitù e del servaggio in Sardegna», in: Miscellanea di storia italiana, 3 serie, t. II, 1895.

185 Письмо Стефано Спинолы маркизу Мантуанскому, Генуя, 30 апреля 1532 г., A. d. S. Mantoue, А. Gonzaga, Genova 759, шторм выбросил на берега Сардинии две галеры, четыре галиота и одну турецкую фусту, экипаж последней почти полностью спасся.

186 P. Vidal de La Blache, Tableau de la géographie de la France, 1908, p. 25–26, Théodore Monod, L’hippopotame et le philosophe, 1943, p. 77.

187 R. P. F. Estienne de Lusignan, Description de toute l’isle de Cypre, Parids, 1580, p. 223 v° et sq.

188 На Корфу не хватало также мяса: Philipp de Сапауе, Le voyage de Levant, 1573, p. p. H. Hauser, 1897, p. 191. О положении на Корфу в 1576 г. см. донесение Джустиниано, В. N. Paris, Ital. 1220, P 35 et sq.: 17 000 жителей. На острове, где имелись плодородные, но не обрабатываемые равнины, выращивался запас хлеба, которого хватало лишь на четыре месяца, но отсюда на континент вывозились вино, растительное масло и стада скота.

189 На Кипре даже в XVIII в. ощущался недостаток хлеба (Tott, Mémoires, IV, p. 3). Крит был в это время прежде всего поставщиком оливкового масла и мыла (ibid., р. 3). О доставке хлеба карамузалисами в Кандию как бы контрабандой см. письмо Иеронимо Ферро, 6 октября 1560 г., A. d. S. Venise, Sen° Secreta Const., Fza 2/B, f° 274. Без помощи соседей Кандия может прожить не более четырех месяцев. Отсюда частые периоды голода и постоянная озабоченность: в Кандии плохой урожай, нет зерна на продажу, объясняет Совету Десяти Джакомо Фоскарини, генеральный проведитор королевства Кандия, (А. d. S. Venise, Capi del Consiglio dei Dieci, Lettere, Ba 286, f° 5). О голоде 1573 г. в Дзанте см. Philippe de Сапауе, op. cit., р. 184.

190 В особенности, как ни парадоксально, на отсталых и бедных островах, которые менее населены и, главное, не так тесно связаны с экспортным производством, выжимающим последние соки. Так, Сардиния может иногда позволить себе роскошь вывозить зерно. G. Ryba у Garcia, op. cit., pp. 317–318 (1587) или p. 320 (1588). Но в неурожайные годы и она испытывает голод, как другие. (Письмо вице-короля Сардинии Его Величеству, Каллер, 22 сент. 1576 г., Simancas, Е° 335, Р 356). На Корсике вывоз зерновых, в 1590 г. разрешенный без ограничений на пять лет, был сразу же остановлен из-за неурожаев. A. Marcelli, «Intorno al cosidetto mal governo genovese dell’isola», in: Archivio Storico di Corsica, 1937, p. 416.

191 Правда, E. Albèri, I, III, p. 226, утверждает, что Майорка в 1558 г. была способна самостоятельно покрыть свои потребности. В это время население острова насчитывало от 45000 до 90 000 человек (здесь было 30 городов по 500–600 семей в каждом). Но и в этом случае не редкостью были голодные годы. Например, в 1588 и 1589 гг., когда островитяне не сумели получить хлеб из Орана, G. Ryba у Garcia, El consejo supremo de Aragón, pp. 288–289.

192 Pierre Monbeig, «Vie de rélations et spécialisation agricole, Les Baléares au XVIII siècle», in: Ann. d’Hist. éc. et soc., IV, 1932, p. 539.

193 Письмо вице-короля Майорки Его Величеству от 20 дек. 1567 г.: «… que todo el ano estan cercadas de fustas de moros de manera que muy pocos bateles entran о salen que no se pierdan y este ano se han tornado siete о ocho bergantines у toda su substancia se va en Argel…»*KG. Об этом окружении Балеарских островов см. также, под 10 января 1524 г., в кн.: Tomiciana, Vili, p. 301; М. Sanudo, op. cit., VI, p. 236, 16 марта 1532 г.

194 Сьюдадела*KH, 10 июля 1536 г., A. N., К 1690. Сыодадела после набега Барбароссы. Ср. также о литейщике, который сделал неудачную отливку, ibid., Майорка, 29 августа 1536 г.

195 О защите Сардинии, см. ниже, том. II, гл. VII, § 1, постройка башен. Вот в качестве примеров несколько документов о размещении на острове летом войск: 8 сент. 1561 г., Simancas Е° 328; 25 июля 1565 г., ibid.; Е° 332,6 августа 1565 и 5 июля 1566 гг.

196 Эти сведения сообщил мне в Симанкасе Федерико Шабо. Об острове Менорка ср. Cosme Parpaly Marqués, La isla de Menorca en tiempo de Felipe II, Barcelona, 1913.

197 B. Com. Palermo, Qq. D 56, f° 259–273. Ряд любопытных и интересных писем.

198 G. Brattami, op.cit., p. 269 et sq.

199 L. F. Heyd, Histoire du Commerce du Levant au Moyen Age, 1885–1886, p. 336; Th. Gautier, Voyage à Constantinople, p. 54, J. W. Zinkeisen, op. cit., II, p. 901, note 2. Jérosme Justinian, La description et l’histoire de l’isle de Scios, 1606. Остров Хиос после турецкого завоевания в 1566 г. с опустевшими улицами его городов и разрушенными дворцами, ср. Jacobus Paléologus, De Rebus Constandnopoli et Chii, 1573. О жевательной смоле, ср. J. В. Tavernier, op. cit., I, p. 264.

200 В отдельные моменты и зерно. Что касается кипрских золотых и серебряных нитей, то я полагаю, как и J. Lestocqouy (in: Mélanges d’histoire sociale, 111, 1943, p. 25), что это не более чем название. С Кипра вывозили также птиц овсянок в бочонках: J. В. Tavernier, op. cit., I, p. 181*KI.

201 Baron de Busbec, op. cit., p. 178, пьет в Константинополе «много вина с острова Крит».

202 R. Hakluyt, The principal navigations…, London, 1600, p. 309. О пособничестве туркам полукрепостных крестьян с острова в 1570–1571 гг., во время турецкого завоевания, ср. письмо Хулиана Лопеса Его Величеству из Венеции 26 октября 1570 г., Relacion de Venecia, 28 sept. 1570, Simancas, E° 1327. Письмо кардинала Рамбуйе Карлу IX, Рим, 5 ноября 1570 г., E. Charrière, op. cit., Ill, p. 124. Во время волнений на Хиосе в 1548–1549 гг. его жители, желавшие избавиться от ига Маонны*KJ, предложили свой остров Козимо Медичи, который благоразумно предпочел отказаться (.Darmi, L’isola di Chio offerta a Cosimo dei Medici, Rassegna Nazionale, 1912, p. 41–53). Какую прекрасную книгу можно было бы написать о подданных Венеции и Генуи и об их экономической и социальной эксплуатации! Богатые документы об этом собраны в ценной публикации В. Ламанского.

203 A. d. S. Venise, Annali di Venezia, Фамагуста, 8 октября 1570 г.

204 Говоря о судьбах Кипра при турецком владычестве, не следует забывать, что в венецианскую эпоху остров был пустынным, малонаселенным (около 1570 г. его население насчитывало 180 000 жителей, из которых 90 000 были крепостными и 50 000 villani liberi, e «il restante è nelle città et terre»*KK, B. N., Paris, Ital. 340, P 55). Турки приступили к заселению острова анатолийскими землепашцами (H. Kretschmayr, Gesch. von Venedig, 1920, III, p. 62). Все крестьяне получили одинаковый статус подданства, и старые различия были стерты. Католическое духовенство почти лишилось паствы. Многие киприоты сделались турками, чтобы избежать уплаты «хараджа»*KL. При этом все не так просто, потому что сохраняются приметы итальянской цивилизации. Ж. Б. Тавернье около 1560 г. пишет: «Все они, и мужчины, и женщины, одеты на итальянский манер» (op. cit., I, р. 180).

205 Museo Correr, D. delle Rose 21, P 32 v°.

206 Marciana, 7299, 9 июня 1584 г. О смуте в Кандии в 1571 г. существует множество свидетельств, особенно в Annali di Venezia, 20, 22, 30 августа, 16 сентября 1571 г.

207 На острове Джерба рядом с оливами растут пальмы, а также яблони и груши. С этой точки зрения он тоже представляет собой особый мир. Добавим к этому, что Джерба, как некий заповедник, приютила у себя еврейские общины, которые, как утверждают, поселились здесь во время гонений Тита, и главное, что здесь сохранился маленький хариджитский мирок, аналогичный М’забу*KM, надежно оберегающий древние обряды и старинные архитектурные приемы.

208 Instructions Nautiques, n® 360, р. 338, 359–363.

209 См. том III, гл. II, прим. 61.

210 J. В. Tavernier, op. cit., I, p. 286.

211 Museo Correr, D. delle Rose, 21, f° 29.

212 Comte de Brèves, op. cit., p. 18.

213 Ibid., p. 15.

214 Даже сегодня: пример тому выходцы с Джербы, которые рассеяны по всей Северной Африке и по всему свету; или садовники с Мальты и из Маона, P. Vidal de la Blache, Principes de Géographie humaine, p. 97.

215 Даже в списках бомбардиров в Гоа за 1513 г. имеется некий Сильвестр Корсо, Fortunato deAlmeidat Historia de Portugal, 1926–1929, III, p. 267.

216 R. Russo, «La politica agraria dell’officio di San Giorgio nella Corsica (1490–1553)», in: Riv. st. ital., 1934, p. 426.

217 Carmelo Trasselli, art. cit., in: Archivio storico di Corsica, 1934, p. 577.

218 Относительно Ливорно, Mediceo 2908. О прибытии многочисленных корсиканских барок с грузом вина в Рим говорится в письмах И® де Торреса Цуньиге из Рима от 29 и 30 января 1581 г., Cartas у Avisos, р. ЗЗ.

219 Он прибывает в Константинополь в январе 1563 г. О его переезде на Хиос: А. d. S. Gênes, Sezione Segreta, n. g., 5 июня 1563 г.

220 Simancas Е° 487.

221 О Франсиско Гаспаро см. выше, с. 50 и прим. 88. О нем и о его семье говорит граф Бенавенте (который придерживается весьма дурного мнения о корсиканцах) в письме Его Величеству из Валенсии от 13 ноября 1569 г., Simancas Е° 333. Information hecha en Argei а Г de junio 1570, a pedini® del cap. don Geronimo de Mendoça, 13 juin 1570, Simancas E® 334. Письмо дона Херонимо де Мендоса Его Величеству, Валенсия, 7 июня 1570 г., Граф Бенавенте Его Величеству, Валенсия, 8 июля 1570 г.: Франсиско, вероятно, — шпион — двойник. «… Estos son criados en Francia y tratan alli en Argel y Valencia y tienen su correspondancia en Marsella»*KN. Наконец, письма братьев Франсиско из Марселя, датированные 24 и 29 июля 1579 г., с новостями из Леванта, не представляют большого интереса (копия A. N., К 1553, В 48, п° 77).

222 О семье Ленче и по вопросу о сборе кораллов см., кроме P. Masson, Les Compagnies du Corail, 1908, книгу P. Giraud, Les origines de l’Empire français nord-africain…, 1939.

Многочисленные сведения о роли Томмазо Корсо в Марселе, где он действовал в интересах корсиканских повстанцев, содержатся в переписке испанского посланника в Генуе Фигероа, в частности в его письме королю, Генуя, 9 января 1566 г., Simancas Е° 1394.

223 Le Bastion de France, Alger, 1930, n° 1.

224 A. Philippson, op. cit., p. 32: «Jedes Land ist ein Individuum für sich»*KO. То же самое говорит по поводу больших островов Архипелага*KP J. W. Zinkeisen, op. cit., III, p. 7: «…jedes für sich… eine eigene Welt»*KQ.

225 Исследование по истории этого национального чувства еще не написано. В «Гаргантюа» Рабле оно выражено прекрасно, хотя и грубовато: «Ей-богу, я бы выхолостил всех, кто бежал из-под Павии!»*KR И в Четвертой книге: «…нашего доблестного, древнего, прекрасного, цветущего и богатого французского королевства»*KS

226 G. Bandelle, op. cit., II, p. 208.

227 Vittoria Di Tocco, Ideali d'indipendenza in Italia, 1926, p. 1 et sq.

228 A. Renaudet, Machiavel, 1942, p.10.

229 Algunas efemerides de Miguel Pérez de Nueros, in: Fr° Belda y Pérez de Nueros, marqués de Cabra, Felipe Secundo, s. d. (1927), p. 30 et sq.

230 Geographia General de Catalunya, p. 496 et sq.

231 A. Renaudet, L’Italie et la Renaissance italienne (Курс лекций в Сорбонне, Sedes, 1937, p. 1).

232 Augustin Berque, «Un mystique moderne», in: 2e Congrès des Soc. Savantes d’Afrique du Nord, Tlemcen, 1936 (Alger, 1938), t. II, p. 744. В этом же тоне пишет R. Montagne, op. cit., p. 410.

233 Оригинальность Балкан вытекает из их положения на стыке Европы и Азии (Busch-Zantner, op. cit., p. IV). Об их отчужденности от нас, западноевропейцев, (ibid., р. 111). Единство Малой Азии, второго Иберийского полуострова {Ulrich von Hassel, Das Drama des Mittelmeeres, 1940, p. 22).

234 «Северная Африка всегда будет подчинена влиянию Иберийского полуострова и соседних островов». P. Achard, Barberousse, op. cit., p. 53, note 1. «Иберийский мир выступает как одно неразделимое целое от стран Атласа до Канарских островов включительно и даже до больших островов западного Средиземноморья: Сардинии и Корсики», P. Vidal de La Blache, Tableau géographique de Іа France, р. 28. «Андалусия… кажется как бы продолжением Магриба», Georges Marçais, Histoire du Moyen Age, III, 1936, p. 396 (Histoire générale de Gustave Glotz).

235 Согласно von Hassel, op. cit., p. 20–22, внедрение Испании в Италию носит скорее династический, чем политический характер (в смысле династической политики). Это довольно спорный тезис. Об их культурных связях пишет в своих работах Бенедетто Кроче. О вкладе Испании в развитие итальянских учреждений см. Fausto Niccolini, Aspetti della vita italo-spagnuola nel Cinque e Seicento, Napoli, 1934. О контактах в области литературы, Hugues Vaganay, «L’Espagne en Italie», in: Rev. Hispanique, t. IX, 1902. Léopold von Ranke, Les Osmanlis et la monarchie espagnole pendant les XVI et XVIII siècles, 1839, pp. 383–387. Согласно W. Plaizhoff, Geschichte des europäischen Staatensystems, 1928, p. 32, мир в Като-Камбрези надолго определил судьбы Италии. Пожалуй, во всех этих книгах осутствуют указания на необходимость сохранять связь с Испанией, ощущавшуюся на Апеннинском полуострове по экономическим (американское серебро) и военным причинам (оборона против турок). Было бы неправомерным говорить без обиняков, как делает Стендаль (Promenades dans Rome, II, p. 191), о «нашествии испанского деспотизма <в Италию>».

236 Е. Albertini, in: Mélanges Paul Thomas, Bruges, 1930.

237 L. AL Ugolini, Malta, origini della civiltà mediterranea, Roma, 1934.

238 A. Philippson, Das Mittelmeergebiet, op. cit., p. 37.

III

ГРАНИЦЫ, ИЛИ РАСШИРИТЕЛЬНОЕ ПОНИМАНИЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ

Часть 1. Роль среды

С настоящей главой связан ряд трудностей. Однако, знакомясь с ней, читатель может этого и не заметить. Ему будет предложено посетить края, весьма удаленные от берегов Средиземного моря. Это всего лишь путешествие, подумает он. Но речь идет о том, чтобы с самого начала раздвинуть на первый взгляд чрезмерно рамки нашего обозрения. Полагать, что в ареал некоего глобального Средиземноморья в XVI веке в одинаковой степени вовлечены Азорские острова и берега Нового Света, Красное море и Персидский залив, Балтика и петля Нигера, означает представлять его себе чересчур растяжимым пространственно-динамическим понятием.

Это означает также раздвинуть привычные границы. Самое распространенное, географическое их понимание, одновременно и самое узкое: для географов Средиземноморье простирается от северной точки распространения оливкового дерева до появления больших пальмовых рощ на юге. При движении с севера первая встречная маслина1 будет указывать на близость Внутреннего моря, а первая тесно растущая кучка пальм на юге возвестит о прощании с ним. Первенство при этом отдается климату, безусловно решающему фактору в жизни общества. Но в этом случае наше расширительное понимание Средиземноморья улетучивается. Мы не станем рассматривать его также и в тех рамках, причем довольно обширных, которые установлены геологами и биогеографами. И те, и другие очерчивают Средиземноморье как вытянутый нитевидный участок, простую черточку в гигантских масштабах земной коры: для геологов это нескончаемая веретенообразная зона между Атлантическим и Индийским океанами, сформированная как тектоническими разломами, так и более свежими складчатостями; для биогеографов это узкая область, простирающаяся в направлении параллелей, в которой повсеместно встречаются определенные характерные животные и растения, начиная от Азорских островов до далекой долины Кашмира.


Часть 1. Роль среды

15. Средиземное море на карте мира

На этой карте, которую можно вращать вокруг ее центра, подчеркиваются связи Средиземного моря с другими географическими регионами: Атлантическим океаном, Сахарой, Индийским океаном и Европой. Мы расположили эту карту необычным способом, чтобы, поместив Сахару над Средиземным морем, показать, до какой степени узкую полоску моря подавляет огромное пространство пустыни. Сахара раскинулась от Внутреннего моря до африканских тропических лесов. Функция средиземноморского водоема, граничащего с этим безлюдным краем, заключается в том, что море отделяет его от Южной Европы (которая, в свою очередь, простирается до северных лесов) и вкупе с Красным морем, Индийским океаном и Персидским заливом раскалывает массу пустынь. Скоплениями мелких точек обозначены зоны, относительно рано плотно заселенные людьми. Они наглядно контрастируют с пробелами, соответствующими возвышенностям средиземноморских полуостровов. Читатель легко представит себе сеть сухопутных и морских коммуникаций, идущих во всех направлениях, и узлы их пересечения, которые в совокупности характеризуют тот динамический комплекс, который мы назвали Средиземноморьем в расширительном понимании. Карта составлена Жаком Бертеном.


Средиземноморье по историческим меркам

Итак, Средиземноморье, рассматриваемое согласно запросам истории, должно быть обширной зоной, которую следует равномерно продолжать во всех направлениях на большое расстояние от морских побережий. По прихоти нашего воображения оно уподобляется силовому полю, магнитному или электрическому, или, проще говоря, световому источнику, яркость излучения которого по мере удаления от него слабеет, но это не дает нам возможности раз и навсегда провести линию разграничения между светом и тенью.

В самом деле, какие границы можно устанавливать, когда речь идет не о растениях или о животных, рельефе или климате, но о людях, не стесняемых никакими рамками, преодолевающих все преграды? Средиземноморье (в том числе Средиземноморье в расширенном понимании) таково, каким его делают люди. Его судьба зависит от превратности человеческих судеб, которая расширяет или сужает его пределы. Рим пришел к созданию в собственном смысле средиземноморского мира в виде полузакрытой системы, перегородив ведущие наружу и внутрь дороги и (что было, возможно, одной из его ошибок) одновременно отказавшись дойти до пределов Европы, обеспечить себе свободный доступ к Индийскому океану или к глубинам Африки и установить плодотворные и ничем не стесняемые связи с их далекими мирами. Но эта замкнутость, впрочем относительная, не стала для средиземноморской истории правилом. Правилом стало распространение влияния моря далеко за пределы его берегов, причем мощные импульсы этого влияния сменялись беспрестанными отступлениями. Частицы, вовлеченные в вечный круговорот, то покидают море, то возвращаются к нему, затем снова отправляются вспять. Монеты а ocho reales*LA, мелкие серебряные деньги, которые чеканились в Кастилии из белого американского металла, наводняют средиземноморские рынки во второй половине XVI столетия — но эти монеты встречаются в Индии, Китае… Контуры этой циркуляции людей, материальных или духовных ценностей позволяют располагать границы Средиземноморья в несколько рядов, окружать его все новыми концентрическими поясами. Речь должна идти не об одной, а о ста границах: одни из них отражают его политическое влияние, другие — экономическое или культурное. Когда Гете едет в Италию, его встреча со Средиземноморьем, что бы там ни говорили, — это не только переезд через Бреннер или, позднее, через тосканские Апеннины. Разве не был такой же встречей его приезд в Регенсбург на севере, плацдарм католицизма на том великом культурном рубеже, которым является Дунай? И не следует ли говорить о такой встрече с самого момента его отъезда из расположенного еще севернее Франкфурта, города римлян?

Если не принимать во внимание этой рассеивающейся по широким пространствам жизни, этого расширительного понятия Средиземноморья, история Внутреннего моря будет не раз ставить в тупик. Сосредоточивая в своих руках торговые пути, накапливая, возвращая, а иногда безвозвратно теряя богатства, Средиземноморье поддается измерению только на направлениях своей экспансии. Его судьба легче прочитывается на полях, отделенных от общего текста, нежели в гуще его разнообразных занятий. Наталкиваясь на препятствие в одной сфере жизни, море непременно вознаграждает себя в другой, согласно некоему закону равновесия, не всегда очевидному для современников, но иногда будоражащему воображение историков. Так, в XV веке, когда продвижение турок начинает беспокоить страны Леванта, западноевропейская торговля с большей, чем когда бы то ни было, силой устремляется в Северную Африку2. Равным образом в конце XVI столетия определенный экономический подъем ориентирует средиземномор-скую жизнь в направлении Южной Германии, а также Средней и Восточной Европы. Без сомнения, и здесь идет речь о некотором компенсаторном механизме. Выживание Италии до 1620 года, и даже позже, было бы немыслимым без рискованных мероприятий на севере и северо-востоке. Проводником таких возможностей длительное время была Венеция. Что касается упадка, впрочем относительного, то он проявился довольно рано только во взаимоотношениях Внутреннего моря с Атлантическим океаном. Коротко говоря, история моря выглядит по-разному с точки зрения каждой из земель и каждого из морей, расположенных вблизи и вдали от него.

1. Сахара, второе лицо Средиземноморья

С трех сторон Средиземноморье окружено огромной цепью пустынь, которая пересекает, нигде не прерываясь, всю толщу Древнего мира от атлантической Сахары до Северного Китая. С одной стороны, к югу от побережья Ливии, располагается Сахара; с другой, на восток от Анти-Ливана, начинается Сирийская пустыня, соседствующая «с одним из самых многочисленных скоплений кочевников в мире»3; с третьей, на север от Черного моря, находятся южнорусские степи, форпост Средней Азии. На этих обширных участках многочисленные караванные дороги соединяются с собственно средиземноморскими торговыми путями, они оказываются взаимозависимыми. Связь осуществляется не только по основным направлениям, таким как Египет и Сирия, через которые в XVI веке проходит вся знаменитая левантийская торговля, — точки контакта располагаются по всей линии границ. В Оране, который был практически отрезан от внутренних территорий после захвата испанцами в 1509 году, еще в середине XVI столетия существовала довольно вялая торговля чернокожими рабами, впрочем достаточно заметная, чтобы обеспокоить власти городка4.

Таким образом, на карте средиземноморской истории имеется полюс пустынь, столь же значительный, как и европейский полюс. Средиземное море влечет к себе эти безлюдные берега и, в свою очередь, влекомо ими: парадоксальная особенность его положения заключается в том, что эта огромная масса воды сконцентрирована на границе пустынного континента и даже проникает в его толщу через посредство Красного моря и Индийского океана.

Сахара: ближние и дальние пределы

Цепь пустынь, протянувшаяся от Атлантики до Китая, раздваивается по обеим сторонам иранских горных плато: на западе прост ираются жаркие пустыни; на севере и на востоке — холодные. Но эти открытые пространства образуют единое целое благодаря караванным путям, на которых двугорбый верблюд в Анатолии и Иране сменяет дромадера центральных и западных пустынь.

Очевидно, к Средиземноморью в первую очередь имеет отношение Сахара в широком смысле (то есть совокупность жарких пустынь, тянущихся до Ирана и Аравии). Дорога через южнорусские степи ведет к великим холодным пустыням азиатского Центра, но в целом она проходит только через второстепенные по отношению к морю территории, и ее роль возвышается только периодами, например в XIII и XIV веках, во времена расцвета «монгольского пути»5.

Границы Сахары в широком смысле, то есть африкано-азиатской, располагаются как в непосредственной близости от Средиземного моря, так и на огромном расстоянии от него. Следует бегло очертить эти близкие и далекие границы, чтобы уточнить контуры нашего персонажа в первом приближении.


Часть 1. Роль среды

16. Распространение пальмовых рощ от реки Инд до Атлантического океана

Римские цифры указывают тысячелетие, арабские — столетне. Сопровождающий их знак минус указывает на период до п. а. Цифры, набранные курсивом, обозначают не время появления здесь пальмовых рощ, а дату, когда их наличие зафиксировано документально. Эта карта позаимствована из предварительного «Атласа истории культурных растений», составленного Дж. Хемардипкером, М. Колем и У. Рэпдлсом, который должен быть опубликован в 1971 году. Она отчетливо демонстрирует медленные темпы продвижения к результатам, па которые направлены человеческие усилия: распространение пальмовых рощ π прокладка дорог явно связаны между собой по всей обширной зоне бытования финиковой пальмы, от Инда до Атлантики.


Демаркационная линия, проходящая по соседству со Средиземным морем, хотя и не всегда отчетливо выражена, но определяется легко, так как она совпадает с северной границей длинного пунктирного пояса компактных пальмовых рощ, который тянется почти непрерывно с востока на запад от Пенджаба — через Ирак, Сирию, нижний Египет, Триполитанию и страны южного Атласа — до Атлантического океана. В общих чертах эта граница равнозначна той, которую можно провести с помощью индексов влажности6. Это показано на нашем рисунке под номером 12: все эти территории, занятые пальмами и пальмовыми рощами, постепенно, очень постепенно были освоены людьми.

Но где лежат восточные и южные пределы этой огромной пустыни? По всей видимости, за тысячи миль от Внутреннего моря. Воображение должно перенести нас к петле Нигера, к верхнему Нилу, в горные края Абиссинии, к Красному морю, в Аравию, в Иран, на полуостров Индостан и далее в Туркестан, на реку Инд, на Индийский океан… Эта вселенская пустыня поражает своими колоссальными размерами: если в Средиземноморье путь от одного города до другого занимает один день или неделю, здесь для преодоления такого же расстояния потребуются недели и месяцы. Когда венецианец Джакомо Сорандзо говорит в своей реляции 1576 года7 о Персии, он характеризует ее невероятные размеры одним словом: «Здесь можно двигаться вперед, не покидая ее, четыре месяца подряд». В календаре расстояний, включенном в старую книгу эрудита8 Алоиса Шпренгера, эта разница видна очень отчетливо: расстояния между этапами при переходе от Средиземноморья до Сахары постоянно возрастают, увеличиваются на порядок. На первый план выступают средства сообщения, они заслоняют собой все. По этим нескончаемым маршрутам, согласно замечаниям Дидье Брюньона, следует «передвигаться с помощью компаса и астролябии, как по морю»9. Переизбыток пустых пространств обрекает общество и хозяйство на вечное движение, притом более затруднительное, чем в других местах. Крайняя подвижность насечен ия, дальность перегонов скота, издревле развитая караванная торговля, активность городов — все отвечает или пытается отвечать этому требованию. Движение истощает силы городов. Если «бегство из деревень» является одной из характеристик европейского Запада, то бегство из городов — отличительная черта истории многих засушливых мест. За несколько лет песчаные дюны покрывают столичный город, его дома, улицы, акведуки10… Прожорливое пространство подобно гомеровскому la mer immoissonable*LB, человек попадает сюда только в качестве «путешественника и заезжего гостя»11, он может остаться здесь только на время. Это «безводное море», намного превосходящее своими размерами Средиземное.

Бедность и нужда

Огромные пустые пространства обрекают людей на нищету и лишения. «Я умею сдерживать голод в складках моей утробы, — говорит один арабский поэт, — как опытная пряха крепко удерживает в руке нити, вьющиеся в ее пальцах». Один из спутников Магомета, Абу Хорайра, сказал о пророке: «Он покинул этот мир, ни разу не поев досыта ячменного хлеба…»12 Даже в сердце страны изобилия, Багдаде, сколько бедных мечтают о масляной лепешке из грубой муки, как несчастные из «Тысячи и одной ночи»! Не всем доступен даже черный хлеб или простой кускус — мааш, — который едят бедняки Магриба: часто приходится довольствоваться лепешкой из плохо истолченного зерна, примитивной кессерой, испеченной из ячменя или реже из пшеницы.

Бедный, лишенный воды край. Реки, ручьи, деревья, растения испытывают в ней недостаток. Места, покрытые скудной растительностью, называются здесь «пастбищами». Леса чрезвычайно редки. Вслед-ствие этого начало засушливой зоны отмечено появлением глинобитных жилищ, от Индии до тропической Африки тянется нескончаемая вереница городов, имеющих трущобный вид. Каменные строения, если они есть, являют собой исключительные произведения искусства; часто их складывают из камней, не прибегая к помощи деревянных подмостков или лестниц. Дерева не хватает: какова стоимость в исламских землях драгоценных кедровых ларцов? Представим себе для контрасга великолепную мебель итальянского Ренессанса, сундуки и бюро, которые толедские мастера украшают золотой и железной ковкой. Из-за нехватки дерева возникают трудности уже не при строительстве галер или других кораблей, но при обычном приготовлении ежедневной пищи на скромном походном очаге, зажженном между двух камней. Все пригодно для его растопки: кучка веток или корней, сухие травы, солома или альфа*LC, кора финиковой пальмы, «конский, верблюжий или лошадиный навоз, который высушивают на солнце»13. Даже в избранных городах ощущается эта постоянная нужда. В Каире на нужды отопления идет кизяк, или «солома» сахарного тростника, или очень редкие, дорогостоящие дрова, доставляемые на кораблях или галерах из Малой Азии в Александрию. Но все это ненадежно: в ноябре 1512 года14 из-за перебоев со снабжением простаивают даже кухни важных чиновников. Где же искать топливо в окрестностях Каира?

В этой враждебной среде, иной раз настоящей «анойкумене»*LD, растения, животные и люди выживают вопреки всему, как будто не только физическая, но и биологическая природа не терпит пустоты. Так выражается один географ15. Действительно, во время значительных климатических колебаний и катастроф четвертичного периода человек, как и прочие живые существа, бывал часто застигнут врасплох, попадал в ловушку и оказывался вынужденным приспособиться любой ценой. Остатки прежнего населения встречаются как среди арабов на Аравийском полуострове, так и на берегу туарегов… Во всяком случае, если не считать оазисов, обычно имеющих малую протяженность, люди здесь могут выживать только малыми группами. Не будь в их распоряжении стад скота, они не могли бы принять вызов пустыни. Вот уже много тысячелетий эти места являются родиной осла, лошади, верблюда и дромадера. В Сахаре дромадер стоит на первом месте. «Человек живет здесь за счет верблюда», — гласит распространенная формула. И большая история пустынь начинается с дромадеров. «Позволяя человеку вести кочевой образ жизни и вместе с тем не быть привязанным к месту, дромадер дает ему возможность использовать растительность все более протяженных и разнообразных территорий…» Он является, со знанием дела прибавляет ученый16, «посредником, обеспечивающим освоение пустыни». Это вполне возможно.

В конечном счете, для питания скотоводов недостаточно молока, масла или сыра, получаемого от верблюжьих стад; мясо верблюдов малоупотребительно. Здесь известны все виды «подножного корма»: туареги Эра17 используют десятка два диких растений, в частности зерна дикорастущих drinn, mrokba, fonio, cram-cram, tawit, корни и молодые побеги berdi18. Их, если можно так выразиться, соседям, тубу, «пропитание обеспечивают плоды dum»19. К этому добавляются охотничьи трофеи. В XVI веке еще встречаются дикие верблюды, быки, ослы и бараны, сайгаки и серны, а в иранском Фарсе во время охоты на драхму и куропатку устаиваются настоящие состязания20. «От Вавилона до Алеппо, — замечает один путешественник XVII века21, — идут сплошь пески, на которых растут каперсы и тамариски, служащие пищей для верблюдов… Из живности здесь встречаются только дикие ослы, лошади, олени и серны, которые иногда вклинивались на пути кафлы (cafila — караван) в таком количестве, что мешали нам двигаться вперед». В сердце сирийской пустыни лакомой добычей являются крысы, мясо которых считается изысканным кушаньем22. Можно себе представить тяготы этой жизни; но надо согласиться и с тем, что в ней есть свое очарование, приправленное поэтическими фантазиями. Один современный иракский писатель утверждает: «Кто раз отведал бедуинской пищи, никогда не сможет от нее отказаться»23.

Итак, кочевники привязаны к местам выпасов, они вынуждены переходить от одного источника к другому. Во время засухи стадо не может удаляться от колодца более чем на 50 км. Пересечение tanezroufts*LE становится подвигом, при этом на верблюдов навьючивают запас воды или соломы. По всей видимости, возникают конфликты из-за пользования скудными пастбищами. Эти земли, формально никому не принадлежащие, ограждены правовым обычаем, твердо установленным, но нуждающимся в защите. Из-за этого возникают ссоры и грабежи. Но еще выгоднее нападать на оседлые территории. Сирия и Египет в XVI веке защищены от этих вторжений, похожих на комариные укусы. Педро Мартир Ангиерский, гуманист, посланный католическими королями в Судан, побывавший в 1502 году в Египте, тотчас же обращает на это внимание; если бы эти бесчисленные народы, semper versans, semper in motu*LF, не разделились между собой, они немедля завладели бы странами Нила24. На одну успешную карательную экспедицию против бедуинов сколько приходится таких, из которых участники возвращаются с пустыми руками или со скудной добычей в лице нескольких пленных, детей и жен кочевников25! Чуть не каждый день, во всяком случае всегда, когда пожелают, они подступают к воротам Алеппо26, Александрии27 или Каира. В ноябре 1517 года в Акабе приходится размещать гарнизон солдат, чтобы отсюда организовывать охрану багажа паломников «от постоянно учащающихся бедуинских разбоев»28.

Увиденная изнутри, в свете непосредственных наблюдений, жизнь этих обществ в пустыне, столь примитивная на первый взгляд, на поверку оказывается имеющей сложную иерархическую организацию, богатые обычаи и изощренные юридические структуры… Но постороннему взгляду представляется только людская пыль, гонимая ветром! Насколько застывшей и тяжеловесной выглядит в сравнении с этим жизнь горных общин, казавшихся самыми динамичными в Средиземноморье.

Переходы на далекие расстояния

Среди жителей пустыни следует различать два типа кочевников. Прежде всего это горные кочевники, перемещающиеся на малые расстояния: зиму они проводят этажом ниже, в пустыне; еще и сегодня так поступают племена улад сиди шейх на юге Орана, туареги Ажжера или нагорья Ахаггар, племена ргейба, которые занимают «скалу Земмур» в испанской Сахаре. Ко второй категории относятся кочевники, проводящие лето вне Сахары, в окаймляющих ее степях. Часто они проходят большие расстояния. Это племена рвалла, которые покидают сирийскую пустыню и направляются к Средиземному морю; или бени ларба, курсирующие в зависимости от времени года на участке длиной 800 км между Лагуатом и плоскогорьем Тиарет, куда они приходят в мае и июне; или, наконец, мавры, которые, правда, двигаются в сгорону, противоположную Средиземному морю, и достигают в засушливое время года берегов реки Сенегал29.

Нас интересуют только эти далеко уходящие кочевники, которые периодически возвращаются к Внутреннему морю в определенное время года.

Каждую зиму Средиземное море подвергается воздействию атлантических циклонов, которые приносят сюда дожди. На юге и на востоке они распространяются далеко за пределами моря. В районе Мекки зимние осадки, приносимые Средиземноморьем, непродолжительны, но очень изобильны. «При мне уровень воды на улицах Джедды достигал метра», — замечает генерал Бремон*LG. Очевидно, что такого рода поступления влаги нерегулярны. Они носят характер проливных дождей (один ливень случается раз в два года, а в более удаленных от моря областях раз в четыре года) и способствуют плодородию степей, где образуются огромные пастбища, редко усеянные недолговечными растениями. Но даже на низких пространствах уэдов кустарники растут на расстоянии десятков метров друг от друга. Вырастающая за зиму трава постепенно засыхает начиная с конца весны, по мере ее продвижения с юга на север. Трава как бы уходит от стад, которые следуют за ней на средиземноморские берега и достигают их к моменту окончания жатвы. Но жнивье и сухая трава также могут служить кормом для скота. С окончанием лета стада возвращаются на прежнее место, где начинает пробиваться новая трава…

На пути этих перекочевок встречаются определенные трудности: преодолевать длинные отрезки можно только во время первых осенних дождей или первых дождей весной, поскольку в Средиземноморье сезон осадков начинается до зимы и завершается после ее окончания. Причем его наступление может запаздывать, это случается довольно часто, по пути всегда встречаются участки без малейших признаков растительности, мертвые зоны, которые обязательно нужно пересекать. В засушливые годы (таким был 1945-й, особенно смертоносный год) южные пастбища пересыхают гораздо раньше, чем обычно. Тысячи овец устилают своими телами пути стад, объем верблюжьих горбов уменьшается до опасной величины, и кочевники отклоняются от своих привычных маршрутов в поисках спасительной травы.

В XVI веке к морю выходит гораздо больше скотоводов-кочевни-ков, чем сегодня. Барьеры, установленные оседлыми жителями и становящиеся неприступными на наших глазах, в то время были еще непрочны. В Малой Азии, Сирии кочевники чувствуют себя как дома. Белон дю Ман видел их близ Аданы30. По всему Магрибу дальние маршруты кочевников разрезают страну с юга на север; они пересекают прежде всего тунисскую степь, где нельзя встретить никакого сопротивления, а также обширные засушливые и открытые плоскогорья Орана на западе. Каждый год в конце июля Диего Суарес встречал в окрестностях Орана, в гарнизоне которого он долгое время служил, племя улед абдала; эти кочевники накануне осени засевают отдельные участки морского побережья и пытаются охранять свой урожай от посягательств соседних племен. Автор записок, который видел, как арабы на своих верблюдах нападают на испанских аркебузиров, довольно близко общался с ними и в мирной обстановке, желая познакомится с их кухней, узнать секрет хранения жареного мяса в собственном жире, попробовать alcuzcuzu (кускус) и кислое молоко, которое они называют lebent31.

Таково же чередование ритма жизни и у тунисских кочевников. Если в октябре 1573 года Дон Хуан Австрийский занимает Тунис без единого выстрела, то причина заключается в том, что кочевники уже покинули его северное побережье. Напротив, в августе 1574 года турки овладевают городом и крепостью Ла Гулетта благодаря тому, что кочевники находятся на их стороне и помогают им в проведении земляных работ и в перевозках. Это было повторением истории через 300 лет: уже в 1270 году кочевники, служившие в тунисской армии (это было вскоре после смерти Святого Людовика), грозились осенью «вернуться, согласно своему обыкновению, на южные пастбища»32.

Столкновения со степными народами и их приручение

Не является ли маятниковое движение степных кочевников к морю, а затем обратно от моря к пустыне одним из существенных факторов истории Средиземноморья или, если угодно, не привносит ли оно свой ритм в эту историю? Все было бы гладко, если бы эти сухопутные приливы и отливы чередовались с такой же регулярностью, как приливы и отливы на море. Существуют тысячи причин, не говоря о гаком непредсказуемом факторе, как засуха, которые вызывают сбои в этом механизме и побуждают кочевника не довольствоваться отведенным ему местом. Соответственно, существуют тысячи поводов для конфликта с оседлыми жителями. Для кочевой жизни требуются главным образом пастбища. Речь идет также и о пахотных землях, и даже о городах, которые служат кочевым народам пунктом снабжения и базой для их участия в политической жизни.

Один пример. Где-то накануне 1550 года в пустынях Южного Туниса разворачивается изрядно запутанная история маленького народа шаббия33. Первоначально это было простое кочевое племя. При невыясненных обстоятельствах ему удалось выдвинуться к Кайруану, расположенному почти в чисто средиземноморской местности, украшенной оливковыми рощами и полями ячменя и пшеницы; дополнительной приманкой были находящиеся здесь святые места. Люди шаббия закрепились здесь, воспользовавшись беспорядками и ослаблением власти Хафсидов, распространявшейся на город Тунис и одноименное королевство с XIII века, но поколебленной вследствие экономического спада в Северной Африке и вторжений извне, сначала христиан, потом турок. Правители шаббия опирались только на город Кайруан (они пытались, но безуспешно, овладеть расположенными восточнее городками Сахеля и собирать с них подати) и были легко низложены, когда в город в 1551 году вошли турки вместе с Драгутом. Лишившись этой опоры, государство шаббия скоропостижно скончалось. Как говорят источники, не сообщая дополнительных подробностей, эта династия растворилась на западе, окруженная посмертным ореолом святости, и это все; возникнув из небытия, в небытие она и возвратилась, лишь на миг приобщившись к оседлой жизни.

Эта история повторялась тысячи раз. В XVI веке вокруг Триполи при сходных обстоятельствах образуются другие государства кочевников, которые пропадают столь же быстро, не успев ничем проявить себя. Но разве на деле они чем-то отличаются по своей природе от столь же случайно возвысившихся государств Альморавидов, Меринидов, наследников Филали*LH, которые изменили лицо марокканского мира? Аль-моравиды за несколько лет дошли от берегов Сенегала до сердца Испании, подступив к стенам Валенсии Сида. Какой блестящий пример выдающегося успеха кочевников!

Но параллельно с этими громкими и кровавыми событиями протекают бесшумные завоевания. В конце Средних веков объектом такого завоевания стала Анатолия34. Когда здесь проезжал Марко Поло, она была охвачена восстаниями крестьян против городов, где жили греческие «лендлорды». Мы уже говорили о грандиозных переменах, которыми сопровождались эти восстания, о том, что крестьяне переходили в ислам и смешивались с турецкими кочевниками, что жители городов в свою очередь обращались в ислам, — так этот мир постепенно заполнялся, успокаивался, входил в привычное русло35. Ведь кочевники тоже пускают корни… Не сумев усвоить методы ведения хозяйства в почти тропических условиях оазисов, они поддаются порой влиянию оседлых средиземноморских жителей, не в силах устоять перед их простыми, зачастую примитивными сельскохозяйственными приемами. Примеры этого встречаются в Марокко.

Итак, переходы из степей к Средиземному морю неоднократно совершались в течение столетий. На сегодняшний день в деле прикрепления кочевников к постоянному месту обитания достигнуты огромные успехи. На пути степных племен выросли непреодолимые препятствия. Тем не менее в 1912 году кочевники Сахары попробовали пойти по стопам Альморавидов под водительством Эль-Хиба, «синего султана», сына марабута Ма эль Айнина. Они с победой вошли в Марракеш, откуда были тотчас же выдворены французскими войсками в пустыню36. В 1920 и в 1921 годах, на этот раз на юге Алжира, французские власти благоразумно приняли в своих лагерях многочисленное племя ларба, люди которого умирали от голода и потеряли две трети своего скота. Можно себе представить, на что толкнул бы их голод, будь они предоставлены сами себе. Подобный же взрыв мог произойти в 1927 году в результате большого скопления не знающих, чем себя занять жителей пустыни в Недже, своего рода автоматическом сборнике кочевых народов пустыни, как выражается Т. Е. Лоуренс, «Если бы не контроль со стороны английской полиции, — пишет Альфред Хетнер37, — арабские нашествия начались бы снова». В Сирии ряды кочевников могли бы намного пополниться, как когда-то, поскольку и сегодня сирийские границы вследствие относительного изобилия дождей в Ливане привлекают их к себе в большом количестве.

Можно привести и другие, не менее драматические примеры. В 1940–1945 годах в Северной Африке, лишившейся привычных транспортных средств, стали снова широко распространяться те способы грузоперевозок, которые использовались кочевниками, причем в больших масштабах, чем это было до войны, и на территориях, расположенных севернее. Грузовые автомобили стали ненужными из-за отсутствия бензина, и зерно стали перевозить, как когда-то, в огромных вьюках, свисающих с обеих сторон по бокам верблюда, в мешках, вытканных женщинами пустыни вручную из верблюжьей или козьей шерсти. Это явление, несомненно, способствовало новым вспышкам забытых в Северной Африке эпидемий, в первую очередь сыпного тифа…

Таким образом, взаимоотношения бедуинов и оседлых жителей не сводятся к вечному противостоянию. Кочевник часто получает возможность поселиться в столь желанном для него доме. Практикуемые в Средиземноморье способы обработки почвы быстро приводят к ее истощению; они наносят ей гораздо больший ущерб, чем пресловутое вытаптывание стадами овец и коз, принадлежащими кочевникам. Поэтому появление последних в определенной местности может быть вызвано необходимостью предоставить земле отдых. «Конечно, кочевники и оседлые жители являются непримиримыми противниками, — пишет один географ38, — но в тоже время они дополняют друг друга и, более того, иногда меняются местами. Своим упрямым желанием обрабатывать одно и то же поле — нелепым в засушливой местности — земледелец, рискнувший обосноваться поту сторону Телля, прокладывает дорогу пастухам; однако, установив свои порядки, обеспечивая безопасность, организовав регулярные и необременительные перевозки груза, кочевники начинают вести оседлый образ жизни, как это происходит сегодня в тунисской степи». Безусловно, усовершенствование приемов сельского хозяйства, распространение современной технологии, использующей севооборот и смену культур, заставляют проститься с кочевой жизнью. Колонизация плоскогорий Тиарета, их превращение в хлебные поля за несколько десятков лет привели почти к полному вытеснению верблюжьих стад, которые раньше там во множестве паслись.

Однако противостояние Средиземноморья и соседствующей с ним пустыни далеко не сводится к соперничеству между лугом и стадом. Здесь сталкиваются разные типы общества, разные типы ведения хозяйства, разные цивилизации и образы жизни. По мнению русских историков, каждому наступлению степи предшествует изменение общественной структуры населяющих ее народов, их переход от первобытной стадии к «феодализированным» формам жизни39. Хорошо известно также, какую роль в завоевательном движении ислама играли всплески религиозного мистицизма. И демографические всплески тоже. Кочевникам на руку все промахи, все слабости оседлых жителей, в первую очередь связанные с приемами их земледелия, но и другие. Не учитывая вольного или невольного содействия уже сложившихся цивилизаций, невозможно понять перипетии этой драмы.

Эмиль-Феликс Готье полагает, что Северную Африку в XVI веке заполонили небывало многочисленные массы кочевников40. В это время на полуострове разразилось несколько кризисов: экономический кризис, нарушивший пути сообщения в Сахаре, и военный кризис, связанный с вторжениями португальцев, испанцев и турок. Последние не без труда установили свои порядки в центре и на востоке Магриба, поскольку длительный период смут вызвал к жизни драматическую, революционную ситуацию. Беглецы из Андалусии, оттесненные до оазиса Туат, способствовали тому, что в религиозных центрах пустыни началась проповедь войны и ее подготовка. Во всяком случае, знаменательным историческим фактом является смещение центров пропаганды марабутов на юг, столь отчетливо проявившееся в период с XV по XVIII век41. При этом произошла неожиданная вещь: порядок в Марокко был восстановлен шерифами, пришедшими из Суса, то есть, вообще говоря, выходцами из пустыни. Смуты конца XVI века связаны в регентствах Алжира, Туниса и Триполи с волнениями аль-арабов, как называют их испанские источники, то есть арабов-кочевников, которые часто вступали в союз, направленный против турецких захватчиков, с городскими moros*LI. Этим объясняется локальное значение указанных восстаний, которые в последние десятилетия XVI века охватили южный берег Средиземного моря от подступов к Гибралтару до Египта. По-видимому, роль кочевников в Северной Африке возрастает, но не следует ли рассматривать этот факт в русле общего подъема конца столетия, которым характеризовалась не только жизнь кочевников, но и другие сферы? Впрочем, кочевники в конце концов не сумели одержать вверх над артиллерией и ружьями турок и над пушками марокканских шерифов. Они одерживают местные успехи, застают противника врасплох, разносят пожар смуты по огромным территориям. Но последнее слово никогда не остается за ними. Дело в том, что, если, говорить о военном искусстве, правила игры изменились. Кочевники, до тех пор из всех битв выходившие победителями, имевшие несравненную, бесподобную конницу, были вынуждены склониться перед порохом и пушками. Это относится как к казанским татарам на Волге или монголам Северного Китая, так и к кочевым племенам Африки и Ближнего Востока42.

Караваны золота и пряностей

Историю кочевых народов следует отличать от истории Великих караванных путей, дальних маршрутов, ведущих с одного конца пустыни на другой и соприкасающихся со Средиземноморским регионом на протяжении столетий с одной стороны на Дальнем Востоке, а с другой — в местности Блед-эс-Судан, граничащей с Черной Африкой. Разница здесь такая же, как между дальними и каботажными плаваниями. Снаряжать караваны — дело купцов, живущих в городах, то есть в активных экономических центрах, имеющих выход на мировой рынок; снаряжение каравана — это роскошь, это незаурядный поступок, это результат сложного взаимодействия.

XVI век получил караванную торговлю в наследство; ему досталось орудие, изобретенное другими; он сохранил его нетронутым и передал потомкам для использования в том же самом виде. Описания Гобино, Г. Швайнфурта43, Рене Кэйе, Брюньона44, Флаша45 повторяют описание, сделанное Тавернье; все их подробности настолько близки, что совпадают даже с рассказом безвестного англичанина, который следовал около 1586 года за пышным караваном паломников, направляющимся в Мекку46. Караван формировался в местечке Бирка, в трех милях от Каира, через двадцать дней после месяца Рамадан; для участия в нем собралось до 40 тысяч мулов и верблюдов и до 50 тысяч путешественников: купцов, озабоченных сохранностью своего товара и выступающих впереди и притом пользующихся возможностью продать по дороге свои шелка, кораллы, олово, пшеницу или рис, которые пользуются особым спросом в Мекке; и беззаботных паломников, предметом внимания которых являются только собственные персоны и которые образуют арьергард… У этого содружества бедных и богатых имеется свой полководец, «капитан» каравана, и проводники; последние несут ночью зажженные факелы для освещения пути. Дело в том, что предпочтительнее всего двигаться в течение двух рассветных часов, когда можно наслаждаться ночной прохладой. Для защиты от воинственных арабов, живущих на побережье Красного моря, предусмотрен эскорт: двести спаги и четыреста солдат плюс полевая артиллерия, шесть орудий, влекомых двенадцатью верблюдами и предназначенных для того, чтобы наводить ужас на бедуинов и сопровождать своим громом триумфальный въезд в Мекку, to make triumph*LJ, как говорит рассказчик…


Часть 1. Роль среды

17. Караванные пути Сахары в XV–XVI веках

Эта схема в основном заимствована из работы Vitorino Magalhães Godinho, Os descobrimientos e а economia mundial, 1963, которая особое внимание уделяет XV веку. Дороги, ведущие через Северную Африку, в Оран или Тунис, едва намечены. Подъем Алжира начался только во второй половине XVI века. Разумеется, пути ведущие из Магриба в Черную Африку, как и характер торговли, были подвержены изменениям. Важнейший путь в Абиссинию вел по Нилу.


Этот огромный, как мы видим, караван, участники которого преследуют отчасти торговые, отчасти благочестивые цели, движется с хорошей скоростью: трудный переход от Каира до Мекки он совершает за сорок дней. Представим себе, какое множество вьючных животных требуется собирать всякий раз (для снабжения турецкой армии требовалось использовать одновременно от 30 до 40 тысяч верблюдов), какое множество путешественников было вынуждено подчиняться строгой походной дисциплине, довольствоваться захваченными с собой средствами, поскольку по дороге они пополняли только запасы воды и топлива, необходимые для приготовления пищи и для содержания скота… Подобные дорогостоящие и грандиозные мероприятия можно было затевать только в расчете на то, что они окупятся: в Сахаре предметами караванной торговли были соль, рабы, ткани и золото; в Сирии — изысканные пряности, ароматические травы, благовония и шелк. Впрочем, доставка этих товаров была достаточно регулярной.

Вполне вероятно, что объем торговых перевозок в Сахаре в XV–XVI веках в целом вырос, несмотря на то, что португальцы уже совершили свои великие открытия. Закрепившиеся на берегах Гвинеи с начала 1460 годов португальцы, без сомнения, отвлекли на себя часть сахарской торговли; отсюда очевидный кризис в торговле золотом, к которому мы еще вернемся. Этому не противоречит тот факт, что в XVI веке драгоценный металл продолжал непрерывно доставляться по великим сахарским путям в Северную Африку и Египет47, а следовательно, существовал и движущийся на юг встречный поток людей и товаров. Было бы заманчиво объяснить перебоями в поставках золота попытку Салах Рейса, «короля» Алжира, продвинуться в 1556 году до Уарглы, а также рейд паши Джудера, который в 1591 году довел своих марокканцев и испанских ренегатов48 до Томбукту, — предприятие, несомненно, более существенное, потому что для него потребовалось пересечь всю Сахару. Не этим ли походом объясняется прибытие в Марракеш 30 мулов, груженных золотом, которых через три года, в 1594 году, видел там англичанин Мэдок49?

Все это частные наблюдения, составившиеся под впечатлением дошедших до нас документов. Они не позволяют также обрисовать с полной ясностью товарооборот, оживляющий верхнюю долину Нила, по которой пролегает естественный торговый маршрут из Абиссинии в Египет и обратно. По нему прибывают в Турцию страусовые перья, которыми янычары и спаги украшают свои плюмажи50. Это также один из путей доставки золота: тому есть доказательства, относящиеся к XVI веку. Судя по замечанию Тавернье, так было и XVII веке51. В эпоху Филиппа II, в то время как Европа переходит на потребление американского серебра, турецкий ислам живет еще, по всей видимости, за счет африканского золота. Нельзя сказать, чтобы золото поступало сюда в изобилии, поскольку импорт драгоценных металлов из христианского мира постоянно возрастает. Тем не менее любопытно, что в конце столетия Турция пользуется славой страны золота, в то время как сефевидская Персия считается страной серебра52.

На Ближнем Востоке было две основных зоны караванной торговли: по одной из них проходили пути, ведущие в Мекку из Сирии или из Каира; вторая включает в себя маршруты от Алеппо до реки Тигр53. Евфрат, по словам Тавернье, был закрыт для судоходства из-за наличия на нем мельниц, по крайней мере до 1638 года, когда турецкая армия использует эту реку в качестве пути сообщения54. Тигр был судоходным только вниз от Багдада55.

Два пучка дорог протянулись в сторону Индийского океана, один из них ведет в направлении Персидского залива, другой — Красного моря, он заканчивается в египетских портах Тор и Суэц или еще дальше, в Джидде, где собираются паломники и завершаются маршруты плавания, соединяющие Красное море с Индией и Индонезией56. Эти связи существуют на протяжении столетий, и их процветание, начавшееся в XII–XIII веках, продолжается и в XVI веке. Они объединяют морские и караванные перевозки и в зависимости от обстоятельств сопровождаются выпадением отдельных этапов и перевалочных пунктов, обострением конкуренции, но система в целом при этом никогда не страдает и остается действенной. Это не означает, что Средиземноморье и прилегающие к нему со стороны Индийского океана территории представляют собой «единое живое существо», если следовать формулировке Якоба Буркхардта, эффектной, но чересчур категоричной. Без сомнения, в географическом смысле места перехода были предопределены краткостью расстояний от побережий Сирии до Персидского залива и тем более от одного края Суэцкого перешейка до другого. Но такие естественные преимущества тоже не все решают, и пересечение пустыни остается затруднительным мероприятием, требующим приложения значительных усилий.

Таким образом осуществляется контакт двух хозяйственных систем, каждая из которых получает от этого огромную выгоду, хотя и продолжает оставаться самостоятельной и жить за собственный счет. До открытий Васко да Гамы, как и позднее, Индийский океан представляет собой обособленную вселенную, почти полностью обеспечивающую себя ресурсами: зерно доставляется из Диу, хлопчатобумажные ткани — из Камбайи, лошади — из Ормуза, рис и сахар — из Бенгалии, слоновая кость, рабы и золото — с берегов Восточной Африки. Здесь налицо масса возможностей согласовать производство и спрос. Извне в регион поступают только предметы роскоши: с берегов Тихого океана — шелк, фарфор, медь, олово, пряности; с Запада — ткани и, что более важно, серебряные деньги. Громоздкий механизм торгового обмена в Тихоокеанском регионе было бы не так легко сдвинуть с места, если бы не его постоянная потребность в притоке серебра. Средиземноморье знало острый, лихорадочный спрос на перец, пряности, шелк. Но этот спрос, возможно, остался бы неудовлетворенным, если бы не страстная привязанность жителей Индии и Китая к белому металлу… Возникнув в результате крайнего напряжения, левантийская торговля отнюдь не существует сама по себе, не развивается как естественный процесс. Она предполагает сплочение усилий, наличие промежуточных этапов, без которых ее течение было бы нарушено. Сильное потрясение способно вывести из строя всю систему. Представим себе, через сколько рук должен пройти мешок индийского перца или мешок индонезийской гвоздики, чтобы попасть в лавку купца в Алеппо, потом в Венеции, потом в Нюрнберге…

Оазисы

Кочующие стада и их погонщики, купеческие караваны, народы в постоянном движении — вот самые яркие черты засушливого края в представлении жителей Запада.

Но жизнь пустыни протекает не только в движении. Не станем забывать о городах, которые не трогаются с места, и об окружающих их благословенных землях, рукотворных шедеврах сельских цивилизаций, питающихся водой из рек, ручьев или подземных источников. Эти завоевания ближневосточных жителей, ставшие возможными благодаря тысячелетнему труду, начатому бог знает когда и где, давно уже упрочились как в Египте, так и в Месопотамии или в Иране, как в Туркестане, так и на берегах Инда, и распространились в Северной Африке и южном Средиземноморье, обогатившись при этом за счет новых приемов.

Оазисы в жизни людей играют роль миниатюрных плацдармов. Египет в XVI веке представляет собой раздвоенную ленту обрабатываемых земель плюс плохо освоенную человеком дельту Нила. Древняя Месопотамия времен своего рассвета — это всего 20–25 тысяч квадратных километров плодоносящих садов57 — почти точка на карте. Но эти оазисы, настоящие аграрные города, где параллельно улицам струятся оросительные каналы, притягивают к себе людей, как магнит. Об их жизни можно судить по современным садоводческим общинам на юге Алжира, отгороженным земляными валами, за которыми бдительное око властей еще более тиранически, чем на средиземноморских равнинах, следит за соблюдением изощренного водного законодательства. Тесная круговая порука в лесоводческих хозяйствах Ломбардии ничто по сравнению с жесткой регламентацией всех сторон жизни, устанавливаемой кодексом Хаммурапи. Даже в Валенсии, как и в других местах, где потребность в орошении диктует свои строгие законы, существует некая полусвобода. В оазисах обязательным является полное подчинение. Как и классическая равнина, оазис призывает к себе и перемалывает множество людей.

Неблагоприятный климат изнуряет человека, делает его жертвой местных болезней, в первую очередь болотной лихорадки. Когда Белон дю Ман был в Египте, его лицо так искусали комары, что, казалось, будто он болен корью58. Итак, здешняя жизнь требует постоянной подпитки людьми. Задолго до Америки сахарские оазисы ввели в обычай рабство негров. То же самое относится и к Египту, который поддерживал на протяжении всей своей истории непрерывные контакты с Суданом и Абиссинией; отсюда признаки негритянской крови в чертах многих феллахов, живущих на берегах Нила. Что касается Месопотамии, то, по всей видимости, она собирала свою дань с гор, окружающих ее с севера и востока. Не была ли она в Средние века полностью подчинена Персии, которая нашла здесь благодатную почву для насаждения всех цветов своей цивилизации и здесь же разместила свои столицы и свои главные святыни? Говорят, что турки погубили сады в Месопотамии своим нерадением. На самом деле, будучи оторванной от Ирана, Месопотамия лишилась источников пополнения своего населения. Ничто уже не мешало бедуинам приводить свои стада на границы этой вымирающей страны и проводить здесь свои первые опыты начинающего земледельца…

Вот хорошая возможность убедиться в том, сколь непостоянна судьба садов — независимо от того, растут ли они на равнине или в оазисе, — в той мере, в какой они нуждаются в уходе и защите от постоянно угрожающих им врагов: в случае с Месопотамией — от песков, от занесения каналов илом, от прорыва плотин и, наконец, от полудикарей, которые кочуют по соседним степям и способны все истреблять, как саранча. Еще в конце XIX века каждое селение Месопотамии имело свою сторожевую башню и своих караульных, которые оповещали о приближении кочевников59. Да и могли ли бедуины привыкнуть к жизни тропических оазисов с их преимущественно растительной пищей? Как и другие кочевники, они имели атлетическое сложение, худые ноги и широкую грудь, характерные для Brustrasse*LK немецких антропологов. Жители оазисов принадлежат к Bauchrasse*LL — это пузатые крестьяне наподобие Санчо Пансы, раздувшиеся от растительной пищи. Стоит также обратить внимание на ту роль, которую сыграли оседлые жители, пришедшие из Ирана, в истории Ферганы. Именно они, по всей видимости, освоили долину Сырдарьи, выкорчевали непроходимые леса, часто покрывавшие горные склоны, осушили болота, густо заросшие камышом; это дело их рук, к которому непричастны разнообразные кочевые и полукочевые народы, заполонившие окружающие территории60.

Нет никакого сомнения, что оазисы, большие или малые, не были властными центрами. Рано освоенные людьми, они стали питательными островками, на которых выросла восточная цивилизация, одним из порождений которой и стал ислам, появившийся на свет тысячелетия спустя после ее возникновения. Эти уголки с их деревьями, ключевой водой и цветниками стали прообразами «райских садов». Полезные растения и сельскохозяйственные орудия не обязательно появились впервые именно в оазисах, но именно там они прижились очень быстро… Это не означает, что оазисы, как полагает Альфред Хеттнер, лежат в основе всей жизни Востока. Вероятно, географы слишком часто отдают предпочтение только одному из двух противоположных и дополняющих друг друга начал, определяющих жизнь пустыни, и опираются на него в своих объяснениях. Как будто бы эти начала могут быть отделены друг от друга, как будто кочевники не пользуются плодами стабильности городской жизни, а горожане — преимуществами подвижности кочевников, как будто оба эти начала не принимают участия в истории, выходящей за рамки каждого из них, и не служат для объяснения великих и редкостных событий, связанных с возникновением ислама, этого детища пустыни.

Географическое пространство ислама

Ведь «ислам — это пустыня», как подтверждает эссеист Эссад Бей61, это простор пустыни, ее аскетическая суровость, внутренне присущий ей мистицизм, ее преданность неумолимому солнцу, унитарному принципу мифологии; это множество других ощущений человека, затерянного в пространстве. Средиземноморские цивилизации подобным же образом сформировались под влиянием морского простора. Море бороздят корабли и лодки, по пескам бредут караваны и вечно скитающиеся племена. Пустыня, как и море, — это движение, ислам — это движение. Базары и караван-сараи являются такими же приметами исламской цивилизации, говорил Видаль де Ла Блаш, как мечети и минареты62. Неоспоримой однородностью своего человеческого материала пустыня обязана этой мобильности. «Сравните манчжурского татарина, — писал барон де Тотт, — с татарином из Бессарабии. Напрасно вы будете искать различий, обусловленных расстоянием в полторы тысячи миль между ними, — климат их стран мало отличается, образ правления все тот же…»63

Не станем, однако, сводить сложное к слишком простому. Ислам — это реализация совокупности возможностей, обусловленных образом жизни в пустыне, возможностей, дополняющих друг друга и противоречащих друг другу, вытекающих из перечисленных нами географических особенностей. Назовем их еще раз: важнейшие караванные пути; прибрежная зона, так как жизнь ислама протекала в Сахеле, в этих полосах оседлости, обращенных к Средиземноморью и окаймляющих берега Персидского залива, Индийского океана или Красного моря, а также граничащих с суданскими территориями; оазисы и накапливающаяся в них сила, которую Хеттнер считает решающим фактором. Все это входит в понятие «ислама», длинной дороги, которая пробивается через застывшую толщу Старого Света, пересекая ее от Атлантического до Тихого океана. Размах движений не уступает масштабу Рима, собравшего некогда под своей эгидой все Средиземноморье.

Ислам, таким образом, — это исторический шанс, который начиная с VII века использовался для объединения Старого Света. Он взял под свой контроль пути сообщения между густонаселенными территориями Европы в широком смысле, Черной Африки и Дальнего Востока, и это позволило ему с большой выгодой для себя выполнять посреднические функции. Перед всем неугодным или неприемлемым для него путь был закрыт. В этом прочно сложившемся мире, которому недостает внутренней гибкости из-за отсутствия морских путей, ислам становится тем же, чем стала впоследствии торжествующая Европа, то есть господствующей цивилизацией, господствовавшим видом хозяйствования. Его величие имело и слабые стороны: хроническую нехватку людей; несовершенство технологий; внутренние распри, для которых религиозные разногласия были в такой же степени основанием, как и предлогом; врожденную неспособность первой волны ислама овладеть холодными пустынями или, по крайней мере, отгородиться от них на границах Туркестана или Ирана. Это уязвимое место территорий, находящихся по соседству с Джунгарскими воротами или позади них, которым с двух сторон угрожала монгольская и турецкая опасность.

И последняя слабость: ислам довольно скоро оказался в плену своих первых успехов, он упокоился, почувствовав себя повелителем мира, сталь довольствоваться уже приобретенным, не желая лучшего. Обогнув побережье Черной Африки со стороны Атлантического и Индийского океанов, арабские мореплаватели предположили, что круг замыкается где-то в океане, и на этом остановились64

Эти обстоятельства в XV веке предопределили грандиозный успех турок — второй волны ислама, принесшей с собой другой исламский порядок, опирающийся на ценность земли, на значение всадника и солдата. Этот «северный» ислам благодаря захвату Балкан глубоко внедрился в Европу. Конечным пунктом первого ислама стала Испания. Главный штаб авантюры османов расположился в Европе, в морском городе, которому суждено было овладеть их сердцами и даже предать их. Стремление привязывать к месту, организовывать, планировать, которым одержим Стамбул, является европейской чертой65. Оно втягивает султанов в ненужные конфликты, отвлекая их от подлинных проблем. В 1529 году они прервали уже начатое строительство Суэцкого канала; в 1538-м не уделили должного внимания борьбе с португальцами и ввязались в братоубийственную войну с Персией, с которой их разделяла пустыня; в 1569-м не сумели завоевать низовья Волги и возобновить движение по Великому Шелковому пути, увязнув в бесполезных средиземноморских войнах, в то время как надо было выбираться из этого зачарованного мира: сколько возможностей было потеряно66!..

2. Европа и Средиземное море

От Черного моря до пролива Гибралтар севернее Средиземного моря располагаются земли Европы. В данном, как и в других подобных случаях, историк, желающий провести точные границы, встречает большие затруднения, чем географ. «Европа — понятие неопределенное», — писал Анри Озе. Существа, населяющие этот расколотый или раздробленный мир, его территории отягощены различным историческим наследием. Средиземное море немало способствовало этому расколу, в той мере, в какой его влиянием пронизан юг Европы. Море притягивает к себе континент и дробит его по своей прихоти.

Перемычки и меридиональные дороги

Массив европейских земель, отделяющий голубые средиземноморские воды от других средиземных морей, расположенных на севере — Балтийского, Северного моря и Ла-Манша, — этот массив становится все уже по мере продвижения на запад. Его перерезает ряд меридиональных дорог и естественных перемычек, по сей день играющих первостепенную посредническую роль: русский перешеек, польский перешеек, немецкий и французский перешейки.

На западе Европы Иберийский полуостров располагает подобными же поперечными путями сообщения, но они ориентированы с запада на восток, они тянутся от моря к океану: это дороги, ведущие из Барселоны в Наварру и в баскские провинции вдоль Эбро, а также пересекающий весь полуостров путь из Валенсии в Медину Дель Кампо и в Португалию; кроме того, сухопутные дороги из Аликанте и Малаги в Севилью67, которые короче морских и позволяют не заходить в Гибралтар. Но эти испанские дороги в данный момент нас не интересуют. Особенности их расположения заставляют возвращаться к вечному вопросу: является ли Испания полноправной частью Европы? Воспользуемся лучше линией водораздела, проводимой геологами от Бискайского залива до Кавказа. На наш взгляд, решение подлинной проблемы взаимоотношений Европы со Средиземным морем кроется в рассмотрении путей, лежащих на север от этой линии. Решение подлинной проблемы или, лучше сказать, целого ряда подлинных проблем.

Дело в том, что Европа, лежащая на север от средиземноморского пространства, вовсе не однородна, если она так сильно противится влиянию, исходящему от земель Средиземноморья. По сравнению с южными садами и виноградниками она представляется преимущественно страной густых лесов68, открытых равнин, лугов, широких судоходных рек; плодовые деревья и кустарники, залог средиземноморской жизни, для нее являются исключением. На широких европейских пространствах господствует колесный транспорт, так что Дантышек, путешествующий из Антверпена в Брюгге и Кале осенью 1522 года, записывает, естественно, следующее: ex Antverpia per currus ut hie fieri solet*LM 69. На юге, напротив, преобладают вечные караваны мулов. Будущая королева Испании Елизавета Валуа и ее свита, прибывшие в своих каретах и со своим багажом на испанскую границу в январе 1560 года, пересаживаются на мулов, вереница которых должна была доставить их в сердце полуострова70. То же самое было на полстолетия раньше, в 1502 году, во время первого визита в Испанию Филиппа /I/ Красивого.

Север — страна пива и вообще приготовленных из перебродившего зерна напитков. Об этом говориться уже в «Германии» Тацита. В XVI веке первые пивоваренные заводы были построены в Констанце71; доминиканцы ввели в употребление пиво в Лотарингии; вскоре, как свидетельствуют народные песни, оно проникло и в Англию, одновременно с хмелем — что само собой разумеется — и с Реформацией72. Венецианский секретарь, посланный зимой 1590–1591 годов в Данциг для закупки хлеба, Марко Отгобон, высказывает удивление по поводу прибытия с наступлением лета двух сотен голландских кораблей, плохо оснащенных и вооруженных, за грузом второсортного зерна, gli grani per birra*LN.

Для средиземноморского жителя в диковинку эти страны (и не только Польша), где вино является предметом роскоши и сгоит немыслимые деньги. Оказавшись в 1513 году в Нидерландах, Баярд держал там открытый стол, хотя и не имел большого состояния, но «в какой-то день он потратил на вино 20 экю»73. Если чужеземец, попавший в эти места, является выходцем из Средиземноморья, их обычаи кажутся ему грубыми, лишенными изысканности, а их жители — варварами. Часто добропорядочными «варварами», весьма набожными (как Германия накануне Лютера74 или Нормандия во времена Франциска I)75; честными (тот же Марко Отгобон говорит, что в Польше можно путешествовать Того in mano senza pericolo di essere offeso*LO). Еще одно преимущество этих мест в том, что жизнь здесь дешевле, чем в Италии. В Данциге, замечает наш венецианец, «я, можно сказать, пировал утром и вечером за два талера в неделю на человека»76.

Но не станем обобщать. Средиземноморье нельзя считать только областью преобладания вьючных животных, так же как и расположенные севернее европейские страны, — это не только страны пива и колесных повозок. Во Франции, да и в других местах значительная часть перевозок приходится на долю вьючных животных. Кареты зачастую встречаются только поблизости от городов, в узких границах пригородных дорожных сетей. Но подобными же особенностями отличаются и многие средиземноморские страны. Кроме того, и в Средиземноморье есть отсталые местности, где царят добрые нравы и низкие цены.

Повторим: европейская среда неоднородна. Цивилизованность проникает сюда разными путями и в разное время; очень раннее южное влияние несет на себе бесспорно средиземноморский отпечаток; позднее усиливается воздействие христианского Запада, идущее вдоль линии параллелей — как по морским путям (об этом свидетельствует распространение любекского права в Балтии), так и по суше (магдебургское право распространяется медленнее, но гораздо дальше и настойчивее).

Следовательно, на европейской сцене перед лицом средиземноморского мира предстают совершенно разные по своему происхождению, по уровню своего культурного и экономического развития страны, народы и цивилизации. Отличаясь друг от друга своим возрастом и характерным обличьем, они в разной степени испытывают на себе притягательную силу Средиземноморья.

В целом следует говорить, по меньшей мере, о четырех группах европейских стран, образующих континентальные перемычки по линии меридианов, о четырех исторических коридорах, каждый из которых имеет более или менее прочные связи с теплым морем, несущим богатство. Они связаны также между собой, что вносит дополнительную трудность в их изучение.

Русский перешеек: к Черному или Каспийскому морю

Нетрудно объявить и даже продемонстрировать, что в XVI веке не существовало русской перемычки, перешейка, который был бы связующим звеном и проводником мощных обменных процессов со Средиземноморьем. По пустынным пространствам южной России разъезжают только кочующие шайки крымских татар, которые легко переносятся на своих быстрых конях к границам Северного Кавказа или на берега Каспийского моря, под стены Москвы — они сожгли ее в 1571 году77 — или в долины Дуная, которые они подвергают безжалостному разрушению78. В конце XVIII века русская колонизация застает здесь все то же необъятное безлюдное пространство, по которому бродят немногочисленные воинственные кочевники в сопровождении верблюжьих и лошадиных стад79.

Набеги этих хищников столь же мало способствует заселению бескрайней степи (где нет ни одного города), как плавание корсаров — оживлению морских сообщений. Из-за них эти земли опасно посещать. Великий князь, подчинивший себе казанских и астраханских татар, не может справиться с южными татарами, опорой которых является Крым, со стороны суши защищенный горами, и турки, владеющие здесь несколькими крепостями (в том числе и Каффой). Турки вооружили татар ружьями и пушками, лишив русских единственного возможного для них преимущества80. В то же время татары благодаря своим набегам снабжают дома и поля турок работниками и слугами славянского происхождения. Огромное количество русских и иногда польских рабов прибывает с их помощью в Константинополь, где они продаются по невысокой цене81. Эти походы за живым товаром имеют такой размах, что Джованни Ботеро в 1591 году называет их в качестве одной из причин малонаселенности Руси82. Нехватка людей, объясняет, возможно, и то, что русские в XVI веке решаются подступить к берегам Черного моря: они довольствуются тем, что сами вторгаются в эти безлюдные степи зимой, когда скованные льдом реки не мешают продвижению войск. В начале XVII века русские беглые, казаки, искатели приключений типа гайдуков или ускоков, снаряжают легкие лодки и наносят удары по турецким коммуникациям на Черном море. Уже в 1602 году «польские» казаки курсировали на своей галере в устье Дуная83.

Если русские не проявляют особой активности на юге, то это связано с тем, что они не прилагают больших усилий на этом направлении. Их привлекают экономические успехи Балтики84, от которой они отделены первобытным северным краем, и европейские страны, расположенные неподалеку от них на западе: Польша и Германия. Наконец, их внимание приковано к Каспийскому морю и обращено в сторону Персии. Юго-запад, а не юг является сферой их жизненных интересов.

Русь — это еще не Европа85, но в эту эпоху она европеизируется. Пересекая Альпы, через Чехию и Польшу с Запада до Москвы добираются итальянские архитекторы и строители, проектирующие здесь церкви с куполами-луковицами. С Запада сюда приходит секрет изготовления пороха. Поляки постоянно жалуются на связанные с этим опасности86. Когда царь в 1558–1581 годах87 прибрал к рукам Нарву, открыв себе таким образом «окно» на Балтику, у польского короля появились новые поводы для беспокойства по поводу возможных действий Московита. Единственный способ обуздать его он видит в том, чтобы не выводить его «из состояния варварского невежесгва». Поэтому горожане Данцига, задержавшие английские корабли, направлявшиеся «в Нарву»88, поступили правильно, пишет король Сигизмунд королеве Елизавете 6 декабря 1559 года. Тяжба по этому поводу затянулась и не ограничилась одними англичанами. В июне 1570 года французский корабль из Дьеппа, «Эсперанс», шедший в Нарву, был захвачен данцигскими псевдо-корсарами89. В 1571 году герцог Альба предостерегал германский рейхстаг