Book: Akmolinsky Stories



Akmolinsky Stories

Акмолинский Григорий Леонидович


Дама с веером


Akmolinsky Stories


Содержание


От автора

ТАК НАЧИНАЛОСЬ...

ДРАМА НА ВОЛХОВЕ

БОЛОТНЫЕ СОЛДАТЫ

СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ

Т О С Я

ЛЕТОПИСЬ ОДНОГО ДНЯ. НЕОБЫЧНЫЕ ПЛЕННЫЕ

МЕНА

ПАРОЛЬ

БУДЕТ ПОРЯДОК

ЛЕСНЫЕ МЕЛЬНИЦЫ

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ИВАНА ПОЛОВИНЫ

ПОСЛАНИЕ

ДЖЕНТЛЬМЕНСКИЙ ДОГОВОР

Достойные

В одном строю

НА МИЛОСТЬ ПОБЕДИТЕЛЯ

Всего три строчки

Горькое признание

КАЗНЬ

ЧАСЫ

ПОРОСЕНОК

ДАМА С ВЕЕРОМ

ТРУС

КОЛДУН

УСПЕХ

ДРАГОЦЕННЫЙ ГРУЗ

ЛИРИК СУРОВЫХ ЛЕТ

ХОЗЯЕВА НОЧНОГО НЕБА

ОДИННАДЦАТЫЙ РЕБЕНОК ЭЛЬЗЫ ПУТНИС

НЕВИДИМКА

ПОХИЩЕНИЕ

СОЛДАТЫ АЛЕКСИНСКОГО ГАРНИЗОНА

СКРИПКА СТРАДИВАРИУСА

ТАЙНА ЛЕЙТЕНАНТА ЛЕБЕДЕВА

ВОСКРЕШЕНИЕ

ИГРА ПРИРОДЫ

ПЕЧАТЬ

ПОГОНЯ

У ТРЕХ БЕРЕЗОК

РЕЗОЛЮЦИЯ

ДУМЫ

ФЕНИКС

БОЕВАЯ ДРУЖБА

ВЫСТРЕЛ

ПОПОВНА

ДИРЕКТОР БАНКА

СЛЕЗЫ

СТАРУХА

ГОЛУБАЯ КРОВЬ

ТРОЕ СУТОК

ДВА ТОВАРИЩА

ВОЗМЕЗДИЕ

ОБОРОТЕНЬ

УБИЙЦЫ


От автора


Несколько слов о себе:

В советской печати работаю пятьдесят лет. Член Союза журналистов СССР со дня его основания. Член КПСС. Участник Великой Отечественной войны. Был в партизанских соединениях. Последняя должность - начальник политотдела Тринадцатой Ленинградский партизансквй бригады.

В Риге живу с 1949 года. Более 30 лет сотрудничаю в республиканских газетах: "Советская Латвия", "Циня", "Советская молодёжь", журналах, "Горизонт", "Даугава", где печатались мои рассказы и очерки. Некоторые из них публиковались в "Правде", "Известиях", "Советском патриоте", "Ленинградской правде".

Очерки неоднократно передавались и передаются по радио.

В 1970 году в Лениздате вышла моя книжка "Невидимка" стотысячным тиражом, получившая положительный отзыв в прессе.

В 1979 году в Лениздате вышел сборник "Псковщина партизанская", одним из авторов которого я являюсь.


Предлагаемая читателю книга отображает героику народных мстителей и подпольщиков, действовавших в тылу врага в годы Великой Отечественной войны.

Здесь показана конкретная территория, оккупированная фашистами, где активно действовала партизанская бригада. Отряды, роты, диверсионные группы, разведчики и подпольщики проявили в годы войны чудеса отваги, дерзости и выносливости в многочисленных схватках с врагом.

В ряде очерков полностью сохранились фамилии партизан и командиров, участников необычных сражений. Многие из них здравствуют и поныне. В других рассказах фамилии действующих лиц вымышлены, но народные мстители, участники описанных событий являются прототипами героев.

В некоторых случаях автор придал своим очеркам и рассказам художественный образ, но старался сохранить реальную обстановку, имевшую место в действительности.

Будучи участником партизанских рейдов и боевых операций в тылу врага, автор старался передать весь колорит партизанской жизни, фиксируя ее именно такой, какой знал и видел.


ТАК НАЧИНАЛОСЬ...


Война где-то еще далеко, а немцы уже висят над головами. Вчера фашистский самолет пролетел над Дедовичами, сбросил листовки. Дикие слова в этих бумажках. Даже смысла сразу не постигнешь.


"      Великая германская нация шлет привет русскому народу.

      Бейте коммунистов! Уничтожайте комиссаров и жидов!

Мы идем вас освобождать.

      Командование германской армии."


Вот что было напечатано на белых и розовых бумажках, прилетевших с неба на псковскую землю.

- Кого освобождать? От чего? Кто вас звал, "освободители"? - Удивлялись жители Дедовичей наглости гитлеровцев.

Вернулся из села Кипино в район молоденький милиционер Иван Анисимов. Увидел, что пять человек читают на улице немецкую пропаганду. Потом еще семеро прибавилось. Прошел шагов двадцать, оглянулся, смотрит - еще многие читают. Махнул рукой и пошел доложить своему начальству. А начальства уже нет. Всюду открытые двери. Нет дежурного, висит, как рыба на крючке, телефонная трубка. Все шкафы открыты, пусты. И камера открыта. И самогонщика нет, которого он посадил сюда три дня назад.

- Не меня ли ищешь? - вдруг услышал Анисимов знакомый голос в открытое окно.

- Кто это тебя выпустил? - удивился милиционер, глядя на известного в районе самогонщика.

- Начальство велело домой двигаться, - пояснил тот. - Да вот вернулся. Справку надо бы и - Нету, батя, начальства. Уехали, - ответил Анисимов, осматривая помещение.

- А я подожду. Аппарат мой сломали, так что теперь мне не к спеху.

- Ждать тебе не след. Война! Уехал начальник. Надолго.

Ушел старик. Растворился среди домов и событий. Милиционер

Анисимов побежал в райисполком получать указания. Ведь председатель-то здесь. А он и есть главный начальник района. И стало быть знает, что к чему.

* * *

Телефон звонил непрерывно. В трубку кричали близкие и далекие голоса. Незримые люди ругались, угрожали, требовали и что-то доказывали. Иногда разговор вдруг прерывался на полуслове, видимо бросали трубку.

Прибегали посыльные. Они докладывали то очень коротко, то подробно с волнением наблюдая за возбужденными лицами руководителей района.

Исполком Дедовичского района в эти дни жил, как на вулкане. Налаженная десятилетиями ровная ритмичная работа вмиг пошла прахом. Всё перевернулось вверх ногами. Еще вчера спокойные, уравновешенные люди, сегодня преобразились. Взбудораженные неожиданными событиями, пожилые солидные люди мчались по городу, как мальчишки, забегали в дома, вновь появлялись на улицах.

Они готовили население к эвакуации. В страну нагрянула война.

Председатель райисполкома Александр Георгиевич Поруценко остро чувствовал, какую гигантскую ответственность он несет за десятки тысяч людей своего района. Это не двадцать-тридцать человек, которых можно собрать и дать команду. В районе десятки учреждений, сотни колхозов. А еще школы, больницы, всякие базы, МТС.

Поруценко тяжело вздохнул и вытер потный лоб.

- Куда? - задавал он себе вопрос. - Куда направить народ?

Как лучше выполнить распоряжение, поступившее из Ленинграда - срочно эвакуировать население, вывезти все материальные ценности? Легко сказать, ценности! Все ценно. И трактор, и дом, и крупорушка. А электростанция, которую на днях запустили, куда ее? Моторы прочно впаяны в бетонные фундаменты, попробуй-ка выковырять !

Поруценко сидел за столом вместе с секретарем райкома Александром Федоровичем Майоровым, военным комиссаром и начальником райотдела НКВД. Они рассматривали мобилизационный план, а из черного диска репродуктора разносились по комнате страшные слова:

" ... Сегодня в течение девяти часов продолжалась беспрерывная бомбардировка мирных городов Советского Союза фашистскими самолетами. Имеются сотни убитых и тысячи раненых мирных жителей".

Снова и снова к исполкому бегут мокрые от пота люди. Вот директор банка, начальник районного отделения милиции, заведующая районо, парторг МТС, другие руководящие работники района. Никогда они не видели такими друг друга. Возбужденные, покрытые потом, они перебивали друг друга, вопрошающе смотрели на Поруценко.

- Действуйте! Грузите документы, деньги, облигации и чтобы завтра же вас не было в районе! Ясно? - потребовал председатель от директора банка.

- Не звони! Все!

По улицам районного центра медленно потянулся беспризорный скот, пригнанный с пастбища. Коровы, привыкшие к точному времени дойки, протяжно мычали, вытягивая головы к солнцу, как бы призывая его в свидетели несправедливого отношения людей к ним-кормильцам. Но люди не были виноваты. Какая тут дойка? Война! Как страшное нежданное горе ворвалась она в страну. В одно мгновенье разрушила мирный ход жизни, радость и счастье. Наступили дни смертей, пожарищ, горя. Люди выносили из домов самовары, горшки, мебель, продукты. Казалось, что все вдруг потеряли рассудок. Куда идти? Что брать? Куда деть теплую одежду? Как быть с огородом? Сотни подобных вопросов кружили голову, заставляли в растерянности опускать руки.

И действительно. Как можно в считанные секунды сломать жизнь, налаженную целыми поколениями? Ведь здесь испокон веков жили не только отцы и деды. Прадеды и даже деды прадедов!

И вдруг...

Бросай все! Бери скотину, семью и беги, куда глаза

глядят, от супостата. А земля? Сад? Картошка в подвале? Дом, кровать, плуг, живность? Пчел куда деть? А жена в родильном; Дочка в Пскове. Тут не только голова, сердце лопнет...

Телефон продолжал бесноваться. Район большой, сотни сел на проводе. МТС, больницы, элеватор, школы. Да! Школы. Тысячи детишек. О них ведь надо подумать в первую очередь. А думать-то когда? Председатель дал команду, но в Р0Н0, как малые дети.

Власть над собой потеряли. Кого бы туда срочно послать?

Поруценко на миг бросил взгляд в открытое окно. К исполкому бежал милиционер Анисимов.

- Вот умница! - обрадовался Поруценко. - Поручаю тебе немедленную эвакуацию школьников. Давай всех на Новгород и дальше. В глубину.

- Все ясно, Александр Георгиевич, - откозырял Анисимов и сразу повзрослел.

- Организуй людей. Отправляй по проселочной дороге. Не по большаку. Смотри,чтобы немец не нагнал. Действуй от моего имени. Выполняй! А потом найди меня. Понятно? Покажи на что ты способен.

Последней фразы милиционер уже не расслышал. Схватив чей-то велосипед, он лихо вскочил на него и, бешено закрутив педалями, помчался в сельские школы района.

Новый звонок. Длительный, резкий, настойчивый.

- Слушаю! Слушаю! Алло! Ленинград? Да, да! Слушаю!

- Как у тебя с эвакуацией? - раздался голос заместителя

председателя Ленинградского облисполкома.

- Собираю школьников. Жду вагоны. Завтра ребята начнут прибывать из деревень. Скот уже начали выгонять. Население тоже готовим. В два дня надеюсь управимся.

- Что???

- В два дня, говорю, надеюсь закончить.

- Какие два дня! Немедленно! Слышишь? Сейчас, а не завтра!

- Все сделаем,- коротко ответил Поруценко. - Но ведь немцы-то еще только в Риге. Пока дойдут, все эвакуируем.

- Как в Риге? - послышался раздраженный голос. - У тебя старая сводка. Немцы в Острове!

Поруценко побелел.

- В Острове? - прошептал он одними губами. - А мы...

- Даю час на эвакуацию. Все! Прощай!

* * *

Нескончаемой вереницей двигались по большаку и проселочным дорогам обозы, нагруженные больными, малыми ребятами и домашней утварью. По обочинам дорог, чтобы не мешать движению, гнали стада коров, овец, свиней. На лошадях и даже коровах навьючена поклажа. Фургоны с многоэтажными клетками, вплотную набитыми живыми курами и утками, двигались в общей массе обозов, неуклюже возвышаясь над людским потоком.

Народ уходил от врага.

Брошены на произвол судьбы посевы, дома, яблони, обжитые поколениями насиженные места.

Ни у кого не поднялась рука сжечь свой дом, спилить свои вишенки..

Люди не могли допустить мысли, что они не вернутся домой, под свою крышу, к своему столу. Лихоманка возьми ее, эту войну! Хлеба ведь убирать скоро, фрукты и овощи поспевают. Много добра осталось позади на веками обжитых местах.

А вдруг все обойдется? Вдруг радио скажет: возвращайтесь, труженики, обратно. Немец запросил пардону.

Но нет! Видно, это всерьез. Много, ой как много летело над Псковщиной вражьих самолетов со зловещими крестами на крыльях. Но видно другой им дан адрес. Не бросают они на Дедовичи бомбы. Берегут, наверно, для других горемык. Может на Москву летели, или куда дальше? Непонятно. Только война, видать, идет вовсю.

А что, если немчура не дойдет до Дедовичей? Дом ведь без призору остался. Мало ли кто в него может забраться. А в доме и добро всякое, и свинка заколотая и зерно. Все ведь на одну телегу не погрузишь?

Думы, думы, думы... Труженики, знали цену жизни, недаром мысли их витали вокруг родных мест. Но думами не поможешь, и медленно двигались колонны беженцев, растянувшиеся на многие километры. Дорога шла в неизвестность.

Не будем греха таить. Многие, конечно, остались. Одни из них рассуждали так: нечего страх нагонять. Поживем и под немцем. Тоже, небось, люди. Остались и те, кто не смог подняться, у кого не было никакого транспорта. Ведь на своем горбу не потащишь старуху-мать, да еще сына больного. А как быть с продуктами? Где их возьмешь в такое трудное время?

Остались враги, ненавидевшие Советскую власть. Лютовали они потом над народом, страсть! Сразу же пошли к немцам на службу полицаями, старостами, карателями.

Не ушли и другие, среди которых были и коммунисты и беспартийные. Не ушли не потому,что не успели, или решили отсидеться. Нет! Их оставила партия, Советская власть. Так было нужно.

Председатель райисполкома, занимаясь всенародным делом, не подумал о своей семье. А когда вспомнил, было уже поздно.

Его мать, старая седая женщина с больными ногами, беспокойно ждала в маленьком домике, когда же появится ее сын Алексаша, глава Советской власти в районе.

Нет! Не забыл Поруценко про свою больную мать. Он просто не успел позаботиться о ней. Выполнил наказ партии, сделал все, что мог сделать, а вот о своем не нашел времени подумать. Когда спохватился было уже поздно. Фашисты входили на окраину Дедовичей. Только и успел Поруценко схватить винтовку и верхом ускакал в лес, где его ждали вооруженные активисты.

Хоть печать исполкома и оттопыривает карман Поруценко, он уже больше не председатель. Теперь он командир. С первого же часа,как гитлеровцы ворвались в районный центр, Александр Георгиевич возглавил истребительный отряд по борьбе с фашистами.


ДРАМА НА ВОЛХОВЕ


- Разыщите "Мессершмитт", сбитый утром зенитчиками. Он примерно здесь.

Командующий нарисовал на большой карте условный круг. - Если летчик жив, доставьте немедленно сюда. Понятно?

- Так точно!

- По пути ознакомьтесь с обстановкой на той стороне Волхова. Узнайте, на какой станции и почему застряли наши эшелоны.

- Слушаюсь! - капитан Волков щелкнул каблуками, приложил ладонь к синей фуражке. - Разрешите идти?

- Возьмите легковую машину, шофера и в помощь ... - командующий постучал пальцем по столу, - Кого сами найдете нужным. Можно из аэрофоторазведки. Там толковые парни.

- Слушаюсь! - снова повторил капитан.

- Не позже завтрашнего дня постарайтесь вернуться в Новгород. Я буду здесь.

Выполняйте!

Через двадцать минут капитан Волков, шофер - рядовой Гунар Звирбулис и лейтенант Алексей Махонин уже переезжали большой мост через Волхов. Навстречу им по шоссе тянулся непрерывный поток людей, бредущих с эстонской границы, Псковщины, ленинградской области. Бесконечной вереницей катились телеги,нагруженные детьми и домашним скарбом. Пугая заморенных лошадей, урчали раскаленными моторами большие грузовые автомашины. Домашний скот шел вместе с людьми. Над всем этим многотысячным потоком живых существ висела плотная завеса из пыли, стоял неумолчный гомон человеческих голосов, мычанья, блеяния, скрипа колес.

В людском водовороте можно было увидеть группы красноармейцев по десять, пятнадцать, двадцать человек. Все они были из различных родов войск. Многие были ранены. Покрытые пылью бинты, говорили о том,что они идут издалека.

Люди, люди, люди... Великое множество их шло сейчас по дорогам...

- Сколько горя! - произнес Махонин, глядя в окно машины.

- Не хотят оставаться под немцем, - задумчиво сказал капитан.

А людскому морю, казалось, не было конца. Звирбулис свернул машину на проселочную дорогу, но и там было почти то же самое.

Все стремились к Волхову, потому что за ним Новгород, большой город, к которому, может быть, врага не допустят. На худой конец за ним начинаются большие леса. Сейчас лето, как-нибудь детишки и больные не пропадут.

Так думали многие. А может быть, фашистов остановят еще раньше и тогда можно будет вернуться домой, гадали другие. Ведь оставлены дома,квартиры, добро. Покинута целая жизнь...

- Останови машину, - обратился капитан к Звирбулиеу, когда отъехали от города километров двадцать. Волков открыл дверцу и вместе с Махониным подошел к группе красноармейцев.

- Не видели сбитого самолета? - спросил капитан.

- Где-то там падал, - Несколько рук показали в сторону от шоссе.

- Около Каменки, - добавил какой-то мужчина с узлом за спиной. - Это недалеко.

- Каменка... - нашел на карте Волков.- Поехали, Махонин.

Часа через три, после многих остановок и расспросов, возле села Каменки, на небольшом колхозном поле действительно был обнаружен подбитый "Мессершмитт" с поломанным крылом.

Из автомашины вышли все трое. Волков вытащил пистолет. Тоже самое сделал и Махонин, заходя к самолету с хвоста. Белокурый Звирбулис с карабином в руках, пригнувшись, пошел на самолет в лоб.

А вдруг там летчик с оружием?" - подумал Волков.

Он еще не успел об этом как следует поразмыслить, как из самолета ударила автоматная очередь. Волков как-то изогнулся и упал, схватившись за бедро. Звирбулис лежал на траве, распластав руки.

Махонин, сгорбившись, подобрался вплотную к фюзеляжу и прижался лицом к металлической обшивке. Подняв глаза, он увидел, как отодвинулся стеклянный колпак, и из кабины показалась голова немецкого летчика, затем плечи и рука с автоматом. Летчик стоял спиной к лейтенанту, внимательно смотрел на лежавших. Махонин поднял пистолет и с двухметрового расстояния выстрелил летчику в спину. Не попасть было просто невозможно. Но немец не упал, а медленно повернулся к советскому офицеру. Глаза их встретились и Махонин еще раз выстрелил, на этот раз прямо в лицо. Летчик опрокинулся, ударившись затылком о борт кабины, и повис над землей, зацепившись за что-то ногами.



Махонин стоял с пистолетом в дрожащей руке. Он впервые В своей жизни убил человека и это было для него страшно. Но на его счастье страх пришел уже после выстрела, иначе он сам был бы убит наповал.

Алексей влез на крыло самолета и, держа в руке пистолет, приблизился к немцу. Еще не веря, что тот мертв, рванул из его рук автомат. И только тогда, когда в руках оказалось оружие врага, полностью овладел собой. И тут он увидел, что к нему бежит Звирбулис.

- Давай, Гунар, давай! - закричал лейтенант, размахивая трофейным автоматом. - Вот, видишь, убил,- показал он на немца.- Не могу понять только, почему он не убежал? Столько часов просидел в самолете!

- Он по мне стрелял, этот тип. Смотрите! - Гунар поднял карабин с простреленным прикладом. - Видите? Вот почему я и залег.

- А что с капитаном?

- Ранен в бедро,-ответил Звирбулис. - Отнес его к машине.

- Давай-ка вытащим мертвяка,- предложил Махонин.- Надо забрать карту, планшет.

Звирбулис положил карабин на плоскость самолета, сильным движением выхватил убитого из кабины и опустил на крыло.

Труп тут же скатился на траву. Правая нога его была вывернута пальцами внутрь. Видимо, это произошло во время аварии, которую потерпел самолет при вынужденной посадке.

- Так вот почему он не бежал! - ответил про себя Махонин, глядя на убитого.

На дне кабины лежал парашют. Видимо летчик отстегнул его и положил на сидение. В боковом металлическом кармане правой стенки самолета лежала аккуратно сложенная карта. Махонин, не разглядывая, быстро вытащил ее и, согнув, засунул в планшет.

- А теперь пошли к капитану, - сказал он Звирбулису и спрыгнул на землю. Шофер протянул пояс, на котором висел пистолет летчика и документы.

- Думаю, что это тоже пригодится.

- Конечно! Молодец! -похвалил лейтенант. - Идем к капитану.

Он взял пистолет и, захватив за лямку парашют, быстро пошел к машине.

- Вы ранены? - обеспокоенно наклонился Махонин к капитану, лежавшему на траве. Лицо Волкова пожелтело за эти двадцать-тридцать минут. На галифе защитного цвета проступили темные пятна крови.

- Нога пробита,- тихо ответил Волков. - Кажется, только ткань, а не кость.

- Сейчас поедем обратно, - засуетился Звирбулис,поднимая капот "Оппеля".

- Сначала нужно перевязать рану, - потребовал Махонин.

Через несколько минут капитан, потерявший много крови, лежал

на заднем сидении в машине. Для удобства под раненую ногу был подложен немецкий парашют.

Не успели отъехать и двести метров, как встретили пятерых красноармейцев и старшего лейтенанта.

- Как нам проехать к шоссе, на центральную магистраль? -спросил Махонин.

- Там уже фашисты, - ответил один из солдат.

- Перерезали дорогу,- добавил старший лейтенант. - С машиной вам не выбраться.

Надо пробираться через рощу и поля. Возможно, удастся проскочить к своим.

- У нас раненый. Лежит в машине.

- Это хуже, - ответил офицер и зашагал в сторону леса. Вслед за ним пошли и красноармейцы.

- Как быть, лейтенант? - Звирбулис вопрошающе посмотрел на Махонина.

- Вернуться к самолету.

Шофер широко раскрыл глаза.

- Разворачивайся, Гунар. Только побыстрей.

Звирбулис сел за баранку и начал крутить ее, не понимая, что же задумал лейтенант. Неужели он собрался лететь на подбитом "мессере"?

- Подрули к самолету,- сказал Махонин. - Шланг есть? Водитель кивнул головой и открыл багажник. С длинным шлангом и ведром они обошли "Мессершмитт", пока не увидели металлическую пробку бензинового бака.

- Давай, отсасывай! - сказал Махонин, вставляя шланг. - И заправляй "Оппель".

Через несколько минут Гунар вернулся с пустым ведром.

- Еще полведра и будет полный бак, - доложил он. - А бензин, видать, что надо! Только запах странный, не как у нашего.

Пока выкачивали бензин, Махонин снова осмотрел кабину и нашел в маленьком отсеке три запасные обоймы для автомата, пластырь и пять круглых коробочек похожих на гуталин для обуви.

Но в них оказался не гуталин, а шоколад.

- Полное! - крикнул снизу Гунар, показывая на ведро с бензином.

- Неси! - ответил Махонин. -А что останется - верни. И шланг оставь.

Шофер снова начал строить догадки. - Неужели отправит меня с капитаном, а сам подвяжет крыло и попробует полететь? Ведь он летчик. Но Махонин спутал все его карты.

- Давай ведро. Только не возись! Слышишь?

Гунар поднял над головой тяжелое ведро и Махонин, поймав дужку, понес по крылу самолета бензин к кабине "Мессершмитта".

- Отгони машину вон туда, к деревьям. И жди меня. Постой! - Сними китель этого деятеля, - показал он рукой на убитого летчика,- и дай мне.

Окунув китель в бензин, лейтенант подтащил одежду фашистского пилота к борту самолета и снова облил его горючим. Половина ведра бензина была вылита в кабину. Затем Алексей спрыгнул с крыла и чиркнул спичкой. Он поднес маленький огонек к свисающему рукаву немецкого кителя и, схватив ведро, помчался к автомашине. Когда он догнал Гунара и на ходу вскочил в машину, Мессершмитт уже был объят пламенем.

Звирбулис въехал в рощу и повел машину на просеку. В это время в самолете начали рваться боеприпасы, а затем раздался сильный взрыв. Высоко в воздух поднялось черное облако дыма. Вражеский самолет превратился в груду покореженного металла.

- Теперь будем пробираться к Новгороду, - произнес лейтенант.

- Так, что ли, капитан?- наклонился он к командиру. Но капитан молчал. "Неужели умер?” Но рука Волкова была теплая, даже горячая.

- Ничего! Доберемся, выходим.

Всю ночь по бездорожью, с потушенными фарами двигались они в сторону реки. Там, за ней Новгород, штаб, советская власть. Махонин уже не сидел рядом с шофером. Он лежал на переднем крыле у радиатора и, вперив глаза в едва различимую тропу, показывал Звирбулису рукой, куда брать вправо или влево. Перегрелся мотор. Из какой-то лужи набрали воды и залили пересохший от жажды радиатор. Из сетки фильтра Гунар на ощупь выбрасывал стебли болотных цветов и мелких лягушат. Наконец, он не выдержал.

- Боюсь, что скоро машина развалится. Не дорога, а сплошные пни, кочки, ямы. И все на первой скорости.

- Давай передохнем в лесу. Начнет светать, двинемся дальше, предложил Махонин.

На рассвете снова направились в путь. Лес кончился. Выехали на проселочную дорогу, по бокам которой раскинулись широкие пастбища со скошенной травой. Место было опасное, совершенно открытое. Но другого пути не было. Выжимая максимальную скорость, Гунар повел машину в сторону Новгорода.

Но скорость "Оппеля" была в десять раз меньше, чем у двух "Мессершмиттов", которые внезапно появились в небе и начали пикировать на одинокую легковую машину. Это была настоящая охота, лютая, беспощадная. Один за другим заходили самолеты на цель и поливали дорогу длинными пулеметными очередями.

Гунар и Махонин остановили машину, выскочили из нее, вытащили совершенно бесчувственного капитана и оттащили его метров на двадцать в сторону, в поле. Звирбулис, увидев идущие на второй заход "Мессершмитты", бросился бежать, но услышав близкий рев моторов, бросился на землю, закрывая руками затылок.

Чувствуя, что опасность придает силы, Махонин схватил капитана за расстегнутый китель и потащил безжизненное тело, сам не зная куда.

Фашистские летчики издевались. Играя, словно стрекозы, они снижались почти до самой земли и на бреющем полете выпускали бесконечные очереди в людей и машину, которая сиротливо стояла на дороге с открытыми дверцами и ждала своей гибели.

После пятого или шестого захода, видя что машина и люди недвижимы, фашистские самолеты взметнулись вверх и скрылись.

Махонин поднял голову и посмотрел на капитана. Волков был жив и даже в сознании. У лейтенанта пулей был начисто срезан каблук на правом сапоге. В лежащем сбоку планшете зияла пробитая пулей дыра.

- Гу-н-а-а-а-р!!! - крикнул через дорогу Махонин, сложив руки рупором. Но Гунар не отвечал. Лейтенант вскочил и помчался к нему через дорогу.

Шофер был убит наповал. Пуля вошла в сердце через спину и смерть наступила мгновенно. Вторая пуля опалила русые волосы, сделав борозду, и прострелила синюю пилотку. Третья пронзила ладонь левой руки, лежавшей тыльной стороной к солнцу.

Пулеметные очереди изрешетили маленькую автомашину. Несколько пуль попало в кабину, где раньше лежал капитан. Были пробитыы крыша, багажник, оторван кусок баранки руля, искорежена дверца кабины. Но мотор был цел. Камеры, радиатор и другие жизненные узлы, каким-то чудом оказались невредимы. Лейтенант включил зажигание, нажал стартер. Мотор заработал, машина жила, жила несмотря на ливень пуль. Это удивляло, вселяло веру в удачу, в жизнь. Не выключая мотора, Махонин остановил автомобиль и побежал к капитану.

- Едем дальше! - радостно закричал он.

- А я, грешным делом, подумал, что уедешь один, - тихо проговорил Волков. - Смотрю, завел машину и поехал. Ну, думаю, теперь мне конец.

- Как вы можете! - возмутился Махонин. - Бросить товарища! Да вы что?

- Ладно! Не серчай, дружище! - Волков протянул руку Алексею. - Ничего, я уже забыл,- ответил Алексей, и, не выпуская руки, стал на колени перед раненым.

- Обнимите меня за шею, я донесу вас до машины.

Через минуту машина вновь мчалась на восток. Спустя час,

после крутого поворота показалось большое горящее село. Дома столетней кладки с петухами и узорами на наличниках пылали жарким пламенем . С треском и грохотом рушились стропила, проваливались в бушующий огонь крыши. Иногда раздавался тоскливый собачий вой, доносилось ржание жеребенка, глухое мычание брошенного впопыхах бычка.

- Опасно ехать через огонь, капитан, - тревожно произнес лейтенант.

- Боюсь, бак взорвется. А другого пути нет. По бокам глубокие канавы.

Капитан молчал. Потом с трудом прошептал:

- Делай, как знаешь...

Махонин дал задний ход и через несколько метров остановил машину.

- Разрешите парашют.

Он отстегнул крючок и начал поспешно собирать в кучу вырвавшееся облако шелкового полотна. Из ближайшего колодца он облил это полотно холодной водой, а потом натянул мокрую ткань на капот "Оппеля", особенно тщательно закрывая то место, где находился бензиновый бак. Капитан улыбнулся.

- Пойдем на таран?

- А что делать иначе?

На большой скорости Алексей погнал машину по улице села, полыхавшего, как доменная печь. Огненная улица осталась позади. Машина выскочила на противоположную окраину с обгоревшими покрышками и почти высохшим парашютом и остановилась возле группы тонких берез.

- Как в страшном сне, капитан. И все это за одни сутки! - повернулся к Волкову Алексей. Но капитан молчал. Он снова потерял сознание.

Через полтора часа Алексей выехал, наконец, на берег Волхова.

Перед ним открылась панорама реки. Справа был мост, по которому они только вчера ехали из Новгорода. Сейчас моста уже не существовала. От него остались лишь клочья ферм, чудом державшиеся над водой, да искрошенные взрывом бетонные быки.

В ста метрах, слева, к воде подходила дорога, идущая, из глубин новгородских земель. Здесь, по берегу, скопились тысячи подвод, грузовиков, ручных тележек, велосипедов. Десятки тысяч людей добрались сюда, чтобы переправится на противоположный берег, подальше от немца, к своим не оскверненным фашистами местам.

- Что они думают? - не выдержал Махонин, глядя на море людей скопившихся в одном месте. - Ведь если налетят самолеты, тут смертей не сосчитать. Чего ждет народ? - отрывисто спросил он у красноармейца с перевязанной рукой, спускавшегося к реке.

- Паром! - лаконично ответил воин и, наклонившись, зачерпнул кружкой воду.

Действительно, на противоположном берегу стоял маленький паром, человек на двадцать пять - тридцать. Над рекой был протянут тяжелый стальной канат, десятки метров которого купались в волнах Волхова.

- Но паромщика-то нет! - вглядевшись воскликнул Алексей.

- А кому охота возвращаться обратно? - безразлично ответил красноармеец, неся кому-то воду. - Вот и ждем невесть чего, - добавил он на ходу.

Махонин тяжело вздохнул. Все, все надо решать самому, не надеясь на помощь, даже совет.

Махонин вернулся к капитану. Волков был плох. Осунувшийся, желтый, с запекшимися губами, он что-то нечленораздельно шептал и не узнавал своего лейтенанта. Захватив с собой пистолет капитана, Махонин спрятал под сиденье машины карабин убитого Звирбулиса и побежал искать в многотысячной толпе беженцев врача. Вместо врача он нашел медицинскую сестру какой-то районной больницы, сопровождавшую больных в Новгород. Она перевязала капитана и Махонин поехал с ним вдоль берега к темнеющей роще.

- Набирайтесь сил, капитан, - сказал Махонин, поставив машину в укрытие, - а я пойду искать пути для переправы. Ешьте, вот шоколад. - Он подал Волкову круглые плитки, а две оставшиеся коробочки положил себе в карман.

- А пистолет? - вдруг спросил перепуганный капитан, ощупывая пустую кобуру.- Где оружие? - посмотрел он на Алексея.

- Вот он. Получайте. Боялся, что утащат, когда бежал за медициной. А сейчас пойду искать переправу. Если не убьют - приду, не брошу.

- Лейтенант кивнул и захлопнул дверцу машины.

Шагах в пятистах от замаскированного им автомобиля Махонин наткнулся на маленький заливчик. Плотная стена густо посаженных деревьев скрывала от взора большую лодочную станцию с пристанью.

- Лодки !!! - не удержался от радостного восклицания Алексей и стремглав бросился вперед.

На берегу, вверх дном лежало около двадцати лодок. На деревянном полу плавучей пристани были аккуратно сложены весла с ржавыми уключинами. Лодочная станция была, видимо, заброшена с первых часов войны. Большой висячий замок на двери подтверждал,

что хозяев в этом плавучем домике нет.

Первым желанием Алексея было перетащить сюда капитана, бросить машину и переплыть Волхов на одной из лодок. Но потом мысли его вернулись к дороге у берега, где скопились тысячи перепуганных насмерть людей.

- А если фашисты будут убивать их, как нас вчера? Как Звирбулиса, капитана, меня? - и лейтенант побежал к беженцам.

Около сотни человек стояли у самой воды. Они кричали и отчаянно махали руками нескольким фигуркам на том берегу, чтобы гнали плот. Но, видимо, никто там не собирался пересекать эти двести с лишним метров воды, возвращаться назад.

Среди многих тысяч людей, Махонин высмотрел группу почти безоружных красноармейцев, которые, окружив пожилого военного с двумя прямоугольниками в черных петлицах, о чем-то вели с ним неторопливый разговор.

Махонин подошел к майору.

- Можно вас на несколько минут?

- Говорите, - ответил майор, бросив подозрительный взгляд на немецкий автомат,висевший на шее у лейтенанта. - У нас секретов нет, - добавил он и сжал губы.

- А у меня есть,- твердо сказал Махонин.

Красноармейцы настороженно и явно недоброжелательно осматривали лейтенанта. Их, также как и майора, поразил вражеский автомат, еще больше ошеломил вид двух пистолетов, висевших на поясе лейтенанта. Один из них тоже был немецкий, взятый у убитого летчика.

- Так о чем, собственно, речь? - спросил майор, чувствуя себя в безопасности среди двух десятков красноармейцев.

- На несколько минут в сторонку, - снова попросил Алексей.

- Это крайне важно.

Майор повернулся и решительно направился за Махониным.

В двадцати метрах от дороги, на которой покорно стояли многотысячные колонны людей, жаждущих попасть на спасительный берег, Алексей посвятил майора в свой план, предварительно, коротко рассказав о себе, о событиях вчерашнего дня.

- Целиком одобряю, - быстро ответил майор, мгновенно оценив предложение Махонина.

- Берите ребят и действуйте быстро и решительно. Надо бы самому, но я болен.

Майор махнул рукой и группа красноармейцев быстро побежала к нему.

- Вот ваш командир! - решительно сказал он. - Выполняйте его приказы.

Красноармейцы подтянулись. Им был нужен смелый, решительный командир. Они были люди приказа. И они его ждали.

- Пошли за мной! - скомандовал Махонин и почти бегом направился вдоль берега.

Через несколько минут его команда была на месте. Там уже двое каких-то людей отвязывали лодку, вставляли уключшш в гнезда.

- Назад! - крикнул Махонин и поднял ствол автомата.

- Это мы нашли! Наша лодка! - закричал один из мужчин с рюкзаком за плечами, выходя все же из лодки на пристань.

- А дети? Женщины? - спросил появившийся на помощь Махонину майор.

- И они пусть берут! Вон их сколько, лодок-то! - бросил второй и нехотя сошел на берег.

- Сцепите лодки караваном, - приказал Алексей красноармейцам. - Берите весла. Ломайте двери будки. Быстро! Будем перевозить детей.

- А мы? - спросил мужчина,вышедший первым из лодки.

- Отвязывайте пристань, - ответил лейтенант, - но сначала сломайте будку, - показал он на кассу.

- Больше поместим людей. - Вместе с майором он начал срывать с петель дверь. Внутри кассы были найдены запасные цепи и веревки.

- Теперь слушайте команду, - сказал Алексей. - Будем переправлять на ту сторону сначала только женщин и детей. Понятно?

Когда перевезем, будем возить мужчин. Дальше! Два человека на буксире будут тянуть шесть лодок. Шесть бойцов на восемнадцать лодок. Остальные десять человек сохраняют порядок и организовывают посадку в лодки. Ясно?



- Ясно! - ответили красноармейцы.

- Слушайте внимательно! - продолжал Махонин. - Оттуда возвращаетесь и тянете вместе с порожними лодками паром, который стоит на той стороне. Паромом и пристанью командует майор и с ним четыре человека. Лодочный караван беру на себя. Все ясно?

- Все! - подтвердили бойцы.

- А теперь самое главное! - жестко сказал Махонин. - Кто попытается бежать на том берегу, не вернется с лодками и будет сеять панику - будет расстрелян! Поняли?

- Поняли

Восемь вооруженных солдат вместе с лейтенантом стали у воды, оттеснив толпу, Махонин забрался на сидение стоявшего на берегу трактора и, поднявшись во весь рост, чтобы его могли видеть и слышать, громко сказал:

- Начинаем переправу на Новгород! Сначала женщины и дети! Только без вещей! Слышите? Без вещей! Потом старики и больные. Каждый, кто попытается это нарушить - будет расстрелян!

Поднялся невообразимый шум. Заколыхались тысячи людей. Но первые женщины с детьми уже появились на берегу. С маленькими, грудными, пяти-семи, десятилетними ребятишками они быстро заполняли первые ряды.

Началась переправа. Забрав пятьдесят-семьдесят человек, лодочный поезд медленно переправлялся на спасительную сторону. Появился, наконец, паром. Лодочная пристань тоже начала скользить вдоль стального каната.

Красноармейцы честно несли вахту. Уже третий рейс совершен на другой берег, за ним четвертый, пятый. Сотни женщин с детьми быстро покидали новый берег и уходили в сторону Новгорода.

Но седьмой рейс был трагическим.

Когда подплывали к берегу, чтобы ваять, очередную партию детей и женщин, со стороны солнца появились два немецких самолета.

Махонин с ужасом прислушивался к нарастающему гулу. Он увидел на большой высоте, в ярко-синем небе, два фашистских истребителя. Оба самолета одновременно вошли в пике и стали камнем падать вниз. Примерно в трехстах метрах они вышли из пике и со страшным воем пронеслись над кронами деревьев.

- Неужели они будут расстреливать мирных людей?

- Как бы немцы не того, товарищ лейтенант, - показал красноармеец, сидевший за веслами, на скрывшихся в небе "железных птиц". - Может улетели? - облегченно вздохнул он и начал подтягивать пустую лодку к берегу. Но Алексей знал, что собой представляют фашистские летчики. Он уже с ужасом думал о том, сколько прольется сейчас невинной крови.

Махонин оказался прав. Две черные точки быстро приближались к переправе. Выскочив на берег, он во весь голос закричал:

- Разбегайтесь!!! Скорей!!! В лес! Скорей!

Пулеметная очередь заглушила его слова. Длинная, нескончаемая лента горячего металла, несущая смерть, вырвалась из пулеметов убийц, скосив сразу несколько десятков человек. Снова заход и снова кровь, смерть.

Люди обезумели. Стоны, вопли, крики отчаяния и боли наполнили знойный, горячий день. Хрипели смертельно раненые кони, лежа на придавленных ими человеческих телах. Как пригвожденная стояла на коленях молодая женщина с грудным ребенком на руках. Одна вражеская пуля в мгновенье ока сразила две молодые жизни. Обезумевшие от ужаса люди не хотели разбегаться по одиночке, что давало шанс на спасение. Они или жались друг к другу, или мчались толпами навстречу смерти.

Самолеты сделали еще заход. На бреющем полете фашисты в упор расстреливали, потерявшее рассудок, беспомощное человеческое стадо. Раскаленные потоки пуль умерщвляли людей, пытавшихся зарыть свое тело в песок, траву, пыльную дорогу, чтобы только спастись, только остаться живым.

Но вот у гитлеровцев, видимо вышли боеприпасы. Убийцы взмыли вверх и утонули в глубине синего неба. Сотни оставшихся в живых, перепрыгивали через трупы, через бившихся в страшной агонии людей, выползали из луж крови и мчались к воде. Лодки! Паром! Вот где спасение!

Совершенно непередаваемая картина представилась Махонину и гребцам-красноармейцам. Трупы, трупы, трупы. Смертельно раненные, бившиеся в предсмертных конвульсиях, люди, потерявшие разум, они скребли руками землю, рвали на себе одежду, падали навзничь.

"Кого перевозить?" - мелькнула на миг мысль у Алексея. "Раненых? Всех подряд? А капитан Волков? Как он? Если жив, то решит, что его бросили". Правда, Алексей обеспечил своего командира водой и немецким шоколадом. Чорт возьми! Надо было бы все-таки добежать до машины. Но добежать не пришлось. Не успели подогнать к берегу лодки и паром, как к ним уже бросились тысячи людей.

- Скорей! Скорей! - кричали они. - Спасите! - бросались в воду и плыли навстречу лодкам.

Но было всего двадцать хрупких лодчонок на тысячи ринувшихся к ним людей. Без организации и дисциплины погибнут все, потонут лодки - этот единственный вид переправы.

- Нет! В первую очередь женщин и детей! Только их! Слышите? - крикнул он группе мужчин, силой пытавшихся захватить лодки.

Огромного роста человек оттолкнул женщину с двумя маленькими мальчиками, бегущими на зов Алексея и стал на нос лодки.

- Я тоже жить хочу! - крикнул он. - Не подходи! Убью! - гаркнул он на лейтенанта и, подняв огромные кулаки,согнулся, как для прыжка.

- Назад! - скомандовал лейтенант. - Застрелю!- и поднял автомат.

- Бей! На, бей! - закричал мужчина разрывая на себе ворот рубахи. Махонин нажал спусковой крючок и очередь пуль пролетела над головой человека, потерявшего рассудок. Он резко повернулся, спрыгнул на берег и бросился бежать. Женщина с двумя детьми благодарно посмотрела на Махонина и ринулась в лодку.

Снова несколько десятков потерявших над собой власть несчастных женщин были погружены с детьми в лодки и на паром. Снова, сорванные до крови о стальной канат ладони лихорадочно перебирали метры тяжелого троса,подтягиваясь к противоположному берегу...

И вдруг снова загудело небо. С западной стороны появилось девять бомбардировщиков в сопровождении двух истребителей. Снова начался страшный кровавый разгул. С диким, душераздирающим свистом падали бомбы на еще живых и мертвых людей, оставшихся у переправы.

Два истребителя настигли маленькую лодочную флотилию на середине реки. После первой пулеметной очереди лодка, плывшая перед Махониным, наполнилась трупами и перевернулась. Алексей, сидевший на носу, вмиг сбросил кольцо цепи, соединявшую его лодку с потопленной. Быстрым течением уцелевшую лодку начало относить в сторону.

Самолеты возвратились. Летчики вновь с большой высоты бросили свои истребители в пике. Со страшным ревом они вонзились в воздух и быстро настигали лодки. Двое мальчиков в отчаянном страхе прижались к ногам Алексея. А он, согнувшись, накрыл их своим телом и ждал страшного удара.

Короткая очередь из крупнокалиберного пулемета полоснула по воде, поднимая маленькие фонтанчики. Одна женщина, видимо тяжело раненая, начала валиться в воду. Другая, став на борт тянула ее обратно. Потеряв равновесие лодка мгновенно накренилась и вода хлынула в эту хрупкую деревянную скорлупу.

В десятке метров от берега лодка начала быстро тонуть. Махонин схватил мальчика и бросил его в воду. Затем выкинул из лодки второго и, находясь уже по пояс в воде, поплыл к малышам. Вслед за ним бросилась мать.

- Здесь мелко! Мелко! - крикнул он женщине, не выпуская из поля зрения ребят. Поймав малыша, пускавшего пузыри, он усадил его себе на плечи. Второй мальчик держался на поверхности. Женщина, нащупав дно, стала на ноги. Вода доходила ей до плеч. Алексей, рассекая мелкую волну, дотянулся до второго мальчика и за воротник поволок его к берегу.

Самолеты устремились к берегу, продолжая, сеять смерть. Фашисты добивали оставшихся в живых и раненых.

Женщина со спасенными детьми уже находилась под прикрытием деревьев, густо растущих на правом берегу Волхова. Махонин, весь в иле, тяжело дыша, растянулся рядом на траве.

- Что дальше делать, родной наш? - дрожащим голосом спросила женщина, заглядывая в измученные глаза Махонина.

- Смотри, какую шишку набил на лбу, - сказала она, заметив круглое, темно-коричневое пятно над переносицей лейтенанта.

- Да нет! Это родинка,- отмахнулся Алексей, глядя на реку, на которой уже не было видно ни одной лодки.

- Всех утопил, гад! - яростно сжал кулаки Махонин. - Вот что, мать! - сказал он, обращаясь к женщине.

- Иди с ребятами вот туда, - он показал на сторону Новгорода. - Идите лесом, рощей, канавой, но только не дорогой. Слышишь?

- Поняла, - ответила женщина.

- Если бы не стояли толпой, - заметил Алексей, - разве было бы столько смертей! Вот где твое спасение, - показал он на рощу. - Детей и себя спасешь.

Женщина молча слушала Махонина, выкручивая одежду раздетых детей.

- В любом доме достанешь еду. И идите, идите подальше. Война ведь на месте не стоит, - пояснил он, показывая на черные тучи дыма, покрывшие западную часть горизонта.

- А ты разве не пойдешь с нами? - спросила со слабой надеждой женщина, одевая мокрые штанишки на трехлетнего малыша.

- Нет! - решительно ответил Алексей. - На той стороне мой командир лежит. Раненый. Надо переправить его сюда. Прощайте! Махонин тяжело поднялся, стряхнул мокрые ремни с оружием, по отцовски погладил по головкам ребят. Вытащил из кармана мокрые коробки с шоколадом.

- Держите гостинец! - он открыл одну коробочку и протянул каждому мальчику по шоколадному кружочку.

- А это про запас, - отдал женщине вторую коробку. - Прощайте! - Алексей помахал рукой и стал спускаться к воде.

- Постой! - воскликнула женщина, быстро вскочив на ноги. Она обняла Махонина и поцеловала его в лоб долгим материнским поцелуем.

* * *

Бросив автомашину, на самодельном плоту, сделанном из дверей и крыши бывшей лодочной пристани, Махонин ночью переправил капитана через Волхов. На детской коляске он вез его по лесным тропинкам, ибо Новгород уже пылал и в него входили фашистские войска.

И все-таки он доставил капитана до своей части и получил от начальника штаба, майора Калиты, выговор за то,что задержался на переправе.

Все это было в 1941 году. А в 1942 году, лейтенант Алексей Махонин после приказа Верховного командования о создании постоянно действующих партизанских отрядов и вербовке офицеров-добровольцев на командные должности в них, одним из первых подал рапорт и был направлен в тыл врага, где действовал в качестве командира диверсионной роты отряда народных мстителей.

В очень многих тяжелых переделках побывал многократно обстрелянный, насквозь пропахший пороховым дымом командир партизанского отряда, отважный лейтенант Алексей Махонин. О его подвигах в фашистском тылу, можно написать увлекательный роман, как впрочем и о многих других партизанских командирах.


Но вот закончилась война полным разгромом фашистских оккупантов. Алексей демобилизовался, снял военную форму, поступил на работу.

В 1946 году, получив очередной отпуск, Махонин решил съездить в Москву, посмотреть столицу, повидать кое-кого из боевых друзей. Поездка была удачной, он полностью выполнил все свои задумки и даже встретил в театре полковника Калиту.

В день отъезда, делая последние покупки, Махонин много ходил по городу, устал, разморился и ему очень захотелось пить.

На беду не попадался ни один киоск, ни один мороженщик.

- Простите! - обратился он к пожилой женщине, стоявшей у витрины кондитерского магазина. - Вы не знаете, где бы здесь можно было выпить лимонада?

Женщина обернулась к Алексею и уже хотела что-то ответить, но вдруг, пристально взглянув на него, побледнела.

- Что с вами? - участливо спросил Махонин. - Вам плохо?

- Вы... - женщина схватила Алексея за локоть, а другую руку

прижала к сердцу и тяжело прислонилась к стене.

- Что с ней? - встревоженно спросили проходившие мимо женщины, остановившись около Алексея.

- Не знаю...- растерянно ответил он. - Наверно от жары.

В какой-то миг образовалась толпа. Появился милиционер и

сразу подозрительно посмотрел на Алексея, которого женщина продолжала держать за рукав.

- А вы кто ей будете? - спросил блюститель закона Махонина.

- Никто, - ответил пожимая плечами Алексей. - Спросил, где

достать лимонаду, и в этот момент ей стало плохо.

Толпа глядела на Махонина недоверчиво. Люди шептались, высказывали какие-то предположения. Заметив колючие, даже злобные взгляды, Алексей рассердился и страшно покраснел.

- Да вы что? - выпрямился он. - Никак за жулика меня принимаете?

- А чего краснеешь-то? - раздался женский голос.

- Зря за рукав не хватают, - рассудила другая женщина. - Видите, как крепко держит.

Женщина начала приходить в себя. Открыв глаза, она вновь пристально посмотрела на Махонина.

- Это вы? - едва выговорила она.

- За кого вы меня принимаете,- с негодованием ответил Алексей. - И что, собственно, я вам сделал плохого?

- Вы были на фронте? - Уже окрепшим голосом снова задала вопрос незнакомка, не отрывая взгляда от лба Махонина и не обращая внимания на толпу.

- Был.

- Под Новгородом были в начале войны?

- Был.

- А через Волхов детей переправляли?

- Ну как же! На лодках! Было такое дело. А что? - задал он в свою очередь вопрос. Но вместо ответа женщина схватила обе руки Алексея и принялась их целовать. Она бросила на землю сумку, которая висела на ее руке и крепко прижалась к груди растерявшегося Махонина.

- Родной мой! Ведь ты нам жизнь спас! Мне и моим детям!- восклицала женщина. - Идем! Хоть покажись сыновьям, которых ты своим телом прикрыл. Идем, дорогой мой человек!!!

Женщины в толпе начали вытирать слезы.

- А вы не ошиблись, гражданка? - деликатно спросил Махонин. Но женщина беззвучно плакала, прижимаясь к его руке. А он стоял в растерянности и не знал, что делать дальше. Кто-то бережно поднял выпавшую из рук женщины сумку и подал владелице.

- Пойдемте, - сказала она. - Пойдемте. Теперь я вас не отпущу. Это вы, вы! Я точно знаю, что это вы!

И женщина, которая по годам годилась Алексею в матери, радостно улыбнулась. Глаза ее ярко блестели, лицо стало молодым, красивым.

Вернулся Махонин домой. Рассказал жене про неожиданную встречу в Москве. Решили пригласить женщину и ее сыновей в гости. Алексей, на велосипеде повез на почту письмо и, чтобы сократить путь, поехал через небольшой лесок, нехожеными тропами. И тут, колесо велосипеда наткнулось на незримые усики противопехотной мины, заложенной фашистами в годы войны в псковских лесах. Чудовищный грохот потряс древний лес.

Мина взорвала целый подземный склад противотанковых мин и бомб, устроенный в свое время оккупантами.

Алексей Махонин в последний раз прикрыл людей своим телом.


БОЛОТНЫЕ СОЛДАТЫ


Оживленные улицы и бульвары Риги наполнены людским потоком. Идут нарядно одетые мужчины, женщины и совсем юные мамы. С залитым от стеснит и молодого счастья румянцем на всю щеку, везут они в элегантных колясках своих первенцев.

Все стараются быть красивыми, свежими, опрятными. Тысячи людей, тысячи судеб, обычных и ярких, ровных и драматичных, безоблачных и мучительных.

Ты не знаешь, кто идет тебе навстречу? Кому ты смотришь вслед? Кто они? Может быть за плечами целая увлекательнейшая повесть, а возможно и совершенно ничем не примечательны пройденные и даже потерянные годы.

С портфелем, тортом, газетой в руках, собачкой на привязи или в корзинке движется людское море, как волны, перегоняя друг друга.

В этих, залитых солнцем красках, навстречу идущему пожилому мужчине, журналисту рижской газеты, шла ярко одетая женщина с голубыми глазами, розовощекая, с гладко причесанными русыми волосами. На вид ей было не более сорока лет. Рядом с ней шли две девушки студенческого возраста. Женщина им что-то сказала, и они все трое бросили взгляд на журналиста.

Поравнявшись с ним, женщина замедлила шаг и нерешительно остановилась.

- Вы? - назвала она его по имени, а затем произнесла фамилию и добавила - Не узнаете меня?

- Нет,- осторожно ответил он, стараясь найти в собеседнице какие-нибудь знакомые черты. - Простите... Но не могу вспомнить...

- Галю, партизанку, помните?

- "Белка"!!! Диверсантка! Вот так встреча! Через тридцать лет!

- А я уже вот двадцать лет живу в Риге. Вышла замуж. Работаю. А это мои дети, - познакомила она его со своими двумя дочерьми.

- Теперь я по мужу Макеева. Встречала вас в городе, да стеснялась остановить. Думала, может забыли?

Галя... Какая необычная жизнь пройдена этой женщиной. Какие барьеры огненных лет пришлось брать этой мужественной личности.

* * *

Очень хотелось Гале получить среднее образование. Но в деревне была только школа-семилетка.

- Поезжай, дочка, в Питер, к дяде, - посоветовал отец, - Конечно, семь классов мало. А там помогут поступить в десятилетку, или в техникум. Как ни верти, дядя родной там есть. Не оставит племянницу. А ты девчонка настырная, добьемся цели.

И вот в 1937 году укатила шестнадцатилетняя Галина Карпова со скромной корзинкой и богатыми надеждами в замечательный город на Неве.

Но попасть в школу оказалось не так просто, как думала она и родные.

- Могу принять на работу,- посмотрев на девушку, сказал начальник станции Товарная Варшавского вокзала Шевченко. - Сколько тебе лет?

- Шестнадцать.

- До полных шестнадцати еще далеко, - заметил Шевченко, посмотрев на справку. - Но в людях нуждаюсь. Возьму на душу грех. Стрелочницей пойдешь?

- Согласна! - не задумываясь ответила Галя. - Любая работа не стыд. Когда выходить?

- Сегодня,- облегченно произнес Шевченко, визируя заявление Гали.

Маневровые паровозы толкали перед собой тяжело груженые платформы, пульманы, рефрижераторы. Тянулись длинные составы порожняка, формировались эшелоны из отдельных звеньев вагонов.

Галя только и успевала поворачиваться. Четыре года уже работала девушка стрелочницей на товарной станции Варшавского вокзала в Ленинграде. В совершенстве знала все пути, стрелки, сигнализацию. Машинисты, составители, сцепщики, башмачники, грузчики тепло здоровались с шустрой белокурой девчонкой, которая поднимала тяжелые рычаги и переводила железнодорожные стрелки.

- Эй! Карпова! Выводи на седьмой путь! - кричал ей из окошка чумазый машинист, сверкая белками глаз.

И Галя днем и ночью, в жару и ливень, в обжигающие морозы несла свою нелегкую и важную вахту.

И вдруг все пошло кувырком. Началось что-то страшное, невероятное.

В предрассветные часы дежурства Гали Карповой послышался тяжелый давящий гул. В утреннем небе появилось множество аэропланов.

Вдруг из самолетов начали выпадать бесконечное количество маленьких черных палочек. Сначала Галя подумала,что это парашютисты совершают массовый затяжной прыжок.

Но "палочки" с диким воем стремительно приближались к земле.

Первые бомбы, выброшенные из люков фашистских самолетов, были сброшены на железнодорожные пути. Гитлеровцы решили в первую очередь парализовать жизненно важные артерии страны - железнодорожные магистрали и подвижной транспорт.

Десятки взрывов тяжелых бомб раздались на территории товарной станции. Загорелись вагоны с хлопком. Взлетел в воздух четырехосный вагон, загруженный спичками. Сброшенный с путей маневровый паровоз был окружен огромным облаком горячего пара, с диким ревом вырвавшегося из лопнувшего котла. Куда-то за пределы товарной станции вылетел вырванный из земли семафор, а вслед за ним и куски разорванных рельсов.

Такова была картина первого мгновения после воздушного налета на товарную станцию Варшавского вокзала. Началась война.

С этой минуты гигантский город на Неве принял на себя страшные удары невиданной доселе войны. Тысячи тонн авиабомб, десятки тысяч крупнокалиберных снарядов обрушились на прекрасные дворцы, улицы, театры, жилые кварталы. Множество детей оказалось заживо погребенными под обломками разрушенных здани. Горели склады с продовольствием. Парализованы линии водопровода, электростанции. Город с многомиллионным населением был блокирован фашистскими ордами.

Начался голод. Люди умирали не только в квартирах, на работе, на улицах. Они умирали на лестничных клетках, в очередях, на садовых скамейках, в трамваях.

Галя Карпова вместе с сотнями тысяч ленинградцев познала и испила полную чашу невиданной в истории потрясающей трагедии великого города.

Под обстрелом, бомбежкой она бегала по путям, переводила составы на безопасный путь. Вместе с путейцами ремонтировала исковерканные стрелки, помогала маневровым составам становиться в неуязвимое место во время налетов вражеских самолетов.

- Совсем не знает сна и страха наша Карпова, с теплотой говорил о ней начальник товарной станции Шевченко. - Трудится, как закаленный воин.

Голод продолжал валить людей. В общежитии, где жила Галя, у нее на глазах умирали ее подруги и по работе, и по комнате. Скончалась от истощения славная девчушка Катя Фарфулина, кровать которой стояла рядом с постелью Гали. На другой день умерла Шура Румянцева. А через час Аня Савельева. В соседней комнате лежали неубранные трупы еще трех подруг. Смерть шла во весь рост. В коридорах общежития железнодорожников лежали и даже стояли мертвые, прислонившись к столам, подоконникам.

- Направляем тебя, Галя, бойцом санитарной дружины,- сказала ей комсорг группы Таня Разулова.


"Первого февраля 1942 года меня стали посылать с санитарной машиной для оказания помощи раненым при бомбежках и артиллерийских обстрелах. Мертвых мы увозили в морги и на Пискаревское кладбище. Мы ходили по квартирам и собирали умерших, которые лежали по месяцу и больше, и отвозили их в братские могилы", - с огромной горечью и болью рассказывает Галя, вспоминая дни и годы сплошного ужаса.

В апреле 1942 года голода умер Галии дядя, Арсений Никитович, коммунист с 1909 года. Зашила девушка труп дорогого ей человека в простыню и увезла в морг. Так хоронили своих близких родственники и родные.

- Хочешь поступить добровольцем в комсомольский партизанский отряд? - спросили Галю в Ленинградском горкоме комсомола.

- Конечно! - не думая ни мгновения ответила Галя, и вместе со своими подругами, тоже комсомолками Катей Кудряшовой и Зиной Григорьевой, выехала в тот же день на подготовку в Кавголово, расположенное невдалеке от Ленинграда.

- Изучали мы минное, подрывное дело, огнестрельное оружие, хождение по азимуту, использование гранат, взрывчатки, оказание первой медицинской помощи и много других партизанских наук,- поясняла Галя, рассказывая, чему она обучалась в этой необычной школе народных мстителей.

Сформированный партизанский диверсионный отряд принял присягу и готовился к отправке в тыл врага. Шестьдесят Ленинградских комсомольцев и комсомолок поклялись, не щадя жизни, бить врага на захваченной ими земле.

Галя Карпова была зачислена в отряд, которым командовал совсем молодой, но уже имеющий боевой опыт, партизан Михаил Елисеев. Шесть девушек-комсомолок находилось в составе этого молодежного отряда, в котором насчитывалось шестьдесят человек. Это были Катя Кудряшова, Зина Григорьева, Лида Иванова, Нина Уланова, Катя Биткина и Галя Карпова.

Темной ночью с далекого военного аэродрома в воздух поднялись четыре тяжелых двухмоторных самолета. Серого цвета пузатые "Дугласы", набирая высоту, взяли курс на запад.

На длинных металлических скамейках, освещенных маленькой, светло синей лампочкой, висевшей над дверью кабины пилота, сидело шестнадцать человек. Совсем молодые, безусые, затянутые в парашютные ремни, с автоматами на груди, они молча оглядывали друг друга, думая каждый свою думу.

У вражеской линии фронта самолеты резко снизили высоту и почти на бреющем полете промчались вглубь территории, занятой немецкими войсками. Лучи вражеских прожекторов, фокусируя длину и размеры стройных полос ослепительного света, многократно совершали гигантскую траекторию, обыскивая черный небосвод.

Белые лучи, как длинные руки, играющие в жмурки, нервно шарили по густому, как тушь, воздушному пространству, разыскивая самолеты-невидимки.

Но "Дугласы" были уже далеко. Они вновь набрали высоту и летели по проложенному маршруту с драгоценным грузом: шестьюдесятью комсомольцами. Теперь они летели над оккупированной фашистами землей Ленинградской области.

- Выходим на цель! Приготовиться к броску! - сказал штурман, выходя из кабины.

В открытую сбоку фюзеляжа дверь резко пахнуло ночным воздухом. В стене самолета теперь зияло темное, таинственное отверстие, в которое сейчас должны были нырять друг за другом партизаны. На какое-то мгновение у молодых десантников сжались сердца...

- Смелей! Смелей! Партизаны! Прыгай! - Инструктор парашютно-десантной службы легонько подталкивал каждого стоявшего у двери партизана, кладя руку на плечо.

Один за другим исчезали в чернильной тьме ночи люди. Они прыгали впервые в жизни. Некоторые бросались вниз, как в воду, "Ласточкой", "Солдатиком" и ныряли, как с вышки в бассейн.

Все приземлились благополучно, за исключением Гали Карповой. Ее парашют повис на дереве. Стоило больших трудов его снять.

Партизаны закопали парашюты в землю, накрыли сверху мхом и стали ждать условного стука по дереву, который являлся сигналом для общего сбора.

Через два часа, когда все десантники собрались в единый отряд, над болотом, куда спустились партизаны, снова появились "Дугласы". Они сбросили для отряда большие кожаные и брезентовые баулы с питанием и боеприпасами. Но не все мешки с оружием и продуктами партизаны успели собрать. Внезапно, над болотом появился вражеский самолет-разведчик. "Рама" буквально повисла в воздухе. Сброшенная на черном парашюте вражеская светящаяся авиабомба, насыщенная сотней килограммов магния, ярким холодным светом озарила местность на огромной площади. С воздуха начался методический пулеметный обстрел местности. Пятнадцать минут горел этот мощный гигантский прожектор, висевший на невидимой мрачной вешалке. Партизаны бросились бежать в заросли, сквозь которые вышли в лес.

Галя с тремя партизанами волокла один из тяжелых баулов, сброшенных с самолетов. Что в нем было, никто толком не знал, но предполагали, что это взрывчатка, а может быть хлеб, патроны или одежда. Содержимое было хорошо заамортизированно и плотно зашнуровано, как ботинок на ноге.

Много мешков, упавших в болото, увязли в грязи; их пришлось временно оставить на месте падения, хоть до рассвета.

Лишь ранним утром измученные после тяжкого пути по болоту партизаны вернулись за сброшенными баулами.

Но было видно,что их опередили.

Гитлеровские солдаты прибыли сюда значительно раньше ленинградских десантников. Все оставшиеся баулы с продовольствием и припасами были уже извлечены из болота, вскрыты и тут же уничтожены. Валялись лишь обрывки сожженных мешков да смешанные с грязью продукты и раздавленные сапогами буханки хлеба. Счастьем партизан было то, что они в этот момент не попали в засаду.

Шестьдесят человек остались без продуктов и боеприпасов. В одном из баулов, который удалось спасти, находилось несколько буханок хлеба, одежда и батареи к рации.

Начались тяжелые будни во вражеском тылу. Но, несмотря на лишения, отряд действовал. Разведчики различными замаскированными путями добирались до населенных мест, часами наблюдали в мощные бинокли за действиями немецких солдат, сменой часовых у складов, численностью охраны на железнодорожных путях, у мостов, передвижением автомобильного транспорта.

После разведчиков шли на задание диверсионные группы, разбитые на десятки. Поджигались склады с горючим, взрывались хранилища с боеприпасами, минировались шоссейные и железные дороги.

Делалось буквально все, чтобы неприятельские воинские части застревали в пути, на трактах, идущих к фронту, лишались доставки продовольствия, любыми путями тормозился подвоз снарядов и особенно горючего, которое сутками полыхало в виде гигантских пожаров.

Активно действующие диверсионные группы партизанского отряда прекрасно понимали, что если немцы не получат бензин, то станут танки и бронемашины. Перестанут подниматься в воздух "Юнкерсы", Мессершмитты", "Фокке-Вульфы". Прекратится движение на дорогах.

Галя Карпова, перенесшая много лишений в голодном Ленинграде, вносила много оптимизма и бодрости в души своих друзей.

- Выше носы, ребята! В Питере все мы уже давно бы на Пискаревском кладбище спали. А здесь! Воюем! Да еще как! С продуктами тоже будет все как нужно!

Галя принимала участие в очень многих диверсиях. Особенно славилась она по взрывам на железнодорожных линиях. Ее в этом вопросе считали большим специалистом. Она знала рельсовую систему лучше всех в отряде. Это, собственно, никого не удивляло. Ребята знали, что Галя до прихода в отряд четыре года работала стрелочницей.

Но не только на подрывных операциях зарекомендовала себя Карпова. Лихая автоматчица, стрелявшая с самых близких дистанций по пытавшимся окружить отряд карателям, она также показала партизанам, на что способна русская комсомолка по кличке "Белка”. Галя просто потеряла счет бесконечным боевым операциям, в которых она принимала участие и в своей десятке и вместе со сводным отрядом.

Постоянные переходы вброд через речушки и незамерзающие болота принесли много горя молодым партизанам. Буквально у всех участников этих изнурительных походов были обморожены ноги. С каждым днем все труднее и тяжелее приходилось передвигаться. Болото. Здесь была почти гибель и в то же время спасение. В тайники, где скрывались партизаны, не могли добраться ни собаки, ни каратели. Но это была вечно леденящая тело масса. Болотная грязь, на которой устроены какие-то хлипкие плотики, сквозь которые проступала густая вода, облепленная льдом, - таково было ложе партизан после изнурительного многокилометрового пути по топям и энергично проведенной диверсии.

Все это уже вошло в норму повседневной жизни этих гордых, совсем юных храбрецов-патриотов.

Тяжелым и необычным для молодых, еще не обстрелянных партизан-десантников был первый день диверсионной деятельности.

- Мне особенно запомнилась почему-то именно первая операция, хоть она, как я потом сама поняла, была самой простой и без всяких хитростей, - рассказывала Галя.

- Наше первое задание состояло в том, чтобы на максимальный срок вывести из строя железнодорожную линию Ленинград-Москва. Нужно было любыми путями, какой угодно ценой растащить рельсы, утопить их в болоте, а еще лучше - взорвать.

Нас было десять человек. Группу возглавил Антоша Иванов. Совсем молодой парень, но бывалый. Не раз ходил уже на диверсии. Я принимала участие в этой операции не только как боец и подрывник. На мне еще и санитарная сумка.

Дождались темноты, подготовили тол, капсули, бикфордов шнур и поползли к насыпи. Каждый из нас выкапывал под стыком двух рельсов ямку и закладывал в нее плитку тола, вплотную к подошве рельса. Как только Иванов поднял фонарик и три раза махнул в воздухе, мы сразу подожгли бикфордовы шнуры и быстро побежали обратно в лес.

В десяти местах раздались оглушительные взрывы. Осколки исковерканных рельсов со свистом взвивались в воздух и падали по обе стороны поврежденного полотна.

Мы продолжали бежать по лесу, наверно, свыше километра. На место взрыва сразу съехались жандармерия. Они открыли по лесу сильную стрельбу. Но мы были уже далеко. Немцы в глубокий лес далеко бежать опасались, тем более ночью, и мы могли хоть пару часов передохнуть.

На другой день два наших разведчика, Лида Иванова и Дима Пиманов, ушли на задание. Недалеко от шоссе они попали в засаду, устроенную карателями, и погибли. Им всадили столько пуль, что не сосчитать, наверно, по сто, а может быть и больше, на каждого.

Это были наши первые, очень тяжелые, можно сказать, драматические потери. Или каратели хотели нас устрашить? Поэтому они их превратили буквально в решето и оставили на видном месте. Трудно сказать. Но скорей всего это так.

Неожиданно у партизан испортился радиопередатчик. Отрядный радист Слава Пушкарев делал массу попыток, чтобы восстановить работу единственного средства связи. От него зависела вся жизнь отряда.

Был период сильных морозов. Кончились запасы продуктов.

На исходе боеприпасы. По десять-двенадцать патронов на каждый автомат. Лежат сводки проведенных диверсий, разведывательных данных. Отряд все время действовал самостоятельно. Он не имел никакой связи с другими партизанскими группами и соединениями. Таково было задание штаба.

В отряде наступили тяжелые дни. Партизаны голодали. Выкапывали из под снега клюкву. Иногда находили прошлогодние грибы.

Однажды удалось захватить четырех немецких лошадей. Это было мясо, а мясо означало жизнь. Коней увели глубоко в лес и прирезали. Но не успели их даже распотрошить, как партизаны были обнаружены целым батальоном гитлеровцев. Пришлось бросать эти горы свежего мяса и с боем отходить. Во время отступления два партизана, Алексей Иванов и василий яковлев,были ранены. К счастью, ранения были сравнительно легкими, и удалось помочь им оторваться от преследования.

Страшно болели у всех отмороженные ноги. Ведь месяцами приходилось ходить по воде, болоту, чтобы запутать следы. Ноги коченели, разбухли. Самым большим наслаждением и радостью были моменты, когда удавалось потоптаться ногами хоть несколько минут в горячей золе костра. Но и это условное счастье было мало доступно. Разводить костры было очень опасно, рискованно. А где уж пятидесяти восьми человекам можно погреть ноги у одного небольшого костра. Эту привилегию предоставляли в первую очередь раненым, потом тем, у которых ноги настолько распухли, что почти не могли ходить, ну и, конечно, девушкам. Даже в этих чудовищных условиях юноши оказались настоящими рыцарями.

Но партизанки стоически переносили лишения и отдавали свои льготы людям, которые по их общему мнению, испытывали в этой крохе тепла значительно большую потребность.

В середине января 1943 года в отряде произошло исключительное по своей важности событие. Радист отряда Слава Пушкарев, наконец, исправил радиопередатчик. В отряде по этому поводу было настоящее ликование. Люди обнимались. Некоторые даже прослезились. Теперь, наверно, удастся связаться со штабом партизанского движения, попросить помощь, оружие, продукты, возможно даже ... табак. А главное - передать координаты, сводки, разведывательные данные и отчеты о проведенных диверсиях.

- Теперь заживем, друзья! - восторженно говорил командир отряда. А Славе Пушкареву один партизан даже подарил шикарный финский нож, который и самому был нужен позарез.

- Носи, Славик! Раз исправил этой финкой рацию, пусть остается у тебя как память.

Гале Карповой поручили сопровождать радиста, быстро найти удобное открытое место для установки рации и попытаться связаться с Ленинградским штабом.

В ста-стапятидесяти метрах от стоянки отряда Галя с радистом Пушкаревым нашли малюсенькую полянку, закрепили антенну и начали настройку "Северка ".

Заработал ключ. В эфир понеслись позывные диверсионного отряда. Радиоаппарат установили на заботливо очищенном от снега пеньке. Пушкарев стоял на коленях перед своей рацией, находившейся в прочном брезентовом футляре и, нашарив нужную волну, слал позывные. Ему явно сопутствовала удача. Он как-то быстро наладил двухстороннюю связь и приступил к приему. Они оба так увлеклись расшифровкой первой радиограммы, что не заметили как к ним, крадучись, подошли со спины два немецких автоматчика. Они подобрались так тихо, что оба партизана увидели их лишь тогда,когда те были уже в десяти шагах.

Галя первая увидела гитлеровцев с автоматами. Вскочив на ноги, она крикнула:

- Немцы!!!

Пушкарев схватил за ремень футляр с рацией н оба бросились бежать к лесу. Немецкие солдаты, видимо, решили, что в лесу имеется всего только двое этих русских радистов и, не открывая стрельбы, бросились за ними в погоню, рассчитывая взять советских разведчиков живыми.

Но дозорные партизанского отряда уже заметили бегущего Пушкарева и Галю Карпову, за которыми гнались два фашистских солдата. Командир мгновенно поднял отряд к бою. Но стрельбы не открыл. Немецкие солдаты сгоряча ворвались в самую гущу партизан и были моментально схвачены и разоружены.

Лишь благодаря этой уникальной случайности, партизаны не только не лишились драгоценной рации и двух ценнейших людей отряда, но и стали обладателями двух автоматов с полными запасными обоймами. Кроме этого, они получили, как говорится, ”с доставкой на дом" два языка.

Буквально через несколько минут отряд снялся со стоянки н ушел через болотные тропы за десять километров от места неожиданных событий.

Партизанская десятка, в которой находилась и Галя Карпова, получила задание взорвать немецкий склад с боеприпасами, находившийся в радиусе действия отряда. Для розыска подходов к складу, были посланы участники этой операции Николай Юров и Виктор Худяков.

Разведка закончилась трагически. Сидевшие в засаде каратели схватили обоих партизан и после страшных пыток умертвили.

Командир выделил новых разведчиков, но выслал их уже по совершенно новому маршруту. В разведку на этот раз были направлены три девушки - Андриянова, Романова и Карпова.

На этот раз девичьей разведке сопутствовала удача.

На рассвете диверсионная группа выполнила задание. Склад боеприпасов был взорван. За десятки километров были слышны взрывы крупнокалиберных артиллерийских снарядов, которыми было начинено это фашистское хранилище смерти.

Отсюда гитлеровцы вывозили снаряды к подступам Ленинграда, и ими фашисты обстреливали дома и улицы города. Теперь тысячи снарядов рвались вокруг их хозяев - немецких оккупантов.

Зимой 1943 года после многочисленных операций во вражеском тылу изнуренному, поредевшему отряду командование разрешило выходить на отдых в советский тыл.

Теперь уже нужно было перебираться через линию фронта пешком. И переход оказался почти роковым.

Долго приходилось прощупывать по снегу пути к передовой линии. Но везде были плотно расположены регулярные фашистские части. Они были так густо сконцентрированы и насыщены боевой техникой, что можно было предполагать, что вот-вот начнется широкое наступление по всему Северо-Западному фронту.

Казалось совершенно безнадежным прорваться через этот плотный заслон вражеской линии обороны к советским войскам. ДОТы, ДЗОТы, окопы, колючая проволока, сигнализация, усиленные караулы, заминированные участки - все это встало на пути партизанского отряда.

Ночами искали проходы, любые лазейки. Все было беспросветно. Целые дни приходилось отсиживаться в болотах и заснеженных лесах.

Отмороженные ноги особенно сильно болели и ныли, когда приходилось часами неподвижно лежать в снегу. И только ночью отряд вновь и вновь совершал попытку прорваться через линию фронта.

Наконец, кажется, повезло.

Партизаны прошли больше километра в сторону "ничейной полосы”. Но вдруг, совсем близко раздался крик:

- Хальт......!

Командир отряда в ответ на окрик бросил противотанковую гранату. Немецкий часовой был разорван на части.

Но совсем рядом оказалась регулярная фашистская часть. Гитлеровцы сразу открыли шквал огня. Били автоматы, пулеметы. Взрывались мины, выпущенные из батальонных минометов. Небо разрезали ленты трассирующих пуль. Земля осветилась холодным светом белых ракет.

Партизаны бросились обратно к лесу. В спину им неслись нескончаемые потоки пуль. Много замечательных ребят в эти драматические минуты сложили свои головы.

В этой обстановке отряд как-то стихийно разделился на две группы. Одна, состоявшая из двенадцати человек, побежала к речке. Но лед оказался слишком тонким и они один за другим стали проваливаться в воду. Гитлеровцы открыли по ним прицельный огонь. Одиннадцать партизан погибли в этой неравной схватке.

Николай Аманов, раненый в ногу в этом бою, уполз в камыши и остался жив. На рассвете он подполз к речке и увидел своих друзей, расстрелянных в воде. Ему удалось уползти в лес и скрыться.

Позже он одиночкой нашел путь, перешел линию фронта и рассказал как очевидец подробности этой трагедии.

Вторая группа во главе с командиром бросилась в лес. Почти три километра мчались они по открытой местности. Галя Карпова бежала за радистом. Маяком ей служила его белая сумка с рацией. Снова день лежали на снегу в лесной чащобе.

Ночью совершили очередную попытку перейти линию фронта, но уже в другом месте. Ползли долго, гуськом, по одному человеку, ровной живой змейкой.

Совершенно обессилев, они снова наткнулись на воинскую часть.

Но здесь они услышали окрик на русском языке:

- Стой!!! Кто идет??

Здесь партизаны не выдержали. Многие плакали от радости. Обросшие, грязные, искалеченные, они обнимали солдат, офицеров. Это была советская передовая воинская часть.

Партизанам приказали бросить в кучу, уже почти непригодное к бою оружие, залепленное грязью, глиной и льдом. Через минуту они уже находились в большой теплой землянке.

Первый раз за полтора года народные мстители попали в теплое помещение. Отсюда ни один уже не мог выйти сам без посторонней помощи. Отмороженные ноги разогрелись и у всех вместо пальцев образовались сплошные пузыри. Сапоги пришлось разрезать прямо на ногах. Вот что рассказывала Галя Карпова:

- Госпиталь был большой, палаточный, брезентовый. Но там было так тепло, так тепло, вы себе не представляете! Железные бочки были приспособлены как печи и служили для отопления. Как мы грелись!!! А как мы согревались!!! Это было такое счастье, что даже не верилось. Казалось, что это сон.

Нам оказали такой радушный прием, просто на диво. Мы невольно плакали. После полутора лет, которые мы провели на сплошных диверсиях в немецкой тылу, спали в ледяной воде, сутками лежали в болотах и топях, бесконечно голодали, мы в первый раз лежали на постелях, под одеялами, на простынях. Мы могли громко разговаривать, смеяться, даже слушать музыку. Вы себе не представляете этого изумительного чувства, которое мы испытывали. Я обнимала подушку, как мать. Я нежно гладила ее и не верила, что голова моя лежит на подушке, иа настоящей подушке, с наволочкой. Ведь еще несколько часов тому назад я лежала в лесу, часами прижавшись к снегу и едва отрывая от земли примерзшую одежду. А теперь... Тепло, печь, нам улыбаются советские солдаты, врачи.

И ведь это еще не все! Мы едим вволю хлеба. Нам дают щи, суп, чай, понимаете, чай! С сахаром! Из кружек. Господи! Как это хорошо! Как дорого! Главное - хлеба сколько хочешь. Просто даже не верится!

Всех нас очень заботливо лечили в течение месяца. А потом... Потом было очень плохо. У каждого из нас началась гангрена конечностей. Всем партизанам пришлось ампутировать пальцы на ногах, кому и всю ступню. Особенно досталось командиру отряда Елисееву. Ему, партизанам Колюжному, Алексееву и радисту Славе Пушкареву ампутировали и ступни и пальцы.

Осталась одна Галя Карпова. Она решительно отказалась от операции и была направлена в партизанский стационар в Хвойную. Затем пролежала Галя два месяца в военном госпитале и ей удалось сохранить пальцы. Конечно, они были отморожены. ( Да и сейчас не действуют ).

Но на этом не закончилась боевая деятельность "Белки".

Как только стала Галя самостоятельно ходить, она настояла, чтобы ее зачислили в новый партизанский отряд, которым командовал Алипов.

Снова полет в тыл врага. Снова прыжок с парашютом в район глухой заболоченной местности. Теперь это был уже не одинокий диверсионный отряд. Он влился в партизанскую бригаду.

Снова начались боевые операции на железной дороге. Разгоралась рельсовая война. Галя Карпова вновь оседлала железнодорожные пути. И она, и сотни ей подобных патриотов ежедневно рвали рельсы, мосты, семафоры, стрелки, не давая возможности безнаказанно уйти оккупантам от заслуженной расплаты.

Галя Карпова закончила свою партизанскую деятельность в марте 1944 года, когда вместе е десятками тысяч народных мстителей вышла в освобожденный Ленинград.

Здесь Галя узнала страшную весть. Сначала одну, затем вторую, а вслед на ней - третью.

Ее семнадцатилетний брат Василий, участник партизанских битв погиб, подорвавшись на вражеской мине. Мать Гали, Ксения Никитична, была схвачена гестаповцами и замучена в 1943 году в Саласпилском лагере. Отца фашисты угнали в Германию на работы. Вернувшись после победы в 1945 году, Иван Карлович Карпов жил и работал в Риге. Сейчас его нет в живых.

Из шестидесяти героев-комсомольцев сброшенных на парашютах в тыл врага, к концу партизанских действий осталось в живых четырнадцать человек.

Вдумайся в эти строки, читатель! Сорок шесть смертей, сорок шесть молодых горячих жизней, не задумываясь, отдали ленинградские юноши и девушки только из одного маленького отряда за свободу нашей страны. Они погибли в изнурительных боях, умирали от тяжелых ран, голода и страшных пыток. Среди них были четыре девушки.

Четырнадцать комсомольцев, оставшихся в живых из этого легендарного отряда народных мстителей, здравствуют и поныне.

Но все эти четырнадцать человек являются инвалидами. У одних ампутированы только пальцы, у других ступни. А у многих нет ног.

Такой тяжкой ценой, такой большой кровью доставалась победа нашему народу.


СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ


- Помните! Мы на вас расчитываем, господин Жуйкин, - многозначительно сказал ему в Порхове офицер гестапо на чистейшем русском языке,- теперь вас никто не тронет!- Он

сидел в тюрьме за антисоветскую деятельность. Справка была подписан фашистским командованием оккупированного Порхова и заверена печатью с орлом и свастикой.

Поселился Жуйкин в деревне, в маленьком домишке, который занимал до войны.

- Наше вам, господин хороший! - приветствовал появившегося в деревне учителя Жуйкина полицейский, бывший уголовник. - На жительство? - спросил он заискивающе, просмотрев документы.

- Да. В свое жилище.

- Приятно! Очень приятно. Снова станете помещиком - не забудьте вашего покорного слугу.

- Спасибо за внимание, - ответил Жуйкий и закрыл за собой дверь.

Да, Николай Жуйкин был сыном помещика. Высокий, красивый юноша с большими задумчивыми глазами, он был похож на своего отца. Он тянулся к гуманитарным наукам, много читал, имел славных друзей среди простого люда и совершенно не интересовался приумножением богатств своего родителя.

Грянула революция - и не стало помещика Жуйкина. Все богатство, созданное тяжким трудом батраков и крестьян, было конфисковано и роздано беднякам. Сын помещика Жуйкина, окончив учительскую семинарию, предложил свои услуги отделу народного образования.

Шли годы. Его звали уже же Колей, а Николаем Александровичем. И в школе, и в органах народного© образования к сыну бывшего помещика относились с уважением. Его хорошо знали руководители сельских Советов, райисполкома и райкома партии.

Но в конце тридцатых годов в ряд организаций поступили заявления и письма, в которых недовольные оценками учителя родители неуспевающих учеников писали, что учитель Жуйкин, пробравшись на работу в советское заведение, калечит детей колхозников, является антисоветской личностью и сыном богатого помещика.

Последнее, естественно, подтвердилось. Жуйкин был арестован и посажен в следственный отдел Порховской тюрьмы.

Началась война. В захваченном Порхове фашисты начали собирать бывших заключенных, арестованных, недовольных Советской властью раскулаченных богатеев, вербуя из них предателей, провокаторов, старост, полицейских и карателей.

- Мы на вас расчитываем, господин Жуйкин! - вспомнились ему слова гестаповца.

А перед ним встали сожженные дома и деревни, что видел он на пути из Порхова, повешенные на деревьях и столбах. Среди них были конюх хлебопекарни, медицинская няня из больницы, писарь сельсовета, тракторист из МТС... Многие из них были его учениками, веселыми, жизнерадостными ребятами. На шее каждого казненного висела фанерная дощечка: "Комсомольский бандит".

Ежедневные расстрелы, зверские, ничем необъяснимые убийства, причитания ограбленных, рыдания осиротевших детей - все это походило на какой-то дикий кошмар.

- Мы на вас расчитываем, господин Жуйкин!

- Какая мерзость! Может, уничтожить эти бумаги? - вдруг родилась мысль,- Нет! Еще пригодятся. Еще весьма пригодятся, - заключил Жуйкин и положил документы в бумажник.

Не знал Николай Александрович, что уже давно за ним присматривают, наблюдают. Не фашисты, нет! Гитлеровская комендатура дала Жуйкину полную свободу для устройства своих личных дел.

За ним незримо наблюдали много дней разведчики партизанского отряда и оставленные в немецком тылу подпольщики.

"Нет! Жуйкин - наш, советский человек. На него можно рассчитывать", - сделали наконец окончательное заключение находившиеся в лесу руководители райкома и райисполкома. К тому же выводу пришли и работники следственных органов: Николай Плюснин и Иван Анисимов, входившие в состав партизанского отряда.

В сумерках в деревню Дегжо ворвалась большая группа конных партизан. Поднялась ожесточенная стрельба. Несколько полицейских, убедившись в огромном численном превосходстве нападающих, предпочли спастись бегством. Шестеро дюжих партизан спешились у дома старосты. Перепуганного насмерть гитлеровского холуя вытащили из горницы в одном белье.

- Где эта продажная тварь - Жуйкин? Где помещик? Говори, гадина! - закричал один из партизан. Но он не успел закончить фразы, как увидел, что по улице уже волокли упиравшегося растерянного Жуйкина, на котором был разодран пиджак и в клочья изорвана рубашка.

- Ага! Вот ты где, фашистский прихвостень! - обрадовался руководитель партизанского налета. - Прикончил бы тебя, гада, на месте. Но хочу доставить радость ребятам. Пусть видят, как висишь на суку. Связать! И на коня! - скомандовал он и повернулся к старосте, дрожавшему от страха.

- Молись пока жив, кулачина! На том же суку повесим, где и ваш поганый учитель сегодня будет качаться.

Через несколько минут партизаны оставили село, увозя с собой связанного и окровавленного Жуйкина. Партизаны готовы были расстрелять Жуйкина, но помня строгий наказ командира - привезти Жуйкина живого и невредимого, - с усилием сдерживали это желание.

" Жаль, что не пытался бежать,- думали партизаны,- а то пристрелили бы за милую душу при попытке к бегству - и дело с концом!"

Но он не пытался. Малость сопротивлялся, это верно. За это ему заслуженно накостыляли по его дворянской роже. Так и надо! Пусть будет паинькой и слушается дядей с винтовками. Вот так-то.

В том, что Жуйкина казнят, никто не сомневался; не только жители деревни Дегжо, староста и бежавшие полицейские, но и участники похищения.

В лесу Жуйкина развязали, бросили кусок хлеба и до допросов ( время было позднее ) посадили в сарай под надежную охрану.

А ночью учитель сделал отверстие в крыше, тихо сполз на землю и, ползком выбравшись за пределы партизанского охранения, скрылся в лесу. Поиски не дали результатов. Жуйкин благополучно бежал, добрался до комендатуры и рассказал гитлеровским офицерам подробно, в деталях, о происшедших с ним за эти драматические сутки кошмарах. В комендатуре уже знали, что дворянина повели на смерть и были обрадованы, что ему удалось бежать.

- Искалечили меня, - с трудом выговаривая слова рассказывал Жуйкин зондер коменданту свою мрачную историю. - Ночью кровь горлом шла. Видимо, что-то внутри повредили...

Действительно, на сына помещика было страшно смотреть. Лицо в синяках, на губах запеклась кровь. Изорванная одежда, пиджак без рукава дополняли это печальное зрелище.

- Удивительно, что не нашли документы,- сказал Николай Александрович, вытаскивая из кармана окровавленный платок, а за ним тощий бумажник, в котором хранились бумаги, выданные немецким командованием.

И никто, кроме Жуйкина и трех особо доверенных партизан, не знал, что похищение и бегство бывшего учителя - инсценировка, которая была заранее спланирована руководителем межрайонного центра, комиссаром партизанской бригады Александром Георгиевичем Поруценко.

Бегство от партизан и появление Жуйкина в фашистской комендатуре, его "правдивый" рассказ гитлеровскому коменданту о партизанах - все было предварительно разработаю в мельчайших деталях подпольным руководством совместно с Жуйкимым. Все эти действия должны были упрочить доверие гитлеровского зондеркоменданта, жандармерии и гестапо к сыну бывшего помещика, бывшему заключенному, на что делало ставку руководство подпольным центром, посылая советского патриота Николая Александровича Жуйкина в логово оккупантов.

Сын помещика, Николай Александрович Жуйкин, прекрасно понимал степень смертельного риска, с которым связана его дальнейшая работа подпольщика. И сознательно шел на этот шаг.

руководитель межрайонного подпольного центра, бывший председатель райисполкома Александр Георгиевич Поруцемко, направляя Жуйкина на эту начиненную смертью дорогу, не ошибся в своем выборе и доверии.

- Через тайники и связных будете постоянно держать связь с вашим руководителем Громадиным, с которым я вас в свое время познакомлю лично. Все донесения пишите на его имя, - напутствовал Жуйкина Поруценко. - И самое главное - берегите себя, - добавил он, заканчивая встречу и беседу о будущей тайной миссии.

"Пытался поступить на работу в полицию, но по возрасту не приняли. Там берут до сорока лет, а мне пятьдесят один, - писал в своем первом донесении Громадину учитель Жуйкин. Начинаю вербовку в подпольную группу верных людей.

Зондерфюрер сразу утвердил меня агрономом восточной волости Дедовичского района. Создана благоприятная возможность передвигаться и фиксировать передвижение войск противника".

В своих последующих донесениях Громадину, передаваемых через специально устроенные тайники, Жуйкин писал:

..."Организована явочная квартира у подпольщика Ивана Викторовича Крипп. Посылаю точное расписание движения воинских эшелонов в сторону Северо-Западного фронта Ленинграда".

Через очень короткий срок от Жуйкина последовали сводки, имеющие исключительную важность:

..."Два молодых подпольщика Алексей Петров и Петр Архипов устроены полицаями. Есть уже первые результаты".

..."Высылаю точно проверенные списки с фамилиями и кличками, подробными сведениями о предателях, шпионах, вражеских лазутчиках и диверсантах, засылаемых немцами в советский тыл и к партизанам."

..."Готовится линия обороны в районе Дедовичи. Гитлеровцы создали минные поля. Прилагаю схему. Отмечены проходы".

Началась работа полная смертельной опасности. Николай Александрович Жуйким и привлеченные в подпольную группу патриоты вели поистине героическую деятельность во имя Родины и победы над захватчиками. Находясь под неусыпным наблюдением соглядатаев, от топорно-грубых до тончайше-изощренных шпиков-профессионалов и их пособников, Жуйкин и его помощники умело обходили ловушки врага.

Руководителю межрайонного подпольного партийного центра Поруценко, который был назначен Центральным штабом партизанского движения Ленинградского фронта комиссаром Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады, систематически стали поступать от Николая Александровича Жуйкина и его подпольщиков ценнейшие сведения. Партизанские соединения, благодаря полученным донесениям, знали о готовящемся наступлении карательных батальонов, расположении складов с авиабомбами и минами. Знали пароли немецких часовых, время смены караулов, численность гарнизонов, время передвижения всех родов войск оккупантов, дни и часы отправки в Германию эшелонов с мирным населением в рабство. Эти донесения подпольщиков дали возможность партизанам Тринадцатой бригады разгромить крупный фашистский гарнизон в Крючково и освободить из плена около трех тысяч советских женщин и детей, которых готовили к отправке в Германию. Благодаря донесениям подпольщиков, народные мстители в ожесточенном бою захватили районные центры Пожеревицы и Дедовичи,

которые удерживали до подхода Советской Армии.

Можно перечислить сотни боевых операций, которые были проведены с большим успехом только благодаря исключительной точности и оперативности подпольщиков.

- Завтра готовится карательная экспедиция. Участвуют сто двадцать человек. Выход в четыре часа дня. Направление - Серболово,- докладывал Жуйкику молодой полицейский Алексей Архипов. Через полтора часа Громадин уже знал об этом и немедленно принимал необходимые контрмеры.

Подпольная группа, организованная Жуйкиным, увеличивалась. Значительно расширилась сфера действий. В фашистской комендатуре, в гарнизонных столовых, на железнодорожных станциях и многих других службах работали на различных должностях советские патриоты.

В результате - партизаны знали фашистские пароли, получали пропуска, паспорта, различные справки, отчеты, списки офицерского состава и бесконечное множество других ценнейших сведений.

В одном из своих очередных тайных донесений Жуйкин писал:

..." Привлечены к активной подпольной работе замечательные патриоты Родины, советские люди, готовые идти на смерть во имя победы: Краснов Михаил Никанорович, Крипп Иван Викторович, Крипп Клавдия Никитична, Сапердатский Борис Павлович, Гриввкий Илья Семенович, Петрова Елизавета, Степанов Петр Степанович".

Но однажды в гестапо поступил донос. Николай Александрович Жуйкин был схвачен и водворен в порховскую тюрьму. Кроме Жуйкина было арестовано еще семь подпольщиков. В камеру гестаповцы посадили двух провокаторов. Незаурядный психолог, человек большого ума, выдержки и самообладания, Жуйкин сумел разоблачить доносчиков и предупредить об этом своих арестованных соратников. На допросах ему удалось доказать следователю, что арестованные подпольщики, да и он сам в их числе, являются жертвами ... партизанских провокаций и преследований. Все арестованные были выпущены на свободу.

Люди, считавшие себя уже обреченными, снова обрели право на жизнь. И этим они были полностью обязаны Николаю Александровичу.

Для получения подробных сведений об обстановке на оккупированной врагом территории командование Ленинградского фронта, обком партии и Штаб партизанского движения в посланной шифрованной радиограмме на имя Поруценко приказали переправить в Ленинград для личной встречи отважного подпольщика Николая Александровича.

Чтобы не вызвать подозрений у оккупантов и их пособников о причинах неожиданного исчезновения "преданного” аристократа, агронома зондеркомендатуры "господина" Жуйкина, народными мстителями Тринадцатой партизанской бригады был разработан и весьма успешно осуществлен план, предложенный командиром бригадной разведки Степаном Лобановским, который вместе с группой разведчиков взялся за его осуществление.

Николай Александрович Жуйкин счёл план разумным и быстро организовал его реализацию.

Однажды Жуйкин вместе со служащими зондеркомендатуры направился в баню, расположенную на окраине деревни Лунево. В самый разгар водной процедуры баню окружила большая группа партизан. Всех намыленных, раздетых донага вывели на улицу.

- Теперь-то ты, предатель, от нас не уйдешь! - закричал Степан Лобановский, смахивая рукавицей мыльную пену с лица Жуйкина.

- Под мылом решил схорониться, паскуда! - бросил другой партизан и толкнул прикладом автомата голого Жуйкина в спину. Жуйкин упал лицом в снег.

- Пришла твоя смертушка фашистская гадина! - жестко сказал Лобановский. - Вали его, на сани. Шлёпнем его в лесу перед строем партизан.

- Одежду возьмите. Замерзнет, - сказал помертвевший от страха один из служащих зондеркомендатуры и перекрестился.

- Покойнику не потребуется, - ответил партизан и бросил одежду Жуйкина на снег.

Умчались партизаны, увозя связанного голого Жуйкина.

Намыленные, насмерть перепуганные служащие зондеркомендатуры, кое-как натянув на себя брюки и валенки, захватили белье и одежду Жуйкина и, стуча зубами от страха и холода, побежали в комендатуру сообщить о случившемся. Но наступившие сумерки не воодушевили полицейских и жандармов на погоню за партизанами в лес для спасения Жуйкина.

Степан Лобановский, отъехав от бани за сотню метров, остановил сани, быстро одел Жуйкина в ватные брюки, обул в валенки, завернул в добротный тулуп и заставил выпить полфляги самогонки.

- Это чтобы был здоров и не простудился, учитель, - сказал улыбаясь, разведчик Иван Анисимов, являвшийся связным между Громадиным и Жуйкиным, и добавил:

- Пей, Николай Александрович, ради нашего знакомства и дружбы.

Ночью на легком самолете Николай Александрович Жуйкин был переправлен через линию фронта в Ленинград. В середине января 1944 года был сердечно принят секретарем обкома партии Андреем Александровичем Ждановым и начальником Ленинградского штаба партизанского движения Михаилом Никитовичем Никитиным. Здесь Жуйкин подробно доложил о деятельности подпольной группы и о положении на оккупированной фашистами территории Ленинградской области.

- Вы настоящий герой и патриот, Николай Александрович, - сказал Жданов, прослушав отчет. И крепко пожимая руку Жуйкину, добавил:

- Родина не забудет ваших подвигов.

* * *

За исключительную доблесть и отвагу, проявленные в тылу врага, по ходатайству Ленинградского обкома партии и Штаба партизанского движения, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 апреля 1944 года вожак подпольной группы Николай Александрович Жуйкин был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Только после войны Жуйкин узнал, что Поруценко и Громадин - одно и то же лицо.

В марте 1948 года Николай Александрович Жуйкин тяжело заболел и умер.

Он похоронен на Псковщине, в деревне Дегжо.


Т О С Я


Продавщица парфюмерного магазина на Загородном проспекте Ленинграда, возле Пяти углов, Тося Семенова выглядела совсем малышкой. Представьте себе худенькую фигурку подростка с узенькими плечиками. Небольшое круглое личико, на котором сидит маленький, с наперсток, носик, густо усеянный неисчислимым количеством веснушек. От этого центра коричневые крупинки щедро расползлись по всему лицу и даже не пощадили крохотные кукольные ушки, небрежно прикрытые коротко остриженными темно-русыми волосами. Круглые широко открытые глаза девушки смотрели чуть-чуть насмешливо. И даже когда Тося смеялась, а смеялась она часто, глаза ее казались большими серыми пуговицами.

Много было необычного в затаенном и невысказанном взгляде Тоси.

Вес у этой девушки полностью соответствовал ее фигуре, килограммов сорок, сорок пять, не больше.

На каком пути, в каких дебрях растворилась Тосина гостеприимность продавщицы такого деликатного элегантного магазина, в котором она работала, почему не сохранились стойкие ароматы духов, одеколона и различных эликсиров молодости можно будет узнать из дальнейших событий, которые не заставят себя ждать.

Ушел в далекое прошлое красивый голубой халат из шелковой ткани, бывший обязательной форменной одеждой продавщицы солидного магазина. Давно не касались ее волос перманентная завивка и даже холодная укладка. Длинные девичьи ногти, похожие по форме на ягоды высокосортного винограда "дамские пальчики", сотни дней не покрывались лаком.

Да! Все это было в былые времена.

Собственно, прошлому только на днях исполнился год с тех пор, как она стала партизанкой. Один год. Это, конечно, мало и в то же время страшно много. И все эти триста шестьдесят пять дней были плотно наполнены событиями, как мина взрывчаткой.

Девушке было девятнадцать лет. Но Тося была более чем моложава. Максимальный возраст, который можно было ей дать, приравнивался к тринадцати-четырнадцати годам.

Тося Семенова уже экс-продавщица. Она в солдатской гимнастерке, на которой прикреплен "гордый металл". Так ласково называла Тося свою первую боевую награду - медаль " За Отвагу ". На голове белая шелковая косынка, изготовленная из трофейного парашюта, поверх которой надет нехитрый венок, сплетенный из полевых цветов.

- А что? - добродушно усмехалась Тося, когда партизаны, показывая на венок, игриво предлагали ей устроить хоровод. - Не нравится? По-моему красиво и не демаскирует.

Командир отряда назначил Тосю Семенову пулеметчиком. И не вторым, а первым номером. Это произошло после того, как во время одной тяжелой битвы Тося заменила убитого партизана, сама залегла за пулемет и открыла прицельный огонь по карателям. Этот, казалось, обычный в боевой жизни народных мстителей эпизод не прошел мимо командира незамеченным. И вот Тося стала пулеметчицей. Напарником ее был настоящий исполин Яков Кудлай, здоровенный детина лет двадцати пяти, которому Тося явно симпатизировала и, не в пример другим, оказывала знаки внимания и заботу. Он же, этот великан, в душе обожал эту маленькую девятнадцатилетнюю девчушку за ее умение находить во время боя самые невероятные позиции и скашивать любую цепь вражеских солдат. Как настоящий джентльмен он не позволял своему кумиру носить не только пулемет, но даже запасные диски.

- Талант! Вот кто она! А таланты надо беречь, - говорил Яков и смущенно добавлял: - Я вот и берегу.

О том, что Тося была специалистом пулеметного боя, знали все. И слава ее была, несомненно, заслуженной.

Шестой раз вызволяла Тося свой партизанский отряд из большой беды. Каким-то непостижимым образом она, как опытный лоцман, находила прекрасные, неуязвимые позиции для своего "Дегтяря". В эти минуты Яков преображался. Он был незаменим для этой пулеметчицы-снайпера.

- Вон, ползут,видишь? - говорил он Тосе, держа наготове запасной диск, набитый патронами.

- Цыц! - шикала на него Тося и, выждав нужный для нее момент, абсолютно точно выпускала в цель маленькую, в десять-двенадцать выстрелов, очередь. "Ползунки" больше не поднимались.

А однажды, когда отряд был полностью окружен карательными группами и полицаями, Семенова использовала такой широкий и исключительно удачный радиус для стрельбы, что отряд был не

только спасен, но даже выиграл бой и вместо окружения оказался на месте победителя.

- На фронте тебе бы, девонька, Героя дали, - восхищался Кудлай своим курносым конопатым шефом, - А здесь, когда наших двух штабистов фрицы в бою убили, некому сейчас наградные писать, - огорченно резюмировал он, глядя на своего худышку-снайпера. - Только ты не гордись! - предупреждал он ее . - А то нос вырастет.

Но в этом бою партизану Семену Лукину не повезло.

Попал он как-то случайно под огонь Тосиного пулемета, и пробила она ему обе ягодицы навылет.

- Ты меня прости, Сеня, - огорченно сказала она раненому.

- Ведь не нарочно я. Думала, что фриц. Китель твой трофейный подвел.

- Молчи! - стонал Сеня, лежа на животе. - Смотреть надо, в кого целишься. Своих убиваешь! Стрельчиха!.

- Цыц! - резко бросила свое любимое слово Тося. - Скажи спасибо, что не в башку всадила. Там, где я стучу пулеметом, тебе делать нечего.

- Так и командира могла порешить, дуреха!

- Нет уж! - отпарировала Тося. - Командир был на месте.

- Вот дура-то! - заступился за раненого его дружок Федор Коршунов. - Так ты всех нас можешь пострелять. Вон сколько наших в трофейных мундирах.

- Отправят тебя на Большую землю, - бросила раненому Семену Лукину Тося, не обращая внимания на реплику. - Починят тебя быстро. Не бойся, - похлопав раненого по щеке, Тося ушла с Яковом Кудлаем в соседний отряд выпрашивать патроны, которые были на исходе.

Тося, Тося! О ней можно было бы много говорить. В каждом бою она включала свою "походную молотилку". Не счесть,сколько вражьих жизней унесли короткие и длинные очереди, выпущенные из ее пулемета.

Надо было видеть Тосю год тому назад, когда она в ужасе закрывала уши и глаза при выстреле новогодней хлопушки, или детского пистонного пистолетика. А сейчас она сжимает маленькими, но дьявольски крепкими ручками содрогающийся в жестокой тряске, горячий от внутренних взрывов пулемет.

Но, как говорят: " Ничто не вечно под луной ".

В один ненастный день, во время сравнительно небольшого, но довольно интенсивного боя, перебегая на облюбованную позицию, Тося Семенова была ранена. Фашистская пуля пронзила юной пулеметчице бедро, к счастью, не задев кости. Вся правая нога вмиг оказалась залитой кровью, которая хлестала из открытой раны.

Тося не кричала. Нет! Зажав обеими руками рану, она проклинала немчуру, полицаев, карателей и судьбу, которая лишила ее возможности продолжать сражение.

Когда великан Яков Кудлай, напарник Тоси по оружию, быстро нес раненую на руках к партизанскому врачу, с торжественностью человека, несущего Хлеб-Соль высокому гостю,Тося шепнула ему в красное от волнения ухо.

- Не женишься ты теперь, Яшенька, на мне. Порченая я от немецкой пули.

И Тося, отважная героиня Тося, из которой не выжмешь слезу, заплакала и поцеловала Якова в щеку.

- Женюсь! Клянусь! - выдохнул Яков.- Слышишь? Скажи только слово, скажи!

Но Тося не ответила. Она потеряла много крови и была без сознания.

Ночью Тосю отправили на самолете через линию фронта в советский тыл.

В госпитале Тося стала быстро поправляться и через полтора месяца, еще больше похудевшая, но счастливая, она вернулась в партизанскую бригаду. Пулеметчица Тося Семенова со своим истосковавшимся вторым номером, Яковом Кудлаем, снова вступила в бой с оккупантами.


ЛЕТОПИСЬ ОДНОГО ДНЯ. НЕОБЫЧНЫЕ ПЛЕННЫЕ


У входа в шалаш стоял во весь рост бравый белобрысый детина Матвей Колпаков. Прищурив левый глаз, он напряженно вглядывался, как в телескоп, в ствол немецкого автомата, захваченного им сегодня в бою в деревне Алексино.

- Ты что? Пятна на солнце ищешь? - спросил Матвея минометчик отряда Арсений Воронов, сидевший с немецкой сигаретой во рту у нехитрого партизанского жилья.

- Чудеса, да и только! А может глаз косит. Не пойму, - ответил Матвей,- Глянь-ка. Никак пуля в стволе засела. - Он протянул автомат Воронову.

Арсений стал изучать ствол на просвет.

- Дура ты! Пуля-то двигается! Идет на меня! - и вдруг дико захохотал.

- Ребята! - крикнул он, отодвигая брезент, заменявший дверь в шалаш. - Выходи! Матвей пленного поймал. Прямо тепленького!

Выскочили партизаны, держа оружие в руках.

- Ты что, сдурел, людей поднимать! - набросился на Арсения командир роты Михаил Кисин. - Где пленный?

- Боюсь убежит, - давясь от смеха, ответил Арсений, не выпуская из рук автомат Колпакова. - Дай шапку!

Он снял обойму и открыл затвор.

- Держи у казенной части, - бросил он партизану, услужливо подставившему замусоленную пилотку. - Следишь?

- Слежу! Давай!

Партизаны, ничего не понимая, наблюдали за Арсением, А он приложил ствол к губам, набрал в легкие воздух и, вытаращив глаза, дунул изо всех сил.

В подставленную пилотку выпали два рослых рыжих таракана. Один из них был,как говорят, "на сносях". Длинное,величиною чуть ли не с самого таракана яйцо, как на буксире, добросовестно несла тараканья мамаша в ожидании потомства.

При виде "пленных" прусаков раздался неудержимый смех, собравший десятки партизан.

- Да! Видать автомат-то офицерский. На печке долго лежал, - заметил кто-то.

- Хорошо, Колпаков увидел. А то во время боя ствол разорвать могло. Очень даже просто! - с деланным ужасом произнес командир роты.

- Удобно устроились прусаки. Усатые! - рассуждали зрители, рассматривая "живность".

- Ты пойди доложи командиру, что двух прусаков живьем привел. Только допросить, мол, не можешь, языка не знаешь, - полушутя, полусерьезно посоветовал Матвею подрывник Владимир Соков.

Долго не умолкал хохот возле шалашей.


МЕНА


Они сидели на поваленном стволе могучей сосны.

Командир шестого отряда Иван Смирнов менял новый парабеллум с инкрустированной рукояткой на карту-километровку и осьмушку нюхательного табака у начальника штаба двадцать восьмого партизанского отряда Андрея Черных.

- Моя вся расползлась, - жаловался Смирнов. - Залил планшет, когда Полисть переплывали.

- Бывает, - односложно ответил Черных, рассматривая пистолет.

- Ну так меняем,что ли? - спросил Смирнов, заглядывая в глаза товарищу.

- Давай, командир. - И карта перешла в руки довольного удачным обменом Смирнова. Оба направились к землянке Черных за окончательным расчетом: пачкой нюхательного табака, так необходимого партизанам, когда нужно оторваться от преследования карателей с овчарками.


ПАРОЛЬ


За километр от партизанской базы менялись смены караулов и секретов.

- Помните! - наставлял начальник караула новую смену. - В ваших руках жизнь тысяч людей. Прохлопаете - расстрел. Ясно? Сменять будем через час. Главное - смотри в оба, глаза и уши открой на всю дырку. И не забудь: рука должна быть всегда на курке. А пароль с этой минуты такой,- и, нагнувшись к уху партизана, начальник прошептал тайное слово.


БУДЕТ ПОРЯДОК


- Самое верное дело - это сумерки. Тут тебе простора целый мешок. А главное - вся ночь твоя. Так я говорю?

- Вообще-то, конечно, - поддержал политрука командир роты подрывников Леонид Исаев. - Дал "концерт" - и в лес. Сколько нас там, фрицы ведь не знают. А может все сто! Или больше. Немец он такой! Знает партизанское воспитание. Он ночью в лес не сунется.

- Подпольщики уже все сделали, - продолжал объяснять политрук. - Заложили мины по плану, под самые цистерны. Вам останется только поджечь шнур. А когда будет взрыв, поднимете у опушки леса стрельбу, чтобы отвести подозрение. Пусть фрицы думают, что это сделали партизаны, не подпольщики.

- Понял, ты, ума палата? - спросил политрук. - Или еще объяснить?

"Ума палата" - партизан с молодым цыганским лицом и его товарищ, бородатый одногодок улыбнулись.

- Будет порядок, - ответил первый и полез за кисетом.


ЛЕСНЫЕ МЕЛЬНИЦЫ


На березках, стволах ели и молодых дубках подвешены маленькие деревянные бадейки. В них находятся каменные жернова. С помощью этих нехитрых самодельных приборов, пожилые, небоеспособные люди, живущие в партизанском лагере, мелют зерно. Работа эта нудная, кропотливая. Конечно, это не настоящие мельницы. Но что поделаешь?

Двадцать жерновов, двадцать "пяточек" зерна перемалывают в минуту лесные мельницы.

- Два мешка муки наготавливают за день, - говорит высокого роста латыш Гунар Янсон. Он партизанский пекарь. У него огненного цвета, огромная, как веник, борода и сильные ловкие руки. Он печет хлеб на открытом воздухе, в мудреной печке, построенной им самим. Дыма у этой печки почти нет. В чем тут дело - секрет изобретателя. Но хлеб получается очень вкусный, партизаны хвалят. Конечно, вволю его не хватает, однако люди не жалуются. Потому что война.


ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ИВАНА ПОЛОВИНЫ


Заместитель комбрига по материальному снабжению Иван Половина озабочен. Проверил хозяйство и взял себе на заметку:

1. Раздобыть в бою (или, если удастся, выкрасть ) батальонный немецкий миномет. ( Мины есть, а миномета нет ).

2. Закопать в тайниках запас оружия, боеприпасов, медикаментов ( на случай ).

3. Приготовить лошадей и отправить ночью раненых на партизанский аэродром для отправки на Большую землю.

4. Бидоны с медом, захваченные у гитлеровцев на подорванном грузовике, переслать в Белебелковский лес, где укрылось отбитое у фрицев население. (Давать только детям и больным).

5. Трофейные гранаты (800 штук) использовать в ближайших же боях. А то отсыреют деревянные ручки с механизмом. Раздать всем, кто сколько хочет.

6. Выдать по отрядам тол, спичкИ, мясо.

7. Завязывать после кормежки лошадям и коровам морды веревкой, чтобы не ржали и не мычали.

8. Самогон ( первач ) передать в лазарет врачу Мясникову для промывания ран и инструментов. "Вторач" выдать под личную ответственность командирам отрядов, рот и групп. Строго по норме.

Сотни сложных вопросов ежедневно решает важный человек в партизанской бригаде, справедливый мужик Иван Половина. Добрый хозяйственник выйдет из него после войны ( если не убьют ).


ПОСЛАНИЕ


"... Родина зовет тебя в бой за растерзанную фашистами нашу землю... " - набирает текст листовки Геннадий Степанов - партизан-наборщик политотдела бригады.

При свете коптилки. Геннадий большими огрубевшими пальцами бережно вынимает из походной типографской кассы маленькие буковки. По крохотному металлическому зернышку собирается могучий урожай огненных слов. Завтра их прочтут тайком люди, попавшие в неволю, зажгут они в них надежду на скорую расправу с супостатом.

Работы у наборщика много. Пока он набирает текст одной листовки, уже готовится новое воззвание. Оно адресовано к железнодорожникам - машинистам, стрелочникам, путейцам и кочегарам, осмотрщикам и сцепщикам.

Полные огня и жгучей ненависти к врагу слова обращены к советским людям, попавшим в кабалу к фашизму.

Геннадий любит свою, новую для него, знает, что друзья оберегают его от вражьей пули, ибо он нужен партизанской бригаде, дорогой для всех человек. И он горд доверием, рад, что находится в кругу простых и честных людей. С любовью и гневом создает Геннадий послание к советскому человеку.


ДЖЕНТЛЬМЕНСКИЙ ДОГОВОР


... - А сколько осталось в районе полицаев? - ведет ровный, неторопливый разговор начальник Особого отдела бригады Котляров с офицером карательной группы Илюхиным, служившим у изменника родины генерала Власова.

- Примерно, восемьдесят. Готовы явиться в любой час, - ответил Плюхин, вытягиваясь в струнку перед Котляровым.

Стройный, подтянутый, в форме офицера власовской армии, Плюхин на днях явился к партизанам с повинной вместе с группой солдат РОА. ( Российская Освободительная армия - так называли себя изменники власовцы ).

- Так значит, тоже хотят явиться?

- Так точно! - услужливо подтвердил Плюхин. - С оружием.

- Этого мало, - поглаживая двумя пальцами подбородок, задумчиво произнес Котляров. - Искупить грехи они должны не только сдачей оружия.

- Совершенно верно! Вы правы! - подобострастно подтвердил Плюхин. - Они принесут списки изменников и провокаторов,- добавил он, преданно заглядывая в глаза Котлярову.

- Нет! - лаконически ответил начальник Особого отдела. - Неразумно нам делать вашу работу - вылавливать по спискам подлецов. Командование бригады поручило мне сообщить, что оно согласно принять вашу группу, но с одним условием. Вы сами должны доставить нам всех изменников и провокаторов. И притом, в полной сохранности. Согласны?

- Слушаюсь! Исполнят! - уверенно ответил Плюхин, приложив руку к головному убору, украшенному кокардой, похожей на значок царского городового.

- Командование партизан согласно выделить одного человека и направить по указанному вами адресу. Но учтите. Если он попадет в засаду или ловушку, мы вас расстреляем.

Плюхин был бледен.

- Они клялись мне, - произнес он охрипшим от волнения голосом, имея в виду оставшихся в районе полицейских и карателей.

- Значит, договорились? Сегодня вечером на месте будет наш товарищ. А на это время придется вас пока посадить под елочку.

- Что? - не понял власовский офицер.

- Под арест. До получения ответа. У нас тюрьмы нет. Несколько часов - это не много. Только уговор. Сидеть смирно. А то за ребят не отвечаю.


Достойные


" ... В районе деревни Заречье - Лебяжьево, Аким Баринов, подкравшись к лужайке, скосил из автомата восемь фашистских солдат, игравших в крокет. Проявил бесстрашие в разгроме гарнизона. Лично вывел из строя зенитное орудие врага и взорвал большой запас зенитных снарядов.

За умелые действия и храбрость партизан второй роты Четырнадцатого отряда Аким Сергеевич Баринов представляется к правительственной награде - ордену Красной Звезды."

Начальник штаба бригады Осокин еще раз перечел донесение командира отряда Ефимова о геройстве Баринова в последнем бою.

” Да! - подумал Осокин. - Ребята у нас ничего. Достойные." И, послюнявив карандаш, принялся писать представление к награде другого патриота.


В одном строю


Рота Шестого отряда выходила из шалашей на построение. Партизаны, разные по характеру, возрасту, росту и одежде становились в две шеренги, поправляя на ходу вещевые мешки, ощупывая оружие, гранаты, ножи, готовились в очередной поход.

Вагоновожатый ленинградского трамвая Павел Мишустин, захваченный военным ветром в Дновском районе у своей тетки, куда он приехал отдыхать летом сорок первого год, и пчеловод из Старой Руссы Никифор Одинцов стояли рядом.

Павел Семенов, крепкий дед с острыми глазами и бородой неопределенного цвета, житель деревни Железница, что под Дедовичами, заклятый самогонщик, не раз наказываемый милицией за незаконный промысел, стоял в одном строю с Федором Боковым, с тем самым милиционером, с которым имел неприятные встречи до войны.

- Ты не коси, Федя. А? - иногда говорил дед Бокову в походе или землянке. - На войне мы все сравнялись. И ты,и я. Главное, чтобы советские души были. Я вот самогонщик. Это верно. Но учти, что советский я человек. И на супостата иду рядом с тобой, потому как Родина, она у нас с тобой одна.

- Отстань, дед, - устало отмахивался от "задушевной" беседы Боков.

- Конечно, теперь я награду имею за геройство и за чугунку.- Он погладил продымленными пальцами медаль " За отвагу ", прикрепленную к потной холщовой рубахе с косым воротом. - Вроде уже неудобно заниматься энтим, вином, значит, - нерешительно протянул он, поглаживая серебряный круг.

- Хоть бы вино было, - заметил сосед по строю, односельчанин деда. - А то сивуха с махоркой. Тьфу! - и, видимо, вспомнив былые покупки у деда, плюнул под ноги и растер пяткой сапога.

- А ты приходи после войны, дам "первачку",- пообещал дед.- По дружбе.

"... Максимов, Андреев, Богданов, Леппик, Перепечко, Севилья Сантос, Иванов ..." - читал по списку фамилии командир роты Антон Попиков.

Через несколько минут боевая рота партизан вышла на лесную тропу.


НА МИЛОСТЬ ПОБЕДИТЕЛЯ


По довольно широкой проселочной дороге, разрезающей большой лесной массив, идет партизан с закинутым за спиной автоматом. Идет спокойно, не оглядываясь по сторонам. Движения его безмятежны и даже несколько ленивы. За партизаном на дистанции десяти-двенадцати метров двигаются восемьдесят солдат в форме РОА. Шествие замыкают десяток рослых немецких коней. На них навьючены винтовки и автоматы, плотно привязанные кожаными и веревочными вожжами. Через тридцать метров от арьергарда, вслед за колонной тянется целый обоз деревенских телег, нагруженных боеприпасами, продовольствием, связанными людьми.

Кто же это? Это власовцы и полицаи идут с повинной к народным мстителям. А в виде контрибуции везут оружие и предателей. И конвоирует их действительно только один партизан. Собственно, не конвоирует, а показывает путь. Это зримо.

А невидимо, в лесной чащобе, по обеим сторонам дороги, движутся два партизанских отряда. Зорко наблюдают партизаны за колонной врагов, которые еще вчера с дикой яростью и жестокостью вели с ними смертельные бои, расстреливая их близких.

Только теперь поняли изменники, что фашисты, отступая под ударами Советской Армии, оставляли их для заслона, на верную смерть.

" Пусть русские ведут арьергардные бои против русских" - таков был приказ гитлеровского командования.

Поздновато поняли обманутые власовцы и полицаи тактику фашистов. Но может быть, еще удастся искупить кровью свою вину?

И вот идут. Идут сдаваться партизанам в надежде на милость победителей. Страшно!!! А вдруг... Массовый озноб. Но от холода ли? Очень уж зябко чувствуют себя сейчас каратели.


Всего три строчки


Леонид Бутов был хорошим, исполнительным мастером Старорусского отделения связи. Три с половиной года ездил он на велосипеде по району и исправлял повреждения в телефонной и телеграфной сети.

Район, хоть и не очень большой, но имел прямую переговорную линию с Псковом, Порховом, Новгородом, даже Ленинградом. Леня, веселый, беззаботный парень двадцати двух лет, легко крутил педали своего самоката. К багажнику велосипеда были привязаны "когти”, на которых он совершал виртуозные взлеты на макушки столбов. С необыкновенной легкостью, без предохранительного пояса, Бутов добирался до телефонных и телеграфных изоляторов, заменял разбитые на новые, устанавливал прочные металлические крепления и делал все это исключительно добротно, даже, можно сказать, с увлечением.

Теперь "когти" Лене не нужны. Сотни телефонных столбов с разбитыми изоляторами и скрученными проводами лежали в канавах, кюветах, у дорог. И все они спилены, как говорится, под самый корешок.

" А кто это все сделал?" - задавал сам себе вопрос Бутов,

задумчиво глядя на поваленные столбы.

- Я! - отвечал он вслух.- Чтобы не воспользовались враги чужими трудами. А то, видишь ли, пришла немчура на готовенькое. Может быть им еще связиста Бутова нужно подкинуть для ремонта линий? Ух! Гады! Подождите! Еще не то сотворим!

Леонид Бутов сейчас уже не связист Старорусской конторы.

Нет! Он командир партизанской группы. И теперь его святой долг, не восстанавливать, а разрушать. Уничтожать все, что может принести врагу пользу.

- Вот странная штука, жизнь, Петрович, - обратился к Бутову его попутчик Евсей Волохов, который шел, согнувшись под тяжестью рюкзака, висевшего за спиной.

- Почему? Обычная жизнь, Евсей,- вяло ответил Бутов. - Лесное болото - это, конечно, не ресторан, отличить можно. А в общем ничего. Жить можно.

- Да нет! Я не к этому! - возразил Волохов. - Вот я, к примеру, каменщик. И по бетону тоже работал. Растворы все знаю. Кладку делал - заглядишься. Выстроишь там дом или школу, а може, пекарню. Так? Значит, тебе за хорошую работу благодарность идет от начальства. А теперь? Вчера семафор взорвал, опять тебе благодарность. Столбы спилили телеграфные, считай больше сотни с лишком будет. Снова спасибо. В мирное время попробуй - убей человека. Тюрьма, брат. Лет десять дадут, а может, и с прицепом. А сейчас? Убьешь пятерых и тебе благодарность от командования. А ежели, скажем, полсотни укокошишь, так тебе Калинин орден навесит.

- Все это верно, меланхолически ответил Бутов. - Раньше гордые ходили, песни пели. А теперь от людей прячемся. Война, друг, это тебе не свадьба. Да еще в немецком тылу. Смотри в оба. А насчет благодарностей, так это, друг, судя по обстоятельствам.

В разное время, разные благодарности. Где скажем, был минус, теперь, значит, плюс, и наоборот. Понял? - закончил свои доводы Бутов,хоть и сам почувствовал,что малость запутался в своих аргументах.

- Помню, в прошлом году... - начал Волохов.

- Хватит! - громким шепотом прервал разговор Бутов. - Подходим.

Сотни патронов израсходовала в ту ночь группа Бутова. Были уничтожены гитлеровские солдаты, охранявшие мост. Задачу выполнили, но и сами понесли немалые потери: пять убитых и шестеро раненых. Уходили, отстреливаясь, от погони большого отряда карателей, который подоспел к месту боя из соседнего гарнизона.

Спас только лес, этот вечный друг партизан.

Утром в штабе бригады в захватанную немытыми руками тетрадь донесений было записано:

” В ночь на 16 января 1944 года, группа бойцов под командованием т. Бутова взорвала 2 моста на шоссейной дороге через реку Полисть, в районе деревень Заречье, Лебяжье ".


Горькое признание


"Дорогая Берта! Получается совсем не так, как задумал наш фюрер. Сначала мы стремительно двигались вперед, на восток. Потом почему-то остановились. А теперь сидим в прокопченных русских домах и чувствуем полные ненависти и злобы взгляды советских крестьян.

Но не это главное. Каждый день партизаны стараются из-за угла кого-нибудь из нас укокошить. Вчера утром Эрих Зильбер направился в ужасный русский туалет, расположенный в двадцати метрах от крестьянской избы (дома), и там был убит. Его закололи штыком прямо через парусину, из которой сделаны стены этого злосчастного клозета. Теперь мы все свои дела должны совершать прямо в доме, где мы спим и едим. Но все же находятся храбрецы, которые посещают это русское отхожее место, предварительно обстреляв его из автомата.

По моим предположениям, нам, вероятно, скоро придется отходить к нашим границам. Видно по всему, что русские больше не хотят отступать. Теперь можно каждый день ожидать страшного побоища, которое будет для многих из нас трагическим.

Передай фрау Зильбер, что Эрих погиб как герой. Подними ее дух и веру в гений нашего фюрера, который плохо знает арифметику и географию.

Когда прочтешь письмо, сожги его, чтобы не было неприятностей. Посылок пока не жди. Сохрани мой гражданский костюм. Если мне

удастся вырваться из этого ада живым, он мне крайне пригодится.

Твой Отто ".

Это письмо было найдено среди документов гестапо, захваченных партизанами во время налета на станцию Морино. Из досье, к которому оно было приложено, стало известно, что рядовой 123-го Саперного полка Отто Гинц предан суду и расстрелян "за неуважение к фюреру".

Партизаны много смеялись, читая о "героической" гибели Эриха Зильбера.


КАЗНЬ


Да, это было два днЯ тому назад. Партизаны выкрали предателя ночью, когда он возвращался из полиции, и доставили в свой стан.

Решением Особого отдела бригады и командования, Федоров за доносы в гестапо на семнадцать партизанских семей, которых каратели после страшных пыток расстреляли, был приговорен к смертной казни.

Командир отряда Иван Анисимов вместе с семнадцатилетним адъютантом комбрига Сашей Поляковыми, у которого несколько дней тому назад полицаи зверски убили мать, вели перед собой пойманного предателя Фёдорова со связанными назад руками.

- Куда вы меня ведете? - дико вращая обезумевшими глазами,- спрашивал Фёдоров.

- Вон до тех деревьев - ответил Анисимов, держа в руке тяжелый как молот пистолет "Кольт".

- Решать тебя там будем,- жестко сказал Саша.- За маму, за всех, кого предал. Ух! Иуда!!! - и страшно выругался.

- Не имеете права!- выкрикнул Федоров и остановился.- Пусть судом судят! По закону! Не дам стрелять! Не дам! - исступленно закричал он, покрываясь холодным потом.

- Не пойдешь?- металлическим голосом спросил Анисимов и поднял кольт.

- Не губите! Братцы! Ведь дети есть! - дрожа всем телом выкрикивал Федоров, идя по лесу и натыкаясь на деревья.

- Маму мою пожалел? - едко спросил Саша.- А Андреевну, которую замучили, а детишек малых жалел? Теперь: "Братцы! Не губите!"

- Я не буду больше, не буду. Вот...- Федоров не договорил. Анисимов выстрелил ему в затылок. Предатель упал.

- Ну всё, Сашок, - сказал Анисимов.- Пошли.- Он тронул парня за плечо и двинулся назад к землянкам.


ЧАСЫ


Поздно вечером Антонов попрощался с дочерью, семилетним внуком и, вскинув на плечо ремень винтовки, двинулся к двери. Варвара вдруг крикнула:

- Постой, Сеня! Погоди минуту!

Жена метнулась к старому, обитому железными полосами сундуку и вытащила из коробки старинные карманные часы.

- Возьми с собой,- протянула мужу массивный серебряный дар на толстой цепочке с заводным ключиком на конце.- Чего им лежать? При тебе целее будут.

Семен степенно взял семейную реликвию, и, бережно держа на ладони, как бы взвешивая, осторожно опустил в левый верхний карман старого армейского френча.

- Заводи аккуратно, - поучала жена. - Пусть стучат как сердце. Еще дед говорил: часы - вечные, всегда живые, если с толком обращаться...

- Детей и внуков береги, Варвара, - перебил Семен. - И никому не сказывай, что ушел в партизаны. Поехал, мол, к брату в Себеж, и все.


* * *

Командование отряда хорошо знало Семена Антонова. Человек прямой, справедливый, он, несмотря на свои шестьдесят лет, работал за троих. А в 1939 году Антонов порадовал колхоз: в стрелковых соревнованиях завоевал первое место в районе. Вручили ему тогда вазу с завитушками и значок ГТО первой ступени.

В партизанский отряд Антонов пришел со своей малокалиберной винтовкой и тремя сотнями маленьких патрончиков размером с мизинец новорожденного

- Это ружье оставь, Семен, - сказал командир отряда. - Против фашистского солдата нужно что-нибудь покрепче.

- Бери настоящее боевое оружие - трехлинейку, - добавил комиссар.- Рази врага этим винтом в голову, сердце, насмерть. Понял?

- Не промахнусь. Патроны денег стоят...

Во многих боевых походах бывал партизан. Великолепный знаток новгородской и псковской земель, Семен мог в любую пургу, непогоду, в ночную темень найти через леса и болота удобный и короткий путь к цели. Без оптического прибора, с расстояния в 150-200 метров без промаха бил по оккупантам.

- Отменная машина. Ничего не скажешь,- говаривал Антонов, поглаживая ствол своей винтовки.

С великой тщательностью заводил раз в день Семен ключиком серебряные часы с тройными крышками. На одной из них было изображено пять медалей с профилем русского царя, под которыми стояла внушительная надпись: "Поставщик Двора Его Императорского Величества Григорий Мозер". И все в отряде, хотя никому не нужно было идти на работу, неизменно обращались к Семену:

- Сколько накачало там на твоих серебряных?

- Тот не спеша расстегивал полушубок, из верхнего левого кармана френча вытаскивал за цепочку часы, нажимал коричневым от махорки пальцем на головку механизма. С легким щелчком открывалась крышка, за которой прятался циферблат.

- Гляди сам. Все цифры тут...

Антонов ни на минуту не расставался со своей драгоценностью, подаренной дедом. Незаметно для других в различные времена дня и ночи, в походах и на привале доставал часы и с тревогой приставлял их к уху.

- Тикают! - с радостью заключал он. Чувствовалось, что часы напоминают ему дом, сундук, в котором они хранились, может быть, сотню лет, вызывали в мыслях образы Варвары, с которой он прожил большую жизнь, дочерей и внуков.

В одной, прескверной для партизан, боевой операции вражеский пулеметчик в считанные секунды скосил двенадцать наших бойцов. Антонов сразил из своей винтовки в этой схватке пять гитлеровских карателей. Загоняя в ствол очередной патрон, Семен вдруг почувствовал сильный удар в самое сердце. Он упал и, к своему удивлению, тут же снова поднялся.

- Никак ранен,- подумал партизан. Но удостовериться в этом было некогда: сражение продолжалось. Вскинув приклад винтовки к плечу, Семен всадил пулю в фашиста, перебегавшего с трубой ротного миномета на новую позицию.

- Значит, живем,- усмехнулся Антонов.

В этот миг подоспела вторая рота партизанского отряда. Каратели отступили. Семен побежал к убитому им гитлеровцу, подхватил фашистский миномет, а заодно и элегантный чемоданчик наполненный минами. Потом вернулся к партизанам, которые уже уносили своих товарищей, раненых и убитых.

- Вот... Трофей, - показал он миномет комиссару отряда Владимиру Логинову.

- Где достал?- быстро спросил комиссар.

- Как где? - удивился Антонов и показал на труп. - Убил паскуду, а аппарат, конечно, взял и заряды тоже. Сгодятся.

Комиссар взглянул на грудь партизана.

- А кто в тебя пульнул? Дырка в полушубке, как раз у сердца.

- Вот тебе раз... - произнес Антонов,нащупывая отверстие.

- Мне думалось, что меня кто бревном шарахнул. Даже упал от удара. Оказывается, пуля.

- Ты погляди, может ранен? - забеспокоился комиссар.

- Да нет, здоров, крови ведь не видать...

На базу отряд вернулся затемно. Семён взмок от напряжения, неся вместе с партизаном Савельевым труп убитого товарища и всю свою военную амуницию с трофейными доспехами. В лесу, у обжитого шалаша, он скинул на снег миномет и вдруг, вспомнив о часах, почувствовал какую-то щемящую тоску и тревогу. Семен расстегнул полушубок и ахнул. Из левого верхнего кармана френча торчала часовая пружина и какие-то шестеренки.

С трудом достав исковерканные останки семейной реликвии он обнаружил застрявшую во внутренней крышке сплющенную пулю.

Разведчик роты Иван Семенов, увидев на ладони страшно расстроенного Антона искореженные часы, только покачал головой:

- Счастливчик ты, дядя Сеня. Не будь часов - недосчитался бы сегодня сердца. Схорони крышки. Кончится война, будешь жив - может исправят.

Антонов ничего не ответил. Достав чистую тряпицу, партизан тщательно завернул разбитый механизм и вместе с расплющенной пулей бережно положил сверток на дно вещевого мешка.


ПОРОСЕНОК


- Сказала, сиди дома! Слышишь? Не ходи!

- Мам,- заныл Алешка,- пусти. Не в лес! С удочкой! На Шелонь...

- Огрею вот кнутом, сразу перестанешь канючить, - решительно ответила мать, а потом добавила: - Парень ты, Алеша, уже большой, нашей жизни теперешней никак не хочешь понять. А тебе семь лет уже.

- Да я ... - нерешительно потянул мальчик, но увидев тревожные глаза матери и сестрички Фени, которой исполнилось вчера четыре года, замолчал.

- Знаешь ты, сынок, горе наше лютое. Не то, что за околицу, за дверь выйти сейчас страшно. Ведь два дня только прошло, как дядю Саню убили. А он был тебе родной дядя. Федора Коростылева вон в Порхов повезли. Три дня висит там на площади, на столбе. Да еще табличка на грудь повешена, где пишется, что он партизан.

- А он сроду в лес не ходил,- сказал Алешка, глядя на мать.

- Господи! Какой же он партизан! Без ноги-то?!

- А за что его, мам?

- За что! За корову заступился. Одна ведь она у них на шесть ртов. А ее со двора увели в жандармерию. Смеялись еще полицаи, когда уводили.

- Мы, говорят, ее допрашивать будем, где партизаны. Ведь от вас, Федор Нилыч, не добьешься правды-то. А тут уж наверняка.

Начал он тогда костылем махать. Осерчал человек за свою живность. А они его связали, положили на корову да и повезли на скотине в Порхов.

Настя замолчала, села за стол и,охватив голову руками, задумалась.

Алеша и Феня с тревогой смотрели на мать. А тревожиться было за что. Коровы, правда, слава богу, в доме не было. Но имелись десяток кур, трехмесячный поросенок да овца. Вот и вся живность семейства Гуковых, проживавших в маленькой деревне в двенадцать дворов, построенной на высоком берегу реки Шелони.

Но несмотря на то, что в деревне из мужиков остался только одноглазый сапожник Фишка, которому давно уже за семьдесят, да из мужицкого племени мелкота, мальчонки, самый старший из которых внук старосты Афоня десяти лет, жандармы пост тут установили. Меняются посменно полицаи. Проезжают через деревню в Дедовичи большие автомобили с солдатами-оккупантами.

А одна единственная улочка деревни с ее лужами, ухабами, выбоинами почти всегда пуста. Даже ярким летом, в солнечную погоду, когда все на земле и в воздухе звенит и цветет, здесь стоит тишина. Не выходят старухи к завалинкам посудачить, не бегают детишки.

Полицаи пристрелили несколько дворовых псов. Оставшиеся в живых собаки, словно почуяв над собой смертельную опасность, перестали лаять даже тогда, когда посторонние входили во дворы. Они, эти умные животные, быстро познали страшное назначение винтовок, автоматов и даже пистолетов. При виде людей в фашистской форме, при малейшем подозрительном жесте или движении, собаки забивались в свои конуры. А если бывали без привязи, то убегали в огороды, а то и в лес и становились бездомными и дикими.

Да и не только собаки. Даже куры перестали гулять за домом. А многие, как старые, умудренные жизнью существа, сидели, нахохлившись, на своих шестах вместе со своим кумиром петухом, который, словно разучившись кричать, восседал на жердочке и как-будто думал свою невеселую думу.

В один из солнечных июньских дней, проездом на Дедовичи, в деревеньку ворвался мотоцикл. В коляске сидел унтер-офицер в фуражке с высокой тульей. Через плечо у унтера висела сумка для бумаг. Видимо, он вез какое-то донесение или приказ. На поясе у гитлеровца был прикреплен парабеллум в большой черной кобуре. О том, что унтер-офицер был в боях, говорили две медали, звеневшие на его зеленом кителе.

Мотоциклист, рядовой солдат в стальной каске, вооруженный автоматом, по приказу пассажира заглушил мотор у дома старосты и смотрел, как его офицер неуклюже вылезает из коляски. Староста и полицай выросли, как из-под земли. Улыбаясь и кланяясь, староста пригласил унтер-офицера в дом.

На столе лежал нарезанный шпик, несколько яиц, хлеб и грибы. Большой пузатый графин из дешевого стекла был заполнен водкой. Около граненого стакана на блюдце лежали соленые огурцы, нарезанные продольными дольками.

Гитлеровец без приглашения сел за стол. Хозяин налил в стакан водку и пододвинул закуску. Гость пил водку небольшими глотками, смакуя холодный напиток, который, видимо, до того, как попасть на стол, находился в подвале дома.

Через час сильно опьяневший унтер-офицер решил прогуляться по деревне. Он шел, смешно покачиваясь, по единственной улочке, по бокам которой стояло всего по шесть невзрачных крестьянских деревянных домов.

Староста и полицей, желая услужить опьяневшему страшному гостю, подобострастно сопровождали унтера. Неожиданно повернувшись, гитлеровец устремил на провожавших пьяный безумный взор и вдруг взревел:

- Цурюк!!! Швайне...

Староста и полицай вмиг повернули назад и исчезли во дворе дома.

Гитлеровец остался один. Он прошел еще десяток метров и не в состоянии больше двигаться прислонился к ограде дома Гуковых. Взгляд его упал на открытую калитку.

И вдруг во дворе появился поросенок. Большой, розовый он обнюхал землю и, не подозревая опасности, вышел из калитки на улицу. Здесь его и увидел пьяный унтер-офицер. Тонкие губы выпивохи скривились в радостную ухмылку. С большим трудом гитлеровец расстегнул кобуру и вытащил массивный тяжелый пистолет.

- 0, доннэр вэтер!!! Дас ист гутен фляйш!!! - закричал пьяный офицер и выстрелил в поросенка.

Анастасия выскочила на крыльцо и, увидев своего окровавленного поросенка, мчащегося по деревне, и стрелявшего вслед ему унтер-офицера, прислонилась к двери и беззвучно заплакала.

Совершенно охмелевший унтер-офицер не убил поросенка, а только слегка ранил его в спину. Поросенок, отчаянно визжа, бежал вдоль улицы. Унтер, спотыкаясь, начал преследовать животное, продолжая на бегу стрельбу. Но больше ни одна пуля не задела беглеца, который обезумев от боли и стрельбы добежал до обрыва и, скатившись вниз, упал в реку. Быстрые воды Шелони понесли поросенка по течению. Унтер-офицер кинулся с обрыва за поросенком. В руке он продолжал держать пистолет, в обойме которого уже не оставалось ни одного патрона.

Оказавшись по горло в холодной воде, преследователь мгновенно отрезвел. Он сделал попытку выбраться на берег. Но ноги скользили по илистому дну, которое к тому же в этом месте оказалось болотистым. Тело унтер-офицера опустилось в воду до макушки и все попытки спастись оказались тщетными. Он попробовал подскочить и крикнуть, позвать на помощь. Но дно уходило из-под ног вниз, да еще какие-то ветки обволокли ступни и через несколько секунд все было кончено. Но утопленник не всплывал. Коварное дно реки Шелонь, покрытое зарослями, прочно держало свою жертву.

На другом берегу реки десятилетний мальчуган, внук старосты в это время удил рыбу. Видя, что гитлеровец не появляется из воды, мальчишка побежал через мостик в деревню.

- Дедушка!!! Там военный дядя утонул в Шелони! - запыхавшись, едва переводя дыхание сообщил он деду о событии, свидетелем которого он был.

- Какой еще дядя? - спросил староста, сидевший за столом вместе с полицаем.

- Который приехал на мотоцикле.

Старосту и полицая как ветром сдуло из комнаты. Они побежали вместе с внуком к солдату-мотоциклисту, невозмутимо ожидавшего своего офицера.

- Ком, Ком! - позвал староста солдата.

- Варум? - спросил мотоциклист

- Зэер шлехт!- вставил полицай.

Видимо поняв, что что-то случилось, мотоциклист соскочил с седла, поправил автомат и бросился вслед за бегущим старостой, полицаем и мальчонкой. На Шелони было тихо. Никаких следов происшествия. Только в ветках ивняка, склонившихся к самой воде, покачивалась фуражка унтер-офицера.

- О! Майн готт! Официр капут!!! - крикнул мотоциклист вытаращив глаза.

- Там! Вон там! Он упал сюда! - завопил мальчуган. - Я видел!

Все бросились к воде. Полицай передал свою винтовку старосте, быстро разделся и бросился в воду.

Через полчаса утопленник уже лежал на траве над обрывом реки. Никакое откачивание не помогло. Унтер был мертв. Мотоциклист побежал к своей машине, вскочил в седло и, стоя, резко нажал на заводную педаль. Взревел мотор на больших оборотах. Развернув мотоцикл, солдат помчался на предельной скорости из деревни.

К концу дня на двух больших открытых грузовиках прибыли каратели. Всех жителей деревни вывели на улицу.

Узнав чей поросенок, по вине которого погиб унтер-офицер Фашистской армии, первой была расстреляна семья Гуковых. Анастасия, Алеша и Феня упали на землю изрешетенные автоматными очередями и забились в конвульсиях.

Вслед за ними были убиты соседи Гуковых, Семеновы. Выстрелом в лицо из пистолета закончилась жизнь одноглазого сапожника Фишки. За ним были расстреляны еще девять женщин и пятеро детей. Остальных не оказалось дома. Увидев подъезжающие грузовики с карателями, несколько семейств, бросив буквально всё на произвол судьбы, ползком, огородами и сквозь кустарник кинулись в лес.

Солдаты выводили из домов живность - овец, телят, гусей и грузили на машины. Затем десять гитлеровцев с факелами обошли все постройки и поджигали добротно сколоченные - на века - жилища безвинно убитых людей.

Из всей деревни остался один дом, в котором жил староста. В этом доме был установлен пулемёт, и оставили дежурить фашистских солдат, на которых возлагалось наблюдение за дорогой.

Старосту и полицая каратели увезли с собой и передали для дальнейшей расправы в гестапо.

При отступлении в 1944 году фашисты подожгли оставшийся дом. Сейчас там голая местность. Лишь кирпичи развалившихся дымоходов, покрытые бурьяном, сохраняют память кошмарного дня.


ДАМА С ВЕЕРОМ


... А когда они остались вдвоем и развернули шифровку, принесенную из тайника подпольщиков усталым связным, командир партизанской бригады Александр Юрцев, видевший на своем нелегком боевом пути различные законспирированные донесения, надвинул на лоб шапку и почесал затылок.

- Это что? Шутка? Или дурость? - неожиданно жестко спросил он начальника разведки Степана Лобановского, возвращая ему бумажку размером в половину листа ученической тетради.

- Почему шутка, командир? - недоуменно ответил Лобановский.- Это, самое что ни на есть секретное донесение.

- Забавный ты мужик, Степа, - с дружеской укоризной произнес командир, снова беря в руки бумагу, - и из-за этой крали посылать связного в тайник к подпольщикам? Отмахать туда-обратно по кустарникам да по смертельным тропам почти двадцать километров! Ну, знаешь! Это уж слишком!

- А ты не торопись, командир. Давай вместе познакомимся с красоткой. Увидишь, что будет толк.

- Хоть это и не к чему, Степан, могу еще раз глянуть. Это мне не трудно. Но думаю, что снова бесполезно. Давай сюда картинку.

На разглаженном ладонью листке был нанесен неумелой рукой карандашный рисунок, изображающий в профиль молодую женщину с пышной прической, державшей в правой руке раскрытый веер. Неизвестный автор рисунка, видимо, за неимением цветного набора пользовался лишь двумя карандашами, синим и красным. По своему творческому исполнению рисунок не поднимался выше уровня рядового ученика четвертого класса начальной сельской школы. Но несмотря на такую, крайне низкую оценку произведения, надо отдать должное усердию мастера этого неказистого рисунка. Он разукрасил веер палочками, кружочками и другими орнаментами, в результате чего веер стал похож на яркий павлиний хвост.

Не забыл художник и хозяйку веера. На пальцах руки были изображены кольца с камням(конечно синими и красными). На запястье был нарисован массивный браслет, а на ухе висела серьга в виде крохотного домика. Видно было, что маленький художник был не только фантаст, но и оригинал.

- Ну как, командир! Уразумел? - спросил Степан.

- Гм. Возможно тут что-то есть. Но я не специалист на такие загадки,- признался Юрцев.

- Бой, операция, разработка, всякие другие дела партизанские - это я могу. А тут, Степан, уволь. Не моя это стихия - расшифровывать такую задумку.

- Ну что же, - согласился Лобановский. - Ты, пожалуй, прав, начальник. Но, думаю, что для тебя представит интерес разгадка этого рисунка.

- Конечно! - согласился тут же Юрцев. - Расколи-ка, Степан мне этот орешек.

- Смотри, командир! Вникай! Прическа какая! Волос целый стог! Видишь? Волосы означают лес. Тот, в котором мы сейчас находимся. Теперь возьмем веер. Сколько их, этих раздвижных веточек на нем? Шесть. И одна коротенькая. Это значит на станции шесть путей и один тупичок. На каждой веточке нарисованы палочки и пузатые овальчики. Палочки синие, а овальчики красные. Обрати внимание на ветки. Везде нанесено разное количество палочек и кружочков. Синие - это платформа, красные - товарные вагоны. Загруженные обозначены двумя черточками, одна над другой, а пустые, вернее-порожняк, одной палочкой. А эта длинная синяя линия, идущая через весь веер, разделенная на маленькие дольки, наш главный прицел. Это состав с бензоцистернами. Он имеет назначение под Ленинград, где стоят немецкие танки и их авиация с пустыми баками.

Теперь давай дальше. Камни на перстне - это тоже знаки важного значения. Синие камушки - свободное от немцев место, а красные - там фашистские солдаты. Браслет этот тоже смысл имеет. Он обозначает радиус железнодорожной станции.

- Слушай, Степа! Ты прямо как сказку рассказываешь! - оживился Юрцев. - Дай-ка увеличу детали этого ручного вентилятора, который она держит в руке. Комбриг снял висевший на шее бинокль, вывернул переднюю линзу и начал внимательно изучать точки, палочки, кружочки, нанесенные на раскрытый веер.

- А для чего у нее домик в виде серьги? - обернулся он к Лобановскому.

- Это пулеметная вышка, и в ней - наблюдатель с биноклем.

- Откуда ты взял, что там наблюдатель? - подозрительно спросил Юрцев у начальника бригадной разведки, который до сих пор разъяснял все складно, наглядно, а тут не привел никаких доказательств.

- Здесь, на серьге, в нарисованном домике прокол булавкой сделан. Глянь, командир, на просвет или на обороте.

Юрцев обнаружил маленькое отверстие и для достоверности навел туда мощную линзу от бинокля.

- Фантастика, Степа! Чародейство! Черная и белая магия! Какой-то "Факел, Макел, Такел", черт меня побери! *

- Наука! - многозначительно произнес Степан.

- Все это хорошо,- согласился комбриг.- Но вагоны ведь на колесах? А раз так, то вся твоя красотка с веером уже потеряла свою прелесть. Вагоны перемещаются, уходят на другие станции, перегоны, в дальние маршруты. Ведь верно?

- Не совсем так, командир. Все эти составы за малым исключением, - говорю о платформах со льном, должны двигаться к линии фронта.

- Предположим...

- А мост? Тю-тю! Взорван группой Богданова. Так? Вот и будут стоять на месте все эшелоны, пока мост не восстановят. Это не меньше чем на десять дней работы задали фрицам наши подрывники.

- Предположим, убедил. А сколько там солдатиков Фюрера? Скажи-ка, друг-волшебник? Пусть погадает твоя красавица?

-Восемьдесят, не считая пулеметчика, - не моргнув глазом ответил Степан.

- Откуда это тебе известно? - поразился Юрцев

- Посмотрите на отделку браслета. Видите? Восемь красных камешков. Все они стреляют — эти камешки. Каждый камешек - это десять солдат. А этот продолговатый, в середине браслета - миномет. Только не могу утверждать какой: ротный или батальонный? А в остальном все правильно.

Командир партизанской бригады смотрел теперь на даму с веером совершенно другими глазами. Перед ним был уже не веер, а вагоны, железнодорожные составы, огневые точки, вражеские солдаты.

- Страшная дамочка, Степа. Никогда не мог подумать, что такой, извини, убогий рисунок таит в себе столько неожиданностей и смертей.

-Но ты скажи, - не унимался Юрцев, глядя на разведчика восторженными глазами,- откуда все это у тебя? С виду парень как парень, а премудростей секретных у тебя целый мешок.

- Ну, об этом как-нибудь в другой раз,- уклонился от разговора Лобановский. - Только предупреждение, надо сказать, весьма серьезное. Если действовать, то для того чтобы было у нас поменьше потерь, продумать надо в деталях план нападения.

-Спасибо нашим тайным людям, которые оберегают жизни партизанские, - проникновенно произнес Юрцев, глядя на командира разведчиков. - При случае передай мой земной поклон и благодарность отважному племени.


* "Мене, мене, текел, фарес" (Meneh, meneh, tekel, upharsin) - таинственные грозные библейские слова, якобы написанные огнем на стене в опочивальне царя Валтасара. 539 год до н.э.


Юрцев поднялся с земли. Вслед за ним встал Лобановский.

- Нарисуй, Степан, настоящий план этой станции на бумаге. Расскажем о нем командирам, которые пойдут со своими людьми на эту операцию. Но сперва надо познакомить с обстановкой начальника штаба бригады. Ведь он у нас главный закоперщик по разработке таких налетов.

- Сделаю. - односложно ответил Степан, складывая рисунок.

- Только учти, Степа. Эту даму с веером, чтобы никто не видел. Ни одна душа! Понял?

- Выполню! - коротко ответил Лобановский.

- Пошли двух своих разведчиков. Надо вести наблюдение за станцией. Если будут перемены, пусть докладывают.

- Слушаюсь! - подтянулся Степан.

- Вот так-то. А через час давай план. - Юрцев закинул повыше на плечо ремень автомата и, хлопнув Степана по спине, дал понять, что аудиенция закончена.

Когда разведчики Ефимов и Васильев, посланные Лобановским в район станции, провели самое тщательное наблюдение, они убедились, что все полностью совпадает с описанием той обстановки, о которой им рассказывал командир бригадной разведки.

После трехчасового наблюдения они уже собирались вернуться в отряд с донесением, как их внимание привлек идущий издалека паровозик с пятью товарными закрытыми вагонами, которые были поставлены на запасной путь в маленький тупичок, едва заметный на фоне всей станции.

Каково же было изумление разведчиков, когда через минуту они увидели в свои мощные бинокли, как по обе стороны пути отодвинулись двери всех пяти товарных вагонов, и на землю попрыгало около двухсот немецких солдат-автоматчиков. Не отходя от вагонов, они начали оправляться и, быстро возвратившись обратно в вагоны, закрыли за собой двери. Маневренный паровозик ушел, оставив неприметные одинокие вагоны в старом заброшенном тупичке.

- Засаду готовят, - произнес разведчик. - Видел? - обернулся он к своему напарнику. - Чуть не прозевали! - партизан даже взмок от волнения.

- Если бы не заметили, много наших могло погибнуть во время налета. Это точно, - подтвердил Ефимов, не отнимая бинокля от глаз. - Видать кто-то донес о том, что отряд готовит операцию.

- А может сами пронюхали,- задумчиво произнес Васильев.

- Только ты вот что. Давай на рысях в отряд. Доложишь Степану Петровичу о переменах. Их сейчас будет все триста вместе с теми-то на станции. А нас девяносто. Пусть решают. Может, комбриг даст еще два отряда. Ведь дело не шутейное. Вернешься, найди меня. Буду дальше следить.

- На них бы сразу пяток пулеметов и нет тебе этой хитрой роты, которая в вагонах спряталась. А трофеев сколько будет! По три автомата на брата.

- Пулеметы будут работать, это точно. Но шкуру делить еще рано,- оборвал разведчика Васильев. - Двигай, друг. Ноги у тебя ходкие. За час отмахай эти семь километров. Знай, что это вопрос жизни и твоей, и моей, и всех наших отрядных ребят.

- Иду,- ответил Ефимов и мгновенно исчез.


* * *


Конечно, не все было выполнено, как задумали. Правда, без осечки прошла главная операция, заранее не предусмотренная никакими длительными прогнозами и замыслами. Пять товарных вагонов, начиненных ротой отборных фашистских автоматчиков, на которых был направлен огонь семи партизанских пулеметов, буквально в считанные минуты уничтожил коварную засаду гитлеровских солдат. Это была огромная удача сводного партизанского отряда. Вагоны пылали адским огнем. Из пламени раздавались небольшие взрывы и выстрелы. Рвались патроны в раскаленных докрасна немецких автоматах, ящики с боеприпасами и потерявшие убойную силу гранаты.

Но Фашистская железнодорожная охрана не сдавалась. Солдаты вели интенсивный огонь по партизанам. Среди нападавших появились первые потери.

Огонь полыхал почти на всех путях узловой станции. Ярко горели платформы, нагруженные льном. Перекатывался гигантский огненный шар бушующего пламени, родившийся из первой взорванной цистерны с бензином, которая стояла на главном пути, прицепленная к длинному железнодорожному составу с горючим, намеченному к отправке на фронт под Ленинград. Горели постройки, вагоны и даже шпалы, обильно политые разлитым по земле бензином.

Операция народных мстителей парализовала действия бомбардировщиков и истребителей гитлеровской авиации под Ленинградом. Сотни танков противника находились в бездействии. Моторизованные части вражеских колонн оказались неподвижными. Эшелоны с заветным горючим, на которые возлагали последние надежды руководители фашистских соединений, горели диким пламенем, освещая пространство на десятки километров.

Рисунок "Дамы с веером" оказал неоценимую помощь народным мстителям в успешном завершении этой боевой операции.

Много партизан, отличившихся в этой боевой операции, за храбрость, отвагу и бесстрашие были отмечены правительственными наградами.

Прославленный в многочисленных дерзких операциях Степан Лобановский за боевые подвиги был награжден орденом Ленина.

Командир партизанской бригады, бывший народный судья Дедовичокого района Ленинградской области (ныне Псковской) Александр Васильевич Юрцев за руководство и непосредственное участие в боях, помимо двух боевых орденов, награжден орденом Богдана Хмельницкого Первой степени.


ТРУС


- Как ты мог так поступить, а? Отвечай перед строем!!!

-Тебя судят советские люди, патриоты! - Голос командира бригады гремел.

Семенов опустив голову молчал.

- Подними глаза, трус!

Семенов посмотрел на комбрига, потом перевел глаза на стоявших на поляне сотни партизан и тяжело вздохнул.

- Страшно мне стало,- произнес наконец он. - Первый раз вышел с отрядом. А там стреляли. И мины и бомбы кидал самолет с крестами. Около меня одному голову снесло, как ножом. А он, без головы, еще стрелял из автомата. А потом уже повалился.

- Дальше рассказывай! - потребовал комбриг. - О себе говори!

- Закричал я ужасно. Бросил винтовку и убежал.

- Куда?

- Сюда, на базу. Очень страшно было. Не видал я всего этого.

- Сколько тебе лет, Семенов? - спросил комбриг.

- Восемнадцать.

- Партизанскую клятву принимал?

- Да.

- Подписывал?

- Да. Как и все, так и я. Но не думал, что будет так жутко.

- А кто еще, кроме тебя?! Мы её тебе сейчас напомним. Читай комиссар! Громко читай!

Комиссар партизанской бригады открыл планшет и вытащил вчетверо сложенный лист бумаги с крупно печатным текстом. Выстроенные роты, отряды и полки народных мстителей замерли. Отчетливо выговаривая каждое слово, комиссар начал читать.

КЛЯТВА ЛЕНИНГРАДСКОГО ПАРТИЗАНА

Я, сын великого советского народа, по зову нашего правительства, добровольно вступая в ряды партизан Ленинградской области, даю перед лицом своей отчизны, перед трудящимися героического города Ленина свою священную и нерушимую клятву партизана.

Я КЛЯНУСЬ до последнего дыхания быть верным своей Родине, не выпускать из своих рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов.

Мей девиз - найти врага, убить его! Стать охотником-партизаном по истреблению фашистского зверя.

Я КЛЯНУСЬ свято хранить в своем сердце революционные и боевые традиции ленинградцев и всегда быть храбрым и дисциплинированным партизаном. Никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из боя без приказа командира. Презирая опасность и смерть, КЛЯНУСЬ всеми силами, всем своим умением и всеми своими помыслами беззаветно и мужественно помогать Красней Армии освободить город Ленина от вражеской блокады, очистить все города и села Ленинградской области от немецких захватчиков.

За сожженные города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я КЛЯНУСЬ мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно.

КРОВЬ ЗА КРОВЬ И СМЕРТЬ ЗА СМЕРТЬ!

Я клянусь неутомимо объединять в партизанские отряды в тылу врага всех честных советских людей от мала до велика, чтобы без устали бить немецких гадов всем, чем смогут бить руки патриотов - автоматом и винтовкой, гранатой и топором, косой и ломом, колом и камнем.

Я КЛЯНУСЬ, что умру в жестоком бою с врагом, но не отдам тебя, родной Ленинград, на поругание фашизму.

Если же я по своему малодушию, трусости или по злому умыслу нарушу эту свою клятву и предам интересы трудящихся города Ленина и моей отчизны, да будет тогда возмездием за это всеобщая ненависть и презрение народа, проклятие моих родных и позорная смерть от рук товарищей.

- Ты читал и подписывал этот документ, Семенов? - произнес комбриг обращаясь к беглецу.

- Да. Читал и подписывал.

Голос комбрига, стал резким и отрывистым.

- За нарушение клятвы и бегство с места боя, ты будешь расстрелян!

Семенов молчал. Он не понимал что происходит. Только одна страшная мысль сверлила его мозг. Комбриг сказал, что его расстреляют. Семенов смотрел на комбрига, руководителей штаба партизанской бригады, на выстроенные в каре отряды народных мстителей. Он один нарушил клятву, которую еще вчера сам читал и подписывал. Из всех этих людей, молодых и старых, мужчин и девушек, он один, единственный убежал, чуть не наделав в штаны от страха.

- Анисимов!- обратился комбриг к стоявшему невдалеке командиру роты отряда, в котором числился Семенов. - Выдели двух партизан с винтовками. Отвести преступника к реке. Привести приговор в исполнение!

Через несколько минут бывший партизан Семенов со связанными назад руками двигался навстречу своей гибели, сопровождаемый двумя народными мстителями.

Лил дождь. Ноги расползались по грязи. Комья глинистой земли облепили ноги, ставшими как пудовые гири. Низко повисли над лесом темные грязные тучи, из которых бесконечными струями лил холодный дождь.

Приговоренный и конвоиры едва плелись. А впереди еще километровый путь.

- Почему идем? Стрельните меня тут,- взмолился Семенов оглядывая партизан.

- Здесь нельзя,- пояснил один из сопровождавших. - Фашист услышит. А там, в низинке, будет в самый раз.

Семенов поднял голову к небу.

- Умирать в такую-то погоду! Дождь! Не дорога, а одно болото. Нет чтобы в ясный день прикончили. Хоть на душе легче было-бы.

- Тебе-то что?! - заметил второй партизан конвоировавший Семенова. - А нам еще по такой дороге обратно топать.

Через час прозвучали два выстрела и Семенова не стало.

* * *

Перед рассветом в землянку к комбригу на локтях вполз человек облепленный грязью и кровью.

- Что? Кто? - вскричал адъютант, лежавший у входа. Стой! Убью!

Комбриг, мгновенно проснувшись, уже держал в руке маузер.

Истекающий кровью человек приподнялся с земляного пола и с трудом выговаривая слова произнес:

- Товарищ комбриг! Семенов я. Меня не до конца расстреляли. Я живой. Пусть достреляют правильно. И, как подрубленное дерево, рухнул на на пол.

- Врача!!! - приказал пораженный комбриг. - Немедленно!!!

* * *

Выходили партизанские медики "неправильно" убитого Семенова. Через месяц он был уже на ногах. Участвовал бывший трус Михаил Семенов во многих сложных боевых сражениях. Можно было думать, что смерть свою искал в этих боях. Отличился он исключительной храбростью и отвагой. Замолил свой грех перед народными мстителями за нарушенную клятву. Показал на что способен воскресший Семенов. Был первым в бою. И к минам, бомбам, пулеметным и автоматным очередям он не только не испытывал страха и ужаса, а заползал в тыл противнику, с яростью подавлял эти огненные трассы, мстя за свое прошлое малодушие.


КОЛДУН


Батальон карателей с исключительным упорством преследовал поредевший в тяжелом бою, обескровленный партизанский, уходили от преследователей, пробираясь сквозь

густые заросли высокого кустарника. Шли, едва волоча ноги. Они уходили от смерти, которая шла за их спиннами во весь рост. Им нужно было дойти только до реки Шелонь и переправиться на другой берег. Там их ждало спасение.

- Нам бы только добраться до Серболовского леса или до Сусельниц. Вот там мы снова заживем! - ободрял партизан руководитель отряда Александр Поруденко, молодцевато подтягивая пояс у гимнастерки.

"Хорохоришься - это хорошо! А у самого два дня во рту маковой росинки не было",- подумал раненный в плечо пожилой боец отряда, искоса поглядывая на Поруценко.

- Дойти бы ... - сказал кто-то упавшим голосом.

- Дойдем!!! Непременно! Вот увидите, дойдем! - убежденно воскликнул Поруценко. - Только патроны экономьте,слышите? Обязательно. Переведите спуски на одиночные выстрелы.

- Поделить бы патроны...- просительно произнес Алексей Патрушев, самый молодой партизан, израсходовавший в угаре боя все заряды.

- Сколько осталось? - спросил Поруценко, идя рядом с Патрушевым.

- Пустой диск. Вот... - ответил парень, снимая крышку дис, и показал на пустую, обнаженную спираль пружины.

- На вот десяток, - Поруценко вынул из кармана горсть патронов и протянул партизану. - Но смотри, экономь! Понял? Нечего веером махать, не время.

Настоящие друзья народных мстителей, лес и ночь, казалось, соединились для встречи выбившегося из сил отряда. Деревья и темнота, наконец, поглотила этих отважных людей, взяв их под свою надежную защиту.

Партизаны углубились в чащу. Но каратели тоже не дремали. Они предприняли резкий бросок, но запоздали всего на каких-нибудь десять-пятнадцать минут. На опушке леса, который недавно миновали преследуемые народные мстители, вдруг раздался ожесточенный хриплый лай овчарок.

- Ложись!!! Самим не стрелять! Пусть побалуются.

Не успел Поруценко закончить фразу, как каратели открыли по лесу пальбу. Автоматные очереди секли кусты и деревья. Застучали два немецких пулемета. К ним прибавилось еще два, но уже крупнокалиберных. Это сразу можно было понять по силе звука. Где-то далеко в сторону упала мина, выпущенная из крупного миномета, за ней другая, третья. Но партизаны были спокойны. Это были люди, знавшие повадки карателей. Они прекрасно понимали, что гитлеровцы никогда не войдут ночью в лес, даже тогда, когда они идут сотнями на одного. А тут не один... Десятки. А может быть партизаны специально заманивают в лес на расправу. Были ведь такие случаи и не раз.

Партизаны лежали, уткнув головы в землю, и, раскинув руки, отдыхали. Они набирались сил. Они знали, что когда лежишь обняв землю, то будет пожалуй сто процентов шансов, что не заденет тебя вражья пуля и со свистом пронесется мимо, а если ранит, то разве только деревья или высокие трухлявые пни. Партизаны отдыхали. Эта бессмысленная стрельба карателей их не волновала. Им знаком был этот маневр.

Неожиданно стрельба прекратилась. После сплошной канонады наступила пугающая тишина.

Но люди не поднимались. Они давно расшифровали эту примитивную хитрость противника. Да и Поруценко не нужно было повторять приказ лежать. Ведь это был старый немецкий фокус, так сказать, психологический прием.

Будучи уверенными, что партизаны залегли где-то поблизости, в чем они, действительно, не ошибались, гитлеровцы давали им понять, что после интенсивного огневого налета они считают свою миссию оконченной и на этом ставят, так сказать, точку.

Через пару минут оставшиеся в живых партизаны вновь поднимутся и продолжат путь. И вот тогда, по расчетам карателей, у них будут огромные потери, даже при стрельбе вслепую.

Через двух-трехминутный интервал преследователи снова открыли по лесу огонь. Били сотни автоматов. Трассирующие ярко-красные и зеленые ленты сверкающих пуль, казалось, обвязывали лес многоцветными шнурками, в каждом миллиметре которого была смерть. Мины перелетали через головы партизан и с грохотом рвались где-то в двух-трех километрах от отряда.

- Лежать, лежать, ребята, - передавалась по цепи команда. Свыше двух часов бушевал сверкающий металлический дождь, сопровождаемый громом войны. Лес наполнился сладковатым терпким запахом пороха, так хорошо знакомым людям, бывавшим в боях.

- А вот теперь пошли,- раздался приказ, когда кончился второй огневой налет.

Один за другим черные тени гуськом двинулись за направляющим, уходя вглубь леса.

- Наконец, оторвались, - обрадованно говорили партизаны. Все чувствовали, что снова перешагнули через смерть. Да еще два часа отдыха! Ведь это великолепно!

На рассвете перешли, наконец, вброд Шелонь. Теперь уже недалеко Серболовские массивы леса. Цепочкой начали переходить маленькую лужайку. Но вдруг кто-то из идущих впереди партизан взволнованно крикнул:

- Ложись!!!

Все бросились на землю.

- Вон, там... - показал кричавший на опушку, где из-за кустов выглядывал ствол винтовки, направленный на партизан.

- А ну, выходи!- крикнул Поруцеико, поднимая автомат и направляя его на кусты.

- Сам выходи! - раздался из кустарника хриплый голос неизвестного. - Кто такие?

- Люди,- ответил Поруценко.

- Вижу, что люди, - ответил невидимый человек, - Какие люди?

- Довольно разговоров! Выходи или откроем огонь!

- Не пугай! Стрелянные. Пальнешь, пеняй на себя. Понял?

- Последний раз говорю, выходи!

- Да ты, никак, Поруценко? - раздался удивленный голос.

- Кому это я понадобился?

- Опускай свой винт. Выхожу.

Из-за кустов поднялся небольшого роста человек в черной ватной фуфайке с довольно большой бородой и, закинув за плечо ремень, на котором висела драгунская винтовка, смело пошел навстречу Поруценко.

- Не узнал, Александр Георгиевич? - сказал бородач. - Это я, Васильев, лесник.

- Как же это ты, Алексей Васильевич, один против целого отряда пошел. А? - усмехнулся Поруценко, пожимая леснику руку. - Отвечай-ка?

- А что мне отряд. Думал жандармы. Все равно бой бы принял.

- Это с твоим-то берданом?

- Не смейсь! - сурово ответил Васильев. - Это не берданка, а драгунка, магазинка. Уразумел? Это раз. Даром бы не дался. Пяток мог уложить за милую душу, в смысле, за упокой. Да и сам, думаю, ушел бы. Ведь лес-то наш брат, - кивнул он головой в сторону сплошной стены деревьев.

- Да! Храбрости тебе не занимать, - восхищенно воскликнул Поруценко, глядя то на Васильева, то на партизан.

- Русский ведь я, вот и весь сказ, - ответил Васильев и добавил: - К вашим иду, в Серболово.

- Ну и чудесно! - обрадовался Поруценко. - Пойдешь с нашими ребятами, там найдем тебе место в лесу.

- В лесу и без тебя место найду, - насупился Васильев.

- Мне дела творить надо. И в разведку или еще куда... Ну как? Договорились что-ли? А если нет, то могу и сам по своей охоте действовать.

- Сделаем! Согласен. Придем на базу тебе дело даем. Так!?

- Ну и хорошо, - ответил довольный переговорами Васильев и зашагал с отрядом.

Необычайно ценным человеком оказался Дедовичский лесник. Замечательный стрелок, мастер на все руки, человек исключительной выносливости и смекалки, он был просто незаменимым во многих сложных обстоятельствах, с которыми встречались в суровых условиях народные мстители. Он знал уйму неприметных лесных тропинок и дорог, по которым можно было пройти легко, а самое главное - совершенно незаметно к намеченному пункту. Он водил отряды самыми кратчайшими путями, сокращая многокилометровые маршруты до минимума. Он знал каждый овраг, просеку, бугор. В партизанскую бригаду он пришел не один. Он привел к командованию своих детей-комсомольцев: сына Михаила и дочь Клаву. Задорные, смешливые и отчаянные, они вместе с отцом были во многих боях - и на гарнизон Крюково ходили, и на Моринскую операцию, и на захват районного центра Пажеревицы, - в общем, лихие были дети у Васильева.

А сам "старик", обладатель кладезя житейской мудрости и неисчерпаемой находчивости, в первый же день появления в бригаде помог партизанскому пекарю, гиганту Янсону, построить необыкновенную бездымную подземную печь для выпечки хлеба. Он приспособил десятки маленьких жерновов к стволам деревьев, которыми мололи зерно для лесной пекарни.

Для отбитого от угона в рабство в Германию мирного населения, которое партизаны прятали в лесах, Алексей Васильевич строил различные печурки из трофейных канистр, немецких металлических ящиков, в которых ранее хранились мины, из капотов автомашин оккупантов, взорванных партизанами.

- Ну и колдун! - говорили о нем лесные воины. - Прямо из воздуха дом построит.

Алексей Васильев так хитро устанавливал мины под колеса вражеских эшелонов, что даже сами партизаны не могли их обнаружить. И мины всегда срабатывали точно в срок.

У партизан не хватало запалов к противотанковым гранатам. И тут Алексей Васильевич нашел простейший выход. Брал короткий запал от гранаты "ФГД", опускал в гнездо противотанковой гранаты, а интервал зажимал пустой гильзой от автомата.

- Видал? - показывал он партизанам. - Тютелька в тютельку! Как разведчик Васильев был просто клад для бригады.

- И как мы до сих пор без тебя обходились? Не пойму. - улыбался комбриг Юрцев, глядя на Васильева.

- Смотри не захвали, - останавливал, шутя, комбрига Поруценко.

- Гореть бы мне в геенне огненной, если бы тебя тогда случайно порешил бы, когда за Шелонью встретились, - засмеялся комиссар бригады.

- Может и горел бы, - невозмутимо отпарировал шутку Васильев, и добавил: - если бы я тебя порешил. Ведь ты у меня комиссар на мушке прочно сидел. Твое счастье, что по голосу узнал.

- Как же это ты установил? - полюбопытствовал Поруценко.

- Был раз в исполкоме, до войны, конечно. Помню, как ты там громким голосом кричал в трубку, ну прямо, как на меня в лесу.

- Что-то не помню, чтобы когда-нибудь голос поднимал? - пряча улыбку, ответил Поруценко, глядя на Юрцева, который смеялся от души, глядя на смущенного комиссара.

- Думаю, что кричал в трубку, потому как телефон, наверно, был не в себе, испорчен, -дипломатически пояснил Васильев и добавил: - когда дело требует, то и на телефон покричать не грех.

- Будем живы, кончится война, пошлем тебя, Васильев, на дипломатическую работу,- смеясь,сказал Юрцев, обнимая Васильева за плечи.

- Нет,- решительно отказался Васильев. - Вот на пивной завод, это да! А еще лучше - это обратно лесником.

- Договоримся. Главное, чтобы жив был, - сказал Поруценко.

В конце декабря 1943 года партизанские отряды, в которых принимали участие командиры Быстров, Шабаршин, комиссар отряда Лоханов и другие, во время боя с гитлеровцами отбили большое стадо колхозных коров, которое оккупанты угоняли в Германию. Сотни отбитых коров с огромными трудностями были пригнаны на партизанскую базу.

Но что делать с коровами, которые своим громким мычанием могли не только себя обнаружить, но и раскрыть врагу дислокацию соединения народных мстителей.

- Забить на мясо? - тревожно гадало руководство бригады.

- Жаль. Ведь молочный скот, породистый. Когда еще вырастишь?

Да, не только мясо нужно сейчас сотням детишек, спрятанных и замерзающих от голода в лесах. Им,случайно спасенным партизанами от неминуемой смерти, которых оккупанты готовили в качестве маленьких доноров-смертников, сейчас нужно молоко, сметана, масло.

А сметана и молоко ходят на четырех ногах по партизанскому лесу и немилосердно мычит, задрав вверх голову. Как сохранить эту дорогую живность? Предлагали сделать намордники на всех коров. Но этот совет не привился. Больше двухсот коров. Каждый день одевать намордники. А во время еды или водопоя как быть, если замычит, да не одна? Решили морды перевязывать веревкой, как уздечкой, а чтобы не свалилась веревка, задумали привязать ее к рогам. Но и эта затея не нашла применения. В общем было все-таки решено забить всю эту живность, чтобы не рисковать сотнями жизней партизан. Огромное стадо коров покорно ждало своей участи, если бы на их счастье не вернулся с далекого рейда "колдун" Васильев.

Узнал, на кого ножи точат партизанские повара, отнял стальные кинжалы и пошел в землянку к комбригу.

- Зачем, начальник, живность уничтожать. Устрою так, что ни одна мычать не будет. За час все сделаю. И сделал. Взял Васильев десяток поленьев-кругляков, наколол топором

на сотни коротких полешек длиною сантиметров по десять-двенадцать и привязал по одному полешку к хвосту каждой коровы. Совершенно непонятно, что и какие законы реакции вызвали у коров эти примитивные и совершенно безобидные устройства, но абсолютным фактом явилось то, что целых три месяца до освобождения Ленинградской области от оккупантов ни одна корова не мычала и ничем не выдавала своего присутствия.

Изобретение "колдуна" Васильева спасло сотни голов ценнейшей породы рогатого скота. Это явилось большим и важным событием во всех отрядах соединения. Народные мстители, большинство из которых были колхозниками, прекрасно понимали, какую огромную значимость представляло собой сохранение этих сотен животных.

Командование бригады ликовало. Перед строем партизанских отрядов и бригадной разведки комбриг Юрцев произнес в честь "колдуна" Алексея Васильевича Васильева трогательную, проникновенную речь и сняв с своего пояса трофейный пистолет-маузер с инкрустированной перламутровой рукояткой, добытый им лично в тяжелом бою, торжественно надел в качестве дара на ремень старого партизана.


УСПЕХ


В нескольких километрах от партизанской базы, в глухом темном лесу, сотни партизан и партизанок лихорадочно строили шалаши, землянки, окопы и даже подземелья. Место, правда, не особенно сухое, но зато малодоступное. Лес здесь не валили, хотя его и было тут вволю. Спиленные за три километра хвойные деревья волоком тянули партизанские кони к месту стройки.

- Что здесь будет? - недоумевали многие строители.

- Наверно, резервная база на случай, если нападут большие силы карателей, - предполагали некоторые участники стройки.

- А может быть, новую бригаду надо создавать? Видишь, сколько нас стало! Растем, каждый день по триста человек, - отвечали другие.

Жилища возводились не капитальные. Лишь бы от мороза укрыться, пересидеть погоду до весны. Обильно стелили ветки на мерзлую землю, заменявшую пол. Особенно много работы досталось людям, знавшим жестяное дело. Больше сотни маленьких печурок с узенькими, как шланг, трубами нужно было в самый короткий срок поделать этим ремесленным людям. Жестянщики работали, не жалея сил. Глухо стучали по железным листам деревянные молотки в самой глубокой землянке с бревенчатой крышей, сделанной в два наката, чтобы не было слышно ударов по жести.

На стройку свозились продукты, одежда, котлы для варки пищи. Завозилось оружие. Устанавливались пулеметы в удобных стратегических местах, где открывался большой сектор обстрела местности.

На маленькие чурки пилили бревна (тоже в землянках и шалашах). В подземелье их кололи, заготавливали дрова для печей.

Заместитель комбрига по материально-техническому обеспечению Иван Иванович Половина сам руководил строительными работами.

Уже два раза приезжали сюда комбриг с комиссаром. Поруценко, как самый дотошный ревизор, лично проверил буквально все.

- Смотри, Иван! - говорил он Половине,- чтобы было все как надо.

- Все это ясно,комиссар,- отвечал Половина,- только вот не пойму, кому оружие да и сколько?

- Насчет стрелков, Иван, это уже наша печаль, - усмехнулся Юрцев. - Самое главное - это завези ты все по списку, который мы тебе с комиссаром дали. Понял?

Три дня, вернее, трое суток шла напряженная работа. Все уже было готово к перебазировке. Но никто сюда не переезжал. Все строители ушли обратно к себе на старую базу. Захватили с собой ломы, ножницы для резки жести, деревянные молотки, лопаты и другие инструменты. Остались десятки самых пожилых людей из резерва да один пулеметчик с трофейным авиационным автоматом, к которому были приданы два десятка обойм с патронами.

Рано утром партизанские минеры начали закладывать мины по заранее намеченной схеме. Опоясался пустой партизанский лагерь взрывным поясом. Остался лишь один, сравнительно широкий, проход, который в случае нужды мог обстреливаться пулеметно-автоматным огнем защитниками новой базы. Да еще два секретных выхода из минного поля сделали партизанские саперы. Но это была тайна, о которой знали всего несколько человек из командования бригады, да еще два сапера, выполнившие эту секретную операцию.


* * *

Холодно. Мороз свыше тридцати градусов держался в эти январские дни 1944 года. Старожилы -псковитяне не помнили еще такого злого, мокрого мороза на своей земле.

В шалашах и землянках на наскоро сколоченных нарах, застеленных липкими хвойными ветками, лежали люди. Они спали, прижавшись вплотную друг к другу, спали, обняв свои автоматы и винтовки. В полушубках и ватниках, гражданских пальто, куртках, шинелях и фуфайках они лежали, не расстегнув свои затянутые ремнями одежды.

На ногах у спящих валенки. Новые и старые, черные, серые, но буквально все без исключения насквозь мокрые. Влага замерзла и валенки стали твердые, как камень, тяжелые, словно, налитые свинцом.

Хотели партизаны подсушить свою обувь. Но когда? Отмахали по лесу ночью туда-обратно около сорока километров по бездорожью, пожевали непонятно что, в пути. Ведь время не ждало. А когда дошли до места и ринулись на гарнизон, тут уже, конечно, было не до еды, не до отдыха.

Держали большой бой за спасение многих советских детишек и женщин. Немцев положили немало и своих тоже потеряли в этом бою порядочно - семь убитых да пять раненых. А сейчас, когда все уже позади, дошли все-таки до базы и задание как следует выполнили, надо спать, сейчас, немедленно! Только спать и больше ничего им не нужно в этот момент от жизни. Хоть в снегу, на морозе, воде, но спать. Лечь, закрыть глаза и окунуться в черноту.

Они много сделали в эту ночь. Это было видно по всему. И когда они вернулись в бригаду, то даже комбриг Юрцев не стал расспрашивать, как прошла операция. Увидел, что люди валятся с ног и всех отправил спать. Даже командиров не стал слушать.

И вот они лежат в землянках и шалашах. Люди из отрядов Медведева, Серанова и Смирнова. Спят, лежат в мертвом сне почти триста человек нестроевых воинов, партизан бригады. Их сон охраняют надежные друзья, вооруженные автоматами,- пулеметчики, разведчики, дозорные - целые отряды из группы резерва партизанского соединения.


* * *


В Крючково было тихо. Как всегда на ночь немцы усилили охрану лагеря и гарнизона. Мерно гудел "Лихтваген", подавая электроэнергию к прожекторам, освещающим строения, плац, казармы, склады.

В огромной конюшне, где в стойлах находилось семьдесят пять лошадей, дежурили четыре немецких солдата. Устроившись на рундуке с овсом, они при свете переносной электролампы рассматривали большую пачку порнографических открыток, которую вытащил из бумажника один из солдат. Они оживленно комментировали сюжеты и при этом громко смеялись. Лошади спокойно жевали сено, чесались о стенки кормушек, изредка поворачивая головы к далекому источнику света.

В каптерке одного из длинных складов с продовольствием за столом, на котором лежала большая конторская книга приходов и расходов, в каком-то необычном позолоченном кресле, невесть откуда попавшего в этот казенный холодный склад, сидел обер ефрейтор интендантской части в окружении нескольких кладовщиков, пришедших сюда со всех четырех продовольственных складов гарнизона.

На столе лежала нарезанная аккуратными ломтиками ветчина, сало, грудинка. Высокая эмалированная кастрюля была наполнена горячими сосисками. Уже наполовину выпитые бутылки с различными сортами водок, приставленные в середине стола вплотную друг к другу, составляли четырехугольник. Интендант отмечал юбилейную дату своего брата, убитого где-то на Украине в первые дни войны, и вместе с подчиненными ему кладовщиками коротал ночь. Один из солдат тихо-тихо играл на губной гармошке какой-то грустный монотонный мотив, водя по клеточкам инструмента жирными от сала губами.

Около склада с боеприпасами, который находился в другом конце гарнизона, навстречу друг другу медленно двигались четыре немецких солдата. Озябшие в своих тонких шинелях грязно зеленого цвета, застегнутых на аллюминиевые пуговицы, они, коченея от мороза, брели, подставляя ветру бока или спины. Натянутые на уши головные уборы плохо грели немцев. И новое изобретение - деревянные валенки, уложенные внутри соломой, в которые опускались ноги вместе с ботинками, были не только страшно тяжелы - они совершенно не согревали онемевшие на морозе ноги. Но дисциплина была превыше всего. И солдаты, выполняя приказ, волочили несуразные эрзац-валенки.

В гарнизонной столовой восемь немецких солдат сидели в кухне на скамейках, облаченные в женские фартуки. Они специальными ножиками чистили сырой картофель. Тонкие очистки,как пленка, горками лежала около каждого немца. Солдаты молча бросали очищенный картофель в большие алюминиевые баки. Через несколько часов из этого картофеля будут готовить завтрак для гарнизона. Нужно начистить восемь мешков.

На окраине гарнизона недалеко от первого заграждения колючей проволокой стояло четыре барака. Это были наскоро сколоченные сараи из шалевых досок с продувными щелями. Без фундаментов, видимо, выстроенные в декабрьские дни прямо на снегу, эти бараки, в лучшем случае, могли быть использованы для хранения дров, сена и не боявшегося непогоды и холода инвентаря. Эти бараки усиленно охранялись. Наибольшее количество прожекторов было нацелено именно на эти длинные мрачные постройки.

На высокой деревянной вышке каждые два часа менялся пулеметчик. Установленная на турели скорострельная машина была покрыта инеем. Вокруг стен бараков двигались темные фигуры солдат, охранявших эти строения.

Здесь, в этих ледяных бараках, находилось около трех тысяч русских женщин и детей, согнанных сюда из многих деревень и поселков псковской земли. Они не были обречены на расстрел. Нет! Их отобрали как наиболее сильных и выносливых из многих десятков тысяч жителей Псковщины. Здесь не было старух, инвалидов, калек. Женщины были крепкие, сравнительно молодые и выносливые. Дети - как все дети деревенских жителей. От пяти до двенадцати лет. Они уже умели помогать в хозяйстве, привычные к трудностям

сельской жизни. Были тут и девушки шестнадцати-девятнадцати лет.

Это была одна из многочисленных партий отобранных советских людей, которых готовили к отправке в рабство в Германию.

Три тысячи человек уже вторые сутки находились в этих бараках. Их должны были отправить еще вчера в сторону Острова, Абрене, Риги и дальше. Но партизаны взорвали мост, соединяющий этот путь, и только поэтому немцы не могли вовремя, по расписанию подать железнодорожный товарный порожняк под этот живой груз.

В бараках кто-то стонал. Плакали от холода голодные дети.

Но солдаты не обращали никакого внимания на стоны и жалобы. Им самим было не под силу открыть посиневшие от холода губы, чтобы прикрикнуть на находившихся в бараках людей. Самое главное, что занимало мысли солдат,- это желание увидеть смену, снять поскорее эти выдолбленные бревна, выстланные соломой, и бежать, бежать в теплую казарму, где всегда можно было выпить горячего кофе, чтобы согреться и лечь в постель.

             * * *


С трех сторон подходили к Крючковскому фашистскому гарнизону отряды Смирнова, Медведева и Серанова. Огромными ножницами и специальными щипцами-кусачками были обрезаны и оттянуты в стороны двойные заслоны колючей проволоки. Открылись многометровые проходы. По-пластунски в белых маскировочных халатах, сливаясь со снегом, осторожно подползла к гарнизонной казарме ударная группа автоматчиков, входившая в отряд Серанова. Командовал этой группой политрук Владимир Строминов.

Часовой, охранявший казарму, был снят ударом ножа. Тихо были открыты двери в большое длинное помещение, заставленное кроватями, на которых спали солдаты.

Недалеко от двери стоял маленький столик, освещенный настольной лампой. За столом на табурете сидел дежурный младший офицер и лениво перелистывал страницы большого иллюстрированного журнала.

В конце широкого прохода находилась большая круглая печь. Возле нее стоял на одном колене солдат и укладывал в открытую дверцу дрова. Рядом с дежурным офицером стояла длинная стойка, к которой были прислонены в строгом порядке сорок автоматов, хозяева которых в этот момент находились в глубоком сне.

Одной пулей был сражен насмерть дежурный. Вмиг десяток партизан захватили оружие немецких солдат. Затрещали очереди из автоматов по обезумевшим солдатам, выскочивших в одном белье со своих постелей. Казарма наполнилась едким запахом порохового дыма и угара. Горячие пустые гильзы, выскакивая из автоматов, кувыркаясь в воздухе, сыпались на пол. Кто-то из немцев из-под кровати успел бросить в партизан гранату. Раздался взрыв. Сраженные осколками, упали два человека из группы нападающих. Народные мстители бросились к выходу. Помещение наполнилось дымом. Погас свет. Два партизана, вырвавшись наружу, разбили стекла в окнах и, быстро вырвав предохранительные кольца, бросили внутрь здания "лимонки”. Сотни металлических раскаленных осколков разорвали наступившую в казарме тишину.

- Подожди! - крикнул Фома Васильев и, размахнувшись, закинул в окно тяжелую противотанковую гранату. Раздался оглушительный взрыв. Внутри помещения взвилось пламя. Партизаны кинулись в сторону от казармы. Но в это время по ним ударил пулемет, установленный на вышке у бараков. Один человек из группы Строминова упал, схватившись за голову. На три висевших у него на шее автомата закапала кровь. Пулемет вдруг умолк. Около бараков послышались выстрелы. Здесь уже действовала группа отряда Медведева.

Несколько оставшихся в живых солдат пытались спастись из горящего помещения казармы через окна противоположной стены здания. Но там стоял автоматчик, оставленный Строминовым. Короткими очередями он скашивал немецких солдат, прыгавших с подоконника на снег.

Совсем рядом с бараками грянуло несколько десятков выстрелов. Упали сраженные часовые. Раздался звон стекла, и вмиг все прожекторы, пронзенные пулями, погрузились во мрак. Страшно закричал на вышке смертельно раненый пулеметчик.

Кто-то из партизан,быстро, как акробат, вознесся по лестнице на пулеметную вышку и рывком сбросил раненого в живот немецкого пулеметчика вниз. Развернув на турели пулемет, партизан, почти не целясь, выпустил две короткие очереди по стоявшим на снегу грузовым автомашинам, которые, видимо, кто-то из оставшихся в живых немцев пытался завести и выбраться из гарнизона.

- Прохор! Слышишь? - приставив руку ко рту закричал товарищ партизана, стрелявшего с вышки по автомашинам,- Слезай! Слезай, говорю!

- Погоди, сейчас! - и, видимо, увидев что-то важное для цели, вновь дал очередь из захваченного пулемета.

- Слазь, говорю! Черт! Скатывайся! Сейчас буду твою башню поджигать! -

- Это другое дело,- ответил стрелявший Прохор и, выпустив длинную очередь по продолжавшему работать "Лихтвагену", вместе с трофейным пулеметом спустился вниз.

Через минуту вышка, облитая бензином, ярко горела, объятая пламенем, освещая местность немецкого гарнизона.

Загорелись подожженные партизанами отряда Медведева склады с продовольствием и обмундированием. Пока всюду все полыхало огнем и в разных концах гарнизона раздавалась стрельба, группы отряда Серанова, находившиеся в резерве, по приказу командира, бросились выполнять главную задачу.

Десятки вооруженных людей кинулись к баракам и, раскрыв ворота, выпускали оттуда женщин и детей, предназначенных для угона в Германию. Вырвавшиеся из бараков женщины и девушки, подхватив малых детей, с группой проводников мчались в лес.

Три тысячи человек! Три тысячи! Они бежали за проводниками огромной неорганизованной толпой, стараясь в страхе перегнать друг друга. Но бежавшие вместе с ними выделенные командиром отряда люди, делали все возможное, чтобы даже при такой необычайной

обстановке успокоить перепуганных насмерть тысячи женщин и детишек. Бежавших прикрывала большая группа партизан.

Более восьмидесяти лошадей, запряженных в сани, ждали беглецов в нескольких километрах от Крючково, замаскированные в глухом лесу. Сотни обессиленных малых детей вынесли партизанские кони из гарнизонного ада - Крючково. Остальных бегущих вслед за санями прикрывала большая группа народных мстителей.

Оставшиеся в горящем гарнизоне отряды Смирнова и Медведева в это время проводили планомерное уничтожение построек, складов и автомашин.

- Зажигай столовую! - крикнул комиссар отряда Туров двум партизанам, которые бежали с двумя канистрами бензина к зданию.

Сам комиссар с группой патриотов бросился к конюшне. Но оттуда уже валил дым. Несколько фашистских солдат из охраны, забаррикадировавшихся в помещении, где находились лошади, поднялись к узеньким окнам, расположенным почти под потолком конюшни, и открыли прицельный огонь по бегущим к конюшне партизанам. Внутри конюшни что-то горело. Возможно,сено или еще что-нибудь. Дым, а за ним полыхнувшее пламя стали пробиваться через крышу. Страшно ржали обезумевшие лошади. Деревянное здание шевелилось, как живое, от ударов тел сорвавшихся из стойл взбешенных от ужаса животных. Запылали стропила. Огонь ярко пылал, освещая территорию бывшего гарнизона.

- Коней жалко! - сказал кто-то из партизан командиру роты шестого отряда Котову. - Может, попробовать выпустить,а?

- Ты что? Погибнуть хочешь? - крикнул Котов, - Не видишь?...

Он не успел досказать свою мысль, как горящая крыша с грохотом рухнула внутрь конюшни, похоронив под собой спрятавшихся гитлеровцев и вместе с ними семьдесят пять лошадей.

Шесть партизан из отряда Смирнова спешно зажигали пустые бараки, в которых несколько минут тому назад находились люди, бежавшие с помощью партизанских проводников в лес. Затрещали охваченные огнем стены, сбитые из горбылей. Стало жарко в радиусе сотен метров от бушующего пламени.

Партизаны отряда Медведева окружили склад с боеприпасами. У входа лежали два мертвых немца, охранявших этот пост. Оба были без автоматов. Видимо, еще в первые минуты налета на гарнизон кто-то из отряда Серанова ликвидировал часовых и захватил оружие врага.

Склад боеприпасов был немедленно вскрыт. Упали на мерзлый пол сорванные висячие замки вместе с сургучными печатями. По бокам узкого прохода на стеллажах стояли ящики с взрывчаткой. Специальные деревянные чемоданы с минами для батальонных и полковых минометов были установлены в три ряда друг на друга и достигали в длину добрых двадцать метров.

- Заливай пол бензином! - дал команду Медведев, показывая рукой на проход.

- А мин? - спросил политрук роты Петров.

- Ставьте на стеллажи. Шнуры для зажигания готовь на пять метров.

- Быстрее! - торопил Петров подрывников, помогая отмерить бикфордов шнур.- Туда, где

горят бараки! Быстро!!

Все кинулись к дверям и наперегонки бросились в сторону горевших сараев. Медведев и командир роты Иван Васильев посмотрели вслед убегавшим и, повернувшись, поднесли огни своих зажигалок к концам шнура. Зашипели кончики белого каната. Командиры бросились бежать. Вслед за ними бежали три партизана, ожидавшие их с тревогой у дверей склада.

Уже свыше трехсот метров отбежали партизаны от горевшего фашистского гарнизона, как раздался взрыв ужасающей силы. Огромной мощности воздушная волна вырвала с корнями сотни деревьев, росших в пятидесяти метрах от взлетевшего на воздух фашистского гарнизона, на месте которого образовался глубокий котлован. На дне этой мрачной огромной ямы дымились почерневшие доски, оторванные от какой-то стены.

Отряды Медведева, Смирнова и Серанова возвращались на свою базу. Разгоряченные боем, они быстро шли, пытаясь догнать колонну освобожденных жителей. Но силы таяли. Через десять километров был сделан вынужденный привал. Погибших партизан, которых пытались доставить патриоты на базу, пришлось спрятать в большом снежном сугробе, - решено было послать за ними свежую группу резерва.

Помогая раненым, партизаны снова пошли вперед. Боевые трофеи, автоматы и пулеметы теперь казались тяжелее обычных. Но люди несли вооружение врага к себе в бригаду, зная, что оно поможет создать новый боеспособный отряд. Наконец, последние шаги, и отряды ступили на местность, занятую партизанской бригадой. Сброшено навалом оружие врага. Партизаны свалились на мокрые нары. Они спят. И никто не имеет права их будить. Таков приказ комбрига.

* * *

Стелятся по заснеженной земле тонкие струйки дыма. Он быстро растворяется в морозном воздухе. Из узких жестяных цилиндров, похожих на выхлопные автомобильные трубы, тянутся бесконечные белые невесомые кружева. Это обживают вновь выстроенную на днях партизанскую базу ее новые жители - три тысячи женщин и детей, освобожденных партизанскими отрядами Медведева, Серанова и Смирнова.


ДРАГОЦЕННЫЙ ГРУЗ


На косогорах раскинулся редкий ельник. Он то сбегает в балку, то поднимается на крутую возвышенность. И деревья, и земля под ними накрыты, как периной, толстым покровом легкого, как пух, снега, продолжающего непрерывно падать большими хлопьями. Ветки тонких вечнозеленых елей изнемогают от непосильного снежного груза, тяжело гнутся к земле и, наконец, не выдержав, сбрасывают его, вызывая непривычный для леса шум.

По этому лесу, крадучись, на небольшом расстоянии друг от друга идут на лыжах три человека. Белые халаты лыжников сливаются со снегом на деревьях, с сугробами. На крепких белых ремнях, наброшенных на шею, висят автоматы. Они тоже выкрашены в белый цвет. Да и не только автоматы. Лыжи, гранаты, бинокли - все белое.

Люди зорко смотрят по сторонам, часто останавливаются, прислушиваясь к малейшему шороху, и, не говоря ни слова, продолжают идти вперед.

Справа и слева в нескольких стах метрах движутся параллельно такие же группы лыжников. А позади - большой обоз. Тихо скрипят грубые полозья саней. Тяжело передвигают натруженные ноги усталых лошадей. Они часто проваливаются в глубокий снег, и тогда несколько человек молча помогают коню вытянуть сани с тяжелым грузом на прочный грунт.

Тяжел и изнурителен путь по лесной целине. Снег густыми хлопьями падает на сани, лошадей, возчиков. Весь обоз выглядит очень странно. Лошади и сани покрыты белой шелковой материей. Это наскоро сшитые куски парашютов. Из них сделаны не только костюмы для людей, но и лошадиные попоны, скрывающие спины лошадей, их головы и ноги до самых копыт. Такой же шелк наброшен на сани. Недаром на первых и последних санях установлены пулеметы, накрытые белыми дублеными тулупами, возле которых лежат по два человека, а следом за санями идут люди с автоматами и гранатами.

Свыше четырех часов двигалась большая белая колонна. Ни одного слова не вымолвил никто за этот длинный тяжелый путь. Только в санях под шелковыми покрывалами изредка раздавались какие-то звуки и что-то шевелилось.

Метр за метром движутся люди и лошади. Темнота наступила как-то внезапно. Сани спустились в глубокую ложбину и, пройдя метров двести, остановились.

- Приехали, ребятушки! - громко крикнул кто-то, подбегая с фонарем к первым саням. - Распаковывай груз, неси в землянки!

Вслед за человеком с фонарем появилась целая толпа людей, видимо давно ожидавших обоз. Все бросились к саням и начали торопливо развязывать веревки.

У одних из саней, распакованных раньше других, среди общего говора вдруг раздался детский голосок:

- Дяденька! А теперь можно говорить?...

Через минуту детские голоса слышались повсюду.

...Я ничуть не замерзла!... А мы дышали друг на друга... Где моя мама? Хочу кушать!...

Детей от двух до пяти лет было около семидесяти. Их привезли сюда на восьми санях. Это они сидели под шелковыми покрывалами, привязанные веревками, чтобы не вывалиться в дороге.

И вот они на месте. Бородатые вооруженные люди - дяди Вани, Миши, Володи и Степы бережно несли их в землянки, где было тепло и пахло смолой. У каждого ребенка на груди, или к ножке были привязаны узелки. В них находились документы родителей, сухарь или кусок хлеба, запасная рубашонка и штанишки. Это было все их имущество, все что могли дать родители, оставшиеся без крова в лесу, отправляя детей в неизвестный опасный путь.

Сколько горьких слез пролито над этими несчастными маленькими головками! Удастся ли им добраться до заветной цели, или ждет их гибель в пути?

Бедные исстрадавшиеся матери, ломавшие пальцы при расставании! Каково-то будет их детям, оторванным от материнских сердец, лишенным привычной заботы и ласки. Но матери знали, что так нужно. Нужно! Если дети доберутся до цели - они будут жить. Родина спасет, выкормит, научит летать этих маленьких неоперившихся птенчиков, оторванных от материнской груди.

...Тысячи матерей бежали с помощью партизан в Серболовские леса, Рдейские болота, Сусельницкие массивы и чащи. Они бежали вместе с детьми, спасаясь от расстрелов, от угона в рабство в Германию, от насилия и пыток, которыми так разнообразен арсенал оккупантов.

Но как быть с малышами? Конечно, партизаны понастроили землянок, установили печурки. И все же это не жизнь для детей. Холодно, сыро, одежда постоянно мокрая. Ребятишки болеют, их жалкие тельца в нарывах и язвах. Но это еще не самое страшное. А что если случится такой же ужас, как возле Каменки? Там гитлеровцы напали на след укрывшихся в лесу бежавших колхозников. Они окружили участок и поголовно всех расстреляли. Лишь чудом остались в живых несколько человек, которые в этот момент были случайно за пределами лагеря беженцев. Ни стар, ни мал не был пощажен. Даже грудных детей убивали каратели. Весь лес был усеян трупами. И вот теперь снова рыщут враги возле партизанского лагеря. Конечно, для охраны его стоят посты с пулеметами. Но разве спасут они, если каратели налетят со всех сторон, как воронье? И дети и матери, - все погибнут. И вот тогда обступили женщины комиссара бригады Поруценко, приехавшего в лагерь.

- Спасти надо ребятишек, председатель, - сказала Дарья Антонова, мать четверых детей. - Сотни их тут в лесу. Сгинет молодое племя.

- За этим и пришел,- ответил комиссар. - Собирай женщин, разговор иметь буду.

Через час все было решено. К сумеркам снарядили первый обоз, а за ним второй и третий, которыми было решено доставить всех детей к центральному партизанскому аэродрому.

И вот пошел санный караван по лесному бездорожью. Пуще ока охраняли партизаны драгоценный груз.

Во всех землянках запахло едой. Появилось вареное мясо, молоко, сухари. Изголодавшиеся ребятишки начали жадно есть приготовленную для них сытную, обильную пищу. Многие засыпали с куском хлеба во рту, разморившись в тепле.

Начальник партизанского аэродрома, знавший здесь каждого по имени, быстрыми шагами ходил из землянки в землянку и, выкликая отдельных людей, приказывал:

— Яков Петрович! Отвечаешь за семерых ребят. Накорми, уложи спать и будь наготове. - Чижиков Тимофей! Заберешь с Проней Исаковым веревки из саней и снесешь к костру. - Трубников! Проверь, всем ли хватило горячего молока?...

Наступила длинная зимняя ночь. Возле деревьев стоят выпряженные лошади. Слышно как вкусно хрустит на зубах пахучее сено. Спят вповалку одетые лыжники, возчики, утомившиеся после тяжелого пути. Зато бодрствуют десятки людей, встретивших обоз.

В землянку к начальнику аэродрома входит похожая на юношу Катя-радистка. Она в ватных брюках и шапке-ушанке. Теплая короткая куртка стянута ремнем. На левом плече автомат стволом вниз.

- Семен Петрович! - говорит она.- Уже вылетели. Через час будут здесь.

- Спасибо, Катя! - ответил начальник.- Садись, грейся. А я пойду посмотрю.

Начальник обходит секреты, заменяет часовых, затем с группой сопровождающих его партизан спускается по тропинке вниз. Перед ним ровная снежная гладь. Это большое замерзшее озеро.

- Цветков и Яшин,- повернулся к партизанам начальник,- еще раз проверьте, готовы ли костры к приему самолетов? Как только загудят над нами, зажигайте сразу все костры.

Партизаны отправляли детей в советский тыл.


* * *

В эскадрилье полковника Рассказова бортмеханики готовили самолеты к ночному вылету в тыл врага. Самолеты "ПО-2", хрупкие и маломощные воздушные аппараты, прозванные ”кукурузниками”, сейчас имели необычный вид. Под плоскостями у них были прикреплены два длинных ящика-кассеты. В каждую можно было поместить по два человека. А теперь вместо двух взрослых было решено поместить в каждую кассету по несколько детишек. И хотя это была непосильная нагрузка, замечательные партизанские летчики надеялись с ней справиться. Это были люди, в которых великолепное летное мастерство сочеталось с отвагой. Имена Владимира Сабурова, Василия Александрова и других знали много тысяч ленинградских партизан.

Ночной морозный воздух наполнился гулом моторов самолетов, летящих к линии фронта. Звено за звеном перелетают они вражеские позиции и вот уже находятся на территории занятой оккупантами. Круг за кругом совершают самолеты над партизанским аэродромом. Надо быть осмотрительным.А вдруг аэродром занят фашистами? Или враги узнали сигналы и зазывают летчиков на посадку?

Три костра. Все правильно. Но нет сигнала. Снова круг над снежным полем. Если в третий заход не будет дополнительного сигнала, придется уходить обратно. Летчики нервничают. Что там происходит на земле, занятой врагом? Может быть, там идут бои...

Но вот вдоль поля выписала ровную ярко-красную линию пущенная ракета. Наконец-то! Можно идти на посадку. Один за другим, заглушая моторы, спускаются на заснеженное поле легкие машины и уже на земле, прижав закрылки, тормозят движение и останавливаются, не выключая мотора. Лениво крутятся пропеллеры. Тают снежинки на разгоряченном моторе. Пилоты неуклюже вылезают из кабин и, скользнув на крыло, легко скатываются на землю.

Самых маленьких детишек удается уложить в кассету не вдоль, а поперек, как патроны в пистолетную обойму,- так помещается больше. В одноместную кабину набивают до восьми ребят, завязывая над ними веревочную сетку, чтобы не выпали дорогой.

Тяжелый, почти невозможный взлет. Изо всех сил тянет на себя ручку пилот. Уже почти кончается поле, грозно надвигается лес. Ну!!! Наконец-то! Самое страшное позади. Самолет оторвался от земли, и пилот, круто развернув "кукурузника", кладет машину на курс.

А впереди тоже не легко. Снова надо пересечь линию Фронта, правда, уже в другом месте, где, возможно, не ждут враги.

Урра!!! Огненный пояс трассирующих пуль остался позади. Теперь уже не страшно! Почти дома. Если даже будет вынужденная посадка, все равно это своя территория. Один за другим идут на посадку перегруженные до отказа легкокрылые самолеты. Сотни детей за одну ночь перебрались из логова врага в объятия Родины. Это первая ночь, которую они проведут в теплых, мягких постелях.


* * *


Не все вызволенные из неволи дети вернулись после войны к своим родным. Многие матери их ушли в партизаны и погибли в схватках с врагом. Часть малышей потеряли свои адреса, забыли свои фамилии, ибо им было всего по полтора, два, три года. Несколько самолетов с детьми настигли вражеские истребители, и были ими сбиты. Но сотни детей остались живы.

Когда по радио выступала замечательная советская поэтесса, человек большого материнского сердца Агния Барто и сообщала о повзрослевших детях и постаревших матерях, ищущих друг друга, невольно думалось: а нет ли среди них тех, кого вывезли отважные советские летчики из тыла врага.


ЛИРИК СУРОВЫХ ЛЕТ


Худенький, небольшого роста, с мальчишеской фигурой, которую обтягивала нехитрая солдатская форма без погон, он подошел к крыльцу двухэтажного деревянного дома, в котором находилась редакция фронтовой авиационной газеты "Сокол Родины".

Редактор - долговязый майор с явно штатской выправкой стоял около крыльца со своим заместителем Павлом Прониным и держал в руках макет будущего номера газеты.

- Здравствуйте, - совсем не по-военному приветствовал руководителей газеты незнакомец. - Кто из вас редактор газеты?

- Слушаю,- ответил майор, вопрошающе глядя на человека в круглых очках.

- Кедрин, - представился он. Глаза редактора радостно засветились

- Кедрин? Рад! Очень рад!.

Через несколько минут весь коллектив редакции уже знал, что в газете будет работать Дмитрий Кедрин, замечательный поэт, добровольно приехавший из Москвы на Северо-Западный фронт.

Военные корреспонденты Василий Кучин, Петр Рябчун, Николай Горшков, Фаина Стеклова, художники Аркадий Интезаров и Артур Гагашьян и все другие как-то необычно быстро и искренне подружились с этим человеком.

С Дмитрием я сблизился в очень короткий срок. Через час после знакомства мы уже с ним были на "ты”, сидели на скамейке, курили и перебирали уйму знакомых журналистов, писателей, фоторепортеров и киноработников.

На другой день, когда Дмитрий узнал от редактора, что я недавно был в тылу врага и действовал в качестве командира роты партизанского отряда, он бросился ко мне с возгласом:

- Слушай! Ведь это здорово! Понимаешь? Здорово!! - И положив мне руки на плечи, радостно заглянул в глаза.

- Да что там здорового? - засмеялся я. - Вот освоишься, поедем с тобой в партизанский штаб в Валдай, вот там ты закричишь "здорово!"

- А именно?

- Чудак-человек! Увидишь настоящих былинных героев. Бородачей. Сусаниных, Мининых и Пожарских, Денисов Давыдовых. Там ты действительно найдешь, кем восхищаться.

Через несколько дней мы с Дмитрием уже стояли на дороге и ждали любую военную машину, идущую в сторону Валдая.

В штабе партизанского движения Северо-Западного фронта люди, вооруженные советскими и трофейными автоматами, одетые в самую разнообразную одежду, окружили Кедрина. Они угощали его "крупнокалиберной" крепкой махоркой: кто-то налил из фляги в жестяную кружку водку. Появился кусочек сала, похожий на мыльный огрызок, - это было настоящее, добротное сало.

Дмитрий не пытался создать себе репутацию "рубахи парня", не любил дешевых эффектов, не рисовался перед людьми. В нем была какая-то притягательная добрая сила. Но он не был ни трибуном, ни пропагандистом. Не было у него в запасе, в его разговорной "обойме", ни большого, ни малого комплекта каких-либо изречений, попыток подделать свой язык под уровень слушателей. Он был самим собой.

С Дмитрием Кедриным вели задушевную беседу прославленные командиры партизанских соединений Николай Васильев, Александр Герман, Леонид Цинченко. Долго фронтовой поэт слушал бесхитростные рассказы бывшего тракториста, отважного пулеметчика Миши Харченко. Добродушный великан Миша, награжденный среди партизан первым званием Героя Советского Союза, проникся к Дмитрию Кедрину какой-то сердечной, братской привязанностью. Он спокойно и, пожалуй, даже мягко рассказывал о совершенно невероятных по своей дерзости и внезапности нападениях на колонны немецких автомашин, поджогах складов, диверсиях и взрывах, совершаемых партизанами в тылу противника.

Дмитрий Кедрин сидел на траве с зажатой в пальцах потухшей "козьей ножкой" и слушал, обняв обеими руками одно колено, потрясающие правдивые новеллы из уст участника этих сражений.

Он впитывал эти былины для своих стихов, для будущих поэм, для лирических полотен о патриотах родины. Несказанно рад был Дмитрий знакомству с моими друзьями, командирами партизанских полков Павлом Скородумовым и Никитой Буйновым, которые были неистощимы на рассказы об эпизодах боевых действий партизан.

Командиры и партизаны делали все возможное, чтобы Дмитрий Кедрин "выстрелил" как можно больше своих произведений во время этой встречи. И Кедрин читал свои стихи о войне, о любви, о счастье, стихи, начиненные гневом, стихи о детях, победе, о весне. Дмитрий устал. Но он продолжал читать свои фронтовые и ранние стихи, написанные им задолго до войны.

- Давай к нам, Дмитрий Борисович, в немецкий тыл. Научим стрелять из всякого оружия. Увидишь фашистов в метре от себя. Ну, как? По рукам? - уговаривали Кедрина лесные воины.

Поэт был счастлив .

- Друзья! - радостно воскликнул он. - Попрошу редактора, чтобы отпустил к вам. Сегодня же! Вернусь в редакцию, а потом к вам. Хорошо?

- Конечно, хорошо! Мужик ты нашинский, сердечный. Таких нам надо. Принимаем в нашу артель. Автомат выделим. Да и ложку тоже.

- Жаль, видишь плохо, - сказал командир отряда Леня Раздуев.

А то бы тебя, Борисович, в разведку хорошо. Ростом ты мал, это и хорошо.

- Хоть куда можешь пройти, никто не увидит, - подтвердил кто-то.

- Да, други мои. Глаза - это мое горе, - вздохнул Кедрин и, сняв очки, стал протирать их платком.

- Ты скажи своему директору газеты, пусть не волнуется. Будем охранять тебя от пули. Поживешь с нами малость, посмотришь на нашу жизнь, захочешь, на операцию возьмем, постреляешь, войну почувствуешь. А потом воздушной машиной обратно доставим. Чтобы на покое песни свои писал о нас, бородатых да не стриженных.

Когда Кедрин, вернувшись к себе, сообщил редактору о своем намерении уйти с партизанским отрядом в тыл противника, редактор пришел в ужас.

- Ни в коем случае! Слышите? Нет! Сто раз нет!

- Но поймите, это временно, - пытался выставить веский аргумент Кудрин.

- Побуду там пару недель и вернусь.

- Дмитрий Борисович! Не заставляйте редактора идти на крайние меры, - вмешался в разговор заместитель Павел Пронин. Кедрин замолчал.

Через несколько минут после разговора с Кедриным редактор увидел меня на лестнице, показал два крепко сжатых кулака и, не говоря ни слова, заскрипел зубами. Но, право, я был тут не причем.

Вечером в редакцию приехал начальник политотдела Воздушной Армии, полковник Драйчук.

Узнав о намерении Кедрина уйти с партизанским отрядом на оккупированную врагом территорию, Драйчук сказал поэту:

- Дмитрий Борисович! Дайте мне слово, что вы не будете искать пути для ухода из редакции в тыл противника. Посмотрите! Здесь, в нашей армии находятся Сергей Михалков, Маргарита Алигер, Михаил Матусовский. Они, как и вы, крайне нужны фронту. У партизан есть свой прославленный поэт Иван Виноградов, которого они обожают. Выйдет он в Советский тыл, мы вам устроим с ним встречу, и он щедро поделится с вами впечатлениями. Помните, что там ведь нужны крепкие, сильные, выносливые люди. Ежечасно происходят тяжелые сражения. Вам, с вашим зрением будет крайне тяжело. А ведь вы не хотите быть обузой для друзей, не так ли?

Полковник Драйчук попал в цель. Кедрин согласился с вескими и разумными доводами.

Но встречи с партизанами не прекратились. Дмитрий Кедрин много рассказанных сюжетов записал в свои фронтовые блокноты о партизанских боях, о людях из легенды, об отважных девушках, идущих на смерть во имя победы.

Стихи, которые опубликовал Дмитрий Кедрин в газете "Сокол Родины”, пользовались огромным успехом. В планшетах, нагрудных карманах, вложенные внутрь боевых маршрутных карт вырезки из газет со стихами Дмитрия Кедрина хранились у многих летчиков, солдат и офицеров Шестой Воздушной Армии.

Иногда Дмитрий сам читал и свои "гражданские" стихи, произведения мирных

довоенных лет. Лирические строки, они ощутимы, как лес, воздух, трава.

Как-то по-особому радостно воспринимали стихи Кедрина летчики бомбардировочной авиации командира дивизии Ивана Завражного.

- Наш Иван Завражный - трижды отважный, - хвастались они своим комдивом, помимо многих орденов награжденного тремя медалями "За отвагу ”.

Сам Завражный любил стихи Кедрина, его самого и всегда был с ним особенно душевен.

- Слушай, поэт! - обратился он к Дмитртю,- напиши ты стихи или даже поэму об этом парне, нашем парне, нашем штурмане.Ведь, верно, он стоит того, чтобы о нем заговорили на всех фронтах.

Кедрина поразило событие, о котором ему рассказал ”трижды отважный" Иван Завражный.


Самолет, на котором летел совсем молоденький штурман, недавно прибывший в дивизию из летной школы, разбомбил колонну фашистских танков, направлявшихся из вражеского тыла в район Старой Руссы и, развернувшись, лег на обратный курс. Но вдруг со стороны солнца появились два "мессершмитта-109". Захватив высоту, гитлеровские истребители вошли в пике и дали несколько очередей по бомбардировщику. Тремя разрывными пулями летчик советского бомбардировщика был убит напрвал. Самолет, оставшись без управления начал падать. До линии фронта оставалось не больше десятка километров. Пробравшись через люк в кабину убитого пилота, штурман разжал руку мертвого, высвободил рукоятку и взял управление на себя. Никогда в жизни он не сидел за штурвалом. И неопытный юный штурман на лету учился управлению бомбардировщиком. Почти у самой земли он выровнял самолет, взял ручку на себя и, подняв двухмоторную громаду на высоту в 400-500 метров, перелетел линию фронта. Он долетел до родных мест и, не зная как посадить бомбардировщик на летное поле, начал барражировать над аэродромом. Огромная грозная машина то взмывала вверх, то опускалась вниз, неуклюже покачиваясь из стороны в сторону. Появились на одном из очередных кругов выпущенные "шасси". Но самолет продолжал делать круг за кругом. И вдруг на одном из кругов моторы быстро "зачихали", винты самолета остановились и в воздухе стало тихо. Штурман отвел бомбардировщик на нижний ярус и, наконец, зайдя на край аэродрома, пошел на посадку. Шасси коснулись земли и самолет, теряя скорость, побежал по полю.Все было бы правильно, если бы сработали тормозные закрылки. Но они были заклинены, и уже в конце аэродрома самолет круто повернул в сторону, легко ударился левым винтом в ствол толстой ели и остановился.

К самолету помчались все, кто был на аэродроме. И в первую очередь, конечно, врачи.

И тут отодвинулся колпак кабины и из нее показалась голова штурмана.

- Что с тобой? - бросился Завражный к штурману. Но тот ничего не ответил, а только показал рукой на стеклянный колпак самолета, где находился за турельным пулеметом воздушный стрелок. Стрелок был жив и невредим. Это увидели все через несколько секунд. И, вытащив тело убитого летчика, все поняли без слов, в чем дело.

- Почему ты сразу не сел, как только появился? - задал вопрос штурману один из командиров эскадрильи, совершенно забыв, что он говорит не с летчиком, а штурманом.

- Боялся сесть с полными баками. А вдруг взорвутся при посадке? Тогда погибнет машина, да и стрелок тоже.

- А ты?

- И я, конечно. Что я рыжий, что ли? - и вдруг засмеялся, сняв шлемофон и погладив себя по рыжим мокрым от пота вихрам.

- Товарищ комдив! - доложил главный инженер дивизии, бегло осмотрев поврежденную машину, - погнут только левый винт и вышла из строя рация. К утру самолет будет готов к вылету.

Вот почему Иван Завражный просил Дмитрия Кедрина написать стихи об этом необычном подвиге. И Кедрин написал их.

Через три месяца после нашей встречи меня отозвали в штаб партизанского движения. Формировалась новая бригада народных мстителей. Я вновь уходил в тыл врага. Дима Кедрин провожал меня в опасный путь.

- До встречи! - крикнул он мне, когда я уже стоял в кузове грузовика.

- Прощай, дорогой!

... Кто бы мог подумать, что я, находясь в тылу фашистских войск, останусь жив, а Дима погибнет от грязных рук подлых убийц вскоре после войны. До сих пор он жив в моей памяти - поэт, солдат, друг.


ХОЗЯЕВА НОЧНОГО НЕБА


Лампочка размером с наперсток, без патрона, окрученная проводами, была подвешена на гвоздь и ярко освещала землянку. Концы проводов тянулись к тяжелому аккумулятору, стоявшему под деревянным топчаном.

Семь молодых летчиков легкой ночной бомбардировочной авиации, обслуживающей партизанские соединения Северо-Западного фронта, в комбинезонах, легких, неуклюжих унтах, чем-то напоминающих добрых мохнатых собак, мечтательно улыбаясь, сидели за простым деревянным столом и молчали. Американская тушенка, нарезанная щедрыми дольками, лежала на свежем номере фронтовой газеты.

- Скоро ли? - спросил, повернув голову, один из сидевших летчиков, снимая с головы шлемофон, оказавшийся рыжим вихрастым парнем с задорными серыми глазами.

- Не спеши, Павлик! От тебя не уйдет, - ответил сидящий напротив его товарищ и, подперев обеими руками подбородок, уставился в незримое пространство.

- Сидим, как на симфоническом концерте, - нарушил молчание пилот с лицом явно восточного происхождения.

- Не надо грустить, - сказал, обращаясь к летчикам, рыжий Павлик. - Я думаю, что...

Но он не успел закончить фразы, как дверь в землянку открылась, серое одеяло, висевшее над дверью вместо шторы, поднялось, и показались ноги в заснеженных унтах, а за ними появился их хозяин.

- Принес ? - раздалось сразу несколько голосов.

- А как же! Вот он, миленький. Совершенно целый! - ответил вошедший и поставил в центр стола толстый граненый стакан, видимо, видавший виды на своем веку.

- Давайте, детки, за дело,- предложил летчик с расстегнутым воротом, из-под которого виднелась рубиновая "шпала”, вставленная в голубую петлицу.

- Давай, капитоша! Открывай огонь на бреющем! - предложил Али Кантемиров, пилот с восточными чертами лица.- Жаль, рога нет, а то вспомнил бы свою Осетию, - мечтательно закончил он, обводя глазами окружающих.

- Как?..- Сначала налить, а потом класть или наоборот? - спросил капитан, подвигая к себе кусок тушенки.

- Это кто как хочет, - ответил Павлик, засовывая руку в карман.

- Нет! Порядок есть порядок, - нахмурился капитан, - нечего создавать анархию. А ну-ка! Ставь каждый перед собой коробки.

Оживленно задвигалась дюжина рук. Сдвигались в сторону замки -"молнии” у комбинезонов и на грубые неотесанные доски стола перед каждым сидящим появилась небольшая продолговатая картонная коробочка белого цвета.

- А теперь рыжего на стол! - скомандовал капитан. - Да не тебя, господи! Куда ты лезешь?! - накинулся он на рыжего летчика, пытавшегося подняться и, нагнувшись под деревянные нары, вытащил оттуда медный самовар.

- Что, думаешь ты один рыжий на свете, - с шутливой иронией произнес кавказец, оглядывая Павлика.

- Вероятно полагает, что он монополист в этом доме, - дополнил капитан.

- Неужели ты действительно подумал, что тебя поставим на стол? - весело съехидничал Али. - 0 Магомет! Верни разум смиренному рабу твоему! - растяжно протянул Али, воздев вверх свои большие черные глаза, показывая рукой на Павлика.

-Ну ладно! Театр потом. А сейчас начнем официальную часть, - предложил кто-то, подвигая тяжелый самовар к центру стола.

- Начнем с капитана, по кругу,- предложил Арнис Биезинь, красивый белокурый латыш, самый рослый летчик из всех находившихся в землянке.

- Можно, - согласился один из сидевших за столом. - Давай, капитоша, своего Сашку.

- Пусть будет по-вашему, - ответил капитан Юров и поставил стакан под кран самовара.

- Открой сифон и закрой поддувало, - бросил Павлику Али. Павлик среагировал мгновенно. Закрыв рот, он повернул краник самовара. Белая прозрачная жидкость полилась в стакан.

- Только до половины, - забеспокоился Арнис, - Закон физики гласит, что каждое тело...

- Хватит трепаться, ученые! - произнес молчавший до сих пор летчик, лейтенант Валерий Спицын. - Начнем церемонию.

Все нагнули головы к столу. Капитан открыл свою коробочку, вытащил из нее двумя пальцами орден Александра Невского, поднес его к стакану, наполовину заполненному водкой, и деликатно опустил награду на дно стакана. Все сидевшие в землянке летчики, молча, спокойно следили за этим необычным ритуалом.

Капитан поднял стакан и в несколько глотков опустошил содержимое. Орден коснулся его губ. Поставив на стол стакан, капитан взял в руки массивный металлический знак доблести и тщательно вытер его платком.

- Ну вот и обмыли твоего Сашеньку,- с грубой мужской лаской в голосе произнес огненный Павлик, заботливо привинчивая к гимнастерке капитана орден Александра Невского.

Начало было положено. Теперь все шло, как по конвейеру. Опускались в исторический граненый стакан ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны. Тостов не было. Вся церемония проходила молча и торжественно. Но лица участников были внешне абсолютно спокойны и непроницаемы. Умение владеть собой было продемонстрировано в полном объеме.

"Обмывание" правительственных наград закончилось в течение получаса. Пустые коробочки, в которых находились ордена, были собраны и аккуратно сложены на маленькую полку, прикрепленную к стене над нарами, где находились несколько книг, компас и десятка полтора таких же пустых коробочек.

- А теперь, пошли обедать, - сказал, закрывая "молнию" Али.

Тушенка была съедена. Самовар снова занял свое место под нарами, летчики, застегнув комбинезоны, по одному стали выходить из землянки, держа путь в летную столовую.


* * *


- Почему у тебя только один орден, Павлик?, - обратился к своему соседу по столу Федор Цвирко, недавно прибывший в эскадрилью. - Ведь ты такой боевой авиатор! Около сотни раз вылетал в тыл врага, столько партизан перебросил через линию фронта, да и бомбил на бреющем фрицев.

- Мне сразу нельзя, - степенно ответил Павлик, намазывая на черный хлеб тонкий слой горчицы, - я уголовник.

- Как?- задохнувшись, спросил Федор.

- Да так,- ответил Павлик,- не бойся, не вор, не грабитель.

Как говорится в какой-то опере, "Я - честный убийца". Понял? Милиционера покалечил перед войной. Вот и сел в тюрьму на пять лет. А сейчас выпустили. Досрочно. Три месяца отсидел и выпустили. Иди, говорят, на фронт. Смывай свой позор и заслужи прощение. Убивать между прочим, тоже разрешили. Но только фашистов! Ясно? Ну вот и все. Снова сел за штурвал.

- Расскажи ему все по порядку, Павлик, - посоветовал Али, - пусть поймет, что к чему.

- Что тебе сказать, Федя, - начал Павлик. - До войны летал на юге, на "ПО-2". Возил из колхозов в Краснодар, Ростов, Сочи помидоры, сливы, яблоки,- в общем, вкусные продукты. А в Ростове у меня была дивчина. Юлька. Красавица, сучья лапа! - Павлик вздохнул. - Катал ее на самолете. Даже "бочки" и Нестеровские петли делал. Ну, в общем, как в романах. Полюбил до потери сознания. Ноги - во! - Павлик поднял вверх большой палец правой руки. - Кость широкая. Румянец на всю морду и, конечно, коса. Идем по улице под руку, как прижмется, веришь, не могу идти. Температурит страшно. Вот какая была Юлька-подлюга.

Павлик рассказывал историю несчастной любви с упоением. И друзья прекрасно понимали этого славного двадцатидвухлетнего парня. Они не осуждали его и считали, что в его поступке, кроме трагедии, есть даже комические стороны, которые Павлик рассказывал с особенным удовольствием.

- Договорились с Юлькой, что в день ее рождения поженимся. Это значит в декабре сорокового. Ну,всякие там штучки ей дарю. Часы, колечки и другое положенное барахлишко. Ввел для себя личную дисциплину, как на тренировочных полетах в летной школе. Не позволяю себе никаких вольностей, кроме поцелуев. Это ясно. Думаю, поженимся, а там я свое как законный муж получу.

И вдруг узнаю от моего бортмеханика, что она "налево" работает! С милиционером. Меня, значит, вечером целует, а его ночью обнимает. Вот ведь скотина! Сначала не поверил. Схватил механика за горло и тряхнул так, что чуть мозги не вытряс. Ну, а потом попросил у начальника отпуск на три дня и проследил. Оказалось, точно. Вот подонок! Как будто девок мало в городе. Обязательно нужно мою Юльку лапать. А ведь знал, что я на ней жениться собираюсь. Тоже "блюститель"!

Все сидящие за столом, прекрасно знали историю своего "отелло" и с удовольствием слушали Павлика, который мог рассказывать свою трагедию бесконечно.

- Мой противник, милиционер, всегда регулировал правила уличного движения на центральной площади города. Место открытое и хорошо ”простреливается” с воздуха. Узнал я, когда заступает на дежурство "первый любовник". Слетал на своей "керосинке" в колхоз и набрал целый люк арбузов. Штук двести. Поднялся в воздух, развернулся и пошел над городом.

День яркий. Часов десять утра. Лечу на малых оборотах по кругу. Делаю расчет на высоту, скорость, снос ветра. В летной школе был отличником по штурманским расчетам. Вот и пригодилось. Набрал высоту и пошел в пике на мильтона. Спустился метров на сто пятьдесят. Вижу - площадь пустая, а мой цуцик стоит героем в своем кругу. Но круг, ребята, оказался не заколдованным. Ведь пикировал я на него с упреждением, метров на двести. А он-то, этот южный обольститель, не знал аэронавигационных правил. Рванул я рычаг люка, взял ручку на себя и дал полный газ, чтобы выйти из пике. Нагрузка была дикая. Думал лопнут ремни. Помню, даже кричал страшным голосом, но из пике вышел. Ну, а арбузы! Тут не попасть было бы просто смешно. Конечно, пара шариков попало на юлькиного пижона. Вот, собственно, и все.

Меня в эскадрилье и на суде спрашивали, как, мол, это во время перевозки бахчевых у вас люк открылся? Надо судить не только вас, но и механика. Ведь милиционера-то покалечили, лежит в больнице.

Я им сразу все начистоту выложил. Насчет любви, Юльки, милиционера-пижона. Так не поверили! Понимаешь? Не верили! Повезли к психиатру. Ну, а потом Юльку вызывали, еще свидетелей, моего механика - и все стало на свое место. Дали мне за умышленное преступление пять лет на раздумье.

Посидел малость, а тут война началась. Подал заявление гражданину начальнику тюрьмы. Написал: "Прошу направить на фронт". Вписал строчку, что буду драться, как с пижоном, который у меня Юльку увел. Вызвали на комиссию, посмеялись над заявлением и велели собираться на фронт, в Воздушную Армию.

Вот и все. А ты говоришь: "Мало орденов". Чудак! И на том спасибо. Буду жив, будут и награды.


ОДИННАДЦАТЫЙ РЕБЕНОК ЭЛЬЗЫ ПУТНИС


Ночью засада гитлеровцев плотным кольцом окружила маленькую водяную мельницу. Когда наступил рассвет, каратели ворвались в помещение. У мешков с зерном стоял плотный коренастый человек, готовясь ссыпать под жернова пшеницу.

- Ты мельник? - заорал офицер, размахивая пистолетом.

- Я, - спокойно ответил мельник.

- Это Путнис, - подсказал полицай, подобострасно заглядываяв глаза гитлеровцу и показывая на мельника. - Для партизан муку готовит.

- Мерзавец!!! - гестаповец ударил мельника по лицу рукояткой пистолета. Путнис покачнулся и уничтожающе посмотрел на палача.

- Пытать! - закричал фашистский офицер вытирая о мешок залитую кровью рукоятку парабеллума.- Пусть скажет где партизаны!

Путнис молчал. Двое карателей бросили его на мешки и заломили назад руки. Еще двое подошли с ножами к лежащей жертве и выкололи несчастному глаза. Раздался нечеловеческий вопль. Потом прозвучала автоматная очередь, и изуродованный мельник стал недвижим.

Партизаны Второй бригады прибывшие за мукой, услышали выстрелы и поняли, что на мельнице орудуют каратели.

Ни один гитлеровец, а вместе с ними предатель-полицай, не ушли от расплаты. Народные мстители привезли в партизанскую бригаду тело Путниса. Вьюком на лошадях доставили неразмолотое зерно.


* * *

В просторную землянку врача зашел комбриг Второй Ленинградской партизанской бригады Николай Васильев. Постоял, посмотрел в вопрошающие глаза главного партизанского медика и, положив ей руку на плечо, произнес:

- Мужайся, Лидия. Пришел к тебе с недоброй вестью. Погиб твой брат. Убили его изверги.

- Как убили? - схватилась за голову Лидия. На мельнице?

- Да. Навел полицай.

- Может еще жив?

Комбриг покачал головой.

- Хочу посмотреть, - решительно произнесла Лидия и направилась к выходу.

- Постой, доктор! - остановил ее Васильев. - Уже похоронили. Не велел тебе показывать. Хоть ты и медик, но его так искалечили, что нельзя смотреть. - Васильев взял флягу с самогоном-первачом, заменявшим партизанским медикам спирт, налил в жестяную кружку

и протянул Лидии.- Выпей, доктор, за помин души твоего брата Путниса. Принял он тяжкую мученическую смерть. Но наши ребята уже рассчитались сполна за него...


* * *

Лидия родилась в семье батраков Эльзы и Симаниса Путнисов, работавших около Валки у помещика. Лидия была одиннадцатым, последним по счету ребенком в семье этих бедняков. Было это в 1900 году.

Разбрелись по России подросшие дети Путнисов в поисках знаний и работы. Вера, Антон, Август, Александр, Николай, Петр, Яков, Лидия, Зузана и Наталья не хотели быть обузой для родителей. Старший брат, Август, работавший на Путиловском заводе в Петреграде, после долгих хлопот и поисков наконец договорился, чтобы его сестричку Лиду приняли в частную гимназию (в казенную гимназию латышей не принимали). Это было в 1909 году. Спустя восемь лет Лидия блестяще закончила учебу.

Город на Неве всколыхнули революционные события. Юная Лидия Путнис была избрана делегатом от Петрограда на Первый съезд учащихся, на котором с пламенной речью выступил народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

В девятнадцать лет Лидия Путнис вышла замуж за железнодорожника Радевича. Потом поступила в медицинский техникум, который закончила с отличными отметками, и была направлена в Мурманскую областную больницу.

Из Мурманска акушерку Радевич послали в суровые дали, на далекий север. Там, в тяжелых условиях, она принимала роды, лечила взрослых и детей, рыбаков и охотников. Но желание получить высшее медицинское образование ни на минуту не оставляло её.

Вернувшись в Ленинград, она поступила во Второй медицинский институт. В 1939 году Лидия с успехом сдала экзамены, и с дипломом врача была направлена в Дедовичскую больницу Псковской области.

- Пошлите меня, пожалуйста, поближе к моей Латвии,- попросила она в комиссии по распределению. - Там живет мого моих земляков. Да и брат мой там трудится, мельник он.

И вот Лидия уже главный врач большой районной больницы Ленинградской области. Всего два года проработала она на новом месте, и вдруг разразилась война. Лидия стала врачом многотысячной армии народных мстителей...

В лесу, в кустах, на болоте, в нескольких сотнях метров от места сражения, при свете карманных фонариков она оказывала первую помощь раненым. Операции, проведенные ею в совершенно невероятных условиях, спасли от неминуемой смерти сотни советских патриотов.

Не хватало бинтов, ваты, йода. О настоящих хирургических инструментах, о шприцах и наркозе можно было только мечтать. Слесарная ножовка, плоскогубцы, небольшой кинжал и бытовые ножницы - вот её основной инструментарий. Спирт заменяла самогонка, старые бинты многократно стирались санитарками да и самими ранеными в реке Шелонь.

- Где и на чём я только не оперировала!- вспоминает Лидия.- Ящики из под патронов, доски, оторванные от товарных вагонов, борта взорванных фашистских грузовиков заменяли мне операционные столы. А бои шли беспрестанно, налеты, диверсии против фашистских оккупантов совершались каждый день, каждую ночь. То и дело слышишь: "Доктор!!!” А я уже тут. Делаю для начала всё, чтобы не погиб от потери крови, а потом, уже на базе, в нашем партизанском лагере, тщательно обрабатываю раненого. Если можно спасти, вылечить в лесу - прекрасно, а нет - так ночью переправляли с тайных наших аэродромов через линию фронта в советский тыл.

Да, доктор Лида буквально творила чудеса. Многих, очень многих спасла она от верной гибели. Автор этих строк помнит, как отважному партизану Николаю Орловскому во время тяжелого боя с карательной экспедицией осколком снаряда снесло часть черепа. Смертельно раненого патриота на самолете переправили в тыл. И боевого партизана вернули к жизни. После войны Николай Орловский с вмонтированной в череп металлической пластинкой много лет работал комендантом Дома Советов в Пскове.

Бесстрашному командиру партизанского полка Дмитрию Худякову в бою осколком мины оторвало по плечо руку. Кавалер многих боевых орденов, прославленный партизанский командир Дмитрий Васильевич Худяков живет и трудится в городе Камышлове Свердловской области.

В одном из боев партизанами был захвачен фашистский ефрейтор, раненный в челюсть. Весь рот, зубы, и скулы были перебиты. Лидия долго возилась с раненым немцем, выходила его и отправила в советский тыл.

В прославленном партизанском соединении Лидия была не только хирургом. Она работала и невропатологом и терапевтом, гинекологом и психиатром и, конечно, воином.

Постарайтесь представить себе женщину маленького роста, в военной гимнастерке, кирзовых сапогах, маленьким трофейным пистолетом, финским ножом в чехле и подвешенной гранатой. В таком одеянии главный партизанский медик извлекала пули и осколки, зашивала раны, ампутировала слесарной ножовкой раздробленные конечности, вселяла в людей веру в жизнь, в победу советского народа.

В одну из темных ночей, на секретном партизанском аэродроме приземлился самолет "ПО-2", который вел известный всем партизанам ночной ас, летчик Василий Александров. Из самолета вышли писатель Алексей Каплер и журналист Лев Плескачевский, находившиеся на Северо-Западном фронте.Они были потрясены, увидев, какими "инструментами" обрабатывала раны лесной доктор.

- А для чего плоскогубцы? - спросил Каплер у Лидии.

- Как для чего? - поразилась вопросу партизанский врач и добавила: - вырывать зубы, вытаскивать пули, осколки...

- Слушайте, доктор! Дайте нам ваши пилу и клещи. Мы их отдадим в Музей Советской Армии.

Лидия замерла от неожиданности. Она быстро загородила собой инструменты и грозно посмотрела на просителей.

- Вы с ума сошли! Я же не смогу работать! Ведь настоящего инструментария и в помине нет. Был у нас полный ящик всего, что нужно для хирурга, но в одном бою фашисты захватили его... "Отдадим в музей!" После войны, забирайте. Вы же взрослые люди!..

Офицеры крупного вражеского гарнизона, расположенного в особняке обширной помещичьей усадьбы, раскинутой на берегу реки Шелони, никак не могли предполагать, что на них может быть произведен налет, да еще среди бела дня.

Но совершенно неожиданно партизанский полк под командованием лихого командира Павла Скородумова перед рассветом скрытно подошел, без единого выстрела снял часовых и внезапно ворвался в этот укрепленный фашистский пункт.

Через сорок минут все было кончено. Захваченное оружие, боеприпасы и продовольствие лесные воины грузили на телеги и вьючили на лошадей, которых оказалось полно в гарнизонной конюшне.

Адъютант командира полка Семен Воронов привел Скородумову высокого аргамака под великолепным седлом.

- Вот это конь! - восторженно воскликнул командир.

- Ваш теперь. - Адъютант передал поводья Скородумову.

- А это что за чудо-юдо? - воскликнул один из партизан, когда из конюшни вывели маленькую лошадку.

- Взять с собой! - скомандовал Скородумов.- Эта коняшка - шотландский пони.

- Получай, доктор, - обратился Скородумов к партизанскому врачу, когда полк вернулся на базу.

- Это зачем? - Лидия вопросительно глянула на Скородумова.

- То есть как зачем? Конь аккурат по тебе. Чтобы пешком грязь не месила. И спрятать его легко. Накинешь плащ-палатку - и нет коня. Ноги у него крепкие. Весь твой госпиталь возить может на спине.

-Только, Павел Васильевич, как бы мне не свалиться...

-Помилуй! - воскликнул командир. - Будешь сидеть как в кресле. Смотри, какая гладкая спина, как подушка.

- Эта лошадка была для меня большим помощником в тяжких

переходах. Бывало, и раненых перевозила, - рассказывает Лидия.

Ветераны пятидесяти двухтысячной армии ленинградских, калининских и прибалтийских партизан до сих пор помнят неутомимого, отважного доктора. Ее прекрасно знал командир латышских партизан Отомар Ошкалн, помнил Эрнест Америк, бывший командир Латышской партизанской бригады, Герой Советского Союза Вилис Самсон, эстонские партизаны Аугуст Аартее, Леонид Мятинг.

Во все праздники, торжества, юбилейные даты самые сердечные послания шлют легендарному партизанскому доктору руководители Северо-Западного фронта. Ей посвящены многочисленные очерки, статьи,главы книг о партизанских подвигах.

Сейчас Лидия Симакова - заслуженный врач республики, у нее много правительственных наград, живет в Ленинграде. Несмотря на свой возраст, она работает в больнице.


НЕВИДИМКА


- Если сегодня не выручим, могут отправить в Германию, - закончил свой рапорт командиру бригадной разведки Лобановскому связной. Несколько минут в землянке стояла тишина. Слышно было только, как потрескивают в печурке дрова.

- Надо выручать во что бы то ни стало! - решительно сказал комбриг Юрцев. - Немедленно высылай людей,- приказал он

Лобановскому.- В случае нужды прикрой огоньком.

К вечеру в расположении 13-й партизанской бригады сопровождаемая группой вооруженных людей появилась незнакомая девушка, стройная, круглолицая, с большими карими глазами.

Партизаны внимательно, некоторые даже подозрительно, разглядывали незнакомку. Но когда комиссар бригады Поруценко сердечно пожал ей руку и при этом лицо его осветила радостная улыбка, все поняли, что это не только свой, но и очень дорогой человек.

- Так вот ты какая, наша невидимка! - широко улыбнулся Юрцев, взяв девушку за плечи. - А ну, покажись-ка! Хороша!

- Подумать только, за все эти годы ни разу ее не видел, - развел руками начальник штаба Осокин. - Я думал, ей за сорок.

- А тут и половины не будет! - засмеялся комбриг.

- С Лобановским мы встречались довольно часто, - вставила, наконец девушка, бросив взгляд на начальника разведки.

- А он молчал, скрытный человек, - сказал Юрцев. - Ни разу не сказал, какая ты есть. Думали, действительно пожилая, присланная из центра. А тут на тебе!

- Спасибо, товарищи, что вызволили, - произнесла девушка.

- Не нам спасибо,а тебе, от всех нас. А ты, Степан, - обратился комиссар к Лобановскому, - проводи ее в политотдел, пусть накормят, дадут отдохнуть.

Вскоре девушка снова была в землянке комбрига. Ее уже ждали Юрцев, Поруценко, Лобановский, Котляров, Обжигалин - все командование бригады.

- Ну, докладывай про свое житье-бытье у немцев, - предложил комиссар. - Только скажи сначала, как тебя теперь величать? Ведь у тебя столько фамилий, что не упомнишь: Иванова, Евдокимова, Цветкова и, наверное, еще с десяток других.

- Зовите просто Дуся, - ответила девушка. - А если точно, то Евдокия Ивановна Иванова. Так и в паспорте, и в партийном билете.

В землянку вошел адъютант комбрига, поставил на фанерный ящик из-под немецких мин ведро с кусками вареного мяса, щедро насыпал на блюдце крупной соли:

- Кушайте! Если понадоблюсь, я - рядом.

- Что же рассказывать? - смущенно проговорила Дуся. - Ведь, собственно, все известно.

- Ничего, дружок, не известно,- запротестовал Поруценко.

- Хотя и знаем тебя по большим делам, а вот видим первый раз.

- Давай, Дуся, не стесняйся. - На правах старого знакомого Лобановский похлопал девушку по плечу. - Нам все важно.

А твои дела с немцами будем считать законченными. Теперь если и увидишь кого из них, так разве только пленным или убитым.

И Дуся начала свой рассказ.

В деревнях Грибачиха и Хлопотово, входивших в колхоз "Красная Судома" Дедовичского района, готовилась эвакуация населения. Учительница Евдокия Ивановна забежала на минутку домой. Её мать, Ксения Фндоровна, старая, скрюченная ревматизмом женщина, сидела на узле с вещами и ждала дочь.

- Наконец-то! - облегченно вздохнула она. - Подвода готова?

- Сейчас, мама, сейчас, - ответила Дуся, снимая с книжной полки коробку, в которой лежали документы.

- Быстрее, Дусенька! Смотри, как бы не попасть в лапы к фашистам. Узнают, что ты коммунистка, и все. - Старуха тяжело поднялась и, согнувшись, поволокла узел к двери.

В ожидании транспорта люди сидели у своих домов на узлах, мешках. На многих несмотря на жару были надеты теплые пальто. Каждому хотелось унести подальше от врага лучшую одежду, ценности, продукты.

Фашисты ворвались неожиданно - на мотоциклах, автомобилях, танкетках. Тяжелые тупорылые грузовики тащили за собой орудия крупного калибра. В кузовах сидела орудийная прислуга.

Село было заполнено гитлеровцами в одно мгновенье. Солдаты соскакивали с машин и, держа в руках автоматы, шли по улице.

А жители, прижавшись к стенам домов, растерянно смотрели на незваных пришельцев.

Отделившись от группы солдат, два немца подошли к дому Ксении Федоровны.

- Мильх! Млеко! Шнель!!! - бросил ей один из них и ткнул стволом автомата в живот женщине. Второй, рванув дверь, вошел в дом.

- Яйки! Млеко! - заорал он и, схватив со стола пустой стакан, поднял его вверх. - Млеко!!! - затряс он стаканом.

Но видя, что его не понимают или не хотят понять, показал на автомат: - Нихт млеко, пуф,пуф!

В это время показалась фигура третьего немца, который позвал своих приятелей к выходу.

Около штабной автомашины, остановившейся в центре села, на услужливо поставленном солдатом стуле восседал какой-то, видимо важный офицерский чин и, не мигая, смотрел на толпу согнанных сюда колхозников.

Из двери дома, занятого гитлеровцами, вышли другой немецкий офицер и переводчик.

- Вот ваш староста, - сказал переводчик, показывая на председателя колхоза, стоявшего около крыльца. - Он выполняет приказы немецкого командования. Слушать его и помогать! За отказ будете строго наказаны.

Жители молчали. Сидевший до сих пор неподвижно на стуле гитлеровский офицер посмотрел на переводчика, перехватил его взгляд и поманил к себе пальцем. Тот быстро подошел и, почтительно согнувшись, выслушал какое-то указание.

- Яволь! Натюрлих! - подтвердил он и, повернувшись к колхозникам, произнес: - Нет теперь Советской власти! Все кончено! Великая Германия - вот для кого вы должны делать все, что потребуется. Понятно? Тут с вами нянчиться не будут. Пулю, а то и веревку на шею и прямым сообщением туда. - И он показал на небо. - А сейчас шнель готовить еду для солдат! Да чтобы вкусно было и питательно. Идите!

Регулярные части фашистской армии продолжали двигаться по шоссейным и проселочным дорогам Псковщины. Через деревни, районные центры, по трактам и мостам с шумом и грохотом проходили моторизованные дивизии автоматчиков, танковые соединения, минометные и артиллерийские части.

В то же время захватчики начали усиленно создавать свой "новый порядок" на псковской земле. Во дворах и огородах окрестных сел то и дело раздавались короткие автоматные очереди. Это гитлеровцы шныряли по подворотням, расстреливая коров, овец, поросят.

Вечером возле дома Евдокии Ивановны появился староста. Не стучась, как хозяин, рванул на себя дверь, подошел к столу. Подражая немцам, широко расставил ноги, обвел небрежным взгляд дом, комнату.

Староста получил от коменданта первое задание: срочно представить списки оставшихся в селе коммунистов и комсомольцев. Лица, на которых укажет староста, должны быть немедленно казнены.

Вытащив из кармана тетрадь, он сел за стол и взял в руки карандаш.

- Насколько мне известно, ты коммунистка?- спросил он учительницу и прищурил глаза.

- Продажная шкура! - не удержалась Евдокия.

- Молчать!- вскочил со стула староста.- Одно мое слово - и будешь расстреляна! Всех вас, партийных уничтожим!- Круто повернувшись, староста пошел к двери.

- Стой! - крикнула Евдокия.- А сам что, жить не хочешь?

- Живу не тужу,- ответил староста, остановившись у порога.

- Немцы - это сила! Германская армия всегда меня защитит.

- Так слушай, что я скажу.- Евдокия вложила в слова всю свою ярость, все презрение к фашистскому пособнику.- Если подашь списки на коммунистов и комсомольцев, нас казнят. Это верно. Но клянусь тебе, и ты будешь убит, только часом позже. Помни, это не просто угроза. Я слов на ветер не бросаю. Вот и выбирай!

Широко раскрыв глаза, староста глядел на учительницу. Лицо его выражало растерянность. Никто еще с ним так не разговаривал, как эта девушка. А может, действительно, за ней стоят те, кто ушел в лес? Ничего не ответив, староста медленно повернулся и, выйдя, бережно прикрыл за собой дверь.

Утром он явился в комендатуру:

- Сбежали, герр комендант, и коммунисты и комсомольцы вместе с Советской властью.

- Как только кого увидишь, немедленно сообщи, - распорядился через переводчика офицер.- Днем или ночью, в любой момент.

- Слушаюсь! - вытянулся староста, обрадованный таким неожиданным исходом.

- Ничего!- утешал он себя.- Придет срок. А пока своя рубашка ближе к телу.

Евдокия не знала, что творилось в душе старосты. Ее волновало другое: надо немедленно предупредить всех членов партии и комсомольцев о готовящихся арестах.

Едва успела закрыться за старостой дверь, она спустилась в подпол, в простенке между бревнами нашла глубокую щель, засунула туда партийный билет, завернутый в коленкор, замазала щель глиной. А для отвода глаз заодно обмазала глиной еще десяток расщелин.

Ближе к ночи коммунисты и комсомольцы, предупрежденные Ивановой, тайно собрались в сарае, где хранился колхозный инвентарь. Евдокия рассказала о встрече со старостой.

- Многое думала я за эти часы, - сказала она. - Хотела убить подлеца, да это бесполезно. Если составил списки, то наверняка уже передал в комендатуру. Но все-таки мне думается, что струсил.

- Завтрашний день покажет, - произнес Николай Иванов, принятый перед войной кандидатом в члены партии.

- А сейчас хоть на сутки всем надо исчезнуть, - решительно сказала Евдокия. - Вдруг начнут фашисты ходить по домам. Тогда смерть. Я советую так: если до вечера будет тихо, приду к трем березам, где был пионерский костер. Подходите. Договоримся, как действовать дальше.

- А если тебя схватят, Дусенька ? - спросил кто-то вполголоса.

- Тогда не приду к березам,- ответила учительница.- А вы уйдете в леса, искать наших руководителей. Небось не баклуши там бьют, организовывают, наверно, советских людей на борьбу с фашистами. А теперь айда в поле, в сараи. Только завтра быть на месте.

Попрощались на всякий случай и по одному разошлись.

Наступило утро. Учительница вышла из дома за водой и увидела идущего по деревне старосту. Встретились взглядами два человека. Опустил глаза староста и прошел мимо, ничего не сказав. Видно, шкуру свою не хочет дырявить."Испугался", - удовлетворенно подумала девушка.- "Но что делать дальше?"

Знала Евдокия, что председатель Дедовичского райисполкома Александр Георгиевич Поруценко и секретарь райкома Александр Федорович Майоров ушли в леса с активистами района. Но где они? В Серболовском лесу? А возможно, в Рдейские болота двинулись? Там их никто не найдет...

"Может, собрать людей, организовать отряд и тоже уйти в лес?- думала девушка.- Или остаться здесь, выполнять какое-нибудь задание партизан? Но с кем посоветоваться? Попробуй пойми, кто сейчас друг, кто враг". После того как председатель колхоза стал прислуживать фашистам, люди стали смотреть друг на друга с подозрением.

Мучительные вопросы, волновавшие Евдокию, были решены совсем неожиданно. Как-то из деревни Горсово к ней пришла подруга, с которой она в прошлом училась в школе. Клава Васильева работала перед войной секретарем народного суда. Девушки вышли в поле.

- Тошно мне, Клавочка! - призналась Евдокия. - Противно стало жить. Только и слышишь: "Милые! Шнель! Хальт! Яйки!" Будь они прокляты!..

- Скажи, Дуся, как ты дальше думаешь жить?

- Уйду в лес!- решительно ответила учительница.- Не могу смотреть на всю эту мразь. Надо действовать! Уничтожать их надо, Клавочка! Понимаешь? Одного за другим. Давить, как клопов!

- Но ведь это нужно делать с умом,- ответила Клава.- Сгинешь одна ни за грош. Ну, убьешь одного фашиста. А потом? Тут же убьют тебя и мать и сожгут все село. Так нельзя. Ты что? Террорист-одиночка? Нет! Так не пойдет.

- Давай вместе, Клава! А?- с жаром и надеждой предложила Евдокия.- Найдем еще таких, как мы. Ведь кругом много советских людей!

- А ты уверена во мне? Вдруг я на немцев работаю?- испытующе спросила Клава.

Евдокия на секунду окаменела.

- Ты что?- прошептала она.- Ты же наш человек! Такие как ты, не продаются врагу!

Евдокия посмотрела подруге в глаза. Но та не отвела взгляда, улыбнулась:

- Просто хотела, Дусенька, предупредить, чтобы ты была осмотрительнее. Никуда я с тобой не пойду. И ты тоже останешься.

Евдокия вскочила с земли:

- Что ты мне крутишь голову? Ведь не служишь же ты у немцев?

- Успокойся!- невозмутимо ответила Клава.- Давай поговорим о работе, которую тебе поручает подпольное руководство, и с этой минуты знай, что моя подпольная кличка Румянцева. Понимаешь? Румянцева! А твоя Евдокимова. Запомни, не ошибись. И помни, что

это только подпольные клички. Для всех остальных я по-прежнему остаюсь Васильевой, а

ты - Ивановой.

Девушки говорили долго, уточняли варианты сбора сведений для подпольной организации. Договорились, что встречи их будут крайне редкими. В Горбово Евдокия придет только в самом исключительном случае, да и то не в самую деревню, а на окраину.

- Оповестишь меня, когда я тебе потребуюсь. Выйду на дорогу и встретимся. А в деревню лучше не заходи. Рисковать не стоит.

- А как передавать сведения?

- Иногда по паролю через специально присланных людей,- ответила Клава.- А вообще у нас будет тайник, который я тебе покажу. Будешь класть туда все донесения. За ними явятся наши люди. Они же дадут тебе указания, что делать дальше. Не забудь, Дуся, что фрицы

тоже не лыком шиты. И наблюдатели у них есть, и разведчики, и контрразведчики. Поэтому нужна исключительная осторожность, внимательность, а главное - хладнокровие. Это не увлекательное приключение, серьезная тяжелая борьба. И расплатой может быть смерть от руки врага. Поняла?

Евдокия давно уже все поняла и решила.

- Спасибо тебе и всем нашим за доверие,- сказала Евдокия- Буду делать, что прикажут.

- Вот тебе список людей, которых нужно остерегаться.- Клава вынула из кармана недокуренную папиросу.- Дома развернешь. Выучи, запомни и сожги. Слышишь? Будешь знать, кто тебя окружает.

Евдокия оглянулась по сторонам, взяла окурок и положила его в туфель. Клавдия одобрительно улыбнулась:

- Умница! Уже приступила к своим обязанностям. А теперь прощай.

Клава ушла, словно растворилась в высокой пшенице, а молодая учительница еще долго сидела, размышляя о том, что так неожиданно узнала от подруги. Перед ней открылся большой сложный мир, войти в который было сейчас такой радостью. Жизнь уже не казалась ей постылой и мрачной. Она наполнялась новым содержанием. Правда, смертельный риск... Но разве не рискуют ежедневно жизнью миллионы советских воинов? Итак, за работу!

Выполняя задания партизанского командования, Евдокия находила верных и нужных людей. Патриоты-подпольщики направлялись на самые непритязательные должности. Они нанимались прачками, посудомойками, уборщицами, возчиками, дровосеками, водовозами, станционными кассирами, ремонтными рабочими, сапожниками, плотниками. Любая работа приносила какие-то результаты и открывала новые секторы для наблюдения. Полученные от подпольщиков агентурные сведения синтезировались и перед партизанским командованием вырисовывалась совершенно ясная картина действий, планов и замыслов гитлеровцев.

Тонко и осторожного в то же время исключительно оперативно Евдокия начала собирать и передавать руководству сведения о передвижении войск противника по шоссейным и железнодорожным путям.

Партийное руководство, возглавлявшее подпольную работу в тылу противника одобрило действия Евдокии Ивановны, которой удалось завербовать для помощи подпольщикам даже двух полицейских.

Однажды Евдокия получила задание срочно направить и устроить на работу на железнодорожную станцию Судома своего человека. Через эту небольшую, но имевшую важное стратегическое значение станцию, следовало на восточный фронт множество эшелонов с военными грузами. Кого послать? Кто может разведать численность близлежащего гарнизона, систему охраны, расписание движения поездов?

Многих людей перебрала Евдокия Ивановна, взвешивая возможные кандидатуры и наконец остановила свой выбор на недавно включившейся в работу подпольной группы Зое Мертенцевой, действовавшей под кличкой "младшая Цветкова".

Окончив в 1941 году седьмой класс, Зоя приехала из Ленинграда погостить на каникулы в деревню Хлопотово. Здесь ее и застала война. Связь с Ленинградом прервалась. Вражеские войска перерезали все пути. Зоя, серьезная, вдумчивая девочка, болезненно переживала разлуку с отцом и матерью, оставшимися в Ленинграде. Она остро реагировала на произвол, творимый захватчиками.

Евдокия привлекла Зою к подпольной работе и не ошиблась. Девочка оказалась сущим кладом. Она выполняла сложнейшие поручения, которые были под силу лишь опытным подпольщикам. Даже тени подозрения не могло закрасться у самого тонкого наблюдателя, когда эта девчушка шла на выполнение задания, проникала в комендатуру, военные склады, в штаб гарнизона. Она не брала никаких документов, ничего не записывала, надеясь только на свою память.

- Девочка!- обратилась к Зое учительница.- Тебе нужно пойти в гарнизон к немцам и устроиться там на работу. Мы уже нашли тебе место.

- Что ты, Дуся!- возмутилась Зоя.- Любое задание постараюсь выполнить, но работать на фашистов не буду. И как ты могла предложить мне такое!

- Так нужно, дорогая!- ответила Евдокия.- Очень, очень нужно!

И Зоя поняла. Через три дня она уже работала уборщицей в солдатских казармах.

Вскоре командование партизанскими силами было осведомлено о численности немецкого гарнизона и его вооружении. Заминированные участки, прилегающие к станции, складам, были нанесены на штабные партизанские карты. Теперь каждый отряд, совершавший налет на фашистский гарнизон или объект, знал, где находятся минные поля, доты, проволочная сигнализация, замаскированные пулеметные гнезда.

- Мы решили, Зоя, дать тебе в помощь одну женщину,- сообщила как-то "младшей Цветковой" учительница.

- А кто она?

- Фамилия ее Терентьева. Зовут Александра Николаевна. Это человек проверенный. Нам нужно,чтобы она была у немцев на хорошем счету. Поняла? Поэтому и рекомендуй ее как бежавшую от Советской власти. Немцы таких людей любят. Скажи им, что она хорошая стряпуха. Всякую пищу может готовить для солдат.

Терентьеву довольно быстро удалось устроить сначала в маленькую немецкую столовую недалеко от станции Судома, а затем в тюремную кухню при жандармерии в Дедовичах. Она проникала в камеры, предупреждала арестованных патриотов о провокаторах, подкармливала истощенных. Так она спасла от смерти многих заключенных.

На единственной улочке деревни Белозорево стоял небольшой дом. Здесь жил учитель Дедовичской школы Михаил Арсеньевич Иванов. И сам педагог и его семья пользовались в районе глубочайшим уважением. Когда пришли фашисты, учитель отправил своего старшего сына Юрия в партизанскую бригаду.

- Замечательный разведчик!- говорили командиры, восхищаясь отвагой и умением Юры находить выход из самых сложных ситуаций и положений. Но Юра погиб. Семья Ивановых тяжело переживала потерю.

Однажды Михаила Арсеньевича и его жену встретила маленькая сухонькая старушка Матрена Ильина.

- Милый мой человек!- обратилась она к учителю.- Будем теперь воевать с супостатом всяким способом. Мне уже восьмой десяток пошел, ан не сдаюсь! Действую, как могу.

- Ты где живешь, сейчас, Матрена?- спросила жена Михаила Арсеньевича.

- У учительки Евдокии Ивановны.

- Ивановой?- задал вопрос педагог.

- Была Иванова,а теперь Евдокимова.

- Что,замуж вышла?

- Зачем замуж?- Просто так надо. Или не ясно тебе, умный человек- улыбнулась Матрена.

- Ну, а теперь дело надо сказать. Тебя жду,- обратилась она к Варваре Николаевне,- в среду в церкви, в Горках.

- Как в церкви?- ужаснулась жена учителя.- Ее ведь фашисты открыли!

- Вот и хорошо! Встретимся, вместе помолимся. А тебе,- обернулась Матрена к Михаилу Арсеньевичу,- Евдокимова задачку прислала.- Сняв платок, старушка вытащила из волос бумажку, свернутую тоненькой трубочкой.

- Ты, Матрена, прямо как международный разведчик действуешь,- улыбнулся учитель.

- Что ты, милый! Куда уж мне до них! Ни ростом не вышла, ни умом.

- Эге!- удивился Михаил Арсеньевич, развертывая бумажную ленточку.- Задачка-то, оказывается, алгебраическая...

- Такими и ты будешь отвечать!- сказала Матрена.- Так Евдокимова велела. А ты в среду в церковь придешь,- напомнила она Варваре Николаевне, - мне ответ со свечкой и передашь. Скрути только потоньше,чтобы незаметно было.

Прихрамывая, Матрена Ильина ушла обратно в Хлопотово.

С семьей Михаила Арсеньевича Иванова был установлен тесный контакт. От него подпольщики, а потом командиры партизанских соединений получали сведения о передвижении войск противника, расположении фашистских постов, зенитных батарей врага.

По два и даже по три раза в неделю Варвара Николаевна встречалась в церкви с Матреной. Усердно шептала, стоя на коленях рядом со старухой, молитвы и, осеняя себя крестным знамением, била поклоны.

Обмен заданиями и донесениями между партизанами и группой подпольщиков, возглавляемой Ивановой, производился регулярно. Учительница создала свой шифр, ключ от которого находился только у нее и Михаила Арсеньевича. "Задачи" отправлялись через Матрену

Михаилу Арсеньевичу. Полученный оттуда материал учительница расшифровывала, затем через тайник они поступали к партизанскому командованию.

Кто бы мог подумать, что Евдокия Ивановна, совсем молодая девушка, может отлично руководить сложной работой агентурной группы! Но именно так и было. Учительница знала подпольщиков и связных по фамилиям, именам, псевдонимам. Ее же знали считанные единицы.

Необходимо было изучить многих людей, узнать их привычки, характер, отношение к оккупантам. Все это было очень сложно, трудно, опасно.

Однажды в тайнике, связывающем Евдокию с руководством партизанской бригады, она нашла записку такого содержания:

"Завербуйте для связи с партизанами полицейского Михаила Филиппова, проживающего в Хлопотове и ведущего постоянное наблюдение за вашим домом ”.

Этот полицай был назойливый человек. Каждый день он по нескольку раз заходил в дом учительницы, подозрительно осматривал, казалось, обнюхивал каждый угол и задавал один и тот же вопрос:

- Кто у вас сегодня был? А?

- Никого не было.

- А следы почему у ворот? Говори!

- Да ты что, Филиппов! Сдурел! Какие следы? Откуда?

- Знаю откуда. Сам ночью посыпал песком около дома. Сапожные следы.

- Да это бабка надевала сапоги, за спичками ходила к соседям.

- Вот и вижу, что кто-то ходил. Дай, думаю, проверю,- успокаивался Филиппов, садился за стол и, не мигая, смотрел на Евдокию.

Из достоверных источников учительница знала, что Филиппов не только полицай, но и осведомитель гестапо, и всегда была настороже. Однако, видимо, подпольному руководству было необходимо завербовать Филиппова. Евдокия начала выполнять поручение.

Как-то вечером подвыпивший полицай стал хвастливо рассказывать, что через два дня вместе с карателями пойдет в засаду на партизан. Евдокия решила, что наступил удобный момент.

- Миша!- сказала она.- Вот, к примеру, ты пойдешь в эту засаду. А вдруг встретишь среди партизан своего брата Васю. Ведь он за родину воюет. Как же ты? А?

- А мне все едино. Брат, отец. Рука не дрогнет.

- Что это ты такой жестокий? Ведь ты русский парень.

- Мало что русский!

- А ты не раскаиваешься, что служишь в полиции?

- А чего мне раскаиваться? Платят здесь хорошо, да еще в двух местах.- Почувствовав, что сказал лишнее, Филиппов поднялся:- Ты у меня гляди! Давно на примете! Не отвертишься! Проверят в гестапо, из чего у тебя скелет сделан.

Показав кулак, он, качаясь, вышел из дома. Конечно ни о какой вербовке не могло быть и речи. Даже такое легкое прощупывание показало, что ставку на Филиппова делать нельзя. Но мешал он страшно. Днем и ночью, как сторожевой пес, крутился около дома. Это, конечно, нервировало учительницу, сковывало ее действия. Нужно было что-то предпринять. И Евдокия решила испробовать один старый, проверенный жизнью способ. Через несколько дней она бросилась к появившемуся в доме полицаю:

- Слава богу, что пришел!

- Что случилось?

- Уж не знаю, с чего начать, не велено было тебе сказывать. Да только ты свой человек. Чего, думаю, зря ему погибать.

- Говори! Не томи!

- Приходили вчера ночью партизаны,- выдохнула Евдокия.

- Где, говорят, этот предатель? Пистолетами и ножами размахивали, все шарили по дому. Кого вам,- спрашиваю. "Знаешь кого, паскуда, Филиппова Михаила! Вот кого! С кем чай

пила?"- И за горло меня хватали.

- Сколько их было?- упавшим голосом спросил Филиппов.

- Человек восемь зашло в дом. А сколько во дворе осталось, не знаю. Только сказали: "и месяц будем ходить, и год - все равно прикончим. А скажешь ему, и тебя порешим! Поняла?" - Я-то поняла, да думаю, что сказать тебе все же надо. Хорошо, вчера тебя не было...

- Открой-ка дверь, Евдокия!- Полицай взял винтовку и выбежал из дома. На этом закончилось постоянное наблюдение Филиппова за домом учительницы. Он вымолил себе перевод в Дедовичи и остался там жить в казарме полицейской группы.

Евдокия вздохнула полной грудью. Снова можно встречаться с нужными людьми, отменить ряд ограничений, которые она вынуждена была ввести при этом постоянном соглядатае.

Через несколько дней учительнице удалось установить контакт с семьей патриотов Евтиновых, проживавших в Дедовичах. Напротив их дома,через дорогу находилась полиция. Будучи вне всяких подозрений, Евтиновы нашли пути для получения секретных сведений из полиции. Глава семьи был прекрасным столяром и мастером-самоучкой по ремонту часов. Эти две профессии давали ему возможность часто посещать многие службы оккупационных войск - производить ремонт мебели и часов, делать шкафы, полки, двери.

Бывая в недоступных для других местах, Евтинов заводил связи, знакомства - и не только деловые, но и дружеские - со многими полезными для подпольщиков людьми.

В волостном управлении, дедовичской комендатуре, на железнодорожной станции и во многих других местах тоже работали подпольщики. Они готовили для немецкого командования различные списки, ведомости, сводки, оформляли паспорта, пропуска и другие документы. Благодаря личным связям и авторитету Евтинова многих подпольщиков удалось пристроить на крайне важные участки, откуда можно было черпать секретные сведения, необходимые для партизанских соединений и фронта.

Чтобы избежать возможных провокаций со стороны немецкой разведки и контрразведки, а также других секретных служб, которые могли для дезориентации специально подсовывать сфальсифицированные материалы, сведения, получаемые подпольщиками, подвергались двойной, а то и тройной проверке через дублирующие каналы и только тогда передавались подпольному руководству.

Через тайники Ивановой Евтиновы передавали для отправки в партизанский штаб списки агентов полиции и гестапо, данные об укрепленных точках, пропуска и пароли, немецкие паспорта, планы операций полицейских групп и карательных экспедиций.

- А бабка какова!- восхищалась учительница тещей Евтинова.- И откуда столько силы в ней!

Действительно, восхищаться было чем. Бабушке Анне Камориной было больше лет, чем Матрене Ильиной. Прекрасно зная местные леса и болота, она провела к партизанам по известным только ей одной тропам многих патриотов, пополнивших партизанские отряды.

Однажды Евтиновы получили донесение от подпольщицы Марии Дмитриевой, работавшей переводчицей в немецкой комендатуре. Администратор волости или, как его называли, волостной, Евстигнеев обратился к немецкому командованию за разрешением немедленно уничтожить большой сарай, который стоял на поле между деревнями Гороховище и Киларево. По имеющимся у него данным, этот сарай служил убежищем для партизан. Евстигнеев получил разрешение от коменданта сжечь сарай и расстрелять всех, кто в нем в этот момент окажется.

Узнав об этом от Дмитриевой, Евтинова примчалась в деревню Хлопотово к учительнице.

- Спеши, Дуся!- задыхаясь произнесла Евтинова и в двух словах рассказала о приказе и готовящейся карательной операции.

- Спасибо! Иди спокойно домой.

Евдокия тут же бросилась напрямик через лес к сараю, где, она знала, сейчас находились партизаны, ожидавшие наступления темноты. Изорвала платье, от одной туфли отлетел каблук, от другой подошва, но добежала раньше, чем успели приехать каратели. Открыла дверь, закричала:

- Ребята! Скорей в лес, иначе вас сейчас убьют! Бегите!

- А ты откуда, краля?- спросил один из партизан.- А может провокатор? Ребята! Хватай немецкого агента!- И он наставил на Евдокию автомат.

Из сарая выскочило человек восемнадцать. Никто из них не знал учительницу. Положение создалось критическое. Евдокия понимала, что все решают минуты, и она нашла выхода.

- Вот что,- сказала она твердо,- через несколько минут вас окружат и уничтожат. Я пойду с вами. Если убедитесь. что я вас обманула, убейте. Но сейчас бегите.

Это подействовало на партизан. Почуяв беду, они схватили Евдокию за руки и бросились к опушке леса. Едва они успели залечь за деревьями, как на дороге появились три грузовика. Машины остановились, из кузовов попрыгали на землю каратели с автоматами и пулеметом. Полицейские окружили сарай полукольцом и открыли стрельбу зажигательными пулями. Через несколько минут сухая постройка была объята пламенем. Огненные языки взметнулись высоко в небо.

Евстигнеев стоял у грузовиков и в полевой бинокль разглядывал сарай.

- Заживо горят, мерзавцы! - произнес он.

- При таком огненном дождике им нельзя выйти, господин волостной,- осклабился шофер.- Они могут промокнуть. Вот и сидят под крышей.

Партизаны лежали на опушке леса и молча наблюдали за происходящим. Совершив акцию, каратели сели в машины и двинулись к Дедовичам.

- Теперь можете меня убивать, - устало улыбнулась Евдокия.

- Кто ты, друг дорогой?- воскликнул старший группы и крепко стиснул руку девушки.- Век

не забудем! Как тебя хоть зовут?

- Когда-нибудь узнаете,- ответила учительница, рассматривая свое изорванное платье.- Вот кончится война, новое потребую с вас. А теперь побыстрей уходите.- И, помахав рукой, Евдокия пошла в сторону деревни.

Пришла осень. Наступили дождливые дни. Расползались ноги на скользких дорогах. Усложнилось передвижение связных. Крайне трудно стало проникать в Дедовичи без пропуска. Люди, которые раньше обеспечивали учительницу пропусками, были посланы фашистами на другие участки или просто отстранены от работы.

Теперь Евдокии не раз приходилось переплывать реку Шелонь. Ледяная вода сковывала тело, вызывала судороги. Несколько раз немецкие часовые стреляли в отважную девушку, но, пользуясь темнотой, Евдокия успевала доплыть до берега, укрыться в зарослях.

По приказу фашистского командования стали развивать бурную деятельность провокаторы и группы лжепартизан. Они появились как-то сразу, во многих населенных пунктах. Выдавая себя за народных мстителей, они искали дорогу к сердцам русских людей.

Провокаторы, одетые в ватники снятые с убитых советских воинов, внешне действительно были похожи на партизан.

- Эй,народ! - кричал чубатый парень со звездой на шапке, заглядывая в окно крайнего дома. - Фрицы тут не прячутся?

- Нету,милый. Какие тут немцы! - ответила пожилая женщина, выйдя на крыльцо.

- А ты что, старая, не помогаешь партизанам? - подошел к дому второй "патриот" с карабином на плече. - Мы за власть советскую кровь свою проливаем, а вы нашим бойцам хлеба не даете.

- Побойся бога, родимый. Откуда взять-то? Весь хлеб немец забрал. Одну мерзлую картошку едим.

Женщина испытующе смотрела на вооруженных людей. Она, видимо, искала в них какие-то знакомые черты, но не находила. Морщинистое лицо ее стало тревожным. Что-то подсказывало умудренной жизнью женщине: будь настороже. Вон и дядя Вася сидит на лавке у дома и даже не глядит на примостившегося рядом партизана. Значит есть причина. А у дяди Васи ума палата. Это вся деревня знает.

- Нет, - решила бабка. - Не наши. Хитрят. Да и немцев не остерегаются. А так не бывает. Когда партизаны заходят в село, так первым долгом охрану на краю ставят. А эти ходят, как будто для них немчура нипочем или вроде война кончилась.

В одну из ночей в дом Евдокии постучалась группа людей.

- Вы учительница? - спросил один из вошедших, в кубанке, на которой наискось была пришита красная лента.

- Да! А вы откуда?

- Мы за вами. Нас прислал Поруценко. Сказал, что немцы вас хотят отправить в Германию.

- Откуда вы? - снова повторила свой вопрос девушка, надеясь что ей ответят условной фразой.

- От Поруценко, Александра Поруценко! Он велел отвезти в лес всех тех, кого вы приготовили.

- Но вы ошиблись, - сказала Евдокия, уже понимая, с кем имеет дело. - Ведь я не знаю этого Александра ... как вы назвали его фамилию?

- Какая может быть ошибка! - с досадой произнес переодетый каратель.

- Вот что! - твердо сказала Евдокия. - Идите отсюда. Если прикажут мне ехать в Германию, поеду и вас не спрошу.

- Смотри, пожалеешь!

- Не из пугливых, - ответила девушка.

Ни один подпольщик,к которому заходили каратели под видом партизан, не попал в их ловушку. Люди знали пароль и сразу распознавали врага.

Но так было далеко не везде. В соседней деревне один человек посочувствовал "партизанам", дал им варежки, носки, принес из погреба ведро картошки.

- Нашим людям не жалко, - сказал он.

На другой день вчерашние "партизаны" вернулись в деревню и расстреляли патриота как пособника народных мстителей.

Ночью "партизаны" появились в деревне Киларево. Ходили по домам, беседовали с народом.

- Скоро всю немчуру выгоним! - говорили они,- помощь только нужна. Худо сейчас без поддержки. Так что, братцы, помогайте!

Трое мужчин принесли "партизанам" продуктов, накормили, дали почитать советскую газету, которую нашли в поле. Утром в село явились каратели. Вывели на опушку леса доверчивых людей и после страшных побоев расстреляли. Руководил казнью волостной Евстигнеев.

Сын расстрелянного карателями Александра Иванова, Дмитрий, пошел на службу в полицию в надежде, что там ему легче будет отомстить за отца. Дмитрий и его друг, тоже полицейский Петр Архипов, много пользы принесли партизанам. Установив тесный контакт с учительницей, они предотвратили немало провалов. Через них Евдокия точно знала, где и когда будут устроены засады на партизан, над кем каратели собираются совершить расправу, кого вербуют в осведомители.

- Я к вам с мыслями,- сказал Петр Архипов, зайдя как-то к учительнице.

- Рада видеть тебя, Петя, - улыбнулась Евдокия. - Ешь вот, кашу сварила.

- Не до каши, Евдокия Ивановна,- ответил Петр, прислонив снятую с плеча винтовку к столу.

- Операцию готовят против ваших. Собак навезли, наверно, полсотни. Завтра из Дедовичей пойдут в лес.

Архипов открыл затвор винтовки и выбросил на пол два патрона. Вытащив из гильзы второго патрона пулю, извлек свернутый трубочкой клочок бумажки.

- Вот план. И пароль тоже. Евдокия склонилась над микроскопическим рисунком.

- Мудреная карта, - наконец произнесла она, вопросительно глядя на Архипова.

- Ничего хитрого,Евдокия Ивановна,- поспешно ответил Петр.

- Кружочек - это Дедовичи. Отсюда пойдут по "железке" до Судомы. А вот тут свернут в лес, на этом месте. Это точно,- показал он на кривую линию.- А две двойки - это пароль : "Цвай-цвай".

- Хорошо, Петя. Спасибо за сигнал,- сказала Евдокия.

- Хорошего-то мало. Сделать бы что, вот это было бы да!

- Сделаем! Обязательно! Ассигную на это десять пачек нюхательного табаку. Сейчас направлю посыпать дорожки за Судомой и по лесу тоже. К нашим пошлю связного. Предупредят про пароль и про задумку.

- Умница вы, Евдокия Ивановна, - восхищенно произнес Петр, глядя на учительницу.

- Поневоле станешь умной с твоей помощью. А где Дима?

- Дозор держит на крыльце, чтобы часом кто не вошел без спроса. В следующий раз он зайдет, а я буду дежурить...

При содействии этих "полицаев" Евдокия сумела без потерь переправить к партизанам большое количество бежавших военнопленных и окруженцев, прятавшихся у жителей. Она ловко огибала засады карателей и выходила в расположение партизанских дозоров.

Почти ежедневно партизанская бригада пополнялась патриотами, стремящимися бороться с врагом. Бабушка Анна Каморина приводила из Дедовичей группы молодых ребят военнопленных, девушек, скрывавшихся от немецкой каторги. Конечно, не все шло гладко и ровно. Были погони, обстрелы, засады. Люди гибли. Спасаясь от пуль, часами лежали в болотной грязи.

Большим ударом для подпольщиков был провал партизанского тайника около деревни Киларево. Произошло это совершенно неожиданно.

Староста рубил кустарник в лесу и случайно наткнулся на тайник, служивший почтовым ящиком. В ту минуту в нем находились данные о связях волостного Евстигнеева с некоторыми агентами. Волостного и его дружков предлагалось уничтожить. Староста был потрясен открытием. "Так вот как коммунисты действуют!- подумал он. - А может, и на меня уже

лежит где-нибудь смертная записка..." Он был весьма недалек от истины. Приговор старосте был подписан уже давно. Выполнение его временно отсрочили лишь только потому, что не хотели подвергать риску Евдокию.

Староста помчался с найденной запиской в жандармерию. Находка вызвала переполох. Начальник жандармерии с группой полицейских лично поехал к Евстигнееву, чтобы предупредить его о готовящемся покушении. В деревне начались обыски, допросы подозрительных лиц. Но так как все донесения писались печатными буквами, по почерку автора записки найти не удалось.

Целый месяц староста держал засаду около раскрытого им тайника - в надежде, что кто-нибудь из связных явится за донесением. Но старался он напрасно.

Евдокия узнала о провале буквально через час и немедленно дала знать всем своим людям. Для секретной почты нашли другое надежное место.

Конечно, следовало ожидать суровых репрессий. Поэтому работу на время пришлось прекратить, тем более что повсюду шныряли фашистские агенты, осведомители и полицаи.

Однако никаких акций немцы пока не производили. Возможно, они считали, что речь идет лишь об одном Евстигнееве, которого население ненавидело за изощренную жестокость, и решило выждать время, чтобы дать затихнуть страстям. Но потом случилось вот что.

В канун религиозного праздника - Николина дня, партизаны Анисимов и Демидов по заданию командования пришли в деревню Горбово. Возвращаясь в расположение партизанского отряда, они наткнулись на карателей, которые выскочили из кустов и открыли по партизанам огонь. Демидов проявил малодушие и трусость. Вместо того чтобы дать автоматную очередь по преследователям и скрыться в лесу вместе с Анисимовым, он остановился, выхватил белый платок и стал размахивать им над головой. Увидев это, каратели перенесли огонь на Анисимова, которому только чудом удалось избежать гибели и скрыться в лесу.

Предателю Демидову фашисты сохранили жизнь. Впоследствии его даже сделали полицейским.

Иван Анисимов, как только добрался до партизанской базы, немедленно доложил командованию о случившемся. Потом по заданию руководителей он пробрался к новому тайнику и предупредил Евдокию Иванову о предательстве Демидова.

"Оповести всех своих,- сообщал в записке Анисимов. - Уничтожь все, что может явиться даже малейшей уликой против тебя и твоих людей. Надо быть готовым к любым неожиданностям".

С чисто немецкой педантичностью фашисты прочесывали село за селом, проверяли каждую деревню, каждый дом.

- Где живет Евдокия Иванова?- спрашивали они буквально всякого попавшегося на глаза жителя.

Но Ивановых было много, и даже таких, которые носили имя Евдокия. Тогда немцы установили, что надо искать учительницу Евдокию Ивановну Иванову.

На машинах и мотоциклах они примчались в село Гороховище, где нашлась однофамилица Дуси.

- Вы Иванова Евдокия Ивановна?- спросил переводчик.

- Да.

- Учительница?

- Нет,- недоуменно ответила женщина. - Учительница живет в Хлопотове.

Автомашины немедленно помчались в Хлопотово. Фашисты застали Евдокию дома и сразу арестовали. Начался повальный обыск. Ломали мебель, вспарывали одеяла, лезли в кастрюли, книги, разрыли поленницу дров. Но ничего обнаружено не было. Евдокия успела уничтожить все улики. Даже карандаши и ручки, которыми она писала донесения, сожгла в печи.

Через час Евдокию привезли в Дедовичскую тюрьму и бросили в камеру. Здесь уже сидела ее подруга Клава Васильева и многие другие подпольщики - Николай Иванов, Дмитрий Гусев, Лаврентий Галицкий, Федор Раев, Николай Жуйкин и подросток Ваня Андреев.

С ним произошло вот что. Машина с карателями примчалась в деревню Шапинку, где проживала подпольщица Евдокия Абросимова.

- Дуся! - крикнул кто-то Абросимовой в окно. - На том конце деревни фашисты тебя ищут!

Абросимова побежала к речке и прыгнула в воду, затаилась под густым, нависшим над водой кустом. Здесь оказалось множество пиявок. Они мгновенно присосались к телу своей жертвы.

В это время по деревне шел Ваня Андреев, который видел, как Абросимова пряталась под куст. Заметив подростка, каратели бросились к нему:

- Где Абросимова? Она только что здесь пробежала. Говори!

- Не знаю. Не видел.

- Брешь, подлюга!- Один из карателей наотмашь ударил Ваню но лицу.

Трое полицаев скрутили подростку руки, бросили на дно кузова, и грузовик, набирая скорость, взял курс на Дедовичи.

Абросимова еле смогла выйти из воды. Белая, как бумага, она, шатаясь, побрела в лес.

Из Дедовичской тюрьмы жандармерия отправила арестованных в гестапо. Но бесконечные угрозы и побои ни к чему не привели. Ни один не признался в подпольной деятельности.

Через три дня на рассвете заключенных вывели из камеры и под усиленным конвоем повезли на грузовых машинах. Все были уверены, что их везут на расстрел. Люди стали прощаться друг с другом. Но, остановившись на краю небольшого поселка и заправив машины бензином, каратели двинулись не в сторону леса, а обратно. Арестованных опять привезли в гестапо. Снова всех бросили в одну общую камеру на голый цементный пол.

В камеру к арестованным под видом военнопленного посадили шпика, который явно старался войти в доверие. Но опытный подпольщик Николай Жуйкин сразу раскусил вражеского агента и умело предупредил всех, чтобы его остерегались.

На другой день арестованных по одному начали водить на допросы. Их вели через двор, где стояли виселицы с трупами замученных советских людей. Это делалось нарочно,чтобы устрашить патриотов. Но все в один голос упорно твердили, что ничего общего с партизанами не имеют и не имели.

К счастью, у Жуйкина оказалась копия обвинительного заключения, в котором говорилось о том, что он до войны сидел в тюрьме. Это его спасло, он был освобожден. А потом выпустили и остальных.

К узникам, перед которыми наконец открылись двери тюрьмы, подошел офицер гестапо с переводчиком.

- Вы обязаны являться сюда,- сказал он,- чтобы сообщать всё, что узнаете о партизанах. Этим вы будете помогать немецкой армии, которая несет вам свободу.

Только через двое суток люди добрались до своих жилищ. И все это время они не переставали удивляться, как это им удалось остаться в живых.

Секрет такого действительно небывалого случая раскрылся только через полтора месяца. Оказалось, что командование партизанской бригады послало своего разведчика Валентина Филипповича Филина для связи с подпольщиками. Направляясь на задание, Филин попал в засаду и погиб во время перестрелки. Убийцы его обыскали и обнаружили список с фамилиями. Здесь были и подпольщики и предатели, но кто есть кто, знал только Филин.

Немцы тут же арестовали всех, но так как во время допросов арестованные утверждали, что они кроме угроз со стороны партизан, ничего не слыхали, то в гестапо возникло предположение, что все перечисленные в списке люди, видимо, приговорены к смерти партизанами. И Филин один из тех, кому поручили привести приговор в исполнение.

Снова для подпольщиков начались дни, полные риска, смертельной опасности и тревог.

Фашисты подготовили списки для отправки людей в Германию.

Возвратившись из гестапо, учительница узнала много горьких новостей. Её старая мать, оказывается, тоже была арестована.

- Били меня, доченька, сапогами пинали и за волосы таскали. Но я хоть жива осталась. А дядю твоего Александра насмерть замучили.

- Кто же мог сообщить полицаям? - недоумевала Евдокия.

- Донес, доченька, один холуй из деревни Большие Бугры на дядю. Бороду ему рвали. Расскажи, требовали, о партизанах, назови фамилии. Ничего не сказал Александр Иванов. Никого не выдал, хоть и знал многих и сам был в подпольной группе. Принял мученическую смерть. Забили его палками, искромсали голову лопатами, а потом уже в мертвого всадили автоматную очередь.

Шел последний месяц 1943 года. Удары, которые наносила гитлеровцам Советская Армия, становились все сильнее, все ощутимее. Но Псковщина все еще была занята врагом. Оставались на своих местах жандармерия, гестапо, полиция, гарнизоны. Репрессии продолжались.

- Узнайте-ка ребята, что за фрукт Михаил Козлов,- обратилась как-то учительница к свом помощникам "полицаям”.

- Утром все сообщим,- пообещал Дмитрий Иванов.

К Козлову, который хорошо знал их как полицаев, парни пришли ночью.

- Рубанем? - подмигнул Архипов, вытаскивая из кармана бутылку с самогонкой.

- Это можно! - оживился Козлов. Он достал из-за занавески колбасу и банку немецких консервов. Полицейские сделали вид, что ничему не удивились.

- Нам тоже дают такое,- сказал Дмитрий.- Правда, не часто,- добавил он и выложил на стол пачку немецких сигарет.

- Жить надо уметь, ребята,- наставительно произнес Козлов, наливая в граненые стаканы первач. - Немцы хорошо платят - и деньгами и продуктами. Так что существовать можно при их власти.

- Может, нас малость поучишь?

- А чего вас учить?- спросил Козлов.- Вы же полиция! Знаете.

- А как платят? Сразу?

- Конечно,- хвастливо подтвердил Козлов.- За каждого, о ком доложишь, десять марок. Да еще банку консервов и вот,- показал он на колбасу.

- И сколько у тебя на счету? - спросил Архипов.

- Трое. На наш век человеков хватит. Чего-чего, а этого добра полно.

Сведения, доставленные учительнице, были контрольными. Из другого источника еще раньше поступили данные об этом предателе. По его доносу каратели действительно убили трех человек. Донесение было передано в партизанский штаб.

По заданию командования 13-й партизанской бригады для приведения в исполнение приговора над изменником родины предателем Козловым был направлен командир бригадной разведки Степан Лобановский.

Переодевшись в немецкую форму, Лобановекий явился ночью в деревню и постучал в окно Михаила Козлова.

- Выдь-ка, хозяин. Покажи дорогу.

- Кто там? - тревожно спросил Козлов, не открывая дверей.

- Что! Не узнаешь? - Лобановекий осветил себя карманным фонариком.- Наскочили на партизанскую засаду. Заблудились.

Увидев немецкую форму, Козлов открыл дверь. Когда отошли от дома метров на десять, партизан остановился и выхватил парабеллум.

- Ты что?- охрипшим от ужаса голосом произнес предатель, увидев направленный на него пистолет.

- Конец тебе,гадина!

Ноги Козлова подкосились,и он упал на колени:

- Не губите! Молю! Детки малые дома!

- Получай долг, предатель!- с ненавистью сказал Лобановский и всадил в голову изменника три пули.

Опасаясь новых арестов и провалов, агентурная сеть подпольной организации работала с исключительной осторожностью. И все же Евдокия находила возможности переправлять к партизанам советских людей.

В двадцатых числах декабря учительница переправила в лес семью Шанцевых, проживавших в Дедовичах. Их должны были угнать в Германию. Ночью Шанцевы, бросив дом, ушли с провожатым в лес, где были приняты партизанским дозором и приведены в расположение партизанской бригады.

Через два дня после этого к Евдокии Ивановой подошел неизвестный мужчина и завел с ней разговор:

- Окажите мне услугу, Евдокия Ивановна, проведите к партизанам.

- Откуда вы взяли, что я могу это сделать? - недоуменно спросила учительница, внимательно разглядывая незнакомца.

- Что, вы меня боитесь? - усмехнулся мужчина. - Меня зовут Стась. Я догадываюсь, что именно вы направили Шанцевых в лес.

- Вы, видимо, ошиблись адресом!

- Ну, зачем же играть в прятки?- поморщился Стась.

- Простите, я тороплюсь,- прекратила разговор учительница и, даже не зайдя домой, ушла из села.

В этот же день к вечеру Стась снова появился в Хлопотове. Зная, что учительницы нет, он вошел в ее дом и обратился к Ксении Федоровне:

- Я к вам. Меня ваша дочь должна перевести к партизанам.

- Ничего не знаю,- ответила женщина.- Дочери нет дома.

Она ушла и придет только завтра.

- Да вы не беспокойтесь! Все будет в порядке!

Старушка накормила гостя, и он отправился в сарай. Как только стемнело, в Хлопотово пришла группа партизан. Это был внеочередной визит, о нем Евдокия не была предупреждена. Пробыв в деревне несколько минут, партизаны ушли, захватив с собой Стася.

Через неделю партизанский отряд, в который был включен новичок, отправился на боевую операцию. Не дойдя до места, Стась отстал от отряда и скрылся. Через перелесок он помчался к немцам. В жандармерии, куда его немедленно доставили, Стась сообщил, что был переправлен в лес учительницей Евдокией Ивановной Ивановой, живущей в Хлопотове. Там у нее явочная квартира для партизан и подпольщиков. Немедленно в Хлопотово выехали две грузовые автомашины с немцами и полицаями, вооруженными, двумя легкими пулеметами и гранатами. В деревню въехали с двух сторон, сразу перекрыв дороги.

Учительница оказалась дома. Начался обыск. Искали листовки, советские газеты, адреса, оружие, шифры - все, что могло служить хоть малейшим доказательством связи учительницы с партизанами. Искали мужскую одежду, запасы еды, медикаменты.

Было перерыто буквально все, вплоть до земли в подвале.

В поленнице просмотрели каждое бревно, перекопали во дворе каждый метр снега. В сарае разворошили крышу, сняли стропила. Но поиски ни к чему не привели.

Евдокии связали руки и швырнули в машину. Вновь колеса фашистских автомобилей отмеряли километры по дороге в дедовичскую жандармерию.

Подпольщицу заперли в одиночной камере. Был канун нового, 1944 года. Полицейские, гестаповцы пили шнапс, горланили песни. Дежурившие в тюрьме Петр Архипов и Дмитрий Иванов открыли одиночку в которой находилась учительница, передали продукты. Они сообщили ей причину ареста и назвали имя предателя.

- Может, сделают очную ставку, чтобы он вас признал,- шепнул Архипов.

Евдокия попросила принести ножницы, расческу и зеркало.

Она отрезала косу, сделала челку, которая совершенно преобразило ее лицо. На другой день, когда учительнице действительно устроили очную ставку со Стасем, он не узнал ее.

- Это совершенно другой человек! - убежденно говорил предатель, всматриваясь в лицо Евдокии, которая глядела на него и недоуменно пожимала плечами.

- Она, наверно, до сих пор в Хлопотове, - пробормотал Стась, заметив подозрительный взгляд, который бросил на него следователь. - Поедемте! Прошу вас! Я ее сразу узнаю!

- Хорошо,- ответил офицер. - Но если вы нас обманываете, пеняйте на себя.

Стась побледнел.

Через два часа машина с гестаповцами была в Хлопотове.

- Вот она! - крикнул предатель, показывая на невестку учительницы Александру. Чтобы спасти свою жизнь, он пошел на новую подлость.

- Вы Евдокия Иванова?- спросил следователь.

- Нет.

- Учительница?

- Нет.

- Документы! - Я Александра, а не Евдокия и никогда учительницей не была. А этот партизан, - указала она на Стася, - вас, господин офицер, за нос водит. Сам действует против немцев, а теперь выкрутиться хочет.

- Так вы не Евдокия и не учительница? - спросил офицер, глядя то на Александру, то на Стася.

- Господи! - вскрикнула женщина. - Да меня вся деревня знает! Вот же паспорт, выданный вами.

- Пойдемте! - решительно сказал офицер Стасю.

- Подождите! Я найду ее!

- Уже все ясно, - бросил офицер и расстегнул кобуру. - Живо!

Четверо полицейских вывели Стася на улицу, посадили в машину и вывезли в лес. Через несколько километров машина остановилась. Стася выволокли из автомобиля. Гестаповец взял в руки парабеллум:

- Ты решил, что нас можно водить за нос? О нет! Этого не будет! Никогда! - И офицер, подняв пистолет, выстрелил.

Об исчезновении Стася Поруценко узнал, когда отряд вернулся с задания. Комиссар бригады немедленно выслал разведчика в Хлопотово, чтобы предупредить Евдокию Иванову о возможных последствиях. Но посланец опоздал. Учительница уже сидела в одиночной камере дедовичской жандармерии. Через несколько часов после возвращения полицаев из Хлопотова Евдокию повели на очередной допрос.

- Садитесь, госпожа Иванова, - сказал офицер гестапо и начал перелистывать папку с бумагами. Евдокия села. Уголком глаза она заметила, что среди бумаг, которые перебирал следователь, была партизанская листовка. Ее охватила радость. "Значит, клюнуло",- подумала она, стараясь не выдать своего волнения.

- Скажите, это не о вас говорится в листовке? - Офицер протянул учительнице клочок бумаги.

- Да, обо мне.

- Тогда простите за недоразумение. Мы до сих пор этого не знали. Партизан, который хотел вас оклеветать, наказан. Он казнен.

- Много таких негодяев, как он еще ходят пока живыми, - заметила Евдокия.

- Вы правы, - согласился офицер и позвонил в комендатуру.

- Немедленно выпишите пропуск на освобождение госпожи Ивановой, - сказал он и повернулся к Евдокии: - Вы свободны. Постарайтесь, пожалуйста, забыть этот неприятный эпизод.

Через несколько минут дежурный офицер принес пропуск и Евдокия во второй раз покинула тюрьму дедовичской жандармерии.

Какие же таинственные силы снова вырвали подпольщицу из лап гестапо ? Кому обязана она своим спасением ?

В самом начале своей работы Евдокия обратилась к руководству подпольными группами с необычной просьбой. Она убедительно доказывала необходимость выпустить листовку с призывом к населению не доверять прислужникам фашистов. В числе пособников оккупантам она просила назвать и ее имя. Это было бы хорошей страховкой на случай провала подпольной группы.

- Разумно! - согласились с доводами учительницы. - Сделаем!

Вскоре в Хлопотово было доставлено несколько десятков листовок, написанных от руки печатными буквами.

- Неплохо! - улыбнулась Евдокияпрочтя возвание.- Как раз то, что требуется.

В ту же ночь она сама разбросала листовки в разных местах - на дороге, в огородах и даже в центре села. Никто не сомневался в том, что листовки были подкинуты партизанами, а большего и не требовалось.

Конечно, несколько листовок попало в руки старосты и полицейских - следовательно, в жандармерию и гестапо. Была и оборотная сторона медали: односельчане стали подозрительно смотреть на учительницу. Приходилось терпеть. Жизнь подтвердила, что ставка на дезинформацию противника была сделана правильно.

В январе 1944 года оккупационные власти стали готовить списки подозрительных лиц, которые подлежали уничтожению. В другие списки заносились те, кого собирались отправить в Германию. Должна была поехать туда и Иванова.

Командование бригады, узнав об этом, решило принять все меры, чтобы помочь Евдокии Ивановне перейти к партизанам. Но нужно было сделать это так, чтобы семья учительницы не была подвергнута репрессиям. Иванова стала заблаговременно распускать елух о том, что решила ехать в Германию с первым обозом, который формируется в Дедовичах.

Уложив вещи, учительница отправилась на сборный пункт.

В дедовичской комендатуре, где работала одна из подпольщиц, на Евдокию Ивановну Иванову были оформлены необходимые документы. Как и всех отъезжающих, ее выписали из регистрационных книг. Вечером обоз должен был двинуться в путь. Когда стемнело, Евдокия незаметно оторвалась от группы и огородами вышла к лесу. Здесь, на опушке, её уже поджидали партизанские разведчики, чтобы благополучно препроводить на базу народных мстителей.

Оказавшись в расположении партизанского соединения, Евдокия Ивановна была направлена командованием Тринадцатой бригады в политотдел. Здесь она работала до прорыва блокады Ленинграда и встречи народных мстителей с частями Советской Армии.

Когда начала налаживаться мирная жизнь, бывшую подпольщицу послали на работу в райком комсомола, а затем в школу. Так она снова стала учительницей, в сельской школе,

коммунистка Евдокия Ивановна Иванова - человек высокого долга, отважная патриотка, бесстрашно помогавшая партизанам в годы Великой Отечественной войны.


ПОХИЩЕНИЕ


- Вы уверены, что они там?- спросил руководитель бригадной разведкой Лобановский.

- Я сам их спрятал в подвале своего дома, - ответил Михаил Арсентьевич.- Шесть больших связок сделал. И обернул клеёнкой, чтобы не отсырели, - пояснил он.

- А как комиссар бригады... Дает согласие? - Степан Лобановский уже знал, что ответ будет положительным, и как опытный разведчик по привычке решил получить вторичное подтверждение из уст руководства.

- Полный порядок, Степа!- сказал комиссар. - Отбери своих ребят и действуй. Дело нужное.

- Сделаем! - односложно ответил главный разведчик и вышел из землянки.

Из донесений своих следопытов Степан уже заранее знал, каков гарнизон в этой деревне, откуда лучше подойти к намеченной цели. Знал, что на окраине деревни патрулируют двое власовцев, что в этот вечер полицаи будут приглашены на вечеринку, организованную по заданию Лобановского подпольщицей Клавой Андреевой, выполняищей поручения партизанской бригады. Так что можно действовать сравнительно уверенно.

По лесу в белых маскировочных халатах шли восемь лыжников. Зто были опытные разведчики-партизаны, жители здешних мест, достойные стрелки, люди большой отваги и выносливости.

Следом за ними с интервалом в тридцать-сорок метров двигались сани, запряженные одной лошадью. В санях сидели три автоматчика.

А за ними на небольшом расстоянии бежала рысцой серая лошадка, запряженная в легкие саночки, на которых был установлен пулемет, накрытый шубой. На санях восседали трое партизан. Один из них правил конем, а двое лежали у скорострельной машины. Таков был состав всей группы, направляющейся на эту операцию.

Степан Лобановский, двадцатипятилетний стройный парень, одетый, как всегда, в форму фашистского солдата, поверх которой были натянуты белые широкие штаны и такая же куртка, шел широким размашистым шагом впереди лыжников. Путь в девятнадцать километров они должны пройти часа за полтора-два. Вышли в сумерки и к полной ночной темени, если ничто не помешает, дойдут до места назначения. Чтобы не рыскать попусту на месте Степан взял с собой инструктора политотдела бригады Михаила Арсентьевича Иванова.

В абсолютной темноте партизаны подошли к заснувшей деревне, занятой гитлеровскими оккупантами.

Гарнизон фашистских солдат здесь был небольшой, всего двадцать два человека. Казарму гитлеровцы устроили в помещении школы.

Чтобы согреться, солдаты жгли парты, шкафы, столы, карты, глобусы и наглядные пособия. В классах поставили отобранные у жителей кровати, установили электродвижок для освещения и каждый вечер играли на губных гармошках и заводили патефон.

В двадцати-тридцати метрах от школы стоял дом бывшего учителя. В нем находился телефонный пункт связи с другими фашистскими гарнизонами. Здесь постоянно посменно дежурил один немецкий солдат-телефонист.

- Ни в коем случае не стрелять без особой нужды. Сделать всё тихо! Слышите? Возьмем пакеты и - назад. Ну и телефониста можно взять в придачу- пояснил Лобановский задачу разведчикам перед заходом в деревню.- Понятно? Шум сегодня нам ни к чему.

Хозяин этого дома, выгнанный оккупантами из своего жилья учитель Михаил Арсентьевич Иванов, ушедший с семьей в лес к партизанам, вместе с Лобановским и двумя разведчиками подполз к крыльцу. Лобановский снял маскировочный костюм и, оставшись в форме фашистского солдата, открыл дверь и вошел в дом.

Гарнизонный телефонист дремал у стола, на котором стояли два телефонных аппарата. В одно мгновенье солдат оказался на полу.

- Аларм!!! - крикнул полузадушенный обезумевший гитлеровец, но тут же замолк. Подоспевший партизан заткнул ему рот варежкой и намертво связал веревкой,

- Штиль! - пригрозил Лобановский кулаком лежавшему на полу солдату. Тащите его в сани, - шепотом приказал Степан своим помощникам и, подняв упавший автомат захваченного телефониста, повесил себе на спину.

А в это время Михаил Арсентьевич с двумя разведчиками уже вытаскивали из-под пола тяжелые пакеты, перевязанные крепкой бечевкой. Одна связка, две, пять, наконец, последняя.

- Всё! - произнес учитель, тяжело дыша. Всё! - повторил он и вытер рукавицей лицо.

Бесшумно, без единого выстрела партизаны покинули дом и, маскируясь огородами, волоча за собой пленного солдата и тяжелые пакеты, оставили деревню. В сотне метров от операции их ждали кони и лыжи.

Сильный ветер со снегом заметал дорогу. Шумели деревья, раскачиваемые зимней непогодой.

Лобановский проверил, все ли его люди собрались в обратный путь. Последним пришел высокий долговязый Павел Мишустин. В руках у него были два немецких полевых телефонных аппарата с торчащими проводами.

- А это для чего? - удивился Лобановский, поглядывая на телефоны.- Пленному забавляться?

- Да так. Для формы. Чтобы часом же вызвали подмогу,-протянул Мишустин укладывая трофеи в сани рядом со связанных телефонистом.

- Ты, пожалуй, прав, Павлуша,- произнес Лобановский. - Тут есть резон.

- Двинулись!!!- приказал командир разведки и, поправив висевший на шее ремень автомата, нажал на лыжные палки.

На рассвете по свеженаметанной пороше партизанская группа вернулась на свою базу, расположенную в глухом болотистом лесу.

- Выгружайте пакеты и айда на отдых,- отдал команду своим разведчикам Лобановский.

Шесть тяжелых полутора пудовых пакетов были бережно занесены в просторную землянку. Счастливый Михаил Арсентьевич бережно смёл хвойной веткой снег с клеенок и, радостно улыбаясь, обнял Лобановского.

- Спасибо тебе, Степушка,- проникновенно произнес он.- Низкий поклон твоим ребятам -помощникам этого благородного дела. Ведь жизнью жертвовали, если бы сполох был.

- Не надо так мрачно и торжественно Михаил Арсентьевич,- просто ответил Лобановский. Обычное дело. Такая наша жизнь. Пока война идет все мы под пулями ходим. Конечно, дело важное. Ну и ладно, что достали все, что было нужно. Отдыхай, учитель.

Ушел Лобановский оставив возбужденного, помолодевшего учителя с его пакетами.

Рано утром снова погрузили в сани все шесть свертков, накинули на гнедого коня белую попону и в сопровождении небольшого отряда лесных воинов через полузамерзшее болото отправились в глухую непроходимую лесную чащобу.

- Счастье-то какое!!! - всплеснула руками пожилая женщина, обнимая Михаила Арсентьевича. - Подарок-то какой!!!

- Вот радость!!!- вскрикнула другая, помогая распаковывать пакеты.

- Да ведь это золотой фонд, люди!!- закричала девушка, оказавшаяся в группе женщин, встречавших прибывших.- Вы только посмотрите!

Из развязанных пакетов бережно вынимали книги. Да какие книги! Яркие, детские, с рисунками, буквари, учебники, стихи, сказки. Тут были произведения Агнии Барто: "Игрушки", "Дом переехал", "Снегирь", "Наш сосед Иван Петрович", "Сверчок".

- Смотрите! Бианки! "Заячьи хитрости"- торжественно прочитала полная женщина, гладя листы книги.- И вот ещё "Зеленый пруд".

- Маршак! - шепотом произнесла девушка, беря в руки книгу.- Глядите! "Ванька встань-ка", Новый пакет... И снова книги, много книг Сергея Михалкова. Вот знаменитый "Дядя Степа", потом " Коньки", "Красная Армия", "С утра до вечера" и многие другие.

В других пакетах оказались книги Корнея Чуковского "От двух до пяти", "Солнечная черепаха", "Лимпопо", которые вызвали бурю восторга и радости у женщин. Тепло светились глаза и ласково смотрели на улыбающихся вооруженных людей, привезших эти чудесные дары в лесную темноту. Почему же, рискуя жизнью, совершили этот рейд партизаны в занятую фашистами деревню. Стоило ли рисковать жизнью ради этих шести пакетов детских книжек? Оказывается стоило. И очень, очень стоило.


* * *


Это было в конце 1943 года.

На территории крупного фашистского гарнизона, расположенного в пункте Крючково на оккупированной гитлеровцами земле Ленинградской области, в огромном пронизанном диким холодом сарае находилось свыше трех тысяч жителей окрестных деревень, согнанных гитлеровцами для отправки на каторгу в Германию. Среди узников было почти две тысячи детей дошкольного и младшего школьного возраста. Остальные были только женщины до тридцати лет.

Детям предстояла страшная участь. Они должны были стать маленькими донорами-смертниками. Фашисты уже имели большой опыт выкачивания крови из маленьких советских детей для переливания ее своим раненым офицерам и солдатам. Свидетельством тому может служить концлагерь Саласпилс, где был устроен один из многочисленных донорских лабораторных пунктов.

Гитлеровское командование гарнизона Крючково ждало лишь товарные железнодорожные вагоны и паровоз, чтобы выполнить свою страшную миссию и погрузить охраняемых фашистскими солдатами обреченных советских детей для отправки в последний в их маленькой жизни путь.

Но партизаны, заранее узнав от подпольщиков о готовящейся акции взорвали полотно железной дороги и пустили порожний эшелон под откос. И только поэтому руководство фашистского гарнизона вынуждено было задержать отправку узников на каторгу и на смерть. Гитлеровцы ждали, когда восстановят железнодорожное полотно и подадут новый состав товарных вагонов.

Командование Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады, узнав о готовящейся отправке, решило любой ценой, какими угодно жертвами, во чтобы то ни стало спасти от угона в рабство и на гибель беззащитных людей.

Три укрупненных отряда бригады народных мстителей, ночью, при страшном морозе, совершили внезапный огневой налет на штаб и казармы захватчиков. В очень тяжелой кровопролитной схватке, в которой партизаны понесли большие потери, гарнизон гитлеровцев был полностью разгромлен. Три тысячи советских людей были спасены и уведены в глухие леса, где для них уже были приготовлены шалаши, землянки и пища.

Сколько дней, месяцев, а может быть и лет должны были провести в мрачном болотном лесу женщины и дети трудно было себе представить. Но жизнь шла, и молодое племя, вызволенное из неволи отважными советскими патриотами, должно было жить развиваться и учиться.

Вот почему разведчики Степана Лобановского и совершили под носом у гитлеровцев похищение детских книг, заботливо спрятанных в подвале учителем школы Михаилом Арсентьевичем Ивановым.

* * *

Прошло почти сорок лет после Победы советского народа над фашистскими захватчиками. Выросли спасенные дети. По всей страже живут сейчас те, за которых отдали свои молодые жизни десятки патриотов-партизан Тринадцатой Лениградекой партизанской бригады.

Спасенные дети, ставшие сейчас сами отцами и матерями, рассказывают своим детям, а возможно и внукам, о том далеком прошлом, когда в мрачном и холодном лесу, в землянках и шалашах, при свете самодельных коптилок им читали матери и добрые заботливые тети веселые и смешливые стихи и удивительные истории, написанные чудесными советскими поэтами и детскими писателями Сергеем Михалковым, Агнией Барто, Самуилом Маршаком, Корнеем Чуковским и Виталием Бианки.

На фоне многочисленных боев, диверсий, сложных сражений и лихих партизанских налетов на вражьи силы оккупантов история о похищении детских книг не вошла в сводку боевых действий бригады. Но память сохранила этот эпизод, который, думается, достоин внимания.


* * *

Рассказ о похищении школьных учебников и сказок для детишек, спрятанных партизанами в лесу, будет неполным, если не закончить его кратким повествованием о плененном фашистском солдате и его судьбе.

Захваченного немца допросили на партизанской базе, куда прибыл со своей группой Степан Лобановский, потом его одели в теплый полушубок, валенки, ватные брюки и накормили.

- Майн Готт! Дас ист Парадиз!- произнес пленный, не веря в такое милосердие народных мстителей. Но прожив в партизанском лагере несколько дней, он многое понял и страшно расчувствовался. Бывший плотник из имения крупного барона, жившего под Дрезденом, мобилизованный в фашистскую армию, он старался всячески быть полезным партизанам. Он мастерил сани-волокуши для пулеметов, помогал строить шалаши, носилки для раненых, молол зерно маленькими жерновами, привязанными к дереву.

Через три дня пленный попросил у переводчика штаба партизанской бригады бумагу, карандаш и написал обращение к немецким солдатам батальона, в котором он служил.

Вот копия этого воззвания.


СОЛДАТЫ АЛЕКСИНСКОГО ГАРНИЗОНА


Я, телефонист роты батальона, ефрейтор Герман Блюмел из Алексино, 27 декабря был взят в плен партизанами.

Я обращаюсь к следующим своим товарищам: штаб-ефрейтору Клофу, старшему ефрейтору Дане, ефрейтору Грюнвальду, старшему ефрейтору Халь, но, в основном, к солдатам рот, которые главным образом, ходят в разведку и ведут бессмысленную борьбу с партизанами.

Партизаны не являются бандитами. Этим именем называет их только немецкая пропаганда. Это благородные люди. Они борются за свою родину, защищают свой народ. Я увидел это собственными глазами, когда попал в плен.

Не верьте газетам, пишущим о том, что партизаны мучают и уничтожают захваченных немцев. Это ложь! Я, плененный партизанами ефрейтор, жив и здоров. Меня здесь ничем не обижают, я получаю такое же питание как и партизаны. При хорошем поведении предоставляется возможность быть направленным в советский тыл, откуда после окончания войны здоровым и счастливым я смогу вернуться на родину.

Это обещание партизанского командования и, безусловно, будет выполнено.

Я зову вас сдаваться в плен. Продолжать борьбу с русскими бессмысленно. Нас бьют везде, нас гонят на запад. Вы видите это сами. Немецкие армии отступают на всех фронтах. Поражение Германии неизбежно. Вы напрасно погибнете за кровавый фашистский режим. Вы погибнете от пули партизан, если будете драться против них. Они неуловимы. Сколько карательных экспедиций было против партизан, а их всё больше, отряды растут и множатся! Помните, что рек крови мирных жителей, тысяч сожженных деревень не простит никто. В небольшой окружности от Алексино сожжено в 1942 году 400 деревень, население частью уничтожено, частью угнано, семьи разлучены.

Не думайте, что меня принудили написать это письмо вам. Я не трус. Я награжден орденом железного креста второго класса. Я сам согласился писать это письмо, потому что в плену многое понял, многое увидел, многое узнал.

Солдаты!

Избегайте бессмысленного кровопролития, поворачивайте оружие, боритесь против фашизма и гитлеровского режима за свободную Германию. Этим вы освободите себя и свою родину от страданий и нужды. В противном случае вас ожидает плохой конец.

Я рву с гитлеризмом. Я люблю свою родину, свой народ и за него, за свободную Германию, Германию без фашистов, за прекращение этой несправедливой войны призываю вас бороться.

Ефрейтор Блюмел.

Пленный ефрейтор недолго пробыл у партизан. При первой же возможности народные мстители переправили немца на самолете в советский тыл и передали командованию Советской Армии.

Надо полагать, что бывший ефрейтор, плотник Герман Блюмел, живет где-нибудь в Германской Демократической республике и помнит патриотов своей родины - советских партизан.


СКРИПКА СТРАДИВАРИУСА


Здание Псковского театра было ярко освещено. Один за другим к подъезду бесшумно подкатывали "Мерседесы”,"Хорхи","Оппель-адмиралы". Адъютанты выскакивали из машин, галантно открывали дверцы, помогали выйти важным пассажирам. Неторопливо, с чувством собственного достоинства следовали к дверям театра генералы и оберсты. Словно статуи застыли у входа одетые в парадную форму солдаты с автоматами.

Но вот в зале появился командующий армией генерал фон Буш.

Теперь можно начинать концерт. Поднялся тяжелый голубой занавес. В глубине сцены висел огромный портрет Гитлера. Сидевшие в зале вмиг вскочили на ноги.

- Хайль! - вытянув руки, рявкнуло несколько сот глоток.

- Иоган Себастьян Бах! Фантазия!- чеканным голосом произнес конферансье.

Высоко взметнулся смычок известного берлинского скрипача, приехавшего на гастроли в оккупированный Псков. Торжественные звуки заполнили зал. Офицеры, сидевшие в ложах и партере, не мигая, как совы, глядели на сцену, на музыканта, извлекавшего из инструмента прекрасные звуки.

- После еврейских воплей здесь настоящий отдых, герр комендант,- льстиво прошептал на ухо своему шефу офицер, напоминая о только что проведенной акции по истреблению жителей гетто.

- Думаю, что это были последние вопли,- согласился шеф, не отрывая глаз от сцены,- Блестящий исполнитель!- кивнул он головой в сторону подмостков.

- А вы знаете, экселенц, на каком инструменте он играет?- спросил офицер. - На скрипке Страдивариуса! Ей цена миллион марок!

Через два часа концерт был окончен. Музыкантам были поданы автобусы. Их ждала гостиница и ужин.

Утром берлинские гости осматривали Псков. Скрипач погладил по головке русского мальчика, которого встретил на улице с шапкой в руках.

- Нехорошо быть бедный!- Этим актом он, видимо, считал встречу с русским населением законченным.

Но маэстро ошибся.

* * *

Группа партизан вышла на очередную диверсию в район шоссейной дороги Псков-Порхов.

Зная, что на концерт, который должен состояться в Порхове, прибудут высшие фашистские чины, народные мстители устроили засаду и решили сами дать им концерт.

Партизаны сидели в кустах, в двадцати метрах от дороги и держали в руках протянутые по земле телефонные провода, к которым, как бусы, одна за другой были привязаны пять противотанковых мин.

- Едут! - шепотом произнес подрывник Акаемов.

Грузовик с открытым кузовом, наполненный немецкими автоматчиками, на большой скорости мчался в Порхов. За ним следовали два больших автобуса.

- Тяни! - крикнул командир группы.

Трое партизан натянули шнур и, как бы выбирая из воды невод, вытащили мины на дорогу. Тяжелые смертоносные, они легли поперек шоссе за несколько секунд до того, как водитель грузовика успел нажать на тормоза. Взрыв страшной силы потряс воздух. Высоко над землей взлетели колеса, части мотора, клочья тел фашистских солдат.

Резко заскрежетали тормоза автобусов. Шофер последней машины, не разворачиваясь, открыл дверцу и, держа одной рукой руль, нажимал на педаль акселератора. Он гнал автобус задним ходом.

Но партизаны тоже были не лыком шиты. Сзади по дороге, метрах в ста от взрыва, уже были вытащены на шоссе новые гроздья мин. Снова взрыв! Второй автобус раскололся на две части, как яйцо. Убитые и раненые были выброшены взрывной волной на дорогу и в канавы. Как блестящий метеор, вознеслась ввысь автомобильная фара и, описав дугу, упала куда-то.

Автобус, находившийся в середине, был невредим. Но его буквально изрешетили автоматные очереди партизан, стегавшие по машине из леса.

- Все!- крикнул командир группы.- Выходи собирать оружие! Живо!

Держа наготове автоматы, партизаны выскочили из зарослей кустарника на шоссе. Восемнадцать автоматов удалось собрать у обломков грузовика. Остальные были изуродованы взрывом. Через несколько минут, забрав оружие и боеприпасы, партизаны скрылись в лесу.


* * *

На концерт, который готовился в городе Порхове, прибыли почти все офицеры соседних гарнизонов и войсковых частей.

Начало назначили на семь часов вечера. Зал был переполнен. Но концерт все не начинался. Офицеры начали предполагать, что ждут командующего, а возможно, даже самого рейхсминистра Розенберга.

В девять часов из-за закрытого занавеса на сцену вышел комендант Порховского гарнизона.

- Концерта не будет! Партизаны взорвали автобусы, в которых ехали музыканты и группа наших офицеров.


* * *

Лишь на рассвете, подходя к расположению бригады, участники диверсии заметили, что шестидесятилетний Дмитрий Андреевич Картавин несет за спиной вместе с автоматом скрипичный футляр.

- Ты что это, дед?- засмеялся Толя Кошкарев, у которого за спиной и на груди тускло поблескивали три трофейных автомата.- Концерт, что ли решил устроить для ребят?

- Молоко на губах вытри!- оборвал Картавин.

- А правда, зачем тебе этот трофей?- спросил другой партизан, на плече и лопатке которого висели две противотанковые мины. Он нес их, как носят любители конькобежного спорта коньки с ботинками.

- Играть у нас нельзя. Даже петь разучились потому что, голос подавать нельзя,- заметил третий парень, идя рядом с Картавиным.- Так на что она тебе, эта балалайка?

- Скрипка это, глупый! Несу Володину, Яшкиному отцу.

- К чему она ему?- пожал плечами парень.

-К чему, к чему,- недовольно проворчал Картавин.- Грамотный он по музыке. Пусть на память будет человеку. И стар, и мал гостинцу рад.

Партизаны вошли в расположение лагеря. Командир диверсионной группы пошел докладывать командованию бригады о проведенной операции. Партизаны разбрелись по своим делам.

* * *

- Ты понимаешь, что ты принес? Самородок! Золота пуд приволок для государства!- кричал Володин, обнимая Картавина.- Дорогой ты человек! Да тебе правительство за эту скрипку орден дать должно! Слышишь! Орден!

Картавин подозрительно посмотрел на Володина и, подойдя вплотную, неожиданно произнес:

- А ну-ка дыхни!

- Дуралей ты! Да я от радости опьянел!- захохотал Володин Ты знаешь, чья эта скрипка? ... Страдивариуса! Понял? Страдивариуса!

- Чего гогочешь?- ответил Картавин.- Сдурел от подарка? Когда я был сторожем до войны в Горплане, работал у нас старик один в очках таких на шнурочке...

- Ну и что?

- Не слыхал я, чтобы он музыкой баловался. Строгий был старик. Наверно, сейчас под немцем ходит.

- А к чему ты это?

- К чему? Русским языком говорю, к чему. Не играл он на скрипке, а тоже был этот, как ты сказал?

- Страдивариус?

- Ну да!- обрадовался Картавин, видя, что его все-таки поняли.- Работал он в Горплане. Старые документы учитывал.

- Милый ты мой!- схватилея за живот Володин.- Твой старик был не Страдивариус, а архивариус! Уморил.

- А мне все едино. Сказал тебе, не играл он на скрипке. Не могли у него немцы скрипку взять.

- Ты прав!- успокоился, наконец, Володин.- Скрипка, видимо, захвачена немцами из правительственного фонда в Киеве. Вот здесь даже номер есть.

Володин, старый музейный работник, ушедший вместе со своим сыном Яковом в партизаны, знал толк в таких вещах. Это была скрипка Страдивариуса. После захвата Украины фашистскими частями, бесценный инструмент знаменитого мастера был под охраной отправлен в Берлин. На этой скрипке и играл немецкий скрипач, пока вместе с украденным инструментом не попал в партизанскую засаду.

Недолго замечательная скрипка была реликвией отряда. Командование хотело отправить ее на Большую землю, но это было опасно, а вдруг собьют фрицы самолет? Или осколок зенитки ударит... Перенести через линию фронта тоже было немалым риском. Особенно, если придется переходить с боем. Пока гадали над этой дилеммой, большие фашистские силы были брошены в бой с партизанами. Народные мстители отошли в Рдейские болота. Во время боя мина, выпущенная из фашистского батальонного миномета, угодила прямо под ноги музыковеда Володина. И смешались с кровью осколки скрипки, от которой остался лишь один гриф с висящими обрывками струн.

Погиб человек. И вместе с ним погибло неповторимое творение прославленного в веках мастера Антонио Страдивари.


ТАЙНА ЛЕЙТЕНАНТА ЛЕБЕДЕВА


В землянке комбрига партизанской бригады Александра Юрцева было накурено. Рядом с нарами, на которых лежали два полушубка, заменяющие постель, на четырех спиленных бревнах стоял ящик из-под винтовок. На нем лежала карта-стометровка, освещенная светильником из гильзы зенитного снаряда. Начальник бригадной разведки Степан Лобановский водил по ней толстым и черным пальцем, а командир бригады и начальник штаба Осокин задавали ему вопросы и вносили свои коррективы в оперативный план намечающейся операции.

Комиссар бригады Александр Поруценко, прославившийся своим знаменитым рейдом в блокированный фашистами Ленинград с партизанским продовольственным обозом, был немногословен. Но каждый его совет был исключительно ценным и важным.

- Надо дать команду отрядам, чтобы больше гранаты в окна не кидали. Фрицы ставят за стеклами внутри домов металлические сетки. Можно подорваться на своих же гранатах.

- Это надо обязательно учесть,- поддержал комбриг.

- Разрешите войти?- спросил, выглядывая из-под плащпалатки, заменявшей дверь, его адъютант Саша Петриков.

- Давай!- ответил комбриг, прикрывая светильник, чтобы не задуло огонь ворвавшимся в землянку ветром.

Петриков отогнул стволом автомата край плащпалатки и оказался в землянке. Вслед за ним, согнув спину, вошел высокий молодой военный в летной форме.

- Здравия желаю!- четко поздоровался вошедший.- Лебедев Юрий Николаевич.

- Офицер?- спросил Поруценко, бросив внимательный взгляд на военного.

- Лейтенант ВВС,- ответил Лебедев.- Немножко врач, немножко летчик. Стрелять тоже умею.

- Коммунист?- спросил комбриг, протягивая руку Лебедеву.

- Член партии,- просто ответил Лебедев, пожимая руки всем находившимся в землянке командирам.

- Ну вот и ладно. Раз летчик, значит грамотный.

- С третьего курса института. Война не дала доучиться.

- А кто тебя знает в штабе?- спросил комиссар.

- Откуда прилетел? Тужиков Алексей Алексеевич, майор Захаров. А здесь, да пожалуй почти все командиры отрядов. Ведь я их отправлял по воздуху сюда, в тыл. Да и комиссары тоже. Вот Логинов Владимир стоит. Тоже меня знает.

- Ну, тогда-порядок,- произнес комбриг.- Дадим его Котлярову. Пусть будет у него заместителем,- решил Юрцев.- Саша!- обратился он к адъютанту.- Позови Котлярова.

- Вот тебе заместитель,- повернулся Поруценко к явившемуся начальнику Особого отдела бригады.

- Действуйте! Работы у вас прорва. Одних власовцев в нашей бригаде сотни. Смотрите, как бы беды не было.

- Почуяли, сволочи, перелом в нашу пользу и запросили пардону,- жестко вставил Юрцев. - "Будем вместе бить немцев. Проверьте нас! Увидите!" А кто они? Поди влезь к ним в душу. В советском тылу всех бы их за решетку посадил, а здесь... В общем, держи ушки на макушке. Поняли?

- Да уж: гляди в оба,- веско оказал Поруценко.- Чтобы в отрядах не было ни одного предателя, дезертира, паникера. Вот так, товарищи особисты!- закончил комиссар.

Так Юрий Николаевич Лебедев стал заместителем начальника особого отдела Ленинградской партизанской бригады. Высокого роста, плечистый, светловолосый, с открытым лицом, он с первой же встречи располагал к себе всех. В нем была уйма простоты, сердечности и симпатии.

Фамилию его почти никто не знал. "Юрий Николаевич" - так и называли все нового бригадного особиста.Странная, немного покачивающаяся походка этого гиганта, обладающего большой физической силой, заставляли думать, что он скорей моряк, чем летчик.

- В море тоже доводилось бывать,- охотно подтверждал Юрий Николаевич. - Плавал. Это верно.

Дел в партизанской бригаде у особистов было много. Комплектовались новые отряды народных мстителей. Появилась масса пришлых, незнакомых людей. Особенно большой поток их был из числа власовцев. Они являлись с оружием и без оружия, тащили с собой плененных ими немецких офицеров. Некоторые приносили гестаповские картотеки, списки предателей, полицаев. Эти люди, которые только вчера с оружием в руках сражались против отрядов народных мстителей, сейчас делали все, чтобы заслужить доверие партизан.

Много людей направляли в расположение партизанской бригады подпольщики, с которыми комиссар бригады Поруценко и начальник бригадной разведки Степан Лобановский имели тесный контакт. Только этим двум, особо доверенным представителям партизанского соединения были предоставлены пароли и прямая связь с патриотами невидимого фронта.

Подпольные группы переправляли в партизанскую бригаду много бежавших из фашистских лагерей советских военнопленных, которые, оказавшись в партизанских отрядах, с исключительной отвагой, яростью и ненавистью сражались с оккупантами.

Боевых дел в бригаде был непочатый край. Почти ежедневные стычки с карателями, поджоги немецких казарм, бои с гарнизонами противника. В самом зените была рельсовая война. Каждый день уходили на боевые задания и диверсии новые отряды народных мстителей, сформированные и обученные в рекордно короткий срок.

Вскоре Юрий Николаевич по приказу командования бригад возглавил партизанский отряд дальнего действия и отправился с ним в ночной рейд. Задуманная операция, разработанная до мельчайших деталей с учетом многочисленных неожиданностей и "сюрпризов", была проведена на редкость удачно. Умело расставленные силы, ложная лобовая атака позволили Лебедеву и его отряду полностью ликвидировать фашистскую группу в деревне Морино. Этот успех во многом был обязан командиру, его личному мужеству, спокойствию и выдержке в самые рискованные минуты. Можно было подумать, что этот человек провел в боях долгие годы.

Партизаны возвращались в расположение бригады усталые, но счастливые. Ни одного убитого не было в отряде. Только двое легко ранены. Для такой операции это было исключительной редкостью.

В землянке у комбрига на расстеленную плащпалатку Лебедев высыпал из полевой сумки множество фашистских орденов и медалей, книжек-удостоверений, документов и писем, взятых у убитых фашистов.

На лошадях было привезено в штаб много автоматов, три пулемета, продовольствия, захваченных в разгромленном гитлеровском гарнизоне.

- Вот так особист!- воскликнул комиссар бригады.- Да ты самый настоящий боевой командир!

- Прошу без намеков,- вмешался Котляров.- Забрать его из особого отдела никому не удастся. У нас своих дел хватает.

- Ладно. Не кипятись. Не тронем,- успокоил Котлярова комбриг.

А забот в особом отделе было действительно много. Ведь народные мстители находились не только в тылу врага, который бросил против них авиацию, танки и целые экспедиции фашистов, власовцев, полицаев и всякой другой мрази. В их рядах были сотни людей, которые еще вчера травили партизан собаками, загоняли в непроходимые болота, расстреливали, - а вот сейчас сложили оружие, раскаялись, изъявили желание бороться с гитлеровцами. И конечно без четко работающего Особого отдела, бригада не могла существовать.

Но люди, прибывшие в партизанское соединение, проверялись не только на базе народных мстителей, но и в бою. Это, собственно, была основная проверка на честность, смелость, бесстрашие, а самое главное - на искренний патриотизм. И такая проверка боем как правило приносила самый эффективный результат.

Именно в условиях ожесточенных сражений можно было выявить паникеров, перебежчиков, дезертиров и слабовольных людей, на которых нельзя рассчитывать в трудную минуту.

Многочисленные рейды, частые боевые операции, в которых участвовал Юрий Лебедев, неизменно приносили успех. В одном из внезапных налетов он с маневренным конным отрядом очень умело и быстро ликвидировал банду полицаев и грабителей, которая выдавала себя за партизан, убивала, насиловала, терроризировала ряд деревень и нанесла огромный вред.

Это было зимой 1943 года. После боя, в котором одновременно участвовало три отряда, руководимые Лебедевым, Осокиным и Сериновым, патриоты возвращались в расположение своего соединения.

Чтобы запутать следы, пришлось избрать неизведанный ранее путь через незамерзающие топи и бурелом. Это было очень тяжело, но необходимо. Проходя через такое болото, Лебедев провалился по пояс, набрав при этом полные валенки ледяной воды. Был сделан привал. Лебедев отошел в сторону и сел на снег. С большим трудом он снял валенки, вылил из них воду и начал выскребать кусочки льда.

- Скорей сними портянки,- сказал Лобановский, оказавшийся рядом с Лебедевым. Он достал из вещевого мешка сухие портянки и подал Юрию.

- Шевелись, старина, а то ноги отморозишь.

Лебедев благодарно кивнул головой, и как бы раздумывая, начал разматывать на ногах мокрые фланелевые ленты, а затем снимать толстые белые носки, наполненные ледяной водой.

Лобановский посмотрел на оголенные ноги Лебедева и обомлел. Перед ним были ноги-култышки, которые Юрий тщательно обтирал сухими портянками, пряча от постороннего взгляда. Ноги-обрубки, с ампутированными пальцами, половинками ступней. Это было страшно и невероятно.

Быстро,чтобы никто не увидел, Юрий Николаевич завернул свои искалеченные ноги в сухие портянки и сунул их в мокрые валенки.

- Вот так-то,друг,- тихо сказал он, чтобы никто не слышал.

- Прошу тебя! Никому ни-ни! Ладно?- сделав резкое движение, встал на ноги.

- Так вот ты какой "боцман”, - сказал Лобановский шепотом Лебедеву.

- Тсс..!- прижав палец к губам, ответил он и заговорщицки улыбнулся.- Это наш с тобой секрет. Согласен?

- Могила!- ответил Степан и они двинулись в путь.

Лебедев! Чудесный, золотой парень! Каким нужно было обладать мужеством, чтобы с такими изуродованными ногами совершать многодневные боевые походы, вести бои с оккупантами, карателями, эсэсовцами, делать перебежки, идти в атаку. Сколько должно быть при этом выдержки, самообладания и воли! И ведь никто в бригаде не знал, что этими качествами так щедро одарен человек, который должен бы находиться в глубоком советском тылу, инвалид...

А он добровольно забрался в логово врага на оккупированную территорию и с оружием в руках проявляет такую доблесть и бесстрашие.

Партизанам нравился Лебедев. Многие знали его еще по летной части Шестой воздушной армии Северо-Западного фронта, откуда он отправлял партизан ночью воздушным путем в тыл противника.

Но только после того, что увидел Лобановский своими глазами, ему стала понятна значимость этого беспримерного подвига советского человека, коммуниста.

- Ты думаешь, что я в эту войну потерял ноги? Нет!- начал рассказывать Лебедев, когда они, наконец, вернулись в свой лес и легли на мокрые хвойные ветки, служившие в землянке постелью.

- Учти, друг! Никто не знает, что я инвалидом сюда прилетел. А то, чего доброго, обратно в тыл на Большую землю отправят. Ведь могут? А?

- Постой! Но ведь ты летный состав,- напомнил ему Степан.- Мог бы остаться в Воздушной Армии.

- Конечно мог! Но решил идти в партизаны. А что? Или не выдержал экзамен?

В ту ночь Юрий рассказал партизанскому коллеге свою короткую, но яркую биографию.

Родился он в 1919 году. Учился в 117-й школе в Ленинграде за Невской заставой. Затем поступил в Третий Ленинградский медицинский институт.

В 1936 году участвовал в лыжном переходе отличников учебы, по маршруту Ленинград-Москва. Получил благодарность от наркома здравоохранения СССР и именные серебряные часы. Но не за переход! Нет! За спасение отставшего больного товарища, которого пронес на себе три километра до станции "Алешинка". Он доставил заболевшего товарища в больницу и только после этого догнал остальных участников перехода.

В 1937 году Юрий Лебедев по специальному набору ЦК ВЛКСМ был принят курсантом Челябинского Военно-авиационного училища Военно-Воздушных Сил, которое окончил с отличием, получив специальность штурмана и звание лейтенанта. Там же он был принят в ряды партии.

Для прохождения службы Юрий был направлен в город Комсомольск-на-Амуре в дальнюю бомбардировочную резервную эскадрилью 168 авиаполка. Это было в ноябре 1940 года.

По заданию командования Юрий Лебедев как опытный спортсмен-лыжник был послан со специальным поручением. Путь лежал через озеро Болонь. Озеро широкое, около двадцати пяти километров. Снега почти не было. Возвращался с задания уже ночью. Стоял крепкий мороз. Во время перехода по льду обморозил пальцы ног и двигаться на лыжах был не в состоянии. Оставшиеся десять километров пути двигался ползком на руках и коленях. А под конец только на локтях. И все-таки дополз. По телефону доложил командованию о выполнении задания и тут же потерял сознание.

Очнулся только через трое суток в госпитале. Молодой военный хирург Петр Удоенко, несмотря на советы других врачей, отказался ампутировать обе ступни полностью, удалив только часть и все пальцы на обеих ногах.

Так и остался лейтенант Лебедев на всю жизнь инвалидом. Но воля и решимость научили его обходиться не только без костылей, но даже без палки. А затем в маленьком городе Валдае, где он оказался в годы войны, судьба привела Юрия Николаевича к партизанам. Начальник оперативной группы штаба партизанского движения на Северо-Западном фронте Алексей Алексеевич Тужиков увидел в Лебедеве человека большой воли и мужества и согласился на его просьбу направить в тыл врага. Нескольким друзьям-партизанам пришлось присутствовать при разговоре, который после войны Юрий Лебедев вел с одним журналистом.

- Вы требуете от меня невозможного, - ответил он на вопрос журналиста о боевых делах во вражеском тылу.- Нет у меня ярких эпизодов. Все слилось в одно: лес, землянки, походы на железные дороги. С одним отрядом приду, с другим ухожу. Все ночи были одинаково темными и все скрывалось во мраке...

Конечно, Лебедев говорил так только по присущей ему скромности. А на деле он был настоящим народным мстителем, человеком высокой отваги и мужества.


      Ты жив, а мы уже не встанем,

Так расскажи о нас живым.

С. Островой


ВОСКРЕШЕНИЕ


Она решила, что в осажденном Ленинграде ей уже не жить. Любимица в большой трудовой семье питерского дворника, Тоня Тихомирова в свои семнадцать лет работала автоматчиком на номерном заводе и была комсоргом крупного цеха. И вдруг, буквально за какие нибудь две недели она стала одинокой, сиротой.

Голод скосил всю семью. Первым умер отец, Иван Федорович, потом, один за другим братишки близнецы, а за ними мать, Ульяна Степановна.

Огромных физических усилий стоило Тоне добраться до военкомата. После долгих и упорных уговоров ей удалось добиться направления в сводный партизанский отряд отважного командира Войчунаса, который вел боевые операции в тылу врага.

Сорок парней-комсомольцев было в отряде и она одна, девчонка. Совершенно одна. Ребята по благородному, по рыцарски ее обожали. Тоня была санитаркой, разведчицей, минером, радисткой и автоматчиком. Она освоила стрельбу из пулемета, трофейного оружия, прицельно кидала легкие и тяжелые гранаты.

- Просто клад, а не девчонка, - говорил Войчунас партизанам. - Беречь Тонюшу, беречь всеми силами и огневыми средствами, - напутствовал он своих боевых друзей, когда те уходили в разведку и брали с собой Тоню Тихомирову.

Во время огромной по своим масштабам карательной экспедиции против партизанского края, которая проводилась по личному приказу Гитлера, народные мстители Второй партизанской бригады вели ожесточенную битву с регулярными частями фашистской армии. Против патриотов были брошены отборные дивизии "СС", предназначенные для вторжения в осажденный Ленинград. День и ночь вражеская авиация бомбила партизанский край. Гитлеровское командование бросило против партизан танки, артиллерию, огнеметы, несколько дивизий пехоты, всю мощь фашистской военной техники.

Шли тяжелые, кровопролитные сражения. У партизан появились большие потери. Было много раненых.

Тоне Тихомировой и еще одной партизанке, Ольге Ореховой поручили эвакуировать в тайники Серболовского леса часть тяжелораненых партизан.

Обоз с окровавленными телами лесных воинов мчался по лесу между деревьев. Обезумевшие от бомбежки кони старались умчаться от ужасов войны.

Вражеская засада появилась совершенно неожиданно.

- Продолжайте путь! Мы останемся и вас прикроем! - крикнула Тоня партизанским конюхам. Вместе с Ольгой Ореховой Тоня оставила обоз и открыла из автомата огонь по карателям. Вслед за ней начала стрелять Ольга. Обоз с ранеными успешно оторвался от гитлеровской засады и скрылся в лесу. Фашисты, не зная численности стрелявших партизан залегли, а затем перебежками начали приближаться к девушкам. Ольга Орехова,тяжело раненая в живот и голову прекратила стрельбу. Тоня все еще продолжала вести огонь. Она могла сменить позицию, но не хотела оставлять истекающую кровью подругу.

Одному из гитлеровцев удалось подкрасться близко к Тоне и ударом автомата по голове оглушить партизанку. Тоня потеряла сознание.

Привели ее в чувство каратели, вылив на нее ведро холодной воды. А потом зверски пытали, свернули челюсть, били сапогами по лицу, сломали ребра, затем изуродованных, мертвых девушек бросили в сарай.


* * *

На пополнение в партизанский край пришел Первый сводный партизанский батальон ленинградских комсомольцев, проживших блокадную зиму. Это были боевые парни, которыми руководил решительный отважный командир, комсомолец Борис Эрен-Прайс.

В первом же жестоком бою с фашистским гарнизоном, расположенном в пункте Яблонец, ленинградские партизаны показали на что они способны. Более ста фашистских солдат из гарнизона Изобная и Яблонец остались лежать на поле боя. Часть успела разбежаться. Партизаны собрав боевые трофеи обнаружили в сарае искалеченных мертвых партизанок.

- Как страшно их убили! - содрогнувшишь произнес один из участников разгрома Фашистского гарнизона, глядя на бесформенные тела девушек лежавших на земле в луже крови.

У Ольги Ореховой была размозжена голова и рядом лежали ее растоптанные мозги. Тоня Тихомирова лежала лицом вверх. Это было, собственно не лицо, а сплошная рана. Глаз не было видно, они

были залиты кровью, смешанной с грязью немецких сапог.

- Надо захоронить девчат, - сказал Борис Эрен-Прайс и нагнулся, чтобы положить мертвую руку Тони на грудь и вскрикнул. Ему показалось,что пальцы девушки зашевелились.

- Жива! Жива!!! - закричал командир. - Скорей в санитарную часть! Может еще спасут. Только осторожно поднимайте с земли. Слышите? Постелите полушубки на доски и тихонько кладите наверх.

Олю Орехову похоронили на деревенском кладбище, а Тоня попала в партизанский госпиталь. Врачи сделали невозможное. Затухающая искорка жизни была вновь зажжена, затеплилась. Партизанские медики выводили отважную патриотку из шокового состояния, в котором она находилась много дней подряд. Тоне вернули жизнь.


* * *

Четвертого марта 1944 года Ленинград встречал на Нарвской площади вышедшие из лесов партизанские соединения. В числе отрядов, полков и бригад тридцати пятитысячной армии ленинградских партизан, участников прорыва блокады был и сводный батальон ленинградских комсомольцев во главе с его бесстрашным командиром Борисом Эрен-Прайсом.

Неожиданно к Эрен-Прайсу подошла стройная, красивая девушка. Взяв командира партизанского батальона за руку и глядя ему в глаза, она спросила.

- Вы меня не узнаете?

- Нет... - недоуменно ответил Эрен-Прайс, с любопытством разглядывая девушку.

Я Тоня Тихомирова, разведчица отряда Войчунаса. Меня фашисты убили, а вы спасли. Помните? Это было в гарнизоне Ябленец.

Тут Борис Эрен-Прайс вспомнил всё. Бой, разгром гитлеровского гарнизона, смерть двух партизанок. И вот одна из них. Живая, воскресшая, нашла его, своего спасителя.

* * *

Тоня Тихомирова вскоре после этой встречи стала женой Бориса Эрен-Прайса. У них чудесная семья, две дочери и два внука.

За боевые заслуги отвагу и бесстрашие проявленные в многочисленных операциях и сражениях с фашистскими захватчиками, Тоня отмечена правительством десятью наградами, в числе которых орден Отечественной войны II степени и медаль Партизану Отечественной войны 1-й степени.

На лацкане пиджака Бориса Эрен-Прайса красуется высшая награда страны - Орден Ленина.


ИГРА ПРИРОДЫ


Густой кустарник перемежевывался здесь с маленькими лужайками, которые покрыты летом душистым зеленым ковром из сочной травы. Еще издали эти ласкающие глаз места зовут отдохнуть, выбежать на солнечную полянку, броситься лицом вниз, на пестрое, душистое разнотравье.

Но большинство этих привлекательных, на первый взгляд, живописных уголков, подкупающих своим уютом и красотой, оказываются страшной трясиной, попав в которую, человек уже не может никогда выбраться.

Сорок семь партизан после успешной диверсии возвращались к себе, в свое лесное пристанище, где их ждала пища, отдых, друзья. Совершенно неожиданно в самом маловероятном месте народные мстители буквально наткнулись на фашистскую засаду.

Не зная, сколько движется по этим болотным зарослям партизан, немцы несколько поспешили и открыли стрельбу на минуту раньше, чем было нужно. И эта минута спасла отряд от больших потерь.

После первого залпа, который выпустили каратели из автоматов, винтовок и даже ротных минометов, партизаны мгновенно залегли, заняв круговую оборону.

"Да! Видимо, ночная диверсия выйдет нам сегодня "боком", - думали некоторые партизаны, залегая за болотные кочки, и открыли ответный огонь.

Несомненно одно, что предрассветная деятельность партизанского отряда была исключительно удачной.

В три часа двадцать минут по немецкому времени, участники подрывной группы отряда организовали крупное крушение большого немецкого железнодорожного эшелона с танкетками, направлявшегося к линии фронта. В эшелоне было больше тридцати платформ и несколько закрытых вагонов.

Во время взрыва и большой для гитлеровцев катастрофы особенно запомнился один товарный вагон. Из плотно закрытой тяжелой красной двери наружу торчала, как воздушный шарик на нитке, голова немецкого солдата в каске с высунутым наружу языком. Видимо, немец за несколько мгновений до крушения отодвинул огромную дверь и выглянул наружу. И в этот момент произошло то, что должно было произойти. При взрыве дверь со страшной силой закрылась, оторвав при этом голову солдата.

Партизаны получили команду не открывать огонь . Командир отряда счел неразумным навязывать неравный бой. Слишком много, оставалось живых солдат в последних вагонах, которые оказались неповрежденными и стояли, оторванные от свалившихся на насыпь открытых платформ с перевернутыми вверх гусеницами танкетками. Кроме того было очень мало патронов, приходилось беречь их для критических моментов и самых крайних нужд, пока не пополнятся запасы или с Большой земли, а скорей всего за счет захваченных трофеев. Сейчас партизаны в полной мере оценили ценнейшее указание командира беречь патроны и боеприпасы до самого крайнего случая.

Внезапная засада, сделанная карателями в лесу, не была полнейшей неожиданностью. Каждый партизан прекрасно знал, что он находится в тылу врага, а раз так, в любое мгновение жди боя.

И бой был принят.

Находившиеся в кустарнике три отрядных снайпера, в момент усиленного обстрела начали осторожно заползать в тыл фашистам и на очень близком расстоянии стали расстреливать их из своих бесшумных винтовок.

Скоро из карательного отряда численностью в восемьдесят человек, навязавшего партизанам бой, свыше двадцати человек были убиты, многие ранены. Но бой продолжался. Партизаны несли весьма ощутимые потери. С обеих сторон действовали ротные минометы. Семнадцатилетний Коля Тимохин, перетаскивая миномет со своим напарником, одноклассником Федей Раздуевым, на очень близкие от фашистов дистанции, поднял ствол своего трофейного оружия почти вертикально. Он спокойно и деловито опускал в темную пасть ствола аккуратные мины,которые подавал ему его друг по школьной парте. Красные, похожие на крупную морковь с белой металлической головкой, они лежали в компактном раскрытом чемоданчике, словно предметы дорожного несессера. После каждой выпущенной мины ребята мгновенно меняли позицию. Недаром каратели (как узнали впоследствии партизаны ), думали, что противник имеет на вооружении несколько минометов, принимавших участие в этом сражении.

Но было бы неправдой говорить, что лесные воины-патриоты чувствовали себя, как на курорте. Доставалось и им. Партизан-подрывник Валерий Чижов стоял на коленях, уткнув голову в землю, словно молясь. Ватник на его спине был разорван, намок кровью. Вражеская мина попала ему в позвоночник. Рядом с ним лежали двое убитых партизан, недалеко еще трое. Многие были ра-

нены.

Но вот стрельба становится вялой, как бы ленивой. Немцы пятятся в кустарники, почти не отвечая на выстрелы партизан, прикрываясь от пуль трупами и тяжело ранеными фашистами, тела которых волокут за собой.

- Кажется, отделались "легким испугом", - говорит двадцатитрехлетний бородач, командир группы Алексей Шабаршин - Преследовать не будем.

Конечно, Алексей решил правильно. Патроны и гранаты были уже на исходе. Как ни скупо и прицельно не стреляли партизаны, а боеприпасы таяли, словно снег на горячих лучах солнца.

До базы было еще много десятков километров исключительно тяжелого пути.

Поредевшая группа партизан, несмотря на сильную усталость, быстро отошла от места боя, углубилась в глухой болотистый лес, которым нужно было идти не менее четырех часов.

Легко раненые шли сами. Убитых и тяжело раненых несли на руках, на спине, тащили волоком на растянутых по земле плащ палатках.

Все чаще и чаще остановки. Огромных усилий стоит пройти даже сто метров по этой топи, в которой сразу почти до колена увязают ноги. А тут еще драгоценная, но тяжелая ноша - раненый или убитый товарищ.

Прошли около трех километров. От усталости и напряжения сердце готово выскочить из груди. Измученные до пределов ноги движутся лишь по команде воли. Люди идут и не знают, а вдруг, вон там, в том кустарнике, за двадцать тридцать метров от них находится новая засада, более мощная, чем та, с которой они недавно выдержали смертельный бой.

Партизаны прекрасно понимали, что за ними нет крепкого,могучего советского тыла со свежими боевыми резервами, госпиталями, боеприпасами. Здесь, в тылу врага, они должны рассчитывать только на свои силы, мужество и ярость в бою. И они горды тем, что среди них, патриотов-добровольцев нет хлюпиков, нытиков и паникеров.

В эти обычные, тяжелые партизанские будни они все больше узнают и ценят друг друга.

Облитые кровью, потом, облепленные грязью движутся партизаны по азимуту к намеченному пункту.

Впереди и по бокам, как всегда, идут разведчики.

Но вот сухой островок заросший кустарником. Все тянутся к нему, как к оазису среди безбрежных песков. Счастьем и.радостью засветились глаза партизан. Раз твердая земля,значит возможен короткий отдых. Все вопросительно посмотрели на командира, и он кивнул головой. Без единого слова партизаны забираются в кустарник. Здесь будет часовой отдых.

Партизанский врач и боец Николай Грюнов шепотом предлагает командиру трупы погибших оставить на островке и прислать за ними группу резерва. Шабарин, подумав,

согласился и тут же нанес на карту расположение островка.

Партизанский медик приступил к осмотру и перевязкам.

Эльвира Леппик, радистка диверсионной группы, бледная, высокая, стройная девушка с золотистыми волосами, сняла с плеч простреленный радиопередатчик "Северок" и начала быстро и умело помогать Грюнову. Раненые пьют по несколько глотков водки из немецких фляг, обшитых войлоком, и жуют сухари. Но едят механически. Усталость и депрессия после боя лишили аппетита буквально всех.

Но каждый знает, что подкрепиться нужно, и все через силу жуют.

Мало бинтов. Эльвира уходит в кусты и через две минуты возвращается, держа в руках снятую сорочку. Грюнов превращает, при помощи ножа длинную девичью рубашку в десяток бинтов. Медики работают быстро. Заливают коллодием и йодом промытые спиртом раны, ловко бинтуют. Все делается при полном молчании.

Три партизана заряжают диски автоматов, остальные готовят другое оружие, вытаскивают из мешков резервные гранаты - "лимонки" и, заложив в них запалы, кладут в карманы или подвешивают к поясам.

Прошло около получаса. Командир отряда Шабарин и врач Грюнов начали осмотр убитых. С погибших партизан снимают вооружение, документы, ордена, чтобы они случайно не попали в руки немцам.

Вот лежит Коля Грачев, прекрасный товарищ, балагур и насмешник. Вражеская пуля попала ему в глаз и прошла навылет через мозг. Смерть наступила мгновенно. На лице у него застыла хитрая усмешка. Кажется, сейчас откроет глаза и скажет: Эй! Сопливчики! Что в руке? Угадайте? Премия: немецкий автомат".

Нет! Не скажет больше Николка ни слова...

Рядом с Грачевым лежит Ашот Асаян. Прекрасный воин, сын юга, делившийся последним патроном, последней щепоткой табака с каждым товарищем. Как и Чижову, немецкая граната разворотила грудную клетку, когда Ашот, лежа на боку, переставлял диск к автомату.

Дядя Федя - Федор Петрович Козун лежит лицом вверх. Его острая бородка влажна, в ней застряли травинки. До войны он был пчеловодом в опытном фруктовом хозяйстве своего района.

Ушел в партизаны вместе с сыном Митей, который сейчас стоит около отца и делает отчаянные усилия, чтобы не заплакать.

Плачь, Дима Козун! Не стыдно и не грех поплакать над отцом в такую минуту.

Видимо самую легкую смерть в этом бою нашел Саша Рыжиков. Эльвира разрезала на нем рубашку и все увидели,что винтовочная немецкая пуля попала Саше в самое сердце, в двух-трех сантиметрах от соска и вышла навылет. Бывший паровозный машинист, отважный партизан Рыжиков лежал недвижим и строг. Глаза его были закрыты и казалось, что он спит.

Командир дал знак готовиться в поход. Обложив тела погибших ветками, партизаны, тяжело поднявшись, двинулись в путь.

Не успели пройти они и десяти шагов от стоянки, как услышали позади себя протяжный стон. Врач, Николай Грюнов вместе с тремя партизанами побежали к оставленным телам. Убитые лежали в тех же позах, в которых они находились . Только Саша Рыжиков лежал на боку.

Грюнов повернул Сашу Рыжикова на спину. Из раны тонкой струйкой сочилась кровь.

- Ночью похороним. Пошли! - сказал врач и вдруг остолбенел. Окаменели и остальные.

Саша Рыжиков открыл глаза, согнул в локтях руки и попытался подняться. Невнятным шепотом он произнес:

- Я живой! У меня сердце,..

Партизанский лейб-медик, трясущимися руками начал отвинчивать пробку от фляги со спиртом. Один за другим вернулись остальные партизаны.

Несколько капель спирта привели Сашу в себя. Он снова открыл глаза и, узнав друзей, слабо, как ребенок, улыбнулся.

- Ребята! - еле внятно прошептал он.- У меня ведь сердце справа. Так врачи говорили...

К вечеру группа благополучно добралась до своей лесной базы.

В первую же летную мочь, на подготовленной партизанами площадке приземлилось звено "кукурузников" из эскадрильи полковника Рассказова, а перед рассветом все раненые партизаны и, в том числе Саша Рыжиков уже лежали в военном госпитале, расположенном далеко за линией фронта в советском тылу.

* * *

Окончилась тяжелая кровопролитная война. Десятки тысяч партизан вернулись к труду. В колхозах, институтах, фабриках, рыболовецких судах, заводах, во всем народном хозяйстве нашей страны трудятся бывшие народные мстители.

Если вам случится ехать по Донецкой железной дороге и вы увидите у тепловоза высокого пожилого машиниста с улыбкой на открытом добром лице и орденом Красного Знамени на груди, знайте - это и есть Саша Рыжиков. Тот самый Саша, у которого сердце в правой стороне груди.


ПЕЧАТЬ


Четыре мотоциклиста на небольшой скорости ехали по прочно утрамбованной шоссейной дороге. Недавно выпавший снег отчетливо отпечатал свежие следы прошедшей грузовой автомашины.

В тридцатиметровом интервале следом за мотоциклистами шла открытая грузовая машина, на которой были установлены четыре спаренных пулемета. Опять интервал еще на тридцать метров.

И вот на большаке уже видна длинная колонна машин, груженных снарядами, ящиками с патронами и множеством деревянных и металлических ящиков с минами различных калибров для минометов.

Немецкие мотоциклисты не смотрели вдаль и не оглядывались по сторонам. Они обращали внимание только на шоссе. Километр за километром продвигалась к линии фронта вражеская колонна грузовиков.

Ну вот! Опять! Мотоциклисты резко затормозили. Один из них поднял вверх автомат, нажал спусковой крючок и выпустил в воздух серию выстрелов. Колонна остановилась. Два мотоцикла развернулись и помчались обратно по дороге к грузовикам. - Комен! - помахал рукой подъехавший мотоциклист водителю первой машины. Фашистские солдаты, сопровождавшие военный груз, выскочили из машин и, прижавшись к бортам, приготовили свои автоматы к бою. Развернулись на турелях пулеметы в сторону темного и молчаливого леса.

- Доннэр-вэтер! Каждые десять километров остановка! - прорычал оберлейтенант, быстро выскакивая из кабины и расстегивая на бегу кобуру пистолета.

Грузовая машина с пулеметами, оторвавшись от колонны, медленно поехала вперед к стоявшим на дороге мотоциклистам разведчиками.

- Цурюк! - скомандовал гэфрайтер, подъехавший к водителям мотоциклов, рассматривающим дорогу. Мотоциклисты вновь развернулись и на большой скорости вернулись к видневшимся вдалеке грузовикам.

Машина с пулеметными установками остановилась. Стволы наклонились вниз и из них брызнули огненные струи на дорогу. Комья земли, облепленные снегом, и маленькие облачки серой пыли взметнулись в воздух как только в мерзлую землю вонзались пули. Коверкалась от выстрелов утрамбованная земля шоссейной дороги, на которой никого и ничего не было видно...

- По ком они стреляют? Для чего они это делают? - могли прийти в голову любого человека такие мысли.

Но фашисты знали, что они делают. Сантиметр за сантиметром впивался в дорогу град пуль. Машина с пулеметными установками медленно, как асфальтовый каток, продвигалась вперед, продолжая непрерывно выпускать целые ливни пуль в пустынное шоссе.

Но вдруг неожиданно грохнул взрыв. Еще взрыв. На дороге взорвалась, мина, за ней другая. Высоко в воздух поднялась груда земли с какими-то деревянными обломками. На местах взрывов образовались глубокие воронки с обнаженной серо-желтой глинистой почвой.

Это оккупанты расстреливали самодельные мины, заложенные партизанами на дороге. Запасливое немецкое командование обеспечило своих солдат лопатами на путь следования транспорта и, после взрывов мин гитлеровцы быстро засыпали яму, и колонна снова двинулась в путь.

Теперь шоссе, возможно, уже обезврежено на пять-десять километров, а иногда даже больше. Конечно, эта профилактика не всегда гарантировала безопасность движения. Всегда от партизан можно было ждать какой нибудь подвох и пакость. Ведь они воюют не по правилам, - жаловались немцы на народных мстителей.

- Это нечестно нападать из-за угла во время сна или приема пищи, - говорили гитлеровцы. - Это не по-джентльменски

- Как они узнают? - проговорил расстроенный Андрей Киселев, командовавший диверсионной группой, которая рассредоточившись по опушке леса, лежа в снегу в грязно-белых халатах, наблюдала за манипуляциями гитлеровцев.

- Ведь все было так аккуратно сделано, заглажено, как утюгом? И вот на тебе! Впустую такой труд! И мины потрачены зря и дела не сделаны . Бой бы навязать, хоть их, фрицев, раз в двадцать больше, да нельзя, командованием не велено.

- Как же они все-таки это узнают, что мы мины заложили? - снова задал вопрос, но уже не себе, а всей группе подрывников, которые понуро сидели на привале после двухчасового марша.

-Ми знаем! - вдруг обрадованно воскликнул Шамиль Дангиев, черноволосый молодой подрывник явно восточного происхождения.

- Болше нэ будэт холостой ход. Я говорю!

- Почему раньше же говорил? -строго спросил Киселев. - Ва! Почему раньше? А ты знал раньше? Нэт, й я нэт.

Тэпэрбудэм знать. Я чеканщик, вот.

- Скажи, Шамиль. Почему так получается?

- Нэ могу. Придом домой, в бригаду, говорить буду.

- Семь человек. Только семь! Слышите? - Киселев вынул откуда-то большие карманные серебряные часы и нажал на заводную головку, пошевелил для чего-то губами, видимо делая какие-то расчеты, и захлопнул крышку.

- Через два часа можно двигаться, - сказал он глядя на группу подрывников.

А почему только семь? - обратился к Киселеву высокий молодой парень с квадратным лицом и большими вывернутыми губами.

- А если пять угробят? Или ранят кого? Тогда что?

- В хвосте за вами пойдут еще двадцать ребят. Но не вместе. А действуют только семь. - Киселев сделал паузу и продолжал:

- Вы главные. А они прикрытие. Будут недалеко от вас, охранять ваш покой. Чтобы работе не мешали. Но помните! Взять все печати. Кто за них в ответе? Ты, Дангиев?

- Ми! - ответил партизан

- Смотри! Сделай все, как следует, по-грамотному. Немец, брат, не дурак. Тоже видит что к чему.

- Нэ волнуйся, командируй чеканщик, - при этом он сделал ударение к этому, видимо важному слову.

- Катушки с проводами возьмите, ножи, топоры не забудьте. Подрывать будем натяжным путем.

До большака шли около пяти часов. На самодельных саночках везли противотанковые немецкие мины, взрывчатку, инструмент - пилы, лопаты, топоры. Сделали уже несколько привалов. Люди устали не столько от движения по глубокому снегу и топким болотистым землям, сколько от внутреннего напряжения. На каждом шагу можно наткнуться на засаду, на минный участок, которыми почти ежедневно фашистами начинялись леса в самых неожиданных квадратах.

Но вот, наконец, и большак. Широкое, утрамбованное тысячами машин шоссе, которое кормит фронт жизнью и смертью. По этому большаку почти круглосуточно движутся на Северо-Западный и Ленинградский фронты тягачи, тупорылые огромные автомобили с пехотой, танки, прожекторные установки, лихтвагены, грузовики с пушками и орудийной прислугой. На бортах всех марок машин выведены белой краской эмблемы, черепа с костями, кресты.

Сейчас, после снежной пороши были отчетливо отпечатаны следы большой грузовой машины.

Партизанам нужно было пройти вдоль большака до такого места, где дорога просматривалась в оба конца, хотя бы на полтора-два километра.


Четыре подрывника выползли на дорогу и лежа начали топорами и ножами делать углубления для закладки противотанковых мин. Быстро, но бережно опускались взрывные устройства в заготовленные отверстия. Поперек дороги большой пилой пропилили узенькую канавку не более сантиметра шириной. Б эту канавку закопали телефонный провод,предварительно привязав намертво один конец к кольцу чеки мины.

- Будет ладный "гостинец" фрицам, - усмехнулся подрывник Осипов, вытирая рукавом пот со лба.

- Уж если сейчас не получится, тогда не знаю... - согласился сосед Осипова, пожилой партизан Алексеев, убирая пилу и тщательно засыпая снегом канавку с проводом, который тянулся далеко в кусты, где расположилась засада диверсионной группы.

Теперь, самое главное - это правильно замаскировать все так, чтобы ни один, самый, что ни на есть грамотный фриц не мог распознать ловушку.

Дангиев опустился на корточки у дороги и, как доктор, стал изучать следы покрышек автомашины отчетливо видных на свежем снегу. Заминированные участки разорвали бесконечную ленту отпечатков протекторов покрышек немецкого грузовика. Дангиев и два его помощника быстро принялись за дело.

Из вещевого мешка были вытащены "печати", отрезанные куски покрышек от колес автомашин и мотоциклов добытые в предыдущих операциях на дорогах и в гарнизонах противника. Данигиев быстро выбирал нужную "печать" и, посыпав свежий снежок на место разрыва, искусно соединял разорванные следы колес автомобиля.

- М-да!... - сказал молодой партизан, ученик Дангиева.

- Сила! Тут даже рядом стань и не найдешь, где был разрыв.

- Тонко сделано - заметил второй и с уважением заглянул

в глаза Шамиля. - Научишь, что ли, мастер? А? - вопрошающе спросил он.

- Будэш, будэш чеканщик, - легонько толкнул в бок просителя Дангиев и улыбнулся.

- Ну как? Скоро? - спросил выползший из канавы Киселев.

- А то пора.

- Военачальник, - довольно ответил Дангиев,собирая "печати" в мешок.

- За мной! - скомандовал Киселев и махнул рукой. Все подрывники поползли в сторону леса и скрылись в кустах. Вслед за ними тянулись тяжелые ветки ели, которые волокли партизаны, заметая свои следы.

- Теперь главное - терпенье, - сказал командир, сидя в кустах со своими людьми.

Три размотанные катушки с натянутыми концами телефонных проводов стояли около партизан. Стальные нитки изолированного телефонного шнура, как вожжи резвой тройки, казалось теперь только ждали возгласа: "Эй! Родимые! Вперед!".

Стоит ли рассказывать о подробностях? Можно лишь заметить, что результаты были отличные.

Целый километр обратного пути от места диверсии, командир группы, этот жесткий и требовательный "сухарь" к своим подчиненным шел в обнимку с чеканщиком Дангиевым и шептал ему самые ласковые матерные слова идущие от "души".

- Так вот! При ребятах говорю. Стакан самогона "первача" за мной. Как придем на базу, получишь от меня. До самых краев. Ясно?

Партизаны ахнули, услышав о таком щедром вознаграждении командира.

- А вам тоже, - заметил Киселев, - но первачу не обещаю. Будете пить, что дам.

- Нэ надо " пэрвач", начальник. Ми пьем только Кахетинское, - усмехнулся кавказец.

- Но, но! - вдруг вспомнил свою должность Киселев, - Без условий.

- Приказ есть приказ. Это война, - покорно согласился Шамиль и вскинул сползающий с плеч мешок с печатями.


ПОГОНЯ


- Советовал бы тебе остаться - поглядев на Семена, произнес начальник штаба бригады.

- Это почему же? - спросил Березин. - Разве не по плечу эта операция. Да я там каждое бревно в доме знаю. Не подведу.

- Не по этому, Сеня, - мягко пояснил Сухов, - Комбриг приказал пойти отрядам Ефимова и Смирнова. Федор сам болен, его отряд поведет комиссар Логинов.

- А я, что? Рыжий, что ли? Пойду к командиру. От третьей операции отстраняете! Это как понять? Недоверие? Или трусом считаете? Давай, говори! - наступал на начальника штаба Березин.

- Ты что хорохоришься, дружок? - ввязался в разговор начальник Особого отдела бригады, входя в землянку к Сухову. - Недоверие! Какое там, к черту недоверие, Семен Антоновичу по дружески Сенечка.

- А как же это понимать иначе, товарищ особист? - прищурившись, спросил Березин.

- Чудак! Ей богу! Человеку всю советскую власть района доверили, а он косится! Брось, Сенечка! Есть одно важное для тебя дело, вот и оставили.

- Какое дело? Брось! Говори толком!

- Вот это уже другой разговор! - довольно произнес особист. - Пойдем в нашу обитель, покажу. Вот тогда согласишься. Сопровождаемый благодарным взглядом Сухова, начальник Особого отдела вместе с Березиным вышел из землянки и оба зашагали по партизанскому лагерю. В своей "обители” особист и посвятил Семена в " обстановочку ".

Внутри самой бригады готовился заговор. Главную роль играла пока микроскопическая группка из нескольких власовцев и полицаев, которые пришли в партизанскую бригаду с повинной.

Березин сразу понял, что дело пахнет керосином и сделал разумное заключение. Да! В такой ситуации отстранили его от боевых походов на гарнизоны правильно. Здесь он будет нужен. Очень нужен.

- Да! Закручено здорово! Но ничего раскрутим! Спасибо,

Петр Яковлевич за доверие, - произнес Березин и крепко, по-мужски, пожал особисту руку.

Шутка ли делом! В бригаде, партизанском соединении, в котором находятся тысячи патриотов, насчитывается около трехсот бывших карателей, власовцев и полицаев, постепенно прибывающих в бригаду. Они решили переметнуться к партизанам не потому, что их толкало на это сознание своей вины перед страной. Нет! Тысячу раз нет!!!

Они увидели, что фашисты бегут на запад, назад, оставляя власовцев, национальные части "СС" и сводные отряды полицаев для арьергардных боев.

Почувствовав резкий перелом на фронте в пользу Советской Армии, все эти изменники, предатели и власовцы группами и партиями с белыми флагами рыскали по лесам в поисках партизан.

Они хотели, как можно скорей, сдаться в плен, начать войну против своих вчерашних хозяев-фашистов, которым они верой и правдой служили все военные годы.

Они зверствовали так, что перещеголяли фашистов своим изуверством. Невыносимые муки причинили они своим соотечественникам, своему народу, откуда вышли сами. Это было страшно! Страшней любой атаки врага.

И вот они, сотни предателей, палачей, изуверов, чью руки обагрены кровью младенцев и женщин, бандиты, владеющие только русским языком, но в которых не осталось даже духа русского, искали партизан. Вчера они их уничтожали, а сегодня... Сегодня они предлагают им свои услуги.

- "Возьмите нас! Мы будем хорошими! Вот увидите! Ну, напроказили! Хватит! Теперь мы снова ваши! Ну? По рукам, что-ли?".

А что прикажете делать партизанам? Расстреливать власовцев и карателей всех до единого, как это делали вчера они, эти предатели?

Нет! Партизаны не фашисты! Верить в раскаяние? Ох, как это трудно, верить в такой обстановке, в тылу врага. И кому верить-то? Этим подонкам, которые еще вчера с диким остервенением преследовали партизан с собаками, загоняли в непроходимые болота, вешали и в муках убивали. Они были предателями. Они предали врагу самое дорогое, самое чистое - Родину.

И вот они, эти, почти триста бывших советских людей, которые волей сложившихся для них драматических обстоятельств находились в партизанской среде, среди великого множества советских патриотов вдруг могут совершить черное дело.

Необходимо сразу оговориться, что в заговоре пока участвовали только единицы. Одиночки.

У них был план, разработана операция по уничтожению штаба бригады, всех командиров и комиссаров. А затем... Затем полное истребление партизан, всех партизан, до единого. Такие были черные задумки этих, пока у одиночек, коварных замыслов.

Разве для них была большой цифрой пара тысяч человек? Правда, партизаны были вооружены. Но что с того! Они ведь тоже имели триста стволов. А количественный перевес? Это не много, две тысячи. У них большой опыт! Они участвовали в уничтожении десятков тысяч советских людей.

Счастье партизан заключалось в том, что все было раскрыто в эмбрионе. В самом зародыше. Это раз. Но не это главное. Не будь в бригаде Особого отдела, заговор и вслед за ним драматические события могли развиваться с непостижимой быстротой.

Особый отдел работал идеально. Два умных, зорких и прозорливых коммуниста возглавили этот участок, жизненно важный центр, в сложившихся условиях войны и, особенно, вражеского тыла. Они зорко следили за развитием событий и незримо, в любую минуту были готовы обезвредить руководство предполагаемого заговора и измены.

Но речь в данном случае идет не о заговоре.

По иным соображениям было достигнуто желание командования не отправлять на боевую операцию Семена Березина.

Коммунист, местный житель, бывший работник районного отделения милиции, Березин был отважным человеком, которому были чужды страх и растерянность. На партийной конференции, которая проходила в 1942 году в партизанском крае, в тылу врага Березина облачили большими полномочиями и он вошел в группу, представлявшую собой полпредство советской власти в тылу врага.

Наступили суровые зимние дни. Стонали в лесу от морозов деревья. Метель гнала по открытым полям тысячи тонн колючего снега. Вмиг вырастали огромные сугробы. Толщина снежного покрова достигала двух, а местами даже трех метров.

Много лишений принесла партизанам зима.

- Ну, Семен Антонович, - сказал однажды Березину председатель тройки, - Закрутили мы, брат, дело большой государственной важности. И, учти, притом, крайне неотложное.

Обоз продовольственный готовим здесь, в тылу врага. Двести двадцать подвод с продуктами двинем через линию фронта в осажденный Ленинград.

- Ух-ты!!! - выдохнул Березин, не веря своим ушам. - Это же здорово!!!

- Верно, здорово ! Но нелегко. Даже скажем, тяжело.Бои будем держать, видно, большие.

- Все равно прорвемся и доставим! - горячо воскликнул Березин.

- Это, конечно, - согласился председатель тройки,- Нам это по плечу.

Через несколько дней Березин на санях, с тетрадью, в которой были списки жителей деревень, давших продукты питания Ленинграду, приехал с несколькими партизанами в отдаленную деревню.

В самом большом доме собрались жители деревни, бывшие колхозники, перед которыми с горячей речью выступил Семен Березин. Он зачитал им список патриотов, жителей других деревень, пожертвовавших продукты голодающему Питеру и призывал всех собравшихся последовать их примеру.

Единым порывом откликнулись буквально все. Последним ведром картошки, последней краюхой хлеба, оставшимся зерном, крупой готовы были поделиться жители деревни для умиравших от истощения жителей города Ленина.

Но не успели просохнуть еще чернила в тетради, куда заносились фамилии патриотов и количества пожертвованных продуктов, как на окраине деревни поднялась стрельба.

- Каратели!!! - раздался под окнами крик, оборванный винтовочным выстрелом.

В двери и окна выскакивали люди, бывшие в доме.

Березин, схватив тетрадь со списками патриотов, спрятал ее на груди и выскочил из дома, держа в руках автомат.

Его товарищи, сопровождавшие его в эту поездку, были перебиты. Слышались отчаянные крики женщин и стоны раненых.

Березин, отстреливаясь и проваливаясь в снегу, бежал задами домов к спасительному лесу.

Каратели преследовали Семена буквально по пятам. Автоматные очереди были слышны все ближе, ближе. Драматически сокращалось расстояние между карателями и преследуемым. Тридцать метров, двадцать, пятнадцать. Березин выбивался из сил. Он задыхался. Патронов в автомате нет. Остановка на миг это смерть. Жизнь отсчитывала трагические секунды.

Пули настигли Березина. Раненый в ногу, он, хромая, продолжал бег. Снова огненная очередь. Раскаленные пули впиваются в тело. Пробито плечо, ключица. Березин, истекая кровью, упал в снег.

Пока сознание еще не затуманилось, он, уже лежа на снегу ослабевшими пальцами растегнул крючок полушубка, рванул воротник гимнастерки и из-под рубашки вытащил тетрадь. Если она попадет карателям, сотни людей, поставившие в ней свои подписи, поплатятся жизнью.

Смертельно раненый Березин быстро сунул тетрадь в снег, приподнялся, прополз еще два метра, упал и затих.

Три полицая вплотную подошли к лежавшему партизану.

- Ах ты гадина! - заорал один из них и длинно грязно выругался. - Теперь не побежишь! - и с силой ударил лежащего тяжелым кованым сапогом по голове.

- Постой! - вмешался второй каратель, вытаскивая парабеллум из расстегнутой - кобуры лежавшего партизана. - Хочу успокоить навек. - Он на расстоянии одного метра, прицелившись, разрядил всю обойму Березину в грудь. Лежавший конвульсивно вздрогнул и уже больше не шевелился.

- Готов! - удовлетворенно заметил убийца и положил еще горячий от стрельбы пистолет себе за пазуху.

- Валенки-то новые! - обратил внимание на ноги убитого первый каратель, ударивший Березина сапогом. - Ну-ка! - Он с силой потянул один валенок, затем другой. Рванул портянки.

Обнаженные белые бескровные ноги, похожие на мрамор, не сгибаясь, упали на снег.

- Чего полушубку пропадать, - промолвил стрелявший в Березина плотный краснощекий каратель, жадно разглядывая одежду убитого.

Через несколько минут убийцы, мародеры закончили свою “дея-

тельность". Раздетый почти догола, убитый Семен Березин лежал в окровавленном снегу. Нос сразу заострился. Голые руки, как плети, раскинувшись, лежали в ледяной морозной пене. Грудь, лицо и ноги были облеплены снежными комьями. Как головки красных гвоздик, алели на снегу брызги крови.

Каратели вернулись в деревню.

На дороге и возле домов, где шла перестрелка, лежали трупы партизан и жителей деревни. Их скосили пули карателей.

Через два часа, нагрузив награбленное на сани, продажные бандиты покинули деревню и направились в свое логово под защиту своих хозяев-фашистов.

Но недалеко им удалось уехать.

На девятом километре от деревни их уже ждала расплата.

- Ударим? - шепотом спросил у своего командира пулеметчик Анисим Маркелов. - Уже появились.

- Сказывал тебе, не спеши! - степенно ответил командир партизанской группы Иван Анисимов, не отрывая глаз от дороги.

Кони приближались. Скрипели полозья, спрессовывая снежный путь. Все ближе, ближе санный обоз. Уже видны темные силуэты сидевших в санях фигур карателей.

- Ого! Да здесь целая колонна! - удивился один из партизан, находившийся в засаде. - Будет работенка! - улыбнулся он соседу и легонько сдул пушинки снега со ствола автомата.

- Готовься! - повернулся командир к партизанам. - Давай!!!

- и выпустил длинную автоматную ленту смерти вдоль колонны.

Всего пятнадцать минут понадобилось, чтобы с лихвой рассчитаться с карателями.

Стоит ли рассказывать детали? Были каратели и не стало карателей.

В деревне, куда прибыла после боя с карателями группа Анисимова, не было радостных встреч.

Жители собирали трупы убитых на улице, в доме, на крыльце, за околицей.

Одним из первых был принесен в дом мертвый Семен Березин. Совершенно обескровленное тело по цвету похожее на снег. На груди, коленях, пальцах ног еще не растаяли белые и красные, как морковь, пропитанные кровью ледяные сосульки. Простреленные руки, ноги, плечо, грудь вызывали дрожь даже у бывалых, видавших смерть людей.

- Сеня,Сеня!!! - припал к нему вздрагивающий от невидимой боли Анисимов. - Как же это ты друг?

одноногий старик вытаскивал из головы Березина куски льда,прилипшие к густой шевелюре убитого.

- Да он никак жив??? - закричала вдруг женщина, стоявшая у ног Березина. - Пошевелился! Истинно!!!

- Мерещится, дура! - повернулся к ней безногий старик. - Разве можно такого оживить? Без кровей. Да три часа на морозе, голый.

- Опять!!! - истерично крикнула женщина. - Батюшки!!!

- Тихо! - сказал Анисимов и приложил ухо к окровавленной груди своего друга.

В комнате наступила страшная тишина. Казалось, что каждый слышит удары сердца стоявшего рядом соседа.

- Дышит!!! Живей! Воды! - векочил Анисимов. - Дай самогон!

- вырвал он из рук стоявшего рядом Маркелова флягу. Налил в полую пробку жидкость и бережно поднес ко рту Березина. Капелька, другая, третья...

Теперь Семен уже не лежал на скамейке, а на единственной в этом доме кровати.

Открыл затуманенные глаза и снова сомкнул веки.

Сдюжил партизан. Ожил. Не сдался безносой.

Выходили Березина люди. А главным спасителем, конечно, осталась известная десяткам тысяч партизан, знаменитый доктор советских патриотов Лидия Семёновна.

- Будет жить! - безапелляционно сказала она партизанам.

Вот почему так бережно относилось командование партизанской бригады к здоровью ещё не окрепшего Семена Березина, расстрелянного карателями, вогнавшим в его тело девять пуль.

А насчёт заговора, то в этом вопросе был наведен полный порядок. Ликвидирован он был в самом зародыше. Одиночкам-заговорщикам не дали возможности развернуть свой "организаторский талант”


У ТРЕХ БЕРЕЗОК


Страшный удар прикладом по голове свалил его замертво. Он лежал у трех низкорослых березок. Их нежные листья были опалены пороховыми взрывами и, потускнев, стали похожи на грязное стекло зеленых бутылок.

Затылок его потонул в продавленных стеблях крапивы. Неестественно согнутая в колене нога и растопыренные пальцы рук, которые, казалось, хотели кого-то поймать, говорили о том, что жизнь этого человека уже никогда не будет возвращена.

Не слышал он, как его чудесные друзья перенесли бой метров на двести вправо, где находились их основные силы, резервы свежих воинов с многочисленными пулеметами, встретившие попавшего в западню противника стеной смертельного огня. Это было хорошо продуманное побоище, из которого враг не мог уйти живым.

Его тело лежало неподвижно. Пожелтевшая кожа лица, сорванный кусок мяса с волосами, на котором слоями запеклась густая темнокрасная кровь, ярко подчеркивали наступившую смерть.

Но где-то в сокровенных клетках организма слабо, слабо теплилась жизнь. Удар, который он получил от врага, должен был сделать месиво, сотни осколков черепа смешать с вывернутыми мозгами.

Алоиз Арайс был сыном латышского кузнеца Мариса Арайса. Много семейств Арайсов, Янсонов, Сталидзанов проживало в латышских селениях, разбросанных на псковских и новгородских землях по обе стороны Волхова, Ловати и Шелони. Атлетически сложенный, с крепкой, прочно посаженной головой, он был сражен внезапно подкравшимся из-за спины врагом. Он умирал, умирал, не приходя в сознание.

Шли часы. Сумерки и ночь не изменили положение упавшего тела. Наступил рассвет, а за ним солнечное утро. Его друзья-разведчики, свидетели и участники смертельного боя, сегодня пробирались по густому кустарнику к месту вчерашних событий. Беспокойные и взволнованные, они искали пропавших в этом бою товарищей. Метр за метром обшаривали они опаленные минометным огнем землю, кустарники юного лиственного лесочка. Но лес молчал. Тонкие, легкие ветки, высокая трава с мягкими ласковыми метелочками на стебельках были неподвижны. Да и сам воздух как-бы остановился.

Еще шаг. Еще куст. Медленно остаются позади пройденные метры. Снова настороженный взгляд, брошенный на землю как луч фонаря в ночи.

Нет! Вот гильзы патронов после автоматных очередей. Неразорвавшаяся мина ротного миномета, элегантная, как детская игрушка. Тусклая серая пуговица немецкого френча.

Но вдруг воздух прорезал раздирающий душу крик, от которого у самого мужественного человека волосы встанут дыбом. Такой содрогающий все живое крик можно услышать только один раз в жизни. Крик страшной боли, зова помощи и ужаса пронесся по лесу и мгновенно затих.

Разведчики содрогнулись. Один из них, помоложе, большой почитатель русских классиков вдруг вспомнил гоголевского "ВИЯ", и это воспоминание вполне подходило к этому страшному, невидимому ужасу, который принес леденящий кровь крик.

Осмотрев тщательно в бинокли местность, разведчики приняли решение. Старший, сломав несколько веток березы, засунув их для маскировки за пояс и воротник, держа перед собою взведенный автомат, пополз по направлению к пронесшемуся безумному крику. Прикрывая его путь, за ним ползли на расстоянии нескольких метров два его боевых товарища.

Пробираясь сквозь кусты, ложбины, заросли, переползая по пластунски открытые поляны, он добрался до трех березок.

Перед его глазами открылась непередаваемая картина.

В нескольких метрах от него лежал лицом вверх отважный, не знавший страха, партизан Алоиз Арайс. На вытянутой окаменелой руке, поднятой перед собой, в крепко, намертво сжатом кулаке, он держал за горло большого мертвого ворона, из клюва которого свисал на связках, как шарик, выколотый глаз партизана.


РЕЗОЛЮЦИЯ


Вот уже несколько дней как комбриг стал замечать на себе странный, вопросительный, можно даже сказать испытующий взгляд партизана Шестого отряда Валентина Саенко.

- Или мне мерещится, что он на меня так смотрит? - недоумевал Юрцев. - Задать ему вопрос - тоже смешно. А может быть у него такие глаза? Ну да ладно, не до анализов, - решил комбриг и занялся множеством различных дел, которые вечно стояли горой перед партизанским командованием.

Люди ежедневно, пожалуй даже ежечасно уходили на диверсии, в разведку, на минирование. Производили внезапные для оккупантов нападения на склады боеприпасов, аэродромы, караваны автомашин, на охрану мостов, на совершающих прогулки по берегам Шелони и Полисти гитлеровских офицеров. Работы хватало всем здоровым и даже легко раненным партизанам.

Саенко был участником многих больших и малых операций. И если разрабатывалась какая-нибудь необычная по сложности и дерзости вылазка против врага или налет, то в этом бою обязательно участвовал Саенко.

- Черт тебя знает! - поражался командир отряда, оставаясь наедине с Саенко. - Воюешь ты, прямо сказать, как Спартак, - вспомнил он прочитанную до войны книгу, - И получается у тебя, друг, это очень здорово и натурально.

- Как у всех, - односложно отвечал Саенко и, не мигая, вопрошающе смотрел на командира отряда.

- За отважный бой прими от меня вот этот трофей, - командир приподнял лежавший на нарах полушубок и вытащил из-под него пистолет "Парабеллум" в черной кожаной кобуре.

- Спасибо,командир, - просто ответил Саенко, принимая подарок, - Узнаю. Тот самый, из которого в меня стрелял этот офицер в очках.

- Ну да! И ты его порешил раньше, чем он выстрелил?

- Нет! Стрельнуть-то он успел. Но только один раз. Вот она, дыра-то,- и он показал отверстие на плече полушубка,заклеенное белым немецким пластырем.

- Еще бы сантиметр и плечо порвал бы?

- Нет. Сантиметра два еще будет. Потрогай. Шуба толстая,

- Начальство тебя хвалит, Саенко. Сам комбриг сказал: - "Отважный этот парень, Саенко." - Смотришь, и к награде представят.

- А вы не спешите. Разве я за награду воюю.

- Ты это брось, Саенко. Сегодня тридцать километров отмахал. Бой провел вон, какой успешный. Людей наших в сохранности обратно доставил и трофейного оружия приволок целую гору. А сейчас опять идешь на задание. Не пущу, вот и все! Вместо тебя Агеев сегодня пойдет.

- Так не выйдет, командир. Разве я один? Все так воюют.

Вот только пленных водить возня.

- Конечно, с ними хлопотно. Это правильно, - согласился командир отряда, - Однако, язык нужен. Интересно узнать, куда они будут драпать?

- Пора людей собирать. Пойду, - Саенко поднялся с нар, застегивая пояс с подаренным пистолетом.

- Иди, парень! Но учти,что если тебя ранят или убьют, тогда лучше на глаза не показывайся, - засмеялся своей шутке командир и вместе с Саенко вышел из землянки.

На другой день Саенко вернулся с группой партизан в бригаду и захваченным без боя немецким пулеметом МГ-34 и целой уймой обойм, набитых патронами.

- Отказал, видать, у них на морозе. Наверно, масло застыло? - пояснил он комбригу, показывая новенькое огнестрельное оружие.

- Как это получилось там, у моста?

- Мы с тыла заползли в маскхалатах. Их там двое сидело в окопе. Один на горевшем сухом спирту руки грел. А этот, с пулеметом, жевал что-то, не то хлеб, не то галету?

- Как тебе удалось все так точно разглядеть? Кто руки грел, кто жевал? - чуть иронически спросил комбриг.

Саенко явно обиделся.

- Так что? Не верите? Сам глядел в бинокль. Сильные трубки. Даже видно как желваки ходили у этого пулеметчика.

- А потом?

- Это просто. Подползли и сразу навалились на окоп. Васильев враз сколол этого, со спиртом. Штыком порешил. А я задел ногой какой-то провод. Смотрю, фриц быстро повернул эту машину на меня. Ну, думаю,все! Теперь ты, Саенко уже покойник. А выстрела то у него не получилось? Или заело там что, а может замерзло?

- Да, машина ладная, ничего не скажешь, - произнес комбриг,

с удовольствием поворачивая в руках немецкий пулемет , - А легкий какой! Верно?

- Как наш ручной. Может чуть полегче, - согласился Саенко.

- Надо дать осмотреть нашему оружейнику, чтобы тоже осечки в бою не было. А то пропадешь, как твой немец, - сказал комбриг, протягивая пулемет Саенко.

- Слушай, Саенко! - комбриг вдруг резко подвинулся к партизану и в упор посмотрел в его немигающие глаза. - Что у тебя на душе? Все вижу тебя около штабных землянок. То мимо комиссара бригады в день по пять раз пройдешь, то около меня увиваешься. Скажи? Что у тебя? Какие мысли?

- А разве я что плохое делаю, или задумал?

- Кто тебя знает? Ведь молчишь, не говоришь. Лично я, да не только я, комиссар бригады и пожалуй все наши люди считают тебя храбрым партизаном. Ничего не скажешь! Отважный ты человек.

А вот нутро твое не знаю, не раскрыл.

- А я его сам раскрою, комбриг, - взволнованно ответил спокойный до сих пор Саенко, - Плохих дум не имею, награды тоже не прошу за бой.

- Правильно! Пусть о наградах командование думает, кого к чему представить, - согласился комбриг, рассматривая Саенко так, как будто впервые его увидел.

Саенко лихорадочно расстегнул пуговицы темно-серого полушубка и вытащил из кармана своего трофейного кителя сложенный рваный обрывок оберточной бумаги.

- Вот... - подал он клочок грубого листа Юрцеву. - Если дадите согласие, это и будет моя награда.

Комбриг подошел к лампе и протянув бумагу ближе к огню прочел:

"КОМАНДИРУ ТРИНАДЦАТОЙ ПАРТИЗАНСКОЙ БРИГАДЫ

ОТ ПАРТИЗАНА ШЕСТОГО ОТРЯДА САЕНКИ И РАЗВЕДЧИЦЫ ИВАНОВОЙ МАРИИ

ПРОШУ РАЗРЕШИТЬ НАМ ПОЖЕНИТЬСЯ ТАК КАК МЫ ДАВНО ВМЕСТЕ И МЕЖ НАМИ ЕСТЬ СОГЛАСИЕ И ЛЮБОВЬ ДРУГ ДО ДРУГА. ПОДПИСАЛИ: САЕНКО И ИВАНОВА ".

Подержал Юрцев бумагу, видимо еще раз прочел и улыбнулся.

- Ну что же! Заслужил. Разрешаем с комиссаром этот брак.

- И наискось написал резолюцию:

"За отважные действия и проявленную личную храбрость, в виде исключения, в качестве награды разрешаем женитьбу Саенко на партизанке-разведчице Марии Ивановой".

Этот документ с резолюцией комбрига Юрцева хранится в военных архивах Смольного в Ленинграде.


ДУМЫ


- Надо сделать все с умом, - сказал старший группы Василий Матвеев, - Даже из малого дела может большой толк быть.

- Пилы взять? - спросил шестидесятилетний Фома Антонович Горбылев. - Может спилим, а?. Как будет? Или шарахнуть хочешь?

Одиннадцать глаз, не мигая, смотрели на командира группы.

Мишка Пальцев, одноглазый старикан с неопрятной бородой, зло посмотрел на Матвеева, сплюнул и нарушил молчание.

- Не томи, скажи людям. Ждут.

- Думаю... - медленно ответил Матвеев. - Сделаем мы так... Пилить нужно. Это правильно. А потом заминировать. Но не только мост, а подходы. Полезут фрицы мост восстанавливать, тут наши мины голоса подают. Значит, - места для объезда искать надо. Так? А места эти тоже в наших минах. Теперь от ворот-поворот. А у поворота наша засада. Вот тебе и обед из трех блюд. Понятно?

- Уж больно красиво ты яичко разукрасил. Как на пасху. Думаешь, совсем без мозгов фрицы? А полицаи им на что? Для нюху?

Фома Антонович полез за кисетом, скрутил тонкую цигарку для экономии и продолжал: - Тут тебе засада, тут тебе рассада. Не мути души, командир!

- Ну скажи ты, Антоныч! Скажи нам свой план! Если лучше, проще, без наших потерь - сразу примем, - обратился Матвеев к Горбылеву, - Ну, как? Давай!

- Думаю... - в тон командиру ответил старый партизан и после минутной паузы продолжал: - Конечно. План твой ничего!

- Как бы раздумывая над сказанным, признался, наконец Антонович.

- Только уж больно красиво. Как в кино. Все бегут, а ты, как Наполеон, ногу на барабан, а ручку под китель, стоишь и собой любуешься.

- А разве плохо?, - спросил Сергей Болотников, самый молодой подрывник группы.

- Дурень! Конечно, плохо! - со смехом пояснил Антоныч.

- Историю у вас в школе учили? Наполеошка-то долго не простоял на барабане. Драпанул из Москвы так, что чуть свои императорские штаны не потерял.

- Все! Давайте кончать. Идем без барабана и Наполеона.

План остается прежний. Ясно? - решительно произнес Матвеев

и быстро поднялся с земли. - Пойдите попросите у Ивана Половины еще десяток мин.

* * *

Конечно, не все было сделано так, как задумали. Да и в засаде не сидели, потому, что команда была дана сразу вернуться из операции. Другое дело появилось. Тоже нужное. Но мост ликвидировали. И даже без боя. Или он не охранялся, или фрицы с испугу попрятались. Только без единого выстрела.

Начальник штаба бригады по этому поводу записал всего несколько слов в свою тетрадку. Они гласили следующее: "10 января 1944 года группа бойцов под командованием т. Матвеева взорвала на шоссейной дороге мост в районе, деревни Серболово. За этот день у группы других операций не было."


ФЕНИКС


Тихо было в необъятном Серболовском лесу.

Сотни тысяч патронных гильз от автоматов, миллионы металлических осколков от авиабомб, гранат, снарядов усеяли огромную площадь лесного массива. Смерть шла здесь во весь рост. Не только каждое дерево, каждая веточка прострелены вражьей пулей. Даже травинки, прижатые к земле кованым немецким сапогом, обожжены пороховой гарью и пропахли дымом.

Сейчас здесь все молчало. Ни птиц, ни стрекоз, ни вездесущих длинноногих кузнечиков, казалось, не встретишь больше в этом лесном море. Только из болота, покрытого ряской, изредка высунет голову пучеглазая лягушка, глянет на мир стеклянными глазами, квакнет разок-другой и снова нырнет в свое убежище.

За густыми кустарниками скрываются лужайки, обильно поросшие низкорослой густой травой необычайно ярко-зеленного цвета. Эта неестественно сочная пышная растительность манит каждого полежать и понежиться на ней, как на пушистом ковре. Запах этой травы настолько силен и густ, что от него слегка кружится голова.

Но эти лужайки обманчивы и коварны. Они скрывают гибельную трясину, не замерзающую даже зимой и являются смертельными ловушками для неопытных людей, не посвященных в тайны ленинградских лесов.

Больших потерь стоили карателям эти страшные непроходимые места. Там, где партизаны чувствовали себя как дома, гибли самые выносливые гитлеровские солдаты.

Теперь здесь тихо. Даже ветер не шевелит кроны деревьев. Казалось, вымерло все живое после того, как на Серболовский лес обрушились вооруженные до зубов карательные фашистские дивизии.

После этого прошло уже порядочно времени.

Давно сняты засады карательных групп. Не слышно больше хриплого лая сотен овчарок, отправленных на другие участки для поисков партизан. Все закончено. Приказ фюрера выполнен. Главное партизанское гнездо разгромлено.

Наши дивизии полностью уничтожили всех партизан, - сообщали в печати и по радио фашистские пропагандисты, - Теперь гарнизоны могут заниматься своим делом. Снова начнут регулярно работать железные и шоссейные дороги, аэродромы. Слово "партизан" не будет больше тревожить ни солдат, ни офицеров.

* * *

... За много километров от дорог, в густом, непроходимом лесу, самой чащобе вдруг зашевелилась ветка. Из листвы выглянул молодой паренек с вихрастой копной волос на голове. Внимательно осмотрелся. И опять сомкнулись листья кустарника. Снова стало тихо.

Но вот раскрылись кусты и на прогалине появился партизан-разведчик. Он осмотрел в бинокль открытую местность и двинулся по лесу. Через минуту за разведчиком вышли еще два партизана.

А за ними, соблюдая двадцатиметровый интервал, уже двигалась целая группа в шестьдесят семь человек.

Это был один из отрядов новой Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады, созданной на вымершей территории бывшего партизанского края. Отряд шел на боевую операцию в район незаметной, но важной станции Бакач. Вел эту группу отважных командир отряда Андрей Медведев.

Комиссар партизанского отряда, стройный высокий парень с открытым красивым лицом, Евгений Смирнов, поровнявшись с бородатым кряжистым Сергеем Дмитриевичем Алферовым, бывшим до войны пекарем Старо-Русского хлебокомбината, весело улыбнулся и поправил на его плечах вещевой мешок. Парусиновые лямки никак не хотели лечь на могучие плечи партизана.

- Надо малость поднять автомат и твой "сидор" влезет на горб без мыла, - пошутил Смирнов, приподнимая мешок, - Видишь, зацепил за диск? Вот и все.

- Спасибо, комиссар, - кивнул головой Алферов, кладя руки на автомат. Но комиссар уже не слышал ответа. Он толкнул легонько в спину идущего впереди пулеметчика Михаила Сотникова:

- Давай-ка понесем вместе твою машину, А? - и он показал глазами на ствол дискового ручного пулемета, лежавшего на плече у партизана.

- Не надо! Что вы ! Я сам, - покраснел Сотников.

- Ладно, ладно! Не хорохорься! - добродушно бросил Смирнов.

- Впереди двадцать километров, да обратно столько же. Уразумел?

- Ну, давай, начальник, коли не шутишь, - улыбнулся Сотников и снял с плеча пулемет.

- Силу, братец, надо беречь для боя, - тоном дружеского совета сказал комиссар отряда, укладывая к себе на плечо тяжелый коричневый приклад.

Отряд растянулся цепочкой. Стараясь ступать след в след, мстители шли в далекий опасный рейд.

Впереди, за сотню метров осторожно крались два разведчика. Справа и слева, продираясь сквозь чащу, оберегая отряд от неожиданной засады, шло по четыре партизана с каждой стороны. Арьергард отряда замыкал Тимофей Кириллов, весельчак и балагур.

Перед войной Тимофей окончил в Риге фельдшерскую школу. Он хорошо знал латышский язык и был неистощим на рассказы и небылицы о своих холостяцких похождениях.

У Кириллова, помимо автомата, была большая санитарная сумка с бинтами, йодом, порошками и скромным медицинским инструментарием для оказания неотложной помощи. Особенно ценил Тимофей завернутую в пергаментную бумагу "Бриллиантовую зелень”, или как ее попросту называли "Зеленку". Он сам глубоко верил в чудодейственную силу этого медикамента и расхваливал его при каждом удобном случае.

- От ран, прыщей и нарывов "зеленка" первое средство, - убежденно говорил он.

- Не может быть, - сомневались в шутку партизаны.

- Чудаки вы, право! Помажу, подую и бинтов не надо. А главное, очень уж удобная эта "зеленка" летом. Поцарапает, скажем, пуля или осколок, помажу и продолжай воевать. И рана заживает, а главное замаскирован под зелень, - оглядывал Тимофей своих непритязательных слушателей озорными глазами.

Во время привалов и ночлегов Кириллов всегда заводил рассказы о своих похождениях.

- Была у меня в Риге одна знакомая Аусма. Талия рюмочкой, вся обтекаемая, как мандолина...

- Заткнись, доктор! - беззлобно прерывала отрядная радистка Лена Зябликова. - Просто слушать тошно. Одни юбки на уме. Кириллов смущенно умолкал, а немного погодя снова предавался воспоминаниям. В отряде его любили и добродушно прощали неоднократные повторения одних и тех же эпизодов из его похождений.

Но он нисколько не обижался, когда в самый разгар его пылкого рассказа, кто-нибудь из партизан вдруг вставлял:

- А глаза у нее рыжие! Да?

- Верно! А ты откуда знаешь?

- Да ведь ты сам сколько раз говорил.

- Да ну? Возможно, возможно, - нерешительно отвечал "доктор" и на некоторое время умолкал.

Кроме взрослых и пожилых партизан в отряде были ученики десятого класса районной средней школы. Они пришли в отряд вместе с учителем Михаилом Арсеньевичем Ивановым. Этот пожилой, сгорбленный горем человек в простых очках в металлической оправе был отцом знаменитого партизанского юного разведчика Юры, расстрелянного фашистскими карателями.

Среди партизан можно было встретить людей самых разных профессий: тракториста из МТС, конюха, кладовщика, помощника машиниста паровоза, скульптора, счетовода элеватора, инструктора райкома партии, осветителя псковского драматического театра. На этой древней русской земле плечом к плечу воевали против захватчиков партизаны добровольцы: темпераментный грузин Шота Горгелидзе из солнечной Абхазии, спокойный уравновешенный сибиряк Федор Бубенин, чистокровный испанец Севилья Медина Сантос, привезенный подростком в Советский Союз в 1937 году из Барселоны, молчаливый невозмутимый латыш Арнис Крокус, смешливый одессит Павлуша Дыня и многие другие.

Не приходится говорить уже о целом легионе коренных псковичей, новгородцев и жителей города на Неве. Смирновы, Петровы, Ивановы, Богдановы, Алексеевы, Павловы пестрели по несколько человек в каждой роте, отряде и, конечно, бригаде. Все они не были новичками в партизанских боях. Обстрелянные, обожженные пороховой гарью в многочисленных жестоких схватках с карателями, они шли на очередную боевую операцию, как на работу, просто, не рисуясь, заряженные твердой решимостью уничтожать врага любым способом при любой возможности.

Каждый из них знал, что может быть это последний день, последний час в его суровой, полной человеческого достоинства жизни.

Это были подлинные герои, герои без звания, люди идущие на смерть во имя жизни.

- Вот так-то, други! - произнес Медведев на привале после того, как отряд отмахал уже десяток изнурительных километров.

- Конечно, прогулка не по асфальту, но зато спокойно.

- И машина не собьет и пыли меньше, - вставил кто-то из партизан.

Олег Рыкунов, командир разведки, развернул карту.

- Обогнем Дедовичи и к вечеру подойдем к станции, - сказал он Медведеву.

- Конечно, это не Казанский вокзал, прямо скажем. Но все равно к бою надо хорошо подготовиться, - ответил Медведев, - Тут нужна не только смелость, но и умение. Это главное. Немца бей, а сам живи и здравствуй. Вот, как надо!

Наступил вечер. Лениво сгущались сумерки. С опушки леса, где притаились партизаны-разведчики, было видно, что основной путь станции Бакач был занят товарным составом. На открытых платформах стояли расчехленные зенитные орудия. Двадцать открытых площадок, двадцать длинных стальных стволов. Затем шли обычные закрытые товарные вагоны, видимо, с боеприпасами, орудийной прислугой, и, как во всех важных воинских составах, в середине поезда был прицеплен мягкий вагон.

Состав готовился к отправке. Из трубы паровоза валили клубы дыма. Время от времени машинист открывал рукоятку сифона и на насыпь вырывалась могучая струя горячего пара из переполненного паровозного котла. У платформ суетились немцы. Вдоль вагонов мелькали рыщущие лучи карманных фонариков. Слабо мерцали в замасленных руках осмотрщиков тяжелые железнодорожные фонари. Проверялись буксы, обстукивались колеса. Смазчики с длиноносыми масленками степенно обходили колесные пары, заливая в одни им известные места густую темную жидкость.

- Вот это удача! - загорелся командир партизанского отряда, когда узнал от разведчика подробности. - А это кто? - спросил Медведев, показывая на человека с масленкой в руке.

- Смазчик! - быстро ответил Рыкунов. - Сейчас мы его заменим. Налепим магнитные мины под колеса и через час будь здоров. Сыграют на спуске к Дедовичам, и все пойдет под откос.

- А что же будем делать со смазчиком? - спросил Медведев, разглядывая железнодорожника.

- Да это же наш! Брат Федора Антонова из шестого отряда, - с жаром произнес разведчик Анохин.

- Коли так, ладно. Снимай свою робу и дай масленку ребятам.

Подрывники Гошев и Алферов сняли автоматы и оставили их на

попечении друзей. С маленькими магнитными минами-прилипалами, напоминающими арифмометр в миниатюре, уложенные в потухший железнодорожный керосиновый фонарь, они пошли на станцию и открыто, на глазах у немцев, с масленкой и фонарем полезли под платформы. Одна за другой мины плотно прилипали к колесным осям.

Какой-то фашистский офицер посветил в лицо Гошеву фонариком и крикнул:

- Шнель, шнель, мейстер!

- Гут! - ответил, улыбнувшись, Гошев и приветливо помахал офицеру масленкой.

Через несколько минут все было кончено. Партизаны успешно завершили свою необычную операцию буквально на глазах у фашистов и направились к сторожке. Не заходя в нее, они свернули, как бы по нужде, в сторону и растворились в темноте.

Через десять минут раздался свисток. Состав отошел от станции и, набирая скорость, взял направление на восток. Это было в ноль часов пятнадцать минут.

Теперь предстояло самое главное, ради чего отряд совершил столь дальний бросок. Внезапный налет на гарнизон гитлеровцев - такова основная задача отряда.


Партизаны нервничали в ожидании команды, хотя каждый хорошо знал свою роль в этой операции. Знали ее пулеметчики и группы, которые должны были уничтожить зенитную батарею, казармы, снять часовых, находиться в резерве, прикрывать отход. Все было предусмотрено и трижды объяснено всем партизанам.

Проверили оружие, приготовили гранаты, тол, спички, запалили труты, исключающие любую неудачу при поджоге бикфордова шнура.

Очень важно было тихо, без выстрелов снять часовых у станции и казармы. Это задание дали разведчику Васильеву и партизану Богданову.

Сказать, что они провели свою операцию удачно нельзя.

Правда, часовой у казармы был снят ножом совершенно без звука.

Но фашист, стоявший на посту возле станции неожиданно обнаружил партизана и открыл стрельбу.

В этот момент взвилась красная ракета, пущенная из ракетницы Медведева и, как говорили партизаны, начался "концерт"

Основные силы партизан были брошены на казарму, в которой находилось свыше сорока немцев. В пробитые прикладом окна полетели "Лимонки" и противотанковая граната. Вдоль стен и кроватей ударил дегтяревский пулемет.

Десять партизан атаковали зенитную батарею. Фашисты сначала яростно сопротивлялись, но, не зная численности партизан и слыша стрельбу в районе казармы, безуспешно пытались прорваться к станции. Партизаны взорвали орудия и бросились на станцию, где их товарищи уже рвали толовыми шашками стрелки и уничтожали телеграфную связь.

Снова красная ракета вознеслась, прочертила яркий путь в темном небе. Теперь только одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди говорили о том, что бой закончился.

В три часа ночи партизаны собрались в двух километрах от разгромленной станции. Сорок семь автоматов, четыре пистолета и два легких пулемета было захвачено в этой короткой, но кровопролитной схватке.

Шестьдесят три гроба привезли фашисты в Дедовичи на военное кладбище на другой день после разгрома гарнизона и станции - сообщили в партизанскую бригаду подпольщики.

Утром из Дедович, Алексино и Чихачева были согнаны сотни жителей. Люди опасались, что их поведут на расстрел. Но, к счастью, ошиблись. Их погнали под конвоем к железнодорожному перегону для расчистки и восстановления путей, разрушенных после катастрофы с воинским эшелоном. И здесь оккупанты понесли потери. Восемьдесят два трупа немецких солдат и офицеров были вывезены на трех автодрезинах с прицепами в Дедовичи и там похоронены.

Были потери и в отряде. Погиб в бою мужественный участник ночного сражения Аким Рудин. Юному Мише Ледневу вражеская пуля попала на три сантиметра выше переносицы и сразила парня наповал. Яков Гриценко был ранен во время уничтожения зенитной батареи.

Две пули пробили мускул левой руки, к счастью, не задев сухожилий. Еще три партизана были сражены в этой нелегкой битве. Необычную травму получил Федор Легостаев, человек большой физической силы. В рукопашной схватке с солдатом, выскочившим во время боя из казармы, фашист схватил Легостаева за руку и откусил ему половину указательного пальца левой руки.

В бригадной сводке вся эта, полная неожиданностей и драматизма операция была отмечена лишь несколькими скупыми фразами:

" Партизанский отряд под руководством командира Медведева совершил налет на железнодорожную станцию Бакач. Захвачено трофейное оружие. Гарнизон уничтожен. На перегоне Дедовичи-Бакач спущен под откос эшелон с зенитными орудиями ".

Как легендарная птица Феникс возрождался из пепла и оживал Партизанский край.


БОЕВАЯ ДРУЖБА


- Вас вызывает комбриг, - доложил связной, появившись перед Афанасьевым.

В помещении штаба вместе с комбригом находились три незнакомых Афанасьеву человека.

- А! Николай Иванович! - приветствовал Афанасьева командир Второй партизанской бригады Николай Григорьевич Васильев и, обращаясь к присутствовавшим, сказал: - Хочу познакомить вас, товарищи, с нашим прославленным командиром Первого полка.

- Поступаете в его распоряжение. Это товарищи из Латвии, - пояснил Васильев Афанасьеву. - Вместе с ними прибыли три отряда латышских партизан, которые войдут в твой полк. Народ прославленный. Потомки латышских красных стрелков. Вот какое

у тебя пополнение! Доволен?

- Конечно! - Афанасьев приветливо улыбнулся. - Сколько вас?

- Двести восемьдесят человек, - ответил крупный широкоплечий мужчина, вытягиваясь перед командиром полка.

- Прекрасно! А теперь давайте знакомиться: Афанасьев.

- Америк, - протянул крупную руку пожилой человек с умными глазами и правильным овалом лица.

- Бриедис,— представился небольшого роста мужчина в военной гимнастерке.

- Ошкалн, - сказал третий, могучей рукой пожимая ладонь Афанасьева.

- Отрекомендовались? А теперь за дело! - улыбнулся Васильев.

Это было в начале мая 1942 года. Положение в Партизанском крае было крайне напряженное. Разведчики, подпольщики, а также пленные гитлеровские солдаты подтверждали, что готовится разгром Партизанского края крупными силами фашистских войск. Оккупанты сосредоточивают специальные воинские части с артиллерией, минометами, танками и бомбардировочной авиацией. В ход будут пущены карательные батальоны с огнеметами и автоматическим оружием.

Партизанские подрывники минировали поля, рощи и лесные массивы в тех местах, где должны были пройти фашистские танки и каратели. Первый полк Второй партизанской бригады руководимый Афанасьевым, усиленный тремя отрядами латышских партизан, построил оборону и был готов к боевым действиям.

- Сложные были обстоятельства, - вспоминает Николай Иванович Афанасьев. - Отчетливо помню, как утром 11 мая карательная экспедиция оккупантов начала боевые действия. Силами до 1000 человек при поддержке танков фашисты напали на боевое охранение, расположенное в деревнях Дудино и Друсино, намереваясь двигаться дальше в пределы Партизанского края. Мой полк тогда состоял из семи отрядов - четырех ленинградских и трех латышских.

Первый удар принял отряд "Храбрый”. Его боевое охранение завязало бой на подступах к деревням Дудино и Друсино.

Три латышских отряда в это время готовили оборону деревни Большое Заполье, перед которой создали не только огневые точки, но и противотанковую оборону, вырыв в поле на подходах к деревне одиночные окопы-лунки в полный рост человека. Все было сделано добротно, прочно, грамотно, а главное -

надежно. В дальнейшем эта подготовка целиком себя оправдала.

Тяжелый бой продолжался четыре дня. За это время враги, пустив в действие всю свою огневую мощь, продвинулись лишь на четыре с половиной километра, неся огромные потери.

За эти четыре дня ленинградские и латышские партизаны делали ночные налеты на карателей, основательно изматывая их силы. На пятый день, 15 мая, фашисты атаковали Большое Заполье. Бой длился целый день. Оккупанты начали наступление при поддержке двенадцати танков. Два из них были сразу подбиты латышскими отрядами. И все же враги ворвались к концу дня в горящую деревню. Но продержались в ней лишь сутки. Совместными действиями всех отрядов полка оккупанты были выбиты из деревни.

Латышские отряды все дни и ночи с II по 16 мая отлично проявили себя как в боях за Большое Заполье, так и в ночных налетах на Дудино, Бельково, Никольское. Они снискали себе глубокое уважение всех партизан полка.

Взаимовыручка царила в эти дни в полку особенная, и латышские отряды, проявив высокий патриотизм, умение, мужество и отвагу, были одними из лучших. Там, в те дни, и родилась крепкая боевая дружба. Все ветераны полка и поныне помнят своих отважных латышских друзей.

Рассказывая о далеких днях войны, о дальнейшей большой дружбе с латышскими товарищами, Николай Иванович оживает.

- Помню, как Америк, Ошкалн и Бриедис, находясь при штабе полка, тщательно изучали планы операций, проводимых отрядами полка и командованием. Каждый из них был яркой личностью, и я был душевно рад видеть около себя таких чудесных друзей.

Отомар Ошкалм - общительный, скромный, умелый рассказчик, страстный патриот, высокообразованный человек - вел себя в боевых операциях так, как будто имел уже большой опыт партизанской борьбы. Смелый, но не до безрассудства, он быстро завоевал огромный авторитет не только своей личной отвагой, но и какой-то особой теплотой в обращении с людьми. Это был прежде всего душевный человек, добрый и одновременно суровый к провинившимся и горевший непримиримой ненавистью к врагам.

Эрнест Америк обладал притягивающим внешним обликом. Оптимизм и юмор, которым он был наделен, смелость и решительность, сильная воля позволили ему сразу же стать в штабе полка "своим человеком”. Несмотря на блестящее героическое прошлое, на большой и трудный путь революционера, у него не было ни грана самолюбования, себялюбия. Простой, общительный, искренний, Америк увлекал нас своими рассказами о буржуазной охранке, но почти ничего не говорил о своих личных тяжелых каторжных днях и годах.

- А Петр Бриедис, - рассказывает Афанасьев, - произвел на меня впечатление серьезного, несколько замкнутого и менее общительного человека. Вместе с тем, в нем ощущались твёрдый характер и упорство при удивительной скромности и даже застенчивости.

Николай Иванович вспоминает, что когда они еще только появились в штабе полка и как гости не имели еще никаких обязанностей, Бриедис обратился с просьбой разрешить им нести охрану штаба. От такого неожиданного предложения командир полка немного растерялся. Восприняв его молчание как отказ, Бриедис стал страстно доказывать, что они отлично будут нести караульную службу.

- Конечно же я не согласился, но дал указание включить

их в активную работу штаба. И вскоре они стали его достойными и умелыми оперативными работниками, - продолжал Николай Иванович.

- Грустно было после совместных боевых действий в тылу врага расставаться с латышскими товарищами. Пусто стало и в штабе полка, после ухода Америка, Ошкална и Бриедиса и боевых отрядов латышских народных мстителей. Радовала лишь одна мысль: наши латышские товарищи отправились на свою родину громить фашистских захватчиков.

Командир Первого партизанского полка Второй Ленинградской партизанской бригады Николай Иванович Афанасьев - человек с яркой биографией. Он внес немалую лепту в борьбу против оккупантов на землях Северо-Запада и в Ленинградской области, временно захваченных фашистами. Отважные патриоты семи отрядов его полка нанесли вражеским войскам ощутимые удары, уничтожили много гитлеровских оккупантов. Отряды его полка обладали исключительной маневренностью, умело проводили внезапные налеты на вражеские гарнизоны, особенно ночные.

Многие участники сражений с оккупантами, находившиеся в рядах прославленного полка, были награждены боевыми орденами и медалями. А сам командир был отмечен двумя орденами Красного Знамени и четырьмя медалями. Впоследствии грудь Николая Ивановича Афанасьева украшали шестнадцать правительственных наград, в числе которых две зарубежные.

Автор этих строк был после войны в Пскове на митинге, где присутствовало свыше двадцати тысяч человек. Там выступил с речью прославленный вожак латышских партизан Герой Советского

Союза Вилис Самсон.

- Ленинградские партизаны, провожая нас в боевой путь на землю Латвии, оккупированную гитлеровцами, от всего сердца делились с нами последним ведром картошки, буханкой хлеба, последней горстью патронов. Это не забудется никогда! - сказал тогда Вилис Самсон.

Легендарный партизанский полк вошел в историю как символ отваги, мужества и интернациональной дружбы советских народов.


ВЫСТРЕЛ


На ствол карабина Мятишев надел небольшую черную металлическую трубку, перекрытую изнутри толстыми резиновыми пробками.

- Бей только в голову! Понял? Ведь он сейчас без каски, - прошептал Кошкарев, отнимая от глаз бинокль.

- Отстань! Тоже учитель нашелся, - вполголоса огрызнулся Мятишев и медленно стал поднимать ствол карабина.

Он выстрелил.

Собственно, это был не совсем обычный выстрел. Глухой щелчок, похожий на стук упавшей сухой ветки, или сломанного ветром старого сука - вот что можно было сравнить с этим, почти неслышным, звуком.

Кошкарев увидел в бинокль, как немецкий солдат покачнулся, наклонил голову и повис на перилах моста.

- Теперь, бегом! - скомандовал он подрывникам, а сам, пригибаясь и держа на изготовку автомат, бросился к часовому.

Немец был мертв. Пуля, выпущенная из бесшумной винтовки, попала в глаз и вышла чуть выше затылка.

" Как в белку стрелял, чтобы шкуру не испортить ", - подумал на мгновенье Кошкарев, снимая с часового автомат и отстегивая пояс е обоймами.

А партизаны-подрывники уже "колдовали” под перилами моста. Заложили около пятидесяти килограммов тола. Но взрывать решили не бык, на котором стоит весь мост, а пролеты.

Мощный грохот потряс окрестности. В воздух взлетели огромные бревна. Пролет повис над рекой, на секунду задержался, как бы раздумывая, падать или нет, но тут же рухнул на лед и, пробив гигантской тяжестью толщу льда, поднял в воздух фонтаны воды. Теперь на несколько дней задержится движение машин и танков противника. А это значит, что задача решена и приказ партизанского командования выполнен.

- Пальцы, понимаешь, отморозил. Заложил "бикфорд" в детонатор,

а прижать не могу. Решил зубами, - рассказывал Кошкареву на обратном пути подрывник Рыкунов, бывший солдат власовской армии.

- Правильно сделал! Для того и зубы,- ответил командир,

- Ты ведь теперь нашинский, партизан, значит должен все уметь и ногами и зубами, а главное, головой. Смекнул? - добавил Кошкарев, хлопая по плечу Рыкунова.

Подрывник покраснел от счастья.

" Значит верят!" - с надеждой подумал Рыкунов. И ему захотелось сказать, что он готов совершить любой, даже связанный со смертью, подвиг, которым он искупит свою вину перед Родиной, советской властью и партизанами.

Заслужить доверие ему, бывшему власовцу, хотя он и стал им поневоле. Да за это жизнь положить не жалко! Ведь оружие дали, на, мол, воюй парень. Верим тебе, Федя Рыкунов. Обеляй себя перед Отчизной.

И Рыкунов воевал. Крепко, дерзко, исступленно. Но он не смерти искал, бывший власовец, а прощения. И он с лихвой искупит свою вину.

Снова в это утро начальник штаба вытащил общую тетрадь.

Как всегда огрызком карандаша записал несколько строк:

"16 января 1944 года, группа бойцов под командованием Кошкарева взорвала мост через реку Шелонь, в районе Железницы " .


ПОПОВНА


Много оккупантов и предателей, провокаторов и полицаев полегло от карающей руки бойцов истребительных отрядов. Но и народных мстителей тоже не щадила смерть. Немало их сложило свои головы в ожесточенной борьбе. Смельчаки-патриоты не раз шли во имя Родины на верную гибель, вызывая изумление своим бесстрашием и отвагой даже у врага.

Давно истребительные группы преобразовались в партизанские отряды, полки, бригады. Вырос в боях и отважный председатель исполкома Александр Георгиевич Поруценко. К концу войны он был уже комиссаром Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады. Сотни самых невероятных по своей смелости и дерзости операций было проведено с его участием в тылу у оккупантов.

Однажды подпольщики, оставшиеся на территории, занятой врагом для конспиративной работы, принесли комиссару бригады горькое для него известие. Гестаповцы зверски убили его мать. Ее выдала палачам оставшаяся в Дедовичском районе дочь местного священника Серафима Лебедева. Она явилась на прием к старшему офицеру гестапо Отто Глике и сообщила, что недалеко от Дедовичей живет мать коммуниста Поруценко, бывшего председателя районного исполкомам, теперь одного из главарей партизан.

Надо было видеть, какой мстительной радостью покрылось лицо предательницы, когда она услышала:

- Гут! Ошень карашо! Ви умник! Шпасибо!

Через двадцать минут две автомашины подъехали к дому, где жила одинокая семидесятилетняя мать Поруценко. Старую больную женщину выбросили из кровати на пол и потащили за седые воло-

на крыльцо. Следом за фашистами шла Серафима, плюя на старуху, которую полицаи и каратели волочили по земле.

Прямо во дворе началась дикая расправа. Несчастную женщину, буквально, скальпировали, выдирая волосы вместе с кусками кожи и мяса.

- Где сын? Где твой выродок? - исступленно визжала поповна, нанося лежавшей на земле женщине удары каблуком по лицу.

- Бейте ее добрые люди! - взывала она к карателям и полицаям.

- Пусть скажет!

И те били. Истязали полумертвую, а через несколько минут уже мертвую старуху.

Александр Юрцев, командир бригады, потемнел лицом, услышав страшный рассказ о тяжких муках, которые пришлось вынести перед смертью матери Поруценко. У начальника разведки Степана Лобановского заходили желваки под щеками.

- Вот что, Степан! - обратился к Лобановскому комбриг.

- Пошли своих ребят. Пусть разыщут эту Серафиму, проверят на месте и установят правду. Сюда водить ее не к чему. Если все потвердится - казнить. А то многим семьям еще беду принесет.

- Будет сделано, комбриг, - кивнул Лобановский. - Уничтожим гадину.

Через несколько дней два партизана из группы разведчиков:

- Андрей Гамов и Виктор Красовский, отправленные Лобановеким

в далекий рейд, вернулись в бригаду. Они сразу прошли в землянку к Поруценко. Красовский протянул комиссару паспорт Серафимы Лебедевой. Первая страница документа была перечеркнута крест накрест.

- Это я крест поставил, - пояснил Красовский, - Для наглядности.

- Сказывали, еще трех замучили по ее доносу, - вставил Гамов,

- Ох и баба была! Хуже эсэсовца!

- Спасибо, ребята! - Поруценко спрятал паспорт на дно полевой сумки. - Идите отдыхать. Потом поговорим подробно. Пожав разведчикам руки, комиссар сел на ящик из-под мин и задумался.

Давно окончилась война. Разбрелись бывшие народные мстители по бескрайним землям гигантской страны. В Южно-Сахалинске и Алуште, Воркуте и Симферополе, Пскове и Ленинграде в тысячах городов и сел живут и работают бывшие партизаны .

Здравствует и трудится прославленный комиссар бригады Александр Георгиевич Поруценко. Время немного изменило внешность боевого руководителя народных мстителей. Но характер, твердость пристального взгляда остались такими же как сорок лет назад.

Живет Александр Георгиевич в городе Острове Псковской области. Работает заместителем директора завода.

Перебирая однажды документы и письма военных лет, Поруценко обнаружил на дне своего старого планшета паспорт Серафимы Лебедевой. Той самой Лебедевой, которая предала и сама убивала мать Александра Георгиевича.

Предательница сполна получила заслуженную кару. Так, во всяком случае, доложили в свое время партизаны-разведчики.

Но.... В душу Поруценко вдруг закрались сомнения. А что если принесли ему паспорт Лебедевой и все. Всякое бывало во время войны. Беспокойство охватило бывшего комиссара. Может эта мерзопакостная змея живет где-нибудь и даже прикидывается патриотом. Разве не были у нас такие случаи? Были!

В ближайшую субботу Поруценко выехал из Острова в Дедовичи. Весь воскресный день бродил он по окраине районного центра, его улочкам и переулкам. Не осталось следов от дома, где когда-то жила его мать. Нет и других соседних домов. Даже улицу не узнать.

- Кто же тут из старожилов остался? - спросил Поруценко, останавливая незнакомого прохожего.

- А тут много их, старых, кто при немцах оставался, - ответил человек, разглядывая Поруценко, - Вон в том доме Пелагея Андреевна живет. Она всех знает.

Перед Александром Георгиевичем предстала старая женщина лет семидесяти пяти, в черном платке, накинутом на белые волосы.

- Садись! - просто сказала она, вынося табуретку из дому. - Ягоды, вот, поешь, - и поставила перед ним глубокую чашку с брусникой.

- Серафиму-то? Как-же ! Помню! - ответила она на вопрос Поруценко. - Даром, что поповна, а по сей день плачут сироты от убиенных ею родителев.

- А что с ней сталось, с Серафимой-то? - спросил Поруценко.

Старуха испытующе посмотрела на бывшего комиссара.

- Расстреляли ее. Пришли двое в дом. Говорят, из полиции мы. Собирайся. Паспорт возьми. Ну, батюшка из-под иконы вынул паспорт и подал этим полицейским. Они и повели Серафиму. А у колодца ее и порешили.

Потом сказывали в деревне, что это вовсе не полицаи были, а партизаны.

Старуха помолчала. Потом задала вопрос:

- А ты кто? Часом не сродственник Серафимы?

- Нет, мать! Что ты! Не дай бог такую родню!

Поруценко вздохнул полной грудью, поднялся и, попрощавшись, пошел по новой улице к своей машине.


ДИРЕКТОР БАНКА


Численность состава обеих рот отряда менялась после боя довольно часто. Возвращались на базу, неся трупы погибших и тяжело раненных товарищей. Конечно, были и легкие повреждения, пулевые ранения в мускул руки, сквозные, через обе щеки. Выплюнешь три, четыре зуба и ничего, идти можно и даже стрелять. Главное, чтобы кровь не хлестала. Если много крови выйдет, то идешь, вроде пьяного, и все к земле тянет, присесть, а то даже и лечь страшно хочется и круги розовые идут перед глазами.

Были, конечно, и контузии, когда неделю после взрыва на близком расстоянии большой вражеской мины или бомбы ходишь, как дурной как-то боком и ничего не слышишь. Ухо оторванное осколком мины или гранаты тоже ранение легкое и воевать в партизанах без одного уха можно. Главное - это опять-таки кровь сдержать.

Во время одного боя партизану второй роты (фамилию называть не стоит, чтобы не конфузить парня) немецкая пуля даже ягодицу прострелила. И ничего! Фельдшер отряда зеленкой помазал, пластырь наложил и будь здоров, воюй дальше.

Всем было известно, что внезапность и ночь всегда были верными союзницами партизан. Поэтому, в сражениях оккупанты постоянно теряли всегда значительно больше своих солдат, чем народные мстители. Только и уходили на запад эшелоны с ранеными солдатами и офицерами. Да и многие не доходили до станции назначения.

- Оберегаем наших людей, как можем. Но ведь война. Не из рогаток враги стреляют, пулями, минами, а то и бомбами, как вчера, - говорил комиссар отряда Власий Лоханов руководителям партизанской бригады Юрцеву и Поруценко.

- На войне пусть враги гибнут, а наши должны жить.

- Но мы ведь на бой идем, не на диверсию. При налете на гарнизоны немцы всегда огонь открывают по нашим. Даже разведчики гибнут. А мы все же боевой отряд, - возразил Лоханов. - В прошлом бою наших трех убили да одного ранили. Не в пустую, конечно. Уложили мы немцев без одного двадцать.

- Все это так, Власий, - согласился комиссар бригады Поруценко, - но надо беречь наше племя.

- А я, что ? В кустах сижу ? В бою не нахожусь ? - обиделся Лоханов.

- Знаю, знаю ... - улыбнулся комбриг. - Но нельзя все время для примера жертвовать собой. Мне говорили, что ты идешь, словно пулю для себя ищешь. Верно ?

- Искать не ищу, а не кланяюсь, - сурово поправил лоханов комбрига. - Если я, уже в летах человек, да еще коммунист дрожать буду, когда пули возле уха запоют, то что молодые подумают? Ведь ты сам, комбриг, немецкие пули уже отведал!

- Брось, Власий, - улыбнулся Юрцев. - Мы другая статья.

- Какая другая? А Медведев? Лучший командир отряда! Погиб? Нет его в живых. Разве он по дурости или по ошибке пал? Или Пазий? Как считаешь? Хотел он умирать или смерти искал?

- Ты, Власий, человек насыщенный аргументами и житейской мудростью, - пошел на компромисс комбриг. - Но война к концу идет и ребят все же надо беречь. Сейчас есть новая установка

нашего командования. Все отряды переходят только на диверсионную работу.

- Как??? Значит не соприкасаться? - страшно удивился комиссар отряда.

- Только в случае, если навяжут бой, или в исключительных обстоятельствах, - подтвердил комбриг .

- Сейчас открываем новую эпоху рельсовой войны.

- Да и не только рельсовой, - добавил Поруценко, - да и дорожной тоже. Взрывы, диверсии, засады, обстрелы на всех трактах, включая шоссейные и проселочные дороги. Мосты, конечно, тоже к твоим услугам. Чтобы ни один оккупант не ушел к себе домой, в Германию.

Гарнизоны ихние снимаются и уходят. Ясно?

- А мы их не пустим! Вот так-то, - сказал комбриг, глядя на комиссара бригады и Лоханова.

- Верно комбриг - улыбнулся Лоханов. - Чего им уходить. Пришли в гости, оставайтесь спать. Насовсем. А где уложить, всегда место найдем, - добавил Власий и прищурил темнокарие глаза.

Ну вот и договорились. Иди, комиссар отряда. Действуй, друг.

Закинув лямки тяжелого вещевого мешка, Лоханов упругим шагом двинулся в путь по еле зримой лесной тропе. Вслед за ним друг за другом шли длинной цепью около шестидесяти человек.

- "Точим ножи, ножницы!!!” - вдруг вспомнил Власий этот возглас и горько улыбнулся.

... Двадцатые годы, годы НЭПа. Власий ходил по провинциальным городам с тяжелым станком на плечах. На квадратный металлический стержень, толщиной с добрую дорожную палку нанизаны увесистые точильные камни и шлифовальные диски. Приводной ремень соединенный с деревянной ножной педалью вращал этот незамысловатый набор круглых массивных дисков. Из-под точильного камня летят целые снопы ярко-розовых искр. Тонкие, как кинжалы, длинные гастрономические ножи, огромные топоры, предназначенные для рубки мяса, похожие на страшные орудия палача, маленькие изящные ножницы для маникюра точат и шлифуют умелые руки опытного мастера.

- "Точим ножи, ножницы!!! - выкрикивал Власий, идя вдоль магазинов, парикмахерских, рынков и улиц.

Тяжел труд точильщика. Тяжела его громоздкая ноша, (Как этот мешок с взрывчаткой ), Пройдены пешком сотни, тысячи километров.

Однажды, после тяжелого, напряженного труда, поздним вечером в непогоду, Власий Лоханов едва доплелся до одной из улиц небольшого городка, где нашел приют у хозяина дома.

Не успел Власий поесть и отдохнуть,как "гостеприимный" хозяин бросился на точильщика с топором.

- Давай все деньги! - Слышишь? Или конец тебе!

Завязалась борьба между хозяином-грабителем и точильщиком. Власий Лоханов, несмотря на природную худобу, был молодым, сильным и выносливым человеком. Он сумел не только избавиться от смерти, но даже унести свой точильный станок.

- Каков подлец! Убивец! За гривенник зарубит трудового человека. А ведь знает, что большим горбом этот горький хлеб зарабатываю! Вот ведь скотина, - недоумевал Власий, обращаясь сам к себе с вопросом.

Взволновал этот необычный случай Лоханова. Бросил свое тяжелое ремесло точильщика. Поступил на предприятие. Вступил в Коммунистическую партию. Стал большевиком. Это было в 1928 году.

Начались годы не только труда, но и учебы.

Трудолюбивый, точный, исключительно аккуратный Власий Андреевич Лоханов одолел множество сложных наук, связанных с работой в финансовых органах. В дипломах финансового техникума, затем специальных курсах повышенного типа и, наконец института, который блестяще окончил бывший точильщик, двадцать, двадцать пять и даже двадцать восемь предметов по оценкам комиссий почти все сданы Лохановым на "отлично”. Он одолел великое множество сложнейших наук, связанных с работой в финансовых органах.

Предвоенные годы застали Власия Лоханова в Дедовичском районе Ленинградской области. Здесь он работал директором районного отделения Государственного банка.

Началась война.

Спешно проводилась эвакуация людей, ценностей. На двух подводах отправил из банка деньги и облигации в глубокий советский тыл Власий Андреевич.

- Одних только серебряных монет было десять мешков, - вспоминает комиссар партизанского отряда шагая по лесу с группой народных мстителей.

Это было в июле 1941 года. Остался Власий Андреевич вместе с партийным и советским активом в тылу врага. Пригодилась бывшему точильщику и директору банка его выносливость, рассудительность и аккуратность. Бывал Власий Андреевич во многих походах, операциях и сражениях.

В 1943 году на новую партизанскую бригаду командование возложило множество сложнейших задач по уничтожению войск и техники противника. Коммунист Лоханов получил ответственное назначение. Он стал комиссаром Первого партизанского отряда Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады.

Вот и сейчас идет он с отрядом бесстрашных патриотов, сам образец мужества и отваги. Идет на очередное боевое дело. Несет в мешке, в солдатском "сидоре", как и все рядовые партизаны, почти пуд взрывчатки, диски с патронами и на плече, конечно, добротный советский автомат.

- "Точим ножи, топоры и косы на фашистских оккупантов " - мысленно переделал свой прежний клич бывший точильщик Лоханов, привычно вскидывая лямки тяжелого мешка на крепкие выносливые

плечи.


СЛЕЗЫ


Ночью, на один из аэродромов Северо-3ападного фронта шел на посадку самолет. В нем, креме летчика и двух тяжело раненных партизан находился Сергей Крутов - разведчик партизанского отряда. За необычную по своей дерзости, блестящую операцию по разгрому фашистской комендатуры и захват ценных документов, Крутов был представлен командованием бригады к правительственной награде. Кроме того, ему дали недельный отпуск.

Но отдых не пошел Сергею впрок. Вечером, после встречи с друзьями, где крепко выпил, он шел, качаясь, по улицам тихого прифронтового города. Неожиданно показалась мчавшаяся навстречу ему легковая автомашина с зажженными фарами. Моментально сняв автомат, Крутов выбежал на мостовую навстречу автомобилю.

- Стой!!! - заревел он. - Остановись, гад!

Машина остановилась. Из нее вышел шофер с погонами сержанта, за ним появился генерал.

- Почему остановили машину? - строго спросил генерал у Крутова.

- А ты что с горящими фарами едешь, как на свадьбу?! - заорал партизан, глядя на генерала пьяными глазами. - Или для тебя война не война? Вот как прострочу из автомата твои покрышки, да фары, тогда узнаешь почем кило галош.

Мимо проходила группа офицеров. Генерал остановил их.

- Кто здесь старший?

- Майор Лютиков! - ответил небольшого роста коренастый офицер, подходя к генералу и отдавая честь.

- Арестовать пьяного! - приказал генерал, показывая на Крутова.

- Как! Меня? - закричал Крутов, хватаясь за автомат. - Партизана? Не выйдет! - Крутов нажал спусковой крючок автомата и из ствола вверх брызнула огненная очередь. Пули со свистам пронеслись над головами генерала и офидеров.

В следующий миг партизан был сбит с ног и обезоружен. Ему связали руки ремнем, подталкивая его-же собственным автоматом, повели в военную комендатуру.

В голове разом отрезвевшего буяна с лихорадочней быстротой проносились разные картины. Разведчик отчетливо представил себе весь ужас своего положения. Из героя-партизана он за одну минуту превратился в пьяного бандита, который стреляет в своих, советских генералов. Нет! Пощады не жди. Наказание будет по заслугам.

Пройдя несколько сот метров в сторону комендатуры, Крутов вдруг почувствовал, что ремень связавший ему руки, сползает. Появилась возможность освободить руки.

- Бежать! Немедленно бежать! - Эта мысль начала неотступно сверлить голову Крутова. Но куда бежать он не знал.

В этот момент на дороге, по которой вели арестованного, показалась встречная грузовая автомашина.

Едва она поравнялась с группой, Крутов, в какую-то долю секунды освободил руки, выхватил свой автомат у шедшего сзади офицера, бросился к грузовику, мертвой хваткой ухватился за борт машины и, перекинув туловище, упал на дно кузова.

Беспорядочные выстрелы раздавшиеся вслед, не причинили Крутову вреда. Шофер, услышав сзади стрельбу дал газ, и грузовик развив скорость, скрылся за поворотом.


* * *

Крутов вернулся на аэродром, где в ту ночь представитель штаба майор Прохоров отправлял в фашистский тыл группу партизан, вернувшихся из госпиталя.

- Товарищ майор! - обратился Крутов к хорошо знавшему его Прохорову. - Разрешите и мне лететь.

- Как лететь? - удивленно спросил Прохоров. - А орден разве уже получил?

- Орден потом, - ответил Сергей. - Пришлют в бригаду, тогда и получу. А отдыхать отказываюсь. Хватит! Наотдыхался.

- Ну раз так, давай, лети! - согласился майор,

Через час Крутов вместе с друзьями-партизанами был уже в воздухе.

Прошло свыше двух часов с момента вылета самолета в тыл врага. Остались позади ночные истребители "Фокке-Вульфы" смолкли зенитные орудия врага. Прыгая как козёл, самолет проскакал по неровному, бугристому полю партизанского аэродрома и замер.

Бесконечно счастливый Крутов, согнув свое мускулистое тело в трудом влез в землянку комбрига. Он браво доложил, что отдыхать ему ни к чему, что вернулся с "Большой земли”, и блестящими глазами глядел и казалось обнимал комбрига, комиссара, начальника штаба и руководителя бригадной разведки. А командиры и боевые друзья, усадив его рядом, весело хлопали Сергея по плечу, угощали трофейным шоколадом и махоркой.


* * *

На рассвете следующего дня, крупные отряды карателей скрытно подобрались к расположению партизанской бригады. Застигнутые неожиданным нападением, партизаны вынуждены были принять трудный бой. В этой кровавой схватке весь боевой талант Крутова, вся его ярость к захватчикам, проявили себя в полном блеске. Только его решительность и храбрость спасла штаб бригады от врагов.

Такого количества гитлеровцев, срезанных очередями автомата, а затем пулемета Сергея, еще не было в истории бригады.

Ночью, на новом месте, в наскоро сколоченном шалаше, командиры собравшиеся чтобы подвести итог сегодняшнему бою, от души жали огромную ладонь Сергея Крутова. Его тискали в объятиях и благодарили от имени всех партизан, командования, партийной организации.

И в эту минуту, неожиданно для всех, Сергей заплакал.

- Мерзавец я, товарищи! Сукин сын! Пьяная рожа! - вот кто я, а не партизан и не герой.- И он рассказал событиях вчерашнего вечера на "Большой земле" и своем бегстве в бригаду.

Комиссар партизанской бригады, старый коммунист сказал:

- Слезы эти, Сережа, хорошие слезы. Ты совершил проступок и не утаил его от нас, коммунистов, своих товарищей. Это ты правильно сделал. Сегодня ты с лихвой искупил свой грех. Надо-бы тебя за этот бой к Герою представить, но будем считать, что расквитался, замолил грех. Не так ли, товарищи?

Все добродушно посмеивались.

А Сергей Крутов вытирал пропахшим порохом рукавом все еще ползущие по щекам слезы.


СТАРУХА


Пытаясь оторваться от погони, Гришин петлял,изворачивался, как угорь. Пятеро фашистов, видимо, опытные лыжники, мчались по следам разведчика.

- Шнель! Линксум! Шнель! - кричали друг другу немцы, стараясь нагнать партизана.

Лыжа одного из преследователей вдруг подвернулась, и он боком свалился в сугроб. Быстро вскочив, гитлеровец стряхнул снег с автомата и, прижав его к животу, дал очередь по рванувшемуся к лесу Гришину. Партизан скрылся за деревом, оттуда почти мгновенно раздалась ответная стрельба. Разведчик был более меток, и двое немцев упали. Воспользовавшись этим, Гришин углубился в гущу леса, резко увеличивая расстояние между собой и фашистами.

Но тем было уже не до него. Потерять двоих из пяти - это много. 0ни решили, что больше рисковать нет смысла. А вдруг засада? Может, этот партизан заманивает их под огонь своих товарищей? Для очистки совести гитлеровцы дали несколько очередей из автоматов вдогонку партизану и занялись ранеными.

А Гришин уходил все дальше и дальше, с радостью чувствуя, что и на этот раз останется цел. Долго петлял он среди деревьев. Не смотрел на часы, пока не попал на пенёк и не подвернул, а может даже и вывихнул ногу. Тогда Гришин зарыл лыжи в сугроб и, опираясь на палки, как жа костыли, двинулся вперед.

Позёмка с легким присвистом гнала мириады снежинок вдоль выжженной дотла деревни. Облепленные снегом печные трубы, словно надгробные памятники, тоскливо возвышались над бывшим жильем.

Здесь не было ни одного живого существа. Только еле различимый дымок вился над развалинами одного из сгоревших домов и, сливаясь с белым холодным вихрем, мгновенно растворился в морозном воздухе. Видно где-то в глубине тлел торф, которым изобиловали здешние болотистые места.

Вдруг из-под основания сгоревшей трубы показалась голова в сером платке. Маленькая дряхлая женщина вышла из-за каменной стены и начала набирать в ведро снег, сжимая его худыми тёмными пальцами. Через несколько минут старуха исчезла.

Гришин был опытным разведчиком. Осматривая метр за метром местность и остатки бывшей деревни, он заметил и дымок и человека. Ежась от холода, потирая нывшую ногу, Гришин все же дождался, когда стемнеет. Превозмогая боль, он начал медленно, по пластунски добираться к цели.

Вот наконец и труба. Позёмка замела развалины, словно набросила на них белое покрывало. Гришин подполз ближе к трубе и чуть не вскрикнул от радости. У стены,защищенной от ветра, сохранился свежий след валенка. Видимо, где-то рядом есть погреб, имеющийся в каждом крестьянском доме.

Расчистив занесенную снегом площадку, партизан заметил створку подполья. Поднял ее, на него пахнуло теплом. Увидев уходящие вниз ступеньки, с трудом протиснулся и начал спускаться, закрыв за собой дверцу.

Глазам его открылся небольшой погреб, в середине которого стояла деревянная кровать, покрытая лоскутным одеялом.

На стенах погреба висели хомуты, пилы, различные инструменты. На бочке стояла плошка с жиром, в которой плавали два фитиля, сделанные из ватина. Они-то и освещали это жалкое жильё, отапливаемое маленькой чугунной печуркой.

Старуха лет семидесяти стояла посреди своего убежища с железной кочергой в руках, и выжидающе смотрела на непрошенного гостя. Видимо, она решила дорого продать свою жизнь.

- Советские здесь люди? - произнес Гришин, опираясь спиной в земляную стену и кладя руку на затвор автомата.

Старуха молчала, испытующе глядя на вооруженного человека.

- Бабушка, помоги! Русский я, понимаешь, русский! Партизан.

Не смотри на меня так...- и Гришин тяжело опустился на землю.

Старуха молча подошла к горящей плошке и, подняв ее, долго разглядывала пришельца. Затем повернулась, поставила светильник на место и, вытащив свернутый матрац, расстелила в стороне от деревянной кровати.

- Иди! - Наконец произнесла она. - Отдыхай. Сейчас еду дам.

С этими словами старуха подошла к печурке, на которой стояло ведро со снегом. Открыв дверцу, она кинула в тлеющий огонь два куска угля.

Гришин, стиснув зубы, снимал с больной ноги валенок.

- Ешь, - сказала старуха, высыпав из передника на тюфяк несколько вареных картофелин. - Снег растает - дам воды, - добавила она и отошла к кровати.

Под одеялом что-то зашевелилось, раздался еле слышный стон. Женщина, забыв о партизане, начала кого-то гладить, трогательно приговаривая:

- Лежи, моя родненькая. Вот водичкой угощу тебя теплой лепешечкой.

- Кто там у тебя, бабушка? - спросил Гришин.

- Внученька хворая. Простыла. От самой младшей дочки дитя. Восемь годков. Неделя, как вся горит. Ну лежи, мое солнышко! Вот я тебе тряпочку мокрую на голову положу. Может, полегчает.

Гришин встал. Подняв тяжелую полевую сумку, он с трудом добрался до кровати и присел на краешек. Раскинув ручонки, под одеялом лежала худенькая девочка с русыми волосами. Лицо ее пылало. Она металась в бреду, лепетала какие-то слева и часто-часто дышала.

- Дай-ка, бабушка, воды, - обратился разведчик к старухе. - Будем лечить. Есть у меня лекарство на все государство, - пошутил он, вываливая содержимое сумки на одеяло.

Здесь было много всякого добра: карты-километровки, патроны к пистолету, бинт, йодная настойка, две плитки шоколада, перочинный ножик и самое главнее - пакетик с таблетками.

- Нашел, бабуся! - радостно сказал Гришин. - Самое лучшее лекарство. Дай-ка водички!

Приподняв головку девочки, Гришин впустил в открытый ротик разломанную на две половинки таблетку и поднес к губам воду в жестяной кружке, которую подала старуха.

- Поставим твою Акулю на ноги! Вот увидишь! - уверенно произнес партизан.

- Надюшенька она, - прошептала старуха.

- Ну вот и хорошо, что Надюшенька, - согласился Гришин, глядя на наручные часы.- Через час дадим еще одну таблетку. А утром третью. Так, что ли?

Старуха не ответила, села на кровать, взяла в свои морщинистые руки пышущую жаром детскую ручейку и начала гладить.

Гришин сунул вещи обратно в сумку, оставив только пакетик с таблетками и шоколад. Ковыляя, вернулся к расстеленнному на полу тюфяку.

- А теперь скажи, бабушка, кто есть в деревне? Немцы есть?

- Нету никого. Ни деревни, ни немцев, ни скотины. Одна я с Надюшей. Умерла бы давно, да не могу - внученьку надо выходить.

Старуха замолчала. Потом обратилась к разведчику:

- А ты как сюда попал? Говори. Как нашел меня? Кто ты есть?

Каждое слово - вопрос. Гришин проглотил кусок картофелины,

глотнул теплей годы.

- Их, бабушка, было пятеро, а я один. Двоих убил, а с остальными не справился. Убёг. Целый день ползал по лесу. И вот недавно увидел твой дымок.

- Дымок, говоришь? - переспросила старуха, - значит, видно? Надо заложить кирпичами. А то, неровен час, опять бомбу кинут.

- Кидать-то уж некуда, - ответил Гришин. - Одни трубы да головешки остались.

Старуха принесла полотенце и подала партизану:

- На вот! Ногу обмотай, да смотри, чтоб плотно. Стихнет боль-то!

- Спасибо. А теперь давай опять внучку лечить, время!

Девочке дали проглотить вторую таблетку.

Гришин растянулся на тюфяке. Старуха зажгла висевшую в углу лампаду и, погасив светильник, села на кровать к внучке.

- Усталость оказалась сильнее боли. Могучий сон сразу овладел партизаном. Всё провалилось в черную бездну.

Только под утро какая-то необъяснимая сила заставила его открыть глаза и в один миг вскочить на ноги. При мерцающем свете он сразу увидел старуху стоявшую над ним. В её поднятых над головой руках был топор, который, не вскочи он так быстро и неожиданно, уже обрушился бы на его голову.

Гришин страшно зарычал, бросился к старухе и вырвал топор из ее рук.

- Ты что? Сдурела, старая! - крикнул он старухе, еще не веря тому, что это явь, а не сон. - Убить меня хочешь?

- Антихрист! Супостат! Пусти руки, убивец проклятый! - извиваясь, кричала старуха, пытаясь вырваться из цепких рук Гришина и вырвав, наконец одну руку указала ею на белую эмалированную миску стоящую на бочке рядом со светильником. Миска была полна красней жидкости.

- Убил младенца! Смотри на дело рук своих! Вся кровью внученька изошла. Гляди, гляди, отравитель! - Старуха прищурила налитые ненавистью глаза.

- Видно обезумела от горя, - решил про себя Гришин.

Разведчик стоял, как окаменелый, ничего не соображая. Потом

подошел к кровати, не выпуская из поля зрения старой женщины и приподнял одеяло под которым лежал ребенок.

Девочка спала. Дыхание было ровным. Болезненная краснота исчезла.

- Эх ты! Дура старая! бросил Гришин старухе и радостно захохотал. - Ты знаешь почему это красное?

- показал он на миску. - Это красный стрептоцид действует, мать. Лекарство такое, окрашивает значит.., это самое, только и всего. Зато исцеляет. Еще две таблетки и будет здорова твоя Надюша. Понятно?

А потом можешь кашку давать, шоколад. На вот, держи. Не отравленный, не бойся!

- Да неужто лекарство такое, с кровью? - недоверчиво спросила она потирая отпущенные Гришиным руки, бывшие до этого как в тисках.

- Не с кровью, а окраска такая. Ясно? Хочешь сам проглочу хоть десяток. А? - И вдруг подняв с земли топор отдал его старухе .

- На! Ударь! Глупая твоя башка! Да я за ребенка жизнь отдам! До дна кровь свою вылью! Под расстрел пойду! А ты меня в бандиты записала. Фашист я, значит? Так? Ну бери, бей!

Он сел на землю и склонил голову.

- Родимый! - повалилась старуха в ноги Гришину. - Чуть грех на душу не взяла. Верно, что старая дура! Не разобралась, что к чему.

И схватив партизана за руку стала осыпать ее, поцелуями.


ГОЛУБАЯ КРОВЬ


- Гутен морген, уберменш! - Макарец пригнулся и, держа палец на спусковом крючке автомата, подошел к "Мерседесу”

- Выходи, сука, из машины! - с яростью заорал он и рванул дверцу.

Из открытого автомобиля показались сначала щегольские лаковые сапоги, а затем начала выползать фигура с задранной на коленях офицерской шинелью. Шелковая, коричневого цвета подкладка прилегала к дорогому тонкому сукну.

- Шнель! - крикнул Макарец. - Ворочайся, стерва!

Перед партизанами предстал пожилой офицер в форме "СС". Породистое аристократическое лицо, украшенное большими седыми усами, дергалось в нервном тике. Офицер поправил портупею и зло смотрел на партизан. Его большие серые глаза не выдавали панического страха, как это бывало со многими пойманными в разное время фашистами. Но взгляд его был встревожен. Он держал в руке добротный кожаный портфель с блестящими никелем замками.

Из простреленного радиатора на землю лилась горячая вода, поднимая пар над передними колесами машины. Через полуоткрытую переднюю дверцу виден был склонившийся на руль убитый шофер.

По его бледной щеке стекала темная густая кровь.

Леня Сахаров, крупный русоволосый парень, в лихо заломленной кубанке, с которой не расставался в любое время года, подошел к офицеру и тронул его за кобуру пистолета.

- Снять пояс!

Осторожно опустив к ногам портфель, офицер выпрямился и, отстегнув ремень, хотел швырнуть его на землю. Но Сахаров предупредил это движением пистолет с амуницией оказался в его руках.

-С гонором, гад! - сквозь зубы произнес Макарец, с ненавистью глядя на холеное лицо гитлеровца.

- Молчать! - неожиданно крикнул тот на чисто русском языке. - Как вы смеете со мной так разговаривать! Быдло! Я русский князь! Дворянин! Голубая кровь. А вы хамы!...

- Вот гнида! - побелел Макарец. - Русский!.. Да что в тебе русского-то?

- Хватит с ним рассусоливать, - произнес Сахаров. - Двигайся, ты, голубая кровь! - бросил он офицеру. - Вон туда! - показал рукой на кусты, растущие вдоль дороги.

- Пять шагов жизни, - подумал пленник, на миг закрывая глаза. Но он тут же презрительно вскинул голову и решительно шагнул через дорогу в сторону кустов, указанных Сахаровым.

-А портфель? - вдруг вспомнил он, чувствуя, как все похолодело внутри. - Ведь там секретные документы, карты с аэродромами, базами, расположением группировок. Конечно, через час на этом месте уже будут отряды гарнизона. Они углублятся с собаками

в лес, найдут изуродованный труп, его, замученного партизанами князя Шувалова, полковника генерального штаба ставки. А возможно, они отобьют его живого от этих двух лесных бродяг с красными лентами на своих разбойничьих шапках, и тогда будет спасен драгоценный портфель с уникальной военной картой, за которую русские пожертвовали бы тысячами своих солдат.

Впереди шел Макарец. На его груди висел немецкий автомат.

На поясе, обтягивающим крупное жилистое тело, облаченное в теплый свитер, висели укрепленные на карабинчиках две гранаты. За спиной, плотно прижавшись к лопаткам, как братья-близнецы, расположились еще два автомата на добротных ремнях, взятых у убитых адъютанта и шофера. Брезентовые подсумки с запасными обоймами болтались на ягодицах партизана, качаясь в такт шагам.

- Ах ты, падаль! - размышлял Макарец, время от времени оборачиваясь к идущему вслед пленному. Русский белогвардеец... Скажи на милость! А я уж думал, что они давно перевелись на свете. Оказывается, Гитлеру продались... - И он неистово сжимал автомат.

- Только бы на засаду не нарваться, - беспокоился Сахаров, зорко поглядывая по сторонам, не спуская пальца с крючка автомата.

- Кажется, они не обратили внимания на портфель, - думал старый полковник-эсэсовец. - Вот было бы чудесно, если бы он остался валяться возле машины. - Впрочем, не все ли теперь равно..."

И он с тоской оглядывал густой кустарник.

От дороги ушли уже на добрых три сотни шагов. Листья орешника, ольхи, молодых березок то и дело хлестали полковника по лицу. Его элегантные хромовые сапоги ступали по влажному мху, как по толстому пушистому ковру.

- Словно, по медвежьей шкуре в гостиной, - неожиданно подумал полковник, вспомнив свою квартиру.

- Он горько усмехнулся. - Подумать только! Минуты ,возможно, даже секунды до финала и вдруг лезут такие картины. Бред какой-то! - Полковник решительно переключил свои мысли на действительность, с которой только что расстался. - Бедняга Остерлинг буквально продырявлен автоматной очередью этого убийцы, - вспомнил он своего адъютанта, - Наверно, десяток пуль вонзилось в его полное, розовое тело. А еще мечтал съездить к Магде в Пиллау. Фортуна!..

И снова мысли полковника переключились. На этот раз на лес, в котором он сейчас находился.

- Где они меня убьют?? Выстрелят в затылок, а может быть, повесят? Или еще хуже - зарежут? - начал он гадать. - От них можно ждать всего.

Еще двести, триста шагов. Заболоченная местность, поросшая густым кустарником, сменилась высоким плотным лесом.

Полковник взглянул на конвоира, идущего за его спиной, и глаза его потускнели. На стволе автомата партизана висел продетый через ручку его портфель. Портфель, в котором находился трехлетний труд лучших военных умов Германии. У кого? - в руках этих лапотников! Это просто дико!

А "лапотники” шли к своей базе, даже не подозревая, какую трофейную жемчужину им удастся доставить в штаб. Они несли документы, оружие, ордена убитого Остерлинга, автомат шофера, ефрейтора Отто Гашке и вели плененного полковника "СС". Возможно, они полагали, что пойманный полковник сник не зря. Но вида не показывали.

- Вот ведь вшивые дипломаты! - думал полковнике отвращением глядя на спину партизана. - Делают вид, что их портфель не интересует. Ну и скоты!

- Может, верно голубая кровь у этого, главного,- думал Сахаров, идя вслед за пленным.

- Породистый, значит. Ну, да в отряде пусть решат, каких кровей. Наше дело доставить. Главное бы не убег. А то придется пришить из винта.

Замыкая группу, Сахаров часто озирался на пройденный путь.

- Как бы, чего доброго, каратели не настигли, - беспокоился он,- Пора, пожалуй,посыпать табачок, чтобы собак сбить со следа, - он сорвал длинную ветку березы густо усеянную молодой листвой, вытащил кисет и, не останавливаясь, бережно посыпал листья драгоценной пахучей табачной пылью. Держа ветку сзади себя, он поволочил ее по земле, покрывая следы едким запахом, ненавистным любому псу.

- Стоп! - вдруг, резко повернувшись, бросил Макарец пленному. Полковник остановился. Леня Сахаров тоже стал и поднял автомат.

- Можно опростаться, - произнес Макарец, не глядя на полковника, начал расстегивать штаны.

Полковник безучастно смотрел вдаль невидящим взглядом.

- Потом не проси! Останавливаться не станем! - назидательно заметил Сахаров. - Лучше давай сейчас, ваше благородие. А?

Полковник молчал. Он явно отдыхал от непривычного темпа движения по лесным трущобам. Ему казалось, что они прошли весь земной шар, что двигались целую вечность, хотя шли всего два часа.

И снова неторопливо отмеряются шаги по чавкающему под ногами мху, наполненному тепловатой болотной водой. Час, второй, третий.

- Железные люди, - думал уже вконец измученный непривычным маршем пленный, - Идут,нагруженные оружием, напряженные, настороженные. Но идут легко, как на прогулке.

День склонился к вечеру. Пленный заставлял себя двигаться только потому,что не хотел обнаружить свою слабость перед этим "быдлом", но иногда его качало, как пьяного, от усталости. А партизаны всё продолжали свой путь.

Уже трижды совершал свою нехитрую операцию с березовой веткой Сахаров. Тощим становился кисет с нюхательным табаком, а они все шли и шли незримой для пленного дорогой. Шли уверенными шагами победителей.

Только в сумерки, наконец, достигли конечной цели.

Вот и "секреты". Макарец приблизился к невидимому стражу и полушепотом сообщил пароль. Дождавшись отзыва, он повернулся и, махнув стволом автомата, дал понять, чтобы арестованный следовал за ним. Еще сотня самых трудных шагов.

Под кустами сидел бородатый командир отряда и вместе с комиссаром рассматривал фотографию размером со спичечную коробку. На снимке были изображены две маленькие девочки.

- Это Нюся! - легонько ткнул пальцем командир на старшую.

- Семь лет ей вчера было. Где они сейчас? Живы ли?

Услышав шаги, оба одновременно подняли головы. Перед ними стоял Сергей Макарец, весь увешанный трофейным оружием, за ним пленный полковник. Несколько поодаль, прислонившись к стволу ели, Сахаров закуривал сигарету и слушал, как Макарец докладывал командиру.

А вот и пленный, - устало закончил тот, - Двух его дружков кокнули, портфель взяли и документы.

- Русским назвался, - кивнул в сторону эсэсовца Сахаров, - Голубая кровь! Князь!.. - и он матерно выругался.

Допрос длился почти всю ночь. Командир и комиссар прекрасно понимали, какую ценность представляла стратегическая карта генерального штаба и другие документы, находившиеся в портфеле.

- Вызвать бы сейчас немедленно самолет и в Военный Совет фронта этот трофей да и пленного заодно. А часы работы рации только в четыре. Значит, ждать двенадцать часов. Не гоже это дело! И аэродрома нет, чтобы принять воздушную машину, - сетовал командир отряда, вопросительно глядя на комиссара.

- Самое разумное - скорей сниматься и спешить в бригаду, - предложил комиссар.

- Но мы наметили выход только через шесть часов.

- Не беда! Объясним ребятам, что к чему, поймут. Ведь дело-то не терпит ни одного часа отсрочки.

- Согласен! Созывай в поход. В бригаде отдохнут. Дело есть дело.

В шесть утра, перед выступлением отряда в путь, к командиру подошел разведчик Сахаров.

- Товарищ командир, - смущенно заговорил он, переминаясь с ноги на ногу, - С пленным у меня получилось неладно.

- С пленным? - резко вскочил командир с земли, отбросил в сторону сапог,который только что собирался одеть. - Сбежал?

- Да нет! - обиделся Сахаров. - Хотел, наверно, уйти в кусты

по малости, да я его за шиворот. Ну и, конечно, не удержался.

Дал по роже, чтоб чужой покой не тревожил. Вот только рука у меня больно тяжелая.

- Убил? - хрипло выдавил командир.

- Как это можно! Что я дурак, что ли? Только от "леща" у него из носа красная юшка пошла.

Командир облегченно вздохнул:

- Смотри, Сахаров! Рукам воли не давай! А то не доведем. Отвечаешь головой! Слышишь? Напугал ты меня, сукин сын, - добавил он уже добродушно и снова взялся за сапог.

- Понимаю, - ответил Сахаров, - грамотный. Только, чего он врал-то, его благородие?

- Как врал? Тебе?

- И мне и Макарцу! - подтвердил Сахаров, - Кричал нам, когда брали его: " Я дворянин! У меня голубая кровь!" А как стукнул по носу, смотрю, кровь-то не голубая, а самая обыкновенная, красная.

- Вот старый брехун - захохотал командир, - Обвел он тебя, Сахаров, вокруг пальца, - и весело, по-детски, рассмеялся.


ТРОЕ СУТОК


Суматоха и необычная озабоченность ощущалась повсюду.

Немцы не скрывали своей тревоги. Сегодня по сигналу сирены они бежали к месту сбора, чтобы стать в строй своей части.

Перегоняя друг друга, посиневшие от холода, они выстраивались в четыре шеренги на плацу казармы, расположенной на окраине районного центра Пежеревиц.

Батальон войск "СС", входивший в состав Пожеревецкого гарнизона, в котором насчитывалось шестьсот человек, стоял, приплясывая на ледяном ветру ожидая своего командира.

В такой мороз, от которого, казалась, трещала не только кожа на теле, но даже кости, батальону было не до военной выправки. Руки, засунутые глубвко в карманы или рукава, поднятые темно-зеленные полотняные воротники тонких шинелей мало грели тело и особенно уязвимые уши. Тридцатисемиградусный мороз с пронизывающим ветром насквозь продувал эти неприспособленные к стуже одежды.

Командир батальона, оберст лейтенант, пожилой, довольно полный офицер вышел из здания штаба гарнизона и быстрыми шагами направился на плац. Вслед за ним шли пятнадцать офицеров разных чинов и рангов.

Предстоял очередней инструктаж и проверка готовности батальона к возможной встрече с частями Красней Армии, продвигавшейся вдоль всего фронта на запад.

На шоссе стояла большая колона грузовых автомашин, ещё вчера загруженных до самых бортов военным имуществом, боеприпасами и продовольствием. К грузовикам были прикреплены на жестких тросах четырехколесные прицепы с горючим, обмундированием и минами.

Гарнизон, в составе четырехсот солдат и офицеров, куда входили жандармерия, гестапо и другие виды служб, готовились к эвакуации из Пожеревиц.

Для прикрытия и арьергардных боев оставался батальон войск "СС", чтобы вместе с отступающей немецкой армией задержать здесь дальнейшее продвижение советских войск.

За много недель до прорыва и наступления Красной Армии, здесь, в районе Пожеревиц, в стратегических пунктах и оборонительных рубежах уже были подготовлены прочные укрепления, железобетонные сооружения, траншеи, противотанковые рвы, окопы и огневые позиции, откуда торчали не только пулеметные, но и орудийные стволы.

Большие запасы снарядов и мин, заложенные в нишах, говорили о том, что фашисты решили здесь создать весьма длительную оборону.

Но несмотря на строжайший приказ высшего гитлеровского командования держать Пожеревицы, как неприступную крепость, и не сметь отступать ни шагу назад, командование гарнизона и глава батальона, оберст лейтенант “СС" оставили все же пути отхода открытыми, ибо никто из них не хотел умирать, особенно в такое время, когда все немцы стремятся домой, на запад, к себе в Германию.

Бои шли далеко от Пожеревиц. Поэтому подготовленная линия обороны еще не занималась, и солдаты жили пока в казармах. Немецкое командование сейчас беспокоил более существенный вопрос, связанный с эвакуацией вооружения и ценностей, среди которых было слишком много “личного" имущества командования гарнизона.

Для этой цели были спешно мобилизованы все виды транспорта - железнодорожный, автомобильный и даже гужевой.

- За три дня мы вывезем буквально все. А затем можно будет заминировать, взорвать и сжечь каждое здание, дом, корпус, сарай, казармы и все остальное, - рассуждали руководители фашистского гарнизона.

В составе ценностей, погруженных в кузова автомашин, были самовары, швейные машины, мягкая мебель, рулоны тканей, театральный занавес и посуда из местного магазина.

Вечером, когда должна была двинуться в сторону Прибалтики большая колонна грузовиков, совершенно неожиданно вспыхнула пулеметная и автоматная стрельба. И не в одном месте, а во всех концах немецкого гарнизона. Видимо, было выбрано время, когда сотни солдат в этот момент ужинали в гарнизонной столовой.

От ливня пуль в залах столовой зазвенели оконные стекла.Погасли электрические лампочки. Помещение погрузилось в холод и темноту.

Особое внимание нападающие уделили подготовленным к отправке автомашинам. По ним били зажигательными и разрывными пулями длинными очередями вдоль всей колонны.

Внезапно раздался страшный взрыв. Видимо одна из пулеметных очередей попала в ящики с детонаторами для мин. В воздух взметнулось яркое пламя с черным густым дымом. С грохотом упал на землю задний мост грузовика с автомобильными скатами, подброшенный на десятки метров ввысь взрывной волной огромной силы.

Загорелись один за другим три бензовоза с прицепами, в которых находилось горючее для танков и автомашин. Немецкие солдаты, совершенно ошалевшие от неожиданного нападения невидимого противника, открыли беспорядочный ответный огонь по своим солдатам, бегущим от горящих грузовиков в сторону казарм.

На улицах заполыхали пожары и взрывы.

Немецкое командование, не зная численности советских войск и степени окружения, металось в панике. Ломая оглобли, мчались по улицам района обезумевшие лошади, волоча за собою опрокинутые, изломанные сани.

Где-то рвались мины. В воздух взлетали красные и белые ракеты. Ударили, почему-то, зенитные орудия, хотя авиации в эти драматические для гарнизона часы в воздухе и в помине не было.

Стрельба, то весьма активная, то вялая длилась всю длинную зимнюю ночь.

Рассвет не принес фашистам утешения. Уничтоженный штаб гарнизона и пробитая разрывными пулями радиостанция не давала возможности просить у руководства помощь. Видимо, противник хорошо знал обстановку в гарнизоне. Все полевые телефоны бездействовали. Провода были везде повреждены. Молчала даже глубоко засекреченная линия.

Разрозненные группы солдат батальона "СС" лежали в укрытиях и при тридцатисемиградуеном морозе пытались разведать численность окруживших их войск Красной Армии. Но это ни к чему не привело. Появление немцев в любом конце районного центра вызывало пулеметный огонь и длинные автоматные очереди, несущиеся с невидимых позиций.

Оставленный немцами путь для отступления оказался плотно заминированным в два, а может быть даже в четыре ряда. Доказательством этому служили взлетевший в воздух "Оппель-Адмирал” вместе с командиром батальона и тремя штабными офицерами, пытавшимся прорваться на запад. Вслед за ними несколько немецких автоматчиков, кинувшихся в проход, также подорвались на минах.

На окраине Пожеревиц стояли железные скелеты сгоревших автомашин. В морозном воздухе держался терпкий запах горевшей резины.

Но сражение не окончилось. Эсэсовцы добрались до двух батальонных минометов и открыли из них лихорадочный огонь. Мины с воем носились по воздуху и, описывая различные траектории, падали, где попало. Немцы били наугад. Часа через два минометы замолчали.

Сначала причина не была понятна. Можно было предполагать,что фашистские минометчики меняют позиции. А, возможно, вышел весь запас мин, которые так щедро были выпущены в первые часы ввода минометов в бой?

Только на третьи сутки удалось точно установить причину бездействия этого мощного вооружения. Советские снайперы в белых маскировочных халатах полностью уничтожили не только весь расчет минометчиков, но разрывными пулями сильно повредили стволы минометов.

Но даже если бы минометы продолжали действовать и притом непрырывно, все равно участь Пожеревицкого гарнизона была предрешена.

Гитлеровцы делали самые разнообразные попытки объединить свои разрозненные и весьма поредевшие силы и, если не навязать бой противнику, то хоть вырваться из окружения и уйти на запад. Но незримые люди в белых халатах кинжальным огнем отсекали всякую возможность найти путь к соединению. Даже маленькие группы по пять-семь человек, пробовавших ползком добраться до соседней постройки, где укрывалась часть эсэсовцев, после нескольких метров движения оставались лежать на снегу, пронзенные пулями.

На вторые сутки, на рассвете, эсэсовцы все же вышли из окружения. То ли им помог в этом густой туман, накрывший огромную площадь в несколько километров. Или они сумели разминировать несколько метров снежного покрова, подготовленные для приема частей Красной Армии, и, выйдя на восточную часть территории, обошли Пожеревицы и, сделав огромный крюк, вышли на западную часть, зайдя таким манером в тыл советским воинам, которые держали в кольце гарнизон.

Из окружения вышло свыше трехсот эсэсовцев, жандармов и, несколько оставшихся в живых полицейских.

Как удалось установить, фашисты были глубоко уверены в том, что в их тылу был высажен крупный парашютный десант советских снайперов. Они, по убеждению немцев, создали непроходимое кольцо, выход через которое означал смерть.

- Необходимо выслать разведку и узнать численность советских войск. Наступает ли это Красная Армия по всему фронту, или это самостоятельная воинская часть? - решило фашистское командование, воспользовавшееся густым туманом и руководившее остатками вышедшего из окружения гарнизона.

Через несколько часов фашистскими разведчиками было установлено, что произошло совершенно потрясающее событие. Оказалось, что в гарнизон, под покровом ночи ворвалась небольшая группа партизан, численностью не более ста человек.

* * *

Прорвались все-таки! - со злостью сказал старый разведчик отряда Тимофей Ефимович Ефимов, рассматривая следы сотен ног.

- Если узнают сколько нас, могут вернуться и атаковать, - обратился к руководителю всей операцией Лобановскому командир отряда Смирнов.

- Это вполне возможно, - согласился начальник бригадной разведки, принимавший участие со своими людьми в этой необычной операции, - Знаешь что! - повернулся он к Смирнову. - Пусть Кайченко со своим отрядом займет оборону, а мы тем временем с ребятами пошукаем языков.

- Да не может быть, чтобы все вышли! - уверенно сказал Смирнов. - Не могли они в этот туман собраться в одну кучу.

Эге! Смотри-ка, Степан? Ай да комиссар!

Вдоль домов, прижимаясь к стенам, шли два немецких солдата. Вслед за ними, на расстоянии трех-четырех метров шагал с автоматом наперевес комиссар Двадцать восьмого отряда Суворов. Пленные подошли к стоявшим около забора Лобановскому и Смирнову. Остановились и пугливо-вопрошающе, посмотрели на Суворова.

- Забирайте, командиры, продукцию. Можно сказать, прямо из холодильника. Лежали на снегу под воротами. Там еще пять немцев ребята ведут. На чердаке прятались, в бочках.

- А что нам с ними делать? - спросил подошедший Кайченко.

- Куда нам их?

- Как куда? - удивился Лобановский. - Языки! Для Красной Армии.

- Армия-то еще вон где...

- Будем держать Пожеревицы до прихода наших войск, - отрезал Лобановский, - Быстро расставляйте охрану, а то неровен час..

- Немцы идут - подбежал к Лобановскому разведчик Васильев.

- Где? - быстро спросил Кайченко.

- Вон оттуда,-показал рукой Васильев, - Двести, а может, больше. Сына усадил с дочкой у пулемета. Примут. Но подмогу давай, - бросил он начальнику разведки, - Молодые они еще, мои-то Клава

и Мишка. Могут не сдюжить. Ведь их вон сколько! А моих двое..

Но ни Лобановский, ни другие командиры уже не слушали разведчика. Они мчались туда, где нужно было немедленно заделать пробоину. Появились несколько партизан из отряда Кайченко с тремя пулеметами. На саночках вторые номера везли полтора десятка запасных дисков и обойм. Им не нужно было объяснять обстановку. В такой ситуации партизаны понимали все без слов.

Мгновенно занимали оборону на окраинах районного центра. Устанавливали пулеметы в бывших фашистских блиндажах, чердаках, канавах, окнах.

В скотном дворе, расположенном в ста метрах от дороги, на

окраине Пожеревиц неожиданно раздались автоматные очереди и одиночные пистолетные выстрелы. Это командир роты Поповский с группой партизан своего отряда обнаружил десяток вооруженных немецких солдат, спрятавшихся в коровнике. Эсэсовцы первыми открыли огонь и сразили наповал двух партизан. После скоротечного боя гитлеровцы были уничтожены.

Это было очень своевременно. Буквально через минуту вышедшие из окружения эсэсовцы бросили в атаку двести солдат. Около ста резервных немцев были готовы ринуться по первому приказу в бой, чтобы снова овладеть Пожеревицами, которые они так бесславно потеряли.

Но партизан они не застали врасплох. Внутри захваченного районного центра народным мстителям никто уже сопротивления не оказывал. Это было самое главное. Можно было действовать, не думая, что у тебя за спиной вражеский автоматчик.

Партизанские командиры Лобановекий, Смирнов и Кайченко умело расставили автоматчиков, пулеметные расчеты, которые после выпущенного по наступающим огненного ливня перебегали на новые позиции. Движение фашистских солдат после их наступления было остановлено после первой же атаки. Захваченные партизанами трофейные автоматы и десятки ящиков с патронами были тут же пущены в бой. Это оказалось весьма кстати, так как патроны уже были на исходе, а доставить резервы, которые народные мстители держали на санях в километре от районного центра, при этой обстановке было практически невозможно.

Около тридцати партизан во главе с начальником штаба отряда Андреем Черных скрытно подползли во фланг эсэсовской группы и из пяти пулеметов и автоматным огнем внесла большое смятение в ряды нападающих. Больше тридцати немецких солдат сложили свои головы при этом неожиданном партизанском налете.

Политрук роты Двадцать восьмого отряда Степанов бежал к Смирнову, радостно размахивая щепкой.

- Одень шапку, дурень! - закричал Смирнов. - Уши сгинут! Слыхал?

- Наши идут! Наши! Армия!

- Не шути! - взволнованно крикнул Смирнов, побледневший от неожиданности.

- Да вот они! Гляди сам! Видишь? Наши!

Приближалась гигантская лавина советских войск.

В центре Пожеревиц стояли партизанские командиры Лобановский, Кайченко, Смирнов, Суворов, Черных, Чернышев, Степанов, Васильев с дочерью Клавой и сыном Михаилом, старик-разведчик Тимофей Ефимов с своим неизменным спутником мальчонкой Алешей и десятки других отважных партизан. Это они захватили и удерживали огнем районный центр Пожеревицы.

Сейчас наступала торжественная минута. Бойцы и командиры отрядов Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады, передавали командованию Двадцать Третьей Стрелковой дивизии Второго прибалтийского фронта, захваченный в тяжелом бою укрепленный фашистский гарнизон.

Триста двадцать солдат и офицеров потеряла в этом трехдневном бою с партизанами фашистская группировка в Пожеревицах.


ДВА ТОВАРИЩА


Яркий летний день. На берегу тихой речки,у молодой березовой рощицы загорали полуодетые и почти совершенно обнаженные мужчины. Многие из них шли к речке, купались, стирали портянки, брились у самого берега. Это была новая пехотная рота, прибывшая на пополнение в дивизию.

На высокой кочке, покрытой густой травой, сидел красивый, пышущий здоровьем и весельем молодой солдат. На голове лихо надета пилотка, сдвинутая набекрень, из-под которой ухарски торчал выставленный чуб. Озорные, ярко горящие задором синие, как южное небо, глаза. Он держал в руках гитару. Вокруг него сидели и лежали бойцы роты. Приятным сильным баритоном гитарист пел, аккомпанируя своей песне на гитаре.


Солдаты - ветераны,

устроим театр драмы,

Пойдем мы напролом.

Сомнем отвагой фрица,

И насмерть будем биться,

С отъявленным врагом А потом...

Увидишь гвоздь сезона,

Костюм оденем снова,

И к девушкам знакомым,

На танцы мы пойдём.


В стороне от этой группы, спиной к солнцу лежали два друга, солдаты, земляки Вася Ленков и Михаил Жиянский. Они по очереди курили "козью ножку" и с большим дружелюбием смотрели друг на друга.

- Знаешь, Миша, - говорил Ленков.- Рад я, что мы снова вместе

с тобой в одной роте. Сколько раз в боях мы были - не перечесть. И все рядком.

- Это закономерно, - ответил Михаил. - Ведь мы с тобой друзья. А друзья, особенно в боях, всегда должны быть вместе.

- Знаешь, дружище, иногда ты бываешь крайне опрометчив, вот, например, во время последней атаки.

- Не думаю, - возразил Жиянский. - В той обстановке мы действовали правильно. Даже Капабланка сделал бы такой ход.

- Это кто?

- Был такой, шахматист, чемпион мира.

- Эх, Миха! Что нам с тобой до чемпионов. Бабу бы нам. А?

Вот сюда! С ножками и прочим. Скажи? Не отказался бы?

- Вася.... Не будь животным. Кончится война, женишься и все станет на свое место.

- Слушай, учитель. Ты, наверно, травоядное существо? Вегетарианец? И откуда у тебя дети? Да еще двое! Поговоришь с тобой и невольно поверишь, что их определенно аист принес.

- Оставим этот разговор друже. Семья - есть семья.

- А все-таки бабу не мешало бы... - закончил свою мысль Ленков и, повернувшись спиной к земле, обхватил обеими руками голову и мечтательно уставился в небо.


* * *

В землянке командира дивизии было просторно. Генерал ходил по грубо сколоченному полу и нервно курил. Папироса гасла в руках . Снова зажигал спичку, прикуривал, обрывая при этом куски мундштука. Несколько раз подходил к оперативной карте и, наклонившись, внимательно просматривал прочерченные кривые и короткие линии сделанные цветными карандашами, поглаживая при этом правей рукой подбородок.

У входа в землянку адъютант генерала разговаривал с постовым. Подошли два офицера.

- Можно к Твоему? - обратился один из них к адъютанту.

- Лучше подождите. Сейчас, как зверь.

- Снова не вернулись? - спросил второй офицер.

Адъютант молчал. Офицеры в тревоге отошли от землянки.

- Сахаров!!! - раздался громкий голос генерала из землянки.

- Слушаю! - отрапортовал появившийся адъютант.

- Командира новой роты ко мне. Быстро!

- Капитан Полищук! Явился по вашему приказанию!

- Вот что,командир, - обратился генерал к капитану. - Попытайтесь послать несколько ваших солдат в разведку. И обязательно за "языком”. Слышите! за "языком"! - Генерал повернулся к стене,отодвинул полотняную шторку, за которой висела большая оперативная карта.

- Смотрите! Здесь, вот на этом участке района Кобылкино, где была когда-то деревня с таким названием, простреливается каждый миллиметр. Из моей дивизии ушли за "языком" десятки лучших разведчиков и никто из них не вернулся обратно. Было семь попыток. Я не могу больше терять людей. Нам нужно взять этот пункт. Но я не имею права положить за эту деревню всю дивизию. Понимаете? Нужен "язык". Сто смертей за язык!

- Понимаю, товарищ генерал.

- Возьмите из вашей роты несколько солдат. Пошлите их на рассвете. Пусть они сделают невозможное, но добудут сведения, и, конечно, пленного, без которого нам не обойтись.

- Разрешите идти?

- Как только вернутся (если вернутся, генерал вздохнул), немедленно доложите.

- Слушаюсь. Разрешите идти?

- Идите.

Командир роты, капитан Полищук обстоятельно объяснял задачу группе отобранных им солдат. В составе выделенных десяти человек были Ленков, Жиянский, гитарист и еще семь солдат, слушавших песню бравого чубатого парня.

- Теперь вам все понятно? - обратился капитан к бойцам, направляемым в разведку и захват и "языка".

- Все, начальник! - бодро ответил за всех лихой гитарист.

- Сделаем за милую душу. Возьмите мою гитару. Сохраните до возвращения. Придем, сыграем победный марш.

- Идите получать оружие и маскировочные куртки, - произнес капитан, прижимая гитару.

* * *

Поздно ночью разведчики вышли на рубеж. Маскируясь ветками, попластунски ползли они к линии обороны врага. С большой осторожностью двигались метр за метром, ощупывая руками землю, каждую пядь,чтобы не наступить на мину. Над головами вспыхивали немецкие осветительные ракеты. Но разведчики были хорошо укрыты в кустарнике и невидимы наблюдателям противника.

Рядом с Ленковым и Жиянским полз гитарист. Но теперь он уже же был тем весельчаком, каким видели его днем.

- Слушай, друг, - неожиданно шепнул нн Жиянскому, касаясь губами уха Михаила.

- Тихо... - едва слышно ответил ему Жиянский, - потом!

- Пошли сдаваться!- уже довольно громко произнес гитарист. - Чего зря умирать! Смотри! Взял с собою, - и изменник вытащил из гимнастерки белую ткань, распоротый рукав нижней рубашки.

Жиянский с широко раскрытыми от изумления глазами посмотрел на гитариста и перевел взгляд на Ленкова и остальных разведчиков.

- Не дури, парень! Ведь ты советский человек. Вспомни свою песню, друзей, родину!

- Плевал я на родину. Мне своя шкура дороже. Ясно? Пошли! Кто со мной?! - закричал гитарист, обращаясь к остальным и вскочил на ноги.

- Ах ты гад! Предатель! - громким шепотом произнес Жиянский, вырывая из рук гитариста белое полотно.

- Не хочешь, сам уйду. Пусти! Ты, рожа! Слышишь? Я жить хочу! Сам ложись костьми! - заорал изменник, пытаясь вырвать ногу за которую обеими руками уцепился Жиянский.

Остальные разведчики в полном оцепенении безмолвно наблюдали за Жиянским и гитаристом.

Немцы, видимо, обнаружив разведчиков, открыли пулеметный и автоматный огонь, С воем пронеслись несколько мин.

Гитарист пытался вырваться из рук Жиянского, который держал его за ногу. Резким ударом второй ноги он высвободил наконец свою конечность и бросился бежать в сторону немцев, размахивая в воздухе сорванной с головы пилоткой.

Но совершенно неожиданно ремень автомата, висевший на груди изменника, зацепился за сломанный куст и на мгновение задержал бегство предателя. Этим воспользовался Жиянский. Он в несколько прыжков настиг перебежчика и с силой вонзил ему в сердце финский нож. Гитарист согнулся и упал на куст. Жиянский откинул в сторону мертвое тело, освободил ремень автомата убитого и, захватив оружие предателя, пополз обратно к своим товарищам, лежавшим в кустах. Добравшись до своих, он обнаружил, что Ленков и остальные солдаты смотрят на его руку, в которой он продолжал машинально держать окровавленный нож.

Жиянский брезгливо вытер его о траву и вложил в чехол.

- Убил? - спросил один из разведчиков.

- Конечно! - ответил Жиянский. - А ты бы разве так не поступил?

- Да, конечно! - поспешно подтвердил тот.

- Вот тебе и ухарь - гитарист! Сволочь! - жестко сказал Ленков и матерно выругался.

- Пошли! Левее малость возьмем. Здесь уже делать нечего - сказал старший группы. Держа автомат на изготовку, он на локтях передвигал свое тел®ов сторону обороны противника. В нескольких метрах друг от друга, по той же параллели цепочкой ползли остальные бойцы, ощупывая перед собой каждый бугорок, травинку, сучок.

Но вдруг раздался взрыв. Первый разведчик где-то задел прикладом автомата незримые усики немецкой противопехотной мины, и его тело было разорвано на части. Рядом с ним пораженные осколками мины, погибли еще два разведчика.

Фашисты открыли ураганный огонь по месту взрыва. Разведчики начали отходить. Из десяти человек в живых осталось шестеро, среди них были Ленков и Жиянский,

Под утро поредевшая группа возвратилась в свою часть.

Командир роты выслушал донесение старшего группы.

- А этот, товарищ командир, сам убил гитариста, - сказал один из участников разведки, показывая на Жиянского,

- Как? - капитан вскинул глаза на Жиянского.

- А очень просто! - продолжал тот же разведчик. - Гитарист белую тряпку вытащил, хотел скотина в плен переметнуться, к немцам.

- И нас звал с собой, - добавил второй, - Чего, говорит, гибнуть.

- Уже побежал.... - вставил первый разведчик.

- Ну, а этот его догнал и, как предателя, зарезал.

- Зарезал??? - переспросил командир роты, глядя на говорившего, затем на Жиянского и, скользнув глазами по его фигуре, остановил взгляд ма подвешенном на ремне чехле с финским ножом.

- Ну да! Ударил ножом, ну тот и готов!

- Так было? - обратился к Жиянскому капитан.

- Да, - лаконично ответил Жиянский, - Мы не предадим родину, считаю, что в той обстановке поступил верно. Можете меня судить!

- Нет, зачем же! - рассудил командир роты. - Завтра вся ваша группа снова пойдет за "языком". Вы не выполнили задания. И вам всем придется найти пути для исполнения приказа. Ваша группа будет пополнена, - добавил капитан. - А сейчас идите есть и отдыхать!

* * *

- Что-то не спится? Все мысли разные одолевают? Смотрю на тебя...,начал разговор Ленков обращаясь к Жиянскому.

- Ты о чём? оторвался от своих дум Михаил.

- О гитаристе - суке! В первые секунды мы все были как

в столбняке. А ты вмиг среагировал, не растерялся, молодец!

А на вид этот тип был такой бравый красавец, - вспомнил Ленков гитариста, - Какие песни пел!Знаешь, если не было бы свидетелей, ни за что не поверили бы нам, что он пытался перебежать к немцам.

- Да,- задумчиво произнес Жиянский. - Внешность, дружок, изменчива. Конечно, на сотни тысяч, а может быть на миллионы наших воинов найдутся один - два "гитариста". Это, по теории вероятности возможно. Но в принципе людям надо верить, особенно, если это советские люди. Человек без родины не человек! За родину надо бороться, жертвовать собой!... Как писал фронтовой поэт Виноградов:

"Скорей умрем, чем встанем на колени,

Но победим скорее, чем умрем!"


* * *

Ночь.

Разведчики вновь двинулись в ничейную полосу, а затем дальше вглубь, к немцам, за "языком". Снова с ними в группе шли Ленков и Жиянский. Ленков смотрел на своего друга с теплотой и гордостью.

Разведчики начали подходить к намеченной цели. Залегли. Осмотрелись. Двое, остроконечными палками-щупами лёжа, протыкали перед собой землю в поисках мин. Остальные восемь человек цепочкой ползли вслед за саперами. В первой паре за ними, извиваясь по змеиному, ползли Ленков с Жиянским.

Уже продвинулись два десятка метров, как Жиянский услышал позади себя стон. Он быстро обернулся и вскрикнул. На них с тыла, без единого звука, накинулась фашистская засада, которая дала возможность разведчикам углубиться к линии немецкой обороны. Два разведчика были пронзены тесаками. Жиянский дал очередь из автомата. Несколько немецких солдат упали. Но видимо их было значительно больше, чем советских разведчиков. Ленков не успел подняться на ноги и только перевернувшись на спину, увидел перед собой огромного немецкого солдата в каске. Ленков выстрелил ему прямо в лицо. Немец упал. Ленков вскочил на ноги и мгновенно открыл огонь по группе гитлеровцев.

Перевес в этом внезапном нападении перешел на сторону советских воинов.

Вдруг сбоку появившийся немец, с огромной силой ударил чем-то Жиянского по плечу. Неожиданный страшный удар вырвал автомат из рук Жиянского и он ничком упал на землю. Два здоровенных немца схватили Жиянского за руки и поволокли по земле в сторону своего укрепленного пункта.

Разведчики в это время вели страшный рукопашный бой с фашистской засадой. Ленков выстрелил в одного из солдат, волочившего по земле Жиянского. Солдат упал. Второй бросил пленного и поднял автомат на Ленкова, но выстрела сделать же успел. Очнувшийся Жиянский ударом ножа проткнул немцу икру ноги. Раздался страшный крик боли. Немец бросил автомат, и изогнувшись схватился за ногу, из которой хлестала кровь.

Ленков бросился к Жиянсквму и, подняв автомат, прицелился в раненого немецкого солдата.

- Стой!!! - закричал не своим голосом Жиянский и закрыл своей спиной раненого немца. - " Язык,"!!

Только тут Ленков пришел в себя. Вместе с Жиянским они быстро потащили раненого немца в сторону своих войск. Его тянули по земле точно также, как волочили несколько минут назад Жиянского, но только с большей поспешностью. Остальные бойцы прикрывали отход, пятясь задом за своими товарищами и племенным фашистом.

Только перебравшись с ничейной полосы в расположение своей обороны, разведчики залегли в кустах, чтобы перевести дух. Этой минутной передышкой воспользовался Жиянский. Он быстро расстегнул ремень своей гимнастерки и крепко перевязал выше колена ногу истекающего кровью раненного немца.

- Знаешь, Михай! Еще бы секунда и не было бы этого фрица, да и тебя тоже, - вспомнил Ленков свои стремительные действия.

- А ведь я тоже мог его убить, когда он схватился за ногу, - заметил Жиянский. - Нож-то был у меня еще в руке.

И лицо немца рядом. Мог ударить в глаз или в горло. Но я этого не сделал.

- Ты прав, Миша, - сказал Линков. - Действительно, мы ради этого "языка" вторую ночь ползем, сколько людей потеряли! - горестно произнес он, - А я чуть его не кокнул! Да! Особенно в такой момент, когда все решают доли секунды, разум великое деле! Мне бы, Миша,твою реакцию,..

Жиянский дружески похлопал Ленковаа по плечу и произнес:

- Какой-то мудрец сказал - "Всегда спеши медленно" продолжал разговор Ленков, - Вот вчера ты убил русского предателя, а сегодня спас жизнь фашисту. И всё абсолютно логично, всё построено на разуме.

- Видишь ли, Вася,жизнь этого прощелыги-гитариста не представляла никакой ценности ни для нас ,ни для дела. Он был законченный подлец. А вот этот немец, он должен принести определенную пользу.

- Ты, что? Поменялся с этим фрицем автоматами как сувенирами? - вдруг обратил внимание Ленков на висевший за спиной у Жиянского немецкий автомат.

- Мой автомат у бойцов, которые прикрывали наш отход,- пояснил Михаил. - Но вот странная судьба предметов, - продолжал он, показывая Ленкеву на финский нож. - За одни сутки дважды им пользовался, как профессиональный убийца. В жизни не мог подумать, что смогу вообще ударить человека, да еще с ножом. На войне учишься владеть любым оружием, смотря по обстоятельствам.

Да, конечно! Скажу тебе, Михай, что этот фриц которого мы схватили, должен за твоё здравие молитву заказать своему немецкому богу, что на тот свет прогуляться не отправился.

- Можем радоваться, Вася, что задание выполнили и живы остались. Ну, друже, уже дошли до своих!

* * *

Командир дивизии с встревоженным и озабоченным лицом повернул голову к сидящему в углу землянки у полевого телефона связисту.

- Соедините с командующим!

- Слушаюсь,товарищ генерал! - вытянулся связной и начал крутить ручку аппарата.

- Разрешите?

- Командир роты капитан Полищук! - отрапортовал вошедший, стоя в дверях землянки и держа руку у козырька.

- Снова печальные новости? - спросил генерал.

- Никак нет! Разрешите доложить, товарищ генерал. Захвачен пленный из деревни Кобылкино!

Генерал радостно бросил изломанную папиросу в пустую снарядную гильзу стоявшую на столе. Глаза его заблестели,лицо прояснилась.

- Отложите вызов! - бросил он связному. Быстрыми шагами он подошел к капитану, пожал ему руку и, еще не веря, не отпуская руку подчиненного ,спросил: живого?

- Раненый ножом в ногу.

- Кем?

- Тем же солдатом Жиянским, который вчера убил изменника.

- Кто этот Жиянский? Профессиональный убийца? Уголовник?

- Нет! Преподаватель философии и логики в институте.

- М-да! Наверно, отчаянный воин? Сорви-голова?

- Нет, товарищ генерал. Скорей быстро-думающий аналитик. - Необычно! Верно? А где пленный?

- Здесь. Разрешите ввести?

- Сначала переводчика. А потом немца.

- Переводчик тоже здесь.

- Вы предугадываете события, капитан. Это хорошо. Давайте обеих и, конечно, представителя седьмого отдела.

- Слушаюсь!

Перед генералом стоял огромный упитанный пленный немец.

Он бесцеремонно осматривал землянку, командира дивизии, присутствующих, генерала нагло усмехался и,видимо вдоволь наглядевшись уселся на скамейку на которую указал генерал и вытянул раненную . . ногу.

- Спросите у пленного, какая воинская часть держит оборону населенного пункта Кобылкино? - обратился генерал к переводчику.

- Вам не взять эту "Кобылу" - надменно ответил пленный. - Там заминирован каждый сантиметр земли. А наши "специалисты" за такими бронированными щитами, что их не взяла бы даже наша легендарная пушка "Большая Берта".

- Какое там вооружение в гарнизоне?

- Отличное.

- Вы знаете, что обратно уже не вернетесь?

- Расстреляете? Это не страшно. А что вы хотите в обмен на жизнь?

- Немного. - ответил генерал.

- А вы джентльмены? Даете гарантию что я не буду убит?

- Мы пленных не расстреливаем.

- Вот это настоящий мужской разговор, - отметил допрашиваемый.

- Сколько в деревне солдат? - снова задал вопрос генерал.

- Много!Больше тысячи.

- Кто ваш командир?

- Оберст Глюке.

Допрос пленного продолжался. Как выяснилось,в деревне Кобылкино стояла отборная войсковая часть сформированная из уголовников, и пленный один из них.

- Что вам обещал Гитлер и командование? - задал вопрос генерал.

- К черту Гитлера! - ответил немец. - Мы живем и убиваем, чтобы не быть убитыми. Мы смертники. На нас наведены наши же пулеметы в первом и втором эшелонах. Мы не можем отступать. А я не собираюсь умирать...


* * *

Командир мотопехотной дивизии генерал-майор Вычужин и начальник штаба, полковник Шлыков стояли в бункере у стереотрубы. Рядом с ними находился командир роты капитан Полищук.

- Вы видите эту деревню, капитан? - обратился генерал к командиру роты.

- Так точно, товарищ генерал, - ответил командир роты, отнимая глаза от окуляров.

- Так вот. Это и есть деревня Кобылкино. Понятно?

- Так точно!

- Вашу роту мы переправим через реку Ловать на ту сторону. Ваша задача ночью внезапно ворваться и энергичным броском выбить из деревни немцев и удержать ее до подхода наших полков, которые будут следовать за вами. Сколько у вас людей?

- Со мною двести восемьдесят.

- У вас замечательное вооружение. И смелые люди. Все участники этой боевой задачи, и, конечно, вы, капитан, в случае успеха будете представлены к правительственным наградам. Передайте это перед началом операции всему личному составу роты.

- Слушаюсь!

- Мы вас поддержим артиллерией. Постараемся подавить главные огневые точки противника. Начало операции назначаю в три часа ночи. Вам все ясно?

- Так точно!

- Можете идти.

На широких плотах, лёжа, прижавшись к мокрым бревнам переправлялась на штурм рота капитана Полищука. Неслышно плыли плоты через реку Ловать к неприятельскому берегу. На одном из плотов с автоматами в руках лежали Василий Ленков и Михаил Жиянский.

Плоты бесшумно подошли уже к противоположному берегу, когда небо и местность озарились белым светом многочисленных ракет, выпущенных немецкими сигнальщиками.

Бойцы роты капитана Полищука соскакивали с плотов на вражеский берег и яростно атаковали населенный пункт. Немцы открыли прицельный огонь. Рота несла огромные потери, но люди бежали вперед. Они подрывались на минах, падали под ливнями пуль вражеских пулеметов, но не останавливались и устремились в окопы противника. Неистовство советских воинов было совершенно ошеломляющим. Они знали, что исход этого боя открывал путь наступления частям Советской Армии на запад. Это удесятеряло их силы и каждый из бойцов проявлял отчаянную храбрость и невиданную отвагу.

Немцы тоже несли тяжелые потери. Много убитых фашистов лежали в окопах, бункерах и открытой местности в самых невероятных позах.

Но советских солдат становилось все меньше и меньше. Подкрепление еще не появлялось. Видимо, задержались на переправе.

Жиянский ворвался в окоп, завладел крупнокалиберным трофейным пулеметом и, поворачивая его на турельной установке, скашивал идущие на него цепи немецких солдат. Турель и большой запас кассет с патронами создали Жиянскому исключительное преимущество перед противником. Он даже сумел во время перегруппировки немецких солдат, заменить ствол пулемета, который находился вместе с гаечным ключом рядом с пулеметом в узком деревянном футляре.

Жиянский был в окопе не один. Здесь лежали три немца, убитых его гранатой. Четвертый, тяжело раненый немецкий солдат с разорванной рукой и залитой кровью грудью, полулежал в окопе,

не имея возможности пошевелиться и следил глазами за действиями Жиянского.

На рассвете, когда раздались мощные крики "ура", к окопу, где находился Жиянский, подбежало несколько незнакомых советских офицеров. Они вытащили Жиянского из окопа и восхищенно жали ему руки. Генерал, руководивший захватом населенного пункта, подошел, и, обняв, крепко расцеловал Михаила.

- Представить к Герою, - сказал он, повернувшись к начальнику штаба дивизии.

Около Жиянского лежала гора пустых гильз, использованных его трофейным пулеметом. Многие из них еще были горячие, из которых выходил легкий пороховой дымок. В двадцати метрах от его окопа лежало свыше сотни трупов немецких солдат, убитых им в этом бою.

- Как фамилия? - спросил генерал, оглядывая бойца.

- Жиянский, товарищ генерал.

- Как! - поразился генерал. - Это вы убили изменника и захватили "языка”?

- Так точно!

- Коммунист?

- Да.

- Поздравляю,товарищ...

- Жиянский, - подсказал Михаил.

- Поздравляю, товарищ Жиянский! Герой! Настоящий герой! - и он снова поцеловал Жиянского.

- Товарищ генерал, разрешите обратиться?

- Слушаю.

- Сколько осталось из нашей роты?

- Четыре человека. Вместе с вами. Но эта деревня стоит целой дивизии. Захватом этого пункта вы открыли ворота на запад. Надеюсь, вы понимаете что это значит

* * *

В момент высадки на берег десанта солдат капитана Полищука и начала страшного всеистребляющего боя. Жиянский в первый же миг потерял из вида своего друга Ленкова. И в дикой битве, которая началась еще при высадке десанта,он не мог позволить себе даже подумать о близком человеке. Вся ярость до последней клетки была отдана фанатичному натиску на позиции фашистов.

А оттуда неслись в сторону мчавшейся в атаку роте огненные вихри, нескончаемые залпы батальонных и даже шестиствольных минометов, ливни пуль. И эта лавина раскаленного металла, как гигантская струя невидимого гидранта рушила, повергала в прах все попадающее в пути.

И вот теперь,когда все осталось позади и наступила страшная, щемящая душу тишина, Жиянский, весь опустошенный, с налитыми кровью глазами, обожженными от горячего пулеметного ствола пальцами шел по полю недавней битвы, шел, спотыкаясь, по земле усеянной смертью. Он озирался вокруг себя, и, куда бы ни падал его взгляд, он упирался только в мертвые тела. Трупы. Сотни и сотни трупов вражеских солдат и бойцов его роты перемешались в одну мертвую толпу. Бой шел на очень близкой дистанции и по всему было видно, что переходил в рукопашную схватку.

Михаил взирал на погибших, медленно двигаясь по местам сражений, высматривая тот метр земли, где пал его друг, Ленков.

- Что ищешь, солдат? - спросил санитар с носилками, ищущий раненых среди мертвых.

- Друга, - ответил Жиянский, тяжело поднимая голову.

- Вынесли мы тут трех человек. Может он там, среди них, если здесь не нашел, - ответил напарник санитара. - А может он там, где не поймешь, - добавил он и махнул рукой в сторону.

- Эй, ребята! - крикнул Жиянский санитарам, удалившимся с носилками. - Постойте. Вот там... - показал он на недавно занимаемый им пулеметный окоп. - Там фриц раненый лежит. Отнесите его в госпиталь. Ладно?

Санитары постояли в нерешительности, посовещались между собою и направились к окопу, где лежал тяжело раненый, но еще живой вражеский пулеметчик.

Жиянский не уходил. Он снова и снова продолжал поиск Ленкова. У берега, около пробитого, как решето, полузатонувшего плота, который принес его ночью к этой всепожирающей деревне Кобылкино, в немецких окопах, за изгородью, в канавах, дотах и дзотах он поднимал и переворачивал трупы, всматривался в лица, фигуры, одежду. Но все тщетно. Ленкова не было. Он даже осмотрел чью-то оторванную вместе с плечом руку с рукавом советской гимнастерки. Убедившись, что рука не Ленкова, он бережно опустил ее снова на землю.

В одном месте было настолько страшное зрелище, что Жиянский, видевший множество смертей, остановился и снял пилотку.

Видно было, что в атакующих, в самую гущу немцы ударили из шестиствольных немецких минометов.

Все еще не веря в гибель Ленкова, вновь и вновь искал его верный друг какие-то приметы, следы. И чем меньше оставалось шансов отыскать Ленкова, тем больше росла уверенность в том, что Вася жив. Остался последний путь розыска, санитарный батальон.

Но, увы! В санбате он увидел среди множества раненых лишь немецкого пулеметчика, которого все-таки принесли санитары. Немец лежал перевязанный, рука и нога были уложены в шины и он, как в окопе, широко раскрытыми глазами смотрел на склонившегося над ним Михаила Жиянского.

Через несколько дней, когда Жиянский, в новой гимнастерке, обожженный и постаревший, вяло сидел в грузовике, где уже находилось несколько солдат, которым младший политрук читал вслух фронтовую газету, Михаила заинтересовала сводка Советского Информационного бюро. Он прислушался к читавшему.

На Северо-Западном фронте существенных перемен не произошло. Бои носили местный характер. Нашими войсками занят населенный пункт Кобылкино,

- Да! - сказал Жиянский, повернувшись к политруку. - А вы знаете, что в этом бою местного значения остались с обеих сторон более семисот убитых?

Политрук и солдаты, осознав смысл брошенной фразы, широко открытыми глазами смотрели на Жиянского, курившего большими затяжками самокрутку.

После лечения в часть вернулся из госпиталя дважды раненый в бою за деревню Кобылкино Вася Ленков. Он бодро вошел в помещение воинской части, весело подмигнул находившимся в казарме солдатам, заплывшим от страшного синяка глазом и здоровой рукой бросился в первую очередь обнимать своего друга, Михаила Жиянского.

Прошло несколько дней после возвращения Ленкова из госпиталя. Друзья почти не расставались.

Как-то, после обеда, Жияжский, направившись к медсанбату, где в этот момент Лешкову делали перевязку, случайно встретил майора Воробьева, одного из тех офицеров, который восторженно обнимал его после боя в деревне Кобылкино. Майор шел из медицинской части. Жиянский его не узнал, да и где там было запомнить что-либо во время того ада кромешного.

Но майор узнал в лицо Михаила Жиянского. Скользнув добрым взглядом по гимнастерке Михаила, к которой был привинчен орден Красного Знамени, тепло улыбнулся и, остановив Жиянского крепко, по мужски пожал ему руку и напомнил о встрече у окопа.

- Как дышится, пулеметчик?

- Цел, товарищ майор! А с вами что? - посмотрел он на перевязанную голову майора. - задели?

- Да так. Чуть-чуть. Пол уха оторвало осколком, - улыбнулся офицер, - Вот малость поправлюсь, уйду в партизаны. А ты? - продолжил он разговор, - не хотел бы воевать в тылу врага?

- Какие могут быть разговоры, товарищ майор! Был бы счастлив если бы разрешили. Только не знаю как это сделать? Притом я не один, с другом.

- Подайте командованию рапорты, а я замолвлю свое словечко. Мужик ты храбрый, коммунист, тебе и карты в руки.

Спустя несколько минут, Жиянский посвятил своего друга Ленкова о возможности перевода в партизанский отряд, о котором ему рассказал случайно знакомый майор.

Это сообщение страшно взволновало и взбудоражило Ленкова.

- Мишенька! Дорогой! Ведь это же мечта! Как говорят, самая розовая мечта моей жизни, - нервно заходил Ленков вокруг своего друга. - Подумай! Сколько можно там натворить! Господи! Только бы не отказали!?

- Надо попытаться, - бесстрастно ответил Жиянский, не проявляя при этом как всегда никаких бурных эмоций.

- Миша! Солдат ты мой, отважный! Мы там с тобой будем судьями-призраками. Пришли. Отомстили, ушли. И так пока кровь у них не заледенеют.

- Конечно, никто нас не неволит. Все это на добром желании, - Вася. Учти это, - спокойно произнес Жиянский. - Но если ты согласен, то давай напишем рапорты своему командиру, - закончил Михаил свое предложение.

- Ты еще спрашиваешь? - горячо воскликнул Ленков. - Отказаться от таких возможностей? Да ты в своем уме? Считай дело бесповоротно решенным.

- Нет, друг. Ты подумай, - настаивал Жиянский

- Неси бумагу, "старик”. Считай,что все давно продумано, - отрезал Василий. Уйти вместе с тобой на такое дело! Да ведь это мечта любого солдата. Давай, Миша! Я уже в уме текст составил.

Дело состояло в том, что во все рода войск было спущено постановление Ставки Верховного командования, в котором говорилось, что воины, проявившие себя в боях с фашистами и желающие добровольно идти в партизанские отряды в тыл противника, могут подавать рапорты по своим частям с просьбой направить их в распоряжение Штаба партизанского движения фронта. После необходимой подготовки, они будут заброшены через линию фронта в отряды народных мстителей.

- "Раззудись плечо, размахнись рука" - продекламировал Ленков выпячивая грудь. - Зададим всем геббельсам пфейферу. Вот увидишь! - убежденно произнес он глядя на Михаила, который аккуратным почерком выводил слова рапорта на имя командира части.

- Почему Геббельса? - спросил Жиянский, не поворачиваясь к другу, там и Гитлер и Гиммлер и Геринг и Гесс. В общем все они начинаются на букву "Г". Печать судьбы, - усмехнулся Михаил.

- Это ты, Миша ловко заметил, - поразился открытию Ленков. - Сплошное удобрение, - и весело засмеялся.

- Литературное произведение закончено, - произнес Жиянский, складывая рапорт вдвое.

- Ну вот, голуба! Теперь пошли, - сказал Ленков поднимаясь со скамейки. - Перекрести меня на дорогу, чтобы не отказали.

- В моей семье чтили только ислам, - иронически улыбнулся Жиянский открывая дверь наружу и вышел вслед за Ленковым, который шутя показал ему кулак.


* * *

Летом 1942 года к маленькой железнодорожной станции направлялись две колонны...

По проселочной дороге двигался нескончаемый поток детей в возрасте от трех до пяти лет. Шли мальчики и девочки по пять человек в шеренге, взявшись за руки, шаркая ножками, поднимая дорожную пыль. На шее, за плечиками привязаны крохотные узелки с пищей, штанишками, бутылочкой с водой. Вместе с детьми шли молодые женщины. Они помогали ребятишкам передвигаться, некоторых несли на руках, стараясь успокоить малышей.

- Тётя ... писать... - мальчик в отцовской зимней шапке подергал женщину за юбку. Та расстерянно оглянулась и нагнулась к малышу, чтобы расстегнуть ему штанишки.

- Ком! Ком! - долговязый немец в серо-зеленом мундире нетерпеливо подтолкнул женщину коленом. - Шнель! - Та взяла мальчика за руку, заторопилась.

Идущий впереди колонны рослый офицер в форме "СС", посмотрел на часы, на кирпичную водонапорную башню далекой станции и, обернувшись к конвою, прокричал приказ двигаться быстрей.

Солдаты загалдели, замахали руками, словно гнали гусей. Испуганно заплакали дети... Колонна ускорила шаг.

* * *

По лесной тропинке, не соблюдая строя, двигалась колонна партизан, численностью в девяносто человек. Они вооружены автоматами, карабинами, винтовками и гранатами. У каждого на поясе висел нож, у многих пистолеты различных систем и размеров. У нескольких человек на плечах советские и трофейные ручные пулеметы. Два партизана несли ротный немецкий миномет и металлический кофр с минами.

У тропы, пропуская мимо себя отряд, стоял небольшого роста мужчина тридцати пяти-сорока лет, коренастый, с рыжей бородой.

На боку свисал маузер в расколотом деревянной кабуре, перевязанным проволокой. На груди немецкий автомат и бинокль. Одетый в меховую безрукавку, опоясанную ремнем. На голове шапка-кубанка с пришитой наискось небольшой красной лентой.

Из общего строя к нему вышли пятеро. Впереди пожилой партизан. На груди висит половинка бинокля на черном ремешке.

- Ну, простимся, Гуков! Никуда не лезь зря. Посчитай "птичек" и домой. Желаю удачи!

Пожали друг другу руки и пятеро скрылись между деревьев. Проводив их, командир зашагал за отрядом и, догнав партизан, вышел вперед.

Навстречу идущему отряду из-за кустов вышел разведчик. Он что-то сказал командиру. Ленков тут же, через связного дал команду идущим. Теперь отряд уже шел весьма осторожно, крадучись, передвигался через густой кустарник. По знаку Ленкова люди остановились, залегли. Командир вместе с разведчиками рассматривал в бинокль местность. Хорошо видна станция, водокачка, стоявший на пути железнодорожный состав.

По листку бумаги, где карандашом нарисованы железнодорожные пути, вокзал, водонапорная башня, пакгауз ползал прутик, которым водил, как указкой, разведчик.

- Ребятишек подводят сюда... Всего триста детей и малость женщин с ними... Повезут в Кенигсберг, для раненых немцев кровь перекачивать... Тут поезд... Видишь?... Пять вагонов-теплушек для детей, семь платформ с тракторами из МТС. Сейчас грузят трансформатор.

- Сколько всего немцев с конвоем?

- Примерно шестьдесят... Тут вот вход на станцию, второго хода нет. Здесь по насыпи патруль гуляет, - четыре фрица, по два друг к дружке. У вагонов пять, да на погрузке с десяток будет...

Отправление состава через два часа. Вот все.

- Н-да... - сдвинув на затылок кубанку, командир накручивал на палец рыжую прядь волос... - Слыхали?

- Слыхали...- повернулись к нему командиры.

- Тогда знаете зачем идем. Любой ценой, любыми жертвами нужно спасти детей! Разъясните это каждому партизану. Люди не простят нам, если мы позволим немцам угнать детей на муки...

- Отряд разделим на две группы. С первой пойду я, со второй ты, комиссар... Возьмешь самых сильных, самых выносливых. В бою не участвовать! Как только отгоним фрицев от эшелона, открывайте двери теплушек, хватайте детишек и уводите в лес,на базу...

После боя я забираю всех убитых и раненых и ухожу по ложному пути через болота... Пусть попрыгают по кочкам, если начнут погоню. Операцию начнем по зеленой ракете. Кто нарушит приказ и раньше времени откроет стрельбу, будет расстрелян как предатель!

Если я буду убит, меня заменит Силачёв. Бой построим так... Партизаны склонились над планом.


* * *

Колонна конвоируемых детей появилась на перроне станции. Немецкие солдаты подгоняли пинками ребятишек и женщин. Дети плакали, спотыкались, бежали друг за другом...

На пути стоял товарный железнодорожный состав. Отодвинуты в сторону тяжелые двери двухосных вагонов. К полу каждого приставлены доски.

Раздалась команда конвоя.

- Хальт!

Солдаты разделили шеренги ребятишек. Началась погрузка. В каждый вагон загоняли по шестьдесят детей и четырех женщин. Стоял плач и крик... За детьми с грохотом закрывались двери и на вагоне фашистским офицером мелом делалась пометка "Кёнигсберг".

На открытых платформах состава стояли моторы демонтированной районной электростанции, колесные и гусеничные тракторы из МТС, токарные станки.

Немецкие солдаты в одних рубашках заправленных в брюки грузили на платформу трансформатор. Огромный тяжелый агрегат в наклонном положении. Его медленно подтягивают на бревнах вверх.

Группа немецких офицеров, наблюдавших за погрузкой, оживленно переговариваясь, направились в здание вокзала.

Часовые проверяли двери вагонов. Два железнодорожника в замасленных спецовках шли вдоль состава, один обстукивал молотком тормозные колодки, другой из масленки заливал масло в буксы...

Ракета косо пронеслась над эшелоном. В тот же миг автоматные и пулеметные очереди разорвали тишину... Упали патрульные, несколько часовых.. Десяток немецких автоматчиков бросились на рельсы, в тамбуры, под вагоны и немедленно открыли ответный огонь.

В здании станции раздался взрыв брошенной в окно противотанковой гранаты...

... Партизаны кинулись к вагонам, некоторые взобрались на крыши, побежали вдоль состава, выискивая спрятавшихся на насыпи и буферах гитлеровцев.

Немцы отчаянно сопротивлялись.. Падали убитые и раненые партизаны...

... Из здания вокзала выполз раненный в живот начальник станции.

За его спиной грохнул взрыв новой гранаты. Из окна, вместе с рамой, вылетели на перрон исковерканные узлы телеграфного аппарата, погнутые жезлы, немецкая офицерская фуражка с разорванной тульей...

Фашисты, отстреливаясь, отходили к станционному палисаднику, расположенному возле уборной...

... Из леса выскочила группа комиссара. Они домчались до вагонов, открыли запоры, отодвигали двери. С лихорадочной быстротой партизаны снимали детей на землю. Страшно кричала девочка, раненная в плечо...

- Туда!!! - закричал Жиянский женщинам. - Быстро,! В лес!

Женщины с детьми бросились бежать к лесу. Партизаны подхватив отстающих детей,

устремились за бегущими и скрылись в густых зарослях.

... Бой продолжался уже за станцией.

”Убитый" немецкий солдат, лежавший у вагона, вдруг приподнялся и, прижав автомат к животу, дал очередь по двум партизанам, бежавшим вдоль перрона. Один упал убитым, другой схватился за руку, окрасившуюся кровью. Раздался выстрел, - немец упал на колени и, вытянув руки шлепнулся на землю. Ленков спрыгнул с тормозной площадки, еще раз выстрелил ему из маузера в голову и, схватив у немца автомат, побежал за здание вокзала. Туда же устремились остальные партизаны.

... Автоматные очереди секли кусты сирени, доски забора привокзального скверика, где скрылись оставшиеся в живых гитлеровцы. Они были буквально изрешечены этим огнем...

... От паровоза, вдоль вагонов, по перрону, молодой партизан- автоматчик быстрыми шагами вел пленного унтер-офицера. Перепуганный, с вытаращенными от ужаса глазами унтер спотыкался и оглядывался на своего конвоира..

Из окна вокзала, запихивая за пазуху какие-то карты и документы, выпрыгнул командир роты Силачёв. Увидев пленного, н на мгновенье замер,п отом бросился к партизану.

- Что, пожалел? Сопли распустил!... Ах ты сволочь!! Он детей не жалел, а ты... и с силой ударил партизана в лицо. Резко повернувшись, он выпустил несколько выстрелов в грудь унтера. Тот завалился на спину, забился головой о землю..

Перешагнув через убитого, Силачёв побежал вдоль вагонов, заглядывая под колеса, в тамбуры..

Вытирая разбитые губы, молодой партизан толкнул ногой своего бывшего пленного, постоял, потом побежал за Силачёвым...

Бой затихал. Партизаны быстро собирали оружие у убитых и раненых немецких солдат и погибших в бою товарищей, несли сраженных в этом нелегком бою народных мстителей и тяжело раненных бойцов отряда. Несли на плащ-палатках и строительных носилках к опушке леса.

Подняв ракетницу, Ленков выпустил в небо красную ракету.

Ныряя под вагоны, партизаны бросились к лесу.

- Быстрей! Быстрей! - кричал Ленков махая ракетницей.

Несколько партизан поливали из канистр трактор, станки, вагоны. Попрыгали на землю и, на платформу полетела граната с длинной деревянной ручкой. Вслед за ней, видимо для верности, кто-то бросил черную бутылку с зажигательней смесью... Высоко взвилось пламя.

.... Из паровозной будки выскочил молодой белобрысый парнишка. Поднырнув под тендер, он заложил под золотники противотанковую мину и, привязав к чеке длиннющую бечевку, выбежал на несколько метров, лег на землю, с силой рванул за веревку. Раздался взрыв и свист. Огромное облако белого пара вырвалось из распоротого, котла, окутав паровоз и насыпь.

К концу дня измученные, залепленные грязью партизаны во главе с Ленковым вернулись на свою базу.

- Как доставили детей,комиссар?

- Сравнительно в порядке. Добрались.

- Почему сравнительно? - насторожился Ленков.

- Девочка раненая по дороге умерла. У одного малыша ручка сломана. А так все нормально. Накормили.

- Ничего! На Большой земле починят. А на базе? Спокойно?

- Порядок! Самолеты вызваны. Часа через три-четыре начнем отправку детей, если не нагрянут каратели.

- Оставили мы, Миша, наших убитых в лесу. Сил не было. - Ленков расстегнул планшет и показал Жиянскому место, где временно спрятали тела погибших партизан. - Нанеси на свою карту. Завтра пошли ребят. Пусть принесут сюда. Надо перезахоронить с почестями.

Командир партизанского отряда Василий Ленков сидел у входа в шалаш на ящике с гранатами и, согнувшись, обрезал финским ножом огромные ногти на пальцах ноги. От неудобной позы, опущенная вниз голова Ленкова налилась кровью и поэтому лицо его почти не отличалось от

огненно-рыжей бороды.

- Товарищ командир, - обратился к Ленкову разведчик Демихин. Задание выполнили, группа вернулась. Привели трех фрицев. Взяли на аэродроме у самолета. Они говорят, что являются антифашистами.

- Все они так говорят, когда попадают к нам, - недобро усмехнулся Ленков. - Позови комиссара,

- бросил он вышедшему из шалаша адъютанту Саше Орликову.

Комиссар отряда Михаил Жиянский, брюнет с крючковатым носом и кривыми ногами, появился не дожидаясь зова и на ходу задал вопрос Демихину:

- Зачем ты немчуру приволок на базу? На кой они нам ляд?

- Давай, Демихин! Пусть приведут сюда этих фрицев, - приказал Ленков и, заворачивая портянку начал натягивать на ногу сапог.

- Поговори-ка с ними по ихнему, - предложил Ленков переводчику, показывая на пленных.

- Мы все хорошо говорим по-русски, - сказал стоявший впереди высокий худой немец лет пятидесяти,с горбинкой на носу.

- Тем лучше! - проговорил Ленков, стараясь не показать своего удивления. - Зачем пожаловали? спросил он. - В гости? Или по делу? - Он исподлобья взглянул на ближнего немца.

- Мы антифашисты, - вытянув руки по швам, ответил белобрысый немец среднего роста. - Я старший группы. Направлены нашей организацией в Москву для связи.

- Это мы узнаем, - заметил Жиянский и что-то шепнул стоящему рядом партизану, который мгновенно исчез.

Через минуту появились двое партизан. Один из них держал на отлете открытую бритву. Партизаны подошли к пленным и, поманив пальцем одного из них, отошли вместе с ним в сторону.

- Хенде хох, - пожалуйста! - без тени улыбки произнес партизан Федор Дубов, помахивая в воздухе бритвой.

Немец задрожал, побледнел и в одно мгновенье покрылся потом. Он с ужасом посмотрел на бритву, поднял руки и закрыл глаза.

Федор подошел к нему, тщательно срезал с его брюк все пуговицы и крючки. Только тогда пленный, поняв в чем дело, опустил руки, чтобы придерживать штаны.

Через несколько минут у немцев были срезаны на брюках все пуговицы и изъяты ремни. Теперь каждый из них стоял держа в руках важнейшую часть своего туалета.

- Вот так-то лучше, - усмехаясь сказал Жиянский. - Теперь хоть делом будете заняты.

- Отведите этих двоих подальше и поставьте охрану из второй роты, - распорядился Ленков. - А этого, - указал он на немца,который назвался старшим, оставьте пока здесь.

- Так рассказывайте, кто вы такие? О том, что вы антифашисты, мы уже слышали.

- Мы немецкие коммунисты. Партийной подпольной группой специально засланы в авиачасть. Там решили захватить самолет,чтобы перелететь линию фронта и сесть на любом советском аэродроме.

- Почему же вы не улетели?

- Нам помешали ваши разведчики.

- А кто повел бы самолет?

- Гросс, Пауль Гросс. Мы рассчитывали перелететь линию фронта и с помощью советских офицеров достичь Москвы и встретиться с руководителями Ставки Верховного командования.

- Кто это вам поручил?

- Это задание подпольного ЦК компартии Германии и лично товарища Тельмана.

- Тельман в тюрьме.

- Вы плохо информированы. Где находится наш Эрнст, знает лишь ЦК компартии Германии.

- А где ваши документы, полномочия?

- В самолете, на котором мы должны были улететь. Там осталось все: направление, шифры компартии и другие засекреченные документы. Кстати, меня зовут Битенау, Отто Битенау, - подчеркнул пленный глядя в глаза Ленкову.

- А какие сведения вы везете в Москву?

- То, чем мы располагаем, будет доставлено высшему командованию и секретарю ЦК ВКП (б),- отчетливо произнес немец.

- Ну, а если вы при перелете линии фронта погибнете? Разве это не возможно? Что тогда будет? Пропадут все ваши замыслы и планы, которые вы хотите передать в ЦК.

- Нет, не совсем. У нас идут дублирующие группы на других участках фронта. Если мы погибнем, что вполне возможно, и мы готовы к этому, одна из групп все равно будет в Москве.

- А сколько таких групп? - поинтересовался Ленков.

- К сожалению, не могу вам сказать.

- Какой же это разговор коммуниста с коммунистом? Видимо, вы просто считаете, что мы обязаны верить каждому вашему слову?

- Это не совсем так . Мы рассчитываем на вашу помощь. У нас есть исключительно важные сведения,которые нужно срочно передать в Центральный Комитет партии.

- Хорошо! Вы передадите эти важные секретные данные командиру, он даст их немедленно зашифровать и через час они будут в Москве.

- Нет! - упрямо ответил немец. - Мы не можем рисковать.Мы передадим наши данные только лично.

Допрос продолжался. Многие ответы Битенау показались Ленкову и Жиянскому крайне подозрительными и ничего не раскрыли. Как сговорились все трое немцев в один голос требовали, чтобы их доставили через линию фронта в штаб военного Совета.

К Ленкову быстрыми шагами подошел озабоченный командир разведки отряда.

- Ну, что там? - повернулся к нему Ленков. Командир разведки скосил глаза на пленного немца и снова перевел их на Ленкова.

- Уведите его! - показал Ленков на немца. Партизаны увели пленного.

- Говори! - посмотрел он на разведчика.

- Шумиха командир, у станции. Скапливаются каратели. Приехали на дрезинах, грузовиках.Там их двести, а может больше. Видимо ждут еще, а потом пойдут по следам.

- Понятно! Как ты думаешь, через сколько времени они могут быть здесь? -

- Над считать раньше утра не выйдут. На аэродроме тоже забегали. Подпольщики сообщили: батальон прислали с собаками. Чего ищут? Может этих? - посмотрел он на стоящих невдалеке под охраной партизан немцев.

- Ладно! - прервал разговор Ленков. - Гадать нам нечего. Надо снова послать радиограмму. Пусть при любых обстоятельствах прорвутся самолеты Рассказова. Заодно запросить, что делать с этими фрицами? Уж если мы на тех антифашистах обожглись, то этим обвести себя вокруг пальца не позволим. -

Ленков говорил о том, что и сейчас еще волновало всех партизан, наполняло их сердца жгучей ненавистью к коварному подлому врагу.

Дело заключалось в следующем. Полгода назад из Москвы специальным самолетом прибыли на партизанский аэродром два немца. Это были так называемые "наши" немцы, засылаемые в глубокий тыл врага. Их долго готовили в такой ответственный опасный рейд и через Военный Совет фронта направили в отряд Ленкова. Здесь они должны были с помощью партизан уйти нехожеными тропами в Латвию, а затем в Германию - в Берлин.

Для немецких товарищей сделали все, что только было возможно в условиях тяжелой партизанской жизни. Им отдали лучшие продукты, самое ценное, безотказно действующее оружие, выделили надежных проводников - разведчика Семена Мищенко и радистку Олю Ромашкину.

И они ушли. Прощаясь, дружески обняли командиров, крепко по-мужски пожали руку каждому партизану.

Но, отойдя десяток километров от лагеря, невдалеке от немецкого гарнизона они убили обоих партизанских проводников. Убили страшно, дико,по тевтонски. Десятки ран, нанесенных длинными финскими ножами, такова была плата за доверие и гостеприимство.

Забрав радиопередатчик и шифр, убийцы направились в сторону фашистского гарнизона. И только чистая случайность не дала этим зверям уйти от возмездия.

С боевой операции возвращалась группа ленковских партизан они первыми заметили "антифашистов" и вышли им навстречу из густого кустарника.

- Уже пошли? - широк© улыбаясь, спросил командир группы Сергей Аматов, подружившийся с немцами во время проведенное ими в отряде.

- Пора! - ответил один. - Желаем успехов!

- А где Оля? - спросил Аматов, удивленно глядя на радиопередатчик висевший за спиной у второго немца.

- Решили обойтись без радистки, - ответил тот, отводя глаза.

- Сами справимся. - Он кивнул и пошел за первым.

- Руки вверх!!! - неожиданно крикнул один из разведчиков, направляя на уходивших автомат. Немцы выхватили пистолеты, но в одно мгновение были сбиты с ног и обезоружены.

- В чём дело? - спросил Аматов, не понимая, что происходит.

- А ты что, ослеп? - обернулся к нему разведчик Антипов.

- Ведь у них автомат Сени Мищенко и парабеллум Оли. Сам ей подарил.

Со скрученными назад руками партизаны повели предателей обратно в штаб отряда. Через сотню метров и были обнаружены страшно обезображенные трупы радистки Ромашкиной и разведчика Мищенко.

Жутко было молчание с которым партизаны смотрели на тела погибших товарищей. Матвей Климов, у которого вдруг затряслись руки и рыдание перекосило бородатое лицо, выхватил висевший на поясе трофейный нож и бросился к предателям.

- Мы их тоже зарежем! - крикнул он кидаясь к убийцам.

Нет! - властно крикнул Аматов, хватая Климова за руку. Нет!!! Пусть весь отряд увидит, что сделали эти гады.

Изуродованные тела убитых партизан были положены на плащ-палатки и траурная процессия народных патриотов направилась в расположение отряда.

Могли ли партизаны, их командир и комиссар после этого сурового урока верить "антифашистам"...

- Диверсанты! - отрубил Ленков. - Чует мое сердце, что втирают очки. Доведись бой, что тогда будет?

Мимо партизан мчалась растерянная и перепуганная радистка.

- Товарищ командир! Рация ... - задыхаясь произнесла она обращаясь к Ленкову.

- Что рация? Говори толком?

-Лампа сгорела, последняя..

Ленков моментально вскочил на ноги. Широко раскрытыми глазами он угрожающе смотрел на стоявшую перед ним радистку понуро опустившую голову.

- А самолеты? Ты вызвала самолеты? Скажи??? - затряс он ее за плечи.

- Это успела передать. И первый и второй раз. Будут через два часа. Вот радиограмма.

Ленков громко выдохнул воздух, снял кубанку и вытер ею мокрое от пота лицо.

- Напугала ты меня, Зябликова. Прилетят, достанем тебе новые лампы. Главное, чтобы машины появились. Детишек надо спасать.

- Будут самолеты! Обязательно будут! Вот увидите! - воскликнула радистка,подтягивая ремень с тяжелым пистолетом лежавшим в кобуре и, быстро повернувшись пустилась в обратный путь.

- Да! В такой обстановке нам только этих фрицев не хватало!

- с горькой иронией произнес Жиянский. - Но нельзя мерить всех одинаковой меркой. А может быть эти настоящие антифашисты, коммунисты?

- Ничего, угрожающе произнес Ленков. - Мы с ними долго чикаться не будем! Трудно сказать как там решат каратели? А вдруг пойдут ночью? - рассуждал Ленков. - Знаешь, комиссар, надо отвлечь карателей боем. На пути наставить дополнительные мины и ударить их со спины, когда начнут сюда двигаться.

Их бы в болота заманить, - высказал свою мысль Жиянский. - Пока там расхлебаются, мы можем детишек переправить.

- Это дело! - оживился Ленков. - Только людей у нас маловато. А тут еще эти немцы!

- Да, задали задачу, - задумчиво произнес Жиянский. - Я думаю, надо как следует их припугнуть, чтобы развязали языки. Дадим им два часа на раздумье.

- Два часа?? - ужаснулся Ленков. - Да ты что, комиссар? В трибунале заседаешь? Что с ними канителиться! Порешим сразу и, конец. В других условиях я и сам никогда не пошел бы на этот крайний шаг. Но сейчас нет другого выхода.

- Попробуем использовать последний допрос, - и Жиянский изложил командиру свой план...

Ленков приказал привести пленных и предъявил ультиматум:

- Или отвечайте на все вопросы, или будете расстреляны.

- Вы поплатитесь за каждого человека, - чеканным голосом произнес Битенау.

Тогда командир дал знак и к выстроенным в одну шеренгу немцам подошел командир группы Нефёдов с двумя автоматчиками .Он указал автоматам на левофлангового немца и скомандовал:

- Шаг вперед!

Худой немец, с рыжей щетиной на подбородке, шагнул из строя.

- Сюда! - позвал Нефёдов, показывая автоматом на край полянки. Немец послушно занял указанное место.

- Итак, произнес Ленков, обращаясь к Битенау. - Будут говорить ваши люди или нет? -

- Мы должны быть в Москве и будем там! - резко ответил Битенау, уже не раз произнесенную им фразу. Он стоял серый,как глина. Его спутник сжался, стараясь не смотреть на партизан.

-Так... - жестко протянул Ленков. - Последний раз спрашиваю!

И в ту секунду, когда взгляды всех устремились на Битенау, немец, которого не собирались расстреливать, думая только припугнуть всю группу, вдруг выгнулся как кошка и бросился бежать, мелькая среди деревьев.

- Не упускать! - вскричал Ленков, выхватывая маузер и прицелился в бегущего немца.

Но Гуков опередил командира. Он выхватил из-за пазухи парабеллум, положил ствол на согнутый локоть и, поймав момент дважды выстрелил. За ним последовал выстрел Ленкова. Все увидели, как бежавший, как будто споткнулся, потом медленно повалился лицом в истоптанную траву.

" Да, партизаны беспощадны...",- подумал Битенау и сжал тонкие бескровные губы.

- Закопать убитого! - отдал приказ командир. - А этих, - показал он глазами на Битенау и его спутника, - расстреляем утром, если не передумают.

Ночью прилетели самолеты из отряда полковника Рассказова.

На лесной поляне партизаны зажгли условные костры. Один за другим легкие самолеты шли на посадку. Остановились, и не выключая моторов, стояли в ожидании бегущих к ним партизан.

Из кабин поспешно вытаскивали оружие, продукты, мины, медикаменты.

Прибывший на одном из самолетов офицер партизанского штаба Руйнов выслушал донесение Ленкова и Жиянского о захвате немцев и покачал головой.

- Ну и дела! А где живые?

- Здесь. Лежат под елкой, - вяло ответил Ленков.

- Ждут утра, - дополнил Жиянский.

- Знаете что, ребята! - решил Руйнов.- Запакуйте их как следует. Я заберу их с собой на Большую землю.

После многих ночных полетов, в которых участвовала вся эскадрилья, спасенные дети и раненые партизаны улетели через линию в Советский тыл.

- Летим, майор! - обратился летчик к Руйнову. - Последний рейс. Начнет светать, будет поздно.

- Пошли! Грузите немчуру!

* * *

Битенау и его спутник Гроссе сумели доказать важность своей миссии командованию фронта. Они же потребовали суровой кары Ленкову и Жиянскому за гибель виднейшего, по их словам, "деятеля антифашистского движения".

- Даже один человек - для нас большая потеря, - думал Битенау,

поглядывая в окно санитарного самолета, на котором они летали в Москву,

- Ничего, Отто мы должны компенсировать наши потери, - будто читая его мысли, шепнул на ухо Гросс, - Отто понимающе кивнул головой.

Самолет шел на посадку на один из московских военных аэродромов.


* * *

На другой день за Ленковым и Жиянским прилетел самолет.

Им было приказано немедленно явиться, в штаб партизанского движения фронта. На все вопросы - чем вызвана эта чрезвычайная мера - летчик недоуменно пожимал плечами.

- Неужели пересолили с этими антифашистами? - всю дорогу размышлял Ленков, не обращая внимания на поднимавшиеся снизу разноцветные трассы пуль крупнокалиберных пулеметов.

- Что случилось, начальник? - спросил он, когда вместе с Жиянским они явились к начальнику штаба Петру Алексеевичу Ружикову, плотному человеку с погонами подполковника. Но тот не успел ответить, как в дверях показалось три офицера особиста. За ними стояли автоматчики.

- Вы арестованы! - резко сказал шагнувший вперед майор, обращаясь к Ленкову и Жиянскому. - Сдайте оружие!

Партизаны растерянно взглянули на расстроенного начальника штаба.

- Нужно подчиниться, ребята. Вы военные люди. Приказ есть приказ, - и он беспомощно развел руками.

Арестованных увели в военный трибунал.

Через три дня весь штаб партизанского движения фронта был потрясен известием о том,

что прославленный командир героического партизанского отряда Василий Ленков, награжденный орденом Красного Знамени, и комиссар отряда Михаил Жиянский, за самовольное уничтожение немецкого антифашиста, направленного по специальному заданию в Москву, постановлением военного трибунала приговорены к расстрелу.

Но, видимо, ни Ленкову, ни Жиянскому не было суждено умереть позорной смертью. Накануне расстрела

в два часа ночи, начальник партизанского штаба получил из Москвы радиошифровку - "молнию”. В ней говорилось, что решением Верховного командования создаются штрафные батальоны. Отделения, взводы и роты штрафного батальона предполагалось комплектовать из числа военнослужащих, осужденных военными судами и трибуналами за различные воинские преступления. Сюда относились также лица, приговоренные к высшей мере наказания.

Штрафные батальоны было решено направлять на самые кровопролитные участки фронта, где осужденные могли кровью искупить проступок и заслужить прощение.

Уже через десять минут Ружиков на огромной скорости мчался на "Виллисе" с потушенными фарами в Военный трибунал, находившийся в двадцати километрах.

Председатель Военного трибунала не особенно жаловал начальника штаба партизанского движения за его чрезмерную горячую защиту своих партизан в высоких сферах.

- У меня такого приказа нет, - сухо произнес он, возвращая Ружикову расшифрованную "молнию".

- Но ведь через четыре часа их расстреляют! - побледнев от волнения, крикнул начальник штаба.

- Кавалеров боевых орденов, коммунистов. Они еще могут принести огромную пользу Родине!

- Я выполняю закон, - отчетлива произнес председатель Военного трибунала, положив руку на стол.

- Слышите? Выполняю закон!

- Но поймите меня, - настаивал Ружиков. - Вопрос нескольких часов и у вас будет своя шифровка. Ведь это не моя выдумка, чтобы оттянуть время. Это приказ за подписью Верховного Главнокомандующего.

- Ничем не могу помочь, - решительно ответил председатель, ясно давая понять, что разговор окончен и дальнейшие просьбы бесполезны.

- Разрешите тогда позвонить от вас командующему?

- В такое время? В три часа ночи! Да вы в своем уме?

Но Ружиков уже держал трубку полевого телефона и,назвав пароль, требовал немедленно соединить его с генералом.

- Опять вы?! - услышал он сонный голос.- Что у вас там?

Начальник штаба кратко доложил содержание шифровки и просил

об отсрочке с исполнением приговора.

- Ведь это же наши люди! Коммунисты! - горячо убеждал он в трубку командующего.

- Молодец! - донесся далекий голос, - Настоящий командир. Ценишь своих людей. За тебя им и умереть, наверное, не жалко. Дай-ка трубку председателю.

Вытирая рукавом разом вспотевший лоб, Ружиков протянул трубку председателю Трибунала.

- Слушаюсь! Еще нет. Будет исполнено! Доложу, товарищ генерал!

Председатель положил телефонную трубку и посмотрел на часы.

Было без четверти четыре. Начиналось раннее утро. Через час пятнадцать минут приговор вступал в законную силу.

- Упорный вы человек, - произнес председатель, постукивая пальцами правой руки по циферблату часов, - и сердце у вас... Смотришь и невольно оттаиваешь.

Он вызвал адъютанта и продиктовал: На основании приказа Командующего фронтом отложить исполнение приговора над осужденными Ленковым и Жиянским до особого распоряжения.

- Поезжайте немедленно! - приказал он адъютанту.

В шесть часов утра стало известно, что Ленков и Жиянский будут днем в штабе вместе с Ружиковым.

Они приехали в одиннадцать часов утра. Ленков осунулся, постарел. У Жиянского поседели виски, дергалось веко левого глаза.

- Пошлю вас таких-сяких на самый опасный участок, где жизнь стоит копейку, а то и грош, - сказал улыбаясь Петр Алексеевич. - В самое страшное место - в тыл врага. Боевыми подвигами смывайте свой грех. Завтра же принимайте отряды. А сейчас есть и, спать!

На другой день новый партизанский отряд под командованием Василия Ленкова в количестве восьмидесяти двух человек покинул штаб и двинулся к передовой линии фронта.

Через неделю от Ленкова была получена радиограмма. Он сообщал, что линию фронта переходили, с боем. Одиннадцать партизан погибли. Отряд начал боевые действия на оккупированной территории. Бывший коммунист, лишенный орденов, Василий Ленков приступил к искуплению своей вины.

Хуже получилось у Жиянского.

В отряде, который ему поручили возглавить, его не знали. Партизанам было известно лишь то, что их командир разжалованный, исключен из партии, находился под расстрелом и каким-то образом его избежал. Уже на пути к линии фронта горячие головы начали сколачивать недовольных.

- На кой нам ляд такой командир? Нашей кровью будет свои грехи искупать! Знаем этих хлюстов!

В ночь перед переходом линии фронта "активисты" избрали "своего" командира и отряд ушел в тыл врага.

А Жиянский?

Дважды разжалованный (один раз военным трибуналом, а второй своими же партизанами ), без оружия, ( автомат и пистолет у него забрали ) Жиянский через три дня вернулся в штаб партизанского движения. Виски у него стали совсем белые.

- Отправляйте в штрафной батальон. Немедленно! Заслужил...


* * *

Это были тяжелые дни. Шли кровавые сражения с окруженной Шестнадцатой фашистской армией, которая с боем пыталась вырваться из кольца.

Штрафной батальон, куда был направлен Жиянский, был брошен в атаку на самый страшный огневой участок, насыщенный фашистскими частями.

- Пункт должен быть взят! - приказал командир, разжалованный подполковник Овсюков, показывая по карте деревню.

Как только красная ракета взвилась в воздух, батальон, в котором находился рядовой Жиянский, ринулся вперед.

Из роты батальона, стремительно ворвавшейся в деревню, в живых осталось 17 человек, в числе которых был раненный в руку пулеметчик Жиянский. Фашисты были выбиты, населенный пункт освобожден.

В сводке Совинформбюро было сказано:

"На Северо-Западном фронте существенных перемен не произошло. Бои носили местный характер ". Вот и всё.

После госпиталя Жиянский снова появился в штабе партизанского движения. С забинтованной рукой, в новой гимнастерке с орденом Красного знамени за исключительную храбрость проявленную в бою.

Руководство штаба народных мстителей поручил Жиянскому весьма ответственную задачу: возглавить группу разведчиков, найти удобную территорию для организации баз, необходимых новым партизанским отрядам. Эти базы должны обеспечивать отряды дальнего действия, проводящие операции за много сотен километров во вражеском тылу.


* * *

Из Москвы в Военный Совет фронта прибыла радиограмма. Это был приказ о полной реабилитации партизанских командиров Ленкова и Жиянского и представлении к правительственным наградам за поимку крупных фашистских диверсантов, которые были схвачены партизанами и разоблачены следственными органами в Москве.


* * *

Михаил Жиянский ничего об этом же знал. В момент получения радиограммы, он с группой партизан-разведчиков находился в самолете и под сильным огнем зениток перелетел линию фронта, направляясь во вражеский тыл.

Партизаны-разведчики были выброшены на парашютах и приземлились благополучно. Но едва они собрали парашюты и направились в лес, как в спину им ударила автоматная очередь. Одна, другая. Заговорили пулеметы. Гитлеровцы стреляли трассирующими пулями, которые как цветные ленты серпантина догоняли друг друга, перерезали путь к спасительному лесу.

- Быстрей! В лес! Я вас прикрою огнем, - скомандовал Жиянский.

Он залёг у большого дерева, дал несколько коротких очередей из автомата по бегущим к партизанам немцам.

Семеро партизан по-пластунски и короткими перебежками добрались до леса. Жиянский остался один. Пока он бесстрашно сдерживал преследователей огнём своего автомата, партизаны всё дальше и глубже скрывались в лесу.

- Миша Жиянский держался до последнего патрона, - рассказывал впоследствии один из известных партизанских разведчиков фронта, капитан Анатолий Пашков. - У него было пять полных дисков и две гранаты. Когда кончились патроны, немцы решили взять его живым.

Мы услышали взрыв одной гранаты, а через несколько секунд ещё один взрыв. Это Жиянский подорвал себя и несколько немцев, которые подошли к нему вплотную. К этому времени рассвело и я все видел в бинокль с высокого дерева.

Жиянский сдерживал группу в семьдесят-восемьдесят гитлеровцев.

Он погиб как герой, спасая своих боевых друзей. Вот какой был наш Миша...

Так и не узнал Жиянский о том, что он был реабилитирован и награжден еще одним орденом Красного Знамени.

Василий Ленков со своим отрядом делал большие дела в тылу противника. Рельсовая война, ликвидация фашистских гарнизонов, уничтожение карателей, провокаторов, предателей, освобождение из плена советских людей, взрывы в депо, - таковы были ратные будни отряда Ленкова.

Опытный, бесстрашный командир, он дорожил каждым человеком. Его отряд имел самые малые потери, причиняя при этом огромный урон оккупантам.


* * *

Проклятая "рама" сделала уже шестой заход над лесным участком, где укрылся Отряд Василия Ленкова. Одна за другой раздавались длинные очереди из крупнокалиберных пулеметов с фашистского самолета. Пули с трескам пронизывали многолетние стволы деревьев, искали жертв. Видимо, сверху заметили или дым от костра, или белую рубашку партизана сохнущую на лужайке. Иначе враги так упорно не обстреливали бы этот лесной пятачок.

Партизанский врач Константин Мухин, погиб, сидя у старой ели. Пуля пробила голову и вышла через левое плечо. Были убиты наповал еще трое партизан. Командира роты Ивана Орлова тяжело ранило.

Наконец фашистский самолет скрылся. Партизаны похоронили убитых и быстро покинули место стоянки. Опыт подсказывал, что после "рамы" должны появиться и "Юнкерсы" с бомбовым грузом.

Ленков не ошибся. Прошли всего несколько километров, как позади раздались мощные взрывы. Фашистские летчики сбрасывали бомбы именно туда, откуда недавно ушел партизанский отряд.

Три часа шли партизаны на запад. Устроили короткий привал только потому, что наступило время работы рации, Каждому партизанскому отряду выделялось в эфире определенное время.

Почему-то именно сейчас Ленков вспомнил своего славного друга Жиянского . Он думал о нём не зная, что в этот день, а может быть и час Жиянский, спасая товарищей, геройски погиб.

Радистка принесла задумавшемуся Ленкову расшифрованную радиограмму, только что полученную из штаба партизанского движения.

В ней сообщалось, что он, Василий Ленков, за боевые подвиги, специальным приказам Верховного командования полностью реабилитирован и восстановлен в партии. Захваченные им "антифашисты” оказались крупными разведчиками-диверсантами особой школы Гиммлера.

За поимку военных преступников, командир отряда Василий Ленков награждается орденом Красного Знамени.

Ленков прочитал радиограмму, прислонившись к стройной берёзке. Он ласково посмотрел на стоявшую в двух шагах улыбающуюся радистку, взглянул на небо. Там, высоко летел одинокий фашистский истребитель, видимо, возвращающийся на свой аэродром. Поднимаясь свечёй к облакам, самолет сделал "горку" и словно играючи вошел в крутое пике. До слуха партизан донесся треск нескольких коротких очередей, видимо летчик пробовал пулемет.

И вдруг Ленков пошатнулся, схватился рукой за грудь. Белый листок радиограммы мгновенно окрасился кровью. Командир покачнулся и упал лицом в густую траву. Случайная шальная пуля оборвала жизнь мужественного человека, командира народных мстителей, верного сына Родины.


ВОЗМЕЗДИЕ


Мороз в эти дни достиг невиданной силы. Снег напоминал острые стеклянные иглы, до которых было страшно дотронуться. Трещали от холода даревья, птицы замерзали в своих гнездах. Даже воздух казался замерзшим, стал плотным, трудным для дыхания.

- Ну, прямо, как по заказу, - сказал Юрцев и выжидательно посмотрел на комиссара.

- Как, Саша, считаешь?

- Лучше не придумаешь, - ответил комбригу Поруценко.

Радиограмма, полученная командованием Тринадцатой партизанской бригады за подписью Жданова, Говорова и Мерецкова, содержала четкий приказ. В нем говорилось, что в связи с мощным наступлением Красной Армии по всему Северо-Западному фронту, партизанскому командованию необходимо перекрыть пути отхода отступающему в панике противнику, навязывать ему бои всеми имеющими у партизан средствами.

- Помнишь, что я тебе говорил о той дороге? - Комбриг положил руку на планшет, в котором находилась немецкая карта-километровка.

- Если перекрыть главную магистраль, они, конечно, толкнутся сюда, через лес, вот по этой старой дороге. Ее нет на наших картах, а у немцев она в резерве.

- И мы....

- Конечно! - засмеялся Юрцев. - Мы, как хозяева, устроим здесь нашим гостям самый горячий прием. Ты понимаешь, как нам поможет этот мороз?

- Да! Они должны получить от нас хорошую баню, - усмехнулся Поруценко.

- Теперь все дело в Половине, - заключил комбриг. - Только..

Он не успел закончить фразы, как дверь распахнулась, и в землянку вошел вызванный Юрцевым его заместитель по материально-техническому обеспечению, великий хозяйственник партизанской бригады, Иван Половина.

В стареньком, хорошо обношенном полушубке, перетянутом ремнем с алюминиевой немецкой пряжкой, за которой в шубном тепле грелись два пистолета, Половина принес в землянку целое облако мороза.

Сняв огромные меховые рукавицы, он подышал на скрюченные покрасневшие пальцы и вопрошающе посмотрел на комбрига.

- Звали?

- Незванный бы не пришел, - ответил комбриг. - Садись, Иван, разговор есть.

- Ну! "Скупой рыцарь" , - обратился Поруценко к Половине. - Хлебни-ка глоточек "первачку" для согрева, - Он подал ему налитый из фляги в металлический стаканчик стограммовую дозу самогонки. Юрцев вытащил из-под нар железное ведро и, сняв рукавицу, извлек из него кусок вареного мяса.

- На! Закусишь.

- Конечно, не удивим тебя угощением,- сказал Поруценко. - Ты нас снабжаешь. Зато это от командования. - Он лукаво посмотрел на Юрцева.

- Выпить, выпью, а чудес не ждите! - предупредил Иван и опрокинул содержимое стаканчика в рот. Деликатно оторвал от куска мяса самую малость, понюхал, и медленно заработал челюстями.

- А теперь к делу, - начал комбриг. - Придется тебе раскошеливаться. Мины, тол, гранаты, самогонка, валенки в общем, гони все запасы, все резервы, чтобы люди получили сегодня все, что требуется. Все отряды. Слышишь, Иван? Все! Буквально все!

- Ты толком скажи, комбриг, что нужно?

- Тебе же ясно сказано. И в первую очередь выдай мины! Больше мин, взрывчатки. Помял? И чтобы без жадности. От этого зависит успех нашей большой задумки,- закончил Юрцев.

- Знай, что такой операции еще не было. Вся бригада участвует. Будешь экономить, и людей, и себя погубишь, - добавил Поруценко, рассматривая в упор и "Скупого рыцаря", как он шутливо называл Половину.

Обуреваемый постоянными хлопотами и заботами о том, как прокормить тысячную армию народных мстителей, обеспечить их оружием, патронами, минами, одеждой, санями, лошадьми, Половина всегда что-то высчитывал по одному ему известному шифру. Ведь он был кормильцем не только партизан. Около пяти тысяч женщин и детей, спасенных от угона в Германию, надежно укрытые в лесных массивах, получали от Половины и его людей постоянную продовольственную помощь. Десяток отобранных им в подмогу партизан привозили откуда-то с тайных баз, закопанные еще летом мешки с мукой, немецкие консервы, автоматы, сахар, шубы, валенки и многое другое добро. Резервы своих засекреченных складов заместитель комбрига по снабжению всегда бережно и экономно распределял между отрядами.

- Сколько надо? - тоном опытного снабженца спросил Полови-

- Не по три же автомата на человека?

- Вот это деловой разговор! - радостно улыбнулся комиссар, ударяя Половину по плечу. - Мы всегда верим, что ты хоть и "Половина", а делаешь все полностью, - скаламбурил он.

- Знай, что за нами не пропадет! - подчеркнул Юрцев и громко крикнул; - Эй! Адъютант! Всех командиров и комиссаров сюда! Живо!

Адъютант комбрига, шустрый юноша, Саша Петриков, пулей выскочил из землянки и помчался в отряды бригады, волоча за собой автомат.

Через пару часов после того, как были составлены списки по группам, ротам и отрядам, в нескольких метрах от землянки командира бригады непонятно откуда, из каких секретных и таинственных мест, появились пулеметы, ящики с аккуратно уложенными плитками тола, похожего на куски хозяйственного мыла, ракетницы с ракетами, трофейные железные и фанерные чемоданы с минами для ротных минометов и даже для батальонной "трубы", как называли партизаны тяжелые минометы, имевшиеся в партизанской бригаде. Сотни противотанковых мин, захваченных у немцев, противопехотные взрывные устройства лежали, бережно сложенные на санях. Неподалеку находилась гора пистолетов различных систем и обойм, набитых патронами. Тут же лежали связки немецких фляг, обшитых войлоком и наполненных самогоном. Это был целый арсенал всего жизненно необходимого народным мстителям в их жестокой кровавой борьбе с сильным, хорошо вооруженным врагом. Не были забыты валенки, рукавицы и полушубки. На двадцати санях привезли эти вещи люди из группы Половины.

Партизаны быстро вооружались. Командиры и комиссары отрядов Смирнов, Лоханов, Козубаев, Быстров, Грибинюк, Шабаршин, Черных, командир бригадной разведки Лобановский и многие другие получили для своих людей множество нужных в походе и бою дополнительных видов оружия и продовольствия. Ничего не было забыто. Бинты, йод, пилы, бикфордов шнур, спички, ножи. Особенно много доставили люди Половины немецких гранат с длинной деревянной ручкой, многозарядных винтовок.

Для транспортировки взрывчатки, тола, тяжелых противотанковых мин появились припасенные мудрым Половиной деревянные саночки, на которых сельские ребята катаются зимой с горы. Снова появились сани с лошадьми, побелевшими от инея. Они были нагружены белыми маскировочными халатами. Через несколько минут в них уже наряжались группы лыжников.

Командир бригадной разведки Степан Лобановский вместе с адъютантом комиссара бригады Геннадием Степановым, связывали маскировочные халаты в огромный узел.

- Сколько их тут?- обернулся Лобановский к Половине.

- Двадцать семь.

- Маловато...

- Возьмешь еще пять парашютов. На голом снежном месте можешь спрятать под ними всех своих "мальчиков”.

Командир роты Четырнадцатого отряда Попиков и политрук отряда Кречет, устанавливали на волокушу трофейный крупнокалиберный пулемет.

- Привязывай, чтобы не вывалился, - сказал командир отряда Ефимов. - Да накрой тулупом, чтобы не замерз. Тогда не подведет.

Молодой вихрастый начальник штаба бригады, Василий Осокин, и начальник медицинской службы, партизанский врач Мясников сидели в землянке и обсуждали вопросы, связанные с предстоящими боевыми действиями.

- Учти, доктор, будут раненые и убитые. И, возможно, больше, чем обычно.

- Понимаю, - ответил Мясников.

- Пусть твои санитарки и все твои медики берут не только бинты и спирт. Всю фанеру, санки, лыжи, волокуши, плащ-палатки. Используйте все, чтобы раненых вывезти из боя.

- Понял, - кивнул головой доктор.

- Во всех отрядах и ротах чтобы были твои люди. Каждый партизан должен знать, что его не оставят в беде. Пусть смело идет в бой. Это у каждого дух поднимет. Так?

- Конечно! - согласился Мясников, вставая. - Иду готовить санчасть к походу.

Землянка комбрига наполнялась командирами всех отрядов Тринадцатой бригады. Молодые, безусые, бородатые, в ушанках, кубанках и самых разнообразных головных уборах самодельного изготовлений, с прикрепленными на них красными ленточками, пришитыми наискось, они, согнувшись, один за другим, как бы ныряли в землянку комбрига.

Первыми явились командиры Аникин, Лоханов, Шабаршин, считавшиеся патриархами партизанского движения в Ленинградской области. Местные жители, они в первые же дни оккупации стали участниками истребительных групп, которые создавались партийными и советскими руководителями района.

- Эти толк знают! - с почтением говорили о них партизаны бригады. И действительно, с ними можно было с легким сердцем идти на любое задание. Все ложбинки, кустики, сараи, амбары и даже курятники были знакомы им в деревнях района, где находились оккупанты. И местных жителей знали они прекрасно. Знали кто друг, а кто враг, а кто ни рыба ни мясо. Старым партизанам хорошо знакомы были все места и тропинки, откуда можно было без промаху ударить по немцу.

Входили шумно. Усаживались на нары, стучали окаменевшими от мороза валенками.

Комбриг пересчитал глазами собравшихся, облизал посиневшие от холода губы, посмотрел на висевшую около него немецкую стратегическую карту-километровку.

- Одно у нас главное шоссе, - начал он, - по которому драпают немцы на запад, - это большак. Оседлать его надо сегодня, вот до этого пункта. - Комбриг взял лежавшую в углу длинную оголенную от хвои ветку и показал на изгиб дороги, отмеченный на карте.

- На всем пути делайте завалы, минируйте дорогу через каждые пятьдесят метров. Завалы нужны такие, чтобы немцы разбирали их не менее часу. Надеюсь, всем ясно?

- Проще простого! Яснее ясного! - раздались голоса.

- Дальше! - продолжал Юрцев. - С интервалами создавайте ложные минированные участки, накрывайте их завалами из подпиленных деревьев, телефонных столбов. Самое главное - всё это делать в таких местах, где нет объезда. А там, где можно объехать минируйте особенно тщательно и, конечно, съезды тоже.

- Только дорогу минировать или обочины тоже? - спросил молодой комиссар Двадцать четвертого отряда Туров.

- И дорогу, и обочины, аккурат до болот.

- А по скольку мин на отряд? Хватит ли? - спросил начальник штаба Двадцать восьмого отряда, белокурый Черных.

- Мин не жалейте! Половина доставит вам резервные. Ставьте в самых неожиданных местах. Но... - сделал паузу Юрцев,- не забудьте создавать ложные минные участки, да с хитрецой, чтобы фрицы сразу не раскусили, где настоящие, а где ложные. Пусть повозятся! Надоест и свернут на проселочную. У них она на карте помечена. Вот, видите? А на наших картах её нет. Нам нужно любыми путями согнать их с тракта. Ясно? Осокин отметит вам участки на каждый отряд.

Юрцев оторвался от карты: - Через час чтобы все отряды были в походе. На базе остаются охрана, резервная рота, старики и раненые. Действуйте быстро. К ночи все отряды должны вернуться обратно. В случае встречи с карателями, старайтесь бой не навязывать. Полученное задание является сейчас самым главным. А каратели от нашего возмездия не уйдут.

Комбриг сложил карту, застегнул планшет, посмотрел на часы.

- Сверьте время, - сказал он. - Сейчас ровно одиннадцать.

Каждый партизан посмотрел на свои часы, приложил к уху.

- Что-то не тикают у меня, комбриг, - признался комиссар Шестого отряда Владимир Логинов.

- Да и у меня ход плохой. От холода, что-ли...

- У кого еще не идут? - спросил Юрцев, оглядывая командиров.

- Дело поправимое, - раздался голос Половины, который протянул комбригу несколько пар часов на ремешках и серебряных цепочках. - Эти проверены. Не подведут. Прошу раздать.

Юрцев благодарно посмотрел на своего заместителя.

- Спасибо тебе за заботу. Спасибо от командования, - прочувственно повторил он, прижимая часы, и сердечно пожал Половине руку.

Через минуту землянка комбрига опустела.

* * *

Впереди разведчики. За ними с большими интервалами двигаются сани. Целый обоз. Вновь группа лыжников. Легко скользят по насту широкие волокуши, нагруженные минами, пулеметами. Похрустывают на ходу немецкие галеты на зубах партизан.

Все шло точно по плану. На счастье партизан, они не встретили ни одного отряда карателей, которые могли бы помешать заминировать намеченный участок дороги, народные мстители партизанских отрядов добросовестно потрудились на снежной трассе, начинив ее смертью, завалами из деревьев и спиленных телеграфных столбов. Даже к стволам деревьев, растущих на обочинах дорог, крепились мины натяжного действия. Много драгоценного времени нужно будет потратить вражеским сапёрам, чтобы очистить дорогу, где каждая ветка может взорваться, каждый ком снега таит в себе гибель.

Задание командования партизанские отряды выполнили.

Довольные результатами своего труда они, уставшие, но без потерь поотрядно возвращались на свою базу. Первыми ушли разведчики Лобановского.

- Отогреемся в землянке. Небось наши заждались, - мечтал политрук роты первого партизанского отряда Соболев, растирая на ходу обмороженные пальцы.

- Щей бы сейчас, горячих!.. - вздохнул кто-то, идущий сбоку.

- Да! щей бы не помешало, - подумал Соболев. - Пожалуй, года три их не видел.

Отряд подходил к базе. Быстро наступал длинный зимний вечер.

Но что это? Почему там стрельба? Что случилось?

Снова и снова из расположения партизанской базы несутся в сторону отряда пулеметные и автоматные очереди. Разрезая воздух вой мин, выпущенных из ротных минометов. Где-то в пятистах метрах от отряда разорвалась первая мина, затем вторая, третья. Партизаны быстро свернули с дороги, залегли в снег и веером заняли оборону.

Примчались на лыжах разведчики Лобановского. С ними был адъютант комбрига Петриков. Он остался в отрядом, занявшим оборону, разведчики понеслись дальше предупредить идущие на базу отряды.

- Что там? - с беспокойством спросил у Петрикова комиссар отряда.

- Пока ходили на операцию, каратели напали на базу, - коротко ответил тот.- Вот и орудуют там, сволочи. С трех сторон напали.

- Кто-то предал, - решил вслух комиссар - Наверно, кто-нибудь из власовцев.

- А кто же еще? - ответил Петриков. - Им же привыкать предавать своего брата.

- Передай по цепи, - сказал комиссар политруку роты Козубаеву. - Отходим. Туда,.. - шепнул он ему под заснеженную ушанку название условного места. Козубаев отполз, и через пару минут партизанский отряд скрылся в лесу.

* * *

Когда отряды ушли на задание по минированию дороги, на базе бригады осталось еще довольно много партизан. База попрежнему тщательно охранялась. Менялись через каждые полчаса посты, секреты, наблюдатели. На базе оставался штаб бригады, некоторые работники политотдела, начальник которого ушел вместе с отрядами на минирование тракта. В лесном госпитале партизанки-санитарки ухаживали за ранеными. Для отрядов, которых ждали, готовили горячую пищу. Забили несколько коров, отобранных у немцев около станции Чихачево, где их собирались грузить в вагоны для отправки в Германию, Партизанский пекарь Янсон выпекал в подземной печи незамысловатый добротный хлеб.

Командир и комиссар сидели в землянке и в деталях разрабатывали план ночного броска, который был задуман, если разведка доложит, что дивизия "СС" свернет с большака на старую проселочную дорогу. Половина сидел в своей землянке с тетрадью в руках и отмечал результаты опустошения своих тайных складов.

Неслышно сменялись караулы и секреты, которые шепотом, прямо в ухо, трижды передавали пароли и отзывы.

Внешне все было погружено в зимний ночной мрак на заснеженной земле.

И вдруг тихий зимний вечер на штабной базе Тринадцатой партизанской бригады в одно мгновенье превратился в сплошной огневой ад. Со всех сторон раздались взрывы гранат. Засверкали пулеметные и автоматные очереди карателей, напавших на главную ставку народных мстителей.

Все было настолько неожиданно, что руководство бригады на какой-то миг опешило. Но, буквально через считанные секунды, уже раздались четкие команды. Партизаны выскочили из землянок, заняли оборону и открыли ответный огонь. Вошли в соприкосновение с карателями контрольные секреты группы пулеметчиков, которые оказались за спиной противника.

Ухнуло несколько взрывов. Это каратели попали на минное поле, которым партизаны опоясали базу. Бой сразу принял ожесточенный характер. Загорелись несколько деревьев, облитых карателями бензином. Лес осветился. Совместно с полицаями, власовцами и группами жандармерии каратели яростно наступали. Их было во много раз больше, чем партизан, оставшихся на базе.

- Надо отходить, Саша! - бросил комбриг, обращаясь к Поруценко. - Выводи госпиталь, раненых, политотдел, остальных. Мы прикроем, - Поруценко бросился к людям.

С боем отходили партизаны, покидая свою базу, успев захватить лишь запасы оружия, патронов, гранат. За ними, прикрывая отход, шли Юрцев, Половина, инструктор политотдела Иванов, политрук роты Тридцать пятого отряда Остапенко и десятки других. На плащ-палатках волоком по снегу тащили раненых. Гигант Янсон нагрузил на санки запасы полу-выпеченного хлеба. Его "пекарня” горела. Он не пожалел целой канистры бензина, чтобы уничтожить свое подземное производство.

Снова раздался сильный взрыв. Опять, видимо, каратели попали на мину.

Почему-то замолчал партизанский пулемет, действовавший в тылу гитлеровцев. Или убили отважного пулеметчика, или что-то случилось с "Дегтярем"?

Но нет! Молодец, Молоканов. Снова ударил. Видимо, просто сменил позиция, чтобы не засекли.

Постепенно партизанам удалось оторваться от наседавших карателей, которые, опасаясь ловушки, отстали.

Командование бригады и группы партизан, вырвавшиеся из кольца врагов захвативших партизанскую базу, встретились со своими отрядами уже в Сусельницком лесу, куда их направили разведчики Лобановского. Собралось свыше тысячи уставших, голодных и замерзших партизан и их командиров. Мороз крепчал. Люди остались без крова, без пищи. Нельзя было разводить огонь.

Половина! Неоценимый человек и здесь оказался добрым волшебником. И в этом лесу у него были тайные склады с оружием, патронами, одеждой и даже продовольствием. Правда, не на тысячи людей, но большую часть можно обеспечить полностью. А это значит, что все будут сыты и вооружены.

- Отдал бы тебе, Иван, свои ордена, если бы разрешили, дорогой наш человек,- сказал Юрцев, когда из тайников Сусельницкого леса появились первые сани с патронами и продовольствием. - Дай, я тебя поцелую! - он приложил свои ледяные синие губы к онемевшей щеке Половины.

- Жизнь продолжается! - бодро воскликнул Поруценко, с трудом разламывая превратившийся на морозе в камень недовыпеченный хлеб, доставленный пекарем. - Раздай по отрядам, - обратился он к Половине.

- Пусть пожуют.

Партизаны оживились. Появилось курево. Каждый делился друг с другом последней щепоткой махорки, коркой хлеба. Засветились под плащ-палатками фонарики командиров. Началось распределение дополнительных боеприпасов и продуктов, привезенных людьми Половины.

- Мины, ребята, сейчас не нужны. Главное - стрелковое вооружение, - объяснял командирам начальник штаба Осокин.

- Сколько пулеметов в отрядах? - спросил комбриг у Осокина.

- В каждом есть, - ответил тот. - У одних по три, у других по пять.

- А диски у всех набиты патронами?

- Все есть, и гранаты по три на каждого.

- Товарищ комбриг! - обратился к Юрцеву подошедший откуда-то Лобановский с двумя лыжниками.

- Иди-ка сюда, Степан! - потянул комбриг Лобановского за рукав. - Докладывай!

- Свернули! - наклонившись к уху Юрцева шепотом произнес командир разведки.

- Брось? - не поверил Юрцев.

- Свернули!.

- Сам видел ??? - усомнился комбриг.

- Конечно! А дальше они провожали, - показал он рукой на партизан.

- Вы? - повернулся Юрцев к разведчикам.

- Мы, - подтвердил один из лыжников в белом маскировочном костюме. - Семь километров в сторону провожали. До поперечной просеки. Знаете?

- Вся дивизия свернула, - добавил второй партизан.

- Где они сейчас?

- Отсюда в пяти километрах будет. От этого места, - ответил лыжник.

- Стали на ночлег, - добавил второй партизан в рваном халате.

- Костры разводят . Видать, до утра будут стоять.

Юрцев стиснул зубы и жестко улыбнулся.

- Спасибо мальчики! - сказал он, пожимая руки разведчикам.

- Как там? Следят твои люди? - вопрошающе посмотрел на Лобановского.

- А как же! Целая цепь. Через каждые сто метров там стоят наши ребята.

- Осокин! - громким шепотом бросил Юрцев в зимнюю стужу. - Давай сюда всех командиров и комиссаров! Только быстро!

Через две-три минуты около пятидесяти человек обступили

Юрцева, Поруценко и разведчиков.

- Товарищи командиры и комиссары! - торжественным голосом начал взволнованный Юрцев. - Несмотря на большую усталость и напряженность, в которой находятся наши люди, мы должны собрать все наши силы, волю и ярость, чтобы нанести удар врагу, который находится от нас в пяти километрах. Объясните всем партизанам, что мы не должны дать возможности безнаказанно уйти фашистской дивизии, принесшей на нашу землю смерть, - И Юрцев вкратце разъяснил план предстоящей боевой задачи.

- Через полтора часа скрытно подходим к противнику и обрушиваемся на него всей нашей огневой мощью. Не жалеть патронов, гранат. Но бить по цели! Участвуют абсолютно все отряды, роты, группы. Ясно? Всей операцией командую сам!

Комбриг посветил синим светом карманного фонарика на часы и добавил. - Через пятнадцать минут выступаем. Все! Действуйте!


Это было в январе 1944 года. Арьергардные части дивизии "СС" отходили на запад. При тридцати пятиградусном морозе с порывистым ветром, который, казалось, пронизывал кости, Солдаты еле двигали обмороженными ногами, обмотанными разным тряпьем.

На глазах командования фашистской дивизии солдаты начали превращаться в замороженных паралитиков. Они еще могли кое-как передвигаться, но мало кто из них мог бы сейчас стрелять. Ведь для этого нужно согнуть палец. Но пальцы не гнутся, не влезают в ушко автомата, где находится спусковой крючок.

Заминированный партизанами тракт совершенно измотал эту большую, почти деморализованную группу войск. И тогда, махнув рукой на шоссейную дорогу, командование дивизии решило использовать нанесенный на карту старый проселок, забытый русскими топографами, который делает большой крюк, но выходит к границам Эстонии.

Надрывно ревут моторы тупорылых грузовиков, преодолевая сугробы.Гудят и дышат жаром двигатели, перегретые до предела на первой скорости. Буксуют колеса машин, тянущих орудия. С охрипшими от простуды криками "Нох айн маль!" солдаты вытаскивают машины из одного сугроба, чтобы тут же утопить ее в другом снежном котле.

Не обращая внимания на офицеров, солдаты, облегчая ношу, бросают в сугробы стальные каски, тяжелые ящики с минами, снаряжение. Офицеры, одетые не теплее солдат, в щегольских сапогах и тонких кожаных перчатках делают вид, что не замечают этого произвола..

После семи-километрового пути была дана, наконец, команда сделать привал. Эсэсовцы начали пилить деревья, валили их на снег и, облив из канистр драгоценным бензином, зажигали сразу целые стволы. Те, кому не хотелось пилить, начали обливать деревья бензином прямо на корню и подносили к ним факелы. Ярко горели стволы. Трещали ветки, с которых падали огромные комья снега.

Но немцы не успели согреться.

Неожиданно с самой близкой дистанции вдруг блеснули тысячи огневых точек. В гуще гитлеровцев начали рваться сотни гранат. Пулеметные и автоматные очереди косили мечущихся в панике эсэсовцев.

Мощные разрывы мин, пущенных из ротных и батальонного минометов, производили страшные опустошения среди фашистов, попавших в партизанскую ловушку.

Попытки занять оборону и дать отпор натиску партизанских отрядов, которыми командовал комбриг Юрцев, успеха не принесли. Разгром регулярной части "СС" был совершенно ошеломляющим.

В течении короткого боя, враг был буквально повержен в прах.

Это была одна из самых блестящих побед Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады над регулярными фашистскими частями.

Наступил рассвет. Сотни партизан-лыжников добивали остатки эсэсовцев, пытавшихся спастись в лесу, когда уже окончательно рассвело, партизаны уже не преследовали фашистов. Они просто подходили и забирали из рук окоченевших фашистских солдат автоматы, из которых не было сделано ни одного выстрела.

Утром, в расположении партизанских отрядов, вернувшихся после победного боя с богатыми военными трофеями в Сусельницкий лес, начали появляться группы солдат "СС” из разгромленной части. Гитлеровцы были без оружия. В зубах у некоторых были зажаты белые тряпки, сигнал капитуляции. Руки у всех были отморожены.

А спустя еще несколько часов лесной массив Сусельниц - огласился восторженными криками народных мстителей. Они встретились с офицерами, представителями Советской Армии, которая добила остатки эсэсовской дивизии, бросившейся в панике назад по дороге к заминированному тракту.

Узнав подробности ночного сражения партизанских отрядов с фашистской дивизией, советские офицеры сердечно обнимали участников битвы и, получив ряд нужных и важных сведений, отправились обратно в свою часть вместе е партизанскими подарками пленными офицерами и солдатами разгромленной фашистской дивизии "СС".


ОБОРОТЕНЬ


Даже гитлеровцы, самые отпетые головорезы и садисты, с нескрываемым любопытством глядели на изощренные пытки и жестокость своего обер-полицая, вампира и душегуба, Федора Жукова.

Бывший колхозник, проживавший в деревне Гористая, Станковского сельсовета Дедовичского района Ленинградской области, Фёдор Жуков, как говорится, постоянно носил камень за пазухой даже в мирное время, в самые добрые спокойные годы. Где поджог свинофермы, непонятный падеж скота, загаженный колодец с питьевой водой, там всегда маячила незримая тень Жукова.

- Не пойман - не вор,- говорил Жуков, когда на него косились односельчане, подозревая его во вражьих делах против колхоза.

Но вот наступила война. Фашисты ворвались и в Дедовичский район. Первым вышел встречать гитлеровцев Фёдор Жуков с самодельным фашистским флагом, на котором красовалась свастика.

- Каков подлюга! - ужаснулись колхозники, увидев Жукова с флагом, который с торжеством был принят фашистскими оккупантами.

С этой минуты широко развернулась дикая деятельность этого страшного предателя и палача.

Он не только участвовал в массовых и единичных расстрелах и жесточайших пытках своих односельчан и пленных красноармейцев. Он был организатором этих страшных казней и пыток. Одно имя Жукова, назначенного фашистами полицаем районного масштаба, наводило ужас на взрослых и детей.

Не забыт тот день, когда лютой зимой 1942 года Жуков на площади возглавил расстрел группы согнанных жителей района, подозреваемых в сочувствии партизанам, заставив обреченных предварительно перед смертью раздеться донага. Тут же стояла виселица, на которой целую неделю раскачивались трупы жителей района, повешенных Жуковым и его подручными.

Когда закончился расстрел и обнаженные несчастные ещё бились в конвульсиях на заснеженной земле, Жуков отобрал из толпы присутствующих на казни людей двух девочек-близнецов по семи лет и заставил их сортировать вещи погибших.

Замерзшие девочки начали собирать обувь, белье, одежду и складывать в кучи. Дикий мороз сковывал детские ручки. Одна из девочек нашла в груде одежды чьи-то варежки. Одну одела на свою посиневшую ручку, другую отдала закоченевшей сестричке.

Зоркий глаз Жукова тут же заметил это "хищение". С обеих девочек немедленно сорвали одежду и голых повесили вверх ногами на виселице. Многие женщины падали в обморок от ужаса.

Вот таков был этот гитлеровский холуй, вампир и садист Фёдор Жуков. Потерявший человеческий облик, он превратился в кровожадного демона, у которого дикая жестокость была основной пищей.

- Гут! Зэр гут!!! - говорили фашистские инквизиторы из гестапо, восхищенно поглядывая на Жукова.

Гитлеровцы не оставались в долгу у выродка. Жуков получал повышенный паек, колбасу, водку, папиросы высшего сорта, а иногда и сигары и даже коньяк.

Множество усилий приложили партизаны, разведчики и подпольщики, чтобы выловить матерого бандита и палача, но тщетно. Он как угорь извивался и уходил от преследований народных мстителей, руководство которых уже давно вынесло негодяю смертный приговор.

Продолжались казни, расстрелы и повешения совершенно невинных людей. Сотни и сотни жителей погибли от руки убийцы.

Однажды группа партизан в количестве шести человек во главе

с комиссаром партизанской бригады Александром Поруценко выехала верхами в одну из деревень Станковского сельсовета не занятого фашистским гарнизоном для встречи с населением.

Неожиданно из-за густых елей появился мальчуган лет двенадцати на лыжах. Узнав в одном из партизан своего односельчанина, он подошел к нему и, озираясь, тихо произнес:

- Дядя! Там в деревне, в крайнем доме, сейчас Жуков. Увидите его лошадь под седлом привязанную около ворот.

Партизаны мгновенно изменили маршрут и кинулись в деревню, указанную мальчиком.

Действительно у дома на привязи стояла оседланная лошадь. Оставив коней в роще на попечении мальчика, мстители ползком, задами строений добрались до дома, тихо взошли на крыльцо и, рванув

дверь, ворвались в комнату.

За столом сидел Фёдор Жуков и пил самогонку, которой его угощали родственники, хозяева дома. На столе лежали две гранаты и пистолет. Рядом на стуле на ремне висел немецкий автомат.

Жуков рванулся к пистолету, но его опередил партизан Баранов, ударив бандита автоматом по руке .

Через несколько минут предатель был выведен на улицу. Обыск его френча дал совершенно неожиданные результаты. Помимо удостоверения от коменданта фашистского укрупненного гарнизона о том, что Федор Жуков является старшим полицейским района, наделенным особыми полномочиями, у него был обнаружен пропуск и именной пригласительный билет от Верховного командования "СС" и "СД" фашистского вермахта, на посещение одним из первых Ленинграда, который гитлеровцы собирались захватить со дня на день.

- Каков почетный душегуб! А! - воскликнул Поруценко, держа "приглашение”. Связанный Жуков молчал и выжидающе смотрел на партизан. Неожиданно он перевел взгляд к лесному массиву, из которого появились захватившие его народные мстители.

- Подмогу ждешь? - бросил партизан Владимир Лильбок. - Не дождёшься. Решим тебя, подлюгу здесь, на месте! Понял? Гадина! - и, взглянув на Поруценко, ожидая его утвердительного кивка головой, поднял пистолет.

- Постой! - остановил Лильбока Поруценко. - Нас шестеро. Так пусть останется у каждого на памяти, что и он всадил свою народную пулю в стократного злодея и кровопийцу, убийцу советских людей. Хоть он и не стоит шести выстрелов, но мы народ щедрый, и для таких ядовитых подонков нам по одной пуле не жалко.

Поруценко вытащил маузер и выстрелом в грудь наповал уложил изменника. Его примеру последовали партизаны Лильбок, Александров, Баранов и остальные.

Шесть выстрелов прозвучали в утреннем морозном воздухе. На расстоянии двух метров вонзились пули в уже мертвое тело изверга и кровопийцы наводившего ужас на жителей оккупированного фашистами района...

Правосудие свершилось. Приговор приведен в исполнение.

Оставив на снегу коченеющий труп гитлеровского холуя, партизаны захватили документы, оружие и лошадь Жукова и двинулись в лес за своими конями.

* * *

Окончилась война. Наступил долгожданный День Победы. Снова ожила советская земля. Но многие годы еще вспоминали жители Псковщины имя страшного изувера и прямого исполнителя кошмарных казней Федора Жукова, оставившего большой кровавый след на нашей земле.

Прошло 38 лет. Появились два новых поколения советских граждан. Живы многие партизаны, участники жарких сражений в тылу врага. Живы Поруценко, Лильбок, Богданов, Александров и другие отважные патриоты. Несмотря на почтенный возраст, трудятся они на родной Псковщине.

В 1980 году в город Остров Псковской области приехали двое мужчин. Они разыскали предприятие, на котором трудится в должности заместителя директора завода прославленный партизанский руководитель, бывший комиссар Тринадцатой Ленинградской партизанской бригады Александр Георгиевич Поруценко.

- Здравствуйте товарищ Поруценко! - приветствовали его вошедшие в кабинет посетители.

- Добрый день! - ответил Поруценко.- С кем имею честь говорить?

- Мы представители следственных органов, - сообщил один из них.

- Я из Ленинградского Управления. Вот мое удостоверение.

- А я представитель города Луги, - сказал второй посетитель показывая свои документы.

- Ну что-ж, все в порядке, - ответил Поруценко тщательно познакомившись с документами. - Чем могу быть полезным?

- Всего несколько вопросов о далеком прошлом, - объяснил ленинградский представитель.

- Слушаю вас?

- Скажите! Вы помните такую фамилию Федор Жуков из деревни Гористая?

- Не только помню, насупился Поруценко, - но сам расстреливал эту гадину. Шесть пуль мы всадили в этого дикого убийцу.

- Верим вам, Александр Гергиевич, - произнес уполномоченный из Луги. - Но вы не знаете что Жуков остался жив.

- Как жив!!!? Это невозможно! - воскликнул Поруценко вскочив со стула.

- Да. - подтвердил ленинградский следователь. - Жив и даже здоров.

- Это невероятно! - взволнованно вскричал Поруценко, побледнев от неожиданного известия.

- Но, увы, это так, - снова заговорил ленинградец. - Вы оставили труп расстрелянного на снегу и уехали. Родственники, у которых вы захватили Жукова внесли убитого в дом, обмыли расстрелянного и увидели, что он ожил и ещё дышит. Быстро запрягли лошадь и на санях, во весь опор повезли Жукова в Дедовичскую комендатуру. Там фашисты всполошились, немедленно вызвали лучших гитлеровских медиков, которые сделали все возможное чтобы поддержать его паскудную жизнь и через несколько часов на специальном самолете отправили Жукова в Берлин. Фашистские врачи спасли столь преданного вермахту палача.

- А потом? - спросил потрясенный Поруценко

- Затем ему подготовили документы на имя Сухорукова, дали справку из несуществующего военно-полевого госпиталя, в которой говорилось, что он, Сухоруков, сражался на фронте против фашистов, шесть раз тяжело ранен, в общем "советский патриот и отважный воин великой битвы против фашизма" и заслали обратно в Советский Союз.

- Поступил Жуков-Сухоруков на работу, - добавил лужский уполномоченный, и собирался вот-вот вступить в Коммунистическую партию. Уже подал заявление в первичную партийную организацию.

Поруценко был бледен как полотно.

- Не волнуйтесь Александр Георгиевич, - тепло произнес ленинградский товарищ. - Мы понимаем ваше состояние. Теперь будет все в порядке, и палач получит по заслугам.

- Вот ведь какие бывают случаи в жизни, - вымолвил наконец, после долгого молчания Поруценко охватив голову и начал протирать пальцами виски. - Не ушел негодяй от расплаты.


УБИЙЦЫ


"За нарушение служебной дисциплины, опоздание на работу и невыполнение служебного приказа подвергать телесному наказанию рабочих и служащих эстонцев:

в первый раз - пятнадцать ударов палкой по обнаженному телу,

во второй раз - двадцать ударов палкой по обнаженному телу. К лицам других национальностей применять чрезвычайные суды и выносить смертные приговоры с конфискацией имущества."

Где и когда составлен столь страшный по своей дикости документ? В средние века? Или пятьсот-семьсот лет тому назад?

Нет! Такой приказ был издан 20 февраля 1942 года в Таллине, подписанный наместником Гитлера Рейхс-министром Розенбергом и рейхскомиссаром Прибалтики Лозе.

Этот официальный, так называемый, "мягкий" приказ гитлеровских захватчиков, применявшийся в годы фашистской оккупации в Эстонии.

Двадцатого сентября 1944 года воинам Советской Армии пришлось увидеть своими глазами результаты действий "жесткого", но уже неофициального приказа фашистских оккупантов.

В тридцати километрах от Таллина в живописной курортной местности Клога по приказу Гитлера и Гиммлера был создан страшный лагерь смерти.

Здесь томились узники из Латвии, Литвы и Эстонии. Тысячи женщин, детей, стариков, согнанные сюда в вагонах для скота, с ужасом ожидали своей участи.

В лагере Клога находилось только мирное гражданское население. Среди них были врачи, музыканты, портные, педагоги, ученые, слесари, сапожники, студенты и школьники. Седые старики, девушки и женщины, матери с грудными детьми систематически пополняли лагерь смерти своими мирными жизнями, не знавшими до этого горя и страха, ужаса и безумия.

Они жили в длинных мрачных бараках, обнесенных тремя рядами колючей проволоки.

Лагерь смерти, о котором ничего не знали не только жители Эстонии, но и местное население, ежедневно с методической точностью, так свойственной немцам, умерщвлял в определенные часы и минуты сначала детей, затем шли на смерть старики, женщины и подростки, за ними юноши и девушки, еще не знавшие радостей жизни, и уже зрелые люди.

Все делалось по страшному расписанию гитлеровских вампиров.

За педантичностью и исполнением приказа Гитлера ревностно следили приезжавшие сюда сам рейхсминистр Розенберг и генеральный комиссар Эстонии Лицман в сопровождении рейхскомиссара Прибалтики Лозе.

Кровавая фашистская мясорубка вращалась без отдыха. Ежедневно лагерь смерти Клога пополнялся новыми и новыми жертвами, вывезенными из Каунаса, Риги, Лиепаи, Вентспилса, Валки и других городов Прибалтики.

Сюда привозили не только одиночек, но и целые семьи. В этих страшных застенках гибли талантливые ученые, одаренные инженеры, способные писатели и поэты, люди высокой музыкальной эрудиции, люди труда и науки, юноши и девушки и цветы человечества

Любящие матери, держа в своих холодеющих от голода и истощения руках грудных детей растаптывались фашистским сапогом. Истерзанные надруганные трупы беззащитных людей обливались негашеноной известью, сваливались в огромные рвы и засыпались землей.

Это происходило днем. А вечером ?

После "работы" перегревшиеся автоматы ставились в свое кровавое стойло и эсэсовские бандиты, надев парадную форму ехали развлекаться в Таллин. К их услугам был тевтонский клуб "Черная голова", в котором они проводили свои пьяные оргии, рестораны и другие всевозможные, ими же самими открытые вертепы.

А под утро снова в лагерь смерти. Фашистская машина снова выливала на землю цистерны человеческой крови.

Советские войска стремительно двигались вперед. Уже освобождены эстонские города Петсери, Выру, Тарту, Нарва. Бои идут вдоль реки Эмайыги.

Чувствуя приближение советских войск гитлеровские палачи решили уничтожить в один день лагерь смерти Клога со всеми находящимися в нем узниками.

Эсэсовцы отобрали триста мужчин из числа заключенных и заставили их принести тысячи и тысячи трехметровых бревен, которые были разложены на больших площадках лагеря смерти в стороне от бараков.

На территорию лагеря прибыли дополнительные отряды убийц, карательные группы эсэсовцев, гестаповцы и палачи из специальных служб, имеющих большой опыт массовых убийств.

Женщины и дети были загнаны в бараки, сквозные двери и окна которых были закрыты и охранялись автоматчиками. Сотни детей, женщин и девушек до отказа заполнили эти страшные строения. Затем в барак вошли группы палачей. Они стали на верхние и нижние нары и открыли из автоматов и пулеметов стрельбу по этому страдальческому морю женских и детских тел. Тысячи, десятки тысяч пуль изрешетили эту сплющенную массу людей.

Пронзенные пулями женщины с мольбой о пощаде падали друг на друга обливаясь кровью. На полу, на нарах дымящаяся кровь лилась рекой. Бились в предсмертных конвульсиях беззащитные советские люди.

Рядом с этим трагическим бараком, где увидели страшную смерть множество людей, в каменное здание, полы которого были залиты бензином вылитых туда из десятков бочек загнали очередную партию женщин и детей. Несколько сот живых существ были загнаны в этот каменный гроб. Захлопнулись железные двери и в раскрытое окно, на каменный пол, залитый бензином, были брошены горящие факелы.

Мгновенно каменный корпус с множеством обезумевших людей был объят страшным пламенем. Женщины бросились к окнам. Но снаружи у каждого окна стояло по десятку фашистов. Гитлеровские шакалы открыли стрельбу по тем, кто пытался спастись через окно.

Голая обожженная женщина, вероятно, на последнем месяце беременности с обгоревшими волосами все-таки выпрыгнула из горящего здания наружу. Но тут же у окна, уже за пределами горящего дома она нашла свою страшную смерть от десятков пуль эсэсовцев.

Горел корпус. Горели жизни. А в это время убийцы, не спуская пальцев с крючка автомата, пили шнапс прямо из горлышек бутылок.

В одни и те же часы и минуты в другом конце лагеря смерти творилось что-то ужасное. Тысячи обезумевших людей, согнанных на поляны покрытые принесенными ранее бревнами, под дулами автоматов укладывались на бревна лицом вниз. На лежавших узников укладывали новый слой бревен и на них клали новую партию мучеников, потерявших рассудок от ужаса. Пытавшихся подняться тут же пристреливали.

Десятки гитлеровцев держали в руках зажженные факелы и по команде одновременно поджигали эти гигантские живые костры. Высоко над лагерем смерти взметнулось огромное пламя. Убийцы сжигали советских людей и следы своих преступлений.

Узники, пытавшиеся вырваться из огненного плена и расстрела, ловились палачами, обливались с головы до ног густой нефтью, специально подготовленной для этой цели. Гестаповцы поджигали несчастного и живой кошмарный факел, в который превращался человек, погибал в течение нескольких секунд.

Передовые советские части ворвались в лагерь когда пламя пожирало остатки несчастных жертв. Убийцы, отстреливаясь, бросились к автомашинам, отступающим в Рижском направлении.

Из первого барака, набитого сотнями трупов, которые фашистские факельщики не успели поджечь, удалось спасти лишь двух женщин, упавших при появлении палачей на пол. Их удалось вытащить живыми из-под горы трупов. Но обе женщины сошли с ума.

Из многих тысяч погибших в этот день было спасено только пятьдесят шесть человек. Среди них были юноши, дети и мужчины средних лет. Некоторые были из Латвии. Основная часть оказалась жителями Литвы.

Из уст спасенных были услышаны подробности этой страшной трагедии описанной выше.

Палачи из Клога скрылись. Свершив свое страшное