Book: Остров отчаяния



Остров отчаяния

Патрик О'Брайан

Остров отчаяния

Глава 1

Гостиная была наиболее «веселой» комнатой в Эшгроу-коттедже, несмотря даже на то, что строители обезобразили сад кучами песка, негашеной извести и кирпича, а сырые стены нового крыла, в котором эта гостиная находилась, все еще воняли свежей штукатуркой. Солнечные лучи, проникая сюда, отражались от сверкающих серебряных блюд и золотили лицо Софи Обри, сидевшей за столом в ожидании своего мужа. Лицо чрезвычайно милое, на котором уже почти следа не осталось от морщин, вызванных прежней нуждой. Однако во взгляде ее нет-нет, но сквозило некое беспокойство: она была женой моряка, и, хотя Адмиралтейство от щедрот своих позволило ей наслаждаться обществом мужа небывало долгое время, Софи чувствовала, что период этот подходит к концу. (Капитан Обри был назначен, против своей воли, фактически, командовать местным Добровольческим флотом — таким образом Их Лордства выразили ему признательность за заслуги на службе в Индийском океане).

Беспокойство сменилось неподдельной радостью, когда она услышала шаги мужа на лестнице, дверь отворилась, и луч солнца заиграл на сияющей физиономии капитана Обри, румяной, с яркими голубыми глазами. На физиономии этой большими буквами было написано, что капитан, наконец, купил лошадь, на которую положил глаз.

— А вот и ты, дорогая! — воскликнул он, целуя жену и опускаясь на кресло рядом. Широкое кресло с подлокотниками жалобно заскрипело под его весом.

— Капитан Обри, — отозвалась жена, — боюсь, ваш бекон совсем остыл.

— Сначала кофе, — провозгласил капитан, — а уж потом бекон, весь, сколько его есть в мире.

— Господи, Софи! — воскликнул он, поднимая крышки свободной рукой, — я что, в раю!? Яичница, бекон, котлеты, копченая селедка, почки, свежий хлеб… Как там зуб? — последнее относилось к его сыну Джорджу, чей рев сделал жизнь в доме в последнее время почти невыносимой.

— Прорезался! — воскликнула миссис Обри. — Вылез этой ночью, и сейчас он в полном порядке, бедный ягненочек. Тебе бы взглянуть на него после завтрака, Джек.

Джек засмеялся, довольный, но, после паузы продолжил озабоченным тоном:

— Я тут заехал утром перед завтраком к Хорриджам, поторопить их. Хорриджа самого не было, но его бригадир сказал, что они и не собирались приходить в этот месяц: известь еще не схватилась, но даже и без этого у них простой, потому что плотник хворает, и трубы еще не завезли.

— Что за чушь! — возмутилась Софи. — Вся их банда только вчера клала трубы в доме адмирала Хара. Мама видела их, проезжая мимо, она хотела поговорить с Хорриджем, но он спрятался за деревом. Что за странный непонятный народ — строители! Но ты очень огорчился, дорогой?

— Ну, я слегка вышел из себя, должен признаться, тем более, дело происходило на голодный желудок. Но, раз уж я там оказался, я пошел на конюшню Кэррола и купил ту кобылку. Он выторговал у меня сорок гиней, правда, но ведь, кроме жеребят, это неплохое вложение: ее будут тренировать с Хотбоем и Вискерсом, чтоб отработать эти деньги, а я готов поставить пятьдесят к одному на Хотбоя на скачках в Уоррэл.

— Просто не терпится на нее глянуть — сердце Софи при этих словах замерло, ибо она не любила лошадей, кроме, разве, самых смирных, а уж скаковых лошадей, даже если они происходили по линии Старой Плешивой Пег от Летучей Чайлдерс и самого Дарли Араба — просто терпеть не могла. Причин для нелюбви было множество, но она и умела скрывать свои чувства куда лучше мужа, а потому он, так ничего и не заметив, возбужденно продолжил:

— Ее приведут где-то в первой половине дня. Одно мне только не нравится — новые полы в конюшне. Если только вдруг солнце и добрый норд-ост, они бы живо подсушили там все. Нет ничего хуже для копыт, чем постоянная сырость. А, как твоя мама нынче?

— Вроде получше, спасибо, Джек. Еще осталась небольшая головная боль, но она съела пару яиц и чашку жидкой овсянки, а сейчас спустилась с детьми. Она слегка волнуется из-за прихода врачей, и оделась сегодня пораньше.

— Где это Бонден застрял? — поинтересовался Джек, поглядывая на задний регулятор своих астрономических часов.

— Может, опять с лошади упал? — откликнулась Софи.

— Там Киллик отправился, поддержать его. Нет-нет, десять к одному, они болтают о своих кавалерийских навыках над пивным краном в Буром Медведе, чертовы разгильдяи.

Бонден был рулевым капитанского катера, Киллик — стюардом капитана Обри. Они следовали при малейшей возможности за капитаном при всех его назначениях, оба сроднились с морем с детских лет, Бонден и родился-то меж двух орудий нижней палубы «Индифатигейбла». Но, притом, что оба были первоклассными матросами боевого корабля, ни один из них не был хотя бы сносным лошадником. Но правила хорошего тона требовали, чтобы почта, адресованная командиру Добровольного флота, доставлялась верховым нарочным — и потому ежедневно оба пересекали Даунс на мощном, коренастом уэльском пони (от земли не так высоко).

В гостиную вплыла плотная коренастая женщина, миссис Вильямс, теща капитана Обри, сопровождаемая няней с младенцем и одноногим моряком, подгоняющим двух девочек. Большинство слуг в Эшгроу были моряками, частично из-за совершенной невозможности найти горничную, способную выдержать язычок миссис Вильямс. Но шкуру моряков, долгое время внимавших увещеваниям боцмана и боцманматов, этот бич не мог даже оцарапать, тем более, зловредность его умерялась тем, что, во-первых, это были мужчины, а, во-вторых, поместье они держали в порядке не худшем, чем на королевской яхте. Возможно, чей-то взыскательный вкус выровненные по ниточке деревья и кусты в саду, и беленые камни, обрамляющие все дорожки, не устроили бы… Но найдите домовладельца, который бы не восхитился сверкающими полами, что драились песком и шваброй перед каждым рассветом, ослепительным сиянием меди на кухне, где не было ни пятнышка, чистейшими окнами и постоянно подновляемой окраской!

— Доброе утро, мэм, — поздоровался Джек, вставая. — Как ваше здоровье?

— Доброе утро, коммодор, вернее сказать, капитан. Вы же знаете, я никогда не жалуюсь. Но тут у меня список, — она помахала листом бумаги с выписанными на нем симптомами, — у докторов глаза на лоб вылезут. Надеюсь, парикмахер сподобится прийти до них? Но речь не обо мне: вот ваш сын, коммодор, вернее, капитан. И у него прорезался первый зуб!

Она вывела вперед, придерживая под локоть, няньку, и Джек вгляделся в маленькое, розовое, улыбающееся, уже совершенно сформировавшееся лицо, торчащее из пеленок. Джордж улыбнулся отцу и зевнул, демонстрируя зуб. Джек запустил палец в пеленки и вопросил: «Ну, как у нас дела? Я бы сказал, неплохо. Просто отлично, ха-ха-ха!» Громкий смех потряс, даже ошеломил малыша, нянька — и та попятилась, и миссис Вильямс не преминула с укоризной заметить:

— Как же можно быть таким шумным, капитан Обри?

Софи взяла мальчика на руки, шепча:

— Ну вот, я с тобой, мой ягненочек!

Женщины столпились вокруг маленького Джорджа, объясняя друг дружке, что у детей крайне чувствительный слух, и громкие хлопки могут даже вызвать у них припадок, а мальчики — еще более нежные, чем девочки.

Джек почувствовал моментальный укол самой постыдной ревности, при виде того, как женщины (особенно Софи) исходят слюнявой нежностью к маленькому существу, но у него было достаточно времени, чтобы устыдится и решить: «Слишком долго, видать, я был Майской Королевой» — до того, как Эймос Дрэй, в прошлом боцманмат на «Сюрпризе» и, по долгу службы, один из самых усердных и методичных бичевателей на флоте (пока не потерял ногу), прикрывая рот рукой, хриплым шепотом скомандовал:

— Подравняли носочки, мои милые.

Две круглолицые пухлощекие девчушки в чистых передничках выступили вперед до выбранной отметки на ковре, и хором, высокими визгливыми голосами крикнули:

— Доброе утро, сэр!

— Доброе утро, Шарлотта, доброе утро, Фанни, — ответил отец, наклоняясь поцеловать их так, что его бриджи затрещали. — Фанни, у тебя синяк на лбу.

— Я не Фанни, я Шарлотта, — хмуро буркнула девочка.

— Но на тебе синий передник.

— Потому что Фанни одела мой, и еще хлестнула меня тапочком, мочалка такая!

Шарлотта едва сдерживалась.

Джек с опаской покосился на миссис Вильямс и Софи, но они все еще ворковали над младенцем. В этот момент ввалился Бонден с почтой. Он бросил на пол кожаный саквояж с медной табличкой, на которой было выгравировано «Эшгроу-коттедж», и это послужило сигналом: дети с бабушкой и сопровождающими покинули комнату. Бонден извинился за опоздание, и сослался на то, что вчера был базарный день. «Лошади и скот, сами понимаете».

— Толчея была, да?

— И какая, сэр! Но я нашел мистера Мэйклджона и сказал ему, что вас не будет в офисе в субботу. Бонден поколебался, Джек взглянул на него вопросительно, и тот начал:

— Дело в том, что Киллик заключил сделку, вполне законную сделку. Но попросил меня, чтоб я первый доложил о ней, Ваша Честь…

— Вот как? — Джек возился, открывая саквояж. — Какая-нибудь кляча? Ну, желаю ему удачи с ней. Может поставить ее в старый коровник.

— Не то, чтоб совсем кляча, сэр, хоть на ней и был недоуздок. Но кроме него там еще две ноги и юбка, если позволите. Он приобрел жену, сэр.

— Да на что ему жена, Господи Боже? — завопил капитан, выпучив глаза.

— Ну, сэр, — Бонден прыснул, быстро покосившись на Софи, — точно не скажу. Но он ее купил, законно. Там, вроде, был ее муж, они поцапались, и он вытащил ее на рынок в недоуздке. Ну а Киллик, он ее купил, все по закону. Выставил тому кружку, они пожали руки при всем народе. Там можно было выбирать из троих.

— Но ведь нельзя продавать жен, нельзя относиться к женщине, как к скотине! — воскликнула Софи. — Фи, Джек, это просто варварство какое-то!

— Ну, это может показаться странным, но ведь это обычай, ты знаешь, очень древний обычай.

— Но ведь вы никогда не санкционируете такую дикость, капитан Обри?

— Ну, мне бы не хотелось идти против обычаев, да и против общественных законов, сколько я знаю. Ибо это было бы принуждением, незаконным воздействием, как это называется. Да и что будет с флотом, коль мы перестанем чтить наши обычаи? Позови его, пусть войдет.

— Ну, Киллик, — начал Джек, когда перед ним встала парочка: его стюард, безобразный худощавый субъект средних лет, старательно изображающий стеснительность, и молодая женщина с бегающими черными глазками, «мечта матроса».

— Ну, Киллик, я надеюсь, ты не бросился жениться, очертя голову, без должных раздумий? Женитьба — дело серьезное.

— О нет, сэр! Я думал об этом, чуть не десять минут думал! Там их было три, и это, — он взглянул с восторгом на свое приобретение, — лучшая в партии.

— Но Киллик, я сейчас подумал об этом, у тебя же была жена в Махоне. Она стирала мои рубашки. Ты же знаешь, двоеженство — противозаконно. Ну точно, у тебя была жена в Махоне.

— Вообще-то, у меня было две, Ваша Честь, вторая — в Уоппинге, но ведь это так, это не по закону, если вы меня понимаете. Никто не давал мне в руки их недоуздок.

— Ну что же, полагаю, ты хочешь включить ее в судовую роль? Но сначала тебе придется уладить дело у священника, так что давай, ступай в приход.

— Так точно, сэр. В приход!

— Боже, Софи, — простонал Джек, когда супруги вновь остались одни, — ну и клубок!

Он открыл саквояж:

— Так, одно из Адмиралтейства, еще одно из департамента по болезням и увечьям, вот это, судя по виду, от Чарльза Йока, да, точно, его конверт, для меня лично, а два — для Стивена, твоего подопечного.

— Хотелось бы мне и правда иметь возможность позаботится о нем, бедняге, — вздохнула Софи, глядя на письма.

— Тоже от Дианы.

Она сложила их на столик у стены, дожидаться адресата в компании других, адресованных также Стивену Мэтьюрину, эсквайру, доктору медицины, и подписанных тем же твердым почерком, и молча разглядывала стопку.

Диана Вильерс была кузиной Софи, чуть моложе ее, и отличалась весьма дерзким поведением. Многие отдавали черноволосой красавице с темно-синими глазами предпочтение перед миссис Обри. Когда капитан и Софи были разлучены незадолго до их женитьбы, и он, и Стивен Мэтьюрин боролись за благосклонность Дианы. В результате Джек чуть было не разрушил и свою карьеру и свою женитьбу, а Стивен был поражен в самое сердце, когда женщина, на которой он собирался жениться, отдалась под покровительство некоего мистера Джонсона, и уехала с ним в Америку. Рана его душевная была столь серьезна, что он почти утратил вкус к жизни. Он до конца надеялся, что она выйдет за него, хотя его здравый смысл подсказывал, что женщина с такими связями, красотой, гордостью и честолюбием — не пара незаконнорожденному отпрыску ирландского офицера на службе Его Католического Величества и каталонской леди. Тем более, если этот отпрыск — невысокий, простецкого вида человечек, чье видимое положение так и не поднялось выше должности судового хирурга.

Однако, вопреки всем резонам, сердце Стивена принадлежало миссис Вильерс, и голова его ничего не могла с этим поделать.

— Даже когда она еще была в Англии, я знала, что с головой бедного Стивена что-то не так, — заявила Софи. Она привела бы доказательства нелепости поведения Стивена: новый парик, новые пальто, дюжина батистовых сорочек, но, поскольку она любила Стивена больше, чем можно любить всех своих братьев разом, она не могла допустить в его адрес ничего двусмысленного. Посему миссис Обри только сказала:

— Джек, ну почему ты не найдешь ему подходящего слугу? И в худшие времена Киллик никогда бы не позволил тебе выйти в рубашке чуть не двухнедельной давности, непарных чулках и в таком жутком старом пальто. Почему он никак не найдет себе надежного, обстоятельного камердинера?

Джек прекрасно знал, почему Стивен никогда не нанимал слуг надолго, не держал камердинера, что мог выучить его привычки, а обходился случайными (предпочтительно неграмотными) денщиками из морских пехотинцев, либо корабельными юнгами или недалекими ютовыми: доктор Мэтьюрин, успешно исправляя обязанности корабельного хирурга, одновременно был одним из наиболее ценных агентов разведывательной службы Адмиралтейства. Ясно, что секретность была совершенно необходима как для сохранения его собственной жизни и жизней огромного количества его конфидентов в занятых Бонапартом землях, так и просто для продолжения его деятельности. Джеку все это было известно, благодаря совместной со Стивеном службе, но он вовсе не собирался разглашать данные сведения, даже Софи. Поэтому он ответил в том роде, что проще убедить в чем-либо толпу «свинохвостых ослов»[1], чем сдвинуть с занимаемой позиции одного Стивена.

— Диане для этого достаточно было бы лишь махнуть веером, — не выдержала Софи. Лицу ее не слишком шло сварливое выражение, но сейчас на нем отражался целый спектр раздраженных чувств: возмущение за Стивена, огорчение вновь возникающими сложностями, а также неодобрение (или даже ревность) женщины с довольно скромной сексуальностью по отношению к товарке, у которой данное качество било через край. Впрочем, все это оттенялось боязнью выразиться (даже в мыслях) неподобающим образом.

— Это точно, — согласился Джек, — и, если бы она этим смогла сделать его счастливым снова, я бы благословил этот день. Было ведь время, знаешь ли, — начал Джек, отведя взгляд за окно, — когда я считал, что мой долг, как друга, ну, я считал, что будет правильно, если я буду держать их на расстоянии. Я считал, что она, очевидно, злобная, дьявольски просто, этакая разрушительница — и что она его прикончит. А сейчас я не знаю: может, на эти вещи не стоит и пытаться влиять, слишком они тонкие… С другой стороны, если видишь, как кто-то, ослепленный, идет прямиком к погребу… Я хотел как лучше, глядя со своей колокольни, конечно. Но сейчас думаю, что моя колокольня — не самая высокая.

— Я уверена, что ты был прав, — заметила Софи, кладя руку мужу на плечо, чтоб его успокоить. — В конце концов, в итоге она сама себя выставила, я бы сказала, легкомысленной женщиной.

— Чем старше я становлюсь, — задумчиво ответил Джек, — тем меньше разбираюсь в этих штуках. Люди такие разные, даже если это женщины. Есть ведь женщины, которые к этому относятся скорее как мужчины — женщины, для которых прыгнуть в постель к мужчине ничего не значит и ни к чему не обязывает — и при этом они не являются шлюхами… Прошу простить меня, дорогая, за грубое слово.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — супруга не обратила внимания на последнюю ремарку капитана, — что для мужчин нарушение заповеди — ерунда?

— Кажется, я ступил на опасную почву, — Джек смешался. — Я имел в виду… Я прекрасно знаю, ЧТО я имел в виду, но я не настолько умен, чтоб выразить это словами. У Стивена объяснить это вышло бы куда лучше, понятнее.



— Надеюсь, ни Стивен, ни кто другой не смогут объяснить мне, что нарушение супружеской верности — ерунда.

Критическую ситуацию разрядило появление среди нагромождений бутового камня жуткого животного, низенького, иссиня-черного, которое вполне сошло бы за пони, будь у него хоть какие-то уши. На спине оно несло маленького человечка с большим квадратным ящиком.

— Парикмахер! — воскликнул Джек. — Дьявольщина, хуже опоздать он не мог. Твоей матери придется завиваться после консультации — доктора должны быть через десять минут, а сэр Джеймс точен, как часы.

— Даже пожар в доме не заставит маму появиться с не уложенными волосами. Придется поводить их по саду. Да и Стивен, в любом случае, опоздает.

— Но она же может одеть чепец?

— Конечно, она ОДЕНЕТ чепец, — Софи глянула на мужа с жалостью. — Как она может принять незнакомых джентльменов БЕЗ чепца? Но под ним ее волосы должны быть уложены.

Консультация, ради которой почтенные джентльмены собирались в Эшгроу-коттедже, касалась здоровья миссис Вильямс. Ранее она перенесла операцию по удалению доброкачественной опухоли с поразившей доктора Мэтьюрина стойкостью, и это притом, что его обычным контингентом были безропотные моряки. Но теперь дух ее был подорван депрессией, и оставалась надежда, что авторитет нескольких выдающихся врачей все-таки убедит ее отправиться на воды в Бат, Мэтлок-Вэллз или еще дальше к северу.

Сэр Джеймс прибыл вместе с доктором Леттсомом в его экипаже, и совместно же они категорически отклонили предложение капитана Обри осмотреть сад. Джеку, которого вызвали, чтобы принять барышника, доставившего его новую кобылу, пришлось оставить их наедине с графином.

Врачи уже обратили внимание на крылья новых пристроек Эшгроу-коттеджа, на двойной сарай для экипажей, длинную линию конюшни и сверкающий купол обсерватории на удаленной башне. Теперь они обратили натренированный взор на гостиную, ее новую массивную мебель, картины с изображением кораблей и морских сражений кисти Покока и других знаменитостей. Висел тут и портрет самого капитана Обри кисти Бичи — в полной форме капитана первого ранга, с красной орденской лентой на широкой груди, Джек бодро смотрел на мортирную бомбу, на которой покоились руки капитана, дополненные парой голов мавров, ибо Джек добавил к владениям Британской Короны Маврикий и Реюньон. Геральдическая Коллегия насчет этих дополнений четкого мнения не выразила, но было решено, что мавританские головы будут к месту.

Врачи смотрели на это великолепие, попивая вино, и с видимым удовольствием предчувствовали солидные гонорары.

— Позвольте налить вам еще вина, дорогой коллега? — промолвил сэр Джеймс.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался Леттсом, — прекрасная мадера! Капитану, похоже, повезло с призовыми?

— Мне говорили, он отбил два или три корабля Ост-Индской компании на Реюньоне.

— Где это — Реюньон?

— Его раньше называли Бурбон — рядом с Маврикием, если помните.

— В самом деле? — и доктора вернулись к обсуждению своей пациентки: благотворному действию операции; удивительному побочному эффекту бессмертника, когда его дают в лошадиных дозах; отказу от валерианы; предшествующим многократным беременностям, как правило, имевшим место в этом и большинстве подобных случаев; пиявкам за ушами, ухудшающим течение болезни; мягчительным средствам и их влиянию на сплин; шишкам хмеля; холодным обтираниям с пинтой воды натощак; строгой диете; слабительной микстуре. Доктор Леттсом упомянул и о своем успешном применении опиума при подобных случаях.

— Мак делает мегеру розой! — провозгласил он. Ему понравилось собственное выражение, и он громким голосом провозгласил:

— И из мегеры мак сделает розу! — но сэр Джеймс, нахмурившись, ответил:

— Ваш мак хорош на своем месте, но, когда я вспоминаю злоупотребления им, опасность привыкания, когда пациент становится его рабом, мне порой думается, что его место — на клумбе. Я знаю весьма способного человека, который так злоупотреблял им, в виде настойки лауданума, что в итоге дошел до дозы не менее восемнадцати тысяч капель в день — половина этого графина! Он смог побороть эту привычку, но нынче, когда его дела в кризисе, он опять вернулся к этому утешению, и, хотя его нельзя назвать «любителем опиума», но, по заслуживающим доверия свидетельствам, трезвым его также не назовешь, погружен в себя чуть не две недели уже и… О, доктор Мэтьюрин! Здравствуйте! Вы ведь знакомы с коллегой Леттсомом?

— Ваш слуга, джентльмены, — Стивен вошел в комнату. — Надеюсь, вам не пришлось меня ждать?

Доктора заверили его, что вовсе нет, все равно их пациентка еще не готова, и могут ли они предложить доктору Мэтьюрину бокал этой великолепной мадеры? Доктор Мэтьюрин не возражал, и, попивая вино, живописал, как вздорожали нынче трупы: он сторговал было один прямо сегодня утром, но у злодеев достало наглости потребовать четыре гинеи! Четыре гинеи — лондонская цена за провинциального покойника! Он попытался усовестить их, что их жадность душит науку, и с тем их собственный труд, но вотще: пришлось платить четыре гинеи.

На самом деле, не так уж и плохо, ибо одно из женских тел, которые он осматривал, имело интересную квазикальцификацию ладонного апоневроза. Труп свежий, и, поскольку в данный момент его интересуют только руки, может, дорогие коллеги также отберут для себя какие-то лакомые кусочки?

— Я всегда рад, если удается отхватить свежую печень для моей молодежи, — отозвался сэр Джеймс. — Мы засовываем её им в башмаки.

С этими словами он встал, так как дверь отворилась, и вошла миссис Вильямс, сопровождаемая сильным запахом жженого волоса.

Консультация шла своим чередом, и Стивен, сидя слегка в стороне, чувствовал, что серьезные внимательные врачи вполне отрабатывают гонорар, который посторонний мог бы счесть чрезмерным. У обоих был природный дар к «сценической» стороне медицины, которая ему самому совершенно не давалась, также восхищала его сноровка, с которой они управлялись с изливавшимся из пациентки словесным потоком. Ему было интересно, что заставляло миссис Вильямс нагромождать груды лжи в его присутствии: «она бездомная вдова, и с тех пор, как ее зятя понизили в звании, ей вовсе не хочется появляться на людях». Она вовсе не была бездомной — долг за ее обширное имение Мэйпс был выплачен из призовых за Маврикий, но она предпочла сдавать его внаем. Зять ее, когда командовал эскадрой в Индийском океане, получил временную должность коммодора, а когда кампания закончилась и эскадру расформировали, он вновь стал капитаном — это не было понижением. Все это не раз объяснялось миссис Вильямс, и она, конечно, понимала эти простые вещи, но явное желание этой тупой, но сильной и властной женщины выглядеть страдающей, заставляло ее снова повторять эту чушь, даже зная, что Стивен знает, что она лжет.

Но вот уже даже миссис Вильямс слегка охрипла, в манере сэра Джеймса появилось больше властности, а запах обеда становился все ощутимее. Софи бегала туда-сюда, и, наконец, консультация закончилась. Стивен вышел, чтобы вытащить Джека из конюшен, и встретил его на полпути, возле парящих куч извести.

— Стивен! Как я рад тебя видеть! — завопил Джек, хлопая обеими руками доктора по плечам и глядя радостно сверху вниз в его лицо, — Здравствуй! Как дела?

— Мы убедили-таки ее. Сэр Джеймс был неколебим: Скарборо — или мы не можем отвечать за последствия. Пациентка будет путешествовать под наблюдением санитара доктора Леттсома.

— Очень рад, что за старой леди надлежащим образом присмотрят, — Джек усмехнулся. Пошли, посмотришь на мою последнюю покупку.

— Прелестное создание, право слово — заметил Стивен, когда кобылу поводили перед ними туда-сюда, — прелестное, а как лоснится, просто блестит! Сухожилия слегка слабоваты и нет ли вислозадости? По глазам и ушам судя, норовистая. Можно проехаться?

— Времени уже нет, отозвался Джек, взглянув на часы. — Вот-вот зазвонят на обед. Но, — он обернулся, выводя Стивена из конюшни, — не великолепное ли животное? Готовится выиграть скачки в Оукс.

— Я не великий лошадник, — отозвался Стивен, — но, Джек, ты ведь потратился на нее не за тем, чтоб теперь полгода любоваться?

— Да Господь с тобой! Я к тому времени уж давно буду в море — и ты тоже, надеюсь, если твои дела позволят. А сейчас мы должны мчаться как зайцы, и у меня важные новости, расскажу тебе, когда твои медикусы уедут.

«Зайцы», пыхтя, кинулись к дому. Джек крикнул:

— Твой багаж в твоей прежней комнате, — и взбежал по лестнице сменить мундир. Вскоре он появился и вежливо указал гостям на столовую одновременно с первым ударом часов.

— Что мне нравится в Королевском Флоте среди прочего, — заявил сэр Джеймс на полпути к первой перемене, — это то, что там учат почтительному отношению ко времени. С моряками всегда знаешь, когда сядешь обедать — и пищеварительные органы с благодарностью отзываются на эту точность.

«Хотелось бы мне, чтобы кое-кто также знал, когда пора бы и выбраться из-за стола» — думал Джек два часа спустя, пока органы сэра Джеймса отзывались с благодарностью на букет его портвейна.

Джека просто распирало от нетерпения рассказать Стивену про свое новое назначение, и позвать его, если тот сможет, снова в свою команду, а также открыть секрет, как быстро разбогатеть. Также очень хотелось расспросить Стивена о его делах, не тех, что заполняли его последнюю отлучку (о них Стивен был нем, как могила), но о тех, что были связаны с Дианой Вильерс и письмами, что, наконец, были переданы Стивену.

Но вслух он произнес:

— Ну давай, Стивен, сколько можно! Бутылка ждет.

Хотя голос Джека был громким и чистым, Стивен не пошевелился, пока Джек не повторил фразу, а потом встрепенулся, словно очнувшись от размышлений, осмотрелся, и оттолкнул графин. Оба врача смотрели на него внимательно, склонив голову набок. Но и более внимательный взгляд Джека не уловил бы никаких значимых изменений: Стивен был бледен и вид имел отсутствующий, но не более, чем обычно, разве, чуть более мечтательный. Тем не менее, Джек был очень доволен, когда доктора, отказавшись от чая, послали за лакеем, и были препровождены в каретную Стивеном, тащившим пилу, в то время как лакей взваливал некий зловещий предмет, плотно упакованный, на крышу экипажа (эта крыша, как и лакей с лошадьми, перевозила подобный груз уже не первый раз). Доктора вернулись снова, распихали по карманам гонорар, попрощались и укатили. Софи сидела в гостиной в компании лишь чайника и кофейника, когда Джек и Стивен наконец присоединились к ней.

— Ты уже сказал Стивену про корабль? — спросила Софи.

— Нет еще, дорогая, но как раз собираюсь. Помнишь «Леопард», Стивен?

— Жуткий старый «Леопард»?

— Ну что ты за человек!? Сперва раскритиковал мою новую кобылу — лучшую претендентку на приз в Оукс, какую я когда-либо видел, а ведь я, Стивен, лучший лошадник на флоте…

— О, я в этом не сомневаюсь, дорогой Джек: несколько флотских лошадей я видел, ха-ха-ха. Несомненно, их можно было назвать лошадьми, они имели около четырех ног, и никакие другие члены царства животных не назвали бы их родней! Стивен блеснул остроумием, и теперь разразился серией скрипучих звуков, означавших у него смех:

— Оукс, да-да!

— Ладно. А теперь ты заявляешь: «Жуткий старый „Леопард“!» Ну да, он был черепахой, причем старой и гнилой, когда Том Эндрюс занялся им. Но на верфи его привели в порядок: перебрали весь корпус, поставили снодграссовские диагонали и железные кницы Робертса на весь набор (детали тебе неинтересны). Так что теперь это лучший пятидесятипушечник из тех, что на плаву, не исключая и «Грампуса». Точно, лучший из кораблей четвертого ранга в строю!

При этом Джек прекрасно отдавал себе отчет, что четвертый ранг — вымирающий класс, их исключили из линейных кораблей уже больше полувека, а «Леопард» и подавно никогда не считался лучшим их представителем. Как и любой на флоте, Джек отлично знал его историю: заложенный и наполовину построенный в 1776, он затем был брошен и больше 10 лет гнил под открытым небом, и, наконец, в Ширнессе он начал свою неудачливую карьеру в 1790-м. Но Джек очень внимательно осмотрел его при переборе корпуса профессиональным взглядом, и, хоть и знал, что выдающимися качествами «Леопард» никогда не обладал, но считал, что судно будет достаточно мореходным. Да, кроме того, его привлекал не столько корабль, сколько его предназначение: Джек скучал по дальним морям и островам пряностей.

— У «Леопарда», я припоминаю, несколько палуб? — спросил Стивен.

— Ну да, четвертый ранг, двухпалубный. Он просторный, почти как линейный корабль. У тебя будет куча места, Стивен, не то, что давка на фрегате. Должен сказать, Адмиралтейство неплохо удружило мне в этот раз.

— Я считаю, что тебе должны были дать первый ранг, — твердо заявила Софи. — И титул.

Джек ответил ей любящей улыбкой и продолжил:

— Мне предложили на выбор: «Аякс», новый семидесятичетырехпушечник, только со стапелей, или «Леопард». Первый — очень хорош, один из лучших в своем классе, но он назначен на Средиземное, под начало Харта. А на Средиземном сейчас не отличиться, да и с призами туго.

Джек хитрил: хотя в данный момент моряку действительно мало нашлось бы дел в Средиземном море, гораздо большее значение имело присутствие там адмирала Харта. В былые годы Джек наставил адмиралу рога, и Харт, будучи мстительным и нечистоплотным субъектом, не колеблясь, погубил бы карьеру своего недруга. За время службы на флоте Джек обзавелся большим количеством друзей, но и изрядным сонмом врагов, что было удивительно, учитывая его природное дружелюбие. Некоторые завидовали его удачливости, некоторые (это были его начальники) находили его чересчур независимым, а в молодости даже недисциплинированным, некоторые не любили по политическим причинам (капитан терпеть не мог вигов), некоторые были обижены (как Харт), или считали себя таковыми.

— Ты уже отличился так, другим о таком только мечтать, Джек! — Софи была непреклонна. — Такие жуткие раны. И денег нам хватает.

— Если бы Нельсон думал как ты, дорогая, он бы крикнул «хватит» сразу после Сент-Винцента. Не было бы Нила, и где б сейчас был Джек Обри? Лейтенант — до конца дней своих. Нет-нет, у человека не может быть «достаточно» заслуг, пока он на службе. Да и денег никогда не бывает достаточно, коль на то пошло. Но, тем не менее, «Леопард» идет в Ост-Индию. Вряд ли там будет много возможностей подраться (взгляд в сторону Софи), изюминка в щекотливой ситуации в Ботани-бэй. «Леопард» идет туда с юга, разбирается с тамошними делами, и, затем, присоединится к эскадре адмирала Друри где-то возле Пенанга, проводя по пути наблюдения. Подумай, какие возможности, Стивен! Тысячи миль практически неизвестных морей и побережий! Вомбаты на берегу для тех, кому они нравятся… Потому что, хотя это не ленивый исследовательский вояж, я уверен, что найдется время и для вомбатов с кенгуру во время стоянок, острова, которые никто не видел, надо будет нанести на карту. А на сто пятидесятой восточной долготе и двадцатой южной параллели мы окажемся в области полного солнечного затмения, если повезет со временем. Стивен, подумай о птицах, подумай о жуках! Казуары, не говоря уж о тасманийском дьяволе! Такой возможности натурфилософу не предоставлялось со времен Кука и сэра Джозефа Бэнкса!

— Звучит захватывающе, и я давно мечтал увидеть Новую Голландию. Такая фауна: однопроходные, сумчатые… Но скажи, что это за щекотливая ситуация, про которую ты упомянул, что за дела в Ботани-бэй?

— Помнишь Блая «Хлебное Дерево»?

— Нет.

— Да конечно помнишь, Стивен! Блай, его послали на Таити на шлюпе «Баунти» перед войной, доставить саженцы хлебного дерева в Вест-Индию.

— Да-да! С ним еще был выдающийся ботаник, Дэвид Нельсон, очень многообещающий молодой человек, увы. Я как раз на днях смотрел его работу про семейство бромелиевых.

— Ну, тогда ты помнишь и то, что его люди восстали и увели корабль.

— Да, смутно припоминаю. Предпочли долгу прелести таитянок. Но он ведь выжил, разве нет?

— Да, но лишь потому, что он всем морякам моряк. Его выкинули в море почти без припасов на шестивесельной шлюпке, которая сидела почти по планширь в воде — в ней было девятнадцать человек. И он провел ее по океану почти четыре тысячи миль — на Тимор. Потрясающее плавание! Но вот с подчиненными ему не везет: некоторое время его назначили губернатором Нового Южного Уэльса, и вот, пришла новость, что его офицеры возмутились против него, сместили и арестовали. Армейцы в основном, подозреваю. Адмиралтейству это совсем не понравилось, можешь себе представить, и оно шлет туда офицера с широкими полномочиями, чтоб разобраться на месте, и либо восстановить Блая в должности, либо вернуть его в Англию.



— И что за человек Блай?

— Никогда с ним не встречался, но знаю, что он ходил с Куком штурманом. Потом ему дали корабль — редкий случай производства из уоррент-офицеров, смею думать, в награду за редкостное искусство судовождения. Затем он отличился на «Кэмпердауне», захватил «Директор», шестьдесят четыре орудия, прямо посреди голландского линейного флота, а потом схлестнулся с их флагманом. Бой был — кровопролитнее некуда. И при Копенгагене он отличился: Нельсон отметил его особо.

— Возможно, еще один пример человека, испорченного властью.

— Может и так. Но, хотя я и не могу сказать тебе о нем много, я знаю, кто может. Ты помнишь Питера Хейвуда?

— Питер Хейвуд? Пост-капитан, обедавший с нами на «Лайвли»? Джентльмен, на которого Киллик пролил кипящий ягодный соус, и которого я лечил от незначительного ожога?

— Он самый.

— Как ягодный соус оказался кипящим? — спросила Софи.

— Адмирал порта обедал с нами, и он всегда говорил, что ягодный соус и в рот брать не стоит, если его не вскипятить — и мы устроили небольшую печку прямо у иллюминатора каюты. Да, тот самый: единственный пост-капитан, которого приговаривали к смерти за мятеж. Он был у Блая гардемарином на «Баунти», и был одним из схваченных затем на Таити.

— Как дошел он до жизни такой? — Стивен был поражен. — Мне он показался мягким, миролюбивым джентльменом. Он стоически перенес адмиральское брюзжание по поводу соуса, да и сам соус выдержал с такой спартанской стойкостью, что я уж начал подозревать: не актерствует ли он. Юношеская неуравновешенность, внезапная вспышка, или несчастная любовь?

— Никогда не интересовался. Все, что я знаю, что он и еще четверо были приговорены к повешению, и я видел, как троих вздернули на рее «Брунсвика» в ночных колпаках, надвинутых на глаза — я тогда был младшим на «Тоннанте». Но король заявил, что вешать молодого Питера Хейвуда — это уже перебор. Его помиловали, и нынче Черный Дик Хоув, который всегда благоволил ему, дал ему корабль. Я никогда не интересовался подноготной этого дела, хотя Хейвуд и я служили вместе на «Поксе». Таких вещей, как трибунал, лучше не касаться. Но мы, конечно, можем спросить его про Блая, когда он зайдет во вторник: важно знать, что за человек тот, с кем нам предстоит иметь дело. В любом случае, я собираюсь расспросить его о тамошних водах. Он неплохо их знает, он ведь как-то потерпел крушение в проливе Эндевор. И, более того, я хочу, чтоб он рассказал мне о «Леопарде», он ведь командовал им в пятом году… Или в шестом?

Чуткое ухо Софи уловило дальний детский рев, он был куда тише того, от которого еще недавно трещал по швам Эшгроу-коттедж, но это был рев.

— Джек, — быстро сказала она, выбегая из комнаты, — ты должен показать Стивену планы оранжереи. Стивен знает об этом все.

— Я так и сделаю, — отозвался Джек. — Но сначала… Стивен, еще кофе? В кофейнике еще много. Но сначала у меня есть план поинтереснее. Обрати свой разум в сторону леса, где есть гнездо осоедов!

— Да, да! Осоеды! — завопил Стивен, мгновенно загораясь. У меня есть будка для них!

— И на что им твоя будка? У них прекрасное гнездо.

— Это разборная будка. Я поставлю ее у края леса, и буду постепенно поднимать на высоту, превышающую высоту их дерева. И там я смогу сидеть, невидимый, защищенный от капризов погоды, наблюдая за их семейной жизнью. У нее есть ставни и все, что нужно для наблюдений.

— Да, я, помнится, показывал тебе старые римские копи — мили их тут, многие смертельно опасны, — а знаешь ли ты, что они тут добывали?

— Свинец.

— А знаешь ли ты, что это за округлые холмы повсюду? Один из них как раз на месте, где ты собрался ставить свою будку.

— Шлак.

— Ну а теперь, Стивен, — Джек наклонился к нему с многозначительным видом, — я скажу тебе то, что ты не знаешь. В этом шлаке полно свинца, более того, в этом свинце изрядная примесь серебра. Римский способ выплавки не позволял извлечь его полностью, оставалось намного больше. И он весь лежит тут, тысячи и тысячи тонн ценнейшего шлака, только ждущего, чтоб его прогнали через новый процесс Кимбера!

— Новый процесс Кимбера?

— Да. Ты наверняка слышал о нем — блестящий специалист. Он работает с выщелачиванием какими-то особыми химикалиями и затем с окислением расплава по принципам, открытым им самим. Свинец окупает расходы на обработку, чистая прибыль — серебро. Процесс окупится, даже если в шлаке будет хотя бы одна сто тридцать седьмая доля свинца, и одна десятитысячная серебра. А, по оценкам среднего из ста случайно выбранных порций, наш шлак содержит в семнадцать раз больше!

— Я заинтригован. Не знал, что римляне вообще добывали в Британии серебро.

— Вот и я тоже. Но вот доказательство.

Джек отпер буфет у окна, и достал оттуда свинцовую чушку, сверху которой лежал небольшой серебряный слиток длиной дюйма в четыре.

— Результат первой пробной обработки. Всего несколько тачек шлака. Кимбер установил небольшую печь в старом сенном сарае, и я видел выплавку собственными глазами. Как мне хотелось, чтоб и ты был там!

— И я бы хотел.

— Ну, конечно, потребуется довольно приличное вложение капитала — дороги, здания, соответствующие печи и так далее. Я думал использовать приданное девочек, но, похоже, тронуть его нельзя из-за юридических тонкостей, оно должно оставаться в бумагах консолидированной ренты и пятипроцентных облигациях Адмиралтейства. Хотя я доказывал математически, что доход от моего предприятия никак не может быть меньше одной седьмой — даже с беднейшей породой. Но я не собираюсь запускать все на полную катушку, пока сам не осяду на берегу на несколько лет.

— А такое возможно?

— О да. Если не получу заряд в голову или не влипну в какую-нибудь жуткую неприятность, я получу свой флаг в ближайшие пять лет. А если старичье в первых рядах списка не слишком будет цепляться за жизнь — то и быстрее. А для адмирала получить должность куда сложнее, чем для капитана — и у меня будет куча времени для племенной конюшни и для этих шахт. Но начать, пусть пока в скромных масштабах, чтоб дело шло, и можно было оценить размер добычи, я собираюсь уже сейчас. К счастью, Кимбер умерен в своих требованиях: он уступает мне в аренду свой патент, и будет надзирать за предприятием.

— За плату?

— Да, и за четвертую часть прибыли. Плата, кстати, довольно скромная, что очень мило с его стороны, ведь принц Каунитц просит и умоляет его заняться его шахтами в Трансильвании, обещая десять гиней в день и третью часть. Он показывал мне письма от больших шишек из Германии и Австрии. Но не думай, что он из прожектеров, кипящих энтузиазмом, и обещающих перуанские сокровища уже завтра. Нет-нет, он очень честный человек, скрупулезный до невозможности, и он честно предупредил меня — мы можем работать в минус около года. Я и сам это вижу, но не терпится начать.

— Но ты ведь не собираешься беспокоить моих осоедов, Джек?

— Не волнуйся, до этого еще далеко. Кимберу еще нужны и время и деньги, чтоб обосновать свой патент и для решающих экспериментов, твои пташки успеют опериться и встать на крыло до того, как мы зажжем первые печи, уверяю. Но, кроме того, Стивен, кроме того, у тебя есть шанс разбогатеть: Кимбер не хочет пускать в дело много пайщиков, но я вытянул из него обещание, что ты будешь участвовать, причем с самого основания дела.

— Увы, Джек. Все мое состояние связано и заперто в Испании. В Англии я настолько стеснен в средствах, что намеревался просить тебя одолжить мне, дай глянуть, — он заглянул в клочок бумаги, — семьсот восемьдесят фунтов.

— Спасибо, — поблагодарил Стивен, когда Джек вернулся с банковским поручением, — я твой должник, Джек.

— Я бы попросил тебя не только не упоминать, но и не думать об этом. Между нами обоими говорить о долгах по меньшей мере странно. Кстати, получить по нему ты сможешь только в Лондоне, но как раз сейчас в доме достаточно звонкой монеты.

— Нет-нет, друг мой, это на специальные цели. Что до меня лично, то я устроен так, как только может пожелать самый лучший друг.

Самый лучший друг с сомнением оглядел доктора. Стивен совсем не выглядел «устроенным» ни в плане душевного состояния, ни телесного: изнуренный, грустный, напряженный.

— Как насчет прокатиться верхом? — предложил Джек. — Я тут как бы приглашен встретиться кое с кем у Крэддока, они обещали дать мне отыграться.

— С радостью, — Стивен произнес это настолько печально (хотя явно с попыткой эту радость изобразить), что Джек не удержался от фразы:

— Стивен, если что-то не так, и если только я могу хоть чем-то помочь, ты же знаешь…

— Нет-нет, Джек, хотя спасибо. Я несколько пал духом, это так, но стыдно должно мне быть, что это столь заметно. В Лондоне я потерял пациента, но уверен, что моей вины в этом нет. Но все равно душа не на месте, я очень о нем сожалею: такой многообещающий молодой человек! А тут еще я встретил в Лондоне Диану Вильерс.

— А, — неловкая пауза, — вот оно что.

Пауза длилась, пока лошадей подводили к крыльцу. Все это время Стивен Мэтьюрин размышлял над третьей причиной его беспокойства: абсолютно идиотским инцидентом с оставлением в наемном экипаже пакета с совершенно секретными документами. Наконец, Джек нарушил молчание:

— Ты сказал «Вильерс», не «Джонсон»?

— Да, — Стивен забрался в седло, — оказалось, у того джентльмена есть еще жена в Америке, и акт о разводе, или как там это у них называется, еще не получен.

Диана Вильерс была слишком щекотливой темой для обоих, и, после того, как они проскакали уже некоторое расстояние, Джек, чтоб пустить поток своих мыслей в другое русло, спросил:

— Не думаешь ли ты, что для карточных игр вроде блэк-джека требуется какое-то особое умение? Нет, не может быть. Но ведь эти ребята обдирают меня как липку всякий раз, когда я сажусь с ними. Ну, в пикете-то это обычное дело, но тут совсем другой коленкор.

Стивен не отвечал, он гнал свою лошадь все быстрее по пустынной долине, наклонившись вперед с выражением лихорадочного беспокойства на лице, словно убегал от кого-то. И так они скакали то рысью, то галопом по твердому дерну, пока не достигли вершины Портсдаун-хилл, где Стивен натянул поводья, чтоб спуститься шагом. Они постояли какое то время, вдыхая запах лошадиного пота и кожи и глядя вниз на широко раскинувшуюся бухту, Спитхед, остров и Канал за ним: военные суда на якорных стоянках, военные суда, входящие и выходящие из гавани, втягивающийся от Селси-Билл большой конвой. Они улыбнулись друг другу, и у Джека появилось ощущение, что Стивен собирается сказать что-то важное. Тот, однако, лишь напомнил ему, что Софи просила взять рыбы у Холланда, и обязательно три камбалы-ершоватки для детей.

«У Крэддока» уже зажгли огни, когда они оставили лошадей конюху. Джек провел Стивена под рядом внушительных канделябров в игральный зал, где дал человеку, сидевшему у двери, восемнадцать пенсов.

— Будем надеяться, что игра стоит свеч, — заявил он, озираясь. Завсегдатаями заведения были преуспевающие офицеры, сельские сквайры, адвокаты, правительственные чиновники и прочая подобная публика. Наконец, Джек увидел того, кого искал.

— Вон они. Разговаривают с адмиралом Снэйпом. Тот, в парике — судья Рэй, а рядом его кузен, Эндрю Рэй, какая-то шишка в Уайтхолле, в основном занят какими-то делами с Морским министерством. Наверняка уже заняли для нас столик: вижу там рядом Кэррола, стоит, ждет, пока они закончат с адмиралом, высокий тип в небесно-голубом мундире и белых панталонах. Вот тебе человек, который уж точно понимает в лошадях. У него конюшни за Хорндином.

— Скаковые лошади?

— О да. Его дед был хозяином Поту, так что это у них в крови. Ты как, сыграешь? Мы играем по-французски.

— Думаю, нет. Но я посижу с тобой, если это позволяется.

— Был бы счастлив. Вдруг, ты принесешь мне хоть немного твоего везения. Тебе же всегда везло в карты. А сейчас пора мне выйти на палубу и прикупить фишек.

Пока Джек отсутствовал, Стивен прохаживался по комнате. Многие столы были уже заняты, и там, в тишине и с полным напряжением умственных сил, резались в вист, но чувствовалось, что вечер еще только начинается. Стивен встретил нескольких флотских знакомых, и один из них, капитан Дандас, сказал:

— Я надеюсь, он докажет этим вечером, что его не зря зовут Счастливчик Джек Обри, последний раз, когда я здесь был…

— О, Хинидж! — крикнул Джек, натыкаясь на них, — Присоединишься? Мы взяли столик для блэк-джека.

— Только не я, Джек. Куда нам, нищебродам на половинном жаловании, вставать в одну линию с набобами вроде тебя!

— Тогда пошли, Стивен, они уже садятся.

Джек провел Стивена в дальний конец комнаты.

— Судья Рэй, позвольте мне представить вам доктора Мэтьюрина, моего лучшего друга. Мистер Рэй, мистер Кэррол, мистер Дженинс.

Мужчины раскланялись с показной вежливостью, и расселись за покрытым зеленым сукном широким столом.

Судья, видимо, пытался нагнать на лицо судейскую непроницаемость, выглядел он при этом, однако, просто надутым спесивцем. Эндрю Рэй, его кузен, был несколько моложе, и, очевидно, куда умнее. Он служил у нескольких политиков, возглавлявших Адмиралтейство, и Стивен слышал о нем в связи с делами опекунского совета и казначейства. Дженинс был ни то ни се, он унаследовал большое пивоваренное дело и широкую, бледную, невыразительную физиономию. А вот Кэррол был куда более интересным человеком, такой же высокий, как Джек, но менее массивный, с длинным лошадиным лицом, но лошади, наделенной жизнелюбием и остроумием. Тасуя карты, он весело поглядывал на Стивена глазами голубыми, как у Джека Обри. Улыбка у него была неотразимая, немедленно хотелось улыбнуться в ответ, а карты текли в его руках сплошным потоком.

Каждый вытянул по карте, раздача выпала младшему Рэю. Стивен не был знаком с этой версией игры, хотя ее нехитрая основа была достаточно ясной. Некоторое время их крики — «нереальные десятки», «красное и черное», «симпатия с антипатией», «сам и компания», «часы» — развлекали его. Также доставляло удовольствие разглядывать лица игроков: важность судьи уступила место легкой удовлетворенности, а та сменилась кислой миной и злобно сжатыми губами. У его кузена показное безразличие иногда прорывалось предательским блеском глаз, оживленный Кэррол напомнил Стивену Джека, когда тот вел корабль в бой. Джек в этой компании смотрелся своим, даже с флегматиком Дженинсом, словно знал их много лет. Впрочем, со своим дружелюбным и открытым характером Джек был своим в любой компании, даже среди сельских джентльменов, говоривших исключительно о своих быках. На столе не было денег, только фишки, которые двигались с места на место, на первый взгляд, хаотично. Поскольку Стивен не знал, какие суммы за ними стоят, его интерес к игре быстро иссяк.

Форма некоторых жетонов напомнила ему про забытую рыбу Софи, он молча выскользнул на улицу и двинулся по деловитой Хай-стрит, мимо «Джорджа» к «Холланду», где купил пару жирных миног (своего любимого блюда) и ершоваток. Все это он потащил с собой вниз, к Харду, где экипаж «Ментора», только что получивший расчет, орал и горланил вокруг костра в компании все растущей толпы плотных разгульных девах, сутенеров, праздных подмастерьев и карманников. Костер далеко отбрасывал рыжие отблески, одновременно как бы сгущая окружающую темноту, над ним пролетали потревоженные чайки, их крылья отсвечивали розовым. В самой середине пламени виднелась кукла первого лейтенанта «Ментора».

— Братишка, — сказал Стивен на ухо обалдевшему матросу, которого уже почти в открытую обирала облюбованная тем шлюха, — помни о своих карманах.

И практически тотчас он почувствовал странное шевеление свертка у себя под мышкой. Его ершоватки и миноги исчезли — прыткий мальчишка едва ли больше трех футов ростом скрылся с ними в толпе. Стивену пришлось возвращаться обратно в лавку, где ему смогли предложить либо лосося по баснословной цене, либо пару высохших камбал.

Запах их становился все сильнее и сильнее, по мере того, как они нагревались у него за пазухой, и Стивен оставил рыбу на конюшне, перед возвращением на свое место за столом. Все выглядело как раньше, за исключением запаса фишек Джека, который был близок к истощению. Игроки продолжали поминать «покрытие разницы» и «антипатию», но в голосах слышалось напряжение. Бледное лицо Дженинса было покрыто каплями пота, Кэррол, казалось, сейчас заискрит от напряжения, зато оба Рэя стали еще холоднее и отстраненнее. Вытягивая карту, Джек смахнул со стола одну из своих фишек с изображением жемчужницы. Стивен поднял ее, и Джек поблагодарил:

— Спасибо, Стивен. Это «пони».

— Больше похоже на рыбу.

— Это у нас такой жаргон. Это двадцать пять фунтов, — Кэррол улыбнулся Стивену.

— В самом деле? — Стивен осознал, что игра идет на куда большие ставки, чем он мог предположить. Теперь он следил за глупой игрой с куда большим вниманием — и ему показалось странным, что Джек проигрывает так часто, много и регулярно. Эндрю Рэй и Кэррол были уверенно в выигрыше, судья оставался более-менее при своих, Джек и Дженинс проигрывались в пух, и кликнули новых фишек через полчаса после возвращения Стивена. За эти полчаса Стивен укрепился во мнении, что дело нечисто.

Что-то мешало действовать закону вероятностей. Он не мог сказать, что, но был уверен, что, разгадав эту загадку, он получит и доказательства сговора, который он чувствовал. Упавший носовой платок позволил ему осмотреть ноги игроков — обычное средство тайного общения, но он ничего подозрительного не обнаружил. Так в чем же сговор, и, главное, между кем? Действительно ли Дженинс проигрывал столько, сколько демонстрировал, или он был хитрее, чем казался? Нет, прикинуться дурачком, чтобы обдурить кого-то достаточно просто, но хорошее правило натурфилософии и политической разведки: искать очевидные вещи и начинать с самой простой части проблемы. У судьи привычка барабанить пальцами по столу, то же делал его кузен. Что может быть естественнее? Но не был ли ритм Эндрю Рэя каким-то особенным? Не обычные ритмические постукивания человека, выбивающего ритм с вариациями — и, похоже, живой «пиратский» взгляд Кэррола следит за движениями Рэя… Не решаясь на окончательное заключение, Стивен обошел стол и встал за Рэем и Кэрролом, чтобы установить связь между ритмом и картами у них на руках. Но его ход оказался бесполезен для умозаключений: не успел он занять позицию, как Рэй потребовал подать сэндвичи и полпинты шерри-и стук прекратился (рука, держащая сандвич, барабанить не может). Но, с принесенным вином закон вероятностей реабилитировал себя: к Джеку вернулась удача, и «рыба» вернулась к нему со скромным прибытком, так что он встал из-за стола даже чуть богаче.

Джек не демонстрировал неподобающего удовлетворения: джентльмены играют для удовольствия и из-за недостатка сильных эмоций, но Стивен знал, что в душе он ликовал.

— Ты вернул мне удачу, Стивен, — признался он, когда они садились в седла. — Ты прервал самую дьявольскую последовательность карточных неудач из всех, что были в моей жизни. Черт возьми, неделю за неделей!

— Я к тому же принес тебе лосося и пару камбал.

— Рыба Софи! — завопил Джек. — Боже, у меня совсем из головы вылетело! Стивен, ты всем друзьям друг!

Они ехали через Кошэм молча, объезжая пьяных матросов, пьяных солдат и пьяных женщин. Стивен знал, что фортуна вновь повернулась к Джеку лицом у Маврикия: даже за вычетом доли адмирала, гонораров поверенным и взяток чиновникам — одни лишь захваченные корабли Ост-Индской Компании помещали его на одно из первых мест в списке удачливых капитанов. Но даже в этом случае… Когда они оставили позади последние дома, Стивен решился:

— Раз так, я должен тебе сказать неприятную вещь, из тех, что могут привести к разрыву между друзьями. Поскольку я только что занял у тебя приличную сумму, вряд ли мне пристало призывать тебя к бережливости, и даже к обычной осмотрительности (по крайней мере, призывать убедительно). Я не могу иметь права голоса и могу только заметить, что лорд Энсон, чье благосостояние было заработано тем же способом, что и твое, говаривал, что обогнуть мир — не значит познать мир.

— Я уловил твой намек. Ты хочешь сказать, что они плуты, а я болван?

— Я ничего не утверждаю, но только на твоем месте я бы не садился с этими людьми снова за игру.

— Да ладно, Стивен! Судья, боже правый! И человек на столь высоком посту в правительстве!?

— Я никого не обвиняю. Но имей я факты, а не просто подозрения, должность судьи для меня значит мало. Конечно, это неправильно и недопустимо, легковесно судить о большой группе людей, но так уж вышло, что все судьи, кого я знал, были невыносимыми в компании. Мне кажется, это обусловлено как дурным влиянием власти, так и постоянным пребыванием в праведном возмущении, что еще более вредоносно. Те, что судят и приговаривают преступивших закон, обрушивают на них речи, полные такого необузданного и мстительного пафоса, что выглядел бы фальшиво даже в устах архангела! А уж когда один грешник этак обрушивается на другого, причем беззащитного… Праведное негодование на публику, ежедневно! Помню одного, так буквально пену пускал — у него между губами виднелась белая полоса. Он тогда приговорил бедного парня к заморской каторге за плотские утехи с не по годам развитой девицей, а сам в то же время был такой ходок! Холодный, бездушный распутник, сластолюбец, развратник, завсегдатай заведения Мамаши Эббот на Дувр-стрит. Другой, в чьем доме не переводились контрабандные вино, чай и бренди, страстно вещал контрабандисту, что общество должно защищать от таких, как он и его товарищи. Но не думай, что я считаю этого твоего судью обязательно плутом, его респектабельность может быть обычной маской.

— Ладно, я ими займусь. Я обещал им еще одну встречу на следующей неделе, и тут уж я буду держать ухо востро. Деликатное дельце… Не стоило бы ссориться с Эндрю Рэем.

Они проехали шагом до вершины холма, сопровождаемые вьющимися за лошадьми козодоями, облюбовавшими виселицу на перекрестке. Через полмили Джек заговорил:

— Не могу поверить. Он большой человек в Сити, это не говоря уж о прочем. Он знает все про движения капиталов, как-то раз он мне сказал, что если я вложусь в Сток-банк, я получу хороший куш еще до конца месяца. И точно, мистер Персеваль показывал отчет, некоторые заработали тысячи. Но я не настолько прост, Стивен, ценные бумаги и акции — это чистая орлянка, я лучше займусь тем, в чем разбираюсь: кораблями и лошадьми.

— Угу, и добычей серебра.

— Но это же совсем другое дело! — возмутился Джек. — Я уже говорил Софи: Лоутерсы ничего не понимали в угле, когда его нашли на их землях. Все, что от них потребовалось — слушать специалистов, смотреть, чтоб были взяты надлежащие пробы — и ездить шестерней, стать богатейшим семейством на севере, с бог знает сколькими членами парламента, а один из них вот в эту самую минуту — лорд Адмиралтейства. Но нет, она не выносит бедного Кимбера, хотя он очень вежливый, любезный маленький человечек, называет его прожектером. Мы, когда последний раз были в городе, смотрели пьесу, и там, на сцене, один малый говорил, что если у них с женой разногласия, то всякий раз оказывается, что ошибалась именно она. И, хотя все улыбались и хлопали, я подумал, что это на самом деле хорошо сказано, и прошептал Софи на ухо: «Уголь!» Но она так смеялась, что не расслышала.

Джек вздохнул, и, сменив тон, заметил:

— Боже, Стивен, как сияет Арктур! Оранжевая звезда вон там. Завтра будет изрядный ветер с юго-запада, или я — голландец. Дурной ветер, с ним каши не сваришь.

Не каша, но суп ждал их в коттедже, и с ним — Софи, румяная и сонная, как образец заботливой жены, готовая наполнить их тарелки. Пока Стивен уписывал свою порцию, Джек вышел из комнаты и вернулся с прекрасной моделью корабля.

— Вот, — провозгласил он, — работа Мозеса Дженкинса, моделиста с верфи. Вот это я называю — Искусство, куда там вашему Фидию. Узнаешь?

— Стивен наклонился, чтобы осмотреть корабль тщательнее выше ватерлинии. Носовая фигура изображала женщину в развевающейся накидке, почему-то не то открывающую закрытое блюдо, не то бьющую в литавры, и что-то в ней было знакомое… Но Стивен никак не мог назвать судно, пока не заметил что-то вроде желтой пятнистой собаки, с мордой, как луковица, на спуске форштевня ниже женщины.

— Ну, что уж там, древний-древний «Леопард».

— В точку!

Джек влюблено разглядывал модель.

— Я думал, тебя собьет с толку его измененный кормовой транец, но ты все раскусил. Новопостроенный «Леопард». Вот новые диагональные упоры, видишь? И железные кницы Робертса. Весь набор в корму от квартердека заменен. Единственное, в чем я еще не разобрался — новомодный рудерпост. Тут все соответствует масштабу, а размерения оригинала таковы: гондек — сто сорок шесть футов, пять дюймов; по килю — сто двадцать футов и три четверти дюйма, ширина по миделю — сорок футов, восемь дюймов; водоизмещение — тысяча пятьдесят шесть тонн. Отличная штука для дальнего путешествия! К корме сужение всего в пятнадцать футов восемь дюймов, а глубина трюмов аж семнадцать футов и шесть дюймов! Ты помнишь, как мы тряслись над десятипенсовыми гвоздями на старом добром «Сюрпризе»? В утробе «Леопарда» хватит места и для десятипенсовых гвоздей и для всего прочего в надлежащем количестве. И зубки у него имеются, как видишь: двадцать две двадцатичетырехфуновки на нижней палубе, двадцать две двенадцатифунтовки на верхней, пара шестифунтовок на полубаке, четыре пятифунтовки на квартердеке. Ну и кормовыми погонными будут мои любимые медные девятифунтовки. Бортовой залп — четыреста сорок восемь фунтов, более чем достаточно, чтоб снести с поверхности моря любой французский или голландский фрегат, а линейных кораблей у островов Пряностей у них нет, далековато.

— Острова Пряностей, — промурлыкал Стивен, а затем, загораясь, спросил:

— А какой экипаж?

— Триста сорок три человека. Четыре лейтенанта, три офицера морской пехоты, десять мичманов — и даже у судового врача два помощника, Стивен. Нет недостатка в обществе, нет недостатка в жилом пространстве. И еще кое-что замечательно: наконец-то у меня есть время подготовиться и набрать людей по собственному выбору. Том Пуллингс будет у меня первым лейтенантом, Баббингтон сейчас на пути из Вест-Индии, и, надеюсь, я смогу забрать Моуэтта на Мысе Доброй Надежды. Ты увидишь Пуллингса уже в четверг, вместе с Хейвудом. Тому будет, также как и нам, интересно послушать о тех водах, и про Блая, потому что ему ведь придется принять командование, я имею в виду, ему пришлось бы командовать, случись что со мной.

В четверг явился мистер Пуллингс. В своей искренней радости от встречи с Джеком и Стивеном он, казалось, совершенно не изменился и остался тем же длинноногим и длинноруким, стеснительным и дружелюбным угловатым парнем-гардемарином, что впервые встретился со Стивеном много лет назад. На самом деле, конечно, Том изрядно прибавил с тех пор в весе, и тело его и характер обрели основательность. Во всем, начиная от ловкого обращения с маленьким Джорджем, принесенным для показа, и до манеры общения с капитаном Хейвудом, проглядывал человек, умело управляющий течением своей жизни. Конечно, он был почтителен, но это было почтение офицера и моряка к более опытному собрату.

Несмотря на все проявленное любопытство, о Блае они узнали немного:

— Не хочу говорить ничего плохого про такого великолепного моряка, как капитан Блай. Но он, будучи сам очень чувствительным человеком, совершенно не осознавал, когда оскорблял других. Мог оболгать вас перед всей командой, а на следующий день пригласить на обед. С ним просто не знали, чего ждать в следующий момент. Устроил подштурману Кристиану веселую жизнь, хотя, возможно, даже любил его — на свой манер. Совершенно не чувствовал настроения людей, был крайне удивлен, когда команда «Баунти» поднялась против него. Странный, фантастический человек. Меня просто изводил, пытаясь поучать, как делать наблюдения за Луной, так что я едва не закончил свою жизнь как самый закоренелый злодей. А тиммермана своего отдал под трибунал «за дерзость», и это после того, как они выжили в том путешествии на шлюпке. Пройти с человеком четыре тысячи миль в лодчонке — и отдать его под суд в Спитхеде!

Последовавшее молчание нарушалось лишь треском разгрызаемых орехов. Хейвуд был тогда мальчишкой, пробудившись от глубокого сна, он обнаружил, что кораблем завладели вооруженные, озлобленные, решительные бунтовщики, что капитан стал пленником и к борту уже подвели шлюпку для несогласных… Он заколебался, потерял голову и убежал вниз. Это не было каким-то злостным преступлением, но и героического в этом поступке было немного — так что обсуждать его он не любил.

Джек, знающий о его чувствах, пустил бутылку по кругу, и, через некоторое время, Стивен спросил капитана Хейвуда, что он может сказать о птицах Таити?

Выяснилось, что немного: «…там были попугаи разных видов, какие-то голуби и чайки, обычные, морские…»

Стивен погрузился в воспоминания, пока моряки обсуждали особенности «Леопарда», и его вернул к действительности только крик Хейвуда:

— Эдвардс! Вот уж о ком я не собираюсь скрывать своего мнения. Мерзавец, каких мало, а моряк из него… Надеюсь, он гниет в аду!

Капитан Эдвардс командовал «Пандорой», фрегатом, посланным захватить мятежников. Ему удалось обнаружить тех, что остались на Таити. Хейвуд в мыслях видел себя вновь мальчишкой, отплывшим к кораблю, увиденному у берега, счастливым, уверенным в радушном приеме. Он выпил залпом свой бокал, и с горечью продолжил:

— Этот чертов выродок заковал нас в кандалы и запер в штуковину, которую он окрестил «ящик Пандоры». Этот ящик стоял на квартердеке, четыре на шесть ярдов. Нас всех запихнули в него, и виноватых и невиновных — и держали там четыре месяца, пока он искал Кристиана и остальных. Он их так и не нашел, тупой болван — а мы все это время сидели в кандалах в этом ящике, он никогда не позволял нам выйти, даже в гальюн. И мы были в этом ящике и в кандалах и тогда, когда этот проклятый содомит загнал свой корабль на риф у входа в пролив Индевор. И что он сделал, как вы думаете, когда мы тонули? Ничего, совсем. Не снял с нас кандалы, не выпустил из ящика, хотя корабль тонул долгие часы. Если бы капрал корабельной полиции не кинул ключи через решетку в последний момент, мы бы все утонули — но и так четверых затоптали в свалке у выхода, по шею в воде. А потом, хотя у него было четыре шлюпки, он не догадался спустить в них провизию. Немного сухарей и два или три бочонка с водой — все, что у нас было, пока мы не обнаружили в Каупанге голландский корабль, но для этого пришлось пройти тысячу миль по морю. Да и за то, что этот идиот смог хотя бы найти Каупанг, благодарить надо штурмана. Мерзавец. Это не по-христиански, а то бы выпил я за его вечное проклятие, до скончания дней.

Хейвуд, тем не менее, выпил, но молча. Затем его настроение резко изменилось, и он начал рассказывать слушателям про воды Индии, чудеса Тимора и Серама, про ручных казуаров, гуляющих среди тюков пряностей, про потрясающих бабочек Целебеса, яванских носорогов, знойных девушек Сурабайи и течения пролива Алас. Это было захватывающее повествование, и, несмотря на сообщения из гостиной, что кофе стынет, они готовы были слушать и слушать, но когда Хейвуд заговорил о дхау паломников, направляющихся в Аравию, он начал запинаться. Он начал повторять фразы по нескольку раз, обеспокоенно поглядывая по сторонам, затем ухватился за стол, поднялся на ноги, и стоял, пошатываясь, не в силах вымолвить ни слова, пока Киллик и Пуллингс не вывели его из комнаты.

— Это был бы всем вояжам вояж, — заметил Стивен, — как бы я хотел в нем участвовать, но, увы…

— О, Стивен! — воскликнул потрясенный Джек, — я же на тебя рассчитывал!

— Ты же немного осведомлен о моих делах, Джек. Я себе не хозяин, и, боюсь, когда я вернусь из Лондона (а мне нужно туда во вторник), выяснится, что мне придется отклонить твое предложение. Да и сейчас можно сказать, что это вряд ли возможно. Но в любом случае я тебе обещаю, что у тебя будет отличный врач. Я знаю очень способного молодого человека, отличного хирурга и знающего натуралиста. Он специалист по кораллам и отдаст зуб за возможность пойти с тобой.

— Это не мистер ли Диринг, кому ты послал все наши кораллы с Родригеса?

— Нет. Джон Диринг — это человек, про которого я говорил тебе днем. Он умер у меня на столе.

Глава 2

Когда почтовая карета въехала на окраину Питерсфилда, Стивен Мэтьюрин раскрыл свой саквояж и вытянул оттуда квадратную бутыль. Он смотрел на нее с вожделением, но при этом разумом осознавал, что, как бы он ни жаждал ее содержимого, по установленным им самим для себя правилам, кризис он должен пережить сам, без всякой помощи. Наконец, он опустил стекло и выкинул бутыль в окно.

Бутылка попала не на мягкую дерновину, а на камень, и взорвалась, словно маленькая граната, залив дорогу настойкой лауданума. Форейтор повернулся на звук, но, встретив холодный враждебный взгляд бледных глаз своего пассажира, он подчеркнуто переключил внимание на встречную двуколку, и крикнул ее кучеру, что: «…живодерня всего в четверти мили, первый поворот налево, если он хочет избавиться от своей дохлятины». В Годалминге, однако, когда меняли лошадей, он посоветовал коллеге: «…приглядывать за малым в дилижансе».

— Странный малый, то ли накинется вдруг, то ли начнет вдруг швыряться из окна пинтами крови, как тот хлыщ в Кингстоне — кому потом карету чистить?

Новый форейтор заверил, что глаз не спустит с чудика. Однако, когда карета тронулась, до форейтора дошло, что никакая бдительность не помешает джентльмену швырять бутыли с кровью из окна, если ему втемяшится это сделать. Так что парень был очень рад, когда Стивен потребовал остановиться у аптеки в Гилдфорде. Несомненно, думал он, пассажир захотел приобрести там снадобье, которое позволит ему отдыхать весь остаток путешествия.

На самом же деле джентльмен и аптекарь искали на полках кувшин с достаточно широким горлышком, чтоб засунуть туда руки покойницы, которые Стивен вез в своем носовом платке. Таковой, наконец, был найден, заполнен и залит до краев лучшим очищенным винным спиртом. Покончив с этим, Стивен заявил:

— Раз уж я здесь, почему бы мне не взять пинту спиртовой настойки лауданума.

Бутыль с лауданумом Стивен сунул в карман пальто, а неприкрытый кувшин понес в руках к карете. Форейтор увидел в стеклянном кувшине серые руки с синеватыми ногтями в чистом, как слеза, свежем спирте. Он взгромоздился на свое место, не издав ни звука, но его чувства, похоже, передались лошадям, которые понеслись по лондонской дороге, сквозь Рипли и Кингстон, вокруг Путни-Хиз, через заставу у Воксхолла, через Лондонский мост, и, наконец, к гостинице «Грэйпс» в округе Савой, где Стивен всегда снимал комнату. Скорость его прибытия поразила хозяйку, которая воскликнула:

— Доктор, я вас никак не ждала к этому часу! Ваш ужин еще даже не ставили на плиту! Но, может, миску супа с дороги? Добрая миска супа и телятина — вас устроит?

— Нет, миссис Броуд, — ответил Стивен, — я только сменю костюм и сразу должен идти. Люси, дорогая, будьте любезны, отнесите маленький саквояж наверх, мне придется нести кувшин. Форейтор, вот вам за беспокойство.

В «Грэйпс» к доктору Мэтьюрину привыкли. Ну, кувшин, ну и что? Более того, его встретили скорее с одобрением — мизинец повешенного ведь приносит счастье, штука раз в десять сильнее, чем его же веревка — а тут целых два! В общем, кувшин не вызвал особого удивления, а вот явление Стивена в модном пальто бутылочно-зеленого цвета и с припудренными волосами повергло окружающих в ступор. На него глазели, стараясь не казаться назойливыми, но не могли отвести глаз. Стивен, однако, не заметил произведенного эффекта, и молча скрылся в своей почтовой карете.

— И не скажешь, что это тот же самый джентльмен, — выдохнула миссис Броуд.

— Может, он жениться собрался, — Люси схватилась за грудь. — Вон, в гостиной один, женился по контракту.

— Не иначе, тут леди замешана, — заключила миссис Броуд. — Это ж не видано, чтоб такой неряха выходил таким пригожим — и чтоб обошлось без леди. Надо было хоть ценник с его галстука сорвать, да я не решилась, даже после стольких лет.

Стивен велел кучеру высадить его в Хэймаркете, сказав, что хочет пройти остаток пути пешком. На самом деле, ему надо было убить чуть не целый час до назначенного времени, а потому он медленно побрел через Сент-Джеймсский рынок в направлении угла Гайд-Парка, а затем сделал полдюжины кругов по Сент-Джеймсской площади. В этой части города его одежда не привлекла ничьего внимания, кроме уличных женщин, которых тут хватало: в арках, в дверях лавок, в портиках. Некоторые из них были злобные, язвительные мегеры с отвисшими грудями, видимо, на любителя; другие слишком юные, хрупкие создания. Их было столько, что было непонятно: откуда у них возьмется достаточно клиентов, даже в таком большом городе?

Одна уверяла Стивена, что накормит его завтраком (с колбасками), если он пойдет с ней. Он отклонил приглашение, сославшись на предстоящую встречу с любимой, но мысль о еде завладела его разумом настолько, что он прошел в аллею за Сент-Джеймс-стрит, переполненную праздными лакеями, и купил у какой-то старухи пирог с бараниной, с пылу с жару. Намереваясь есть на ходу, он нес пирог в руке, пока не дошел до Элмака, где давали бал. Здесь Стивен задержался в небольшой толпе зевак, разглядывающих подъезжающие кареты.

Он пару раз куснул пирог, и его аппетит (более воображаемый) пропал. Он предложил пирог большой черной собаке из клуба по соседству, что сидела рядом, глядя на него. Та понюхала подношение, сконфуженно глянула ему в лицо, облизнулась и отвернулась. Мелкий мальчишка предложил:

— Если хочешь, губернатор, я его съем.

— На здоровье, — отозвался Стивен, уходя через Грин-парк, причудливо освещенный молодым месяцем, в тусклом свете которого едва виднелись парочки и одинокие ожидающие фигуры среди ближних деревьев. Стивен не был боязлив, но парк нынче видел достаточно убийств, а этим вечером его жизнь была для него еще более драгоценна, чем обычно, так что, несмотря на опыт и попытки успокоиться, сердце его колотилось, как у мальчишки. Наконец, он вышел на Пикадилли и свернул вниз, на Клержес-стрит.

Номер семь оказался большим домом, разделенным на квартиры, с одним швейцаром у входа, отворившим дверь на стук.

— Миссис Вильерс дома? — вопрос был задан подчеркнуто безразличным тоном, но хриплый голос Стивена выдавал волнение.

— Миссис Вильерс? Нет, сэр. Она здесь больше не живет.

Тон швейцара был неприветливым, он сразу же сделал попытку захлопнуть дверь.

— В таком случае, — Стивен быстро протиснулся внутрь, — я бы хотел видеть хозяйку.

Хозяйке, которая топталась за занавешенной остекленной дверью, выходящей в коридор, тоже хотелось его видеть, и, наверняка, она была склонна поделиться с ним любой информацией: «… Я ничего не знаю о ее делах, это неслыханное и небывалое дело, никогда до этого полицейский офицер не перешагивал порог этого дома! Мне просто больно думать, что все обитатели дома теперь под подозрением, а ведь я никогда не одобрила бы даже малейшего отступления от закона! Все соседи, вся паства Сент-Джеймсского собора, все торговцы подтвердят: миссис Мун — никогда не одобрит отступления от закона!»

В ходе дальнейшей беседы, затрудненной постоянными попытками подтвердить высочайшую репутацию хозяйки, выяснилось, что речь идет о нескольких неоплаченных счетах. Стивен заявил, что готов немедля исправить это упущение, если ему дадут возможность просмотреть их. Ибо он врач миссис Вильерс (доктор Мэтьюрин, к вашим услугам), и некоторых членов ее семьи, и вполне уполномочен на подобные действия.

— Мэтьюрин!? — воскликнула миссис Мун, — у меня письмо для джентльмена с таким именем. Сейчас принесу.

Она внесла свернутый и запечатанный лист, подписанный таким знакомым Стивену почерком, в купе с пачкой счетов, свернутых в трубку и перевязанных лентой. Стивен сунул письмо в карман и уставился на счета. В чем-чем, а в скромности Диану он никогда не подозревал, равно и в том, что она будет жить по средствам, но и даже при этом некоторые бумаги вызывали оторопь.

— Ослиное молоко!? Но у миссис Вильерс нет чахотки мадам… А если б, Боже упаси, и была — столько ослиного молока не выпил бы и целый полк за месяц!

— Это не для питья, сэр. Некоторые леди любят принимать ванны из ослиного молока — для улучшения цвета кожи. Хотя я никогда не видела леди, которой бы это требовалось меньше, чем миссис Вильерс.

— Ну, а теперь, мадам, — Стивен выписал суммы и подвел черту под ними, — может, вы будете так добры и коротко объясните мне, почему миссис Вильерс съехала столь внезапно? Ведь квартира, насколько мне известно, оплачена до Михайлова дня.

Рассказ миссис Мун не был ни кратким, ни связным, но из него было ясно, что некий джентльмен, сопровождаемый внушительными помощниками, спросил миссис Вильерс. Когда ему сказали, что она не может принять незнакомого джентльмена, он поднялся наверх, приказав швейцару именем закона оставаться, где он есть, а его помощники достали жезлы с коронами — и никто не посмел стронуться с места. Она так и не узнала, были ли это полицейские[2], но некоторые из них охраняли заднюю дверь, а другие прошли в кухню — и сказали слугам, кто они есть. Кроме того, они сказали, что джентльмен — посланный из офиса Государственного секретаря или чего-то в этом роде. Сверху послышался разговор на повышенных тонах, и джентльмен с двумя полицейскими свели вниз миссис Вильерс и ее камеристку-француженку и посадили их в карету. Они были вежливы, но тверды, не позволили миссис Вильерс поговорить с миссис Мун или кем-нибудь еще, и, уходя, заперли ее квартиру. А потом джентльмен вернулся с двумя клерками и вынес оттуда кучу бумаг.

Никто не мог понять, что все это значило, но в четверг камеристка, мадам Гратипу, неожиданно вернулась и упаковала их вещи. Она не говорит по-английски, но миссис Мун показалось, что она говорила что-то об Америке. К несчастью, позже днем миссис Мун не было дома — когда явилась миссис Вильерс с джентльменом, которого она называла «мистер Джонсон». Джентльмен — американец, у него типичный говор, старомодный и гнусавый, будто через нос, но очень хорошо одет. Миссис Вильерс была необычайно возбуждена, много смеялась, прошлась по своим комнатам, проверив, все ли упаковано, выпила чаю, щедро оделила слуг чаевыми, оставила письмо доктору Мэтьюрину, и в четыре укатила в карете — и только ее и видели. О месте назначения ее ничего не известно, слуги не посмели расспрашивать столь важную леди, и такую щедрую.

Стивен поблагодарил хозяйку и выдал ей чек на всю сумму, заметив, что он никогда не носит с собой такую сумму наличными.

— Ну конечно, — согласилась миссис Мун, — это было бы верхом неосторожности. Вот только третьего дня на этой самой улице джентльмена обчистили на четырнадцать фунтов и часы, незадолго после заката. Может, Вильяму вызвать вам коляску или кэб? На улице темно, как в смоляной бочке.

— Простите? — мысли Стивена были далеко.

— Не желаете экипаж, сэр? На улице темно, как в бочке, — повторила хозяйка.

В душе у Стивена царила такая же тьма, ибо он знал — что содержит письмо: прощание, отставка, крушение надежд.

— Думаю, не надо, — отозвался он. — Мне всего-то несколько шагов пройти.

Эти шаги привели его в кофейню на углу Болтон-стрит — и правда, всего несколько. Он толкнул входную дверь, сел за столик и заказал кофе. Множество мыслей, тем не менее, успело пронестись у него в голове: идеи, воспоминания формировались быстрее, чем приходили слова, которые, пусть несовершенно, могли бы рассказать историю его отношений с Дианой Вильерс, отношений, в которых долгие периоды ненастья перемежались редкими моментами сверкающего счастья — и последний, как он надеялся до нынешнего вечера, должен был завершиться счастливым финалом. И если до этого момента он был чересчур осторожен, чтобы безоглядно поверить в свой успех, то теперь у него не хватало решимости признать свое полное поражение. Он выложил письмо на стол и смотрел на него. Неоткрытое письмо ведь могло содержать и назначенное свидание, пока оно неоткрыто — оно питало надежду.

Наконец он вскрыл конверт.

«Мэтьюрин, я снова отвратительно обхожусь с вами, хотя в данном случае это не только моя вина. Случились крайне неприятные события, у меня нет времени объяснять, но вышло так, что один из моих друзей повел себя крайне неосмотрительно. Дальше больше, меня преследовала банда вороватых негодяев, которые перерыли все мои вещи и бумаги, а затем допрашивали несколько часов. Я не могу сообщить, в совершении какого преступления меня обвиняют, но сейчас, пока я на свободе, я решила немедленно вернуться в Америку. Мистер Джонсон здесь сейчас, и он все устроит. Я понимаю, что я чересчур поспешна в своем решении: мне уже не вернуться в Англию простой страстной и своевольной девушкой — эти проблемы с законом (и это к лучшему) потребуют терпения и выдержки. Я больше не увижу вас, Стивен. Простите меня, пусть без ответа. Думайте обо мне, ваша дружба чрезвычайно дорога мне».

В краткой вспышке возмущения, гнева и разочарования он подумал о небывалом напряжении всех своих душевных сил в последние несколько недель, о том, как росла в нем надежда, которую он холил и лелеял вопреки разуму, об их частых бурных разногласиях — но пламя угасло, оставив не столько сожаление, сколько немое темное отчаяние.

Когда он шел по улице к кофейне, его взгляд, натренированный на подобные вещи, автоматически засек двух мужчин, следовавших за ним. Они все еще вертелись у входа, когда он вышел, но он продемонстрировал абсолютное безразличие к их присутствию. Они, тем не менее, оберегли его от неприятной встречи в Грин-парк, где он бродил задумчиво среди деревьев, пока его ноги не вынесли его к гостинице. У себя в номере он провалился в сон, глубокий и тяжелый, как свинец.

От медленного пробуждения с воспоминаниями о вчерашнем он был избавлен грохотом сапог по входной двери и криком, что явился официальный посыльный, который должен передать письмо доктору лично в руки.

— Пусть войдет, — подал голос Стивен.

Это была короткая записка с просьбой, а точнее, с указанием Стивену быть в Адмиралтействе в полдевятого (а не как было назначено ранее, в четыре). Тон записки был необычным.

— Ответ будет, сэр? — поинтересовался посыльный.

— Да, сейчас.

И Стивен написал в той же холодной казенной манере: «Доктор Мэтьюрин с наилучшими пожеланиями адмиралу Сиврайту сообщает, что будет ждать его в полдевятого утра сегодня».

Без четверти девять адмирал все еще ждал доктора Мэтьюрина, и, наконец, в девять ровно, Стивен, торопящийся по плацу, встретил бывшего шефа флотской разведки, сэра Джозефа Блэйна, страстного энтомолога и своего искреннего друга, только что вышедшего с раннего заседания Кабинета. Они обменялись лишь парой слов, ибо Стивен опаздывал, но договорились встретиться позже в этот день, а затем Стивен поспешил на встречу, а сэр Джозеф направился в Сент-Джеймс-парк.

— Эгей, доктор Мэтьюрин! — воскликнул адмирал, когда Стивен вошел в кабинет. — Что это за дьявольщина? Люди из управления притаскивают пару шлюх, занятых сбором информации, и в их бумагах находят ваше имя!

— Не понимаю вас, сэр, — Стивен холодно воззрился на адмирала. Это был первый раз, когда они встречались без действующего главы департамента, мистера Уоррена.

— Не буду ходить вокруг да около. Есть две женщины: миссис Вильерс и миссис Уоган, в секретариате кабинета давно положили глаз на обеих, особенно на Уоган — у нее связи с сомнительными персонами из французских роялистов и с американскими агентами. Наконец, секретариат решил действовать, и вовремя, честью клянусь: в доме Уоган они нашли интереснейшие бумаги, многие пришли на имя Вильерс и были ей переданы Уоган. А на квартире Вильерс они нашли письма, включая и вот это.

Адмирал открыл конверт, и Стивен узнал собственный почерк.

— И вот вы здесь, — адмирал не дождался от Стивена ответа. — Все мои карты на столе. Кабинет настаивает на объяснениях. Что мне им сказать?

— Одной карты не хватает, — парировал Стивен. — Как вышло, что кабинет обратился за объяснениями к вам? Надо ли так понимать, что характер моей деятельности разглашен третьей стороне без моего ведома? Против всех моих договоренностей с нашим департаментом? Против всех законов конспирации?

Работа Стивена на разведку была для него главным делом жизни, ибо он всей душой ненавидел тиранию Наполеона, и считал (совершенно справедливо), что способен таким образом наносить ей чувствительнейшие удары в этой области. Но также он знал о непостижимом разнообразии британских разведывательных служб и шокирующей дилетантской открытости многих из них. Нарушение же секретности могло стоить ему как возможности действовать и далее на своем поприще, так и самой жизни.

Стивен не знал (да и разум его был сегодня не в лучшей форме), что адмирал лжет. У миссис Уоган среди прочего были найдены бумаги одного из младших лордов Адмиралтейства. Кабинет уведомил об этом адмирала, и это именно сам адмирал требовал разъяснений. Это был с его стороны чистый блеф, но он подействовал на расстроенного Мэтьюрина, внезапно почувствовавшего, как вместо апатии в нем поднимается красная волна гнева — его секрет выдан!

— Клянусь душой, — голос Стивена окреп, — это МНЕ надо настаивать! Я требую, чтоб вы прямо сказали мне, как вышло, что люди из кабинета назвали вам мое имя?

Адмиралу теперь пришлось думать, как отступить, не теряя лица. Он попытался замять вопрос, и, смягчив тон, заявил:

— Ну, во-первых, позвольте мне изложить меры, которые были приняты. Все возможные каналы утечек перекрыты, можете быть уверены. Мы содержали женщин по отдельности, и Уоррен вскоре вытащил из Уоган вполне достаточно для виселицы. Но у нее имеются высокопоставленные, или, по крайней мере, довольно влиятельные защитники (она очень красивая женщина), и, учитывая как это, так и вообще нежелательность казни, и еще то, что она добровольно назвала несколько полезных имен, мы заключили сделку: она будет приговорена только к заморской ссылке, не более. Мы могли бы выдвинуть куда более внушительный список обвинений, включая попытку убийства (она пулей сбила парик с головы посланного), но мы решили молчать. Что до Вильерс, тут мы решили не давать делу хода. Ее объяснения, что она передавала письма просто по дружбе, считая, что это интрижка Уоган с женатым мужчиной, было трудно опровергнуть. А она к тому же стала американской гражданкой, и тут возникают непреодолимые сложности с законом. Правительство не желает дальнейшей конфронтации с Америкой на данном этапе войны. Достаточно наших захватов людей на их кораблях, не хватало нам еще захватов их женщин. Да и в самом деле она может быть невиновна. А, глядя на нее, я подумал: то, что она заявила о помощи в любовной интриге, вполне в ее характере. Она удивительно хорошо держалась, она еще прекраснее Уоган, прямая, как стрела… Смотрела на нас дикой кошкой, красная от гнева, осыпала служащего Кабинета такими словами — солдату впору, а какая грудь, хе-хе! Я подставился под пару бортовых залпов от нее, ах, как бы хотелось сойтись поближе, хе-хе-хе!

— Вы грубиян, сэр. Вы забываетесь. Я настаиваю на ответе на свой вопрос, и не собираюсь вместо него выслушивать болтовню в хамской манере.

Расслабившийся в своих сладострастных воспоминаниях адмирал действительно забылся, но эти слова грубо вернули его к действительности. Он побледнел, и, приподнявшись из кресла, завопил:

— Позвольте напомнить Вам, доктор Мэтьюрин, что в нашей службе есть такое понятие, как дисциплина!

— А мне позвольте напомнить вам, сэр, что здесь есть такое понятие, как верность слову. И, к тому же, вынужден заметить, что ваша манера говорить о данной леди пристала бы скорее похотливому сопляку — подручному кабатчика. Из ваших же уст это звучит грязным оскорблением. Клянусь причастием, сэр, я прищемлял носы и за меньшее. Доброго дня, сэр. Если вам понадобится, вы знаете, где меня найти.

Стивен вышел, отпихнув входящего клерка.

— Пошлите за морскими пехотинцами! — взревел адмирал, чья физиономия теперь была ярко-алой.

— Да, сэр — пролепетал клерк. — Тут сэр Джозеф, спрашивает, куда запропастился доктор Мэтьюрин. Сию минуту позову морских пехотинцев.

Выйдя через секретную зеленую дверь к парку, Стивен почувствовал, что его гнев затухает, и вместо него накатывает усталость, словно завесой укрывая и мысли и чувства. Пройдя уже чуть не четверть мили к востоку, он осознал, что колени его и руки дрожат, и что нервы его расходились хуже некуда — и пошел быстрее, к «Грэйпс», где ждала его квадратная бутыль на каминной полке.

Миссис Броуд, выглянувшая из своей двери на солнышко, увидела его на дальнем конце улицы. Она разглядела лицо Стивена, когда он был еще довольно далеко, и, когда он вошел, окликнула его своим глубоким, бодрым голосом:

— Вы как раз вовремя для позднего завтрака, сэр. Прошу, идите в гостиную и садитесь за стол. Там как раз растопили огонь. Ваши письма на столе, Люси принесет вам бумагу. Кофе будет сию же минуту. Вам не помешает завтрак, сэр, вы ведь ушли в такую рань нынче, сэр, да на пустой желудок, а еще и на улице так сыро.

Стивен пытался возражать, но без толку: нет, он не может пойти наверх, в его комнате убираются, там метлы и ведра, он может споткнуться в темноте! И он сидел, уставившись на огонь, пока запах свежесваренного кофе не наполнил комнату и не заставил его повернуться к столу. Почта состояла из «Монографии о сифилисе» с дарственной надписью автора и «Философских трудов». После двух чашек крепкого кофе, унявших колотивший его озноб, он машинально съел все, что Люси поставила перед ним, ибо все его внимание поглотила статья Хамфри Дэви про электрические свойства ската. «Преклоняюсь перед этим человеком», — пробормотал он, принимаясь за очередной бифштекс. Дальше опять этот шарлатан Мэллоуз со своей убогой теорией, что чахотку вызывает избыток кислорода. Он прочел эту чепуху, разбивая аргументы автора один за другим.

— Разве я уже не ел бифштекс? — спросил он, увидев перед собой новую кастрюлю с подогревом.

— Только один, маленький, сэр, — Люси положила еще один на его тарелку.

— Миссис Броуд говорит, что нет ничего лучше бифштекса для улучшения крови. Но его обязательно надо есть, пока горячий.

Люси говорила вежливо, но твердо, как с человеком слегка не в себе, ибо они с миссис Броуд знали, что он ничего не ел в поездке, не ужинал и не завтракал, да еще и спать лег в сырой рубашке.

Вгрызаясь в гренки с мармеладом, Стивен разнес в пух доводы Меллоуза снизу доверху, и, заметив, с каким негодованием рука его подчеркивает предложения с пустопорожней болтовней, сделал вывод: «Я пока еще не умер».

— Сэр Джозеф Блэйн хочет увидеться с вами, сэр, если вы не заняты, — миссис Броуд лучилась довольством от того, что у ее постояльца столь респектабельные друзья.

Стивен поднялся, придвинул к камину стул для сэра Джозефа, и предложил ему кофе.

— Вы ведь от адмирала, полагаю?

— Да, но надеюсь, что я явился в роли миротворца. Дорогой мой Мэтьюрин, вы не слишком сурово с ним обошлись?

— О да, — отозвался Стивен, и был бы счастлив обойтись с ним еще суровее — где и как он пожелает. Я полагал, что встречу его секундантов сразу по возвращении, но, возможно, он оказался таким трусом, что захотел посадить меня под арест. Это бы меня не удивило, я слышал, как он орал что-то в этом роде.

— В его состоянии это было естественно. Он, вероятно, более подходит для физической, чем для интеллектуальной стороны своих обязанностей, и, как вы знаете, задумано было, что к последней его и не подпустят…

— И о чем же думал мистер Уоррен, поручая ему подобные дела? Извините, я вас перебил…

— Он болен! Он неожиданно заболел, да так, что вы бы его и не узнали!

— Что с ним?

— Удар. Сильнейший паралич. Его прачка (у него кабинет в Замке), нашла его внизу лестницы. Речь потеряна, правые рука и нога парализованы. Ему пустили кровь, но слишком поздно. Говорят, надежды мало.

Оба соболезновали мистеру Уоррену, своему надежному, пусть и невыдающемуся коллеге, но в данный момент, однако, оба понимали, что его удар — это усиление позиций адмирала Сиврайта.

После паузы сэр Джозеф продолжил:

— Просто счастье, что я вошел в Адмиралтейство именно в тот момент: а я забыл сказать вам, что Общество Энтомологии устраивает внеочередное заседание нынче вечером. Адмирала я застал в невообразимом гневе, а оставил спокойным и, как это ни невообразимо для человека его звания, почти признавшим свою ошибку.

Я объяснил ему, что, во-первых, вы наш абсолютно добровольный сотрудник, и уж никак не его подчиненный по службе в нашем подразделении, что ваша самоотверженная работа, выполняемая с большим риском для жизни, позволяет нам достигать удивительных результатов — я перечислил ему несколько, а заодно несколько полученных вами ран.

Я заявил, что миссис Вильерс — дама из весьма уважаемой семьи с большими связями и объект вашего … — он поколебался, встревожено взглянул в ничего не выражающее лицо Стивена, — глубочайшего уважения и восхищения в течение многих лет, а вовсе не новая знакомая, как он думал. Что лорд Мелвилл заявлял, что вы один в любой день стоите линейного корабля — сравнение, которое я бы оспорил — ни один линейный корабль, даже первого ранга, не смог бы преподнести нам испанский флот с золотом в четвертом году. И если Сиврайт неосторожным разговором об этом нелегком деле оскорбил вас так, что вы откажетесь от дальнейшей службы, то, несомненно, первый лорд потребует отчета, каковой пройдет через мои руки. Между нами, моя отставка в итоге оказалась фиктивной, в должности советника я каждую неделю участвую в совещаниях, и были завуалированные предложения принять отдел с весьма широкими полномочиями — и Сиврайт об этом наслышан. Так что, если желаете, он готов принести извинения.

— Нет, нет. У меня нет желания унижать его, да это и неразумно. Но изображать сердечность при встречах с ним мне будет нелегко.

— То есть, вы не уходите? Вы не покинете нас? — сэр Джозеф сжал руку Стивена и потряс ее. — Очень рад! Это по-нашему, Мэтьюрин!

— Нет, не ухожу. Но, как вам прекрасно известно, наша работа не может выполняться без абсолютного взаимопонимания. Как долго адмирал пробудет с нами?

Сэр Джозеф был откровенен:

— Добрую часть года. Если я не утоплю его раньше.

Стивен кивнул, и, после паузы, заметил:

— Ну и, конечно, меня обозлила эта неуклюжая попытка манипулирования: тупой «сапог» убаюкивает предполагаемого двойного агента, рассказывая ему о предпринимаемых шагах, бог ты мой! И я должен был проглотить эту чушь вместе с нарочитым вздором — да это бы не обмануло и мальчишку умеренных умственных способностей! Он ведь сам все это устроил, в меру своего разумения, да? А ссылка на коллег из Министерства — это такой примитивный флотский трюк, верно?

Сэр Джозеф кивнул с тяжелым вздохом.

— Ну конечно, я должен был бы догадаться сразу. Непостижимо, где были мои мозги?! Впрочем, они блуждают где-то уже давно… Взять эту непростительную ошибку с сообщениями Гомеса.

Стивен оставил его в почтовой карете, и этот случай был прекрасно известен сэру Джозефу: классический ляп утомленного перегруженного агента.

— Ну, их же нашли в течение суток, конверты были нетронуты — попытался успокоить Стивена сэр Джозеф. — Никакой беды не приключилось. Но вы, и правда, не в форме. Я говорил бедняге Уоррену, что вояж в Виго сразу после Парижа — это слишком для человеческих сил. Дорогой мой Мэтьюрин, вы утомлены, вы должны простить меня за эти слова, но вы действительно переутомились. Как ваш друг, я вижу вас лучше, чем вы сами. Ваше лицо заострилось, глаза запали, цвет кожи нездоровый. Хотел бы дать вам совет, как врач.

— Ну конечно, — Стивен прощупал свою печень, — не стоит игнорировать свое здоровье. Я бы никогда не сорвался на адмирала, владей я собой в должной степени. Я сейчас принимаю курс лекарства, позволяющего мне как-то перебиваться со дня на день — но ведь это средство сродни Иуде, и, хотя я могу остановиться, когда пожелаю, оно может сыграть со мной дурную шутку. Подозреваю, что именно оно ослабило мой разум в том случае, когда я потерял своего пациента, и это тяжко гнетет меня.

Стивен редко доверялся кому-либо, но к сэру Джозефу он испытывал большую симпатию и не меньшее уважение, и сейчас, терзаемый душевной болью, он спросил:

— Скажите, Блэйн, насколько Диана Вильерс вовлечена в это дело? Вы знаете, как для меня это важно…, вы знаете почему…

— Хотелось бы мне дать простой и ясный ответ, но, говоря по чести, я могу лишь изложить свои впечатления. Я думаю, миссис Уоган в большой степени навязала ей это дело, но миссис Вильерс — не дура, а тайная любовная переписка редко имеет форму полноформатного документа в сорок страниц. Да и поспешный отъезд: скачка четверо суток напролет до Бристоля, шестивесельная шлюпка и двадцать фунтов, обещанные гребцам, если догонят «Сан-Суси», уже поймавшую ветер в проливе Ланди… Это добавляет цветов в картину с нечистой совестью.

Правда, я склонен связывать спешку с мистером Джонсоном, таким образом, это чисто личные мотивы. Хотя, будучи американцем, он не может не интересоваться информацией, весьма ценной для его страны. Мы не обнаружили никакой связи между ним и миссис Уоган, кроме общей знакомой — миссис Вильерс, и, конечно, американских интересов. Ведь, в любом случае, в выигрыше от этой деятельности Соединенные Штаты, не Франция. Миссис Уоган — это их Эфра Бен. Да, Эфра Бен.

— Это распутница прошлого века, писавшая пьесы?

— Нет-нет, Мэтьюрин, вы не о том, — сэр Джозеф был доволен, — вы совершаете распространенную ошибку. Что до ее морали, тут мне сказать нечего, но она была первым и выдающимся среди агентов нашей разведки. Я держал в руках несколько ее сообщений из Антверпена как раз на неделе, когда мы разгребали бумаги Тайного Совета, и они великолепны, Мэтьюрин, просто великолепны! Вообще, красивая женщина с острым умом в разведке незаменима. Она ведь сообщила, что де Рюйтер собирается сжечь наш флот. Правда, ничего так и не было сделано, и корабли сожгли, но сообщение — просто образец отличной работы. Да, да.

Последовала долгая пауза, во время которой Стивен разглядывал сэра Джозефа, задумчиво уставившегося на огонь. Лицо Блэйна, приятное и добродушное, напоминало скорее деревенского джентльмена, чем чиновника, проведшего за письменным столом большую часть своей жизни. На лице бродила дружеская улыбка, но для Стивена было очевидно, что где-то в глубинах разума собеседника формируется мысль: «Если Мэтьюрин становится бесполезен, лучше бы избавиться от него, пока он не совершил ошибку, которая дорого обойдется».

Мысль, несомненно, была обставлена приличествующими сожалениями, дружескими и гуманными, а также благодарностями, и, возможно, содержала пункт, что если вдруг Мэтьюрин поправится, то его с его возможностями, его связями и его несравненным знанием ситуации вполне можно будет вернуть на службу… Но в данных обстоятельствах, из-за многих факторов (в число которых входит и позиция Адмиралтейства) мысль об избавлении от становящегося опасным агента, даже и без оговорок, была бы разумной и уместной для официальной части натуры сэра Джозефа. У хорошо устроенной разведки всегда есть система избавления от тех, чьи лучшие дни миновали, кто оступился — и все еще слишком много знает: либо живодерня той или иной степени жестокости (в зависимости от склонностей шефа), либо временное заточение.

Сэр Джозеф почувствовал на себе тяжелый взгляд бледных глаз, но отнес его на счет разговора про Эфру Бен.

— Да, она была блестящим агентом, просто блестящим. И мы могли бы назвать миссис Уоган «филадельфийской Бен». Она тоже пишет изящные вирши и неплохие пьесы, и это прикрытие ничуть ни хуже натурфилософии, может, даже лучше. Но, в отличие от миссис Бен, она попалась — и отправится первым кораблем, идущим в Новую Голландию. И пусть радуется, что ее не повесят, поскольку в ее судьбе заинтересовался «Ди из Си», как наш адмирал его называет. Кажется, они успели переспать не так давно. По этой же причине у нее будет собственная каюта на борту, и, наверное, служанка. И по прибытии в Ботани-бей ее не ждут каторжные работы, хотя она и проведет там остаток своих дней. Ботани-бей! Что за цель для натуралиста и искателя приключений! Мэтьюрин, вы нуждаетесь в передышке, и вы ее заслужили, вам нужен отдых, чтоб привести себя в порядок. Почему бы вам не устроиться на этот корабль?

Вы сможете держать руку на пульсе и прощупать мысли этой дамы — а она, уверен, знает куда больше, чем нам удалось из нее вытянуть. Может быть, то, что она сообщит, поможет вам разрешить ваши сомнения относительно миссис Вильерс. А чтобы сделать мое предложение более заманчивым — кораблем командует ваш друг Обри, хотя об этой части своего задания он пока не осведомлен. «Леопард», именно «Леопарду» отдан приказ на отплытие в Ботани-бей, дабы разобраться со злосчастным мистером Блаем — это вы уже знаете. После выполнения этого задания и доставки миссис Уоган и еще нескольких заключенных, добавленных для маскировки, корабль присоединится к нашим силам в Ост-Индии, а вы, восстановив свои силы, приступите к службе. Прошу, обдумайте это предложение, Мэтьюрин!

Пристрастие Стивена, временно ослабленное чувством сытости, вновь завладело им с еще большей силой — и ему пришлось уйти в спальню за заветным глотком. Возвратившись, он спросил:

— Эта ваша миссис Уоган… Вы говорили о ней, как о второй Эфре Бен, и, следовательно, эта женщина играет заметную роль?

— Ну, возможно, меня слегка занесло, ибо надо бы было добавить «с учетом времени и места». Американская разведка пока еще находится в младенчестве, вы должны бы помнить молодого красавчика, прибывшего с их миссис Джей, а природная проницательность, даже когда она есть — не заменит сотен лет практики. Но и даже при этом наша молодая дама неплохо подготовлена, она знает — какие вопросы задавать, и успела узнать немало ответов. Я был удивлен, что за всем этим не стояло французских связей, но, обнаружить таковые нам не удалось. Но сравнение мое хромает, ибо миссис Бен, известная мне по архивным записям, демонстрировала редкое благоразумие и владение ситуацией, которое сделало бы честь любому политику. А миссис Уоган — обычная женщина, полагающаяся на интуицию и порыв там, где ей бы требовалось простое следование инструкциям без лишних умствований.

— Пожалуйста, опишите ее.

— Возраст — от двадцати пяти до тридцати, но выглядит все еще как в расцвете молодости. Черные волосы, голубые глаза, примерно пять футов восемь дюймов, но выглядит выше — держится очень прямо, посадка головы великолепная. Фигура худощавая, формы безупречны, хотя, как вы понимаете, это-то может быть следствием некоторых ухищрений. Очаровательна, ничего нарочитого или показного. Пишет, как курица лапой, каждое третье слово зачеркнуто, орфография хромает. Прекрасно говорит по-французски, отлично ездит верхом, других следов образования не выявлено.

— Вы словно миссис Вильерс описываете, — заметил Стивен с болезненной улыбкой.

— Да, в самом деле. Я был так поражен сходством, что предположил какие-то родственные связи, но таковых не обнаружилось. Подробности происхождения миссис Уоган ускользнули из моей памяти, но они есть у нас в бумагах, и я прослежу, чтобы вы все эти бумаги получили. Нет, никакого родства, но сходство, и правда, поразительное.

Сэр Джозеф мог бы добавить, что и в деле миссис Уоган фигурировал отвергнутый любовник, молодой человек, безуспешно увивавшийся вокруг. Он столь мало значил в ее жизни, что его оставили на свободе. Тот, кто разбирался с ним, заключил, что он не знает ничего лишнего, и пусть себе гуляет. Сэр Джозеф запомнил о нем лишь то, что он глубоко несчастен, и обладает странным именем Майкл Хирепат.

— И все же когда я говорю о ее бросающейся в глаза простоте — я, вероятно, попадаю в многочисленную когорту обманутых женщинами. Изрядный клубок в этом деле остался не распутанным. Как я сказал, вам бы неплохо приложить к этому руку, Мэтьюрин, и, возможно, вы раскопаете настоящее сокровище. Прошу, подумайте об этом.

Во время своего путешествия обратно в Хемпшир Стивен старался думать о предложении, но ничего не выходило — разум его томился, воскрешая в памяти черты Дианы, ее голос, движения, изъяны ее морали, ее легкомыслие и экстравагантность, его переполняло желание и непонятная нежность. Что до предложения сэра Джозефа — так или иначе особого выбора у него не было. Он поедет, и пусть его ведет прошлое, но натуралист в нем оживет снова. Он соберет обширную коллекцию, необъятные пространства откроются перед ним — и сердце его вновь забьется при взгляде на новые виды растений, птиц, млекопитающих, а Индия предоставит возможности схваток с врагами, упоение которыми очистит его разум. Да и ведет ли его прошлое? Лондонская лихорадка покидала его по мере удаления от города, и безразличие овладевало им.

В этом сумрачном состоянии разума он прибыл в Эшгроу-коттедж, и там, поскольку его состояние не распространялось на заботы о его друзьях, он немедленно заметил, что что-то стряслось. Его приняли с обычной сердечностью, но битая ветрами и врагами физиономия Джека была куда краснее обычного, он словно еще раздался в плечах и вырос, а в поведении его, нет-нет, но проскальзывали следы недавно отбушевавших бурь.

Стивен был не особо удивлен, узнав, что новая кобыла демонстрирует странное нежелание бежать быстрее других после первых трех фарлонгов, что она грызет ясли, норовистая, лягается, постоянно норовит встать на дыбы — и вообще с запалом. Сверх того он узнал, что банда кимберовских работничков забросала камнями гнездо его осоедов, и что сам Кимбер нынче в опале, ибо затеял непредвиденную и очень дорогостоящую проверку своих измерений… Но удивился Стивен лишь тогда, когда Джек отозвал его в сторону и заявил, что он вдрызг поругался с Адмиралтейством, и готов бросить к чертям службу — и пусть его грядущий адмиральский флаг катится к дьяволу.

Он уже привык к мерзостям этих господ — он страдал от них ровно с тех пор, как на него легло проклятие Адамова рода, но ТАКОГО он от них не ожидал, просто не мог ожидать, что они способны на ТАКОЕ: сказать ему, без всякого предупреждения, что «Леопард» будет использован для транспортировки!

— Для сухопутной крысы, — заметил Стивен, — это может показаться основной функцией кораблей, причиной их существования.

— Да нет же, я имел в виду транспортировку!!!

— Да я тебя понял…

— Транспортировку ЗАКЛЮЧЕННЫХ!!! Заключенных, Стивен! Боже правый!!! Я получил письмо лично, черт возьми, в руки, в котором сообщается, что я должен принять тендер с блокшива, с блокшива, Святый Боже!!! С двумя десятками осужденных убийц, которых я должен разместить на борту и доставить в Ботани-бей. В доки отправлен приказ устроить в форпике тюрьму и помещения для тюремщиков. Господи, Стивен, предположить только, что офицер моего ранга превратит свой корабль в тюрьму, а сам станет надзирателем! Я им пишу ТАКОЕ письмо! Ты, кстати, поможешь мне с эпитетами. И что меня действительно злит, это что Софи совершенно не в состоянии постигнуть, насколько чудовищно их поведение. Я ей говорил, что это совершенно неподобающее предложение, но хотелось бы мне глянуть на их конфуз, ибо я буду требовать «Аякс» — новый семидесятичетырехпушечник, отличный корабль, в трюмах которого и духу не будет постояльцев Ньюгейта. Но нет — она вздыхает, говорит, что мне, конечно, виднее, а через пять минут восклицает: «„Леопард“, какой бы это был замечательный вояж, такой приятный — и со всеми твоими старыми сослуживцами!»

Другой бы кто подумал, что его стараются спровадить из дома — и как можно скорее. Ведь приказы для «Леопарда» получены, и он уходит в субботу на той неделе.

— Для непредвзятого наблюдателя довольно странно видеть твое достоинство настолько оскорбленным парой десятков заключенных. Ты, который так охотно набивал свои трюмы французскими и испанскими пленными — с чего вдруг такое исключение для собственных соотечественников, которых ты всегда ставил много выше любых иностранцев? При этом тебе, в любом случае, не придется с ними общаться — для этого будут специальные люди.

— Это разные вещи. Пленные и уголовники — есть же разница.

— Свободы лишены и те, и другие, и тех и других считают низшими существами. Мы оба с тобой были и пленными и заключенными долговой тюрьмы. Мы оба плавали с людьми, осужденными за самые чудовищные преступления. Я бы на твоем месте не чувствовал, что мое достоинство сильно пострадало, хотя, конечно, тебе лучше судить. Но я только замечу, что синица в руках лучше, но и она не будет сидеть в руках вечно. «Аякс» пока — лишь голый киль на стапеле. Кто знает, может, ко времени его спуска нужда в нем отпадет? Может, он будет ходить только с визитами вежливости, салютуя французскому флагу холостыми залпами и дружескими криками?

— Ты, надеюсь, не имеешь в виду, что есть опасность заключения мира!? — возопил пораженный Джек. — Нет, то есть, я хотел сказать, мир это благословение Божие, и вообще великолепно, нет ничего лучше… Но хотелось бы знать о нем заранее.

— Нет, я ничего не знаю об этом. Я только пытаюсь донести до тебя, что «Аякс» не будет на плаву ранее, чем через шесть месяцев (и это в лучшем случае), а железо хорошо ковать, пока оно горячо, и под лежачий камень вода не течет.

— Да, да, все верно, — Джек согласился с мрачной миной. — Но тут еще одна закавыка. Шесть месяцев — это очень неплохо для моих дел с шахтой, чтоб все шло своим чередом, ну, ты понимаешь… Но есть кое-что поважнее… Помнишь, ты предупреждал меня о Рэях?

Стивен кивнул.

— Я едва мог в это поверить в тот момент, но ты был прав. Я ходил к Крэддоку, пока тебя не было: судья стоял рядом, а за стол сели Эндрю Рэй, Кэрролл, Дженинс и пара их друзей из Винчестера. Я пристально следил за ними после твоих слов, и, хотя я не смог точно понять, как у них получается, но всякий раз, когда Рэй начинал барабанить пальцами особым образом, я проигрывал. Я пропустил шесть таких ситуаций, чтобы убедиться, и в шестой раз на кону был изрядный куш, а признак был яснее ясного. Я имитировал стук Рэя, чтоб привлечь его внимание, и сказал, что в таких условиях я играть не буду.

«Я не понимаю вас, сэр» — ответил он, и, мне кажется, хотел пройтись по некоторым, кто не любит проигрывать, но решил воздержаться. Я ответил, что могу объяснить подробнее, когда он только пожелает, хотя, честное слово, я не мог бы сказать — кому адресованы его сигналы. Это мог быть любой из игроков. Жаль, если это Кэрролл, мне он нравится. Но у него вид был, будто он отравился. Впрочем, у всех за столом был такой вид. Но ни один не ответил, когда я спросил, не хочет ли еще кто-нибудь из присутствующих объяснений. Это был чертовски неприятный момент, и Хинидж Дандас поступил, как настоящий друг, пройдя через зал, и встав за мной. Чертовски неприятный момент.

Стивен Мэтьюрин живо представил себе сцену, но вообразить всю глубину эмоций участников он вряд ли мог: бешеную злость Джека Обри, обнаружившего, что он был простаком, болваном, которого ощипали, как куренка, и вдобавок — праведное негодование от потери изрядной суммы денег. Но он представил молчание всего игрового зала, заполненного людьми в больших чинах и с немалым положением, когда одного из самых влиятельных присутствующих открыто, громовым голосом обвинили в карточном жульничестве. Молчание, в котором многие, осознав серьезность ситуации, приняли отсутствующий вид, и которое было нарушено натянуто-оживленным разговором, когда Джек и Дандас покинули собрание.

— Сейчас Рэй отправился в поездку по верфям, ищет случаи коррупции, и его не будет довольно долго. От него не было известий до отъезда, что странно, но вряд ли он будет просто сидеть с таким обвинением — и мне не хотелось бы отсутствовать, когда он вернется. Не хочу, чтобы все выглядело так, будто я сбежал.

— Рэй не будет драться с тобой. Если он упустил двенадцать часов после такого афронта, он уже драться не будет. Он попытается получить сатисфакцию другим способом.

— Я примерно так же думаю, но я не позволю ему отмыться, заявив, что он не смог меня найти.

— Ну, Джек это в любом случае зашло уже очень далеко. Все знают, что приказы по службе имеют приоритет над всем остальным — и дела вроде твоего вполне могут подождать и год и больше. Мы оба знаем подобные случаи, и отсутствующие люди никак не считались запятнанными.

— Даже если так, я скорее дам ему то время, которое ему нужно, чтобы сделать свой ход и…


Прибытие адмирала Снейпа и капитана Хэллоуэлла (приглашенных разделить поданную на обед баранину с семейством Обри) прервало разговор, но через некоторое время Стивену пришлось вновь вернуться к данной теме. Софи шепотом попросила его о разговоре, и, когда три моряка вознамерились повторить бой у Сент-Винцента с начала до конца, выстрел за выстрелом, было совсем несложно покинуть гостиную, пока они выстраивали орехи на столе в боевые линии. Стивен вышел, зная, что времени у него сколько угодно.

Софи начала с заявления, что нет на свете ничего более грешного, варварского и языческого, чем дуэли. Они были бы безнравственны даже в том случае, если бы в них всегда проигрывал виновный — а ведь это не так! Она упомянула молодого Батлера с «Каллиопы», что был абсолютно невиновен — и умер от ран, еще и года не прошло. А Джейн Батлер, что ухаживала за ним, как только может любящая женщина, осталась одна-одинешенька с двумя малышами — и без гроша за душой.

— Ничто, ничто, — говорила она с глазами, полными слез, — не отвратит Джека от того, чтобы встать к барьеру — и быть застреленным или заколотым! А значит, наш первейший долг — заставить его уйти на «Леопарде!» Корабль долго будет в плавании, а за это время все забудется: или этот гадкий Рэй придет в лучшее расположение, или, возможно… — Софи заколебалась, и Стивен продолжил за нее:

— Или кто-нибудь другой успеет дать ему по голове. Это вполне возможно: он завсегдатай бегов и картежник, и живет далеко не по средствам. Его жалованье не превышает шести-семи сотен фунтов в год, и, вроде бы, у него нет других источников, а ведет он себя как очень обеспеченный человек. Но после происшедшего никто не сядет с ним за карты кроме как на интерес — что делает исполнение вашего желания менее вероятным, чем хотелось бы. С другой стороны, я глубоко убежден, что Рэй — не боец. Человек, переваривающий такие слова двенадцать часов — будет их переваривать и двенадцать лет, и так в себе и похоронит. Дорогая, вам совершенно не стоит волноваться из-за этого, клянусь душой!

Увы, Софи совершенно не разделяла глубокое убеждение Стивена.

— Ну почему Джек сказал ему эти слова? — убивалась Софи. — Почему он не мог просто встать и уйти? Он обязан был подумать о своих детях!

И она снова начала повторять свои аргументы против дуэлей, со все возрастающей горячностью, так, словно Стивена (хотя он был того же мнения) требовалось убеждать, и словно убеждение Стивена как-то помогло бы делу.

В чьих-то еще устах эти тирады быстро навеяли бы скуку, ибо, за неимением свежих аргументов по теме, Софи вынуждена была снова и снова повторять аргументы, верой и правдой отслужившие в спорах последние несколько сотен лет. Однако Стивен любил ее, ее красота и искренние переживания тронули его, и он слушал ее терпеливо, грустно кивая в такт. Но вот, после паузы для вдоха (ибо речь ее была поспешной, как чириканье ласточки под стрехой, и слова буквально налезали одно на другое) она повергла его фразой:

— Итак, милый Стивен, раз вы придерживаетесь того же мнения, вы должны отговорить его. Вы куда умнее меня, вы найдете лучшие доводы — и вы его, конечно же, убедите. Он высочайшего мнения о вашем уме.

— Увы, дорогая моя, — Стивен вздохнул, — даже если это и правда (в чем я сомневаюсь), в этом деле ум ни к селу, ни к городу. Джек — не больший бретер, чем…

Стивен хотел сказать: «чем я», — но, заботясь о правдоподобии, продолжил:

— …чем ваш здешний священник. И он вполне разумный человек. Но, поскольку мужчины в нашем и в прошлых веках пришли к соглашению исключать из своего общества тех, кто не ответил на вызов, его взгляды значения не имеют. Как видите, руки у него связаны. Обычаи — это все, а в армии и на флоте — сугубо и трегубо. Откажись он — и это будет конец его карьеры, и никогда он не сможет жить в мире с самим собой.

— Ну да, и, чтобы жить в мире с собой — он должен дать себя убить. Сколько значения, вы, мужчины, придаете этой мишуре, Стивен! — Софи нащупывала носовой платок.

— Софи, золотко, ну что за бабские речи? Не глупите. Вытрите слезы немедленно, вы все невозможно преувеличиваете. К вашему сведению, лишь небольшой процент поединков заканчивается хотя бы царапинами. Подавляющее большинство завершается объяснением, что их не так поняли, или секунданты сводят их к паре па на свежем воздухе, а уж до заряжания пистолетов не доходит почти никогда. К тому же, я почти уверен, что Джек скоро окажется вне пределов досягаемости. Ибо взойдет на борт «Леопарда» и отправится в другое полушарие, где и останется на долгое время.

— Правда, Стивен!? — Софи с надеждой смотрела ему в глаза.

— Несомненно. Он себя ведет, как и многие другие моряки, оказавшиеся на суше с карманами, полными гиней. И сейчас он нахлебался этой жизни по самые шпигаты, как говорят у нас в Королевском Флоте. Скаковые лошади, карты, строительство, и даже, Господи прости, серебряные рудники. С тем же успехом он мог начать рыть судоходный канал по десять тысяч фунтов за милю, или изобретать вечный двигатель.

— О, я так рада, что вы это сказали! — воскликнула Софи. — Мне так хотелось открыться вам, но как может женщина обсуждать своего мужа, даже с его лучшим другом? Но раз вы об этом заговорили, я ведь могу ответить? Это не будет нелояльным? Я лояльна, Стивен, до самой глубины души, но сердце мое разбивается при виде, как он пускает на ветер свое достояние, доставшееся ему с таким трудом, стоившее стольких ран, при виде, как он, открытая доверчивая душа, становится жертвой обычных шулеров, лошадиных барышников и прожектеров, что обводят его вокруг пальца, как ребенка. Надеюсь, что это не выглядит корыстным и меркантильным, когда я говорю, что должна позаботиться о детях. У девочек есть приданное, но надолго ли, а уж Джордж… Одной вещи мама научила меня хорошо — вести счета. Когда мы были бедны, я следила за каждым фартингом и была счастлива и горда, когда мы заканчивали квартал без долгов. А сейчас так тяжело уследить за всеми этими дикими приходами-расходами, иногда совершенно непонятными — но я знаю, точно знаю, что расходы гораздо, гораздо больше приходов — и так дальше продолжаться не может! Иногда мне просто страшно. А иногда я еще больше боюсь, — она понизила голос, — что он несчастлив на берегу, и что он влезает в одно необыкновенное дело за другим для того лишь, чтоб скрасить скуку деревенской жизни, а может, и скуку от надоевшей жены. А я так хочу, чтобы он был счастлив! Я даже пробовала учить астрономию, чтоб походить на эту мисс Гершель, о которой он вечно говорит, и которая ко мне относится, как к неразумному ребенку. Но без толку — я так и не поняла, почему Венера меняет форму.

— Это все просто фантазии, моя дорогая, депрессия и мигрени, — Стивен быстро искоса взглянул на нее, — думается, вам не мешало бы пустить унцию-другую крови. Что до остального, то вы правы: Джеку нужно в плавание, там ему проще будет привыкнуть к тому, что он — состоятельный человек, и выучиться держаться на ровном киле даже на берегу.

В голосе, что грохотал по коридорам, когда Джек вел своих подвыпивших разрумянившихся гостей через строительные леса в гостиную, не было и следа расстройства, но вот когда, несколько часов спустя, капитан, натянув на уши ночной колпак, завязывал тесемки, в нем слушались нотки раздражения и упрямства:

— Дорогая, ничто в целом свете не заставит меня принять «Леопард» на таких условиях. Так что побереги свои вздохи, пригодятся студить овсянку.

— Какую овсянку?

— Кашу. Так обычно говорят, когда хотят объяснить, что нечего брюзжать об одном и том же. Ко всему прочему, на нем хотят отправить кучу женщин, а ты прекрасно знаешь, что я всегда этого терпеть не мог. Я имею в виду, женщин на борту. От них всегда беспокойство и раздоры. Софи, ты задуешь свечу, наконец? Мошкара летит.

— Я уверена, что ты прав, дорогой, и я бы никогда не подумала перечить тебе, особенно в том, что касается службы.

Софи прекрасно знала о способности мужа засыпать мгновенно, и спать, игнорируя окружающую действительность — а потому, стараясь не испортить ковер, она уронила свечу вместе с подсвечником и гасителем. Джек прыгнул из кровати, дабы восстановить порядок, и она смогла продолжить:

— Но одну вещь я должна сказать, потому что со всей этой суетой, с Фенсиблами, строителями, ты мог не заметить того, что заметила я. Я про Стивена и про постигшее его жестокое разочарование.

— Но Стивен же первый отказался! Он сказал, что его сердце обливается кровью, но он почти точно не сможет участвовать. И он ни слова об этом не сказал после возвращения.

— Сердце его разбито, я уверена. Он ничего не сказал, но ясно, как божий день, что Диана снова нанесла ему рану. Да тебе достаточно было бы взглянуть на его несчастное лицо, когда он вернулся из города. Дорогой, мы стольким обязаны Стивену! Путешествие в Ботани-бей пошло бы ему на пользу. Мир и спокойствие, и все эти новые зверушки отвлекли бы его от нее. А так — только представь его страдания, мысли все об одном, месяцами, в холодных гостиницах — пока «Аякс» не спустят на воду. Да он просто исчезнет, сам себя поедом съест.

— Боже, Софи, возможно, в том, что ты говоришь, что-то есть! Я так был занят с этими чертовыми делами Кимбера, с «Леопардом» и письмом в Адмиралтейство, что соображал с трудом. Да, я, конечно, заметил, что выглядит он унылым, и я предполагал, что она сыграла с ним очередную гнусную шутку. Но он мне и полслова не сказал, ничего такого вроде: «Мои дела хуже, чем хотелось бы, и потому я иду с тобой на „Леопарде“», или «Джек, мне бы стоило сменить климат, тропики подойдут». Я бы понял намек моментально.

— Стивен же такой деликатный. Если он не увидит, что ты сменил мнение относительно корабля — он тебе ни слова не скажет. Но слышал бы ты, как он рассказывал о вомбатах — просто по ходу дела, ничего такого — у тебя бы слезы на глаза навернулись. О, Джек, он так несчастен!

Глава 3

Шквальный ветер с норд-веста поднимал злую волну в Бискайском заливе. День и две ночи «Леопард» под одним лишь зарифленным грот-марселем держался носом к северу, спустив на палубу бом-брам-стеньги и фор-марса-рей. Высокие валы колотили в левую скулу, сбивая корабль с курса так, что нос смещался на норд-норд-ост, хлестали по закрепленным двойными найтовами шлюпкам и запасным снастям, в чернильном мраке ночи пенные гребни летели через борта на палубу. Но каждый раз судно вновь приводилось на прежний курс — четыре румба к ветру, а вода стекала через шпигаты. «Леопард», тяжело переваливаясь, карабкался на волну за волной — и каждый на борту знал, что неподалеку, за подветренным бортом, притаился скалистый берег Испании: черные рифы и черные скалы, о которые бьется чудовищный прибой. Как далеко до него не знал никто, так как никакие астрономические наблюдения под низкими летящими облаками были невозможны, но близость земли чувствовали все и множество испуганных глаз вглядывалось в темноту на юге.

Кораблю доставалось, доставалось даже по меркам Биская, его швыряло и болтало, словно ялик, особенно в начале шторма, когда норд-ост с воем понесся над идущей с запада волной, вызвав беспорядочную толчею волн, в которой корпус стонал и скрипел, а сквозь разошедшиеся швы хлынуло столько воды, что подвахтенные не отходили от помп. Но «Леопард» был хорошим кораблем, мореходным и послушным рулю, хотя его командир уже не рискнул бы назвать его «сухим».

Но испытания уже подходили к концу: вой ветра в снастях снизился на пол-октавы, в нем уже не слышалось истерической злобы, а в облаках стали заметны просветы. Капитан Обри последние двенадцать часов простоял на корме, у самого транца, в штормовом плаще, с которого потоками текла вода. Капитан искал пути выхода из передряги и держал под рукой секстан. Теперь секстан был направлен в примерном направлении на Антарес, в надежде уловить проблеск звезды в разрывах туч — и вот, не прошло и часа, как благородное светило явилось, словно несущееся к северу по длинному узкому облачному ущелью. Оно явилось на достаточное время, чтобы зафиксировать его в окуляр и привести к горизонту. Горизонт был так себе, больше похожий на горную цепь, чем на идеальную линию, но даже так результат оказался лучше, чем ожидал капитан: «Леопард» имел в своем распоряжении достаточно пространства для маневра.

Он вернулся к штурвалу, цифры продолжали крутиться у него в мозгу, проверяемые и перепроверяемые, и результат получался все тот же: все в порядке. Затем капитан был вынужден отойти к релингам, дабы извергнуть из себя только что проглоченные стакан марсалы и черствую булочку Бат-Оливье. Эта жертва морю принесла привычное облегчение, и Джек обратился к вахтенному офицеру:

— Мистер Баббингтон, полагаю, вы можете ложиться на курс. Корабль вполне выдержит фор-и грот-стаксели. Курс юго-запад и еще полрумба к западу.

Произнося эту фразу, Джек заметил заросшую физиономию квартирмейстера, мелькнувшую в свете нактоузного фонаря: тот пытался рассмотреть содержимое склянки, в которой верхнюю колбу уже покидали последние песчинки.

Колба опустела, квартирмейстер пробурчал: «Пошел, Билл» и закутанная в брезентовую робу фигура, пригнувшись навстречу дождю и брызгам, заторопилась к носу, крепко держась за страховочный линь, протянутый вдоль палубы, чтобы отбить семь склянок полуночной вахты — полчетвертого утра.

Баббингтон потянулся к мегафону командовать «свистать всех наверх» к постановке парусов.

— Стой, — остановил его Джек. — Полчаса погоды не сделают. Начни в восемь склянок — и булини по левому борту оставь, как есть.

Ему очень хотелось остаться до смены вахты и посмотреть за выполнением маневра, но в лице Баббингтона он имел прекрасно подготовленного лейтенанта (он сам вырастил этого офицера), и остаться на палубе значило проявить недоверие, и тем унизить подчиненного. Он постоял еще пять минут, и спустился в каюту, где кинул штормовку на бочонок и вытер лицо, залитое смесью соленой морской и пресной дождевой воды специально приготовленным полотенцем.

В спальном отделении злющий Киллик, выдернутый из объятий своего сокровища всего лишь через неделю с небольшим, перестилал койку, насквозь промоченную течью с подволока, и бормотал: «Проклятые конопатчики с верфи… хоть бы чуть знали свое долбанное дело… уж я б их проконопатил… я б им молотки раскалил докрасна — и забил бы в их…» Представленная картина развеселила его, насупленная физиономия разгладилась, и он почти вежливо произнес:

— Ну, наконец-то, сэр. Сейчас будет готово. И вы не высушили волосы.

Последняя фраза звучала укором: волосы Джека висели вдоль спины мокрыми желтыми сосульками. Киллик отжал их, словно мокрую одежду, бормоча, что ведь не так это сложно, и вот по нескольку раз на дню приходится, заплел в тугую косицу и вышел.

Обычно Джек засыпал моментально, не обращая внимания на такие мелочи, как непогашенная свеча, но сейчас со своей раскачивающейся койки он не отрывал взгляда от контрольного компаса над своей головой. Ждать пришлось недолго, и вот низкий гул, что складывался из рева шторма, ударов волн в борт «Леопарда» и передающегося корпусу звучания на ветру бесчисленных натянутых до предела снастей, усилился и стал глубже — открылся кормовой люк, выпуская вахту левого борта (средний и носовой будут закрыты еще четыре часа). Почти немедленно картушка компаса пришла в движение, вращаясь по мере того, как «Леопард» уваливался под ветер. Северо-северо-восток, северо-восток, и, все быстрее, юго-восток (шум ветра почти стих), юго-запад (вращение картушки замедлилось), и, наконец, она замерла на курсе запад-юго-запад. «Леопард» завершил поворот фордевинд, и теперь шел правым галсом вдоль волн, раскачиваясь, словно на гигантской спирали. Глаза Джека закрылись, рот открылся, и из него (он лежал на спине, и рядом не было жены, чтоб ткнуть его в бок) понеслись глубокие, скрежещущие, гортанные рулады невиданной мощи.

Скрипы, крики, свистки боцманских дудок и беготня на юте, в нескольких футах от головы спящего, совершенно его не беспокоили, его лицо оставалось безмятежным, иногда по нему блуждала улыбка, а один раз он засмеялся во сне. Но какая-то часть разума моряка бодрствовала, так, что, когда в две склянки дневной вахты капитан Обри пробудился, то сразу знал, что: волнение за остаток ночи еще ослабело, ветер склонялся к югу, а «Леопард» делает добрых пять узлов.

— Этот кофе разогревали. Его вообще кипятили! — капитан с отвращением смотрел на красноватую жижу. Физиономия Киллика приобрела выражение ущемленного достоинства, на ней крупными буквами читалось: «Если некоторые валяются в койках часами, пока другие трудятся, не покладая рук — то пусть получают потом, что заслужили!» Но поскольку кофе и правда кипел, а в глазах капитана это почти тянуло на повешение, то Киллик ограничился демонстративным фырканьем и словами:

— Сейчас подам другой кофейник.

— Где доктор? И убери палец из масла.

— Работает с шести склянок утренней вахты, ваша честь, — сказал Киллик со значением, затем понизил голос:

— Не стоит оно того.

— Тогда беги на нос и скажи ему, что тут есть злодейски вскипяченный кофе, если он в состоянии это вынести. И мои приветствия мистеру Пуллингсу, и я рад буду его видеть.

— Доброе утро, Том, — воскликнул Джек при появлении первого лейтенанта. — Сядь, выпей чашечку. По твоему виду это не помешает.

— Доброе утро, сэр. Совсем не помешает.

— Вижу, известия довольно паршивые? — на лице офицера сквозили беспокойство и озабоченность.

— Именно так, сэр.

— Надеюсь, мачты не треснули?

— Ну, не настолько, сэр. Но осужденные забили своего надзирателя, а их врач упал в трюм и сломал себе шею. Сейчас все заключенные помирают от морской болезни, одна женщина в истерике. Ну и все там в дерьме, можете не сомневаться. Я поставил у люка морских пехотинцев, на всякий случай, но они сейчас и с мухой не справятся, лежат пластом — даже стонать у них сил нет. Но в остальном, сэр, ну, кроме забитой носовой помпы, перетертых фалов фор-марселя и ватервулингов все в порядке, в полном порядке.

— Забили, говорите? — присвистнул Джек. — Он мертв?

— Мертвее не бывает. Его мозги разлетелись по всей палубе. Не иначе, своими кандалами воспользовались.

— Врач их тоже мертв?

— Тут точно не скажу, сэр: доктор забрал его в лазарет.

— А, ну, доктор приведет его в порядок. Помнишь, он вскрыл черепушку констапелю на «Софи», чтобы вправить ему мозги? А, вот и ты, Стивен! Доброе утро! Вот блюдо с неплохой рыбой! Но осмелюсь спросить, ты привел их врача в порядок?

— Нет, — отрубил Стивен. — Я не умею сшивать перебитый спинной мозг. Он был мертв, как подстреленный кролик, еще до того, как его принесли ко мне.

Они молча посмотрели на Стивена: он был в совершенном расстройстве, таким они редко его видели, обычно все ограничивалось лишь повышенной сварливостью. И уж точно не из-за пары «шпаков», которые (хотя никто не скажет такого вслух над непогребенным телом) были парой гнуснейших подонков, что когда-либо рождались на свет. Конечно, ни Джек, ни Пуллингс не знали, что все существо Стивена томится по своей обычной дозе, но видели, что ему чего-то не хватает, но у них не было ничего, кроме своего расположения, кофе, тостов, апельсинового мармелада, что они и предложили, вкупе с табаком. Ничего из этого не могло утолить специфическую жажду, но все вместе произвело успокаивающий эффект, и, когда Пуллингс сказал:

— Да, сэр, забыл сказать: когда мы вытаскивали их врача из трюма, то нашли «зайца»!

Стивен, весьма заинтригованный, воскликнул:

— «Заяц», на военном корабле? Никогда о таком не слышал.

Вообще-то, на военных кораблях встречалось много чего, о чем доктор Мэтьюрин не слышал, но он недавно все же ухитрился выучить, в чем разница между шкаториной и слаб-линем. Теперь он не без гордости заявлял о себе: «Я становлюсь неплохим водоплавающим», чем доставлял изрядное удовольствие своим товарищам.

Потому они поспешили согласиться, что «заяц» вещь на военном корабле необычная и вообще неслыханная. Джек слегка поклонился Стивену и предложил:

— Перед тем, как мы приступим к своим печальным обязанностям в форпике, давайте взглянем на эту «rara avis in mara, maro».

«Заяц», худосочный молодой человек, был введен сержантом морской пехоты, который скорее поддерживал его, чем держал. Тот был очень бледен, очень грязен, даже недельная щетина не могла сделать его кожу темнее. Одет он был в рубашку и рваные бриджи. Он шаркнул ногой и произнес:

— Доброе утро, сэр.

— Не сметь говорить с капитаном! — крикнул сержант командирским голосом, тряхнув за локоть задержанного. Тот немедленно упал, и сержанту пришлось его поднимать.

— Сержант, посадите его вот сюда, на рундук, и можете идти, — распорядился Джек.

— Итак, сэр, как вас зовут?

— Хирепат, сэр, Майкл Хирепат, к вашим услугам.

— Ну, хорошо, мистер Хирепат, и чего ради вы спрятались на борту этого корабля?

Тут «Леопард» черпанул подветренным бортом, зеленая вода с тошнотворной неторопливостью потекла по остеклению люка, Хирепат позеленел ей в тон, прижал руки ко рту, и зашелся в мучительном сухом рвотном позыве. Между сотрясающими его тело спазмами он смог лишь вымолвить:

— Прошу прощения, сэр. Прошу прощения. Мне нехорошо.

— Киллик, — крикнул капитан, — устрой этого человека в гамаке в кубрике.

Киллик, жилистый, похожий на обезьяну, без видимых усилий поднял Хирепата, и, словно куль, уволок его, приговаривая:

— Осторожней приятель, тут косяк.

— А я его видел раньше, — заметил Пуллингс. — Он явился на борт сразу после того, как осужденных провели в трюм, хотел завербоваться. Ну, я видел, что он не моряк, он это и сам подтвердил — и я сказал, что у нас нет мест для «салаг», и выставил его, посоветовал записаться в армию.


Про «салаг» — это была чистая правда, их в экипаже не было, за исключением тех, что остались из первоначального экипажа. Капитан с репутацией Джека Обри, требовательный, даже жесткий, но справедливый, не «кнутобоец», да еще и удачливый в захвате «призов», не имел трудностей с комплектованием экипажа, точнее, с доведением первоначального экипажа до полного комплекта за счет добровольцев, как только новость о наборе достаточно распространялась. Всего то и надо было: напечатать несколько прокламаций, и устроить несколько встреч в подходящих заведениях — и вот уже экипаж «Леопарда» укомплектован.

Былые сослуживцы капитана, первоклассные матросы, только им известными способами избегавшие облав и вербовщиков, возвращались к нему с улыбкой, часто приводили пару друзей, в надежде (чаще всего оправданной), что их звания и имена помнят. Главной трудностью с экипажем, где даже шкафутовые могли брать рифы и стоять за штурвалом, было уберечь его от адмирала порта. Адмирал урвал свое в последний момент, когда, получив приказ выпихнуть немедленно, во что бы то ни стало, в море «Дельфин», он ободрал «Леопард» на сотню моряков, подсунув взамен шестьдесят четыре постояльца блокшивов — рекрутов и персонажей, что предпочли море тюрьмам графств.

— Но тогда, сэр, — продолжал Пуллингс, — он очень огорчился, и я сказал ему, что это немыслимо — образованный человек на нижней палубе. Он не выдержит тяжелой работы, он сдерет всю кожу с рук, боцманматы будут жучить его, возможно даже, что его доведут до карцера и порки — и он никогда не станет своим для матросов. Но нет, он жаждал пойти в море, просто рвался. И я посоветовал ему обратиться к Уорнеру на «Эвридику» (у него некомплект в сто двадцать человек) — и он очень вежливо поблагодарил меня.

Стивен также встречался с молодым человеком раньше. Как-то, возле кофейни «Парад», Хирепат заговорил с ним, спросив дорогу и время. Он, видно, был не прочь поговорить, но Стивен был чересчур подозрителен — многие до этого пытались разговорить его, некоторые из них даже носили иностранные мундиры. И хотя данный собеседник был явно слишком жалок и наивен для исполнения подобной роли, доктор предпочел не углубляться в беседу, тем более в состоянии глубокой апатии. Он пожелал Хирепату доброго дня, и удалился в кофейню.

Но Стивен не упомянул об этом эпизоде: отчасти из-за скрытности своей натуры, отчасти потому, что подумал о миссис Уоган, с которой он еще не встречался. Он не считал ее заслуживающей особого внимания, но впереди было путешествие длиной в девять месяцев — стоило постараться. Упоминала Диана его имя или нет? От этого зависит подход.

Джек осушил последнюю чашку кофе и изрек:

— Хорошенькое у нас вышло отплытие.

Они вышли на яркий дневной свет квартердека, солнце уже поднялось высоко слева по корме, в бледно-голубом небе бесконечной вереницей плыли на северо-запад белые облака. Промытый дождем прозрачный воздух словно искрился, волнение было еще сильным, но редким, сама форма волн казалась совершенной. На «Леопарде» с изумительной быстротой исправлялись повреждения от прошедшего шторма, корабль шел теперь левым галсом в фордевинд, делая добрых семь узлов. Может, в нем не было изящества фрегата (те напоминали Стивену игривых рысаков), но зато была величавость двухдечника. Брам-стеньги еще лежали на палубе, но боцман уже выделил партию из тех, что восстанавливали поврежденный бушприт, и теперь формарсовые суетились вокруг, мокрые после заведения новых ватервулингов, похожие на огромных пауков, восстанавливающих паутину поврежденных снастей. Корабль еще не приобрел парадного вида, но, увидев его, вряд ли хоть один «салага», но даже редкий опытный моряк могли бы догадаться, что лишь несколько часов назад «Леопард» выдержал жесточайший шторм Бискайского залива.

Джек оценил обстановку коротким взглядом профессионала, но тут же нахмурился. Два мичмана, облокотившись на релинги, вглядывались в темную полоску мыса Финистерре, показывавшуюся на горизонте в моменты, когда корабль поднимало волной. Молодым джентльменам не было позволено облокачиваться на релинги ни на одном из кораблей, которыми командовал капитан Обри.

— Мистер Везерби, мистер Соммерс! — загремел капитан, — Если вы желаете изучить географию Испании, марс будет более подходящим местом — оттуда вид получше. И захватите-ка с собой подзорные трубы, будьте любезны. Мистер Грант, остальных молодых джентльменов — на бак, пусть помогут боцману с бушпритом.

Батенсы и парусину уже убрали с люков, и Джек прошел к носу через шкафут, спустился по баковому трапу и далее в главный люк. Там, умоляя Стивена «хвататься за релинг — вот здесь», ибо море все еще было бурным, он скатился вниз и как раз успел обернуться, чтобы увидеть, как ухваченный Пулингсом за фалды мундира доктор болтается в воздухе, растопырив локти подобно черепахе.

— Пора бы вам, доктор, научиться держаться как следует, — заметил Джек, принимая груз от помощника, и аккуратно устанавливая на нижнюю палубу.

— Мы не можем допустить, чтобы и вы сломали себе шею. Давайте, шагайте и держитесь: одна рука для себя, другая — для службы.

Они прошли вдоль по темной нижней палубе, мимо массивных двадцатичетырехфунтовых орудий, крепко принайтовленных у задраенных портов, снова вниз, в кубрик, мимо уложенных в бухты тросов, где Джек кликнул провожатого с фонарем: лишь слабый отсвет доходил сюда от решетчатых люков где-то наверху.

С тех пор, как это место было отдано под размещение осужденных, ноги капитана здесь не бывало. На верхней ступеньке трапа, ведущего в форпик, он остановился в задумчивости.

Хотя капитан Обри был на борту первым после Бога, впереди лежал другой мир, прочно отгороженный от его владений — и снова стать частью отлаженного механизма военного корабля он сможет лишь после того, как его обитатели «со всей возможной поспешностью» будут доставлены в Новую Голландию. Автономный мир, с собственными запасами, собственными властями, из которых с капитаном общался лишь суперинтендант (его подчиненные решали все проблемы своего контингента).

Обитателей в этом мире хватало, ибо полудюжина осужденных, призванных «замаскировать» высылку миссис Уоган, придав ей вид обычного события, стараниями чиновников разрослась до двух десятков, с суперинтендантом, доктором и капелланом — и это кроме обычных охранников и надзирателей.

Весь этот люд, арестанты и свободные, занимал носовой кубрик и форпик ниже ватерлинии, где они никак не могли повлиять на управление судном в походе и в бою, и где, как капитан надеялся, про них можно будет просто забыть. Капеллану и доктору еще разрешалось подниматься на квартердек, остальной же персонал, включая уязвленного и негодующего суперинтенданта, мог дышать свежим воздухом только на баке. Столовались они все вместе в бывшей боцманской каюте.

— А вот тут разместили женщин, — Джек кивнул на дверь плотницкой кладовой.

— Много их там? — поинтересовался Стивен.

— Трое. И одна дальше по корме, ее зовут миссис Уоган.

Джек подобрался, крикнул:

— Эй, внизу! Свет! — и начал спускаться по трапу. К носу от битенг-нагелей было выделено треугольное помещение с белеными стенами, кормовая переборка его была оббита железом. Освещение давали несколько мутных фонарей, на полу грязная солома плавала в жидких нечистотах чуть не в фут глубиной, мерно колыхавшихся в такт покачиванию корабля. И в этой массе повсюду лежали люди в разной степени изнеможения: несколько сидели на корточках вокруг степса фок-мачты, некоторых все еще тошнило от приступов морской болезни. Никого, похоже, не волновало, в чем он лежит, на всех были кандалы.

Вонь стояла невыносимая, воздух был такой спертый, что, когда Джек опустил фонарь, язычок пламени замигал и стал тусклым и темным. Морские пехотинцы выстроились снаружи, внутри, у самой двери, их сержант и пара охранников встали над телом суперинтенданта. Голова бедняги превратилась в месиво, и Стивену с одного взгляда стало ясно, что умер он давно, возможно еще до начала шторма.

— Сержант, бегом на корму, мистера Ларкина и старшего трюмного — сюда. Мистер Пуллингс, двадцать человек со швабрами, немедленно. Помповые колодцы и шпигаты забиты этой соломой, их надо немедленно вычистить. Парусину и парусного мастера — зашить тело. Хотите осмотреть тело, доктор?

— Больше нет, — Стивен нагнулся и приподнял веко покойника, — я уже узнал все, что мне нужно. Но могу я предложить, чтоб покойного унесли немедленно, и установили виндзейль? Этот воздух смертельно опасен.

— Выполняйте, мистер Пуллингс, — распорядился Джек. — И проведите рукав через клюзбак, это даст нам доступ к носовому колодцу. Тимерману передайте: пусть бросает все и чинит носовую помпу.

Джек повернулся к гражданским и спросил:

— Знаете, кто это сделал?

Нет, они не знали: они осмотрели все кандалы, хотя сами еле держались на ногах, а приказа у них не было, но в этом жидком дерьме одну пару кандалов от другой не отличить. Понизив голос, один из надзирателей кивнул на почти голого, ободранного, костлявого высокого заключенного, совершенно не реагирующего на доктора, переворачивавшего его тело с боку на бок:

— Думаю, вон тот, сэр. Здоровый, черт. С дружками, не иначе.

Мистер Ларкин, штурман «Леопарда», скатился по трапу в сопровождении своего помощника. Джек моментально пресек их жалобы, отдал несколько точных распоряжений, и, повернувшись к люку, заорал:

— Швабры, швабры сюда! Черт вас возьми, швабры! — голосом, который слышно было и на юте.

Как только работы начались, Джек, приказав старшему надзирателю следовать за ним, потащил Стивена вверх по лестнице, в относительную чистоту и освещенность канатного ящика. Здесь было посуше, но видимо-невидимо крыс: при сильном волнении трюмные крысы всегда поднимались на ярус — другой, а «Леопард» все еще сильно болтало. Джек профессионально пнул одну, остановившись перед плотницкой кладовкой, и приказал надзирателю отпереть дверь. На полу и тут была солома, но почище и посуше. Две женщины были почти без сознания, но третья, девушка с широким и простым лицом, села, моргая на свету, и спросила:

— Вроде, уже закончилось? И, джентльмены, мы не то, чтоб давно ничего не ели, не дни напролет…

Джек отвечал, что с этим успеется, и добавил:

— Вы должны одеть халат.

— Не то, чтоб у меня не осталось совсем одежды, но они украли мою синюю кофту и желтую батистовую с муслиновыми рукавами, которую мне отдала хозяйка. А где моя хозяйка, джентльмены?

«Боже, помоги нам», — бормотал капитан по пути к корме, мимо бухт тросов, все еще пахнущих портсмутской грязью, с кучей кишащих в них крыс, мимо плотницкой команды, работающей с носовой помпой, и дальше к кормовому кубрику.

— Здесь мы поместили еще одну. Миссис Уоган, ее требовалось разместить отдельно.

Джек постучал в дверь и окликнул:

— У вас все в порядке?

Изнутри донесся неясный звук. Надзиратель открыл дверь и Джек вошел.

В тесной каюте сидела женщина, и при свете свечи ела неаполитанский бисквит, несколько их лежало на крышке рундука. На вошедших она взглянула с негодованием, почти злобно, но когда капитан произнес:

— Доброе утро, мадам. Надеюсь, вижу вас в добром здравии? — женщина встала, сделала книксен, и ответила:

— Благодарю, сэр. Я уже почти поправилась.

Последовала неловкая пауза, буквально неловкая, поскольку бимс нижней палубы, деливший небольшую каюту (или, скорее, просторный чулан), вынудил Джека, низко наклонившись, застрять в дверях — еще шажок, и ему бы пришлось боднуть миссис Уоган. Перед ним, скромно потупившись, стояла молодая женщина, явно хорошего происхождения, с честью выдержавшая выпавшие на ее долю испытания (чистая койка, чистое покрывало, горшок убран). Джек не знал, что сказать, вернее, как сказать, что ее свеча, ее единственный источник света, на корабле, да еще в такой близости от крюйт-камеры, граничит с преступлением. Он уставился на огонь, и произнес:

— Однако…

Продолжения не последовало, и миссис Уоган произнесла:

— Может, присядете, сэр? Сожалею, что могу предложить вам только стульчак…

— Все хорошо, мэм. Но, боюсь, мне некогда рассиживаться. Фонарь, вот что. Надо повесить на бимс фонарь. Вам так будет гораздо лучше. И, должен сказать вам, что голое, эээ, ну то есть обнаженное, тьфу, открытое пламя на борту недопустимо. Это чуть больше, то есть, чуть меньше, чем преступление.

Слово «преступление» в разговоре с молодой осужденной показалось ему неловким, но миссис Уоган лишь тихим голосом, полным раскаяния, что не знала об этом, что она просит прощения и больше это не повторится.

— Фонарь пришлют немедленно. Есть у вас еще какие-нибудь пожелания?

— Если это позволительно, я бы хотела иметь при себе свою камеристку, это было бы удобно для нас обоих — а то как бы бедняжка не попала в беду. И если бы мне разрешили прогулки на свежем воздухе… если это не чрезмерная просьба. И если бы кто-нибудь сжалился и убрал крысу — я была бы весьма обязана.

— Крысу, мэм?

— Да, сэр, вон там, в углу. Мне в конце концов удалось ее стукнуть туфлей по голове, здесь кипела настоящая битва.

Джек пинком отправил труп крысы за дверь, сказав, что все будет исполнено, а фонарь пришлют тотчас же, пожелал даме хорошего дня, и ретировался. Отправив надзирателя решить вопрос со служанкой миссис Уоган, он присоединился к Стивену, который, стоя под решеткой сухарного погреба, держал за хвост злополучную крысу, и внимательно ее осматривал. Крыса была беременная, на позднем сроке, весьма блохастая, и с обилием ран, не считая последней, фатальной, от удара каблуком.

— Вот она какая, миссис Уоган, — заметил Джек. — Было интересно взглянуть на нее после всего, что про нее сообщили. А тебе она как?

— Дверь и так-то узкая, а ее еще напрочь закупорила твоя немалая туша. Так что я даму даже не видел.

— Опасная женщина, как мне передали. Угрожала то ли пистолетом премьер-министру, то ли взорвать Парламент. В общем, что-то ужасное, о чем не следует говорить громко, так что мне было любопытно взглянуть на нее. Редкой смелости особа, в этом я теперь уверен: жуткий четырехдневный шторм, а ее каюта сияет, как медный гвоздь!


— Боже, Стивен, — Джек и доктор сидели в кормовом салоне, сменив изгвазданную внизу одежду, и любовались на кильватерный след «Леопарда», белый на ярко-синем, — видел ли ты когда-либо более жуткий бардак, чем нынче в форпике?

Джек был в отчаянии, как только он вспоминал о форпике, его грызла мысль о том, что он не справляется со своими обязанностями: камеру не следовало встраивать так, чтобы ее могло затопить, а высокое основание, на котором она была надстроена, сработало, как дамба — теперь это было очевидно. Но, по крайней мере, теперь так же очевиден был и простой способ исправить ситуацию. И ему следовало бы требовать отчетов от суперинтенданта. Хотя тот и не обязан был отчитываться чаще раза в неделю, и еще до выхода из Спитхеда было ясно, что тот за фрукт — все равно надо было требовать отчетов. А сейчас этот злосчастный злобный надутый индюк мертв, а, значит, Джеку надо взвалить ответственность за узников на неграмотных полоумных надзирателей — или взять ее на себя. И тогда, пойди что-нибудь не так — на него обрушится гнев не только адмиралтейства, но и флотской коллегии, транспортной коллегии, отдела снабжения, военного министра, министерства по делам колоний, министерства внутренних дел… И еще не меньше полудюжины сановных туш — и все потребуют отчетов по счетам, ваучерам, квитанциям; посыплются выговоры офицерам — за перерасходы сумм, и нескончаемая официальная переписка.

— Нет, — отозвался Стивен, вспомнив все виденные им тюрьмы, — не видел. — В испанских тюрьмах было так же грязно, в подземных казематах Лиссабона было не менее мокро, но их хоть не швыряло во всех направлениях. Там можно было умереть от истощения и еще от кучи разных болезней, но не от морской болезни (позорнейшая смерть). — Точно, не видел. И сдается мне, что теперь, когда их врач окончательно и бесповоротно мертв, мне придется заботиться об их здоровье. И мне необходим второй помощник.

Как врачу на корабле четвертого ранга, Стивену были положены два ассистента. Несколько вполне квалифицированных специалистов, включая недавних сослуживцев, обращались к нему, ибо доктор Мэтьюрин не был обделен вниманием коллег. Его «Соображения об улучшении корабельных лазаретов», «Мысли о профилактике болезней, свойственных морякам», «Новая методика надлобковой цистотомии» и «Трактат о путях заражения лихорадкой» были прочитаны от корки до корки всеми мало-мальски смыслящими хирургами королевского флота, вояж с ним означал профессиональный рост и карьерные перспективы в дальнейшем. А то, что он служил под началом Счастливчика Джека Обри, обещало неплохие призовые суммы: помощник судового врача «Боадицеи», например, уволившись со службы, на свою долю призовых купил практику в Бате, и уже держал собственный выезд. Но верный принципам конспирации, предостерегавшим от обзаведения доверенными слугами, Стивен никогда не брал дважды одного и того же помощника. В этот раз он не только отклонил предложения тех, кого знал, но и вообще решил ограничиться одним человеком, Полом Мартином: отличным анатомом с Нормандских островов, рекомендованным Стивену его другом по «Отель Дье» Дюпютреном. Мартин, будучи подданным Короны (точнее, герцога Нормандского), большую часть жизни провел во Франции, где и опубликовал свой «Оссибус» — работу, что произвела фурор среди разбиравшихся в костях по обе стороны Ла-Манша. По обе, ибо, несмотря на войну, наука по-прежнему не знала преград — и Стивен тоже был приглашен обратиться к учащимся Парижского Института. Путешествие было разрешено обоими правительствами, и состоялось бы, если б не история с Дианой Вильерс и еще некоторыми до сих пор не решенными обстоятельствами.

— Капеллан. Капеллан, как ты выражаешься, мог бы стать подкреплением. Я знавал священников, неплохо изучивших медицину, которые могли прекрасно помочь хирургу в бою. Не только псалмами и наставлениями, так что — а ведь и хирурги не бессмертны — и они были бы вполне полезными членами экипажа. Поэтому меня всегда удивляло твое нежелание иметь их на борту. Я не беру в расчет варварские предрассудки слабых разумом насчет кошек, покойников и священников на борту — ты им не подвержен.

— Вот что я тебе скажу, — тон Джека был мрачен, — я уважаю духовенство, конечно, и Христово учение, но я не могу убедить себя, что священник уместен на военном корабле. Ну, хоть взять это утро… В воскресенье на службе он бы увещевал относиться друг к другу как братья, не сотворить зла ближнему, ну, ты понял. Мы все говорим «Аминь» и «Леопард» идет дальше — со всеми этими людьми в кандалах в дерьмовой дыре в носу. Но это только о том, что раскрылось мне этим утром, а вообще говоря, довольно странно, почти ханжество — призывать команду военного судна, готового к бою, возлюбить врагов своих и подставить другую щеку. Черт возьми, да все мы, до последнего матроса, тут затем, чтобы снести с поверхности моря любого врага, которого сможем. Если команда уверует всерьез, то где будет дисциплина? А если не уверует — это насмешка над святыми вещами и прямой путь в пекло. Поэтому я предпочитаю читать им Свод законов Военного времени или рассказывать об их долге. На мне нет стихаря и прочей мишуры, так что меня нельзя понять превратно.

Джек собрался упомянуть жалкую мораль большинства виденных им судовых капелланов, и рассказать к месту анекдот с длиннющей бородой про лорда Клонкарти:

Когда первый лейтенант сообщил тому, что их капеллана взяла желтая лихорадка, причем умер тот, приняв католическую веру, лорд отозвался, что, мол, тем лучше.

Первый лейтенант:

— Как же вы такое можете сказать про британского священника, сэр!?

Лорд Клонкарти:

— Ну, зато я теперь единственный капитан военного корабля, который может похвастаться, что его капеллан хоть во что-то верил!

Но, вовремя вспомнив, что Стивен и сам папист, и может быть обижен, и что, в любом случае, анекдот может быть адресован в свете последних слов и в его адрес, он промолчал, отметив про себя: «Ты опять ухитрился уйти от подветренного берега, Джек».

— Именно, — отозвался Стивен. Этот вопрос занимал множество искренних натур, и я довольно далек от его решения. Думаю, мне надо прогуляться к носу, взглянуть на новых пациентов. Их, бедняг, уже должны бы перенести на бак, верно? И эта твоя миссис Уоган, когда ей позволят подышать воздухом? Ибо, должен сообщить тебе, что я не отвечаю за их здоровье, если им не дадут дышать свежим воздухом хотя бы час в сутки, в хорошую погоду лучше дважды.

— Боже, Стивен, я чуть не забыл! — и Джек заорал:

— Мистер Нидэм! — клерку в приемной, — позовите первого лейтенанта! Секундами позже, Когда Пуллингс вбежал со стопкой бумаг:

— Нет, Том, сейчас не до счетов. Прошу, отправьте фонарь в маленькую каюту за канатным ящиком — там женщина-заключенная, которая содержится отдельно.

Затем Джек распорядился, чтобы Пуллингс также выяснил, что суперинтендант сделал для жизнеобеспечения осужденных: рационы, реальные запасы, и, еще про обычную практику на транспортах касательно прогулок заключенных.

— Есть сэр. А этот «заяц», сэр. С ним как быть?

— «Заяц»? А этот полудохлый парнишка… Ну, коль ему так хотелось в море — вот он и в море. Можете вписать его сверхкомплектным матросом-новичком. Бог знает, что за романтические бредни витают в его голове, но на нижней палубе их скоро оттуда выбьют.

— Может, он от девчонки сбежал, сэр? Двадцать молодых парней с вахты правого борта завербовались по этой же причине.

— Да, попадаются молодые хиляки с таким шлейфом беременных за ними, что твой деревенский чемпион, даром, что ходит с важностью племенного быка, просто само целомудрие рядом с ними. Или просто возможностей не было? Кто скажет? Может, пламя жарче в тонких формах? Или все за счет более привлекательных манер? Но его нельзя посылать на работы до восстановления. Такое истощение! Его надо кашкой с ложечки кормить каждую вахту, причем с маленькой ложечки — или у нас на руках будет еще один труп. Его можно убить добротой и куском свинины.

Стивен еще повозился перед уходом, дождался, пока Пуллингс удалится к своим многочисленным обязанностям, и тогда спросил:

— Джек, а ты вообще когда-либо видел джентльмена на нижней палубе?

— Да, нескольких.

— А как ты сам себя почувствовал, когда тебя, мичмана, твой капитан отправил в матросский кубрик за некомпетентность?

— Не за некомпетентность.

— Я точно помню, что он тебя назвал «бревном»[3].

— РАЗВРАТНЫМ бревном! Я прятал девчонку в канатном ящике. Он имел в виду мою мораль, а не способности.

— Я потрясен. Но все же, как оно было?

— Ну, ложем из роз это точно не было. Но я прирожденный моряк, а кубрик мичманов — это тоже не розы. Но для новичка, мечущего харч, это может быть очень тяжело. Я знал одного, сын священника, попал в переделку в колледже — он не выдержал и умер. В целом, могу тебе сказать, что образованный человек, если он молод и здоров, если он попал на счастливый корабль и может постоять за себя, если он выживет в первый месяц, у него есть хороший шанс. Но только в этих обстоятельствах.

Стивен шел к носу по наветренному шкафуту, и, несмотря на горе, все еще живущее в глубине его сердца, и переполняющее его безнадежное чувство, настроение его поднялось. День становился все более ясным, ослабевающий ветер зашел еще на румб с кормы, и «Леопард» теперь ходко шел под нижними парусами, марселями и нижними лиселями — новенькие паруса сияли ослепительной белизной на фоне неба. Огромные гладкие выгнутые полотнища просто слепили и скорее угадывались, чем были видимы на фоне четких и ясных линий снастей. И повсюду струился теплый живительный возбуждающий воздух, он пропитывал все, с каждым вдохом проникал все глубже в легкие и заставлял хмурые морщины расправляться, а мрачный взгляд — оживать.

Он был приятно удивлен тем, что его помощник и санитар уже были на баке, и Мартин уже приготовил список заключенных, которые еще не пришли в себя. В большинстве, по счастью, пациенты уже вполне оправились, могли сидеть и даже стоять, и проявляли интерес к жизни. Две старшие женщины из этой группы (полоумная девчонка уже была отправлена к миссис Уоган) стояли, облокотившись о поручни, и смотрели вперед, вызывая глухое раздражение матросов (бак был их заветной территорией, их единственным местом отдыха — и многие были в сильном замешательстве).

Одна из женщин была цыганка средних лет, худощавая, темная, вспыльчивая, крючконосая. Вторая, порочного вида, с таким отчетливо распутным выражением лица, что вызывало удивление, как она жива-то оставалась после пребывания среди мужчин. Но, судя по дородности, ее дела шли неплохо: хотя она явно исхудала в заключении и от морской болезни так, что ее изгвазданный ситцевый балахон висел на ней, она еще тянула на добрых пятнадцать стоунов. Редкие волосы морковного цвета у корней были бледно-желтыми, маленькие близко и глубоко посаженные тусклые серо-голубые глаза смотрели с невыразительного лица, сверху нависали несимметричные брови. Некоторые из осужденных были ее «кузенами», другие имели вид скорее мелких воришек, третьи сошли бы за обычных людей — смени они белье, а еще два были идиотами. У всех была характерная «тюремная бледность», и у всех, кроме идиотов, безнадежное, подавленное выражение на лицах. В своей изгаженной одежде и кандалах вид они имели приниженный и отталкивающий. Они сбились в кучу, подобно скотине, а моряки бросали на них неодобрительные, презрительные и даже откровенно враждебные взгляды.

Верзила, которого подозревали в убийстве суперинтенданта, был одним из худших случаев: его мощное тело все еще периодически сотрясалось в конвульсиях, в промежутках между которыми он производил впечатление покойника.

— Этому, — Стивен говорил на латыни, обращаясь к ассистенту, — нужна богатырская доза. Трубку в глотку и пятьдесят, нет, шестьдесят капель серного эфира.

Остальным он прописал настойку апельсиновых корок и хинной коры, заметив:

— Взять это можете в нашем сундучке. В свою очередь, я загляну в запасы их лекаря, посмотрю, что там есть.

«Там» было изрядное количество голландского джина, несколько книг и немного инструментов — дешевых, грязных инструментов (все полотно большой пилы было покрыто ржавчиной и засохшей кровью); и типовой набор лекарств, рекомендованных министерством внутренних дел (аналогично типовым наборам, рекомендованным Адмиралтейством, что составляли обязательную часть снаряжения любого военного корабля). Взглянув на него, можно было установить, что более всего министерство полагалось на ревень, ртуть и нюхательную соль, в то время, как Адмиралтейство предпочитало бальзам Лукателлуса[4] и корешки дуба. К удивлению Стивена, в набор покойного входила и спиртовая настойка лауданума — три винчестерских кварты.

— Изыди! — возопил Стивен, хватая ближайшую бутылку, и подскочил к открытому люку. Однако, выбросив ее, он остановился и фальшиво-увещевательным тоном провозгласил, что оставшиеся необходимо сохранить — исключительно для нужд пациентов, так как показаний для применения настойки может быть множество.

Затем, задержавшись лишь за тем, чтобы позвать бледного потерянного охранника, он направился к корме — в каюту миссис Уоган. Каюта была заполнена миссис Уоган и ее служанкой, складывающими белье, причем девушка все еще была одета в одну лишь простыню, обернутую вокруг ее бюста. В последовавшей суматохе Стивен убедился, что миссис Уоган способна к решительным действиям: она всучила девице сорочку и скромное платье, и, приказав охраннику отвести ее обратно, избавилась таким образом от обоих.

— Доброе утро, мадам, — поздоровался Стивен, когда охранник и охраняемая скрылись в темном проходе, хором визжа от пробегающих крыс. Он вошел, и миссис Уоган вынужденно отступила назад, так что свет от подвешенного фонаря осветил ее лицо.

— Меня зовут Мэтьюрин, я врач на этом корабле, и зашел расспросить вас о здоровье.

На лице собеседницы не пробежало даже тени узнавания: либо она отличная актриса, либо и правда никогда не слышала о нем. Диана, подумал он с горечью, вряд ли сильно гордилась знакомством с ним, чтоб поминать в разговоре. Нет, он попытается еще, но тысяча к одному, что собеседница никогда не слышала о Стивене Мэтьюрине.

Миссис Уоган извинилась за беспорядок, предложила ему сесть, и заявила, с многочисленными благодарностями за его доброту, что она чувствует себя неплохо.

— Но ваше лицо все еще слегка желтее, чем хотелось бы, — заметил Стивен. — Дайте, пожалуйста, руку.

Пульс был ровный — она не притворялась.

— Теперь покажите язык.

Ни одна женщина не сохранит привлекательный вид с широко открытым ртом и высунутым языком — и в груди миссис Уоган была заметна некая внутренняя борьба. Но Стивен употребил весь авторитет врача и язык появился.

— Ну что ж, отличный язык. Я бы сказал, что у вас была отличная, доброкачественная рвота. Можно сколько угодно ругать морскую болезнь, но в эвакуации большого количества дурных жидкостей и грубых масс ей нет равных.

— По правде говоря, сэр, я вообще не болела, так, легкое недомогание. Я несколько раз путешествовала в Америку, и я не нахожу качку невыносимой.

— Тогда, возможно, следует назначить вам слабительное. Пожалуйста, расскажите, какой у вас стул.

Миссис Уоган честно поведала о своем стуле, ибо Стивен обладал не только авторитетом врача, но и особым выражением лица («маска Гиппократа» стала его второй натурой), и этой мрачной маске женщина готова была довериться. Но едва она начала рассказ, он перебил ее, спросив, нет ли у нее причин ожидать беременности? Ее ответ: «Ни в коем случае, сэр» был твердым и хладнокровным. Но в последующей фразе не прозвучало холода:

— Нет, сэр. Если я и в тягости, то только от того, что заперта и обездвижена. Рожать я не собираюсь. И мое желтое лицо, — добавила она с мимолетной улыбкой, — не связано ли с содержанием взаперти? Я не собираюсь учить доктора лечить, сохрани Боже, но если б только вдохнуть свежего воздуха… Я это говорила такому крупному джентльмену, офицеру, я полагаю, он заходил раньше, но…

— Ну, согласитесь, мадам, у капитана военного корабля полно других дел, требующих внимания.

Она потупилась, сложив руки на коленях, и произнесла она с тихой покорностью:

— О да, конечно…

Стивен вышел, довольный собой (его напыщенный, официальный тон — хорошая начальная позиция, с которой будет куда отступать), и отправился в форпик, ныне вычищенный, как никогда ранее.

Пока он любовался форпиком, наверху разверзся пандемониум под названием «команде обедать». Обычный, привычный пандемониум, предваряемый восемью склянками и свистками боцманских дудок. Стивен задержал глубоко возмущенного, но, тем не менее, вежливого помощника тимермана почти на десять минут, рассказывая о своем видении обустройства заключенных, а затем отправился на корму по нижней палубе, освещенной через открытые орудийные порты левого борта. Палубу заполняли более чем три сотни человек команды, рассевшиеся за подвешенными между пушек столами и шумно поглощающие свои два фунта соленой говядины и фунт сухарей на каждого (ибо был вторник).

Матросы вскочили. Офицер на нижней палубе во время обеда — это было немыслимо, невообразимо в любой день, кроме Рождества, и те, кто не знал Стивена, были поражены и взбудоражены. Но многие из команды «Леопарда» либо уже служили с доктором Мэтьюрином, либо слышали о нем от товарищей — как о замечательном человеке, который, однако, выглядит слегка не в себе за пределами лазарета или капитанской каюты, будучи чудовищно невежественным в морских делах. Как кто-то сказал о нем: он же сущий младенец, не отличит орудийный порт от бакборта. Им хвастались перед командами других кораблей, как лучшим врачом, «самым ловким с пилой во всем флоте», но старались спрятать с глаз долой от греха в компании других кораблей.

— Да не беспокойтесь, прошу вас, — выкрикивал он, проходя мимо рядов жующих физиономий, то дружелюбных, то ошеломленных. Он пребывал в мрачных размышлениях, сравнивая миссис Уоган с Дианой Вильерс, и только знакомое лицо вырвало его из этих размышлений — большое, красное, улыбающееся лицо Баррета Бондена, старшины шлюпки Джека Обри, что стоял, покачиваясь в такт движениям судна, держа в руке небольшую ложку.

— Баррет Бонден, что это у тебя? Да сядьте же вы все уже, во имя Господа!

Артель, восемь здоровенных матросов с «поросячьими хвостами» чуть не до пояса и девятый — хилый, штатского вида, дружно опустилась за стол.

— Так это, сэр, кормим Хирепата. Том Дэвис растолок сухарь в бачке, а Джо Плайс смешал его в другом с соком, ну, и я кормлю его маленькой ложечкой, очень маленькой, как вы и велели, Ваша Честь. Киллик принес серебряную чайную ложечку из каюты.

Стивен посмотрел в первый бачок, где обнаружил чуть не фунт растолченных сухарей, и во второй, с еще большим количеством кашицы. Потом посмотрел на Хирепата (которого едва можно было узнать в робе ревизора), чьи глаза с болезненной алчностью следили за ложкой.

— Ладно. Если вы дадите ему третью часть того, что в бачке, а остаток скормите за пять приемов, по одному, скажем, каждые восемь склянок, то вы скорее сделаете из него моряка, чем покойника. На будущее: не так важен размер ложки, как общее количество и консистенция каши.


В капитанской каюте он обнаружил капитана «Леопарда» посреди кучи бумаг. Было ясно, что ему есть о чем подумать, но Стивен собирался подкинуть ему предметов для размышления — как только Джек закончит со счетами от ревизора. А пока Стивен погрузился в размышления, сравнивая Диану Вильерс с миссис Уоган. У обеих темные волосы и голубые глаза, обе примерно одного возраста, но миссис Уоган на добрых два дюйма ниже, те самые два дюйма, что отличают женщину высокую от женщины среднего роста.

Нос, как у Клеопатры. Но, кроме прочего, миссис Уоган была напрочь лишена той невыразимой грациозности, что переполняла восторгом сердце Стивена всякий раз, как Диана проходила по комнате. Что до лица, вряд ли честно было бы сравнивать их после того, через что недавно прошла миссис Уоган. Но, несмотря на желтизну и отсутствие румянца, в нем была привлекательность, явная привлекательность, которая бросалась в глаза и заставляла даже случайного встречного желать сблизиться с этой женщиной. Однако, по размышлении, Стивен решил, что ее лицо выдает некоторую легкомысленность. Выражение решительное, но, несмотря на ее статус опасной преступницы, мягкое, незлое, даже наивное. Чувствительная натура, должно быть. Если Диана — тигр, то это — леопард. «Легкая фигура», пробормотал он, вспоминая виденных им леопардов, отнюдь не замеченных в мягкости и наивности. «Поменьше, меньший масштаб».

— Ну вот, мистер Бентон, — проворчал Джек, — с брасами и топенантами разобрались. И, как только ревизор собрал свои книги и вышел, обратился к доктору:

— Стивен, я в твоем распоряжении.

— Тогда склони свой разум к проблемам моих заключенных. Моих, потому что я теперь отвечаю за их здоровье, а оно, по правде сказать, то еще.

— Да, да. Мы с Пуллингсом уже говорили об этом. Повесим в форпике гамаки, никакой гнилой соломы. Люди будут выводиться на прогулку на баке — по дюжине за раз, днем и в первую «собачью» вахту. Виндзейль поставим еще до захода солнца, а, когда вы с капелланом поговорите с ними, решим: кого можно освободить от кандалов. А для физических упражнений их можно будет ставить к помпам.

— Миссис Уоган тоже к помпам поставишь? Как врач я могу тебе сказать, что долго в сырой, зловонной и темной кладовой она не выдержит. Ей тоже нужен воздух.

— Ладно, твоя взяла, Стивен. Ну, и что нам с ней делать? Я нашел запись в бумагах суперинтенданта: ей позволено все, что не идет вразрез с безопасностью и должным порядком. То есть, собственная служанка, отдельные припасы в количестве полутора тонн. Но ни слова о прогулках.

— А каков обычный порядок на транспортах, если в Ботани-бей везут привилегированного заключенного?

— Не знаю. Я спрашивал надзирателей: но это же просто полудурки, сучьи болваны. Смогли мне только сказать про Баррингтона, карманника, помнишь? Ему было позволено столоваться с боцманами. Но это же ни к селу, ни к городу: он был просто шпана, а миссис Уоган — настоящая дама. Кстати, Стивен, ты не заметил ее потрясающего сходства с Дианой?

— Нет, сэр, — отрезал Стивен. Наступила неловка пауза, в продолжении которой Джек успел пожалеть, что упомянул имя, возможно, причинило боль другу. «Опять занесло к подветренному берегу, Джек», — подумал он, одновременно задаваясь вопросом: с чего бы Стивен стал таким чертовски раздражительным в последние дни.

— Пригласить ее на квартердек я не могу, — вернулся он к теме разговора. — Это совершенно невозможно, к тому же, она осужденная. Да еще опасная женщина, говорят: крушила всех направо и налево, когда ее брали.

— Конечно, тебе бы не хотелось приближаться к злодейке, хотя этот случай исключительный, был бы тут капеллан — он бы подтвердил. И ты совершенно прав, говоря об опасности, тут я полностью тебя поддерживаю. Несомненно, она ходит с парой пистолетов в кармане. Но, однако, позволю предположить, что она могла бы гулять на шкафуте в установленное время, а иногда, в хорошую погоду — на полуюте. Конечно, чтобы достичь полуюта, ей придется пересечь святой квартердек, но твои естественные опасения (не скажешь же про тебя «робость») вполне можно избыть заряженной картечью карронадой, наведенной на источник опасности. Ничего невозможного, как мне кажется.

Джеку было известно, с какой страстью Стивен защищает своих пациентов, особенно не имеющих отношения к морю, стоит им попасть ему в руки. Добавить сюда столь разительное сходство двух женщин, которое, видимо, и вызвало неадекватную резкость (Стивен говорил отнюдь не с улыбкой, напротив, в голосе его звучали злые нотки). Поэтому Джек сдержал рвущуюся наружу отповедь (что было нелегко, долготерпение и сдержанность к достоинствам Джека Обри не относились), что Стивену не худо бы попридержать язык. Он лишь сухо ответил:

— Я подумаю об этом.

К счастью, барабан забил «Старый английский ростбиф», призывая доктора Мэтьюрина на обед в кают-компанию.

На «Леопарде» была великолепная просторная кают-компания, где хватало места и офицерам, и их гостям, которых они любили приглашать с истинно флотским хлебосольством. Длинное помещение заканчивалось кормовым окном во всю ширину, а выглядело еще длиннее благодаря двенадцатифутовому столу посередине. С обеих сторон располагались лейтенантские каюты, а переборки украшали прихотливо развешенные многочисленные абордажные пики, сабли, пистолеты, томагавки и кортики. Сегодня, чуть не впервые с начала плавания, в кают-компании собрался почти весь офицерский состав — тяжелое путешествие по каналу и через Бискайский залив не позволяло собираться за столом более, чем полудюжине человек одновременно.

Сейчас же отсутствовал только Тернбулл — вахтенный офицер. В помещении было полно синих флотских мундиров, разбавленных алыми вкраплениями морской пехоты, черной рясой капеллана и голубыми робами юнг, замерших позади кресел — все чистое, не выцветшее, как всегда бывает в начале кампании. Цвета мундиров сверкали в солнечном свете, но это зрелище не в состоянии было улучшить настроение Стивена. Редко бывал он столь раздражителен и столь мало способен контролировать свое состояние и потому только орудовал своей ложкой так, словно спасение его жизни находилось на дне тарелки.

В конце концов, так и вышло: крепкое пиво, густое и вяжущее, привело его сознание более-менее к гармонии с окружающим миром (не то, чтобы к полной, но спасибо и на том). Тем временем разговоры за столом были банальны до невозможности, сплошные вежливые трюизмы, что, впрочем, довольно естественно для людей, которым, хочешь не хочешь, придется жить бок о бок в течении последующей пары лет — люди демонстрировали себя и изучали товарищей, стараясь не обижать и не обижаться, ибо обиду предстояло нести с собой десять тысяч миль, до встречи с антиподами.

Англичане (а большинство собравшихся за столом были англичанами), как было хорошо известно Стивену, крайне чувствительны к сословным различиям — и сейчас он улавливал отголосок сословных отношений в ежеминутных изменениях интонаций застольных разговоров. Приятнее всего было слушать Пуллингса, его чудный грассирующий южный говорок, исполненный спокойного достоинства — свидетельства скрытой силы. Стивен наблюдал, как первый лейтенант Пуллингс разрезает мясо (фантастически небрежно, надо сказать). Пуллингса он знал много лет, еще с тех пор, как тот был голенастым юношей — помощником штурмана, и с тех самых пор казалось, что тот наделен даром вечной юности, и взрослеть не собирается. Однако, так казалось только тогда, когда он был рядом с Джеком — обожаемым им командиром, здесь же, в собственной кают-компании, он поразил Стивена немалым, как выяснилось, ростом, и столь же высоким авторитетом. Становилось ясно, что юность его осталась в Хемпшире, и уже давно, и он твердо идет по пути всех тех сильных выдающихся командиров, что вышли с нижней палубы, таких, как Кук и Боуэн, но до сих пор Стивен не замечал этих перемен.

Стивен перевел взгляд на человека напротив. Мур, капитан морской пехоты, слева от Пуллингса, затем Грант, второй лейтенант «Леопарда», средних лет, аккуратный. Макферсон, старший лейтенант морской пехоты — смуглый горец с необычно умным лицом; Ларкин, штурман — слишком молодой для этой должности, но отличный навигатор (однако такая красная физиономия с утра — не лучший признак); Бентон, ревизор — веселый маленький кругленький человечек со слезящимися моргающими глазами, похожий на преуспевающего владельца таверны или лоточника. Его бакенбарды почти срослись под подбородком, он носил множество украшений, даже в море, и он был преисполнен восхищения собственной персоной, особенно же — мускулистыми ногами, и считал себя сердцеедом.

Справа от Стивена сидел молодой субалтерн. Этого юношу, если бы не форма, было не отличить от денщика Стивена — самого тупого из шестидесяти морских пехотинцев «Леопарда». У обоих были тонкие бледные губы, матовая кожа и глубоко посаженные глаза цвета устриц, а на лицах застыло потрясенно-обиженное выражение. Лбы обоих наводили на мысль о кости потрясающей толщины. Молодого человека звали Ховард, и, так как завладеть вниманием доктора ему было не под силу, он завел разговор с соседом по другую руку — гостем из мичманской «петушиной ямы»[5] по фамилии Байрон. Речь шла о пэрстве, и говорил он с таким энтузиазмом, что даже его большая бледная физиономия слегка покраснела.

Баббингтон, третий лейтенант, слева от Стивена, был еще один старый знакомый. Несмотря на его мальчишеский вид, он лечился у Стивена от неприличных болезней еще в восьмисотом году, на Средиземном. Его рано развившаяся постоянная страсть к противоположному полу, видимо, замедлила рост, но не сказалась на темпераменте: он с жаром повествовал о лисьей охоте, когда его вызвали наверх. Причиной вызова был его ньюфаундленд, пес размером с теленка — он охранял синий катер, на котором Баббингтон разложил свою тельняшку, столь ревностно, что никого не пускал в проход рядом.

Его уход открыл доктору чернорясую фигуру преподобного мистера Фишера, сидящего справа от Пуллингса. Стивен посмотрел на него с приязнью. Высокий, атлетически сложенный, лет тридцати пяти, довольно симпатичный, с участливым, но слегка нервическим выражением на лице, он в данный момент чокался стаканом вина с капитаном Муром. Стивен обратил внимание, что ногти на его руке обкусаны, а тыльная сторона запястья поражена сильнейшей экземой.

— Мистер Фишер, сэр, — обратился он к священнику моментом позже, — я не имел чести, мне кажется, быть представленным вам. Я Мэтьюрин, врач.

После обычного обмена вежливостями доктор продолжил:

— Рад встретить на борту коллегу, ведь физическое и духовное столь тесно переплетены, что врача и капеллана вполне можно называть этим словом, даже без учета их необходимой совместной работы на борту. Сэр, скажите, вы читали что-нибудь по медицине?

Нет, мистер Фишер не читал. Будь он сельским священником — тогда конечно же, многие в сельских приходах учат медицину, ибо она помогает творить еще больше добра. Пастух должен уметь пользоваться смоляными припарками в буквальном и в переносном смысле. Ибо, как верно заметил доктор Мэтьюрин, надо заботиться и о физическом, и о духовном здоровье паствы.

Ответ слегка испортил атмосферу обеда, хотя в целом не испортил мнения кают-компании о мистере Фишере: приятный человек и иметь с ним дело приятно. Конечно, кому хочется, чтоб его сравнили с гуртом овец, но священнику простительно.

Это мнение нашло отражение в дневнике Стивена, который он писал в своей паршивой каютке на орлоп-деке в перерыве между обедом и похоронной церемонией. После церемонии они с капелланом должны были освидетельствовать заключенных, и составить отчет. Он, конечно, мог получить часть великолепия Джека, просторное личное пространство, как он и делал до того, будучи гостем капитана, но на «Леопарде» ему не хотелось создавать впечатления, что врач имеет чрезмерные привилегии. Да и, в любом случае, окружающая обстановка была ему безразлична.

Он писал: «Сегодня я встретил капеллана. Довольно общительный человек, и начитанный. Не очень чуткий, но, возможно, это можно списать на избыток энтузиазма. А может, ему трудно оценить самого себя со стороны. Он нервный, до болезненности, явный недостаток самообладания. Впрочем, может, его занимала предстоящая служба. Я чувствую к нему симпатию, будь мы на берегу, я бы продолжил знакомство. Ну, а в море у нас просто нет иного выхода».

Далее Стивен продолжил запись описанием своих собственных симптомов: улучшился аппетит, чувство неутоленного желания уменьшилось, кризис расставания, похоже, позади. «Но так попасться, и такому старому другу! Те две винчестерские кварты из сундучка мистера Симпсона — это опасность, или залог безопасности, доказательство решительности и освобождения?» Стивен задумался, погрузившись глубоко в себя, его губы сжались, голова склонилась набок, а глаза расширились, невидящий взгляд остановился на футляр виолончели.

В таком виде его застал посланный мичман, после долгого громкого стука (безрезультатного) открывший дверь.

— Надеюсь, я не побеспокоил вас, сэр, но капитан думает, что вам было бы желательно присутствовать на похоронах.

— Благодарю, благодарю, мистер…, мистер Байрон, не так ли? — Стивен поднял фонарь, осветив лицо молодого человека. — Я поднимусь сейчас же.

Квартердека Стивен достиг, когда прозвучали последние слова и раздались четыре всплеска: врач, суперинтендант и два заключенных — единственные известные ему случаи смерти от морской болезни. «Хотя, — сказал доктор позже мистеру Мартину, — частичная асфиксия, истощение, хилое телосложение и длительное заключение тоже внесли свой вклад».

В вахтенном журнале «Леопарда» не было места резонерству и комментариям, там фиксировались только факты:

«Вторник, 22-е. Ветер зюйд-ост. Курс S 27° W. Пройдено 45 миль. Местоположение 45°40′ N, 10°11′ W. Пеленг на мыс Финистерре ост-тен-зюйд, дистанция 12 лиг.[6] Свежий ветер, ясно. Экипаж на работах. В 5 тела Вильяма Симпсона, Джона Александера, Роберта Смита и Эдварда Марно преданы морю. Укреплены футоксы под грот-мачтой. Забили бычка на 522 фунта».

В свою очередь, капитан в очередном письме к жене был максимально сдержан: «ничто так не отрезвляет команду, как похороны».

Этим вечером мичманы не проказили, что также было неплохо, ибо мало радости капитану, когда юнцы, впервые вышедшие в море, и имеющие смутное понятие о безопасности, устраивают гонки, взбираясь на мачты и скользя по бакштагам в бурную погоду. Мальчишка Бойл заставил сердце капитана взлететь к самой глотке, когда на мертвой зыби Канала тот попытался добраться до грота-галса, когда корабль плясал, как норовистая лошадь.

«У меня их целый десяток, — писал Джек, — и это превращает меня в сумасшедшую клушу, ведь я отвечаю за них перед родителями. Не то, чтоб большинству из них грозило что-нибудь страшнее побоев. Мальчишка, которого я поставил капитанским вестовым, скажем — форменный маленький злодей. Я уже запретил выдачу ему грога, и есть еще парочка среди старших, племяннички людей, которым я обязан — так они первые подонки и последние среди тех, кого я бы хотел видеть на моем квартердеке. Но, возвращаясь к похоронам. Мистер Фишер, капеллан, провел службу в весьма достойной манере, что понравилось всему экипажу, и, хотя я не люблю священников на борту, мне кажется, мы бы сделали все куда хуже. Он джентльмен, кажется, хорошо осознает свой долг, и сейчас разбирается с арестантами в форпике вместе с несчастным Стивеном. Что до Стивена, то он стал дьявольски раздражителен, и, боюсь, ему далековато до счастья. Тут на борту есть женщина — осужденная, очень похожа на Диану, и, мне кажется, воспоминания причиняют ему боль: он заявил, что никакого сходства не видит, и перевел разговор на свои дела. Поразительная молодая женщина, и, несомненно, важная персона: содержится отдельно, имеет служанку, в то время как остальные, помоги им Господи, живут и питаются в дыре, куда мы бы и свиней не запихнули. Но сейчас у нас хорошая погода сменила шторм, и установился юго-восточный ветер, о котором я молился. Мой дорогой „Леопард“ показал себя остойчивым и весьма мореходным. Как я уже писал, мы сейчас имеем ветер на один румб в корму, и он уже с самого утра выжимает свои девять миль в час. В таком случае (я думаю, ветер будет держаться все в той же четверти), мы достигнем Мадейры за две недели, даже учитывая снос. И Стивен получит солнце, купание, своих диковинных пауков и взбодрится. Дорогая, ночью я думал о дренажных канавах в конюшне, и я прошу тебя наказать мистеру Хорриджу, чтобы он убедился, что они достаточно глубоки и выложены кирпичом».

Джек был прав и относительно грусти, порождаемой похоронной службой, и относительно низменной природы некоторых юных джентльменов, но вот про инспекцию осужденных он ошибался. Вид вздымающихся и падающих атлантических валов губительно подействовал на самочувствие мистера Фишера, и хотя, путем самоотверженных усилий он смог довести до конца службу, тотчас после он извинился и удалился: инспекцию Стивен провел в одиночестве. Сейчас доктор стоял прямо над головой капитана, на полуюте, разговаривал с первым лейтенантом и курил сигару.

— Этот молодой человек, который был на обеде, Байрон. Он что, родственник поэта?

— Поэта, доктор?

— Именно. Знаменитого лорда Байрона.

— А, так вы про адмирала? Да, не то внук, не то внучатый племянник.

— Адмирала, Том?

— Ну да. Знаменитый лорд Байрон. Его еще зовут Штормовой Джек. Его любой на флоте знает, знаменитость! Мой дед ходил с ним, еще когда тот был мичманом, а потом снова, когда тот уже был адмиралом, а дед — боцманом, на «Индефатигебле». Им многое пришлось пережить в Чили, когда «Вэджер» потерпел крушение. А как любил хороший бой! Почти как наш капитан Джек. Вокруг только треск стоит, а ему хоть бы хны — только смеется. Но вот что он еще и стишки пописывает — этого я не знал. Я из-за историй про него и пошел в море, дед особенно любил рассказывать о кораблекрушении.

Стивен читал отчет о крушении «Вэджера» в холодных штормовых неисследованных водах Чилийского архипелага.

— Но разве это не было ужаснейшее кораблекрушение? Это ведь не «Кифарея» — с коралловыми пляжами, пальмами и смуглыми девами, как из рога изобилия. Да и запасов Крузо им в руки не попалось. Как я слышал, им пришлось есть печень утопленников.

— В точку, сэр, неприятное было времечко, как говаривал дед. Но он любил оглянуться назад и поразмышлять над случившимся. Такой был он человек, мыслящий, хотя ничего не учил кроме азбуки да трех действий арифметики. И он любил поразмышлять о кораблекрушениях. Он за свой век пережил их семь, и говорил, что человека не узнаешь, пока не побываешь с ним в кораблекрушении. Его даже веселило: видеть, как что-то держится, когда все разлетается вдребезги. Дисциплина первой летит за борт, даже в действительно хороших экипажах, бывалые марсовые и даже мичмана рвутся к винным запасам и зверски напиваются, на приказы плюют, грабят каюты, наряжаются как майский шест, дерутся, грозят офицерам, кидаются толпой в шлюпки и топят их, как ополоумевшие салаги. На нижней палубе бытует старинное поверье, что если корабль сел на мель, или выбросился на берег — то капитан теряет свою власть. «Это такой закон», — говорят они, и ничто не выбьет этого убеждения из их тупых голов.

Пробило четыре склянки. Стивен швырнул окурок сигары в кильватерную струю «Леопарда», и оставил Пуллингса, сообщив, что должен подготовить отчет.

— Джек, — заявил он, войдя в капитанскую каюту, — я был несдержан в разговоре с тобой перед обедом. Я прошу прощенья.

Джек покраснел, и сказал, что ничего такого не заметил. Стивен продолжил:

— Я прервал прием некоего средства (решение принимать его было опрометчивым, возможно) — и эффект от этого, как у заядлого курильщика, отлученного от своей трубки. Потому иногда, увы, я могу срываться в раздражение.

— У тебя и так достаточно поводов для раздражения, со всеми этими арестантами, свалившимися на тебя. Кстати, я подумал, что ты прав насчет миссис Уоган — пусть себе дышит воздухом на юте.

— Очень хорошо. Теперь о прочих. Двое, как выяснилось, идиоты, sensu stricto[7], трое, включая здоровяка, подозреваемого в убийстве надзирателя — громилы. Среди прочих обнаружился один гробокопатель, а так как, когда вдруг возникает срочная нужда в трупе, гробокопательство есть наибыстрейший способ ее удовлетворить — его бы следовало держать в привилегированном положении. Пятеро — мелюзга, хиляки и слабаки, взяты за неоднократные кражи из лавок и ларьков, а остальные — деревенщина, которым страсть как захотелось фазана или зайца. В общем, великих злодеев не обнаружено, ты можешь со спокойной душой поменять их местами с последним пополнением с блокшива. Там есть два брата, Адамы, уложили меня на обе лопатки — знают буквально все, что может двигаться, в наших лесах. Говорят, в последний раз, чтобы взять их, понадобилось пять лесничих и три констебля. Вот список. Я рекомендую вообще убрать кандалы — из плавучей тюрьмы все равно не убежать, но тех, что помечены крестом, выводить пока на прогулку отдельно, во избежание.

— Но убийца, его-то необходимо держать в кандалах, пока мы от него не избавимся.

— Уверен, это было совместное предприятие. Суперинтендант издевался над ними с высоты своей власти, и, судя по тому, что я слышал, прикарманивал их деньги и те крохи провизии, что им полагались. Я думаю, они спонтанно бросились на него, кучей, в темноте, когда он уронил фонарь. Один человек, тем более, скованный, таких увечий нанести не в силах. Конечно, за полгинеи и спасение собственной шеи, многие из них готовы стучать, но к чему оно нам? Пусть гражданские власти занимаются своими грязными делами в Новой Голландии, а сейчас кандалы лучше убрать — они ведь могут послужить разве что оружием.

— Ладно. А что с женщинами?

— Миссис Хоуз, сводничество и аборты, мне кажется, лишена даже той малости человеческого, что была ей дана при рождении, а упорным трудом добралась до таких глубин злодейства, каких мало кто достигает, а уж превзойти их не дано никому. Но нас она недолго будет беспокоить, однако: достаточно бы было одной печени, а тут еще и асцит и еще куча симптомов. Думаю, еще до пересечения тропика все закончится, но, тем не менее, посмотрим, что смогут ртуть, наперстянка, и хороший острый троакар. Салюбрити Босуэлл, цыганка, напротив, словно сошла из века благородства. Ее мужа изгнали, как она выразилась (выслали за море), и она решила стать изгнанной тоже, чтоб соединиться с ним. Заставила его брата сделать ей ребенка — перекликается с обычаями древних иудеев, чтоб избежать каторги, и средь бела дня набросилась на судью, осудившего ее мужа. Можно ожидать родов через пять месяцев, где-то между Мысом и Ботани-бей.

Охо-хо, — вздохнул Джек, — полным-полна коробочка. И это на военном корабле! Всегда был против женщин на борту, и вот, полюбуйтесь!

— Ну, одна ласточка весны не делает, как ты часто говорил. Она мне и судьбу предсказала, не хотел бы послушать?

— Если ты не возражаешь.

— Меня ждет успешное путешествие, и, в скором времени, исполнение самого сокровенного желания.

— Успешное путешествие? — Джек оживился. — Что ж, душевно рад, и скажу тебе одну штуку: в предсказаниях таких женщин всегда что-то есть, как ты ни качай головой, Стивен. В Эпсон-даунз одна цыганка сказала мне, что у меня будут проблемы с женщинами — в начале и в конце, и ведь точнее не сказать. Да, Стивен, давай, поужинай со мной — Киллик сделает тебе поджаренный пармезан, а потом помузицируем. Я не касался скрипки с вечера отплытия.


Стивен и Мартин делали ежедневный обход лазарета: несколько сломанных ребер и ключиц, тяжелые ушибы и размозженные пальцы — неизбежные травмы после тяжелого шторма, когда на борту много новобранцев, ну и изрядное количество кожных высыпаний. Последние, столь обычные для судового врача, лежали далеко за пределами практического опыта Мартина. Стивен поучал его не жалеть ртути, «вплоть до усиления слюноотделения», «дабы искоренить болезнетворные начала как можно раньше». «Поить ударными дозами, дабы уничтожить источники венерических болезней, чтобы вдали от земли не бояться вторичных инфекций» Но мистер Мартин еще и озаботился записывать выданные дозы напротив имен пациентов, чтобы глупые жертвы зова плоти заплатили за свои грехи не только страданиями, но и звонкой монетой — стоимость лекарств вычиталась из жалования.

Затем они двинулись к месту размещения осужденных, где у двух человек появились странные симптомы, озадачившие и Стивена и Мартина, симптомы, явно не имеющие отношения к морской болезни. Мартин разглядывал пациентов сперва через одни очки, потом через другие, простукивал их, прослушивал, пальпировал — снова и снова. А Стивен размышлял, как это он ухитрился столь «мудро» выбрать себе помощника: Мартин, очевидно, имел прекрасный ум, но напрочь был лишен сострадания, он обращался с пациентами, как с анатомическими пособиями, а не как с живыми людьми.

— В этом случае, коллега Мартин, наш диагноз будет ситуативен: синие пилюли и темная микстура[8], не возражаете?

Затем, бряцая связкой ключей, ранее принадлежавшей мистеру Симпсону, Стивен направился в сторону кормы, в каюту миссис Уоган. Он заметил, что крыс в канатном ящике стало поменьше, а, поскольку корабельные крысы неплохо предсказывают погоду, то все выглядело так, что предсказание цыганки вполне могло оправдаться, хотя бы на ближайшие дни, тем более, среди нескольких оставшихся два самца выглядели явно нездоровыми.

Он постучал, отпер дверь и застал миссис Уоган в слезах.

— Давайте, давайте — он сделал вид, что ничего не видит, не теряйте времени, прошу вас. Я пришел, чтобы отвести вас на прогулку, мадам, проветриться для вашего здоровья. Но нельзя упустить момент. Как только пробьют склянки, начнется построение — и что тогда? Прошу вас, что-нибудь шерстяное на ваши плечи и голову, вы найдете ветер пронизывающим после этой затхлости. Эти туфли не рекомендую — наверху качает куда сильнее. Полусапожки, тапочки, на худой конец босиком.

Миссис Уоган отвернулась, чтобы как можно незаметнее вытереть нос, взяла синюю кашемировую шаль, скинула туфли с красными каблучками, и, выразив Стивену тысячу благодарностей за его доброту, объявила, что готова.

Он повел ее, трап за трапом, к грот-люку. В одном месте они оба повалились на мягкую кипу лиселей, и, наконец, достигли квартердека. День был яснее ясного, ровный ветер посвистывал в сетках гамаков, соленый и живительный. Баббингтон и Тернбулл, вахтенный офицер, беседовали на шканцах правого борта, три мичмана ловили в свои секстаны старую кривобокую луну, измеряя угловое расстояние между ней и солнцем, висевшим теперь на западе над пустынным морем. Разговор немедленно прекратился, секстаны опустились, Баббингтон вытянулся во все свои пять футов и шесть дюймов, и принялся запихивать в карман старую глиняную трубочку, «Леопард» вильнул на полрумба, чуть не заполоскав носовые паруса, Тернбулл заорал:

— На ветер и так держать, куда уставились? Квартирмейстер, не расхаживайте там, следить за штурвалом!

По качающейся палубе Стивен провел миссис Уоган к ограждению мачты, и, указывая на шкафут, сообщил:

— Это шкафут. И здесь вы будете гулять в плохую погоду.

Кто-то из работавших у миделя тихо присвистнул, и Тернбулл отозвался:

— Кларк, быстро имя этого свистуна! Так, сэр, попрыгайте-ка на нос и обратно, семь раз. Кларк, придай ему разгон.

— А это — квартердек, продолжил Стивен, разворачиваясь. — Верхний уровень, — он указал на полуют, — называется «полуют». Там вы можете гулять сегодня, и в хорошую погоду. Я вас буду сопровождать по всем этим лестницам. Любимец кают-компании козел и ньюфаундленд Баббингтона оставили насиженные места возле штурвала, и двинулись навстречу.

— Не бойтесь, мадам, — закричал Баббингтон, кидаясь к ним с улыбкой, которая была бы неотразимой, не потеряй он столько зубов в годы бурной юности, — он ласковый, как ягненок!

Миссис Уоган ответила лишь вежливым кивком. Пес понюхал протянутую руку, и пошел за женщиной, виляя хвостом. Полуют был пуст, и миссис Уоган шагала по нему туда-сюда, спотыкаясь при тяжелых скачках «Леопарда». Стивен, понаблюдав за парящим буревестником, пока тот не скрылся за кормой, облокотился на поручни и смотрел за пациенткой. Босая, с шалью на голове, из под которой выбивались темные волосы, со слезами на глазах, она напомнила ему молодых ирландок его юности. Много печальных женщин появилось в Ирландии после восстания девяносто восьмого года. Эта печаль его удивила: ведь хотя впереди у нее пятнадцать тысяч миль по морю и незавидная участь в конце, он предполагал, что дух ее несколько воспрянет при виде солнца.

— Позвольте предостеречь вас от малейших потачек меланхолии, — начал доктор. — Открывая дорогу меланхолии, вы неизбежно сползаете к болезни.

Она попыталась улыбнуться, и ответила:

— Возможно, это всего лишь эффект от неаполитанских бисквитов, сэр. Я, должно быть, съела уже тысячу штук.

— Одни только неаполитанские бисквиты? Вас что, совсем не кормят?

— О да, но, надеюсь, я скоро привыкну. Пожалуйста, не подумайте, что я жалуюсь…

— Когда последний раз вы ели нормальную еду?

— Ну, довольно давно. На Чарльз-стрит, думаю.

Не поведя и бровью на слова «Чарльз-стрит», Стивен резюмировал:

— Диета из одних неаполитанских бисквитов — так вот откуда эта желтизна. — Он вынул из кармана сухую каталонскую колбаску, очистил ланцетом, и спросил: — Вы ведь голодны?

— О боже, да. Возможно, это все морской воздух.

Стивен начал давать ей кусочки колбасы, советуя жевать получше, и заметил, что Луиза вот-вот снова расплачется. Она тихонько отдавала некоторые кусочки собаке, а те, что отправляла в рот — проглатывала с трудом. Над трапом по левому борту появилась голова Баббингтона: он, покачиваясь, якобы высматривал своего пса. «Найдя» его, он влез на полуют и обратился к любимцу:

— Ну, Поллукс, пошли, не надоедай. Он не пристает к вам, мадам?

Но миссис Уоган, глядя вниз и в сторону, лишь тихо ответила:

— Нет, сэр.

Баббингтон, под холодным огнем взглядов Стивена, вынужден был отступить с занятой позиции. Тернбулл, последовавший за ним, оказался в лучшем положении: он привел боцманмата и квартирмейстера «для работ с кормовым флагштоком». Но, не успев отдать еще первый приказ, он вдруг заревел:

— Вы, сэр! Какого черта вы тут делаете? — на молодого человека, что бегом поднимался на полуют, лучась довольством. Выражение лица молодого человека моментально изменилось, он остановился.

— Прочь! — завопил Тернбулл, — Аткинс, поддай ему!

Боцманмат бросился вперед, подняв ротанговую палку, он успел нанести один или два удара и молодого человека как ветром сдуло.

Такая суровость была не в новинку Стивену, но он повернулся взглянуть, как на это среагировала миссис Уоган. К его изумлению, она порозовела, всякая желтизна ушла с лица, повернутого к горизонту за кормой, и, когда он вновь заговорил с ней, он почувствовал столь же удивительное изменение настроения: яркие глаза, очевидный подъем духа, внезапную разговорчивость. Женщина безуспешно пыталась скрыть взрыв положительных эмоций, овладевших ею. Не скажет ли доктор Мэтьюрин, как называется вот эта веревка, а мачта вон там, а вон те паруса? О, как много он знает, ну да, он же моряк. А можно у него попросить еще кусочек, малюсенький, той чудесной колбасы? Временами она пыталась сдержаться, но слова все текли и текли из нее, складываясь в не всегда связные предложения.

— Лучше нам уже сойти вниз, — заметил доктор, и, хотя в этих словах не было ровным счетом ничего забавного, миссис Уоган рассмеялась в ответ, захлебнулась смехом, снова и снова, так заразительно, что он почувствовал, как губы его сами собой растягиваются в улыбку.

«Нет-нет, — сказал он сам себе, — это не истерия, это не визгливо-напряженный истерический смех».

Встретившись с ним взглядом, женщина собралась, посерьезнела, и спросила:

— Не сочтите за нескромность, сэр, но правильно ли было класть колбасу в карман — такую жирную, и в такой хороший мундир?

Стивен глянул вниз: так и есть, идиот денщик отложил для сегодняшнего обеда его лучший мундир с золотыми галунами, а теперь на боку была широкая жирная полоса.

— Не заметил, — Стивен попытался отряхнуть жир рукой, — это был мой лучший мундир.

— Может, завернуть ее в носовой платок? У вас есть платок? Вот, держите и расправьте его.

Она вынула из-за корсажа носовой платок, плотно обернула им колбасу, завязала кончики, и с умоляющей интонацией произнесла:

— Не лучше ли, сэр, если я понесу ее? Было бы просто безобразием засалить мундир еще сильнее, но, уверена, мелом можно исправить дело.

Мелом? — переспросил Стивен, с сожалением рассматривая мундир. И тут же встрепенулся:

— Идемте, идемте! Нельзя терять ни секунды. Видите, часовые вышли вперед. Через две минуты ударят сбор, наше время истекло.

Стивен потащил даму к трапу, и тут озорной порыв ветра, завихрившийся на кормовой надстройке, поднял ее юбки. Однако в этот момент все взоры на квартердеке, как и положено, были устремлены вперед, туда, где стоял, прислонившись к релингам наветренного борта, Джек.

Совладав, наконец, с юбками на нижних ступеньках, она спросила:

— Но как же колбаса, сэр? — но Стивен только поднес свой палец к ее губам.

Он повел ее вниз, поучая, что она никогда не должна открывать рот на квартердеке, когда там присутствует тот высокий джентльмен, капитан; что она должна доесть колбасу; и что ей придется постараться приспособить свой желудок к корабельной еде, «питательной, хоть и грубой, и вполне аппетитной для непредвзятого разума» — и поспешил на свое место по расписанию, а над его головой раскатывалась барабанная дробь.

Высокий джентльмен выглядел еще выше, когда Стивен с виолончелью вошел в каюту.

— А, это ты, Стивен, — воскликнул он, и его суровая физиономия просветлела.

— А я думал, Тернбулл. Прости, я на несколько минут отлучусь, надо поговорить с ним. Можешь взять дневник Гранта в кормовой галерее, тебе будет интересно — там речь идет и о птицах.

Стивен взял тонкую книжицу, исписанную мелким почерком, и устроился на качающемся стуле на нависающем над морем балконе. Это было описание вояжа шестидесятитонного брига «Леди Нельсон» из Англии к мысу Доброй Надежды и далее к Новой Голландии через Бассов пролив, под командованием лейтенанта Джеймса Гранта. Плавание состоялось в 1800 году, и заняло 11 месяцев.

Время от времени до него долетал голос Джека, точнее, капитана — холодный, сухой, властный. Капитан не повышал голос, и все равно, в нем чувствовалась сила, сила тарана. Мистер Тернбулл не плавал с капитаном Обри до этого, и сначала пытался защищаться от обвинений в грубости, некомпетентности и неджентльменском поведении, но скоро затих. Его крайне раздосадованный командир продолжал втолковывать ему: только дурак орет, бьет или оскорбляет матроса за незнание своих обязанностей, если этот матрос их, очевидно, и не мог знать, так как стал матросом прямо в море. Что настоящий офицер должен знать имена всех матросов своей вахты. Что можно обращаться к тому же Хирепату хотя бы «вы, сэр». И что джентльмен не использует бранных слов, когда в пределах слышимости находится дама, и что даже портсмутские хамы имеют лучшие манеры.

— Дисциплина и хороший корабль — это одно, хамство и плохой корабль — другое. Матросы всегда уважают офицера, если он хороший моряк, без всякого битья. Но как вы, мистер Тернбулл, можете рассчитывать на их уважение, если верхние паруса натянуты так, как они были натянуты нынче днем?

Последовала лекция о правильной натяжке парусов: мистер Тернбулл должен, наконец, запомнить разницу между парусом, плоским как доска, и парусом с пузом, которое тянет корабль.

Последний раз Стивен слышал, как Джек распекает одного из своих офицеров несколько лет назад, и теперь поразился, насколько возрос эффект внушения, благодаря холодному, словно глас небожителя, жесткому и властному тону. Такой тон невозможно подделать или изобразить — только человек, обладающий властью, мог так говорить. Это был нагоняй, достойный лорда Кейта или лорда Коллингвуда — а с ними мало кто мог сравниться в этом искусстве.

— Ну, Стивен, — раздался за спиной обычный, знакомый голос Джека, — с этим покончено. Заходи, выпей стаканчик грога.

— И в самом деле, интересные заметки, — Стивен помахал книжкой.

— Автор путешествовал в тех же водах, куда направляемся мы, и ему не откажешь в наблюдательности. Хотя, что за птиц он называет «буревестник», я так и не смог определить. Он какое-то отношение имеет к нашему мистеру Гранту?

— Он самый и есть. Он командовал «Леди Нельсон». Я потому его и взял, — по лицу Джека скользнула тень недовольства.

— За его опыт, понимаешь ли. Но он не спускался так далеко к югу, как намереваюсь я, он держался тридцать девятой параллели, в то время как я планирую уйти за сороковую. Помнишь старый добрый «Сюрприз», Стивен? И тамошние западные ветра?

Стивен ясно вспомнил старый добрый «Сюрприз» в «ревущих сороковых» — и закрыл глаза. Но, с другой стороны, это же широты альбатросов…

— Скажи, — спросил Стивен, немного подумав, — а как вышло, что мистер Грант не получил повышения за этот подвиг? Это ведь подвиг был, на таком маленьком корабле…

— На БРИГЕ, Стивен. Это был БРИГ. Но это действительно был подвиг, особенно если учесть, что «Леди Нельсон» была одним из этих чудовищ с выдвижными килями, вроде не к ночи будь помянутого «Поликреста», чтоб мне никогда ничего подобного не видеть. Что до производства, — начал Джек уклончиво, — то это надо было ухитриться и в лучшие-то времена, а тут еще Грант, мне кажется, принял неверную сторону в береговых дрязгах — и там, и дома. Как говорится, он запутался в их якорных цепях, и они обрубили ему концы. Ну, он не самый тактичный человек на свете, наверное. И, думаю, он еще и отказал кому-то в удовлетворении — потому и болтался в самом низу лейтенантского списка. И именно поэтому я смог сделать первым Тома Пуллингса — он сейчас по старшинству выше. Но к черту все это! — и он потянулся за своей скрипкой, «морской скрипкой», ибо его драгоценный Амати ни в коем случае не должен был терпеть тропическую жару и антарктический холод.

— Киллик, Киллик! Сюда, живее!

Послышался приближающийся голос Киллика: «Нет покоя, нет, провались оно, покоя на этой лохани». Дверь отворилась:

— Сэр?

— Поджаренный сыр доктору, полдюжины бараньих бифштексов мне, и пару бутылок «Эрмитажа». Все расслышал? Теперь Стивен, с первой цифры.

Они настроили инструменты, наполнив каюту веселой какофонией, после чего Джек провозгласил:

— Как насчет старины Корелли, си-мажор?

— Всей душой за, — откликнулся Стивен, поднимая смычок.

Он поймал взгляд Джека, оба кивнули, и смычок пошел вниз, виолончель отозвалась глубоким звуком. Тут же в лад вступила скрипка. Музыка заполнила каюту, инструмент вторил инструменту, они сливались в хоре, затем скрипка солировала в одиночестве. Они остались одни внутри канители из звуков, а корабль и заботы ушли куда-то далеко-далеко.

Глава 4

Каждый день в полдень, когда небо было ясным, «Леопард» определял свою позицию по солнцу, и каждый день солнце все выше поднималось на юге. С приближением решающего момента, когда оно достигнет зенита, капитан, штурман, все вахтенные офицеры и молодые джентльмены настраивали инструменты, задерживали дыхание, совмещали положение солнца с горизонтом и записывали результат. Штурман сообщал вахтенному офицеру: «Полдень, сэр». Вахтенный офицер пересекал квартердек, подходил к капитану, снимал шляпу и говорил: «Полдень, сэр, с вашего позволения», — а капитан, прекрасно это знавший по собственному секстану, даже если и не слышал голоса штурмана, стоявшего в нескольких ярдах от него, говорил: «Отбить двенадцать склянок, мистер Баббингтон» (или Грант, или Тернбулл, в зависимости от обстоятельств), проводя, таким образом, границу между одним морским днем и следующим.

Измерения Джека обычно до секунд совпадали с измерениями штурмана и Гранта, но иногда, когда утренняя резь слепила мистеру Ларкинсу глаз, появлялось некое несоответствие, и в этом случае Джек предпочитал заносить журнал собственные измерения. Знающему взгляду этот резкий, лаконичный отчет, обычно содержащий только числа и случайные происшествия, выдавал нечто схожее с экстазом в устойчивой последовательности: «Ясная погода, свежий ветер», в великолепных расстояниях, пройденных за сутки — зачастую по двести морских миль, и быстро уменьшающейся широте: «42°05′ N, 12°41′ W; 37°31′ N, 14°49′ W; 34°17′ N, 15°03′ W; 32°17′ N, 15°27′ W».

В последней точке в полдень справа по борту проплыла вдалеке Мадейра, на следующий день миновали скалы островов Селваженш. Стивен завистливо взирал на них с грот-марса: в прошлые времена он просил бы Джека остановить судно, прекратить эту дикую, бездумную гонку на зюйд-зюйд-вест, и позволить ему небольшую паузу — всего на полдня, чтобы изучить популяцию насекомых и паукообразных этих интересных скал, но теперь не тратил на это слов. Не заикнулся он и когда тень Канарских островов час за часом ползла вдоль восточного горизонта: вздымающийся белоснежный пик Тенерифе далеко по левому борту. Из давнего и печального опыта Стивен знал, что, как только установился заведенный военно-морской порядок, со всей его постоянной спешкой, никакая из просьб не будет иметь ни малейшего значения.

Этот установленный порядок сложился задолго до островов Селваженш. Несмотря на вопиющий грабеж коменданта порта, необычно высокий процент команды «Леопарда» составляли военные моряки: к моменту, когда Мыс Финистерре скрылся за кормой, они уже приспособились к знакомому образу жизни, и тянули за собой всех новичков. Великолепный переход от высоты мыса Финистерре к линии тропика с сильным и устойчивым попутным ветром почти все время (только один единственный безветренный день) сделал привыкание проще, и не успели дважды оснастить церковь, как сырые портсмутские туманы уже отошли в другой мир.

Еще до рассвета палубы бывали вымыты, выскоблены и высушены, гамаки подняты наверх. Джек завтракал со Стивеном, и зачастую с офицером утренней вахты и одним из мичманов, затем наставлял молодежь в исчислении долготы по Маккею[9]. Стивен и Мартин прогуливались по палубе, заключенных выводили на прогулку. Получасовые песочные часы переворачивались снова и снова, склянки отбивались, вахты сменялись, четыре обеда сменялись поочередно: матросы, заключенные, кают-компания и кормовая каюта. День тянулся до первой собачьей вахты, команда «все по местам», а затем, перед сигналом спустить гамаки — вечерняя пальба из пушек: поскольку Джек являлся сравнительно богатым капитаном, то прибавил запасов к официальной сотне зарядов на ствол, и редко так бывало, чтобы «Леопард» заканчивал день без дикого рева парочки залпов, выплевывающих в сумерки оранжевые сполохи.

Джек начал плавание, имея командира почти для каждого орудия и больше половины умелых расчетов, но, будучи глубоко убежденным, что все судовождение в мире, все умение маневрировать в зоне досягаемости врага, имеет мало значения, если пушки не могут разить метко и быстро, хотел пересечь экватор с превосходными полными расчетами для всех пятидесяти.

Скоро жизнь стала столь рутинной, что те, чьи обязанности не требовали делать записи, могли припомнить только дни, когда посещали церковь, стирали (тогда «Леопард» от носа до кормы натягивал тросы и чистая одежда, вывешенная для просушки, делала его вид странно невоинственным, особенно потому, что некоторые предметы одежды были женскими), или когда дудки мрачно свистели «всем присутствовать при наказании», означая, что это суббота, поскольку на «Леопарде» наказывали только раз в неделю.

День за днем миссис Уоган гуляла на юте, иногда со своей горничной, зачастую с доктором Мэтьюрином и всегда с собакой и козой. Учитывая уровень волнения, вызываемый ее присутствием, она могла быть призрачной невидимкой, проходящей через квартердек, поскольку капитан Обри не только отдал строжайшие приказы на предмет косых взглядов, жестов или разговоров, но также в кают-компании, на главной палубе и на корабле в целом пришли к мысли, что миссис Уоган частная собственность доктора, а ссориться с ним никто не хотел.

Все же невидимка — сказано слишком сильно: с увеличением расстояния от земли общая тяга к женскому полу усилилась, и необычайно красивая женщина — а внешность Луизы значительно улучшилась по сравнению с ее первым появлением — не могла не притягивать множества тайных взглядов и не вызывать страстных вздохов.

И все же, дни были не лишены событий. На корабле, мчащемся по морю под командованием капитана, особенно любящего именно эту сторону стремительности, напряжение не спадало: в любой момент могли проявиться какие-то недоделки верфи. И на самом деле — однажды без малейшего предупреждения лопнул фал ракс-бугеля, а в другом случае плохо скрепленные фиши грот-марса-рея выскочили так, что рей второпях пришлось спускать на палубу. Хотя с момента прекращения замеров глубин[10] путешественники не видели ничего, за исключением отдаленной шебеки далеко с наветренной стороны, всегда существовала возможность, что в любой момент в поле зрения может появиться враг: сражение, если это военный корабль, или потенциальная добыча, если это купеческое судно. Радостное возбуждение присутствовало даже в единственный безветренный день.


Была суббота, Судный день, и в шесть склянок утренней вахты боцман и его помощники просвистели свою мрачную трель. Все матросы столпись в кормовой части, каждая вахта сбилась в аморфную кучу на соответствующей стороне квартердека. Ничто, кроме построения по подразделениям, не могло побудить их сформировать организованную группу или вынуть руки из карманов. Они расслабленно стояли и пялились на морских пехотинцев — построенное на юте алое совершенство с примкнутыми штыками, на крышку люка, установленную напротив среза полубака, на офицеров и молодых джентльменов, собравшихся позади капитана: все в шляпах с золотыми галунами и саблями или кортиками. Профос[11] привел провинившихся наверх: три случая пьянства — на неделю приостановлена выдача грога и предписана работа на помпах на четыре, шесть и восемь часов во время отдыха. Турок, пойманный на краже четырех фунтов табака и серебряных часов, принадлежавших Джейкобу Стайлсу, смотрителю парусной кладовой: вещи предъявлены, засвидетельствованы, случай доказан, обвиняемый безмолвствует.

— Офицеры могут что-либо сказать в его защиту? — спросил Джек.

Мистер Байрон выдвинул замечание, что матрос является евнухом, а часы — не ходят.

— Это не имеет значения, — сказал Джек. — Его… его супружеские перспективы ни причем, то же самое относится и к состоянию часов. Раздевайся, — бросил он турку. Потом повернулся к старшине-рулевому. — Привяжи его.

— Привязан, сэр, — доложил тот.

Турка распластали на крышке люка, Джек и все офицеры сняли шляпы, клерк передал книгу, и Джек зачитал статью тридцатую Свода законов военного времени:

— Кража, совершенная любым человеком на флоте, наказывается смертью, — гнетущая пауза, — или иначе, если военный трибунал сочтет возможным после рассмотрения всех обстоятельств. Джек снова надел шляпу и продолжил. — Девять ударов. Скелтон, выполняйте свои обязанности.

Помощник боцмана достал из красного суконного мешка кошку: девять ударов от души, девять диких вскриков фальцетом, пронзительности и громкости достаточной, чтобы отметить этот день как довольно необычный, и удовлетворить ту часть команды, которая получала удовольствие от травли быка или медведя, бокса, позорного столба и наказаний — возможно, девять десятых из присутствующих. Затем настала очередь Хирепата, марсового вахты правого борта, не явившегося на перекличку, когда вахту подняли в пятницу ночью. Он был бледен, бледнее обычного, поскольку с момента проступка сотрапезники упражнялись в остроумии: это худшее преступление на корабле, с замогильным видом говорили ему, и наказанием тому — пять сотен плетей, с последующем протягиванием под килем, если выживешь. Более того, впервые в жизни (так как за исключением воровства Джек порол редко) он только что видел и слышал впечатляющие последствия порки кошкой.

— У вас есть, что сказать в свою защиту? — спросил капитан.

— Ничего, сэр, за исключением того, что я чрезвычайно сожалею о своем проступке.

— У офицеров есть, что сказать в защиту?

Баббингтон заявил, что Хирепат прежде не допускал проступков, старался, был послушен, хотя и неловок, и, несомненно, проявит себя в будущем. Джек объяснил Хирепату глупость и опасность его поведения, заметил, что, если бы каждый ему подражал, корабль находилось бы в состоянии анархии, приказал запомнить слова мистера Баббингтона и проявить себя, и с тем отпустил. Позже днем, когда «Леопард» с верховым ветром, лишь едва наполняющим бом-брамсели, крался по гладкому морю, Джек приказал спустить четырехвесельную гичку, чтобы проплыть вокруг судна, оценить его состояние и искупаться.

Почти в то же самое время Майкл Хирепат, у которого отлегло с души, решил проявить себя и изучить основы ремесла. По причине худобы и легкости его назначили на фор-марс, точнее говоря, на рей выше этой точки, но до настоящего времени Одноглазый Миллер, старшина фор-марсовых, никогда не посылал его выше марса, чтобы оттуда тянуть по команде трос, вложенный ему в руку. Теперь Майкл приблизился к Миллеру, когда тот сидел на баке, мастеря себя брюки из парусины, окруженный другими матросами, делающими то же самое, либо изготавливающими соломенные шляпы или заплетающими косички, готовясь к завтрашнему построению по подразделениям и церковной службе. У Миллера было свободное от вахты время, и Майкл сказал:

— Мистер Миллер, с вашего позволения, я хотел бы подняться на бом-брам-рей.

Миллер приходился Бондену кузеном, а Бонден по-доброму отозвался о Хирепате как о «бедном, жалком, но безвредном ублюдке». В любом случае, Миллер был добродушным: он повернул свое жуткое лицо, сильно рябое от взорвавшегося заряда с порохом, с видом доброжелательного презрения оглядел Хирепата единственным блестящим глазом и сказал:

— Хорошо приятель, я найду кого-нибудь, кто сопроводит тебя наверх. Ты не мог выбрать более удачного дня. Сомневаюсь, что даже новорожденный ягненок сможет навернуться. Но тебе следует позаботиться о руках: командир не любит следов крови на стоящем такелаже.

И в самом деле, от разлохматившихся тросов мягкие ладони Хирепата покрылись глубокими ссадинами, и существовала опасность оставить преступные следы. Миллер огляделся на пары, занятые взаимным заплетанием косиц, и его взгляд упал на молодого парня, последователя новой моды коротких стрижек.

— Джо, сопроводи Хирепата наверх. Покажи, куда ему ставить ноги и как. Покажи, как пробежать на рею. И без твоих гребаных скачков и ужимок, — и мягко прибавил, — и тогда осмелюсь сказать, ты получишь часть его вечернего грога.

Они поднимались все выше и выше, выше марсов — к краспицам и даже выше, — и по мере подъема горизонт распахивался все шире. Джо двигался легко и, когда они на какое-то время сделали паузу на ноке рея, чтобы позволить нескольким прыгающим по вантам молодым джентльменам промчаться мимо, со смешком сказал:

— Показываю Хирепату такелаж.

Затем Джо показал Майклу, как пробежать по рею.

— Теперь к вымпелу. Только смотри в оба, приятель, выбленок здесь нет.

А вот и сам бом-брам-рей — шести дюймов в поперечнике на топенантах и прекрасная опора, по обе стороны невероятная морская ширь.

— Это великолепно, — закричал Хирепат. — Даже и не представлял.

— Смотри, как я взбегу до клотика, — сказал Джо.

— Я пробегу по рею, — сказал Хирепат.

Это он и проделал, и Джо, достигнув клотика, как раз посмотрел вниз, чтобы увидеть, как Майкл сорвался. Джо видел, как лицо товарища уменьшалось с ужасающей скоростью, видел полные ужаса, устремленные вверх глаза. Хирепат врезался в брам-стеньгу скользящим ударом, заставившим его отскочить от фор-марселя, и с мощным всплеском погрузился в море. Джо сорванным голосом издал пронзительный визг: «Человек за бортом», немедленно подхваченный на палубе. Моряки столпились на баке, их длинные волосы развевались, морской пехотинец бросил куда-то в район всплеска ведро и швабру.

Джек уже стоял в чем мать родила, когда услышал крик и увидел всплеск. Он соскользнул с планшира в воду, различил на немалой глубине размытый силуэт, нырнул, выловил его и поплыл к кораблю, уже находившемуся на расстоянии ярдов в сто, потребовал трос, передал безжизненного Хирепата на борт, затем последовал за ним сам.

— Мистер Пуллингс, — сердито крикнул он. — Немедленно положите конец этой дьявольской какофонии. Случись человеку упасть за борт и всегда бедлам. Проклятье на всю эту толпу безумных сумасшедших. Проходите вперед. Тишина на корабле. — Затем обычным тоном, — Позовите доктора.

Стивен стоял на юте с миссис Уоган и Джек, оглядываясь вокруг в его поисках, поймал пристальный удивленный взгляд миссис Уоган, во все глаза разглядывавшей его.

Джек вспыхнул как мальчишка, загородился полностью одетым Пуллингсом как щитом и нырнул вниз, в главный люк. Происшествие вызвало некоторое количество похабщины и немалое число наказаний, лишивших моряков грога за эти игры в дурачков — преступление, предусмотренное статьей тридцать шесть Свода Законов Военного времени: «Все другие малозначительные преступления, совершенные любым человеком или людьми на флоте, не упомянутые в этом Своде Законов, или за которые не предусмотрено никакого наказания, должны быть наказаны согласно законам и обычаям, применяемым в таких случаях на море». Статья также была известна как «плащ капитана» или «всеохватная». В любом случае, воспринималось как должное, что капитан Обри должен спасти тонущего: на флоте отлично знали, что он уже спас множество, и большинство из них, по его собственному признанию, были довольно никудышные людишки.

Двое из ранее спасенных находились на борту «Леопарда» прямо сейчас, один — не говорящий ни на каких иных языках финн, второй — грубый, тупой матрос по фамилии Болтон. Финн ничего не сказал, но Болтон затаил смертельную ревность к Хирепату и заговорил о его глупой безрассудности, скверном характере и презренном телосложении крайне нелицеприятными словами:

— Он будет жить, попомни мои слова, — сказал Болтон. — Будет жить, пока его не повесят за шею: лучше было бросить его, скотину, и тем избавить от виселицы.

— Конечно, он будет жить, — сказал его сотрапезник. — Разве доктор не выкачал его досуха, и не затолкал в него снадобий?

Как данность воспринималось и то, что доктор Мэтьюрин должен вылечить всех, кто попал в его руки: он был врачом, а не одним из обычных хирургов — вылечил принца Билли от воспаления хитрости, болезни гортани, пятидневной лихорадки, поставил пиявок адмиралу Кейту и тем положил конец его подагре, — но на суше не взглянет на тебя за гинею, пять гиней, десять гиней с головы.

Инцидент не вызвал большого оживления и не нашел отражения в журнале. Джек не упомянул про него, когда взялся за продолжение письма к Софи.


«Леопард», гавань Порто-Прая.

Вот мы и здесь, моя дорогая, не на Мадейре, не на Гран-Канарах, а на Сантьягу, Кабо-Верде! Полагаю, это изумит тебя. Ветер был настолько хорошим и устойчивым с момента, как мы покинули гавань, что я не мог себе позволить максимально его не использовать, и, в самом деле, мы захватили северо-восточный пассат намного выше, чем я ожидал, и достигли тропика Рака через двадцать шесть дней, считая утомительную болтанку в Канале и нахождение в дрейфе. «Леопард», несмотря на новомодный ахтерштевень и крепления, доставившие нам некоторое беспокойство, нравится мне чрезвычайно. Бег у него почти как у «Сюрприза», резвый ходок в бейдевинд, хорошо слушается руля и, как только мы съедим еще пару тонн провизии, будет поворачивать через фордевинд не хуже любого судна на флоте — в настоящее время слишком сидит кормой, что делает его немного вялым. Одним словом, «Леопард» — лучше, чем я надеялся, а я надеялся на многое.

Большинство новичков справляется неплохо, а мои старые товарищи по плаванию, как и всегда, настоящие моряки, добросовестно исполняющие обязанности, и только слишком подвержены напиваться каждый раз, когда смогут. На этом острове есть винокурня, увы, но я сделаю все, что смогу, чтобы удержать их.

Том Пуллингс содержит корабль в полном порядке: освобождает меня почти от всей работы, я разжирел и обленился, а со Стивеном мы сыграли немало прекрасных концертов. Стивен, кажется, приходит в себя, и ему подходит эта жара: меня же она почти доконала, когда я надел полную парадную форму и отправился представляться губернатору, потея на протяжении всей гнусной тропинки, прорезанной в скале, со стадами ящериц, разевающими пасти на солнце, «Что за ящерицы, Джек» — спросил он. «Lizardi percalidi» [12]  — ответил я, имея в виду не ящериц.

Думаю, что ошибался, когда сказал, что наша преступница — точная копия Дианы. Стивен, несомненно, сразу же заметил различие, теперь это ясно и мне. Хотя, с другой стороны, она в точности как одна из женщин, виденных нами на скачках в окружении леди Конингем, и чью одежду ты отметила, и, возможно, — одна из них.

Как Диана в расцвете сил, не иначе. С одной стороны — не такая высокая, с другой — не накидывается на тебя так резко, а с третьей — у нее такой низкий, грудной смех, который длится и длится, так, что я видел, как весь квартердек расплывается в улыбках, и я сам вынужден отворачиваться в наветренную сторону, чтобы скрыть свою собственную. Не то, чтобы у нее, бедняжки, имелось много причин для радости, и все же, когда Стивен прогуливается с ней на юте, она заливается смехом так, чтобы даже доктор издает странные скрипящие звуки, обозначающие у него смех. Припоминаю, я никогда не слышал, чтобы Диана смеялась. По крайней мере, так же искренне, как миссис Уоган. Таким образом, полагаю, он не слишком поглощен Дианой. Хотя в настоящее время довольно обеспокоен, разрываясь между желанием прогуляться по Сантьягу и другим островам, один из которых славится специфическим видом буревестника, и своими обязанностями по отношению к этим несчастным созданиям, которых мы обязаны транспортировать. Некоторые из них продолжают болеть, и он не может понять, что с ними.

Однако, оставаясь на борту, Стивен потерял немного, поскольку, будучи вулканического происхождения, эти острова на самом деле по большей части необычно черны и пустынны и склонны снова превратиться в вулканы. Когда мы вошли в бухту, то увидели Фогу, лежащий приблизительно в двадцати лигах отсюда на зюйд-вест, и испускающий превосходное облако дыма. Вчера я сошел на берег размять ноги и посмотреть, смогу ли подстрелить парочку перепелов на обед, а, возможно, и каких-нибудь необычных птиц или обезьян для Стивена. Я взял с собой Гранта в надежде повысить шансы. Но, боюсь, это принесло больше вреда, чем пользы. Мы плелись через мили и мили пемзы и лавы с малой толикой зелени, но ничего не принесли домой, за исключением двух плохих настроений: сильно перегрелись и пропылились, вымотались и умирали от жажды — ни капли в высохших ручьях, — и все это время он указывал на места, где видел дроф и цесарок, когда был здесь в прошлый раз.

Грант постоянно предлагал новые тропинки, как будто владел этим островом, и мимоходом отметил, что на моем месте встал бы на якорь ближе к месту забора воды. Все же, несмотря на его знание местности, в конце мы потерялись, и пришлось спуститься к берегу и ползти через эти сверкающие валуны, чтобы найти деревню. Он уронил ружье и повредил замок, помрачнел от жары, но я приложил все усилия, чтобы вытерпеть его. Ты бы поаплодировала мне, Софи. Грант старше меня на десять-пятнадцать лет, прекрасный навигатор, и с ним ужасно обошлись. С нашей первой встречи на борту флагмана, я был уверен, что из этого добра не выйдет: на корабле не может быть двух капитанов, а его долгое независимое командование, примечательное путешествие на «Леди Нельсон» и знание этих вод подталкивают к нарушению им субординации.

Капитан из него, возможно, вышел бы неплохой, но он слишком стар и слишком высоко себя ценит, чтобы быть вторым лейтенантом. О, если бы только Адмиралтейство удовлетворило мою просьбу о Ричардсоне или Неде Саммерхейсе! Но, как говорят, если бы у свиней были крылья, у нас не было бы нужды в мастеровых. Полагаю, Стивен придерживается того же мнения, хотя, конечно, я не могу обсуждать с ним своих офицеров, потому что он — их сотрапезник. Я вообще не могу обсуждать их ни с кем, кроме тебя, моя дорогая: и в твое ушко скажу, что буду рад, когда избавлюсь на Мысе от Тернбула и снова получу молодого Моуэта. Но, господи, какой же я неблагодарный товарищ: да, у меня есть несколько лейтенантов, штурман и боцман, которые мне не по нутру, но, с другой стороны, у меня есть Пуллингс и Баббингтон, два приличных подштурмана, четыре или пять достойных мичманов, первоклассные тимерман и констапель [13] , и примерно половина команды того типа моряков, который мне по душе.

Не так много капитанов могут сказать то же самое при новом назначении. Кроме того, это такой отдых, что после обязанностей коммодора — с неловкими капитанами, с которыми нужно управляться, и каждый следующий больше смахивает на Вельзевула, чем предыдущий — здесь прямо-таки пикник на море.

Любимая, как только я написал эти слова, в гавань из-за жесткой нехваткой воды вошла «Феба», идущая домой с Мыса. Я передам эти письма Франку Гири, командующего ею теперь (бедняга Диринг и половина команды перемерли от желтой лихорадки, когда «Феба» стояла на станции на Подветренных островах), и ты получишь их, любимая, намного раньше, чем я надеялся. Прежде чем я забуду, прилагаю доверенность, чтобы ты получала мою плату, и письмо для Кимбера (ты можешь прочесть его, если захочешь) — ему следует ограничиться самым минимумом, как мы и договаривались; и еще одно для Коллинза, касающееся лошадей. Не позволь ему забыть купить сена у Вилкокса, сложить его и хорошенько прикрыть соломой (Кери как раз подойдет, чтобы это сделать) в углу между новыми конюшнями и каретным сараем.

Благослови тебя Господь, Софи, и поцелуй за меня дорогих деток. Как подумаю, что Джордж уже будет носить штанишки, прежде чем я снова его увижу, на меня находит грусть: но если мы продолжим в том же темпе, я буду дома как раз, чтобы впервые усадить его на пони, возможно, показать гончих мистера Стэнхоупа.

Спешу, моя дорогая, боцман уже кипит у двери каюты. Осмелюсь сказать, каналья уже продал наши канаты какому-то жулику на берегу и хочет, чтобы я представил дело так, чтобы нам выдали их снова. Его воровство зашло слишком далеко, и я должен поставить его на место.

Еще раз с любовью и нежностью, навеки твой Джон Обри.

Остров отчаяния

Гавань Порто-Прая

Пока Джек писал все это, Стивен находился на берегу с мистером Фишером. Они посетили церковь, и, встретившись там со священником, завязали с ним разговор. Его звали отец Гомес — короткий, толстый, пожилой метис с темным лицом. Из-за седых волос его тонзура выглядела почти черной. Преподобный излучал добродушие, и, несомненно, был горячо любим и уважаем прихожанами. По просьбе отца Гомеса один из них подрядился найти Стивену три мешка орехов ятрофы, которые остров производил в редкостном изобилии, орехов нового урожая, еще не попавших на открытый рынок, в то время как другой предложил сопроводить его в дом кузена, где часто видел птицу, описанную доктором: кузен бочками продавал молодых белых буревестников — засоленных птенцов, разрешенных в Великий пост — и прибил к двери взрослую птицу в качестве вывески.

Стивен оставил капеллана и священника в прохладе паперти: английский акцент латыни Фишера делал часть сказанного непонятным португальцу, а благочестие отца Гомеса настолько превосходило его образованность, что он частенько затруднялся подобрать слово, но, несомненно, они нашли общий язык, тараторя с большой скоростью. Стивену казалось, что понимание достигалось в меньшей степени словами, больше с помощью симпатии и интуиции.

Орехи ятрофы оказались превосходного качества, а буревестник — истинный белым буревестником, а не большим бакланом или чайкой, как опасался Стивен. Великолепное приобретение, хотя в сильно разложившемся состоянии, поэтому пришлось поторопиться обратно на корабль, пока оно не развалилось на куски. После краткого визита к своим пациентам и беседы с Мартином, Стивен забрал птицу в свою каюту, составил точное описание оперения и внешних органов в своем журнале, а затем, задыхаясь от зловония, залил спиртом для позднего препарирования.

Стивен раскурил сигару, немного подумал и продолжил:

«Благодаря этому любезному священнику теперь я могу с легким сердцем отказаться от белого эквадорского буревестника. Замечательно, что я повстречался с ним, возможно, это третий святой человек, встреченный мной. Какой же он излучает свет, самое редкостное из качеств! Фишер в этом очень уверен. Бедняга в печали, я чувствую, но в чем заключается проблема, не могу сказать. Будет очень жаль, если это что-нибудь столь банальное вроде скрытого сифилиса, хотя, Боже святый, как часто я видел это во всех чинах и сословиях, ведь старина Адам в нас силен и невоздержан. Вопрос: будет ли такой человек, как Грант, переделан отцом Гомесом? Если время позволит, я проведу эксперимент. Крайне озлобленный человек, с долгой, тяжелой и невознагражденной службой — за почти двадцать пять лет все надежды испарились. Как же он обижен на Д. О.!

Как я понимаю, он не участвовал ни в одном сражении, тогда как тело Джека крест-накрест испещрено их отметками: Макферсон указал на это, когда Джек разделся для купания, молодые джентльмены с благоговением рассматривали шрамы, а Грант страстно вскричал: „это все удача, все удача — никто не может быть ранен по своему выбору — у человека может быть вся храбрость и решительность в мире и никаких ран, чтобы доказать это“. Он связывает отсутствие своего продвижения с общим заговором в Уайтхолле или где-нибудь еще, ревностью и тем фактом, что его происхождение неясно. „Если бы мой отец был помещиком, генералом и членом Парламента (увесистый камень в сторону Д. О.), я бы, возможно, получил звание кэптена лет пятнадцать назад и даже раньше“. Хотя несостоятельность этого аргумента должна быть очевидна даже для него самого, поскольку он служил под командованием адмирала Троубриджа, сына пекаря.

Как и большинство моряков, помимо своей профессии Грант мало что знает. Прочел, конечно, некое количество книг — больше, чем большинство ему подобных, но позднее чтение — бесполезная основа для чего-либо. Убежден, что никто больше не делал так, как он, и просто фонтанирует бесплатными инструкциями. Недостаток скромности, прекрасный образчик самодовольства. Конечно, он совершил замечательнейшее путешествие, но, слушая его рассказы, можно предположить, что это именно он без посторонней помощи обнаружил и Новую Голландию, и Землю Ван Димена, что вовсе не так. И все же, даже Д. О., стандарты которого весьма высоки, признает, что Грант — превосходный моряк и крайне добросовестный и сознательный человек: содержит старуху мать и двух своих незамужних сестер на лейтенантском жаловании — восемь гиней в месяц. Не говорит непристойностей и старается прекратить глупую болтовню офицеров морской пехоты.

Точный и формализованный человек, лишенный любезности. Он в хороших отношениях с Фишером, выслушивающим его замечания о пелагианской[14] ереси с примечательной выдержкой. Грант же претендует на то, что знает Библию не хуже Свода Законов Военного времени. Я не богослов, и мало знаю об основах этих недавних сект, за исключением отрицания ими того, что сами они называют отвратительным суеверием мессы, но, как подсказывает мой опыт, прежде всего эти еретики обеспокоены вопросами этики: мистицизм и древнее благочестие кажутся чуждыми им и их респектабельным, а иногда великолепным, современным строениям. Не уверен, способен ли хоть один из таких убежденных последователей прочувствовать отца Гомеса?

Не могу сказать. Также не могу сказать и о том, что принесут мне следующие несколько дней в лазарете с заключенными: ранние симптомы таковы, что я должен быть уверен в своих суждениях — увы, слишком ясных, — если бы не этот латентный период, вопреки всем авторитетам от античности до наших дней.

После столь многого, чего не знаю, приятно написать, что я поставил на ноги несчастного Хирепата, тайком проникшего на борт из любви к миссис Уоган. И когда я раскрыл его тайное прибежище, небольшую щель между двумя бочками, в котором тот продержался неделю, и судьбу, к которой он себя приговорил, то не знаю, чем больше восхищаюсь: его преданностью, силой духа или безрассудством. Неприлично с моей стороны осуждать его фатальное упрямство, хотя я и могу сожалеть о нем. Она же, несомненно, не осталась глуха к этим… убедительным доказательствам привязанности, что объясняет любопытную сценку, когда я впервые привел ее на ют, сценку, которой я долгое время не мог найти объяснения.

Ответ начал складываться в моем уме, когда я обнаружил его в полутьме коридора, ведущего к каюте миссис Уоган: он стоял на коленях и — как второй Пирам[15] — говорил с нею через отверстие для передачи пищи и прочего. Я отступил за переборку, то есть временную стенку, чтобы удостовериться в своем предположении: другие тоже пытались вступить с ней в незаконное общение, а мичманы вообще проделали из кокпита отверстия, чтобы подглядывать за ее прелестями, но это был Хирепат. С его стороны разговор состоял по большей части из выражений привязанности, не особо оригинальных, но довольно трогательных в своей очевидной искренности, и восклицаний. С её стороны я мало что различил, кроме этого струящегося странного смеха — исключительное счастье радости на сей раз, но стало ясно, что они давно знакомы, их отношения близки, и ей приятно иметь друга в этой изоляции. Они так сильно увлеклись беседой, соединив руки через отверстие, что Хирепат не услышал, как подошел мичман, спешащий из кокпита.

Я кашлянул, чтобы предупредить, но напрасно. Его обнаружили. Будучи спрошен, что он тут делает, Хирепат с мучительным затруднением ответил, что хотел помыть внизу руки и заблудился. Мичман, молодой Байрон, оказался весьма добр — сказал, что Хирепат должен помнить о своих обязанностях: разве он не знает, что вахта сменилась, и, даже если он побежит, то несомненно пропустит перекличку?

Поведение миссис Уоган, когда я навестил ее сразу после случившегося, было полным подтверждением, если подтверждение вообще требовалось. Она достаточно хорошо скрывала свою радость, но выдал пульс: но даже без непослушного пульса, считаю, что она — всего лишь посредственный агент. Несомненно, одаренный для получения информации из определенных источников, решительный и целеустремленный, но впавший в прискорбное замешательство, оставшись без руководящих указаний. Никто не научил ее огромной ценности тишины: она будет болтать (частично из хороших манер), и иногда ее выдумки ненамного лучше, чем у бедняги Хирепата.

Наше знакомство развивается вполне успешно. Ей известно, что я — ирландец, желающий видеть свою страну независимой, ненавидящий всё доминирующее и культивирование колоний. А когда я заговорил о своем негодовании действиями этого самого „Леопарда“, напавшего в седьмом году на нейтральный американский фрегат „Чезапик“, убившего нескольких из его команды, и изъявшего пару американских моряков ирландского происхождения — действие, почти вызвавшее то, что я назвал бы допустимым поводом для объявления войны, полагаю, что она была готова раскрыть себя. Глаза вспыхнули, она подняла голову, но я сошел на банальности. Festino lento[16], как сказал бы дорогой Джек. Сомневаюсь, может ли она сообщить мне что-то, кроме имени своего шефа — прямого руководителя, но этого стоит подождать. Даже если нет никакой связи с французами, за этим джентльменом и его друзьями нужно понаблюдать.

И если британское правительство своим глупым, недружелюбным обращением с американцами, удушением торговли, досмотром судов и принудительной вербовкой матросов вынудит их объявить войну, то эта связь почти обязательно возникнет, тогда этот руководитель, конечно, должен быть арестован. Постепенно, постепенно может так произойти, что я смогу неплохо использовать Хирепата. Иногда моя деятельность весьма одиозна. Временами я вынужден размышлять о чудовищной, бесчеловечной тирании, которой Бонапарт разрушает Европу, чтобы вернуть самообладание и оправдаться перед наивным молодым человеком, каким я был когда-то.

О Луизе Уоган: убежден (как же мало я себя знаю) в определенной, так сказать, нежности или теплоте, возникшей в наших отношениях, и исчезнувшей после появления ее возлюбленного. Ничего грубого, о, нисколько, только нехватка чего-то неприметного.

Когда у нее вообще не имелось союзника в этом мрачном, замкнутом и тошнотворном плавучем мире, естественно, что она цеплялась за предложенное, и очень любопытными способами пробовала усилить хватку. Исчезновение этой теплоты, полагаю, явление временное, так как своего возлюбленного она сможет видеть редко, да и мало кого еще, кроме своей горничной (а у миссис Уоган нужда в женском обществе не больше, чем у Дианы Вильерс). Поэтому мне стоит быть начеку. Есть невыносимо глупые самодовольные хлыщи, заявляющие, что женщины их преследуют: они не встречают ничего, кроме заслуженного презрения и недоверия. И все же, может произойти что-то в этом духе, и в течение какого-то времени я полагал, что развитие отношений с моей стороны не будет безжалостно отвергнуто. Более того, глубинные желания моей персоны совершенно отсутствуют: последствия моего воздержания, опиум во всех его формах, являющийся антиафродизиаком, противодействующим любовному желанию. Требует ли долг, чтобы я продолжал? Умеренно, конечно, и ни в коем случае не как потачка, а скорее как часть процесса расследования, в котором необходим ясный, целомудренный ум. Дьявольская мысль.

В этих случаях считается, что, отказываясь, человек совершает смертельное преступление. Может и так, но это — вне моего опыта, и я обязан помнить, что все подобное рассказано мужчинами, которые любят приписывать другому полу мужскую похоть и поспешность. Лично я сомневаюсь: ненавидела ли темновласая Сафо своего Фаона[17]. В любом случае, ко мне это не относится. Я не Фаон, не златокудрый юнец, но потенциально полезный союзник, источник существующего материального комфорта, некая небольшая гарантия на будущее. По крайней мере, не отталкивающий компаньон там, где невозможно найти кого-то другого. И все же, льщу себе, есть определенная неподдельная симпатия: небольшая, что и говорить, но для меня достаточно, чтобы почувствовать, что ей не приходится сильно принуждать себя, изменять своим принципам, завлекая меня в постель. Мне кажется, она из женщин, кого эта забава не слишком влечет, но которые способны предаться ей ради удовольствия, дружбы, милости и даже — при наличии некоторой симпатии — из деловых соображений.

Для таких женщин сексуальная верность значит столь же мало, сколь и сам акт — с равным успехом можно принуждать их пить вино только с одним мужчиной. Знаю, подобное отношение сильно осуждается: их называют шлюхами и другими некрасивыми словами; в этом случае, не думаю, что это влияет на мою симпатию».

Стивен сделал паузу, посмотрел на папку, присланную сэром Джозефом, и продолжил:

«Вижу, у нее было три основных связи: одна — с Г. Хэммондом, членом парламента от Холтона, другом Хорна Тука и литератором, другая — с богачом Бердетом и третья — с еще более богатым Бридлбэйном, не учитывая связи с лордом Адмиралтейства, которая и привела к текущей ситуации. Однажды как секретарь упомянут некий Майкл — видимо, Хирепат. Эти связи более или менее известны, но ее репутация не пострадала; по крайней мере, это касается ее посещений леди Конингэм и леди Джерси, где она, несомненно, и познакомилась с Дианой. Некогда также был несколько призрачный мистер Уоган из Балтимора, сначала прикомандированный к миссии мистера Джея, а затем к другой — в Санкт-Петербурге, где он все еще может находиться.

Под псевдонимом Джон Доу издала комедию „Несчастные любовники“ и томик стихов „Мысли о свободе“ за подписью „Леди“. Почему, почему Блэйн не нашел мне копии? Ничто так не выдает человека, как его книга. Средства к существованию неизвестны: нерегулярные денежные переводы из Филадельфии. Морганом и Леви, а также основными лондонскими ростовщиками считается несостоятельным и рискованным заемщиком. По-видимому, объединяет проституцию в высших кругах с разведкой».

Чернильница вздрогнула от громоподобного треска. Стивен затолкал кусочки воска поглубже в уши, но бесполезно. Подошли последние лодки с водой для «Леопарда»: большие бочки загружались через главный люк в трюм и там перекатывались на свое место, с грохотом тонна за тонной рядами и штабелями выстраиваясь в отзывающемся эхом трюме. В это же время команда готовилась к отплытию, и вскоре после подъема последней шлюпки восемнадцатидюймовые канаты, впитавшие много воды и характерный для Порто-Прая запах ила, начали сворачивать в бухты, что, по крайней мере, внесло изменение в застоявшееся зловоние орлоп-дека. Мало какие военно-морские операции выполняются в тишине, и теперь укладчики сворачивали канат под ритмичные завывания с вкраплениями ругательств, в то время как флейтист на барабане шпиля старался изо всех сил, человек с луженой глоткой призывал матросов на вымбовках «упереться и навалиться», а с квартердека и бака эхом отзывались приказы и поверх всего громкий голос неистово кричал: «Ты не отдашь эти сезни?»

И в самом деле, шума было больше обычного, поскольку, несмотря на все усилия Джека, команду не удалось удержать вдали от винокурни. И если многие из них были несколько заторможены, то другие настолько навеселе, что вели себя игриво, опрокидывали приятелей, принимали придурковатые позы, изображали хромоту или даже паралич и дико ржали.

И все же шум стих, а когда Стивен вышел на палубу, то обнаружил, что все леопардовцы, за исключением шестерых, заняты сворачиванием канатов в бухты и выхаживанием якоря. Означенные шестеро лежали в проходе левого борта, и уборщик флегматично направлял на них шланг, в то время как его приятели качали помпу.

Трезвая часть команды поставила паруса, шкоты на брамселях выбрали еще час назад, и небольшой город виднелся уже далеко за кормой. Над головой по ярко-голубому небу на юго-запад постепенно перемещались белые облака, дул теплый, но порывистый ветер. После застоявшегося запаха якорной стоянки воздух приятно освежал, и когда Стивен огляделся вокруг, то увидел первую тропическую птицу за время их плавания — сияюще-белая от солнца тропическая птица с желтым клювом частыми сильными взмахами крыльев быстро летела прочь, на юг, длинный хвост застыл сзади. Стивен наблюдал за ней, пока та не скрылась из виду, и прошел в лазарет с заключенными.


Остров отчаяния

Вид на вулкан Фуэго (о-ва Зеленого Мыса).

Там сильно пахло уксусом, с которым вымыли помещение. Свежая белая краска делала помещение довольно светлым, и оно было настолько чистым, настолько могли сделать уборщики, чистый морской воздух через виндзейль поступал вниз. С пациентами все было по-прежнему: трое с небольшой лихорадкой, прострацией, нитевидным неустойчивым пульсом, зловонным дыханием, сильной головной болью, сузившимися зрачками.

У всех троих одна и та же болезнь, но какая? Её течение не соответствовало никаким описаниям, известным ему, Мартину или обоим хирурга «Феба». Все же, когда он, пристально глядя, склонялся над ними, то чувствовал, что лихорадка вскоре проявит себя, кризис не так далеко, и немного позже он не только узнает врага, но и сможет ввести в бой всех своих союзников.

— Продолжайте заборы слизи, Сомс, — сказал дежурному, и перешел в кормовую часть, в другую секцию. Кроме Хирепата, там был только старый соплаватель, поляк Якруцки — снова в глубокой алкогольной коме.

— Как же их тела это выдерживают? Не могу сказать. Могу только предположить, что морской воздух, хороший прием пищи раз в день, более-менее непрерывная влажность, тяжелый труд, не более четырех часов непрерывного сна за раз и все это вместе взятое в тесно скученной толпе немытых потных тел, хуже, чем в дублинской ночлежке — должно быть то, что действительно нужно человеческому телу, чтобы сохранять его крепким и здоровым, а наши понятия о гигиене довольно ошибочны. Хирепат, как поживаете?

— Намного лучше, сэр, благодарю вас, — сказал Хирепат.

Стивен всмотрелся в глаза, потрогал голову, пощупал пульс и сказал:

— Покажите мне руки. Вижу пока еще больше незажившей плоти, чем неповрежденной кожи. Вы должны будете носить рукавицы, когда снова будете тащить канаты: рукавицы из парусины, пока не нарастут мозоли. Теперь снимите рубашку. Вы странно изнурены, Хирепат, и должны наесть немного мяса, прежде чем вернетесь к своим трудам: наша диета может и не утонченная, но полезная, и как видите, мужчины могут быть в отличной форме без всякого остального. Это никуда не годиться — быть слишком разборчивым. Брезгливость — не лучший вариант, Хирепат.

— Верно, сэр, — ответил Хирепат и пробормотал что-то «о превосходном сухаре — без конца ел сухари в свободное время», перед тем, как сказать: — Могу я просить у вас совета, сэр? — Стивен бросил на него вопрошающий взгляд, и тот продолжил: — Я хотел бы поблагодарить капитана за то, что вытащил меня из воды, но не знаю, должен ли обратиться через непосредственного начальника, и правильно ли это вообще — я в затруднении.

— Полагаю, в вопросах службы первый лейтенант, мистер Пуллингс, стал бы посредником, но поскольку ваши отношения с капитаном имели место один на один и в океане, а не на борту, мне кажется, что прямая благодарность с вашей стороны абсолютно подойдет. И, если эта записка предназначена капитану, то обязуюсь быть вашим посыльным.


Неся записку, Стивен открыл дверь миссис Уоган, и, перекрикивая шум плотников, прибивающих лист жести снаружи ее каюты, предложил, если она не занята, сопроводить на ют. Отметил, что она выглядит менее сдержанно, чем обычно, а на тихом квартердеке, пока протискивались сквозь него, проявилась странная напряженность. Для Луизы соорудили небольшой навес, и поскольку его тень падала посреди корабля, туда она и направила свои шаги, прохаживаясь вокруг светового люка в крыше каюты, а через некоторое время нерешительно спросила:

— Надеюсь, ваш пациент в порядке, сэр?

— Какой пациент, мадам?

— Молодой человек с длинными вьющимися волосами, молодой человек, которого капитан так героически спас, когда тот упал в море.

— Молодой Икар? Не замечал, что его волосы вьются. О, идет на поправку: перелом пары ребер, а что есть пара ребер? У всех нас двадцать четыре, независимо от того, что говорит Книга Бытия. Мы вытащим его из этого неловкого положения, но иногда боюсь, что сделаем это только для того, чтобы увидеть его умершим от обычного истощения и голода — пустая трата сил. Это напомнило, у меня его послание капитану. Прошу извинить.

По трапу он спустился с юта к двери каюты, но там его остановил часовой из морских пехотинцев: сейчас будет принят только капитан Мур. Стивен вернулся как раз, чтобы увидеть другую тропическую птицу, и с теплотой говорил об их привычках гнездования, когда часовой под ним отсалютовал мушкетом, открыл дверь и выкрикнул «Капитан Мур, сэр».

— Капитан Мур, — сказал Джек, — я послал за вами, поскольку мне стало известно, что некоторые офицеры сочли возможным нарушить мои прямые приказы и пытались вступить в связь с заключенной, чья каюта находится за канатными бухтами.

Лицо Мура покраснело как его мундир, а затем стало желто-белым:

— Сэр?

— Полагаю, вы знаете о последствиях неповиновения приказам, капитан Мур…

— Похоже, нам лучше уйти, — сказала миссис Уоган. Но это было бесполезно: громкий голос Джека Обри, хотя и неслышимый на квартердеке из-за прослойки кают и обеденных помещений, проходил через световой люк в крыше и наполнял весь ют.

— Более того, — продолжил ужасный голос, — один из ваших подчиненных пытался подкупить оружейника, чтобы сделать ключ к ее каюте.

— О! — вскричала миссис Уоган.

— Если это преступное положение дел — результат всего лишь месячного плавания с этой демонической женщиной, то что будет к концу плавания длиной в полгода или больше? У вас есть, что сказать, капитан Мур?

Очень застенчиво, очень робко, капитан Мур упомянул внезапную тропическую жару — к ней скоро привыкнут — и большие количества свежего мяса и омаров в Сантьягу.

— Я обдумаю это, — сказал капитан Обри, отмахнувшись от высокой температуры, говядины и омаров, — может мой долг возвратиться на Сантьягу, высадить этих ненадежных людей на берег и продолжить плавание с теми, кто способен держать в узде свои страсти.

— Прямо турок какой-то, — в сторону пробормотал Стивен.

— Нет ни тени сомнения, что любой военный трибунал, взглянув на книгу приказов, подписанную всеми упомянутыми офицерами, разрушил бы их карьеру немедленно: защита попросту невозможна — дан простой приказ, и ему не повиновались. Однако я не желаю ломать карьеру людей из-за того, что, возможно, явилось сумасшедшей прихотью. Но, говорю вам, капитан Мур, — сказал Джек с шокирующей холодной яростью, — мой корабль не бордель, у меня все будет строго. Я заставлю исполнять мои приказы. И при малейшем намеке на повторение, Богом клянусь, я их уничтожу без всякой жалости. А теперь, сэр, после этой позорной выходки со стороны ваших офицеров, если среди ваших людей есть хоть кто-то, понимающий, что означают приказы, будьте так добры, поставить у двери леди часового. И сообщите мистеру Говарду, что я хочу видеть его немедленно.

Говард не заставил себя ждать. Получив весточку об этом деле задолго до спящего капитана Мура, он, по меньшей мере, час готовился к разговору: заглотил четыре стакана бренди с водой, выбрился до синевы, его мундир сиял, ремень затянут. То, что Говард говорил, не достигло юта, но характер сказанного можно было предположить из рева Джека:

— Это заслуживает презрения, сэр, пре-зре-ния! Самое жалкое, постыдное и неджентльменское оправдание, которое я когда-либо слышал. Даже самому ублюдочному, подлому неудачнику, когда-либо рожденному в сточной канаве, должно быть стыдно… Киллик, Киллик, сюда, — трезвоня в колокольчик, — позови часового и проводи мистера Говарда. Он заболел. И позови мистера Баббингтона.

Баббингтон получил ожидаемый вызов, бросил жалостный взгляд на Пуллингса, облизал губы, выглядя также нелепо, как и его взволнованная, настороженная собака, и, согнувшись, побрел в корму.

Но Баббингтона наказывали на кормовой галерее, где кормовой выступ приглушил звуки и, поскольку «Леопард» шел в крутой бейдевинд, чтобы обогнуть Фогу, даже их унесло ветром.

— Тот дым, — сказал Стивен, — это вулкан Фогу.

— Вот это да, — сказала миссис Уоган, — потрясающе. — Она сделала паузу, потом продолжила. — Итак, теперь я один вулкан видела, а другой слышала. — Это замечание противоречило их молчаливо согласованным правилам общения, но миссис Уоган явно была расстроена, и показала это мгновение спустя неуместным возвращением к Хирепату. — Так ваш пациент умеет читать и писать? Это, конечно, необычно в простом матросе?

Стивен на мгновение задумался. Хотя Луиза произнесла это с похвальной ноткой рассеянного любопытства, время выбрано крайне неосмотрительно, и он склонялся заставить ее заплатить за недостаток профессиональных навыков. И все же ощущал милосердие, к тому же ее только что обозвали «той дьявольской женщиной» и некоторыми другими нелицеприятными словами, поэтому ответил:

— Он не обычный матрос — думаю, молодой человек из хорошей семьи, образованный, ушедший в море из-за каких-то неудач или отчаяния, видимо любовного характера. Возможно, сбежал от жестокой любовницы.

— Какая романтичная мысль. Но если ему не хватает леди, почему он должен погибнуть? От любви не умирают, вы же знаете.

— Разве нет? Знавал людей падших довольно низко, избравших странный путь, разрушивших свое счастье, карьеру, перспективы, репутацию, честь, состояние и ум, порвавших с семьями и друзьями, сошедших с ума. Но в этом случае, боюсь, он может погибнуть не столько от пронзенного сердца, сколько от пустого живота. Вы просто не можете представить себе неразборчивость моряков в интимных связях, катастрофическое отсутствие личной жизни. В целом, моряки очень достойная компания, но воспитанному в другой среде их общество может оказаться в тягость. Например, то, что они едят и сам способ приема пищи — шум, чавканье, примитивные жесты, порченье воздуха, отрыжка, громогласные шутки, — не буду продолжать, но уверяю, у образованного человека, не имеющего стойких жизненных принципов, не знающего о море ничего, кроме, возможно, дуврского пакетбота, жившего уединенно, чей дух пал от невзгод, все это вместе может вызвать болезненное состояние, анорексию и, образно говоря, он буквально может голодать посреди изобилия.

Бедный Хирепат — так его зовут — уже кожа да кости. Я откармливаю его бульоном, да капитан послал ему цыпленка со своего стола, но, полагаю, его, точнее его кости, похоронят прежде, чем он сможет им насладиться… Склянки! Склянки! Идемте, нельзя терять ни секунды.

Морской пехотинец уже стоял на посту у двери, и поэтому миссис Уоган очень тихо сказала:

— Поскольку я присутствовала при спасении молодого человека, то испытываю к нему определенное любопытство. У меня огромное количество припасов. Можете ли вы в качестве жеста милосердия позволить мне передать ему эту упаковку неаполитанского печения и язык?

Стивен вернулся в каюту, и на сей раз ему позволили войти. Джек выглядел уставшим и постаревшим.

— У меня был чертовски неприятный полдень, Стивен. Как же злость выматывает! Эти похотливые содомиты посылали миссис Уоган любовные записки, подкупая людей направо и налево. Как кобели — не могут удержать свои штаны.

И этим вечером отлуплю старших мичманов — весь кокпит. Никакой мягкой порки, нет. Привяжу к пушке и от души по голому заду. Боже, прокляни их всех. Можешь ли поверить, Стивен, они проделали отверстия в переборке каюты и выстраивались в очередь, чтобы увидеть ее в ночной рубашке! Гнусная девка, как бы мне хотелось избавиться от нее! Никогда терпеть не мог женщин: с головы до ног, со всеми потрохами, целиком и полностью. Говорил же, что так и будет, помнишь, я противился с самого начала. Черт бы с этой сплетницей и потаскушкой. Без нее мы бы плыли так здорово как, как… — Никакого подходящего сравнения на ум не приходило, и он сердито прорычал, — как лебеди. Чертовы лебеди.

— Тебе послание от Хирепата.

— Что? От Хирепата? Благодарю. Извини.

Джек прочитал послание, улыбнулся и сказал:

— Неплохо изложено. Сам бы не написал лучше. Самые любезные слова от кого-либо из мной спасенных, и хорошо написано, изящный почерк. Очень приятно. Ему следует послать еще одну курицу. Киллик! Боже, он глух как Вельзевул. Киллик, холодная курятина еще осталась? Пошли её Хирепату в лазарет. Стивен, ему можно немного вина? Киллик, Хирепату вина не нужно, но откупорь нам бутылку хереса.

— Послушай, — сказал Стивен, когда бутылка наполовину опустела, — в отношении этой леди ты перебарщиваешь, и ты несправедлив. Конечно, на ней грех Евы, но в остальном упрекнуть ее не в чем. Ни завлекающих взглядов, ни подмигиваний, ни оброненного носового платка. И хочу просить предоставить мне свободу рук в отношении миссис Уоган.

— И ты туда же, Стивен? — вскричал Джек, краснея. — Ей-Богу, я…

— Прошу, не заблуждайся в отношении меня, Джек, — сказал Стивен, придвигая стул ближе и говоря прямо в ухо. — Это слова не плоти. Скажу не больше, не меньше: на самом деле арест связан с разведкой. Именно поэтому в инструкциях надзирателя есть строки «все условия размещения должны быть согласованы с доктором Мэтьюрином». Я не разъяснял это до настоящего времени, потому что в таких делах, чем меньше говоришь, тем лучше. Но позволь заметить, что лучше бы морской пехотинец ходил по проходу взад-вперед, а не слушал у двери. Думаю, и ему будет не так скучно. А через какое-то время убрать его вообще.

— Чем меньше говоришь, тем лучше, — сказал Джек. — Именно так. Как скажешь.

Капитан шагал взад-вперед, сцепив руки за спиной: он безгранично доверял Стивену, но в глубине души оставалось чувство, что если его не обманывают, нет, и не манипулируют, то, возможно, «управляют» — вот верное слово. Это не сильно озаботило, но неприятно поразило. Джек поднял скрипку, и стоя перед открытым кормовым окном и глядя на кильватерный след, извлек низкую ноту на струне «соль» и, начав с нее, сыграл импровизацию, выразившую все, что у него творилось в душе, но что невозможно передать словами. Но когда позади него Стивен перекрывая звуки скрипки, сказал:

— Прости меня, Джек: иногда я просто вынужден хитрить, и делаю это не по собственной воле, — музыка оборвалась, закончившись резком, жизнерадостным пиццикато, и Джек снова сел.

Допивая бутылку, говорили о тропических птицах, летающей рыбе, съеденной ими на завтрак, крайне любопытном феномене перистых облаков высоко в небе, двигающихся в том же направлении, что и более низкие кучевые, чего Джек никогда раньше не видел в зоне пассатов, где верхний и нижний ветры всегда дуют в противоположных направлениях, необычном состоянии самого моря.

— Знаешь, я с вами завтра обедаю, — после паузы сказал Джек. — Но после сегодняшнего злополучного разбирательства подумываю отказаться.

— Это огорчит Пуллингса, — сказал Стивен, — и Макферсона, взявшего на себя организацию обеда: он подготовил фаршированный бараний желудок и какой-то необычайный кларет. Также это разочарует Фишера, и, несомненно, мичмана Холса, который также приглашен.

— Холс съест все предложенное, если я не смогу, — сказал Джек. — Но, возможно, мне следует прийти: в противном случае это будет выглядеть жалко и злопамятно с моей стороны. Хотя сомневаюсь, что это будет тот жизнерадостный обед, на какой Том Пуллингс втайне рассчитывает.


И в самом деле, хотя «Леопард» только что совершил один из лучших своих переходов в этом, а может и в любом другом плавании (с наполняющим брамсели великолепным ветром в бакштаг корабль просто рвался вперед: после каждых склянок бросали лаг, который всякий раз показывал десять-одиннадцать узлов, что наполняло команду радостным возбуждением), обед в кают-компании поначалу тяготил капитана. Возможно, фаршированный бараний желудок был не вполне подходящим блюдом, а может, не так то просто оказалось полностью отделить вопросы служебные от приятельских. Говард все еще был слишком потрясен, чтобы преуспеть в этой части, зато Баббингтон и Мур прилагали все усилия, самым любезным образом выпивая с Джеком. Большим подспорьем служили забавные байки казначея, в то время как капеллан рассказал о необычно хорошо изученном призраке, да и сам капитан дружелюбным общением внес небольшую лепту, а когда дряблые останки желудка уступили место любимому блюду Джека — маринованному свиному рылу, создалась атмосфера настоящей веселой морской пирушки.

Но теперь Грант загорелся не особенно уместным исследованием правильной точки пересечения экватора и утверждал, что двенадцать градусов западной долготы являются единственным верным меридианом: западнее — унесет к скалам Св. Рока, восточнее — во встречные течения, сильное волнение и предательские ветры Африки. Поскольку Джек ясно объявил свое намерение пересечь экватор на двадцать первом или двадцать втором градусах, то всем было ясно, что эти слова несвоевременны, но когда Макферсон попытался пустить разговор по другому руслу, Грант поднял руку и сказал:

— Тишина, я говорю, — и его резкий методичный голос долбил и долбил, терзая беспокойную аудиторию, и, наконец, Пуллингс не выдержал.

— Как часто вы пересекали экватор, мистер Грант?

— Дважды, я же говорил, — сбившись, ответил Грант.

— Полагаю, что капитан Обри, должно быть, пересек его бесчисленное количество раз. Не так ли, сэр?

— Не так, — отозвался Джек. — Не совсем так. Не более восемнадцати, поскольку я не думаю правильным учитывать крейсирование в устье Амазонки. Мистер Холс, стаканчик с вами.

— Тем не менее, — сказал Ларкин, штурман, немало выпивший во время утренней вахты — его одурманенный разум все еще дрейфовал в начале рассуждений Гранта, — можно многое сказать и о долготе менее двенадцати градусов.

— Заткнись, — прошептал его сосед, и повисла мертвая тишина, нарушенная посыльным:

— Мистер Мартин просил извинить, но хотел бы видеть доктора, как только это будет удобно.

— Господа, извините меня, — сказал Стивен, сворачивая салфетку. — Надеюсь снова присоединиться к вам перед тем, как подадут сыр, козий сыр с Сантьягу.

— Итак, сэр? — сказал он Мартину в лазарете для заключенных. Мартин не ответил, ткнув пальцем. — Иисус, Мария и Иосиф, — прошептал Стивен.

Все три пациента покрылись багровой сыпью, зловеще темной и необычайно обильной: не осталось никаких сомнений — это тюремная лихорадка, причем самой смертоносной разновидности. Он понял это сразу, как увидел, но для очистки совести проверил остальные симптомы — петехии[18], явственно прощупываемую селезенку, сухой коричневый язык, запекшиеся губы, крайне высокую температуру — налицо имелись все.

— Теперь мы знаем, что это, — выпрямляясь, сказал Стивен. — Мистер Мартин, я уверен, вы вели самые скрупулезные записи: когда мы объединим наши наблюдения, то без сомнения внесем существенный вклад в описание этой болезни. До сегодняшнего дня это был самый примечательный набор аномалий, теперь так убедительно разрешившийся. Немного шпанской мушки, будьте добры: пусть Сомс приготовит три turpentine enemata[19]. И передайте ножницы. — А пациентам, которые теперь почувствовали себя лучше, на английском сказал: — Теперь мы совладаем с корнем зла: не унывайте.

Пациенты улыбнулись: самый сильный из них сказал, что они снова увидят Англию, и ему бы хотелось добыть еще одного зайца на землях мистера Уилсона. Врачи взглянули на него с благодарностью.


Стивен и Мартин испробовали все возможные средства, все известные им способы облегчения страданий: обтирание губкой, холодные обливания, обривание головы, но прогрессирование болезни сменилось от чрезвычайно медленного к чрезвычайно быстрому. Поскольку приближалось время ежедневных учений, Стивен направил записку с просьбой не стрелять из пушек, хотя к этому времени двое больных уже находились в бодрствующей коме с широко распахнутыми глазами, но их сознание было где-то настолько далеко, что никакие пушки никогда их не пробудят. Когда прозвучала команда спустить гамаки, третий впал в бормочущий бред, а когда зажгли огни — в кому.

В лазарете горели лампы, и в блестящих глазах пациентов Стивен прочел крайнее разочарование, потерю доверия и глубокий упрек. Между двумя и четырьмя утра все трое скончались. Они закрыли им глаза, и Стивен приказал санитару с рассветом позвать парусного мастера, после чего лег спать, а пока шел в корму, в свою каюту, то заметил, что корабль не движется: бесчисленные звуки, говорившие о движении, стихли, а плеск воды, обычно проносящийся прямо у него над головой, замер.

Глава 5

«Леопард» потерял северо-восточный пассат на 12 градусах 30 минутах северной широты, намного раньше, чем ожидал Джек. Капитан, как мог, противился чувству горечи, но в настоящее время был вынужден признать факт, что в этом году полоса штиля сместилась на север дальше обычного, и его корабль попал в эту полосу, попал глубоко, до последнего дуновения использовав умирающее дыхание настоящего ветра. День за днем безжизненный корабль с обвисшими парусами лежал, безвольно вращаясь во все стороны. Иногда от беспорядочной бортовой качки большая часть матросов снова страдала от морской болезни, а иногда «Леопард» раскачивался так сильно, что Джек приказывал спустить брам-стеньги прежде, чем те сами отправятся за борт, а иногда лежал неподвижно, и весь день доканывала жара от солнца, скрытого в дымке. Даже в утренние часы было душно, вдоль всего ночного горизонта сверкали молнии, и иногда ночью, но чаще днем, теплый дождь обрушивался сплошной стеной так, что на палубе с трудом можно было дышать, а вода хлестала из шпигатов обоих бортов как из мощного шланга.

Иногда после этих ослепляющих ливней как будто возникал ветерок, и Джек разворачивал с помощью шлюпок нос «Леопарда» в надежде поймать хоть что-то. Но редко бывало, когда ветер подхватывал корабль — намного чаще морщинил поверхность моря в полумиле или дальше, и шлюпки (по два матроса на банке) напрягались, чтобы дотянуть туда двухпалубник до того, как тот стихнет: тщетный, утомительный труд в девяти случаях из десяти. И эти ветры, в том виде, в каком появлялись, могли дуть с любого направления и стремились скорее вернуть корабль назад, чем продвинуть вперед. Почти все время «Леопард» находился в том же участке в несколько квадратных миль, окруженный собственными отходами, пустыми бочками и бутылками из кают-компании. Все же сам по себе этот уголок моря находился в движении. Каждый раз, когда удавалось, Джек определял местоположение двумя способами: измерением меридиональной высоты Солнца находил широту, а долготу вычислял способом лунных расстояний. Точные наблюдения Луны и Альтаира показали, что используемые им хронометры — превосходная пара, гордость производителя — показывают время, всего на несколько секунд отличающееся от гринвичского, а море, в котором барахтался «Леопард», очень медленно дрейфует на запад и немного на юг круговым движением, требующим столь значительного времени для завершения, что он бросил расчеты.

Как всякий моряк, Джек слышал о судах, попавших в полосу штиля, беспомощно лежащих в дрейфе в течение недель и даже месяцев, поедая припасы и обрастая водорослями. У него самого хватало печального опыта, и, исследуя небо, море, плавающие водоросли, птиц, рыб, движение воздуха и все те мелкие детали, так много значащие для того, кто на море с юных лет, ему представлялось, что «Леопард» в крайне неприглядной ситуации: унылый корабль под гнетом жары, болезни и страха будущего.

Однажды мимо прошла стая китов: кашалоты, пускающие фонтаны, уверенно плывущие под водой, ныряющие, всплывающие снова — около пятидесяти огромных, безмятежных, быстро перемещающихся туш. Некоторые настолько приблизились к кораблю, что он мог разглядеть их дыхала. Одна из них была самка с детенышем не больше «леопардовского» баркаса. Хотя на борту находилось полдюжины китобоев, не прозвучало ни звука: команда, напуганная тюремной лихорадкой, удрученная, измотанная буксировкой, просто бросила за борт взгляд, безразличный взгляд, не более. В другой раз появилось множество водорослей — возможно, какое-то медленное течение из далекого Саргассового моря, а с ним множество птиц, ранее Джеком никогда не виденных.

Бесполезно посылать за Стивеном в любом случае: тот заперт в носовой части, превращенной в один большой лазарет, отделенный переборками — запретная территория, которую доктор покидал только ради ежедневных похорон. В начале эпидемии Стивен окурил все судно, секцию за секцией, большим количеством серы, отослав матросов в шлюпки или на мачты, и удалился со всеми пациентами, пожелав, чтобы Джек заткнул и просмолил переборки в надежде остановить распространение инфекции.

Тщетная надежда. В течение первой недели в журнале появились отметки о похоронах четырнадцати заключенных, двух оставшихся тюремщиков и санитара: все жили или работали в носовой части, и их имена выбили на прекрасной нидхэмской медной табличке. Теперь ежедневный список жертв писала намного более грубая рука Джека, поскольку его клерк тоже отправился за борт с двумя ядрами и гамаком вместо савана: первая жертва болезни с кормовой части.

Не считая постоянного притока свежей дождевой воды, ситуация была хуже некуда. Удушающая жара, подавленная, унылая атмосфера, чрезмерный страх и отчаяние, довлеющие над командой. А когда болезнь поразила нижнюю палубу, то стала косить людей быстрее чумы. Команда оставила всякую надежду, и иногда Стивену казалось, что больные скоро откажутся принимать его лекарства, желая, чтобы все закончилось поскорее: и во многих случаях так и произошло — головная боль, слабость, температура и сразу отчаяние, еще даже до сыпи и ужасающей лихорадки, еще усугубляющейся из-за удушающей жары, а потом, по его мнению, необязательная смерть. С тех пор, как радикальное применение хинной коры и сурьмы дало эффект, Стивен сильнее поверил в лекарства. На данный момент одиннадцать человек, переживших кризис, уже выздоравливали и все же, несмотря на это явное свидетельство, были те, кто умрет, кто почти с благодарностью подчинялся смерти в момент, когда их только вносили в лазарет.

— Я верю, — сказал он Мартину, — что, некоторые наши больные самоизлечатся, как только увидят приближающееся французское судно, как только услышат барабанный бой и грохот пушек, а поступление новых значительно сократится.

— Полагаю, вы правы, — ответил Мартин, поднимая книгу. — Бодрый дух — три четверти успеха, как отмечает Рази[20]. Но кто может измерить силу духа? — он прижал руки к глазам и продолжил, — вы действительно назначили Робертсу двадцать драхм? Я должен это отметить.

— Так и есть, двадцать драхм: убежден, он выдержит. И прошу, в самом деле, отметьте это. Наши заметки будут иметь огромное значение. Полагаю, вы вели их очень подробно?

— Так и есть, — устало сказал Мартин.

— Мистер Пуллингс, сэр, — произнес новый санитар.

— Пусть войдет. Итак, мой дорогой лейтенант Пуллингс, вы страдаете от дикой головной боли, чувствуете явный холод, озноб в животе и конечностях?

— Именно так.

— Вы обратились по адресу, — сказал Стивен, улыбаясь. — Вы немного заражены, но мы быстро приведем вас в порядок. У нас есть отличное лекарство, подходящее вашему случаю: уложит вашу болезнь на лопатки, и, заметьте, Том, ставлю сто к одному, что в должное время вы поднимете свой флаг. Не вешать носа, Пуллингс!

Час спустя Мартин попросил, доктора Мэтьюрина померить ему пульс: что тот и сделал Они переглянулись, и Стивен сказал:

— Не уверен. Есть куча других возможных причин — вы ничего не ели со вчерашнего вечера. Возьмите немного супа и оставайтесь внизу. На сей раз, я выйду на палубу.

Он снял с кофель-планки свой лучший сюртук и надел его, поскольку на «Леопарде» подобные приличия все еще соблюдались в должной мере. Стивен шел по проходу к линейке тел, зашитых в гамаки, когда на квартердеке показался белый стихарь Фишера. Стивен не пошел в корму дальше блока грота-галса, а остался на месте и простоял все время, держа в руке шляпу, пока шла служба и тела умерших моряков сбрасывали в воду.

После этого он поговорил с Джеком с расстояния примерно в десять ярдов, что легко возможно при слабом ветре и притихшем корабле, и немного погулял по баку. Ко времени возвращения в изолятор не осталось никаких сомнений относительно состояния Мартина.

— Примешь наши обычные двадцать драхм?

— Отважусь даже на двадцать пять, — ответил Мартин, — и мои заметки изнутри отобразят развитие болезни.


С этого дня Стивен остался в носовой части один. У него имелось два грамотных помощника: Хирепат и, в некоторой степени, Фишер, но ни один из них не являлся медиком, не мог ни составлять лекарства, ни назначать их, да и никому он не мог доверяться, когда возросшие потребности исчерпали его аптечку настолько, что пришлось прибегнуть к плацебо — главным образом порошкообразному мелу, окрашенному в синий или красный цвет. День и ночь слились воедино, разделяясь только паузами, когда Фишер одевал стихарь и шел на палубу, чтобы похоронить мертвецов. Хотя даже перед смертью Мартина доза лекарства стала уже номинальной, не более, оставалась еще сама по себе забота о телах и душах, уход за пациентами, и этому Стивен посвятил себя, уча Хирепата всему, чему мог, поскольку, как заметил Стивен, надлежащий уход — залог успеха. Это спасло Мартина, на самом деле умершего от пневмонии, поразившей его спустя несколько дней после благоприятного разрешения кризиса и после того, как тот на безупречной латыни составил точное описание болезни от начала до первой стадии выздоровления.

Это казалось нескончаемой битвой, хотя по календарю до того момента, когда во время утренней вахты ливень, еще более сильный чем обычно, принес северный ветер, увлекший «Леопард» вниз, до границы области юго-восточных пассатов, прошло только двадцать три дня.

Из лазарета Стивен заметил оглушительный ливень — на палубах по колено воды, стекавшей каскадом через носовой гальюн, и в последовавшей тишине услышал сигнал «всем ставить паруса», но это происходило так часто, что он обратил мало внимания. Даже когда он почувствовал, что тяжелый, сильно обросший корпус рванулся вперед и услышал нарастающее шипение форштевня, разрезающего волну, утомление было слишком сильным, чтобы порадоваться. Также, как не ощущал он и реального удовлетворения от уменьшившейся в последние несколько дней смертности и отсутствия новых случаев.

Он спал сидя, иногда просыпаясь от жажды или чтобы помочь едва заметному помощнику привязать бредившего к гамаку. Все же, проснувшись утром, он почувствовал, что корабль находится в другом мире, и сам являет собой другой мир. Свежий, чистый, пригодный для дыхания воздух лился вниз через виндзейль, и вся сущность Стивена заряжалась жизненной энергией.

Эта толчея пробуждающейся деятельности подтвердилась на палубе. «Леопард» установил брам-стеньги — уменьшившейся команде потребовалось три четверти часа вместо обычных семнадцати минут и сорока секунд — и корабль под облаком парусов мчался со скоростью пяти или шести узлов на вест-зюйд-вест. Новый восхитительный день, обновленное здоровое море, прозрачный освежающий воздух, ожившее судно. Киллик уже заступил на вахту, и теперь бежал с кофейником и сухарем, аккуратно сложил их в бухту троса в назначенном месте за пределами запретной зоны, отошел и крикнул:

— Доброе утро, сэр. Вот о чем мы молились.

Стивен кивнул, сделал глоток и осведомился о капитане.

— Он только ушел, — сообщил Киллик, — смеясь, как мальчишка. Сказал, что мы вырвались из полосы штиля: истинный благословенный пассат, и нет нужды прикасаться к парусам, пока не дойдем до Мыса.

Опираясь на поручень, Стивен пил кофе, макая в него сухарь. На борту корабля произошли невероятные изменения: матросы бегали, разговаривали веселыми приглушенными голосами, выглядели абсолютно другими созданиями, а с бушприта доносился смех. Во время эпидемии на корабле поддерживался установленный порядок, а приказы исполнялись, хотя моряки были почти полумертвы — медлительные и вялые автоматы. Теперь же «Леопард» как будто только что отплыл от Порто-Прая, за исключением факта малолюдных палуб. Изменения в лазарете были еще более удивительными. Моряки, еще накануне вечером находившиеся на пороге смерти, теперь поднимали головы из своих гамаков, нетерпеливо пищали слабыми тонкими голосками. Один очень слабый выздоравливающий почти добрался до лестницы и пытался выползти. В глазах, выражениях, словах, с которыми Стивен столкнулся, делая обход, горела жажда жизни, не виденная им в течение многих недель, жажда, его самого почти покинувшая.

— Сомневаюсь, что сегодня будет много новых больных, — сказал Стивен Хирепату, и не ошибся: больше никаких новых больных, и только три смерти — во всех случаях кома длилась неестественно долго.

Тем не менее, прошла целая неделя, прежде чем он открыл свой чумной дом, позволив более крепким выздоравливающим подняться на бак или вернуться на нижнюю палубу, а сам снова переместился в корму.

— Джек — сказал он, — я пришел посидеть с тобой немного, а затем, если возможно, попросил бы позволения воспользоваться одной из твоих небольших кают. Я жажду дня и ночи непрерывного сна в роскоши, покачиваясь в удобном гамаке под открытым световым люком. Не бойся: я облился свежей дождевой водой и вымыт с мылом с головы до пят, и полагаю, эпидемия окончена. Если произойдет что-либо непредвиденное, Хирепат разбудит меня. Он уже знает все признаки, как немногие знают их. Хирепата не обманешь. Теперь, сэр! — вскричал Стивен, сердито нахмурившись незнакомцу, лицо которого отразилось в маленьком зеркале. — Господи Иисусе! Это же я, за этой бородой.

Трехнедельная борода вкупе с запавшим, истощенным лицом, придавала ему вид Эль Греко только недорослого.

— Борода, — сказал он, подергав ее. — Возможно, я должен сохранить бороду… Пытка бритвой — просто воспоминание, не более того. Римские императоры отращивали бороды во время войны.

В любое другое время Джек указал бы на пропасть, отделяющую римского императора от хирурга Королевского флота, но теперь только сказал:

— Полагаю, Хирепат проявил себя очень хорошо?

— Очень хорошо, несомненно: хороший, спокойный, умный молодой человек, на которого можно положиться. И поскольку я теперь один, хочу, чтобы ты сделал его моим помощником. Он не изучал ни медицину, ни хирургию, это верно, но умеет читать на латыни и французском, на которых написана большая часть моих книг, и его не нужно переучивать, как это имеет место быть с большинством жалких шарлатанов, поднимающихся на борт с такими ценностями, как бумажка из Общества Хирургов, бредни старых бабок и старая пила.

— Полагаю, я не могу сделать человека помощником хирурга. О чем ты думаешь, Стивен? Департамент больных и увечных ни на мгновение этого не одобрит. Но скажу, как могу поступить: назначить его мичманом, поскольку у меня, увы, имеется три вакансии и тогда он сможет быть твоим исполняющим обязанности помощника.

Джек пустился в объяснение метафизики постоянно назначенных и временно исполняющих обязанности, но, обнаружив, что Стивен крепко уснул — подбородок покоился на груди, открытый рот зиял в бороде, под веками виднелись только тонкие полумесяцы желтоватых белков, — удалился на цыпочках.

Ясный и внезапный рассвет разорвал темноту, яркое солнце поднялось точно в шесть часов, дул свежий ветер с зюйд-оста, и в начале утренней вахты «Леопард» пересек экватор: пересек без малейших церемоний, и не было ничего, чтобы отметить это событие, за исключением свинины вместо сушеного гороха в «постный день»[21] и сливового пудинга.

В шесть склянок Хирепат принес госпитальные бумаги и сообщил о непрекращающемся процессе выздоровления. Прежде, чем погрузиться в мрачные отчеты, Джек сказал:

— Хирепат, доктор Мэтьюрин высоко отзывается о вашем поведении и хочет, чтобы вы продолжили работать как его помощник. Правила службы не позволяют мне внести вас в судовую роль как помощника хирурга без надлежащих сертификатов, таким образом, я предлагаю назначить вас мичманом. Это позволит вам действовать в качестве его помощника, жить в кокпите со старшими мичманами и гулять на квартердеке. Это вам подходит?

— Я очень признателен доктору Мэтьюрину за его доброе мнение, — сказал Хирепат, — и крайне обязан вам, сэр, за предложение. Но, полагаю, должен заметить, что я американский гражданин, в случае, если это может воспрепятствовать.

— В самом деле? — спросил Джек, посмотрев в судовую роль, которую открыл, чтобы изменить ранг Хирепата. — Так и есть. Родились в Кембридже, Массачусетс. Что ж, боюсь, что это препятствие на пути к должности кадрового офицера в Королевском флоте. Мне жаль сообщать вам, но продвижение выше должности подштурмана для вас закрыто.

— Сэр, — сказал Хирепат, — я постараюсь пережить это.

Джек внимательно посмотрел на него. Никто, кроме Стивена, не мог безнаказанно пошучивать над капитаном Обри: но был ли Хирепат на самом деле повинен в дерзости? Лицо молодого человека оставалось спокойным и серьезным. На лице Стивена также ни намека на улыбку.

— У Вас нет нежелания драться с французами, полагаю? — продолжил он. — Либо с какой-нибудь другой страной, с которой Англия в состоянии войны?

— Ни в малейшей степени, сэр. В девяносто восьмом, мальчишкой, я был под ружьем против французов под командованием генерала Вашингтона. И рад сделать то, что смогу, против любого другого вашего врага, если, конечно, Боже упаси, Англия не вступит в войну со Штатами.

— Аминь, — сказал Джек. — Ну, буду рад приветствовать вас на моем квартердеке. Мистер Грант представит вас молодым джентльменам: вот записка для него. И поскольку бедняга Стокс был примерно вашего размера, вы можете купить его мундир, когда его будут продавать у грот-мачты.

Хирепат ушел. Друзья вместе разобрали бумаги и сверили с бортовым журналом, Джек написал «ВС» — «выбыл по смерти», напротив имен ста шестнадцати мужчин, начиная с Уильяма Макферсона, лейтенанта морской пехоты, и Джеймса Стокса, подштурмана, и кончая Джейкобом Хоули, юнгой, третий класс. Это была болезненная процедура, поскольку снова и снова встречались имена бывших соплавателей, с которыми ходили в Средиземном море, Канале, Атлантике или Индийском океане — с некоторыми во всех тех местах — и чьи качества знали очень хорошо.

— Одна из самых печальных штук в этом перечне, — сказал Джек, — то, что болезнь намного сильнее поразила наших добровольцев, чем прочих. Когда-то я знал добрую треть экипажа. Теперь и близко не так. А невероятное число новобранцев, присланных по квоте, выкарабкались: как ты это объясняешь, Стивен?

— Рискну только предположить. Легкое заражение оспой дает иммунитет, а эти люди, из которых многие уже сидели в тюрьме, возможно, уже переболели тюремной лихорадкой в ослабленной форме, приобретя, таким образом, сопротивляемость, который не было у остальных. Все же должен признать, что мои рассуждения весьма шаткие, потому что из наших заключенных выжило не более трех мужчин, и один из них не доживет до старости. Женщин я учитываю обособленно не только потому, что те обладают исключительной крепостью, свойственной их полу, но еще потому, что, по крайней мере, одна из них беременна, а это состояние, кажется, дает иммунитет от множества болезней.

Джек покачал головой, просмотрел оставшиеся бумаги и сказал:

— Полагаю, это твои выздоравливающие? Как считаешь, когда они будут пригодны для исполнения своих обязанностей?

— Увы, я не могу дать надежду на скорое возвращение к обязанностям, кроме как в случае нескольких юнг. У этой болезни очень неприятные осложнения и, боюсь, не только неприятные, но и длительные. В отношении шестидесяти пяти из моего списка: в других обстоятельствах на какую-то часть, ты, возможно, мог бы рассчитывать в течение месяца, на другую — через более длительный срок, в то время как оставшиеся двадцать пять едва-едва выжили, и при любых обстоятельствах должны быть вообще не на корабле, а в хорошем госпитале.

Джек записал свои вычисления и присвистнул, увидев результат.

— В лучшем случае, — резюмировал он, — у меня около двухсот человек. Я могу поставить на вахту сто двадцать или около того. Шестьдесят человек в вахте: Боже помоги нам! Шестьдесят человек, и это-то на пятидесятипушечном корабле!

— Ну, все же мы слышим о торговых судах, доставляющих товары на край земли с экипажем, едва достаточным, чтобы управляться с парусами.

— Плыть под парусом, да. Но чтобы еще и сражаться, это совсем другая штука. Мы всегда считали, что орудийные расчеты составляются из нормы пять английских центнеров на человека. Наши длинные двадцатичетырехфунтовки весят чуть более пятидесяти центнеров, а двенадцатифунтовки — тридцать четыре. Таким образом, для ведения огня одним бортом нам нужно сто десять человек на нижней палубе и семьдесят семь на верхней, не говоря уже о другом борте или карронадах и длинных девятифунтовках, и, как ты знаешь очень хорошо, множество людей требуется, чтобы управлять кораблем во время сражения. Это — дьявольски неприятное дельце.

— Все хуже, чем ты думаешь, Джек. Дела всегда обстоят хуже, чем думаешь. Поскольку ты считаешь, будто мои выздоравливающие, мои шестьдесят пять выздоравливающих, уже набрались сил: ты не заметил, что я говорил «в других благоприятных обстоятельствах». А существующие обстоятельства неблагоприятны: должен сказать, что моя аптечка пуста. У меня нет ни хинной коры, ни лекарственной кашки, ни сурьмы, ни … короче говоря, у меня только противовенерическое и немного белой микстуры или примочек для глаз — очень немного белой микстуры, — и поэтому вообще не могу ничего сказать в пользу шестидесяти моих выздоравливающих. Поскольку у них нет лекарств и диеты, которую корабль явно не сможет обеспечить посреди океана, их может добить целая куча болезней. Это относится в большей мере к моему первому списку, справа от тебя, начинающегося с имени Томаса Пуллингса, списку тех, кому требуются немедленное облегчение.

— Они не смогут протянуть до Мыса?

— Нет, сэр. Даже в такую мягкую погоду уже имеется дюжина случаев опухоли ног, крайне опасное истощение, серьезные нервные припадки. При холодных ветрах и неспокойной погоде к югу от тропика Козерога, без капли лекарств, мои выздоравливающие, или большая их часть, приговорены. И даже если бы аптечка была полна, те, что в первом списке, имели бы крайне малый шанс увидеть Африку.

Джек ответил не сразу. Его ум взвешивал преимущества и недостатки захода в бразильский порт: потерю пассатов у берега, свойство зюйд-оста заходить сразу за тропиком к осту на несколько недель, так что кораблю придется лавировать галс за галсом, помалу продвигаясь вперед, или, в другом случае, плыть далеко на юг, чтобы попасть в полосу западных ветров. Многое нужно обдумать. Его лицо, и раньше бывшее печальным, теперь стало строгим и холодным, и когда Джек заговорил, то не сказал Стивену, что намеревается делать, но спросил, можно ли Пуллингсу и матросам в лазарете уже позволить вино: он собирается их навестить и хочет взять с собой пару дюжин.

Когда он принял решение, никто не знал, но это должно было случиться до первой собачьей вахты. Стивен сопроводил миссис Уоган на ют, где ему пришлось отражать опасное нападение Поллукса — ньюфаундленда Баббингтона. Поллукс не узнал Стивена с бородой и, будучи привязан к миссис Уоган, чувствовал своим долгом защищать ее. Даже когда она захватила его за ухо, оттащила и попросила не быть проклятым дураком — джентльмен является другом, — животное не доверяло ему и держалось позади, издавая органоподобное рычание, как на вдохе, так и на выдохе. Баббингтон находился внизу, поэтому Луиза упрекнула собаку и даже безрезультатно ударила по любящей голове, а потом обернула ей вокруг шеи сигнальный фал, а другой конец привязала к кофель-планке. Сами они передвинулись на корму, посмотреть на кильватерный след, и, стоя там, услышали как пожилой тимерман, занятый с правым кормовым фонарем, спросил одного из помощников:

— Что за суета, Боб?

Мистер Грэй был немного глуховат, и помощнику пришлось прошептать: «Мы идем в Ресифи», — громче, чем, возможно, хотелось.

— А? — переспросил тимерман. — Не мямли, Бог с трудом тебя терпит. Члено-раз-дельней, Боб, члено-раз-дельней.

— Ресифи. Но только зайдем и выйдем. Ни пополнения запасов воды, ни скота. Только зелень, видимо.

— Надеюсь, будет время заполучить говорящего попугая для миссис Грэй, — сказал тимерман. — Она горевала после кончины своего последнего говорящего попугая. Посмотри на это, внимательно на этот кусок, Боб. Возможно ли поверить, что даже Верфь могла пропустить такую гнилую древесину? И весь чертов ахтерштевень такой же. Гнильё. Инцест и воскресное путешествие — ничто по сравнению с ними[22]: выпихнули нас в море в древнем решете, долбаные ублюдки.

Боб со значением кашлянул, дал мистеру Грэю сильный тычок локтем и сказал:

— Мы не одни, Альфред, не одни..


Слух о месте назначения «Леопарда», как и большинство корабельных слухов, был довольно точен: нос указал дальше на запад, прочь от Африки, корабль поймал ветер прямо в корму и начал устанавливать верхние и нижние лисели. Но теперь он двигался намного тяжелее, поскольку тащил за собой широкий шлейф водорослей. Уменьшившая вахта тратила намного больше времени, выбирая шкоты, матросы едва успевали свернуть канаты в бухты, когда барабан бил «все по местам», а жидкий неуверенный орудийный огонь сильно отличался от полноценного мощного рева месяц назад.

Вечером Джек сказал Стивену, что решил зайти в ближайший бразильский порт и попросил подготовить список лекарств.

— Мы хорошо обеспечены запасами, и водой, и я хочу лечь на внешнем рейде на время, достаточное для получения твоих лекарств, и, если ты утверждаешь, что это имеет первоочередную необходимость, чтобы сгрузить названных тобой больных на берег. Если этот ветер продержится, мы минуем мыс св. Рока завтра, и, если с побережья не придет непогода, Ресифи последует вскоре после. Когда я вместе с Грантом закончу составление новых вахтенных списков, то начну писать домой. У тебя есть, что передать?

— Любовь, разумеется, — ответил Стивен.


На следующий день, прогуливаясь туда-сюда, Стивен сказал:

— Мистер Хирепат, капитан рассказал мне, что мы остановимся в Ресифи, в Бразилии, где сможем пополнить нашу аптечку. Я проведу большую часть времени, составляя список необходимого и сочиняя письма. Могу я поэтому просить вас сопроводить на ют миссис Уоган, несчастную леди, заключенную на орлоп-деке позади канатных бухт?

— Сэр?

— Вижу, вы еще не совсем знакомы с нашими морскими терминами, — сказал Стивен с большим самодовольством. — Имею в виду один этаж ниже этого, примерно посередине, дверь находится справа от вас. Или, как мы говорим, по штирборту. Нет, бакборту, так как вы будете идти назад. Ну, не берите в голову: не будем педантичными, Бога ради. Это маленькая-маленькая дверь с квадратным отверстием внизу — люком — вдоль прохода, где одно время ходил туда-сюда морской пехотинец. Но, возможно, вы никогда ее не найдете. Помню, годы тому назад, прежде чем я стал столь земноводным животным, я блуждал в глубинах судна, намного меньшего, чем это, и мой ум был странно озадачен. Идемте, я покажу вам дорогу и представлю вас леди.

— Не беспокойтесь, сэр. О, прошу, не беспокойтесь, — вскричал Хирепат, внезапно прервав свое молчание. — Я знаю дверь отлично. Я часто, я часто отмечал про себя эту особую дверь — она находится на пути отсюда к кокпиту, где я теперь повесил свой гамак. Прошу, не создавайте себе проблему.

— Вот ключ, — сказал Стивен. — Передайте мои приветствия, пожалуйста.

Появление миссис Уоган в сопровождении помощника хирурга вызвало на квартердеке некоторое количество осторожного любопытства и намного больше зависти. Старшие мичманы все еще жаждали ее — капитана они боялись, но, несмотря на это, многие из них сочли необходимым посетить ют и удостовериться, что кормовой флагшток и гакаборт все еще на месте. Сочли, что она выглядит превосходно, хотя и довольно подавленной, как того и требовали сами обстоятельства плавания «Леопарда». Казалось, что и она и ее компаньон имели многое, что сказать друг другу. Трижды слышался ее беспричинный булькающий смех, и трижды весь квартердек: от вахтенного офицера до мрачного древнего старшины-рулевого, держащего курс, лыбились как идиоты.

На третий раз звук открывающейся двери каюты стер улыбки с их лиц. Отрезвев, все перешли на подветренную сторону, поскольку среди них находился капитан, который посмотрел на небо, паруса, нактоуз, и начал свое обычное вышагивание взад-вперед, поднимая, в ожидании окрика, взгляд на топ мачты при каждом повороте. И снова донесся смех, негромкий, но очень близко, от поручней юта: смех длился и длился, переливаясь, рассыпая чистое веселье, и Джек не мог ему противиться, хоть убей: несогласный с ситуацией, в которой находился, и, напрягая мозг, он почувствовал ответный смех, зародившийся в районе живота, и развернулся перпендикулярно подветренному борту.

— Хотя почему, ради Бога, я должен вести себя как мрачный старый стоик, сказать трудно, — заметил Джек сам себе, затем, обнаружив, что колебания внутри не утихли, шагнул вперед к вантам грот-мачты, положил свой сюртук на пушку, перешагнул через фальшборт, через коечную сетку, и неторопливо полез вверх по выбленкам.

— Господи, — сказал он, поднявшись, — я вряд ли забирался наверх хоть раз за это плавание. Именно так капитаны становятся толстыми и злобными, сварливыми, тошнотворными Юпитерами Громовержцами.

Джек был уже достаточно стар, чтобы не спешить и не пытаться перегнать двадцатилетнего марсового, и это тоже хорошо, поскольку, сделав остановку на марсе, обнаружил, что уже задыхается. Взглянул на живот, покачал головой, и затем посмотрел вниз на квартердек.

— Мистер Форшоу, — позвал капитан, выбрав самого молодого мичмана, совершающего первое плавание, медлительного, глупого и несчастного ребенка, — принесите мою подзорную трубу.

Он подождал, ничего не предпринимая, пока не появилась встревоженное лицо мальчика: сильным, рискованным вывертом Форшоу перекинул короткие ноги через бортик, приземлился на марсе и молча предложил подзорную трубу. Джеку уловил, что в настоящий момент парень не сможет произнести ни слова связно, несмотря на внешнее спокойствие.

— Мне сейчас пришла мысль, мистер Форшоу, — сказал он. — Что-то я не видел вас ползающим по такелажу с другими мальчишками. Вы боитесь высоты, не так ли?

Он говорил довольно любезно, тоном дружеской беседы, но даже в этом случае лицо Форшоу заалело, и он дал безнадежно запутанный ответ: «это было ужасно, сэр, он вообще об этом не думал».

«Нельсон мог управиться с подобным», — подумал Джек, — «но сомневаюсь, смогу ли я». Тем не менее, он продолжил.

— Самое важное — не смотреть вниз, пока у тебя нет достаточной ловкости, и обеими руками держаться за ванты, а не за выбленки. Теперь давайте вместе прогуляемся до брам-салинга. Мы легко с этим справимся.

Все выше и выше к небу.

— Вы обнаружите, что это очень похоже на домашнюю лестницу, а сейчас — все время смотрите вверх, не цепляйтесь слишком сильно, дышите легко — потихоньку вокруг футоксов, теперь, всегда выбирайте внешние брам-ванты, теперь, положите руку на шпор бом-брам-стеньги — это бом-брам-стеньга. Мы иногда ставим ее за брам-стеньгой, пропуская через эзельгофт, но это означает больший вес наверху. Присядьте здесь, эти снасти служат, чтобы развести бом-брам-ванты. Ну, разве это не здорово? — он осмотрел огромное пространство океана на западе, и там, точно там, где и должна быть, лежала темная масса, более плотная, чем любое облако. Джек разложил телескоп, и, увеличившись, мыс св. Рока принял хорошо знакомую форму: идеальный выход в место назначения.

— Там, — сказал он, кивнув в сторону мыса, — Америка. Теперь можете спуститься и сообщить мистеру Тернбуллу. Спускаться намного легче благодаря силе тяжести: но вы все время должны смотреть вверх.

Время от времени он мельком поглядывал на круглое лицо, истово смотрящее вверх, а за ним видел палубу: длинную, тонкую, и удивительно далекую — окаймленную белой пеной щепку в море, с небольшими фигурками, двигающимися по ней. Но большую часть времени он смотрел на мыс.

— Молю Бога, что Стивен позволит Пуллингсу остаться, — пробормотал Джек вслух. — Год или около того с Грантом в качестве первого лейтенанта будет…

Окрик впередсмотрящего прервал ход его мыслей, поскольку теперь мыс был виден с рея, находящегося ниже:

— Эй, на палубе, два румба справа по носу земля.


С этого времени семейные «леопардовцы» взяли перья и чернила, а те, кто не умел писать, диктовали свои образованным друзьям, иногда простецким языком, но чаще в словах и выражениях настолько высокопарных и официальных, какие только могли изобрести, и изложенных возвышенным слогом. Сдержав обещание, Стивен передал просьбу миссис Уоган добавить свое письмо к быстро прибывающему потоку.

— Будет интересно узнать, что в нем содержится, — сказал он, и, как и ожидал, Джек отвернулся, отвернулся быстро, но недостаточно быстро, чтобы скрыть выражение крайнего отвращения, и чего-то, очень похожего на презрение.

Капитан Обри приложил бы все усилия, чтобы обмануть врага, воспользовавшись фальшивыми флагами и ложными сигналами, чтобы тот поверил, что корабль является безвредным купцом, нейтралом или соотечественником, а также любой другой уловкой, которая могла прийти в его плодотворную голову. На войне все честно, все, кроме вскрытия писем и подслушивания за дверью. С другой стороны, если Стивен, вскрывая письма, сможет подтолкнуть Бонапарта на один дюйм ближе к границе ада, то он с радостью растерзает всю почтовую карету.

— Ты прочтешь перехваченные депеши, открыто радуясь и ликуя, — сказал он, — считая, что это публичные документы. Если ты ценишь искренность, ты должен тогда признать, что любой документ, имеющий отношение к войне, также является публичным документом: ты должен очистить ум от этих глупых предрассудков.

В глубине сердце Джек остался при своем убеждении, но письмо Стивен получил и сидел, держа его в руках в неприкосновенной приватности кормовой каюты. Было раннее утро, «Леопард» лежал невдалеке от Ресифи, довольно далеко от рейда — риф, охраняющий внутреннюю якорную стоянку, находился в доброй половине мили. Первый же взгляд на письмо совершенно неожиданно поразило его, поскольку адресовалось Диане: никогда Мэтьюрин не думал о такой возможности, предполагая, что их знакомство поверхностное, и прошло несколько минут, прежде чем он смог собраться с мыслями и заняться печатью. Печати и сопутствующие ловушки не представляли для него сложности, а эта потребовала всего лишь тонкого раскаленного ножа: и все же, несмотря на это, ему дважды пришлось останавливаться из-за дрожи в руках. Если письмо содержит доказательства вины Дианы, это убьет его.

При первом прочтении в письме не обнаружилось ничего подобного. Миссис Уоган чрезвычайно оплакивала внезапную разлуку со своей дорогой миссис Вильерс — случай сам по себе слишком ужасный и неприятный, чтобы вспоминать, — а в один момент даже подумала, что их разделит расстояние между этим миром и лучшим, поскольку в своем раздражении при виде тех одиозных грубиянов, миссис Уоган выпалила из пистолета или даже двух — другой выстрелил сам по себе, и это, как оказалось, повернуло дело из разряда просто проявления храбрости в преступление, караемое смертной казнью. Но поскольку ее адвокаты очень умно обтяпали дельце, а добрые друзья пришли на помощь, то их отделяет только расстояние в половину этого мира, и то, возможно, не очень надолго. Пусть миссис Вильерс передаст приветы всем их друзьям в Балтиморе, особенно Китти ван Бюрен и миссис Тафт, и будет очень любезно с ее стороны сообщить мистеру Джонсону, что все хорошо и никакого непоправимого вреда не случилось, а более подробную весточку он получит от мистера Коулсона.

Путешествие началось самым отвратительным способом, у них на борту случилась чума, но теперь уже некоторое время дела идут лучше. Погода стояла восхитительная: ее припасы хорошо сохранились, и она подружилась с хирургом — некрасивым маленьким человечком, который, возможно, знает об этом, поскольку теперь позволил отвратительный бороде покрыть лицо — зрелище довольно ужасное для лицезрения, но можно привыкнуть к чему угодно, а общение с ним приятно скрашивает день. Доктор ведет себя вежливо и вообще добр, но может быть раздражительным: дать односложный ответ, хотя до настоящего времени Луиза не осмеливалась быть дерзкой, нет, только совершенно кроткой. Доктор не из тех, кому нужно «давать отпор», как говорят матросы, отнюдь нет, и Луиза полагает, что сердце его разбито. Как она поняла, он не женат.

Ученый человек, но, как и другие, ей знакомые мужчины, довольно нелепо беспечный во многих обычных аспектах жизни: отправился в море в двенадцатимесячное плавание без единого носового платка! Она сшила ему дюжину из имевшегося у нее куска батиста и полагает, что должна проявлять tendre[23] об этом человеке. И, конечно, была разочарована, когда вслед за стуком в дверь появился не доктор, а священник — рыжеволосый как Иуда и косолапый тип, уделявший ей много крайне нежелательного внимания, сидя с ней и читая вслух о благочестивых деяниях. Со своей стороны, миссис Уоган просто ненавидела комбинацию из начинающихся ухаживаний и Библии, много, слишком много подобного видела в Штатах: миссис Уоган уже не школьница только что из класса, и знает, что за этим следует. В остальном ее жизнь не являлась слишком неприятной: монотонной, конечно, но это не та невыносимая скука прошлых лет в женском монастыре.

Её горничная знает забавные рассказы о низкой, насколько только можно представить — а может даже и нельзя, — жизни в Лондоне. Есть еще милая глупая собака, которая разгуливает с ней взад-вперед по юту и коза, иногда снисходящая до того, чтобы проблеять «добрый день». У нее имеется хороший запас книг, и она прочла «Клариссу Харлоу» и даже не повесилась (хотя иногда только из-за отсутствия подходящего крюка), не подсмотрев, как дурочка спасется от этого мерзкого хлыща Ловеласа — как же миссис Уоган презирает этих самовлюбленных хлыщей, — и не пропустив ни строчки: подвиг, почти невозможный в женском мире. Если милая миссис Вильерс окажется в подобном затруднительном положении, миссис Уоган не может посоветовать ничего лучше полного собрания сочинений Ричардсона, вкупе с Вольтером в качестве противоядия, и неограниченным запасом неаполитанского печенья, но верит, что у миссис Вильерс все наоборот — жизнь, полная свободы, в компании хорошо воспитанного умного человека — таково постоянное желание ее самой нежной подруги, Луизы Уоган.


Первое прочтение не выявило никакой вины Дианы: скорее наоборот. Письмо явно имело целью оставить ее в тени. Сердце уже простило Диану, но ум настоял на втором прочтении, более медленном, и третьем, крайне тщательно анализируя слова и ища те мелкие отметки и повторения, которые могли бы выдать код. Ничего.

Он откинулся назад, вполне удовлетворенный. Конечно, письмо искренним не было, и самая большая неискренность — отсутствие Хирепата — чрезвычайно ему понравилась. Миссис Уоган знала, что есть некоторый риск того, что письмо будет прочитано капитаном (она, несомненно, не разделяла его глупые предрассудки), и если у нее и имелась для передачи информация деликатного свойства, то она намеревалась передать ее через Хирепата. Весьма вероятно, что она желает сказать нечто большее, чем «никакого непоправимого вреда», и сообщить своему руководителю, скольким ей пришлось пожертвовать, чтобы спасти свою шкуру. Любой агент, хоть сколько-нибудь стоящий, сделал бы то же самое. Любой неперекупленный агент, а миссис Уоган не была перекуплена. Более того, Стивен предоставил ей кучу времени, чтобы подготовить своего любовника.

Скопировав письмо для сэра Джозефа, чьи шифровальщики могли найти код там, где тщательное изучение, нагревание им бумаги и химикалии не обнаружили ничего, вернул печать на место и положил письмо обратно в мешок, одновременно просматривая недавно добавленные послания в поисках конверта, написанного узнаваемым почерком Хирепата — ничего.


— Джек, — сказал он, — кого-нибудь отпустят на берег?

— Нет, — сказал Джек. — Я нанесу визит губернатору, соблюду приличия и посмотрю, не смогу ли достать в порту пару матросов. В любом случае, единственные, кто сойдет на берег, будут ты и те инвалиды, в чьей отправке на берег ты абсолютно настаиваешь. — При этих словах Джек убедительно посмотрел Стивену в лицо и продолжил. — Я имею в виду, что нельзя терять ни минуты и не хочу, чтобы дезертировал хоть один человек. Ты же знаешь, как они бегут, если им дать хоть полшанса.

— Вот имена тех, которых нужно отправить, — сказал Стивен. — Я обследовал их очень тщательно менее часа назад.

— Не знаю, как я скажу Пуллингсу, — сказал Джек, глядя в список. — Это разобьет ему сердце.

Убитым горем тот и казался, когда его перекидывали через борт в парусиновом мешке, чтобы присоединить к остальным в нанятом тендере — слишком ослабел, чтобы даже сидеть, и хорошо, потому что он мог лежать, скрыв лицо. Некоторые также были подавлены, и все выглядели жалко, а многие капризничали как невоспитанные дети. Один из них, Эйлифф, которому Стивен помогал забраться в люльку, завопил:

— Поосторожней, поосторожней, ты, бородатое дерьмо: нельзя ли поосторожней?

Стивен, возможно, спас ему жизнь, но ножницы хирурга откромсали и косицу, которую пациент десять лет растил и лелеял, а теперь, когда солнце припекало лысую белую голову, эта потеря была весьма чувствительна для капризного настроения Эйлиффа.

— Запишите имя этого человека, — прокричал новый первый лейтенант.

— Запиши сам, ты, старый французский пердеж, — ответил моряк. — А, вообще, заткнись. Порки больше нет.

Другие больные перебирались через борт, храня неодобрительное молчание, хотя с учетом крайне болезненного состояния, неожиданной спешности или опьянения тоже могли бы попрать дисциплину, но все же случившееся было намного-намного больше, чем дозволяла ситуация: в конце концов, нет ни пожара, ни кораблекрушения и Эйлифф не пьян. Стивен собирался последовать за ними, когда Хирепат спросил:

— Могу я пойти с вами, сэр?

— Нет, мистер Хирепат, — ответил Стивен. — Приказано никого не пускать на берег, а копирование наших записей займет все ваше время и силы. Вы ничего не потеряете: Ресифи — в вышей степени неинтересный порт.

— В таком случае, могу я просить вас о любезности передать это консулу Соединенных Штатов? — Он вынул письмо, и Стивен положил его в карман.

Поздно, поздно ночью, на притихшем корабле — только тихое пение пассата в такелаже, случайные шорохи вахты на якорной стоянке, склянки и крик часовых «все в порядке» за каждым ударом, отмечающем полчаса, — Стивен снял нагар со свечи, прижал руки к воспаленным, покрасневшим глазам, взял дневник и стал писать:


«Я видел, как Джек засиял от удовольствия, сделав прекрасный подход к берегу, вычислив свои течения, приливы, изменчивые ветры: это событие доказало его правоту. Так же и мое предсказание было настолько точным, насколько я мог желать. Бедная леди, она, должно быть, усердно трудилась с кодированием, и, как должно быть, от всего сердца проклинала Фишера, когда тот читал ей про смирение. Учитывая, что времени на кодировку у нее не оставалось, полагаю, что эксперты сэра Джозефа получат удивительно полную картину, и он будет вознагражден зрелищем только что созданной разведки: младенческие шаги, возможно, но многообещающего, даже выдающегося младенца.

Я сочувствую ей: этот добрый человек пережевывает одно и то же, а драгоценные секунды мчаться мимо. Ее печать, хотя и довольно искусная, с двойным волоском, выдает очевидное нетерпение. Когда мы встретимся завтра, не сомневаюсь, что наши глаза будут весьма похожи, как у пары хорьков-альбиносов, поскольку, хотя мои копии и письма сэру Джозефу сделаны в двойном экземпляре и, возможно, были длиннее, но я к этому более привычен. Мне не нужно высчитывать код на пальцах, черкать и писать снова с небольшими вычислениями на краешке, не нужно и бороться с чрезвычайным раздражением. Тем не менее, я должен стереть торжество из своих сияющих глаз: возможно, стоит надеть зеленые очки».


Он закрыл дневник, сам по себе памятник криптографии, и растянулся в гамаке. Сон поднимался, чтобы затопить разум, но в течение некоторого времени все еще сохранялась ясность. Стивен размышлял как об удовлетворении от своего ремесла, так и о его неприглядных чертах: постоянной скрытности, постоянной лжи, пропитывающей лжеца до костей, однако лжи во благо, о жертвовании, как он знал в некоторых случаях, не только жизнью агента, но и личной жизнью, о китах, о любопытном разделении кают-компании на два лагеря — Грант, Тернбулл и Ларкин на одной стороне, а Баббингтон, капитан Мур и Байрон, новый исполняющий обязанности четвертого лейтенанта, на другой, с казначеем Бентоном и малозначительным лейтенантом морской пехоты Говардом между обоими лагерями.

И, возможно, Фишером, хотя в последние дни его дружба с Грантом усилилась. Странное создание этот капеллан, возможно, несколько мелочный человек, колеблющийся, его поведение во время пика эпидемии разочаровало Стивена, насколько у него хватало времени, чтобы разочаровываться: больше обещаний, чем работы, слишком поглощен собственными проблемами? Более склонный получать утешение, чем давать его? И, разумеется, абсолютно не желающий иметь дело с грязью. И эта преувеличенная забота о миссис Уоган… Враждебность их не разделяла, по крайней мере, очевидная враждебность, скорее, они представляли собой разные типы взаимоотношений, которые, вероятно, могли быть обнаружены по всему судну — между старыми соплавателями и добровольцами Джека с одной стороны, и остальной частью команды с другой. Последняя четкая мысль: «Найдет ли он еще матросов?».


Следующий день дал ответ: двенадцать черных португальцев, и Джек попробует еще разок днем, последний шанс, прежде чем «Леопард» отплывет с вечерним отливом.

— Но, — заметил Бонден, работая веслами, чтобы доставить Стивена к аптекарю для окончательной загрузки, — сомневаюсь, что найдет хотя бы еще одну душу.

— Разве он не может принудительно завербовать нескольких с только что вошедшего английского судна?

— О нет, сэр, — рассмеялся Бонден, — не может, только не в иностранном порту. Кроме того, это — китобой из Южных Морей, поэтому у большинства матросов будет протекция, даже если мы встретим его далеко в открытом море. И с него не будет добровольцев, только не на старый «Леопард», если только они не плавали с ним прежде. Нет-нет, на «Леопард» по собственной воле не пойдут, только не на это старое корыто с поганой репутацией.

— Но разве «Леопард» — не прекрасный корабль? Лучше нового, как сказал капитан.

— Ну, — сказал Бонден, — я не считаю себя царем Соломоном, но знаю то, что скажет себе обычный парень, привыкший к морю: на старом «Леопарде» может и хороший капитан, а не, как мы говорим, скотина, любящая проповедовать и сечь плеткой, но корабль очень стар, и с жутким некомплектом команды: мы будем работать не покладая рук. Так к черту «Леопард»! Почему? Да потому, что это плавучий гроб, и неудачливый вдобавок.

— Нет, Бонден, капитан ясно говорил мне, и я точно припоминаю его слова, что весь корпус тщательно перебрали, поставили снодграссовские диагонали и железные кницы Робертса, так что теперь это — лучший пятидесятипушечник из тех, что на плаву.

— Что касается лучшего пятидесятипушечника из тех, что на плаву, что же, это достаточно справедливо. Но почему? Потому, что есть еще только «Грампус», кроме еще двух или трех, которых мы зовем «Балтийские Катафалки». Что же касается книц и диагоналей… Минуточку, сэр, — сказал Бонден, оборачиваясь через плечо и вклинивая шлюпку в промежуток между толпой маленьких лодок и внешним бакеном. Какое-то время помолчал, а потом продолжил упрямым, задиристым голосом. — Мне могут рассказывать о капитане Сеймуре и лорде Кокрейне и капитане Хосте и остальных, но я говорю, что наш капитан — самый лучший боевой капитан на флоте, а я служил под командованием лорда виконта Нельсона, не так ли? Хотел бы я видеть человека, отрицающего это. Кто на четырнадцатипушечном бриге захватил испанский фрегат и заставил его спустить флаг? Кто дрался на «Поликресте», пока тот не затонул прямо под ним, и не обменял его на корвет, выхваченный прямо под дулами французских пушек?

— Знаю, Бонден, — мягко произнес Стивен. — Я был там.

— Кто вступил в бой с французским семидесятичетырехпушечником на двадцативосьмипушечном фрегате? — вскричал Бонден, еще сердитее. — Но, — продолжил он совсем другим тоном, тихим и конфиденциальным, — когда мы на берегу, иногда мы все еще немного в море, если вы понимаете меня, сэр. Это значит, что мы прямые как стрела, иногда верим им, смертельно честным быстроговорящим парням, с их патентованными кницами и диагоналями, и чертовыми серебряными рудниками, прошу прощения, сэр. Для любого капитана естественно думать, что он командует самым прекрасным кораблем, из когда-либо существовавших: но иногда, захваченные кницами и диагоналями, мы можем думать о нем лучше, чем есть на самом деле, и верим в это, и говорим это, без обмана.

— «Леопард», — крикнул шкипер этого прекрасного американского барка «Золотая Лань», узнавший шлюпку.

— «Золотушная рвань», — ответил Бонден, вызывающе исказив название и презрительно засмеявшись.

— Вам люди не нужны? У нас тут на борту три ирландца из Ливерпуля, и старшина-рулевой, дезертировавший с «Элелампуса». Почему бы вам не прийти и принудительно не завербовать их? (Веселье на барке и крики «Проклятый старый „Леопард“»).

— Глядя на ваши борта и швартовку в порту, — ответил Бонден, поравнявшись с «Золотой Ланью», — у вас на борту нет ни единого моряка, достойного, чтобы его завербовали. Мой вам совет, дряхлые бостонские бобы, убирайтесь прямо в Содом, штат Массачусетс, пешком и постарайтесь найти парочку настоящих моряков. (Общий рев с «Золотой Лани», ведро помоев, выплеснутое в направлении шлюпки).

Бонден, так и не взглянувший на американца, сказал:

— Это прочистит им мозги. Теперь, куда сначала, сэр?

— Мне нужно к аптекарю, в госпиталь и к американскому консулу. Прошу, выбери точку равноудаленную от всех трех.

В эту точку, не позднее, чем Бонден, основываясь на большом опыте, ожидал его, Стивен и вернулся, неся попугая для тимермана. Его сопровождали два раба с грузом лекарств, достаточным, чтобы лечить экипаж всего корабля в течение восемнадцати месяцев, и две монахини с замороженным пудингом, обернутым в шерсть.

— Спасибо десять тысяч раз, дорогие матушки, — сказал он. — Это для ваших бедняков, и, прошу, помолитесь за душу Стивена Мэтьюрина.

Потом он повернулся к рабам:

— Господа, вот вам за беспокойство, и передайте поклон уважаемому аптекарю.

Бондену:

— Теперь, пожалуйста, домой, и греби как Нельсон на Ниле.

Когда они вышли из внутренней гавани и открылся весь рейд, Стивен сказал:

— Какая-то странная посудина рядом с нашим «Леопардом». — Бонден ответил дружелюбным мычанием, не более, и спустя четверть мили Стивен продолжил. — Исходя из моего мореходного опыта, никогда не видел настолько странной лодки.

При мысли о мореходном опыте доктора Мэтьюрина Бонден улыбнулся:

— Что там, сэр?

— Понимаешь, это похоже на бриг с двумя мачтами. Но они шиворот-навыворот.

Бонден оглянулся через плечо. Выражение его лица изменилось. Он сделал два сильных гребка, и пока шлюпка скользила вперед, посмотрел снова.

— Это — один из наших фрегатов, потерял фок-мачту на уровне пяртнерса, бушприт временный, да и вся носовая часть не в порядке. «Нимфа», тридцати две пушки, если не ошибаюсь, прекрасный ходок.

Он не ошибся. «Нимфа», капитан Филдинг, идущая с депешами с Мыса на Ямайку, а потом домой, в ослепляющем ливне столкнулась с голландским семидесятичетырехпушечником «Ваакзамхейд», к северу от экватора. Произошла короткая стычка, в ходе которой фок-мачта «Нимфы» получила повреждения, но, поставив все паруса, какие только осмелилась, она скрылась от своего намного более тяжелого противника в ходе двухдневного преследования. К тому времени «голландец» привелся к ветру и прекратил преследование, «Нимфа» приблизилась к берегу, а немного позже непредсказуемый порыв ветра с мыса Бранко ударил в лоб, отправив фок-мачту за борт. К счастью, «голландец» уже скрылся из поля зрения: в последний раз его заметили плывущим на зюйд и бросившим погоню, а капитан Филдинг, перед тем как продолжить вояж, привел свой корабль в Ресифи для ремонта.

По старшинству Филдинг находился впереди Джека. По его мнению, ничего хорошего из затеи на скорую руку соорудить временную фок-мачту и выйти в море в компании с «Леопардом» для поисков «Ваакзамхейда», выйти не могло. Помимо того факта, что «Нимфа» несла депеши, что запрещало ей заниматься сумасбродствами, «голландец» ходит быстрее «Леопарда», хотя и не так быстро как «Нимфа», и Филдинг не горел желанием быть растерзанным семидесятичетырехпушечником в ожидании, пока приковыляет «Леопард», от которого, с таким некомплектом команды, все равно будет мало проку, даже когда доберется. Также он не может поделиться с «Леопардом» матросами: Обри найдет их на Мысе во множестве. И, будучи, на месте Обри, Филдинг издалека бы обогнул «Ваакзамхейд»: тот отличный ходок, под командованием решительного парня, хорошо знающего свое дело, и корабль имеет хорошо обученную команду — немногим более чем за пять минут дал по «Нимфе» три бортовых залпа. Расстались довольно холодно, хотя Джек угостил его большей частью пудинга, принесенного Стивеном, событие, как про себя отметил Джек, имевшее мало аналогов в военно-морской истории, с учетом жары и всех прочих обстоятельств.

— Со своей стороны я рад, — сказал Стивен, когда «Леопард» взял на фиш правый становой якорь, и Америка растаяла на фоне западного неба. — У меня были сообщения, имеющие немаловажное значение, и эта быстроходная, осторожная «Нимфа» доставит мои копии намного быстрее оригиналов.


Остров отчаяния

Дуэль кораблей в ревущих сороковых(1)

Остров отчаяния

Дуэль кораблей в ревущих сороковых(2)

Остров отчаяния

Дуэль кораблей в ревущих сороковых(3)

Глава 6

Зная о присутствии вражеского линейного корабля в этом же океане, «Леопард» удвоил внимание к артиллерийской подготовке. Хотя это присутствие и являлось весьма отдаленным и, скорее, теоретическим — поскольку, по мнению «Нимфы», «Ваакзаамхейд» должен находиться где-то в пятистах милях к юго-западу, — орудия «Леопарда» после команды «все по местам» грохотали каждый вечер, а частенько и в утреннюю вахту.

— Поскольку, как ты понимаешь, — сказал капитан, — теперь, когда мы забрали обратно Маврикий и Реюньон, голландский корабль в этих водах может означать только одно: усиление Ван Дэнделса на Островах Специй. А чтобы добраться туда, он должен плыть почти тем же курсом, что и наш, по крайней мере, до высоты Мыса.

У Джека не имелось ни малейшего желания повстречаться с голландцем. По ходу карьеры ему доводилось играть и по более высоким ставкам, но «Ваакзаамхейд» был «голландцем», а Джек Обри был при Кампердауне мичманом на нижней палубе шестидесятичетырехпушечного «Ардента». Тогда «Фрайхайд» убил или ранил сто сорок девять его соплавателей из четырехсот двадцати одного и почти превратил «Ардент» в развалину: это, а также все, что ранее Джек слышал о голландцах, наполняло его уважением к их мастерству судовождения и боевым качествам.

— Можешь звать их «масленками», но еще не так давно они крепко нам врезали и сожгли верфь в Чатэме, и Бог знает сколько судов в Мидуэе.

Даже при равных шансах Джек вел бы себя осмотрительно в ситуации, где замешаны голландцы: теперь же соотношение и вовсе составляло семьдесят четыре против пятидесяти двух в пушках, и намного больше в численности команды, поэтому Джек приложил все усилия, чтобы уменьшить неравенство, увеличив скорость и точность огня «Леопарда». Но он не мог стрелять из всех пушек и одновременно маневрировать, пока на Мысу не укомплектуется сто тридцатью матросами, что намного меньше числа, необходимого, чтобы взять на абордаж и расправиться с решительным врагом калибра «Ваакзаамхейда».

Из первоклассных моряков, плававших с ним прежде и знавших взгляды Джека на то, как надо управляться с пушками, набиралось достаточно наводчиков и расчетов для полноценного бортового залпа верхней палубой. Нижняя палуба на данный момент времени старалась справиться, как могла, с остальными пушками, имея настолько жидкие расчеты и без того разбавленные морскими пехотинцами, что не оставалось солдат для стрельбы из ручного оружия. До тех пор, пока не поправятся больные, эти расчеты располагались так, чтобы наименее эффективные находились посреди корабля — места, известного как «бойня», поскольку в сражении большая часть вражеского огня сконцентрирована на ней. Более слабые расчеты — на нижней палубе: хотя двадцатичетырехфунтовки и могли укусить сильнее, пробивая два фута цельного дуба с семисот ярдов, орудийные порты нижней палубы «Леопарда» располагались от поверхности воды не выше, чем у других судов его класса, и если сражение произойдет при сильном волнении, они обязательно должны быть закрыты с подветренного борта, а, возможно, и с наветренного тоже.

Джек обнаружил хорошего канонира в лице констапеля Бартона, который полностью согласился с капитанской практикой реальной стрельбы, вместо того, чтобы ограничиваться просто накатыванием пушек. Капитан располагал дюжиной превосходных командиров расчетов, и на нижней палубе ему здорово помогали Баббингтон, а также Мур из морской пехоты. Да и старшие мичманы, любившие этот вид учений с их грохотом, динамичностью, возбуждением и соревновательностью, уделяли большое внимание своим подразделениям. Но Грант оказался мертвым грузом. Вся его служба ограничивалась транспортами, суетой в гавани и исследованиями, и, думалось, не его вина в том, что никогда не довелось ему участвовать в сражении. Хороший навигатор, знать скрытую природу морской битвы он не мог, и не выказывал готовности учиться. Как будто не верил взаправду в возможность сражения или необходимость чего-либо помимо формальной подготовки к нему, и его отношение, довольно очевидное, заразило многих тех, чьи представления о сражения были столь же туманными, как и его собственные — повсюду дым и пальба в упор, и Королевский флот побеждает как само собой разумеющееся.

После одной-двух встреч с Грантом наедине, не преуспев в том, чтобы встряхнуть упрямое самодовольство пожилого человека, несмотря на его постоянное «да, сэр» при каждой многозначительной паузе, Джек записал его как еще одно бремя, которое нужно нести, ни в коем случае не малозначительное, но намного менее важное, чем стадо сухопутных на нижней палубе. И он продолжил превращать «Леопард» в боевую машину, эффективную, насколько позволяли средства, полностью изменив методы и приспособив их к необычайно малочисленной команде и, как сам выражался, «по одежке протягивал ножки».

Утренние учения проходили в кормовой каюте. Здесь стояли собственные бронзовые девятифунтовки Джека, принайтовленные обычно вдоль бортов, чтобы занимать меньше места. Они являлись частью добычи с Маврикия — легкие и красивые пушки, которые аккуратно рассверлили, чтобы подходили английские девятифунтовые ядра, и окрасили в темный шоколадно-коричневый цвет, чтобы избавиться от бесконечной полировки, занимавшей так много времени на корабле — времени, которое можно потратить намного эффективнее. Но это гуманное, разумное действие противоречило некоторым глубинным военно-морским инстинктам: Киллик и его помощники, воспользовавшись крохотными сколами краски вокруг замка и запального отверстия, постепенно увеличивали область сияющей бронзы, пока пушки снова не засверкали от дульного среза до винграда. Теперь Джек испортил красоту кормовой каюты, заставив мистера Грэя построить аналог высокого винтранца, с пересекающимися кницами достаточно мощными, чтобы выдержать отдачу этих бронзовых девятифунтовок, и убрать кормовые окна, как будто намереваясь поставить глухие иллюминаторы, а также часть пышной резьбы на галерее, чтобы использовать девятифунтовки в качестве ретирадных пушек, стреляющих с более высокой позиции, по сравнению с обычными портами в кают-компании.

Стрельбой Джек и занимался почти каждый день, непосредственно руководя ей, используя различные расчеты: иногда только из офицеров, сам возглавляя их (как же он любил лично навести орудие!), иногда из мичманов, но чаще всего — беря две крайности нижней палубы: первых и вторых наводчиков на одной и придурков и полных увальней на другой, в надежде, что лучшие могут стать еще лучше, а худшие, по крайней мере, достаточно хорошо изучат процесс, чтобы стать хоть немного полезными. Эта пальба из кормовых ретирадных пушек имела большое преимущество, позволяя расстреливать пустые бочки, качающиеся далеко в кильватерном следе, так, чтобы те, кто целился по ним, видел результат наводки при разной дальности, и все это не останавливая корабль для буксировки мишени шлюпками.

С другой стороны, это привело каюту в состояние разрухи. Большинство капитанских стюардов зарыдали бы, видя, как их труды по созданию уюта открыты всем ветрам, а лелеемая медь, покраска, клетчатая парусина, палуба, окна закопчены, как после сражения. Киллик, закосневший в неповиновении и немой дерзости, потворствуемый по старой памяти и ставший законченным тираном, являлся, возможно, самым придирчивым стюардом на ранговых кораблях, Аттилой для уборщиков и корабельных юнг, находившихся в его распоряжении, и источником беспокойства капитана.

Но Джеку удачливо пришло в голову пригласить его сделать первый выстрел, и после этого блеск каюты можно было крушить: опорные кольца и металлические люльки могли портить клетчатые скатерти, сетки оббитых ядер, мокрые банники и закопченные клинья могли разрушать неизменную симметрию гостиной, украшенной саблями на одном борту и подзорными трубами на другом, пистолетами, пускающими прихотливые солнечные зайчики, со стульями и столами, всегда стоящими в определенном порядке. Артиллеристы орудовали от стойки для вина красного дерева до двери кормового балкона правого борта, и все провоняло пороховым дымом — Киллик стоял там, следя за запальными фитилями, как терьер следил бы за крысой или жених за невестой. Единственный выстрел делал его любезным и даже вежливым на целую неделю.

Кроме утреннего грохота и изрыгания пламени, жизнь на борту быстро вернулась к приятной монотонности военного корабля в походе. Джек и Стивен снова обратились к музицированию, играя время от времени на кормовой галерее теплыми ночами, с кильватерным следом, оставляющим фосфоресцирующую линию далеко позади них в бархатном море, испещренном искаженными отражениями южных звезд, в то время как устойчивый пассат пел над головой. Иногда птицы, которых изредка можно было идентифицировать, бросались на кормовые фонари, а иногда целый акр поверхности моря как будто взрывался короткой вспышкой фейерверка — это стая летающих рыб спасалась от какого-то неведомого врага. Ежедневная рутина продолжалась, и хотя на палубах было довольно малолюдно, это, вкупе с присутствием столь значительного количества вялых и бритых налысо больных, скоро стало казаться в порядке вещей: тем более что головы, обритые при лихорадке, сперва покрылись короткой щетиной, а затем плотным ежиком волос, и выглядели более естественно. Стивен ближе познакомился с пораженными кариесом зубами и вялым пищеварением первого лейтенанта, лихорадкой боцмана, полученной на «Валхерене», и изгнал глистов у всей мичманской каюты.

Тогда же, возобновив практику прошлых дней, он вернулся к прогулкам с миссис Уоган, в то время как выжившие преступники выводились на воздух на баке. Теперь это происходило с меньшими ограничениями, чем ранее: мужчины добровольно работали на помпах и помогали в простых заданиях — они больше не принадлежали абсолютно чужеродному миру отверженных, и иногда незаконно получали подачки табака.

Небольшой запас свежей провизии из Ресифи вскоре исчез, замороженные пудинги стали нереальной мечтой, кают-компания вернулась к обычным блюдам, менее однообразным, чем на нижней палубе, но все же довольно утомительным, и к неуклюжей готовке молодого мистера Байрона, чье представление о пудинге менялось только от свиного к сливовому и обратно. В кают-компании Грант начал утверждать свой авторитет председателя кают-компании, прилагая все усилия, чтобы прекратить богохульства и непристойности, положить конец картам и вступил в конфликт с Муром, веселой душой, опасающимся, что придется довольствоваться гробовой тишиной и бездельем.

В течение двадцати четырёх часов неизменно сменялись вахты, бросался лаг, записывались ветры, курс и суточный пробег — ничего выдающегося: ветры, хотя в целом и устойчивые, повернули на зюйд-ост так, что «Леопард» постоянно шел в максимально крутой бейдевинд — булини туго вибрировали — и все еще тащил за собой массу наросших водорослей.

Череда дней без каких-либо событий, привычная монотонность, оживляемая ударами колокола, в том числе звонком судового санитара у фок-мачты для тех, кто, почувствовав слабость, желал обратиться к хирургу.

— При существующем темпе мы также исчерпаем наш запас лекарств от венерических болезней, — сказал Стивен, моя руки. — Сколько случаев, мистер Хирепат?

— Хоулендс седьмой, сэр, — ответил помощник.

— Тюремная лихорадка могла меня одурачить, — сказал Стивен, — но lues venerea[24] — никогда: сифилис во всех его проявлениях так же знаком морскому медику, как простуда его сухопутному коллеге. Это всё недавние заражения, мистер Хирепат, и поскольку наша цыганка — сама сдержанность, уверен, что единственный источник — Пег, служанка миссис Уоган. Ибо стоит заметить, что хотя длительное путешествие и может вызвать значительное увеличение случаев гомосексуализма, но это точно раны Венеры. Брандер среди нас, и его имя — Пегги Барнс.

Стивен обдумывать мысль: «Как они вступают с ней в связь? И как Пегги могла бы сохранить целомудрие? Serricunnium[25] не входит в припасы кораблей четвертого ранга, а, возможно, и прочих рангов. И это, когда размышляешь о количестве женщин на некоторых судах с капитанами различного склада характера, выглядит странным пробелом. Наш капитан, однако, с радостью повинуется букве закона, поскольку утверждает, что женщины — источник бед на корабле. Возможно, парусный мастер или оружейник, этот изобретательный человек… Стоит поговорить с капитаном».

Стивен и в самом деле поговорил с капитаном, и так случилось, что сделал это в момент, когда Джек был особенно настроен против слабого пола.

— Женщины делают сердца несчастными и уязвляют разум, вызывают печаль в сердце, слабость в руках и дрожь в коленях, — сказал Джек оцепеневшему от удивления Стивену. — И все это сказано в Библии: я сам прочел. Будь все они прокляты. На борту только три женщины, но с тем же успехом это мог быть отряд василисков.

— Василисков?

— Да. Ты должен знать все о василисках: они распространяют заразу взглядом. Эта твоя Пегги, если ее не запечатать в бочку без дырки, сведет команду корабля к сборищу безносых, беззубых, лысых паралитиков. Есть еще мерзкая цыганка-ведьма, сказавшая одному из португальцев, что корабль неудачлив, настолько неудачлив, что двухголовый призрак убитого шерифа обитает у сетки бушприта. Байку все слышали, а утренняя вахта видела, как эта призрачная задница сидела на лисель-спирте, гримасничая и кривляясь — все матросы с бака помчались на корму, налетая друг на друга как стадо телят, и не останавливались, пока не достигли квартердека, и Тернбулл не мог заставить выбрать передние паруса. И есть еще твоя миссис Уоган. Мистер Фишер посетил меня прямо перед тобой. Он считает, что намного приличнее гулять с ней на корме священнику, а не хирургу или его молодому помощнику. Его проповеди, дескать, имели бы больший вес, если бы капеллан один контролировал ее передвижения, и репутация ее больше бы не страдала от неких циркулирующих слухов, да и большинство офицеров придерживается того же мнения. Как тебе это нравятся, Стивен, а?

Стивен развел руками.

— Я могу не видеть насквозь первого встречного, — продолжил Джек, — но чертовски хорошо понимаю, что, несмотря на черное одеяние, этот человек хочет забраться в ее постель — я говорю тебе это, Стивен, только потому, что ты непосредственно замешан в этом вопросе. И поскольку я уважаю сан, то я лишь ответил, что мне не нравится, когда мои приказы обсуждаются в кают-компании или где-либо еще. На службе не принято ни оспаривать решения капитана, ни приносить грязные сплетни в капитанскую каюту, и чего я жду, так это того, что мои указания будут быстро исполнены.

— Человек рождается для того, чтобы страдать, как искры для того, чтобы устремляться вверх: все это тоже в Библии, Джек, — сказал Стивен. — Я сделаю, что смогу, чтобы покончить с сифилисом и призраком. Я также принес некоторое утешение, брат. Молодой лейтенант морской пехоты, Говард, играет на флейте.

— Немецкая флейта была флотской отравой еще в мою бытность юнгой, — ответил Джек. — В каждой мичманской берлоге, в каждой кают-компании, на каждой главной палубе, где я когда-либо обитал, имелось с полдюжины придурков, пищащих первую часть «Ричмонд Хилл». И после своих слов о миссис Уоган Говард не тот человек, которого я когда-либо охотно захочу развлекать или приглашу к своему столу — за исключением служебных вопросов.

— Когда я говорю, что он играет, то имею в виду, что он играет так, что может укрощать волны и ярость диких зверей. Такой контроль! Такая модуляция! Такой legato arpeggios![26] Альбиони не сыграл бы лучше — не так хорошо. Как человека я не могу его с чистым сердцем рекомендовать, но его легкими и губами я восхищаюсь. Когда он играет, это тупое солдафонское лицо, этот взгляд устрицы… — но не стоит выражаться недоброжелательно, — все исчезает за чистым потоком звуков. Это в нем есть. Когда же кладет флейту, сияние уходит, взгляд снова мертв, вульгарное выражение лица возвращается.

— Уверен, все так, как говоришь, Стивен, но прости меня: я не могу получать удовольствие, играя с человеком, который способен так плохо отзываться о женщинах.

«Женщины, однако, не беззащитны», — подумал Стивен, идя в носовую часть орлоп-дека, чтобы выразить Пегги и миссис Босуэлл протест за их беспечное поведение. Хирепат недавно увел Луизу Уоган с юта вниз, и через отверстие в двери ее каюты доносились ужасно знакомые звуки, свидетельствующие, что Майкл попал в оборот.

Хотя и страстный, голос был тихим. На быстром французском Хирепата убеждали, что тот дурак, ничего не понимает, вообще ничего — и никогда ничего не понимал. У него нет ни малейшего чувства такта, осторожности, деликатности или времени. Он злоупотребляет своим положением крайне одиозно. Что он вообще о себе возомнил?

Стивен пожал плечами и пошел дольше.

— Салюбрити Босуэлл, — произнес он, — о чем вы думаете? Как такой здравомыслящей женщине, как вы, могло прийти в голову действовать настолько неосмотрительно и сказать моряку, что тот служит на проклятом корабле? Разве вы не знаете, мадам, что моряк — одно из самых суеверных существ, когда-либо рожденных? И говоря ему, что корабль проклят, даже населен призраком, вы заставили его пренебречь своими обязанностями, скрыться в темноте, когда он должен работать с парусами и тащить тросы? Тогда корабль и в самом деле становится проклятым — наскакивает на скрытую скалу, взрывается, выходит из ветра. А вы на чем плывете, мадам? И ваш ребенок, скажите?

Ему было сказано, что тот, кто золотит ей ручку фальшивым серебром, должен ожидать услышать в уплату за свое коварство предсказание дурной судьбы. Стивен оставил ее угрюмой и отстраненной, раздраженно бормочущей над колодой карт, но знал, что его слова попали в цель, и она сделает все то малое, что сможет, чтобы покончить с призрачным помощником шерифа. Этого, наверное, будет недостаточно: призрачная задница, вероятно, будет сопротивляться изгнанию нечистой силы.

— Бонден, — сказал он, — напомни мне, где бушпритная сетка?

— Что ж, сэр — сказал Бонден, улыбаясь, — эт там, куда убираем фор-стеньга-стаксель и кливер.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сопроводил меня туда после учений и пальбы.

— О, сэр, к тому времени стемнеет, — ответил Бонден, более не улыбаясь.

— Ладно. Добудь мне маленький фонарь. Мистер Бентон с радостью одолжит его тебе.

— Сомневаюсь, что это следует делать, сэр. Эт прям там, за носовой фигурой, прям над морем, если вы понимаете, о чем я, не за что схватиться, лееров нет. Это слишком опасно для вас, сэр: вы, несомненно, поскользнётесь. Самое опасное место, с этими акулами, шныряющими сразу под сеткой.

— Ерунда, Бонден. Я — старый морской волк, четырехрукий. Мы встретимся здесь — как это называется?

— Недгедс[27], сэр — ответил Бонден тихим, подавленным голосом.

— Именно так — недгедс. И не забудь фонарь, будь добр. Я должен присоединиться к своему коллеге.

На самом деле, ни Бонден, ни доктор Мэтьюрин не явились на рандеву, не говоря уже о фонаре. Старшина-рулевой передал с юнгой свое почтение: состояние капитанской гички таково, что Бонден вообще не располагает временем. А беседа Стивена с его коллегой Хирепатом затянулась далеко за полночь.

— Мистер Хирепат, — начал он, — капитан приглашает нас завтра отобедать с ним, вместе с мистером Байроном и капитаном Муром. Давайте, мы должны спешить. Нельзя терять ни минуты.

Спешная дробь барабана «все по местам» заставила его буквально прокричать последние слова, и вместе они поспешили в корму, на свой боевой пост в кокпите. Там и сидели, пока высоко над их головой длился этот ритуал, и сидели в молчании. Хирепат пару раз попытался что-то сказать, но так и не сказал. Стивен смотрел на него, прикрыв глаза рукой: даже при скупом свете единственной казначейской свечи молодой человек казался крайне бледным: бледным и удрученным. Безжизненные волосы висят патлами, взор потуплен.

— Вот и тяжелые орудия, — наконец сказал Стивен. — Полагаю, мы можем идти. Давайте выпьем по стаканчику в моей обители: есть немного виски из моей страны.

Он усадил Хирепата в одном углу треугольной каюты, среди склянок с заспиртованными кальмарами, и заметил:

— Литтлтон, грыжа, вахта правого борта, поймал прекрасную coryphene[28] сегодня пополудни. Намереваюсь потратить дневное время, препарируя её, чтобы плоть осталась еще съедобной, когда я закончу. Поэтому снова попрошу вас позаботиться о нашей прекрасной заключенной.

У Стивена имелись своеобразные нравственные границы — он не намеревался приглашать молодого человека ни с целью развязать ему язык алкоголем, ни втереться в доверие. Но даже если и намеревался, то не преуспел бы лучше. Закашлявшись от непривычного напитка — «очень хорош, благороден как лучший коньяк, но если добавить немного воды, стал бы еще лучше», — Хирепат сказал:

— Доктор Мэтьюрин, помимо моего отношения и уважения к вам, я перед вами в неоплатном долгу, и мне крайне неловко быть неискренним и постоянно лицемерить. Должен сказать, что я давно знаком с миссис Уоган. Я спрятался, чтобы последовать за ней.

— В самом деле? Рад узнать, что у нее есть друг на борту: было бы мрачно путешествовать в полном одиночестве, и еще хуже после высадки. Но, мистер Хирепат, действительно ли благоразумно всем рассказывать о вашей связи? Разве это не скомпрометирует леди и не сделает ее положение еще более уязвимым?

Хирепат полностью согласился: миссис Уоган убеждала его проявлять предельную осторожность, сохранить это в тайне, и пришла бы в ярость, узнав, что он открылся доктору Мэтьюрину, который, однако, является единственным человеком на корабле, кому Майкл мог вообще довериться. Так он сейчас и сделал: частично оттого, что постоянная скрытность вызывает у него отвращение, частично потому, что хотел бы отказаться от прогулок с ней в настоящее время — у них произошла крайне болезненная размолвка. Луиза считает, что он ее домогается, используя свое положение.

— И все же, вначале она была очень рада меня видеть. Это походило на наши первые дни вместе, давным-давно.

— Полагаю, ваше знакомство довольно продолжительное?

— Так и есть. Мы повстречались во время мира, на борту дуврского пакетбота из Кале. Я как раз закончил свою работу с Пьером Буржуа.

— Пьером Буржуа, китаистом? Китайским миссионером?

— Да, сэр. Я возвращался в Англию, намереваясь сесть на судно, направляющееся в Штаты после недели или двух в Оксфорде. Я видел, что Луиза одна и в бедственном положении — какие-то грубияны вились вокруг нее — и она с радостью приняла мою защиту. Очень скоро мы обнаружили, что оба американцы, у нас есть несколько общих знакомых, оба в основном обучались во Франции и Англии, и ни один из нас не богат. Незадолго до этого у нее произошли разногласия с мистером Уоганом — насколько мне известно, тот соблазнил ее горничную — и она путешествовала без каких-либо определенных целей, с несколькими драгоценностями и очень небольшим количеством денег. К счастью, содержание за полгода ожидало меня у отцовского агента в Лондоне, поэтому мы зажили вместе в коттедже неподалеку от города, в Челси.

Я даже не берусь описать те счастливые дни, и не буду пытаться этого сделать из страха разрушить воспоминания. У коттеджа имелся сад, и мы подсчитали, что, если будем там что-то выращивать, то, несмотря на стоимость мебели, сможем протянуть по крайней мере до тех пор, пока не получим весточки от моего отца, на великодушие которого я возлагал все надежды. Вместе со мной из Парижа прибыли мои книги, и по вечерам, после огородничества, я преподавал Луизе элементы литературного китайского. Но наши вычисления оказались ошибочными, поскольку, хотя все зеленщики в округе оказались крайне любезны, давая нам саженцы и даже показывая правильный способ вскапывания, мы не собрали и первого урожая бобовых, а Луиза не изучила и сотню корней, когда пришли люди и забрали ее маленький спинет[29]. Не знаю, как так случилось, но казалось, что деньги испаряются, несмотря на все наши усилия.

Мистер Уоган жил на широкую ногу, в щедром стиле южан, и возможно, Луиза никогда не училась экономно вести хозяйство: она тоже родилась в Мэриленде с роем чернокожих вокруг, а в этих штатах не следят за каждым шиллингом так, как мы в Массачусетсе, нет там и почти религиозного страха перед долгами. С другой стороны, имея друзей в Лондоне, и англичан, и американцев, Луиза нуждалась в нарядах, чтобы принимать их — все, что были, пришлось бросить. Гости приходили все чаще и чаще, и приводили своих друзей, в наш, по их словам, «сельский домик». Интересные мужчины вроде Коулсона, мистера Лоджа из Бостона, Хорни Тука, общение с ними — просто восторг. Но даже самый простой обед дело дорогостоящее в Англии, по сравнению с Францией или Америкой, и наши трудности все росли и росли.

— И, боюсь, я был скучным компаньоном, — продолжал Хирепат. — Я мало что видел, всегда вел очень тихую жизнь, и, хотя она чувствовала красоту моих поэтических трудов, но не могла разделить со мной страсть к Китаю эпохи императоров Тан. Как не мог я разделить ее страстное стремление к республиканским доктринам. Мой отец был лоялистом во время войны за Независимость, а мать, будучи родственницей генералу Вашингтону, приняла другую сторону. Им нелегко жилось вместе, каждый пытался переубедить другого, и ребенком я слышал так много разговоров о политике, что, будучи не в состоянии урегулировать их конфликт, отверг обоих. Мне казалось, что и король, и президент одинаково неприятны, незначительны и неважны, и меня поразило отвращение ко всем политическим беседам. Во всяком случае, Луиза пристрастилась все чаще и чаще встречаться со своими радикальными друзьями в Лондоне: некоторые из них были богатыми и высокопоставленными, и в порыве откровения она сказала, что ей нравится стиль их жизни.

К тому времени, когда я получил весточку от отца, наши дела приблизились к кризису: я бы не выдержал еще неделю назойливостям торговцев, в действительности, если бы не один крайне терпеливый пекарь, мы были бы голоднее, чем на самом деле. Но письмо отца принесло не больше, чем поручение его агенту оплатить мои расходы до Америки и прямой приказ возвращаться немедленно. Я честно описал ему ситуацию, и он с равной откровенностью ответил. Я льстил себе, что описание моих чувств к Луизе, их долговечный характер, могут преодолеть суровость его епископальных принципов. Я ошибался. Отец не одобрял саму связь: во-первых, по моральным основаниям, во-вторых, потому что леди оказалась паписткой, и, в-третьих, из-за ее политических взглядов, которые ему отвратительны.

Он оказался на удивление хорошо информирован своими лондонскими корреспондентами, и навел справки в Балтиморе среди наших общих знакомых. Даже если бы леди была не замужем, он никогда бы не согласился на такой мезальянс. По зову долга, мне следовало возвращаться немедленно. В постскриптуме отец добавил, что, когда я обращусь к его агенту с векселем, тот вручит мне пакет, который я предельно аккуратно должен доставить в Штаты.

Я знал, что будет в пакете. Как лоялист, отец понес тяжелые финансовые потери из-за своей поддержки короля Георга: был вынужден уехать в Канаду на несколько лет, и только благодаря ходатайствам моей матери и ее связям с генералом Вашингтоном ему разрешили вернуться. Британское правительство обязалось возмещать убытки лоялистов, и после долгих-долгих отлагательств требования отца частично удовлетворили. Время от времени от его агента я слышал о ходе дела, и теперь наступил срок выплаты. Я вскрыл пакет, дисконтировал векселя, и мы перебрались в сам Лондон, арендовав меблированные апартаменты на Болтон-Стрит.

Денег отца хватило чуть больше чем на полгода: мы жили очень весело, в стиле, так нравившемся Луизе, развлекались. Круг ее знакомств стал еще шире. Когда осталось не больше сотни фунтов, она написала две пьесы и несколько стихов, которые я размножил для театров и книгопродавцев. Хороший ход — это имело некоторый успех. В то время я надеялся на назначение в миссию в Кантон в качестве переводчика: знание китайского языка было единственным способом зарабатывать на жизнь, хотя и довольно необычным, и обещали хорошую плату. Но идею с миссией забросили, а литературный успех едва найдет себе пару среди предметов первой необходимости. Последняя гинея истаяла, исчезла и Луиза. Она часто говорила мне, что по литературным и политическим причинам ей необходимо поддерживать отношения и посещать некоторых мужчин, которых ни Луиза, ни я особенно не уважали: она часто наносила эти визиты, иногда на неделю или больше, и я слышал, что она жила под покровительством одного из них — мистера Хэммонда.

Я не берусь описать свое несчастье, не буду ничего рассказывать и о чрезмерных страданиях. Но Луиза была весьма добра: недоброжелательность или злоба не в ее характере. Спустя какое-то время она узнала, где я живу, и послала мне денег. В течение того года, и последующего, она много путешествовала, но, когда бывала в Лондоне, находила меня и иногда встречалась со мной в парке или даже у меня в комнате, рассказывала о своих различных связях с искренностью друга — всегда, кроме ситуации нашего расставания, Луиза относилась ко мне как к другу, и нам было очень хорошо вместе. В одну из таких встреч, она обнаружила меня сильно больным и сказала, что я мог бы сопровождать ее в качестве секретаря, но не должен упоминать о нашей близости. Луиза тогда жила в небольшом, неприметном, но крайне изящном доме позади Беркли-стрит, и держала салон, где я видел множество мужчин, примечательных умом, должностью, или богатством, а иногда и всем сразу.

Общение было оживленным, гораздо ближе к французским обычаям, нежели мне представлялось возможным в Англии: непристойности случались редко, но в целом, считаю, это было сборище людей, привыкших жить привольно. Припоминаю мистера Бердетта, толстого печального герцога, лорда Бридлбейна. Но были и другие: помню мистера Кольриджа и мистера Годвина, хотя оба не входили в обычное сборище. Приходили не только мужчины — частенько бывала миссис Стэндиш и леди Джерси с кучкой своих друзей. И все же мужчины преобладали, и именно в своем будуаре она имела привычку принимать самым близких, таких как Джон Харрод, банкир, Джон Аспен из Филадельфии, которого обошел мистер Джей, и старший Коулсон — этот являлся их шефом. У них вошло в привычку входить через дверь другого дома, стоявшего позади сада.

«Для заговорщика ты — самый неудачный компаньон из всех возможных», — подумал Стивен, подливая еще виски, — «Если, конечно, ты не образец хитрости и изворотливости». Вслух же сказал:

— Я знавал мистера Джозефа Коулсона, американца, в Лондоне. Он рассказывал мне о политике, ирландских притязаниях на независимость, ирландцах в Штатах, и ирландских офицерах, служащих британской короне. Но главным образом о политике, европейской политике.

— Это он и есть, и у него есть брат Захария, намного младше его, с ним я учился в школе. Джозеф говорил о политике постоянно: я не мог слушать. И часто спрашивал меня о настроениях в стране — говорил, это касается товаров и акций. Но я никогда не мог ответить, хотя он просил, чтобы я обращал внимание на то, что говорят люди. Очень умный человек, если не касаться политики: я узнал его очень хорошо — он поручал мне копировать бесконечные бумаги, и разносить по городу письма. От созданной им атмосферы тайны и просьб удостовериться, что за мной не следили, я предположил, что он сластолюбец, как и многие, часто посещавшие этот дом. — Майкл заглянул в свой стакан.

— Боюсь, ваше положение причиняло невыразимые страдания, — предположил Стивен.

— Грустные стороны имелись. Но я достиг главного: я часто находился в той же комнате, что и Луиза, и желал лишь немногим большего. То, что называют обладанием, для меня было важно, но ее дружба значила намного больше. Дружба и присутствие рядом. Иногда я задавался вопросом, почему она выбирала таких покровителей, но кроме пары редких исключений в первое время, я не испытывал к ним ненависти, и мне не хватало духу осуждать ее, что бы она ни делала. Возможно, это моя суть: думаю, я бы презирал это в ком-то еще. Все же, не сомневаюсь, что, если бы потребовалась еще большая низость, я бы пошел и на неё.

— Я бы скорее говорил о силе духа. Могу я предположить, что вас не потревожили слухи, соединившие миссис Уоган и меня? Вы, должно быть, слышали их в мичманской каюте.

— Нет. Частично, потому что я не верю им, но еще больше, потому что слово «обладание» очень глупо по отношению к такой совершенной женщине, как Луиза. Что касается силы духа… да, поначалу это действительно требовало некоторой силы духа, несмотря на все мои рассуждения: но у меня был друг с… полагаю… более мощным оружием, чем философия. В начале изучения китайского языка я встретил человека, познакомившего меня с радостями опиума, наслаждением и утешением опиума. Я сполна вкусил его мощь, прежде чем встретил Луизу, и когда мои страдания давили уж слишком сильно, мне приходилось выкуривать две-три трубки, чтобы просветлеть, чтобы обеспокоенный разум воспринял философию, и спокойное, всеобъемлющее понимание проникло в мою сущность. Опиум также утолял сексуальный и физический голод: с трубкой под рукой мне легко было быть стоиком.

— Разве вы не испытывали неудобств? Я читал о потере аппетита, истощении, жажды жизненной силы, привыкании, и даже крайне разрушительном порабощении.

— В целом нет, но тогда я потворствовал себе не более, чем раз или два в неделю, как и мой учитель и самые искусные курильщики, которых я знал — раз или два в неделю, как люди ходят на концерт или спектакль, за исключением того, что, считаю, мои концерты и мои спектакли были богаче, безусловно, глубже и разнообразнее, чем какие-либо из объективной жизни: мечты, фантомы и такие прояснения очевидной мудрости, которые не описать никакими словами. Что касается жажды жизни, то я мог работать по двенадцать-четырнадцать часов подряд без всякого неудобства. В части потенции, что же, сэр, если бы не считал это непочтительным по отношению к Вам, то я бы рассмеялся. Но, с другой стороны, в бездне своего несчастья я злоупотреблял трубкой, и тогда все то, что вы говорили о падении, все намного хуже, поскольку в дополнении к рабству и деградации жизнь становится кошмаром наяву. Мечты вторгаются в день, и из прелестных становятся ужасными: так происходит через какое-то время, незначительное изменение тональности, ужасающее разум.

И то же самое происходит с цветом — поскольку, должен сказать вам, что мои мечты были бесконечно наполнены цветом, и цвета также наполняли персонажей, о которых я читал или писал, придавая им большую значимость, которой я не мог ни осознать, ни назвать. Теперь же эти цвета, изменившись на четверть тона, стали более зловещими, угрожающими и мрачными. Они пугали меня. Например, мое окно выходило на глухую стену, и на потрескавшейся штукатурке маленький фиолетовый отблеск рос и пылал с такой дьявольской значимостью, что я вжимался в пол. И я находился в этом состоянии ужаса наяву, когда Луиза взяла меня домой в качестве своего секретаря. Там, почти каждый день с ней рядом, я выздоровел. Привычка, в самом деле, требовала определенных доз, и некоторое время моя потребность казалась почти невыносимо сильной. Но, к счастью, в то время не имелось никаких усугубляющих обстоятельств, и я держался. В настоящее время я воспринимаю трубку спокойно и с нежностью; это больше не злобный, дьявольский, неотвратимый монстр, как когда-то, и я беру её или, следует сказать, брал, поскольку это было приблизительно пять тысяч миль назад, примерно раз в неделю. Как ремесленник кружку пива, просто для удовольствия, или когда мне нужен прилив бодрящей выносливости для какого-то необыкновенного задания или для расслабления в чрезвычайной ситуации.

— Вы хотите сказать мне, мистер Хирепат, что, поборов привычку, смогли вернуться к умеренному и приятному использованию наркотика?

— Да, сэр.

— И в интервалах, разве не было тяги? Она не возвращалась?

— Нет, сэр, после полного отказа этого не случилось. Опиум снова стал моим старым проверенным другом. Я мог обращаться к нему, когда хотел, или воздержаться. Если бы у меня имелся запас сейчас, я бы использовал его в качестве воскресной слабости и чтобы вынести скуку проповедей мистера Фишера: те протекали бы как приятное цветное дуновение, поскольку, несомненно, вы знаете, опиум проделывает странные трюки со временем, или, скорее, с его восприятием. Я также покурил бы в данный момент, чтобы смягчить страдания от сложившегося недопонимания между Луизой и мной. Мне причиняет сильную боль мысль о ее подозрении в том, что я настолько неделикатен и навязываюсь ей. И еще большую боль причиняет воспоминание, когда во внезапной горячке я накинулся с неистовыми упреками, довольно несправедливо обвиняя ее в моей жажде простой доброты и привязанности, и оставил Луизу в слезах. Как она будет в дальнейшем выносить мою компанию, не могу даже представить.

— Возможно, мистер Хирепат — сказал Стивен, — если вы сейчас вернетесь, признаете свою вину и отдадитесь на ее милость, то может быть, в интимной обстановке ее каюты, обретете прощение. Вот ключ. Прошу, не забудьте вернуть его завтра: он будет в вашем распоряжении, когда пожелаете. И может, вы сочтете разумным, мистер Хирепат, никогда, ни при каких обстоятельствах, никому не рассказывать об этом разговоре. Ничего не разозлит женщину сильнее, даже явные измены. Я не расскажу никому.


В своем дневнике Стивен написал:

«Больше всего я поражен тем, что М. Хирепат рассказал о возобновлении приема наркотика. Он самый умный и, убежден, самый правдивый человек, и полагаю, я могу последовать его примеру. Красота миссис Уоган, ее милые манеры, и, прежде всего, невообразимо волнующий смех, в последнее время пробудили мое половое влечение. Я поймал себя, что пялюсь на ее грудь, ухо, шею, и, безусловно, слишком часто. Я убежден, и налицо тот факт, что моя борода пала жертвой ее очарования. Несомненно, долг ведет меня к лаудануму и, таким образом, к целомудрию. Я доволен Хирепатом: мы завтра должны обедать с Джеком. Как отнесется он к молодому человеку?».

Капитан Обри почти не обратил на молодого человека внимания, и довольно откровенно заметил Стивену:

— Я не хочу критиковать твоего юного помощника, Стивен, но тебе не кажется, что следует держать его подальше от бутылки? Он не устойчив к алкоголю, это не для него. Ведь не больше трех бокалов, поскольку я точно не выпил больше него, а Хирепат уже собрался спеть «Янки Дудл». «Янки Дудл», на королевском корабле, клянусь честью!

Стивену нечего было ответить. Так и есть, Хирепат, бледный, напряженный, даже измученный, как от долгого тяжелого труда, вел себя странно: беспричинно смеялся, щелкал пальцами, таинственно улыбался, часто отвечал невпопад и даже говорил, когда его не спрашивали. Вообще, веселился не ко времени, вел себя игриво и выказывал намерение спеть без разрешения. Стивен сменил тему:

— Эта метка булинь-шпрюйта, Джек: где её найти?

— Имеешь в виду сетка бушприта, там, где призрак?

— Нет ничего более некультурного, чем показное исправление очевидного lapsus linguae[30]: конечно же, я имел в виду сетку бушприта.

— Я покажу тебе, — сказал Джек и повел Стивена вперед, на нос, бушприт и далее, к эзельгофту, где усадил его на лисель-спирт.

— О, о, это самое восхитительное место в мире, — вскричал Стивен, когда осторожно обернулся: он сидел там, балансируя высоко, но не слишком, над морем, далеко впереди корабля, далеко впереди примечательного носового буруна, оглядываясь на «Леопард», постоянно двигающийся вперед, сияющую пирамиду парусов, он сам, несущийся вперед по еще непотревоженной воде. — Я восхищен. Я мог бы смотреть на это вечно!

Когда Стивен пришел в состояние что-либо услышать, Джек махнул рукой в сторону перта, и свисающей сетки, — воодушевленная команда, нечего сказать!

— Так значит, здесь обитает призрак, — произнес Стивен. — Если бы ты сказал нимфа или даже дриада, это было бы более подходящим. Сегодня вечером, брат, ты должен привести меня сюда снова с парочкой синих бенгальских огней. У меня есть бутылка святой воды. С ними я уделаю призрака, поскольку все это совершенно безумный бред, который, несомненно, находится в компетенции доктора.

— Ночью? — спросил Джек.

— Как только стемнеет, — отозвался Стивен, поглядел на Джека и спросил, — брат мой, ты, несомненно, не настолько глуп, чтобы верить в призраков?

— Нисколько. Я удивлен, что ты предположил такое, но так случилось, что сегодня ночью я сильно занят, и, в любом случае, мне пришло в голову, что, поскольку, как ты сам сказал, это — вопрос медицины, то Хирепат однозначно подойдет намного лучше.


Когда на рассвете Джек в ответ на стук в дверь выбрался из своей кровати, а его мозг, вырванный из грёз о мягкой и податливой миссис Уоган, сообщил, что раз ветер не изменился, курса «Леопард» не менял, а к парусам не прикасались, то, должно быть, этот проклятый призрак снова откалывает свои шуточки. Но во вспышке озарения, случившейся за те два шага, что отделяли кровать от двери, воспоминания скорректировались, предложив яркое видение Стивена, его синих бенгальских огней и святой воды, уделывающих призрака к вящей радости команды, особенно папистов (добрая треть матросов), неразборчивый сердитый крик мистера Фишера, вероятно тихий и неудачный ответ Стивена, спокойное поведение матросов, посланных к сетке бушприта несколько мгновений спустя.

— Доброе утро, мистер Холлс, — поприветствовал Джек мичмана.

— Доброе утро, сэр. Вахта мистера Гранта, и корабль слева по носу.

— Спасибо, мистер Холлс. Я буду на палубе.

На палубе Джек и остался: только в штанах, длинные волосы развевались. Он перегнулся далеко через наветренный борт. А вот и корабль, почти кормой к ним, но достаточно развернутый, чтобы были видны все три мачты. Его марсели, казались розовыми в лучах восходящего солнца.


— Брам-фалы, — прокричал он. — Наветренные брасы. Паруса на гитовы, давайте, давайте. Тяните бык-гордень. — Потом сердито зашептал, обращаясь к лейтенанту. — Ради Бога, мистер Грант, разве вы не знаете, что в таких случаях нужно убрать брамсели? — А затем громко, очень громко: — Свистать всех наверх, к повороту!

— Чертова старая баба, — произнес Джек, протискиваясь сквозь спешащих моряков, швабры, пемзы и ведра, загромоздившие палубу, и как мальчишка взлетел на грот-марс. — Пара минут, и меня обнаружат.

Первая вещь, которую знал капитан корабля, находящегося в крейсерстве: если это возможно, следует все видеть и оставаться незамеченным, или, по крайней мере, обнаруживать первым. Вот почему приказы на борту «Леопарда» предписывали удвоить наблюдателей и посылать их наверх перед рассветом: использовать преимущество драгоценного утреннего отблеска. Если бы брамсели исчезли в нужный момент, то «Леопард», возможно, прошел бы незамеченным. Даже сейчас неизвестное судно, быть может, не заметило их — «Леопард» двигался далеко к западу, где еще держалась ночь и висела дымка.

По мере того, как он карабкался выше, корабль совершил четкий поворот — в этом Гранту можно было доверять, — после чего он смотрел на быстро исчезающего по мере удаления «Леопарда» незнакомца, пока его не ослепило поднимающееся солнце. На палубе Джек еще раз прикрыл ладонью глаза, видя только ярко-оранжевый шар, и сказал:

— Кто заметил его первым? — Молодой матрос первого класса примчался в кормовую часть, выглядя возбужденным, и коснулся лба костяшками пальцев. — Отличная работа, Дюкс, — сказал Джек. — У тебя чертовски хорошие глаза.

Он спустился, чтобы одеться. Утро оказалось прохладным, как и ожидалось, поскольку «Леопард» уже спустился значительно к югу от тропика Козерога и находился в дне пути от холодных течений и обширной прохладной зоны перед полосой западных ветров. Пока капитан одевался, в уме у него бродили разные мысли. Достоверной информации имелось крайне мало: это корабль, вне всяких сомнений, но неизвестно, каковы его мощь или тип. Джек был почти уверен, что в тот момент на нем отдавали рифы на марселях: «индийцы», «голландцы» и некоторые капитаны Королевского флота для удобства брали на закате рифы. Но в эти годы «индийцы» должны были прийти на Мыс или миновать его еще два месяца назад, и любое отставшее или случайное судно вряд ли пересекало бы тропик так далеко на западе, чтобы встретить его тут, и это не китобой, в этом Джек был уверен. Это мог быть американец, идущий на Дальний Восток, также корабль мог принадлежать и к Королевскому флоту, но наиболее вероятным казалось, что он только что видел «Ваакзаамхейд».

— Предупрежден — значит вооружен, — сказал Джек Стивену за завтраком.

— Прекрасная мысль, — отозвался Стивен, — и поразительно оригинальная. Умоляю, когда она пришла к тебе?

— Ну, хорошо, хорошо. Но если бы ты сказал это на латыни, греческом или иврите, то торжествовал бы целых полчаса, насмехаясь над теми, кто способен изъясняться только как простые и честные христиане: и все это было бы то же самое, знаешь ли. Тебе разъяснить существующее положение?

— Изволь, я только прикончу этот кусок тоста.

— Мы теперь здесь, — сказал Джек, указывая на точку на карте примерно в двух третях пути от Южной Америки до оконечности Африки — недалеко от Мыса. Ветер продержится еще какое-то время, но очень скоро, вероятно сегодня, мы войдем в зону холодного западного течения, где пассаты слабеют. Может, ты даже найдешь парочку альбатросов, прежде чем мы доберемся до переменных ветров по эту сторону зоны истинных пассатов.

— Я видел pintado[31] прямо перед тем, как спуститься.

— Рад за тебя, Стивен. А вот тут, с наветренной стороны, незнакомец, как видишь. Если это голландец, а я обязан предполагать худшее, то он, вероятно, будет максимально быстро плыть на зюйд, чтобы достичь сороковых как можно скорее, оставить Мыс далеко в стороне, пройдет далее на север и совершит бросок в Индию. Даже если это предприимчивый малый с хорошо оснащенным судном с чистым днищем и полным моряков, вряд ли он попытается пройти Мозамбикским проливом, только не с нашими крейсерами около Маврикия. Все же, с другой стороны… — Джек продолжил думать вслух, как доктор Мэтьюрин, возможно, ставил бы диагноз пациенту немого коллеги, а мысли Стивена блуждали. Он был прекрасно уверен в способности Джека решить эти проблемы: если Джек Обри не сможет решить их, никто не сможет, а меньше всего Стивен Мэтьюрин.

Он украдкой читал некрологи в старой газете «Военно-морская Хроника», торчавшей из-под карты:

«19-го июля, на борту „Тесея“, в Порт-Рояле, Ямайка, Фрэнсис Уолвин Ивз, мичман. На острове Св. Марии, 25-го августа, мисс Хоум, старшая дочь покойного вице-адмирала сэра Джорджа Хоума, баронета. 25-го сентября, в Ричмонде, достопочтенный капитан Карпентер, Королевский флот. Скоропостижно, 14-го сентября, Мистер Уим Мюррей, хирург верфи Его Величества, Вулидж». Стивен помнил Мюррея, левшу, ловко управлявшегося со скальпелем. «21-го сентября, в Разэрхизе, лейтенант Джон Гриффитс, Королевский флот, в возрасте 67 лет».

Все это время Стивен слышал Джека, размышляющего относительно задачи этого гипотетического голландского капитана провести свой корабль в Индии невредимым, не теряя зря времени по пути, о мудрости взятия рифов на марселях по ночам в этих обстоятельствах, о преимуществах других способов кораблевождения. Внезапно Стивен виновато осознал, что ему говорят, причем довольно резко, что эти аккуратные диаграммы ветров прекрасные и большие, но ему не стоит думать, что природа следует написанному в книгах или что, как только закончатся пассаты, начнется полоса ветров с веста: прежде всего, в такой год, как этот, когда ветер с зюйд-веста и близко не достиг параллели, где его можно было ожидать — не имелось никаких сведений о том, какие ветры обнаружатся немного дальше к востоку или югу.

— Нет, Джек, конечно, нет, — ответил Стивен и удрейфовал снова прочь — к печальной судьбе шестидесятисемилетнего лейтенанта, пока не услышал вопрос:

— Но действительно ли это голландец? Все дело в этом.

— Разве ты не можешь пойти и посмотреть?

— Ты забываешь, что он расположен с наветра от нас, и если я приближусь к нему, то у него появится хороший шанс вступить в схватку, когда он только пожелает.

— Ты не хочешь сражаться с голландцем, так?

— О боже, нет! Ну что ты за человек, Стивен! Безрассудно связаться с семьюдесятьючетырехпушечником, вооруженном тридцатидвух- и двадцатичетырехфунтовками и шестью сотнями на борту. Если «Леопард», с уполовиненной командой и с вдвое меньшим весом залпа сможет проскользнуть мимо него к Мысу, то это он и должен сделать, поджав хвост. Позорное бегство — вот повестка дня. После Мыса, с полным экипажем, почему бы и нет, совсем другое дело. Хотя это будет все еще очень и очень рискованно… Однако после обеда, когда останется только несколько часов светлого времени, я отклонюсь от курса и посмотрю, что можно сделать. На рассвете он был в десяти милях. Сейчас, с нашими парусами и курсом, уже в четырнадцати. Если я в послеполуденную вахту на всех парусах приближусь на четыре-пять миль, то он, даже если делает восемь узлов против наших семи, не сможет подобраться на дистанцию выстрела засветло, а сегодня вечером новолуние. — После длинной, задумчивой паузы Джек продолжил, — Боже, Стивен, как часто я думаю о Томе Пуллингсе. И дело не только в том, что я мог доверить ему все, есть сражение или нет, зная, что он сделает так, как мы всегда полагали верным, но я часто задаюсь вопросом, что с ним.

— Согласен, со мной почти тоже самое. Но я полагаю, что наши тревоги неуместны. Мы высадили его в католической стране.

— Ты подразумеваешь, что его душу спасут?

— Моё беспокойство связано с его бренной плотью. Что я имею в виду: его будут выхаживать не ведьмы из военно-морского госпиталя в Хасларе, а францисканки. Хороший уход — это почти все в подобных случаях, и есть огромная пропасть между наемным персоналом и религиозным. Хорошие монахини будут терпеть нервные капризы Тома. Он расцветет там, где обычный госпиталь добьет, а если и заразится небольшой долей коленопреклонения, уверен, это не причинит ему большого вреда в службе, где чинопочитание доведено до прямо-таки византийских крайностей.


На «Леопарде» должен был быть день стирки, но веревок для белья не натягивали. Вместо этого всех матросов привлекли к обколке ядер. Пушки, за исключением седьмого номера на верхней палубе, у которого обнаружили раковины, содержались в полном порядке, насколько это вообще возможно, а мистер Бертон приготовил большое количество пороховых зарядов. Но глубоко в ящиках часть пушечных ядер, как обычно, покрылась ржавчиной. Их сотнями поднимали наверх, помногу для каждого орудия, и корабль от носа до кормы стучал и скрипел, когда расчеты тщательно счищали выпуклости и хлопья ржавчины, делая ядра круглыми, насколько это возможно, а затем их слегка полировали жиром с камбуза.

Именно происхождение этого шума Стивен и объяснял миссис Уоган, когда прогуливался с ней в послеполуденную вахту. Луиза надела теплый жакет и полусапожки, и выглядела на удивление румяной, здоровой и в приподнятом настроении.

— О, в самом деле, а я вообразила, что всё судно сошло с ума, и все превратились в лудильщиков. Но, сэр, почему они так стремятся сделать их округлыми?

— Чтобы ядра могли лететь прямо и точно и поразить врага в жизненно важные органы.

— Небеса! А что, есть враг? — вскричала миссис Уоган. — Мы будем все убиты в наших постелях!

И начала смеяться. Сначала тихо, а затем, не в силах сдерживать смех, громче и громче. Не то, чтобы очень громко, но смех проникал повсюду, и Джек, проведший эти последние часы на брам-салинге, услышал его отзвуки и улыбнулся сам. В подзорную трубу он видел чужой корабль большую часть этого времени, и был почти уверен, что это «Ваакзаамхейд»: голландской постройки корпус с широкой кормой был легко узнаваем. Имелся небольшой шанс, что это мог быть один из захваченных голландских линейных кораблей, но вероятность была крайне мала, поскольку этот держал курс на зюйд, насколько только возможно, тогда как британский корабль, направляясь на Мыс, шел бы на три румба левее линии ветра. Незнакомец же двигался курсом на зюйд, круто к ветру и распустив все паруса, и все же, при всех своих брамселях, не делал более шести узлов. Подобие улитки, и с попутным ветром тихоходнее «Леопарда». Если… если только те булини были не столь туги, как кажутся, а капитан не является лисой, жаждущей, что «Леопард» сам упадет в руки.

— Эй, на палубе, — крикнул Джек.

— Сэр? — отозвался Баббингтон.

— Бросьте лаг и пришлите мне бушлат, фляжку и перекусить.

— О, пожалуйста, сэр, пожалуйста, позвольте мне принести? — прошептал Форшоу.

— Тишина, — прокричал Баббингтон, стукнув его по голове рупором. — Семь узлов и три сажени, сэр. — И затем, повернувшись, продолжил. — Мистер Форшоу, мигом в каюту, скажите Киллику: бушлат, фляжка и перекусить, и бегом на салинг, вихрем, слышите меня?

— Это капитан там наверху? — спросила миссис Уоган.

— Так и есть, дитя, рассматривает этого незнакомца, возможно опасного. Уже довольно долго.

— Его голос как глас Божий, — сказала миссис Уоган и снова рассмеялась, но подавила смех и продолжила, — я не должна быть непочтительной, тем не менее. В самом деле, грядет сражение?

— Да никогда в жизни, мадам. Это только то, что мы называем разведкой. Не будет никакого сражения.

— А-а-а, — ответила она с ощутимым разочарованием и помолчала немного. — Вам не кажется, что в хлопковом сюртуке довольно холодно? Мой жакет с подкладкой, но едва спасает меня от дрожи.

— Этот сюртук из шелка, мадам. Самый лучший шелк из Ресифи, и ветронепроницаемый.

— Должна огорчить вас, сэр. Это — хлопок, саржевый хлопок, тот вид, что мы зовем хлопчатобумажная саржа, и, боюсь, что у продавца в Ресифи совсем не было совести, пса этакого.

— Это была женщина, — ответил Стивен тихим голосом, глядя на свой рукав.

— Я свяжу вам шерстяной шарф. Там, впереди, то самое судно? Мы смотрели не в том направлении!

Там оно и лежало, в четырех-пяти милях, с юта «Леопарда» был виден даже корпус.

— Так и есть, — ответил Стивен. — Точно, где капитан и я ожидали его.

— Выглядит очень маленьким и очень далеко. Забавно, они выписывают такие кренделя, бродя, как цыгане. Скажите, как далеко мы от Мыса?

— Что-то около тысячи миль, полагаю.

— Бог мой, тысяча миль! Вам, несомненно, следует еще до этого обзавестись шерстяным шарфом.

Стивен поблагодарил, помог спуститься вниз в теперь уже весьма желанную духоту и вернулся на квартердек. Все притихли, и взоры всех, кроме рулевого, сосредоточились на странном корабле, теперь уже не настолько далеком. Несомненно, это — двухпалубник, голландский, и, вероятно, семидесятичетырехпушечный. Незнакомец придерживался своего курса, идя на зюйд-зюйд-вест при ветре с зюйд-ост-тень-ост, не беря слишком круто к ветру, и двигаясь довольно тяжело.

Шесть узлов по отношению к семи узлам «Леопарда» или даже меньше, хотя по правде, у «Леопарда» стояло больше парусов. При существующей ситуации пройдет довольно продолжительное время, прежде чем случится какое-то подобие контакта, если только «голландец» не приведется к ветру или не убавит парусов. В настоящее время тот не выказывал признаков ни того, ни другого. Он неустанно продирался вперед, крутой нос рассекал волны, будто «Леопарда» не существовало. У Комбермера, сигнального мичмана, было мало возможности попрактиковаться в своих навыках в этом плавании, и теперь он с безумным рвением изучал сигнальную книгу, стоя около открытого шкафчика с флажками, и надеясь, что старшина-сигнальщик знает больше него. Большинство других людей на подветренной стороне квартердека вели себя достаточно спокойно: переговаривались тихими голосами, дабы не потревожить капитана, стоявшего неподалеку, облокотив подзорную трубу на коечную сетку. Корабль подготовили к бою, но это или нечто подобное, происходило каждый день по команде «все по местам», и смысла в дополнительной спешке не было. Те, кто участвовал в схватках, особенно под командованием капитана Обри, вели себя тихо, а те, кто не участвовал, были несколько болтливы.

— Смотрите, смотрите, — вскричал мистер Фишер, указывая на буревестника с раздвоенным хвостом, — это ласточка. Какое доброе предзнаменование! И так далеко от земли.

— Это — цыпленок Матушки Кэри, — сказал Грант. — Procellaria pelagica[32].

— Несомненно, это буревестник с раздвоенным хвостом — отозвался Стивен.

— Думаю, нет. Буревестник с раздвоенным хвостом не водится в этих широтах. Это Procellaria pelagica, один из того, что мы называем turbinares[33]. — Грант продолжил сообщать Стивену множество заурядных фактов о птицах менторским тоном, хорошо знакомым кают-компании.

— Мистер Комбермер, — наконец произнес Джек. — Вымпел и наш флаг. Мистер Ларкин, передайте рулевому, пусть повернет на полтора румба.

«Леопард» обозначил себя как британский военный корабль и немного увалился под ветер, так, чтобы сообщение было понято безошибочно. Прошло полминуты, и голландец сообщил, что он тоже британский военный корабль, обстенил фор-марсель, привелся к ветру, и лег в дрейф, бортом в сторону «Леопарда».

— Частный сигнал, — сказал Джек. — И наш номер.

Частный сигнал взлетел и развернулся. Труба Джека изучала квартердек голландца: видел, как готовили подъем ответа — довольно медленно, — видел, как тот продвигался по сигнальному фалу вверх, тоже небыстро, — а все это время расстояние между судами сокращалось — и с полпути опустился внизу.

— У булиней приготовиться, — произнес он, не отрывая глаза от подзорной трубы.

Ответ голландца снова поднимался вверх, очевидно исправленный, все выше и выше и вот, развернулся. Ответ неверный — просто мешанина флагов в надежде на удачу.

— Руль на борт, — скомандовал Джек, и рулевой повернул штурвал. — Мистер Комбермер, в поле зрения враг, превосходящий по силе. Преследование курсом зюйд-зюйд-вест. Выстрелить из двух пушек в подветренную сторону, и оставить сигнал. И, надеюсь, голландец поймет его.

В это же время синий вымпел исчез с нока гафеля «Ваакзаамхейда», поднялся его собственный флаг, борт скрылся за клубами дыма. Сам линейный корабль спустился по ветру. Спустя несколько ударов сердца мощный рев его пушек достиг «Леопарда», и прежде чем он стих, около полутонны ядер, выброшенных на предельной дистанции, разорвали море. Кучность превосходная, но недолет: несколько, срикошетив от волн, продолжили полет огромными скачками, а три попали в «Леопард»: в гроте появилось отверстие, плотно упакованные гамаки прямо над головой мистера Фишера дернулись внутрь, и где-то впереди раздался звон.

«Леопард» уже встал к ветру в бакштаг: теперь тот дул прямо в раковину, и «англичанин» быстро понесся по направлению к заходящему солнцу.

— Бом-брамсели и наветренные лисели, — скомандовал Джек и прошел на корму, чтобы понаблюдать за «Ваакзаамхейдом».

Тот потерял ход и лежал в дрейфе, и, хотя «голландец» спустил нижние паруса и развернул реи так шустро, что Джек одобрительно кивнул, и тоже установил бом-брамсели и лисели, прошло довольно много времени, прежде чем противник начал наверстывать потерянное расстояние. И даже тогда, при этом легком ветре, не приближался.

— Мистер Грант, потравите фок-и грот-марсель на полсажени, бочонок с фитилями к кормовой шлюпбалке, и позовите мистера Бартона.

В голой и опустошенной каюте Джек повернулся к констапелю:

— Теперь, мистер Бартон, позабавимся.

Поскольку скорость «Леопарда» в соответствии с приказами Джека уменьшалась, сокращалось и расстояние между кораблями. Пушки, медные девятифунтовки, были уже заряжены и выкачены. Поверх мерцающих стволов они смотрели на «Ваакзаамхейд», медленно приближавшийся и отбрасывавший превосходный носовой бурун. Орудийные расчеты присели с обеих сторон, в кадках тлел фитиль, заряжающие стояли поодаль, держа заряды.

— Когда вам будет угодно, мистер Бартон, — сказал Джек, и пока говорил, на баке голландца блеснула вспышка — погонное орудие пробовало дистанцию.

— Ганшпуг, Билл, — пробормотал констапель, убрал клин, чтобы придать возвышение побольше, переждал качку и дернул вытяжной шнур. Орудие взревело и отпрыгнуло назад: влажный банник уже погрузился в дуло, расчет втаскивал пушку внутрь корабля, а Бартон вытянул шею, чтобы видеть падение ядра. Небольшой недолёт, но прицел верный.

Выстрелил Джек — почти с тем же результатом. Он послал наверх, чтобы «Леопард» немного сбавил ход, и пару минут спустя, когда «Ваакзаамхейд» приблизился на сто ярдов, констапель рикошетом проделал отверстие в его фоке. С тех пор девятифунтовки стреляли с такой скоростью, с какой их перезаряжали, рявкая в быстро меркнущем свете, пока не нагрелись так сильно, что нельзя стало дотронуться, и не принялись подскакивать при каждой отдаче. Они не нанесли большого ущерба, хотя Джек был почти уверен, что попал три раза, прежде чем внезапная темнота целиком скрыла их цель. Последнее, что «леопардовцы» видели той ночью, это отдаленные сполохи с «Ваакзаамхейда», когда тот, отклонившись от курса, стрелял полными бортовыми залпами по вспышкам «Леопарда», но безрезультатно.

— Орудия по-походному, — приказал Джек, и, повышая голос, — Фитиля за борт, осторожнее.

Бочонок горящих фитилей, с живописно свисающими кусками, коснулся воды и поплыл, испуская, когда разгорелся, довольно живые языки пламени, прямо как из пушки.

На квартердеке Джек дал приказ развернуть паруса по ветру. Капитан пропитался потом, устал, и сиял от счастья.

— Ну, мистер Грант, думаю, сегодня нет нужды давать команду «все по местам». У вас есть, что сообщить?

— Только отверстие в гроте, сэр, и перебит мелкий такелаж, но боюсь, что их первый залп повредил наше носовое украшение: отбил нос у леопарда левого борта.

— Леопард потерял свой нос, — сообщил Джек Стивену некоторое время спустя, когда корабль мог себе позволить освещение позади наглухо закрытых иллюминаторов, и зажгли потайные фонари. — Если бы я не был так вымотан, полагаю, что смог бы пошутить над этим с таким-то количеством сифилитиков на борту, — и от души рассмеялся над почти остроумной мыслью.

— Когда мне подадут ужин? — спросил Стивен. — Ты пригласил меня разделять в роскоши жареный сыр. Я не вижу роскоши, но вижу хаос, не нахожу жареного сыра, но хозяина, шутящего на тему мрачной и мучительной болезни. Все же останусь — думаю, что и в самом деле чую запах сыра поверх пороховой гари и зловония этого мерзкого потайного фонаря. Киллик, эй там, что с сыром?

— Да разве он уже не готов? — сердито проворчал Киллик. Ему не позволили сделать ни единого выстрела, и он бормотал что-то об обжорах, поклоняющихся своим желудкам… вечно подшучивающих… вечно недовольных.

— В ожидании, — сказал Стивен, — могу я надеяться получить объяснение всей этой спешки, грохота и суеты?

— Да ведь все довольно ясно, — ответил Джек. — Через полсклянки мы приведемся к ветру, пересечем след «голландца», очутимся у него с наветренный стороны, распустим все паруса, какие только сможем, и скажем «прощай». Старая масленка сделала все, что могла: почти подловила нас, и если бы волнение оказалось сильнее, могла преуспеть, потому что более крупное судно имеет большее преимущество при сильном волнении. Теперь же все, что ему остается, это двигаться на зюйд, наверстывая упущенное. И идти вперед, выказывая отвагу, если голландец поверил сигналу, который я выбросил нашим воображаемым консортам. А мы тем временем направимся на Мыс, затуманив, как я надеюсь, глаза честному бюргеру. Каждый из нас мирно продолжит свои дела, отдаляясь все дальше и дальше с каждой вахтой на протяжении всей ночи, так, что к рассвету нас может разделять порядка ста миль.

Глава 7

Забрезжил рассвет, и снова Джека разбудил стук в дверь, и снова его вырвали из объятий воображаемой миссис Уоган сообщением о корабле прямо по скуле левого борта. На этот раз брамсели «Леопарда» убрали, но то была не более чем дань условностям войны, потому что на этот раз «Ваакзамхейд» оказался на добрые три мили ближе. Прекрасно узнаваемый, несмотря на туман, повисший над холодным молочно-светящимся морем, «голландец» скрывался и появлялся в этом легком ветерке с оста. Иногда, казалось, он исчезал почти полностью, а иногда, когда поднимался на волне, расправляя паруса, выглядел неестественно большим. И направлялся он к «Леопарду».

Они уже находились на границе западного течения, и ветер вздувал рябь на бледной морской глади, но это была ерунда — ничего похожего на огромные валы и ложбины, так благоприятствующие более тяжелым кораблям. И к полудню «Леопард», установив все паруса, что мог нести, и взяв курс на зюйд-вест, оставил «Ваакзамхейд» за горизонтом.

— Можем ли мы праздновать победу? — спросил Стивен за обедом. — Уже два часа, как он исчез, кипя от бессильной ярости.

— Я вообще ничего не собираюсь праздновать, пока мы не бросим якорь в Саймонс-бей, — воскликнул Джек. — При Тернбулле и Холлсе я не хочу ничего обсуждать за завтраком, но не знаю, видел ли я во всей моей жизни нечто столь же шокирующее, как этот «голландец» на рассвете, с наветренной стороны, прямо между нами и Мысом. Как будто он смотрел мне через плечо вчера вечером, когда я прокладывал курс. И я считаю, что нельзя недооценивать утренний спектакль. Расстояние было слишком велико, чтобы быть уверенным, дымка, но у меня нехорошее чувство, что он гнался за нами не в полную силу. Не было трюмселей, как ты, смею предположить, заметил. Может быть, его брам-стеньги не выдерживают нагрузки, но мне показалось, что он не столько стремился догнать нас, сколько оттеснить к югу, в подветренную сторону. На его месте, и с таким превосходством в численности экипажа, я бы скорее попытался взять корабль на абордаж, чем разнести его в щепки — вдруг он потом затонет прямо подо мной? Какой триумф для него привести с собой в Ост-Индию отличный пятидесятипушечник! И он, должно быть, ждет своего шанса. Тем не менее, я сделаю все, что в моих силах, чтобы сегодня ночью пересечь его кильватерный след, и если только смогу занять наветренное положение, с ветром хоть сколько-нибудь заходящим с оста на зюйд, постараюсь побороться с ним в бейдевинд. Мы способны держать круче к ветру, а у этих плоскодонных кораблей снос под ветер всегда больше, чем у наших. Так что при любом волнении, которое сможет вынести «Леопард», мы, полагаю, могли бы оставить «голландца» далеко за кормой, идя галсами, оставить раз и навсегда, и, надеюсь, оказаться завтра с наветренной стороны от него.

Тщетная надежда. План Джека пересечь курс противника ночью расстроил штиль, и во второй половине следующего дня, когда вся команда крепила на реях новые штормовые паруса, идущий по ветру «Вакзамхейд» был замечен на северо-востоке. Впечатляющее зрелище — ярко белеющие под облачным небом лиселя снизу доверху, пирамида из парусов, сияющих ярче, чем обычно, и как будто озаренных внутренним светом, потому что там тоже готовились к ветрам, что ожидаются южнее. Но «леопардовцы» не могли восхищаться этой красотой. Все они видели ядро, повредившее носовую фигуру, и знали, что за портами нижней палубы приближающегося «Ваакзамхейда» ждет длинный ряд голландских тридцатидвухфунтовок, выбрасывающих почти вполовину больше металла, чем их собственные орудия. Большая часть корпуса «Леопарда» была скроена из твердого дуба, как и большая часть экипажа, но не было на борту человека, который скрыл бы свою радость, когда ветер достиг и «Леопарда», наполнив новые крепкие паруса, и вода забурлила под кормой, по мере того как корабль набирал ход. Чуть позже капризные ветра стали покидать «Ваакзамхейд», положивший руль к ветру и открывший пальбу издалека, которая весьма эффективно прикончила даже тот слабый ветерок, который еще оставался там.

Медленная, планомерная стрельба с верхней палубы, пушка за пушкой: одиночные выстрелы с увеличенным зарядом пороха. Зачастую недолеты, но наводка на удивление точная, а некоторые снаряды рикошетом попали в «Леопард». Джек не надеялся добиться многого на таком расстоянии — после первого отскока от воды его двенадцатифунтовки верхней палубы не могли причинить и половины того ущерба, что двадцатичетырехфунтовки «голландца», но всегда оставался шанс сбить рангоут или перебить ванты, а это было бы неплохо, учитывая, что «Ваакзамхейд» находился в пяти или шести тысячах миль от ближайшего источника снабжения. А еще шальное ядро могло попасть в пороховой заряд или фонарь между палубами, вызвав пожар, и даже взорвав пороховой погреб. Вероятность была крайне мала, но он знал, что такое случалось. В тоже время имелись и другие, гораздо более важные соображения. Поскольку капитан «Леопарда» любил артиллерийское дело и был довольно богат, то на «Леопарде» в избытке имелось пороха и ядер, и, если Джек, провоцируя «Ваакзамхейд», побудит его отвечать выстрелом на выстрел, отправляя большую их часть в море, то окажется в относительном выигрыше. К тому же, он очень хорошо знал, что даже самые бесстрашные герои не испытывают большого удовольствия, молча снося вражеский огонь, а многие из не нюхавших ранее моря «леопардовцев» не были героями вообще. Кроме того, опыт научил его, что никакая мишень на земле не может возбудить такого рвения, такой тщательной и аккуратной наводки, как свои же собратья: прекрасная возможность для расчетов стараться изо всех сил. «Леопард» использовал это на полную катушку: один раз столб воды от падения ядра плеснул на борт голландцу, а дважды, под восторженные возгласы, хорошо наведенная пушка номер семь угодила в цель, в то время как «Ваакзамхейд» не добился ничего, кроме единственного попадания в коечную сетку «Леопарда». Но в Джеке зрело неприятное убеждение, что у его коллеги в голове было ровно то же самое: что он тоже выигрывает от ситуации, доводя навыки своей команды, ужасно многочисленной команды, до еще более высокого уровня. Джек мог ясно видеть его через свою подзорную трубу — высокий мужчина в голубом сюртуке с медными пуговицами, иногда стоявший на квартердеке и покуривавший короткую трубку, изучая «Леопард», иногда расхаживавший по верхней орудийной палубе. И, несмотря на радостные крики и бодрую атмосферу на борту, Джек от души порадовался, когда легкий порыв ветра, оставивший «Ваакзамхейд» в зоне штиля, позволил ему выйти за пределы досягаемости голландских пушек.

В ту ночь, ночь новолуния, они, покачиваясь, понемногу двигались вперед, пока в утреннюю вахту с запада не налетел холодный дождь, и умеренная зыбь заставила «Леопард» кланяться волнам, когда он взял курс на далекий Мыс, теперь уже оказавшийся на более значительном расстоянии как к северу, так и востоку.

На этот раз никто не будил капитана — закутавшись в бушлат, он стоял у подветренного борта юта еще задолго до восхода солнца. Как Джек и ожидал, первый же луч света явил ему вдалеке «Ваакзамхейд», прямо между ним и Африкой, идущий курсом, который пересечет его собственный через несколько часов. Джек пошел в крутой бакштаг, «голландец» проделал то же самое, но не более — приблизиться он не пытался. Так под дождем они и шли весь день параллельными курсами, всё дальше и дальше на юг. Время от времени шквал скрывал их друг от друга, но каждый раз, когда прояснялось, «Ваакзамхейд» оставался на позиции так же четко, как если бы был консортом «Леопарда», внимательно наблюдающим за сигналами флагмана. Иногда один выигрывал милю-другую, иногда другой, но к вечеру они фактически остались на изначальной дистанции, пройдя по счислению сто тридцать миль — в полдень солнца не было, только бегущие облака. После наступления темноты Джек начал двигаться галсами, с обеими вахтами на палубе, надеясь избавиться от «Ваакзамхейда», который не мог держать столь же круто к ветру, а затем спуститься под ветер на норд и пересечь кильватерный след «голландца» вне поля его зрения. Так бы он и сделал, если бы не подвел ветер. Скорость «Леопарда» настолько упала, что тот едва слушался руля и дрейфовал по течению на запад, так что утреннее солнце еще раз явило эти отвратительно знакомые очертания, прямо как при рандеву.

В ночь после целого дня маневрирования при слабых ветрах, обежавших всю картушку компаса, «Ваакзамхейд» предпринял попытку абордажа. Солнце зашло при ясном небе, что обещало хороший бриз утром и звезды, прежде чем взошёл молодой месяц, достаточно хорошо освещали подкрадывающегося под трюмселями голландца, хотя на маслянистой поверхности моря не было даже ряби. Сперва это движение было едва заметным, и только исчезновение звезд у края горизонта выдало его бдительному оку впередсмотрящего. Семидесятичетырехпушечник, должно быть, поймал самые первые дуновения ветра. Когда тот подвел его на дистанцию выстрела, «голландец» лег в дрейф и разразился впечатляющей серией раскатистых бортовых залпов. На «Леопарде» все уже находились на боевых постах: фонари боевого освещения мерцали за открытыми портами левого борта, оба ряда орудий выкачены, запах горящих фитилей плыл вдоль палуб, но пока корабли не сблизятся, Джек не собирался отдавать приказ открыть огонь. Он стоял на юте, оглядывая водную поверхность через ночную подзорную трубу — не верил, что это основная атака, и искал шлюпки, которые отправил бы сам на месте «голландца». Никаких признаков, ни малейших: но позже, когда Джек почти сдался, он уловил блеск весел — много дальше от корабля, чем рассчитывал. Голландский капитан направил шлюпки, полные людей, к его противоположному борту под прикрытием темноты, и по меньшей мере еще полчаса назад. Они быстро плыли по широкой дуге, чтобы взять «Леопард» с правого борта, в то время как «Ваакзамхейд» отвлечет его команду на другой борт стрельбой с дальней дистанции.

— Ну и лиса, — сказал Джек, и отдал приказ натянуть абордажные сетки, выкатить и перезарядить картечью пушки, всем морским пехотинцам покинуть места у орудий и взять мушкеты.

Попытка захвата провалилась, потому что попутный ветер повлек «Леопарда» на юг быстрее, чем шлюпки могли грести. Впереди плывущих подловили и с двухсот ярдов выкосили картечью. «Ваакзамхейд» потерял слишком много времени, подбирая уцелевшие лодки и людей, и поэтому не смог воспользоваться ветром. Но атака вполне могла удасться: корабль Джека не мог защищать сразу оба борта, а экипажи шлюпок превосходили его команду числом.

— На такой риск я больше пойти не могу, — сказал Джек. — Какой бы ни был ветер, я буду идти против него, даже если это будет означать удаление от Мыса в течение нескольких дней подряд. По всем признакам и приметам, ветер должен задуть с оста, и чем сильнее, тем лучше. Если повезет, — продолжил он, постучав по деревянной ручке секстана, — остовый ветер донесет нас прямо до сороковых, где мы можем быть уверены, что нас не застигнет штиль. «Голландец» должен дать спокойную ночь после сегодняшних шалостей.


В соответствии с приметами, утренний ветер повернул и задул с зюйда. Его нельзя было назвать ни устойчивым, ни сильным, но были замечены несколько буллеровых альбатросов и один гигантский — верные признаки, что сильные ветра где-то рядом, и он позволил «Леопарду» хорошо продвинуться вперед, меняя галсы каждую вторую склянку, и идеально держась на курсе. Семидесятичетырехпушечник делал все, что мог, размахивая тяжелыми реями как волшебной палочкой, но держаться так круто к ветру не мог. Он терял на каждом галсе несколько сотен ярдов, и в какой-то момент был вынужден повернуть через фордевинд, что стоило ему почти милю. Долгий, тяжелый день с самыми надежными рулевыми за штурвалом; пушки с подветренной стороны спрятаны, с наветренной — выкачены, чтобы придать остойчивости, задействовано все, что помогает выжать из ветра хоть еще немного. За малейшие промахи неумех готовы были прибить их же собственные товарищи, но, когда корпус «Ваакзамхейда» скрылся из вида на севере, барабан пробил отбой, и Джек приказал дать команду «гамаки вниз», чтобы позволить измотанной вахте левого борта немного поспать.

«Курс в бейдевинд, круто к ветру» — таков был приказ на ночь, когда «Леопард» остался на правом галсе, а западное течение (уже гораздо более сильное) облегчало путь. Утром «Ваакзамхейд» казался не более чем бледным пятнышком на фоне темных облаков на горизонте, он убавил парусов и, казалось, сдался.

В утреннюю вахту появилось еще больше альбатросов, и снова началась более привычная жизнь. Кают-компания больше не была частью голой батарейной палубы, снова появились каюты, и воссоздалась привычная, вполне цивилизованная столовая с украшениями и прочим. Сама еда — клейкий суп, морской пирог, и пудинг — не походила, конечно, на пир у лорд-мэра, но была горячей, и Стивен, продрогший до костей от созерцания альбатросов на грот-марсе, проглотил её моментально. Между сменами блюд он сгрыз сухарь, выгоняя долгоносиков ставшим уже привычным, автоматическим постукиванием сухарем по столу, и размышлял о своих сотрапезниках. В плане одежды моряки выглядели непрезентабельно, будучи одетыми в разномастную смесь формы и старых теплых одеяний, иногда из шерсти, иногда из парусины. Баббингтон носил вязаный гернси, унаследованный от Макферсона, который висел складками на его маленькой фигурке, Байрон напялил две фуфайки: одну черную, другую коричневую, Тернбулл явился в твидовой охотничьей куртке, и, хотя Грант и Ларкин выглядели несколько более презентабельно, в целом они являли печальный контраст с подтянутыми морскими пехотинцами. Время от времени, с начала этой напряженной ситуации, Стивен размышлял о них, и иногда их реакции удивляли его. Бентон, казначей, например, никогда не выказывал ни малейшего беспокойства, что их возьмут на абордаж, потопят или сожгут, но потребление «Леопардом» большого количества свечей в боевых фонарях и других местах делало его мрачным, молчаливым, неотзывчивым. Грант тоже был довольно молчалив, и стал еще молчаливее с тех пор, как прозвучали первые выстрелы, которые могли убить: молчалив, но только в присутствии Стивена или Баббингтона.

Как понял Стивен из замечаний капеллана, когда их не было, Грант подолгу говорил о мерах, которые он бы предпринял, если бы был капитаном: «Леопарду» следовало внезапно напасть, полагаясь на эффект неожиданности, или плыть прямо на север.

Фишер свистел в ту же дудку, хотя признавал, что его мнение не имеет большой ценности. Налицо была растущая симпатия между обоими мужчинами, некое подспудное единодушие. В остальном же капеллан довольно сильно изменился: больше не посещал миссис Уоган, и даже попросил доктора Мэтьюрина отнести ей обещанные книги:

— С тех пор как я чудом избежал смерти в битве, я серьезно задумался.


— Какую битву вы имеете в виду? — спросил Стивен.

— Самую первую. Пушечное ядро ударило в нескольких дюймах от моей головы. С тех пор я размышлял о старой поговорке «дыма без огня не бывает», и об опасностях похоти.

Он явно хотел, что бы его об этом спросили, хотел раскрыть свои тайные мысли, но Стивен слушать не желал, поскольку после тюремной лихорадки утратил интерес к мистеру Фишеру, который показался ему человеком посредственным, слишком сильно озабоченным собой и своим спасением. Одним из тех, чья привлекательность тает по мере знакомства. Стивен только кивнул и взял книги.

У него сложилось впечатление, что оба, и Грант, и Фишер, пребывают в состоянии сильнейшего страха. Тому не было никаких очевидных, явных признаков, но оба часто жаловались: поток обвинений и недовольства современным состоянием умов, нынешним поколением и его бесполезностью, ленивыми слугами, дурным поведением правительства, политическими партиями. Но прежде всего — недовольство королем: вечная клевета, частая смена мотивов, постоянно компрометирующее поведение. Они напомнили ему бабушку по материнской линии в ее последние годы, когда из сильной, разумной, смелой женщины та превратилась в слабую и ворчливую старуху, и ее недовольство всем на свете нарастало по мере того, как она слабела. Он не знал, как любой из них поведет себя в действительно кровавой схватке — проявится ли их мужественность при очевидном кризисе. В остальных же Стивен не сомневался. Баббингтона он знал еще с тех времен, когда лейтенант был юнгой: храбр, как терьер. Байрон из этой же морской породы. Тернбулл, вероятно, проявит себя достаточно хорошо, несмотря на своё крикливое бахвальство. Мур немало повидал на службе, он будет стрелять и принимать пули в ответ с большим юмором, как нечто само собой разумеющееся в его профессии. Говард, еще один «омар»[34], несомненно, последует за ним в своей флегматичной солдатской манере: насколько понял Стивен, не было почти никакой связи между Говардом, играющим на флейте, и вымуштрованным лейтенантом морской пехоты. В отношении Ларкина наличествовали определенные опасения: с мастерством как штурмана и мужеством все хорошо, но он крепко проспиртовался и, если только Стивен не сильно ошибается в суждениях, сопротивляемость его организма почти достигла своих пределов.

Выпили за короля. Не желая сидеть за отвратительным винищем, Стивен отодвинул свой стул, в сотый раз споткнулся о ньюфаундленда Баббингтона и вышел на квартердек, чтобы еще раз взглянуть на своего альбатроса, величественную птицу, парящую рядом с кораблем еще со времен завтрака. Хирепат стоял там же, разговаривая с вахтенным мичманом, и они рассказали ему новости о «Ваакзамхейде», которого за прошедшие два часа не было видно даже с флагштока.

— Пусть там и остается, — ответил Стивен и вернулся к работе в своей каюте.

Переборки каюты, расположенной на орлоп-деке, не разбирались, когда корабль готовили к бою, и в перерывах, даже в эти трудные дни, он продолжал работу, начавшуюся вскоре после того, как Хирепат доверился ему. Работа состояла в составлении записки на французском, описывающей британскую разведывательную сеть во Франции и некоторых других странах Западной Европы, вместе с мимоходными ссылками на США и намеками на другой документ о ситуации в голландской Ост-Индии, с деталями о двойных агентах, взятках, принятых и переданных, предательстве в самих министерствах. Если и в самом деле наличествует связь между шефами миссис Уоган и французами, записка должна будет вызвать дестабилизацию в Париже, и была предназначена для передачи шефам миссис Уоган через нее саму, посредством Хирепата. Эта записка должна была быть найдена среди бумаг умершего офицера, направлявшегося в Ост-Индии. Имя офицера не называлось, хотя, конечно, в нем легко узнавался Мартин, проведший половину своей жизни во Франции, а родным языком его матери был французский. Для властей следовало сделать копии документов умершего, и доктор Мэтьюрин, зная, что Хирепат отлично владеет этим языком, попросил бы его оказать любезность и помочь с работой. Стивен был уверен, что бесхитростный юноша обо всем расскажет Луизе, и миссис Уоган вскоре выбьет из него переводы, несмотря на отчаянное сопротивление, которое он окажет вначале. Затем она кропотливо их закодирует, бедняжка, и заставит Хирепата отправить с Мыса. В свое время Стивен отравил много источников разведки, но если все пройдет гладко, это обещает быть самой горькой каплей яда из всех. Такой богатый материал в его распоряжении! Такие убедительнейшие детали, известные только ему, сэру Джозефу и еще некоторым в Париже!

— Ну что еще? — гневно воскликнул Стивен.

— Сэр, быстрее, — прокричал смертельно бледный морской пехотинец, — мистер Ларкин убил нашего лейтенанта.

Стивен схватил свою сумку, запер дверь и побежал в кают-компанию. Три офицера удерживали Ларкина на полу и связывали ему руки и ноги. На столе окровавленная короткая пика. Говард откинулся на спинку стула: на белом удивленном лице широко распахнутые рот и глаза.

Ларкин всё еще дрожал и корчился в судорогах белой горячки, издавая хриплый животный рев. Офицеры пересилили и унесли его. Стивен исследовал рану, обнаружил разорванную аорту и заключил, что смерть наступила почти мгновенно. Ему рассказали, что когда Говард начал настраивать флейту, штурман встал из-за стола, взял с переборки короткую пику, сказал: «Это тебе, пищащий на флейте содомит», — и метнул её прямо между Муром и Бентоном, а затем с ревом упал на палубу.

— Вы странно задумчивы, — сказала миссис Уоган, когда они гуляли по проходу час или два спустя. — Я сделала по крайней мере два остроумных замечания, а вы не ответили. Доктор Мэтьюрин, вам следует одеваться немного теплее в этом влажном и колючем холоде.

— Сожалею, дитя моё, что я пал так низко, — отозвался он, — но совсем недавно один из офицеров убил другого в пьяном припадке, самую сладкую флейту, что я когда-либо слышал. Иногда я чувствую, что это действительно невезучий корабль. Многие матросы поговаривают, что на борту есть Иона.


Похоронили Говарда несколькими днями позже (поскольку морские пехотинцы настояли на подобающем гробе и памятной пластине для своего лейтенанта), на 41'15' ю.ш., 15'17' в.д. Для церемонии «Леопард» лег в дрейф при сильном западном ветре. В журнале появилась еще одна запись: «предали пучине тело Джона Кондома Говарда» и еще раз Джек написал «выбыл по смерти» напротив имени.

После унылого ужина, на котором Стивен стал единственным гостем, Джек сказал:

— Полагаю, завтра, мы можем повернуть к норду. При удачном раскладе мы увидим Столовую гору в три-четыре дня, и сможем избавиться от этого сумасшедшего маньяка.

Еще с четверга они оказались к зюйду от сороковой параллели, и, хотя в это время года — начале лета в южном полушарии — даже западные ветры севернее сорока пяти или даже сорока шести градусов обычно были неустойчивыми, их хватило для «Леопарда», и с помощью течения тот проходил свыше двухсот морских миль от одного полуденного наблюдения до другого, считая от дня, в который от «Ваакзамхейда» не было ни слуха, ни духа.

— Интересно, у американцев есть консул на Мысе? — спросил Стивен. Его записка уже была закончена, и Хирепат копировал её. Отравленная стрела готова к полету.

— Клясться в этом я бы не стал, но, скорее всего, какое-то количество их судов, идущих на восток, следует этим же маршрутом, не говоря уже об охотниках на тюленей и тому подобных. Почему ты… — Джек поперхнулся вопросом и продолжил, — что скажешь о прогулке на палубе? Духота этой парилки меня убивает.

На палубе Стивен заметил одного особенного альбатроса среди полудюжины других, следующих за кораблем.

— Этот, с темным оперением, полагаю, является ранее неописанным видом, вообще не существующим: посмотри на его клиновидный хвост. Как бы я хотел посетить места его размножения! Вот, ты еще раз можешь увидеть его хвост.

Джек из вежливости посмотрел и произнес:

— И в самом деле.

Но Стивен заметил, что хвост существа мало интересует друга, и спросил:

— Так ты думаешь, мы стряхнули голландца с хвоста? Настойчивый парень, это уж точно.

— И дьявольски хитрый к тому же. Думаю, он был в сговоре с дьяволом, если только… — Джек собирался сказать «У нас нет ведьмы на борту, что общается с ним через духов, как верят многие из команды, и считают, что это твоя цыганка», но не любил, когда его называют суеверным и, в любом случае, не сильно верил в эти басни, поэтому продолжил, — …если только он не прочитал мои мысли, и у него нет личной договоренности с ветрами в придачу. Тем не менее, в этот раз мне хочется думать, что мы избавились от него. По моим расчетам, он должен будет повернуть на север только в районе семьдесят пятого или восьмидесятого градусов восточной долготы, чтобы воспользоваться юго-западным муссоном. Я был бы совершенно в этом уверен, если бы не одна вещь.

— И что же это? Скажи.

— Что ж, тот факт, что он знает, куда мы направляемся, и что мы весьма жестоко пощипали его шлюпки.

— Прошу прощения, сэр, — произнес Грант, пересекая палубу, — но послали сообщить доктору, что у Ларкина снова припадок.

Едва ли требовалось посылать за ним — вой из штурманской каюты, где лежал связанный Ларкин, донесся до квартердека, несмотря на сильный свист ветра.

— Я побуду с ним, — сказал Стивен.

Джек прохаживался по палубе и меланхолически покачивал головой. Через десять минут раздался крик впередсмотрящего:

— Вижу парус. Эй, на палубе, вижу парус.

— Где? — окликнул Джек, все мысли о Ларкине испарились.

— Слева на траверзе, сэр. При подъеме на волну видны марсели.

Джек кивнул Баббингтону, который помчался на топ мачты с подзорной трубой. Немного спустя донесся его голос, распространяя облегчение по всему внемлющему и притихшему кораблю.

— Эй, на палубе, сэр. Китобой. Следует курсом зюйд-ост.

Стюард кают-компании, застывший на полупалубе после первого ужасающего сообщения, продолжил свой путь, и, проходя мимо часового из морских пехотинцев у дверей штурманской каюты, сказал:

— Это не «голландец», приятель: всего лишь китобой, слава Богу.

По другую сторону двери, Стивен сказал Хирепату:

— Так. Это должно успокоить его. Положи воронку, и пойдем со мной. Выпьем чаю в моей каюте. Мы однозначно его заслужили.

Хирепат пошел вместе с ним, но надолго не задержался, и чай пить не стал.

— У меня много работы, — сообщил он, пряча глаза от Стивена, и попросил извинить.

«Бедняга Майкл Хирепат», — написал Стивен в своем дневнике, — «он сильно страдает. Я слишком хорошо знаю, когда берут в оборот, чтобы ошибаться, и делает это решительная женщина. Возможно, мне следует дать ему немного лауданума, чтобы он продержался до Мыса».

Поскольку экипаж китобоя был защищен от насильственной вербовки, он не отказался поболтать с британским военным кораблем. «„Три брата“, направляется из устья Темзы в Южные моря» — так было сообщено в ответ на вопрос: «Что за корабль?». «Прямо с Мыса и не видели ни единого паруса с тех пор, как покинули Фолс-бей».

— Поднимайтесь на борт, раздавим бутылочку, — прокричал Джек сквозь ветер и вздымающиеся серые волны.

Слова китобоя пролили бальзам ему на душу и покончили с затянувшимися, почти суеверными сомнениями, заставлявшими его постоянно искать белое пятнышко на горизонте с наветренной стороны, что, несмотря на все его расчеты, могло означать дьявольский «Ваакзамхейд». Стало притчей во языцех, что у китобоев самые острые глаза среди моряков: их средства к существованию зависят от того, заметят ли они далекий фонтан из дыхала, причем зачастую — в бушующем бескрайнем море, накрытом облаками. В их вороньих гнездах всегда находились матросы, с непрестанным рвением разглядывающие морскую гладь. Ни малейшая вспышка марселей не смогла бы ускользнуть от них ни днем, ни в эти лунные ночи.

Явился шкипер «Трех братьев», раздавил бутылочку, поговорил о преследовании китов в этих, в основном, малоизвестных водах. Китобой эти воды знал, как и большая часть команды, проделав три экспедиции, и дал Джеку довольно ценную информацию о Южной Георгии, исправив его карту якорных стоянок на этом отдаленном, негостеприимном острове, если «Леопард» вдруг очутится на 54' ю.ш., 37' з. д, и о некоторых других кусочках суши в огромном и безбрежном южном океане. Но по мере того, как полные бутылки сменялись пустыми, его рассуждения становились бредовыми — он говорил об огромном континенте, что должен лежать вокруг полюса, золоте, несомненно, там имеющемся, и как он заменит свой балласт золотоносной рудой. Моряки редко чувствуют, что исполнили свой долг, если их гости остались трезвыми, но Джек остался совершенно доволен, когда увидел, как шкипер китобоя спрыгнул в шлюпку. Он пожелал «Трем братьям» доброго пути и благополучного возвращения и проложил свой курс на Мыс: «Леопард» лег на курс к ветру в полный бакштаг левого борта — белая пена долетала аж до шкафута — и помчался на север под нижними парусами и зарифленными марселями. Палуба накренилась как умеренно покатая крыша, и руслени с подветренной стороны погрузились в пену, отбрасываемую носовым буруном. Корабль поджидала скверная погода, потому как впереди нависала низкая пелена облаков, рассекаемая дождевыми шквалами и подсвечиваемая из своей толщи сполохами молний. Было жутко холодно, а от брызг, летящих сквозь изгиб грота через палубу, лицо капитана оставалось постоянно мокрым. Но Джеку было тепло: не только из-за бушлата и уютного плаща, пропитанного китовым жиром, но и жара внутреннего удовлетворения. Он продолжил ходить взад-вперед, считая число поворотов на пальцах рук, заложенных за спиной. После тысячи он спустится вниз. При каждом повороте он смотрел на небо и на море: пятнистое небо, бело-голубое к югу и со стальным блеском по дальней кромке, высокие серые кручи, предвещающие шторм на западе, темноту на севере и востоке, и, конечно, мраморное море, хотя и совершенно разных оттенков — от умеренного синего через все оттенки сизо-серого до черного, и с прожилками белого, что не имело никакого отношения к небу, а только к неспокойному морю и пене прошедших штормов.

Длинная, довольно тяжелая зыбь в размеренном темпе поднимала и опускала корабль так, что иногда горизонт казался не далее, чем в трех милях, а иногда Джек видел бескрайний простор холодного, штормового океана, бесконечные мили пустыни, в которой чувствовал себя как дома. В голове крутились мысли, связанные с несчастным штурманом: его записи оказались безнадежно запутанными и уже много недель заброшенными. Одной из обязанностей Ларкина являлся учет питьевой воды на «Леопарде», но из неразборчивых, бессистемных заметок Джек не смог понять текущее состояние: ему и трюмному старшине придется ползти в глубины, стучать по бочкам, открывать пробки. И он не станет просить Гранта сделать это теперь, когда первому лейтенанту приходится нести вахту: сварливому, неуживчивому как собака, нелюбезному, недоброжелательному, всегда остерегающемуся необдуманных слов, но вечно готовому высказать замечание, выразить осуждение или недовольство. Несчастный содомит. Хотя и хороший моряк, надо признать. Он подумал о Блае Хлебное Дерево и его малоприятной репутации:

— Прежде чем осуждать командира, — произнес он на семисотом повороте, — ты должен знать, кем ему приходится командовать.

Джеку самому пришлось разговаривать с Грантом в выражениях, которые, возможно, принесли бы ему прозвище косноязычного турка. Самообладания он не потерял, но касательно вмешательства Гранта в его приказы о штормовом триселе высказал всё, что думал.

Он повернулся в сторону кормы в семьсот пятьдесят первый раз и услышал возгласы, увидел уставившиеся лица, указывающие руки.

— Сэр, сэр! — воскликнули Тернбулл, Холлс и старшина-рулевой — все сразу, а с топа раздалось:

— Эй, вижу парус, — и с крайней поспешностью, — Эй, на палубе, на палубе, эй…

Джек обернулся и там, на вест-норд-весте, прямо с наветренной стороны, увидел «Ваакзамхейд», выходящий из черного шквала, со зловещим ореолом позади. Не нависающая угроза на дальнем горизонте, а не далее трех миль — уже виден корпус.

— Руль лево на борт[35], — сказал Джек. — Убрать контр-бизань. Отдать рифы. Ставить фор-брамсель.

«Леопард» развернулся на пятке настолько быстро, что собаку Баббингтона унесло и шмякнуло о карронаду. Матросы помчались к гитовым, брасам, парусам и фалам, и корабль выровнялся на курсе, прямо по ветру.

«Ваакзамхейд» и «Леопард» заметили друг друга почти одновременно, и на обоих кораблях паруса распускались так быстро, как только могли двигаться матросы. На «Ваакзамхейде» ветер порвал грот-брамсель сразу после его постановки, и обрывки паруса устремились вперед, путаясь в штагах.

«На этот раз он настроен серьезно», — подумал Джек, — «парусность нужно увеличивать». Но мачты «Леопарда» не выдержат больше ни клочка парусины, не отправившись за борт. Он потрогал бакштаги и покачал головой, посмотрел на высокие брам-стеньги и покачал снова — о том, чтобы спустить их на палубу сейчас не могло быть и речи.

— Позовите боцмана, — приказал он. Боцман примчался на корму. — Мистер Лейн, заведите перлини и легкие тросы на салинги.

Боцман, смуглый парень, постоянно пребывающий в дурном настроении, открыл было рот, но, взглянув на выражение лица капитана, поперхнулся замечанием и ответил только:

— Есть, сэр, — и нырнул вниз, свистом дудки созывая своих помощников.

— Давайте попробуем грот-брамсель, мистер Баббингтон, — сказал Джек, когда корабль поймал ветер прямо в корму и помчался полным ходом.

Грот-марсовые бросились наверх, разбежались по рею и распустили парус. Подняли до места грот-брам-рей, мачта заскрипела, бакштаги натянулись еще сильнее, но крепкая парусина выдержала, и скорость «Леопарда» ощутимо возросла.

Джек посмотрел на корму, через бурные волны: семидесятичетырехпушечник понемногу отдалялся. «Пока все идет хорошо», — пробормотал Джек, а Баббингтону сказал, — Возьмем на гитовы, тем не менее: попытаемся еще разок, когда боцман закончит свою работу.

Дела шли неплохо: «Леопард» еле ощутимо отдалялся, шел чуть быстрее «Ваакзамхейда» с теми парусами, что нес сейчас. Безусловно, корабль выдержит и больше при этом ветре и состоянии моря, но Джек не хотел сильнее удаляться на юг, где западные ветра дули еще мощнее.

Через час он повернул на ост. Мгновенно «Ваакзамхейд» попытался перечь его курс, двигаясь по хорде дуги, описываемой «Леопардом», и приближаясь быстрее, чем хотелось бы Джеку, и, одновременно установив любопытный маленький треугольный парус, похожий на перевернутый трюмсель, от нока грот-брам-рея к эзельгофту.


«На джигу совсем нет времени», — подумал Джек. «Ваакзамхейд» занял ведущую позицию, как только стал понятен курс, а «Леопард» еще раз спустился по ветру — вест-норд-весту, явственно заходящему к норду.

Затем, повысив голос, Обри окликнул фор-салинг, где копошился Лейн со своей командой, цепляясь за имеющиеся ненадежные опоры, косицы развевались по ветру, жесткие и прямые:

— Мистер Лейн, вам туда гамак не прислать?

Если боцман и ответил, то его ответ заглушили отбитые восемь склянок полуденной вахты, сопровождаемые всеми ритуальными действиями. Бросили лаг, насколько возможно чисто в этих огромных волнах, катушка закрутилась, старшина гаркнул:

— Стоп.

— Двенадцать узлов, сэр, с вашего позволения, — отрапортовал мичман.

Вахтенный офицер записал показания мелом на доске.

— Три дюйма в льяле, сэр, — сделал свой доклад тимерман.

— А вот и вы, мистер Грей, — ответил Джек, — я как раз собирался послать за вами. Глухие иллюминаторы в кормовую каюту, прошу. Я не хочу, чтобы мои чулки промокли, если этой ночью волнение усилится.

— Глухие иллюминаторы, есть, сэр. Нет ничего более нездорового, чем мокрые чулки, — старик Грей был мастером своего дела, и мог быть немного болтлив. — Будет ли хуже, сэр, как полагаете?


По большинству стандартов хуже стало уже давно: «Леопард» скакал как своенравная лошадь, белая вода разлеталась из-под форштевня, и хотя ветер дул прямо в корму, что в умеренную погоду было бы почти бесшумно, сейчас они разговаривали на сильно повышенных тонах, а белая пена, сдутая с волн, плескала мимо них, чтобы исчезнуть впереди. Но они были в сороковых широтах, а в сороковых о том, что сейчас, вообще не стоило и говорить — совсем не то, что можно было бы назвать «та еще погодка».

— Сомневаюсь, что будет: посмотрите на просвет с подветренной стороны, мистер Грей.

Тимерман посмотрел и поджал губы, взглянул на корму, чтобы поймать «голландца» на подъеме, снова поджал их, бормоча:

— Чего еще можно ожидать с ведьмой-то на борту? Глухие иллюминаторы, сей момент, сэр.

— И, конечно, клюз-саки.

Так они и шли еще одну склянку, и при ударе рынды Джек перешел на ют: там, скрючившись с подзорной трубой у гакаборта, он изучал «Ваакзамхейд». Наведя подзорную трубу на его форкастль, Джек неожиданно оторопел, увидев там голландского капитана, уставившегося прямо на него.

Не было никаких сомнений в этой высокой, дородной фигуре, отличительной посадке головы: Джек знал врага. Но теперь, вместо обычной светло-голубой формы на нем был черный плащ. «Интересно, — подумал Джек, — является ли это просто странным совпадением, или мы убили кого-то из его родственников? Возможно, сына, Боже упаси».

Семидесятичетырехпушечник сейчас понемногу приближался, и в остатках света — поскольку вечера здесь намного длиннее, и оба корабля удалялись от мрака на севере — Джек пытался разобрать, что это за странные треугольники.

Был еще один на фор-брамселе, и это шторм-стаксель, судя по шкоту.

— Если вам будет угодно, сэр, — произнес молодой Хиллер, — боцман сообщает, что все натянуто и просит созвать партию.

И эта партия должна быть изрядной, поскольку Джек планировал дополнить оттяжки перлинями, чтобы таким образом усиленные мачты могли выдержать большее давление парусов при попутном ветре, напряжение передастся на корпус, но натянет массивные снасти так туго, что они сослужат службу, необходимую при крайне сильном давлении. Однажды, когда он был третьим на «Тесее», они в спешке устанавливали грот, чтобы увернуться от скал Пенмарка, а ветер с зюйд-веста дул так сильно, что потребовалось две сотни человек, чтобы развернуть парус прямо по корме: у него не было требуемых двух сотен, но было немного больше времени, чем у капитана «Тесея», у которого скалы находились с подветренной стороны.

Но терять его не стоит — с семидесятичетырехпушечником-то на расстоянии только трех миль и делающим милю всего за пять минут, и, прежде всего, нет времени на ошибку: потеря мачты в таком море — верная гибель.

— Хват-тали на галс-кламп, — крикнул он, громко и четко. — На корму к канифас-блоку, вязать к кормовым рым-болтам и свободным ходом. Живее, там, живее. Трави через этот канифас-блок, Крейг.

Порядок из возникшей путаницы навели в пять минут: наполовину захлебнувшаяся боцманская партия карабкалась от галс-клампа. Вся команда столпилась в средней части корабля и вдоль проходов, стоя у перлиней, которые должны выступить в качестве горизонтального блока, утраивая усилия.

— Тишина! — скомандовал Джек, — правый борт, выбрать шкоты втугую. По команде, сейчас, все вместе, живее, как булинь. И раз, и два, крепи, левый борт, подымай. И раз, и два, крепи.

Так и продолжалось по оба борта: короткие резкие рывки в сторону кормы от галс-клампов, тросы натянуты равномерно, все туже и туже, крайне тщательный баланс сил, пока ветер не запоёт одну и ту же ноту, и каждая пара выбрана втугую до железной крепости, поддерживая мачту с необычайной силой.

— Крепи, — прокричал Джек в последний раз. — Отличная работа, парни. Вы готовы, мистер Лейн?

— Готов, так точно, сэр, готов.

— Отпускаем все. Эй, на грот-брамселе.

Рей подняли, мачта приняла нагрузку без стона, с возросшей скоростью носовой бурун «Леопарда» стал еще выше. Теперь лисель-спирт последовал за марселем. Чтобы уменьшить вдавливание в воду, убрали грот, передав весь ветер на фок. Теперь корабль поплыл легче, не сбавляя хода, и явно опережал голландца, хотя тот отдал риф на фор-марселе.

Они яростно мчались по пустому, вздымающемуся морю под чистым вечерним небом. Оба корабля напрягали все силы, и первый, кто потеряет важную часть рангоута или парус, проиграет гонку в эту ночь. Солнце садилось, через час сорок взойдет луна, полнолуние прошло недавно. С вечерней зарей, а потом при ярком лунном свете будет небольшой шанс незаметно сплясать джигу, и за полчаса до восхода луны он поймает ветер на румб или около того в бакштаг, так, чтобы кливер и фор-стаксель забирали ветер и дали ему еще пол-узла или даже больше. Все продумано: команда «гамаки вниз», и вахта левого борта отправится отдыхать, не раздеваясь на случай чрезвычайной ситуации. Не было никакого смысла держать её в готовности, дрожащей за плотно закрытыми портами. Кризис, если до этого дойдет, еще далеко. Возможно, далеко на востоке. До этого его преследовали сорок восемь часов.

В плохо освещенной каюте он обнаружил Стивена с виолончелью между колен и супницей неподалеку.

— Иуда, — сказал он, поднимая крышку и видя пустоту.

— Вовсе нет, мой дорогой, еще больше на плите, но рекомендовать это я бы не стал, лучше выпей стакан воды с несколькими каплями вина, в самом деле несколькими, и куском сухаря.

— Тогда почему ты это вылизал, а? Почему не оставил ни капельки, ни единой?

— Потому что чувствовал, что мои потребности выше твоих, моё дело важнее, чем твоё. Потому что твоё связано со смертью, а моё — с новой жизнью. Миссис Босуэлл в тягости, и спустя какое-то время сегодня ночью или завтра, думаю, могу обещать тебе пополнение команды.

— Десять к одному, еще одна девчонка, — сказал Джек, — Киллик, Киллик, сюда!

Принесли еще суп, котлеты с пылу с жару, кофейник и ломоть плотного пудинга с пряностями.

— Долго ли это продлится, как ты считаешь? — спросил Стивен сквозь бумкание виолончели.

— Погоня в кильватер — штука долгая.

— А ты считаешь, что это именно такая?

— Точнее быть и не может. «Голландец» прямо у нас на хвосте, точно в кильватере.


— Так вот в чем значение термина! Я всегда считал, что это напряженная, мрачная, самая решительная погоня, усиленная закоренелой враждой. Ну что же, значит, погоня в кильватер. Слушай, что я тебе скажу по своей части: роды тоже долгий, долгий труд. Полагаю, что у нас обоих впереди беспокойная ночь. Позволь мне попросить еще кофейник.

У Стивена ночь прошла довольно беспокойно — без надлежащих-то щипцов и большого акушерского опыта. Джек ушел на палубу, чтобы изменить курс на зюйд, поскольку голландец ждал, что «Леопард» направится на север, и разглядывал своего преследователя некоторое время в свете восходящей луны, потом растянулся на койке и сразу уснул. Бом-кливер и фор-стаксель держали хорошо, «Леопард» управлялся легко, и семидесятичетырехпушечник оставался в четырех-пяти милях за кормой. Какое-то время он не замечал, что Джек плавно изменил курс, и поставил свои кливера, когда «Леопард» уже отдалился еще на милю.

Он проснулся освеженным, его спящий мозг зафиксировал удары воды о глухие иллюминаторы, и, выйдя на палубу, не удивился, обнаружив, что и ветер, и волнение усилились. Холодная, блестящая луна осветила гряду высоких волн, катящихся на восток: в отдалении друг от друга, с глубокими впадинами между ними, теперь их гребни, пенясь, белым каскадом обрушивались с подветренной стороны, а свист ветра в снастях поднялся на пол-октавы.

Если погода ухудшится — а взгляд на западную часть неба, ощущения воздуха, говорит, что должно усилиться, — ему придется снова спуститься по ветру: корабль не выдержит более сильное волнение в раковину, не будучи сбитым с курса. «Ваакзамхейд» все еще на том же расстоянии, но это вряд ли продолжится.

Склянка за склянкой утекала ночная вахта, а они все бежали, не меняя ни парусность, ни курс — напряженная, мрачная и крайне решительная погоня. В восемь склянок, с обеими вахтами на палубе, он убрал лисель-спирт, развернул рей вдоль оси корабля, установил мидель-кливер, и привелся к ветру еще на один румб. Возможно, это был его последний шанс так сделать, поскольку воздух уже наполнился летящей водой и корабль рвался по морю со скоростью, в которую Обри никогда бы ранее не поверил, скоростью, безусловно, невозможной без тех протянутых к клотикам тросов. Это была уже не бодрящая прогулка, как несколько часов назад. Теперь это был кошмар, головокружительная скачка, а ветер дул и в самом деле очень сильно.

С каждым часом приближалась утренняя вахта, и с каждым часом крепчал ветер. Дважды, сразу после семи склянок, «Леопард» чуть не опрокинула прихотливая волна: твердая последовательность валов утратила регулярность, сменившись непредсказуемостью. Снова восемь склянок, и «Леопард» спустился по ветру, убавив стаксели. Получить точные показания лага стало невозможно: порыв ветра зашвырнул конец лага с привязанным грузиком вперед по ходу корабля, а помощник тимермана теперь сообщил о двух футах воды в льяле. Давление на корпус «Леопарда» было настолько сильным, что много воды просачивалось через доски обшивки, не говоря уже о потоках, лившихся с палуб и через клюзы, несмотря на задраенные люки и клюз-саки.

Солнце взошло над бурным морем. Гребни волны загибались книзу и обрушивались, вода пенилась от горизонта до горизонта, за исключением ложбин между волнами, теперь гораздо более глубоких. С верхушек волн ветер срывал пену, капли и потоки воды, распыляя серую пелену, создающую сумрак и заполняющую все вокруг. «Ваакзамхейд» отставал на две мили. Крайняя опасность плавания при сильном волнении становилась все более и более очевидной: в ложбинах между волнами «Леопард» почти полностью обезветривался, в то время как на гребне ветер налетал в полную силу, угрожая оторвать парусину от ликтросов или снести мачты. Что еще хуже, корабль терял в нижней точке скорость, которая была так нужна, чтобы уйти от последующей волны, потому что, если волна догонит, то перехлестнет через корму, погребая «Леопард» под массами воды. Потом, десять к одному, развернет лагом к волне и бортом к ветру так, что следующая волна довершит дело.

Это было далеко не самое сильное волнение, что когда-либо встречал Джек, еще далеко до полного хаоса десятидневного шторма, когда на тысячу миль вокруг сталкиваются друг с другом огромные волны, вздымающиеся как горные пики, кувыркающиеся и врезающиеся с огромной силой, но выглядело так, что может перейти в нечто подобное, а «Ваакзамхейд» показывал, насколько подобная погода благоприятствует более крупному кораблю. Его высокие мачты, большая масса означали, что он меньше терял скорость, когда обезветривался, и теперь семидесятичетырехпушечник находился на удалении немногим более мили. С другой стороны, «голландец» убрал или утратил свои странные треугольные паруса.

По правому борту промелькнул альбатрос, развернулся по ветру и метнулся в волну, что-то схватив с поверхности. И только увидев яркую вспышку его крыльев, Джек осознал, насколько пена на самом деле желтая. Даже во время огромной концентрации на своем корабле и бесчисленных силах, воздействующих на него, он был поражен совершенством птичьего полета, когда сверкающие двенадцатифутовые крылья без малейшего усилия подняли тело вверх и направили в сторону от накатывающейся волны по легкой и неспешной кривой. «Хотелось бы мне, чтобы Стивен мог…» — подумал он, пока «Леопард» взбирался на гребень, но треск впереди и звук рвущегося паруса прервал его. Фор-марсель не выдержал.

— Взять на гитовы, взять на гитовы, — заорал он. Еще был шанс спасти парус.

— Фалы сюда. Грот-марсель, — он побежал вперед, зовя боцмана. Не боцман, но Каллен, старшина фор-марсовых, был уже на мачте с боцманматами. Они закрепили марсель и опустили рей до эзельгофта, в то время как корабль скользил вниз по длинному склону под срывающимся гребнем.

После пары минут колебаний зарифленный грот-марсель удерживал «Леопард» впереди набегающих волн, но корабль слишком сильно осел в корму для идеальной тяги — скорость не была столь велика, и он может не удержаться на курсе.

Все еще было возможно поставить другой фор-марсель.

— Позовите боцмана, — крикнул Джек, и, наконец, тот, спотыкаясь, явился на корму: пьяный, не мертвецки, но неспособный ни к чему. — Отправляйся на бак, — приказал Джек, и повернулся к пожилому боцманмату, — Арклоу, выполнять приказ. Второй фор-марсель, и лучшие реванты из имеющихся.

Ожесточенное сражение на рее, жестокая и продолжительная борьба с парусом, вырывающимся с невиданной силой, но, в конце концов, они с ним справились и спустились вниз: руки кровоточат, матросы выглядят так, будто их пороли.


— Идите вниз, — разрешил Джек. — Перевяжите руки и скажите казначейскому стюарду, что я приказал выдать вам каждому по стаканчику и чего-нибудь теплого. Перегнувшись через поручень и прищурившись от летящих брызг, он увидел, что «Ваакзамхейд» уже не далее тысячи ярдов.

Джек пожал плечами: ни один корабль, даже первого ранга, даже испанский четырехпалубник, не может развернуться бортом в таком море.

— Мистер Грант, — сказал он, — давайте оснастим помпы, мы управляемся довольно тяжело. — Затем, взглянув на новый фор-марсель, тугой, как барабан, он спустился, чтобы перекусить самому.

Как и голландский капитан, Киллик оказался способным прочитать его мысли: внес кофе и пару бутербродов с ветчиной, пока Джек вешал сочащуюся водой штормовку на крючок и шёл в сумрачную каюту, где сел на рундук у пушки правого борта. От кормовых окон ни лучика света: стекла заменены на крепкую древесину и даже поверх светового люка лежит просмоленная парусина.

— Спасибо, Киллик, — поблагодарил Джек после первого жадного глотка. — Новости от доктора?

— Нет, ваша милость, только завывания и мистер Хирепат выглядит плохо. Всегда поплохеет, перед тем, как полегчает, так я всегда говорю.

— Так и есть, так и есть, — ответил Джек смущенно и занялся бутербродами: толстый холодный блинчик вместо хлеба, но встреченный благосклонно. Медленно жуя, он размышлял о женщинах, их трудной доле, проклятии Евы, о Софи, о своих быстро растущих дочерях. Громкий треск ломающегося дерева, поток воды и влетевшее пушечное ядро ​​прервали его мысли.

Он выглянул через разбитые глухие иллюминаторы и увидел еще одну вспышку на носу «Ваакзамхейда». В этом всепоглощающем реве не слышно звука выстрела, а дым мгновенно унесло прочь, но ясно, что семидесятичетырехпушечник открыл стрельбу из носовых погонных пушек, выдвинутых из портов на тупом носу, и удачный выстрел попал прямо в цель, разбив его кофейную чашку — один шанс на миллион.

— Киллик, новую чашку, — крикнул он, неся то, что осталось от завтрака в столовую, — и позови Чипса.

«Никогда не думал, что такой день настанет» — сказал он про себя. Конечно, цель войны — уничтожение противника, и он видел полностью разрушенные в сражениях флотов французские корабли, но в сражениях один на один обычно преобладала идея захвата.

Он ожидал, что семидесятичетырехпушечник будет его преследовать и возьмет на абордаж или попытается взять, когда погода улучшится. При таком волнении не было никакой возможности захвата, и намерением голландского капитана могло быть только потопить его. Любая стычка означает полную утрату первого же корабля, который потеряет мачту или жизненно важный парус, а значит и контроль над кораблем, и смерть всех на его борту. «Кровожадный ублюдок, как я погляжу».

Он не провел внизу много времени, но как же все изменилось, когда он снова вышел на палубу! Не то, что бы ветер усилился — в самом деле, было небольшое ослабление, — но волны стали еще круче. И сейчас корабль боролся, тяжело взбираясь, хотя цепные помпы выбрасывали мощные фонтаны воды. Штормовой кливер придется убрать: он вдавливает «Леопард» вниз, и, в любом случае, гик изогнулся как лук.

— Мистер Грант, мы уберем штормовой кливер и возьмем грот на гитовы за середину.

— Да, сэр… — начал пожилой человек, теперь выглядевший намного старше, но не продолжил.

Когда тяга падала, «Леопард» довольно тяжело полз в глубоких ложбинах, хотя скорость была все еще столь велика, что он, безусловно, мог избежать последующих волн при умелом управлении. Джек вызвал команду рулевых, первоклассных моряков, по четыре за раз, по две склянки вахта. Опасность таилась больше в вихревых ударах ветра на гребнях, и обычно Джек предпочел бы идти только под полностью зарифленным фор-марселем или даже меньше — ровно столько, чтобы корабль плыл вперед.

Но с «Ваакзамхейдом», крадущимся следом, он не осмеливался ни убрать больше парусов, ни снова подтянуть кливер. Если так продолжится, ему придется компенсировать недостаток тяги уменьшением веса: откачивать тонны и тонны пресной воды из трюма. «Голландец» теперь был в полумиле. Джек увидел две вспышки, но ни следа выстрелов, совсем потерявшихся в этой белой неразберихе.

Он сделал обход корабля — длинные, подгоняемые ветром шаги вперед, сражение с ветром по пути назад, — который показал ему, что все в порядке, насколько это возможно в этом случае, и нет никакой возможности изменения парусности — добровольного — в течение некоторого времени, и созвал Мура, Бартона и лучших наводчиков на корабле.

— Сэр, — сказал Грант, когда Джек покидал корму, — «Ваакзамхейд» открыл огонь.

— И я так думаю, мистер Грант, — ответил Джек, смеясь. — Но в эту игру могут играть и двое, вы же знаете.

Он был удивлен, не увидев ответной улыбки, но для размышлений о настроении первого лейтенанта момент выдался неподходящий, и Джек повел свой отряд в каюту.

Они отдали пушечные тали, убрали глухие иллюминаторы и уставились на несущуюся зеленую скалу воды в пятидесяти ярдах от «Леопарда» с его кильватерным следом на склоне. Волна закрыла небо и мчалась к ним. Корма «Леопарда» все поднималась и поднималась: гигантская волна гладко прошла под днищем, и сквозь летящую пену внизу на склоне стал виден «Ваакзамхейд».

— Когда вам будет угодно, мистер Бартон, — сказал Джек констапелю. — От дыры его фор-марсель может порваться.

Левая пушка выпалила, и каюта мгновенно наполнилась дымом. Ни пробоины, ни фонтана от падения ядра. У Джека, за пушкой по правому борту, «голландец» не попадал в прицел. Небольшое возвышение, и он рванул шнур. Ничего не произошло: летящие брызги промочили запал.

— Фитиль, — воскликнул он, но когда тлеющий кусок оказался в руке, «Ваакзамхейд» уже оказался ниже линии прицеливания, ниже уровня наклона орудия. Откуда-то из ложбины «голландец» выстрелил вверх: далекая вспышка пламени, потом еще две, пока серо-зеленый холм воды снова не разделил их.

— Могу я предложить сигару, сэр? — сказал Мур. — Её можно держать во рту.

Мур банил ствол и действовал как второй наводчик, его лицо находилось в шести дюймах от Джека. Мур оделся в штормовку, и ничего в нем не напоминало морского пехотинца, кроме ярко-красного лица и аккуратного шейного платка под подбородком.

— Отличная идея, — отозвался Джек, и в спокойствии ложбины между волнами, прежде, чем «Ваакзамхейд» появился снова, Мур прикурил ему сигару от тлеющего в кадке фитиля.

«Леопард» начал подниматься, появился голландец — черный корпус на белопенном фоне вершин волн; обе девятифунтовки рявкнули одновременно. Орудия откатились, расчеты принялись лихорадочно, со сдержанными ругательствами, банить, заряжать и выкатывать их. Еще выстрел, и в этот раз Джек видел ядро, темное на фоне подсвеченной солнцем водяной пыли. Оно летело в правильном направлении, но немного ниже желаемого — он не мог точно сказать, куда именно попадет. Теперь они уже были на вершине волны: каюта наполнилась смесью ветра и воды, которой почти невозможно было дышать, но промокшие до мозга костей расчеты работали бесперебойно.

Вниз, вниз по склону волны, окутанные срываемой с вершин волн белой пеной, орудия готовы в ожидании залпа. Подошва волны и подъем по другому склону.

— Кажется, я заметил всплеск от его ядра, — произнес Мур. — В двадцати ярдах на правой раковине.

— Я тоже видел, — присоединился Бартон. — Он хочет сбить нам руль, развернуть и угостить бортовым залпом, кровожадная собака.

«Ваакзамхейд» снова оказался на гребне. Джек, сжимая сигару в зубах и не давая ей потухнуть, насыпал из рога мелкого пороха в запальное отверстие, прикрывая его рукой, и на этот раз, прежде чем «Леопард» вознесся слишком высоко, поднимаясь все выше и выше и преследуемый выстрелами «голландца», каждая пушка выпалила по три раза.

Все выше и выше: огромная горка, медленное и величественное движение само по себе, но спуск на гоночной скорости, при которой малейшее рысканье означает смерть. Ответные залпы, наводимые и выстреливаемые с такой интенсивностью, что расчеты даже не замечали потоков воды, летящей на них с каждого гребня. Все выше и выше; «Ваакзамхейд» заметно приближался.

Рядом с капитаном появился Баббингтон, ожидая паузы.

— Ваш черед, Мур, — сказал Джек, когда орудие откатилось. Тот перешагнул через тали, а Баббингтон доложил:

— Он попал нам прямо в крюйс-марс, сэр.

Джек кивнул. Противник слишком приблизился, оказавшись на дистанции прямого выстрела, и ветер помогал его ядрам.

— Начните откачивать воду, всю, кроме одной тонны, и попробуйте распустить кливер на одну треть.

И снова к пушке, как только её выкатили. Теперь был черед «Ваакзамхейда» стрелять, что он и сделал, поразив «Леопард» в верхнюю часть ахтерштевня: резкий удар сотряс корабль, как раз находившийся на гребне волны, и в следующий момент зеленое море прокатилось через штормовые иллюминаторы.

— Отличная стрельба, при таком-то море, мистер Бартон.

Констапель, повернул залитое потом лицо, яростный взгляд сменился улыбкой:

— Так и есть, сэр, так и есть. Но если я не попал в него два выстрела назад, то я Заведей.

С тягой от кливера, летящий «Леопард» вырвался вперед на сотню ярдов, и бешеные горки продолжились, дистанция оставалась неизменной. Это была самая странная из артиллерийских дуэлей: бешеная активность, затем пауза в ожидании выстрела; потоп на гребне волны, покрывающий палубу; затем разделяющая противников стена воды, потом вся последовательность повторяется. Ни команд, ни жесткой огневой дисциплины орудийной палубы. Громкий, оглушительный диалог пушек, сменяемый промежутками тишины. Страх, что высокий бурун захлестнет прямо в корму (перед их носом волны вырастали так, что регулярно затмевали собой солнце), или страх развернуться лагом к волне, в каюте никого не волновал.

Дикий рев от расчета Бартона.

— Мы попали в крышку порта, — заорал Бонден, второй наводчик. — Они не смогут его закрыть.

— Тогда мы все в одинаковом положении, — заметил Мур. — Теперь у голландцев будут мокрые куртки каждый раз, когда они зарываются носом в волну, и желаю, чтобы это им понравилось, ха-ха!

Краткосрочный триумф. Пришел мичман, сообщить, что кливер сорвало, но у Баббингтона все под контролем — пытается установить штормовой стаксель, половина воды откачана.

Но хотя «Леопард» и стал легче, потеря кливера ощущалась. «Ваакзамхейд» приближался, и теперь огромная волна разделяла их только на несколько секунд. Если «Леопард» не оторвется, когда выкачают всю воду, то за ней последуют пушки с верхней палубы, и все, что поможет вырваться вперед и сохранить корабль. Стрельба продолжалась непрерывно, пушки раскалились, ощутимо подпрыгивая при отдаче, и сначала Бартон, а затем и Джек уменьшили заряд.

Все ближе и ближе, они оба уже находились на одном и том же склоне, никаких ложбин между ними. Дыра в фор-марселе «голландца», но парус не порвался, и в быстрой последовательности три попадания подряд поразили корпус «Леопарда» рядом с рулем.

Джек искурил пять сигар до самого кончика, и рот был воспален и сух. Он смотрел вдоль ствола пушки в ожидании момента, когда бушприт «Ваакзамхейда» поднимется у него перед глазами, увидел, как выпалила его правая погонная пушка. Мгновение спустя Джек ткнул сигару в затравку и раздался громкий треск, сильнее, чем рев пушки.

Сколько прошло времени, сказать он не мог. Взглянув наверх, не мог сказать и того, что произошло. Он лежал у переборки салона, Киллик держал ему голову, а Стивен торопливо зашивал. Джек чувствовал прохождение иглы и нити, но не ощущал боли. Он посмотрел направо и налево.

— Не дергайся, — сказал Стивен. Сейчас Джек почувствовал раскаленную острую боль, и все встало на свои места. Пушка не взорвалась — из нее палил Мур.

Его аккуратно оттащили — вне всякого сомнения, ранение щепкой. Стивен и Киллик склонились над ним, и тут внутрь хлынула зеленая морская вода. Затем Стивен обрезал нить, обмотал влажную ткань вокруг ушей, глаза и лба, и сказал:

— Сейчас ты меня слышишь?

Джек кивнул. Стивен отошел к другому человеку, лежащему на палубе. Джек поднялся, упал, и пополз к орудиям. Киллик попытался удержать, но Джек отпихнул его, схватился за тали и помог выкатить заряженную пушку правого борта. Мур наклонился над ней, сигара в руке, и у него из-за спины Джек мог видеть «Ваакзамхейд» — всего в двадцати ярдах, огромный, черный корпус, далеко отбрасывающий воду. Когда рука Мура пошла вниз, Джек автоматически отошел в сторону, но он все еще был заторможен, двигался медленно, и откат пушки снова швырнул его на палубу. Стоя на карачках, Обри нащупывал в дыму тали, нашел их, когда тьма немного рассеялась, и поднялся. На мгновение он не мог понять причины радостных воплей, заполнивших каюту, затем через расщепленные штормовые иллюминаторы увидел, что фок-мачта голландца накренилась раз, потом накренилась снова. Ванты полопались, мачту и паруса пронесло прямо через нос корабля.

«Леопард» достиг гребня. Зеленая вода ослепила Джека. Прояснилось, и через кровавую пелену, струящуюся с повязки, капитан увидел огромную волну с загибающимся вниз буруном, и под ней «Ваакзамхейд», в безвыходной ситуации, развернутый лагом. Огромный, секундный водоворот из черного корпуса и белой воды, летящий рангоут, дико натянувшиеся снасти — мгновение и более ничего. Только огромный серо-зеленый холм с пеной наверху.

— О Господи, о Господи, — произнес он, — шесть сотен душ.

Глава 8

В течение дня «Леопард» шел только под фор-марселем, и в течение дня барометр поднимался. Ветер, как заметил Джек перед потоплением «Ваакзамхейда», продолжал слабеть, но некоторое время волны по-прежнему оставались высокими или даже еще выше, и не было никакой возможности изменить курс больше, чем на один румб, а тем более лечь в дрейф.

Джек лежал в кровати в странном оцепенении. Он знал, что корабль держит курс и находится в хороших руках, знал, что помпы откачивают воду, тимерман управился с разбитыми глухими иллюминаторами, а Киллик и его помощники теперь восстанавливают кормовую каюту, где уже установили печку; знал, что, вероятнее всего, шторм понемногу утихает, и корабль успешно выдержал испытание, сохранив при этом все орудия. Если бы голландец не потонул в тот момент, они, должно быть, последовали бы за борт вслед за пресной водой. Все эти вещи взаимосвязаны. Он знал это, но не переживал. Вид «Ваакзамхейда» в безвыходном положении, погребенного той страшной волной, снова и снова представал перед его внутренним взором. Это война, «голландец» искал битвы и сделал все от него зависящее, чтобы уничтожить «Леопард», но попался, который кусался. Корабль Джека совершил подвиг, имеющий большое значение для Королевского флота в дальней Ост-Индии. Но это наполняло его своего рода печалью, странной, непреходящей печалью.

Появился свет, и он закрыл глаза.

— Так, мой дорогой, — произнес Стивен, — тебе не нравится свет, так и есть. — Он поставил лампу за книгу, и они некоторое время тихо разговаривали. Его, как Джек и предполагал, ранила щепка — двухфутовый кусок дуба с острой режущей кромкой, отправленный в полет голландским ядром.

— Полагаю, что из-за неё у тебя будет несколько дней болеть голова, — продолжил Стивен. — Сама по себе рана впечатляющая, и попортит твою красоту, но у тебя бывали и похуже. Как рана лорда Нельсона, знаешь ли — кусок твоей кожи со лба свисал прямо над глазом. — Джек улыбнулся: осталось лишь потерять руку для полного сходства. — Тем не менее, мне не совсем нравится, как ты грохнулся плашмя. Видимо, наличествует в некоторой степени сотрясение мозга. Но это ничто по сравнению с тем, если бы ты попал под отдачу орудия. Но с интерпозиции Святого Иоанна это просто мякоть, малоинтересная даже для анатомии. У меня большие надежды на твою ногу. Сейчас, чувствуешь в ней что-нибудь?

— Нога? Какая нога? Она онемела! Клянусь честью, онемела.

— Не волнуйся, мой дорогой, я видел, как сохраняли намного более уродливые конечности.

После паузы, во время которой Джек, казалось, потерял всякий интерес к своей ноге, он спросил:

— Стивен, что это у тебя вокруг шеи? Надеюсь, ты не ранен?

— Это шерстяной шарф от холода, связанный миссис Уоган. Ярко красный цвет предназначен увеличить ощущения тепла, по ассоциации идей. Я крайне ей обязан.

— Мистер Грант спрашивает разрешения сделать доклад, — хриплым шепотом сказал Киллик, просунув голову в дверь.

Стивен вышел и сообщил Гранту, что пациента не следует беспокоить, нарушение режима может взволновать его раз​​ум.

— Вы имеете в виду, что у него не все в порядке с головой? — воскликнул Грант.

— Этого я не говорил, — сказал Стивен. Ему чрезвычайно не понравился радостный тон Гранта, его очевидное желание верить в худшее. В любом случае, Стивен почти падал от недосыпа, и, когда вернулся в спальную каюту, взгляд стал злым и холодным как у рептилии. Но Джек его отстраненности не заметил и сказал:

— После любой схватки у меня всегда хандра и на этот раз намного хуже. Я вижу, как тот корабль разворачивает лагом к волне и весь его экипаж людей, пять или шесть сотен человек. Вижу снова и снова. Можешь ли ты объяснить это, Стивен? Похоже это на физическую расплату?

— В некоторой степени, думаю, так и есть, — ответил Стивен. — Двадцать пять капель этого — произнес он, аккуратно наливая из находящейся в тени бутылки — поправит твои жизненные силы настолько, насколько способна медицина.

— Оно не такое противное, как твои обычные лекарства, — удивился Джек. — Забыл спросить, как прошла ночь? Как справилась твоя цыганка?

— Не могу говорить за миссис Босуэлл: кесарево сечение нелегкое дело, даже в отсутствие урагана. Но если ребенка смогут покормить, он останется жив, бедняжка. Это, как ты и предсказывал, девочка, и потому выносливая. Я сначала не знал, что с ней делать.

— Есть еще девушка, которая прислуживает миссис Уоган.

— Есть. Но, как ты помнишь, её высылают за детоубийство, повторное детоубийство. Она немного странно ведет себя в том, что касается детей, и я не думаю, что это правильный выбор. Тем не менее, я поделился тревогами с миссис Уоган, и она очень любезно предложила свои услуги. Она держит младенца сейчас в корзинке, устланной шерстью, и просит побаловать её подвесной печью.

— Господи, Стивен, как бы мне хотелось, чтобы Том Пуллингс оказался здесь, — произнес Джек, проваливаясь в сон.


В кают-компании Брайон и Баббингтон играли в шахматы, а Мур и Бентон наблюдали за ними.

Фишер отвел Стивена в сторону и спросил:

— Что там по поводу капитанской головы, что не в порядке?

Стивен взглянул на него.

— В мои обязанности не входит обсуждать недуги моих пациентов, и если бы разум капитана как-то пострадал, я был бы последним, кто рассказал об этом. Но, поскольку это не так, я могу сказать вам, что капитан Обри, хотя и ослаб от потери крови, но по интеллекту превосходит любых двоих из здесь присутствующих. Нет, любых троих или даже четверых. Черт вас дери, сэр, — воскликнул он, — к чему эти расспросы? Ваши манеры возмутительны, как и ваш вопрос. Вы наглец, сэр.

Он быстро шагнул вперед, и Фишер, потрясенный, отступил. Фишер принес извинения за нанесенное оскорбление — он не имел в виду ничего плохого — естественная забота подтолкнула к невежливости, и он охотно берет свои слова обратно. На этом он обогнул стол и поспешно покинул кают-компанию.

— Молодец, доктор, — сказал капитан Мур. — Я люблю людей, которые могут укусить, если им досаждают. Давайте выпьем по стаканчику грога.

Стивен перевел холодный взгляд на морского пехотинца, но, хотя доктор и провёл трудную ночь с большим грузом ответственности, а тревога за Джека ожесточила его, круглое красное добродушное и доброжелательное лицо Мура вызвало у Стивена ответную улыбку.

— А почему бы и нет, — отозвался он. — Я был слишком вспыльчив, чересчур вспыльчив.

— Нужно отметить, — сказал Мур, допивая стакан, — на мгновение мозги Хозяина были не в порядке, и неудивительно, если учесть удар по голове, который он получил. Можете мне не верить, но когда я воскликнул «возрадуемся же победе», он ответил, что не видит никакой радости вообще. Капитан пятидесятипушечника не видит радости в потоплении семьдесятичетырехпушечника! Очевидно, в тот момент он был не в себе. Но сказать поэтому, что его разум помутнен…

Дверь открылась, впустив порыв морозного воздуха. Ввалился Тернбулл и потребовал чего-нибудь погорячее. Он был облеплен снегом, который щедро разбрасывал по кают-компании, отряхивая плащ от налипших кусков.

— Вы не поверите, пошёл снег, — сообщил он. — Полфута на палубе и быстро прибывает.

— Что с ветром? — спросил Баббингтон.

— Постепенно стихает, а снег удивительным образом уменьшил волнение. Сначала пошел дождь, который затем превратился в снег. Разве это не удивительно?

Из своей каюты вышел Грант, и Тернбулл сообщил ему, что пошел снег.

Сначала шел дождь, но теперь уже полфута снега на палубе, а ветер и волнение удивительным образом уменьшились.

— Снег? — переспросил Грант. — Когда я был в этих водах, то никогда не спускался к югу от тридцать восьмой широты, а там снега не было. В сороковых же лишь сильные ветра, шторма и гибель. Поверьте, я говорю исходя из тридцатипятилетнего опыта: благоразумный капитан никогда не пойдет южнее тридцати девяти градусов. А выше снега вы не найдете.

Стивен не нашел снега и на сорока трех градусах, когда вышел на палубу рано утром, но было очень холодно, и он не стал задерживаться дольше нескольких минут, необходимых, чтобы увидеть, что у волн, хотя и больших, нет бурунов, небо низкое и темное, облака равномерно и неспешно по нему плывут, и что альбатрос на правой раковине — совсем молодая птица, возможно, двух- или трехлетка. Стивен повернулся, чтобы идти в кормовую каюту, и, повернувшись, увидел в люке голову поднимающегося Хирепата. Майкл заметил его и, изменившись в лице, отпрянул назад.

Стивен про себя вздохнул. Хирепат ему нравился, и он сожалел о спровоцированном и необходимом предательстве этого молодого человека, и его последующих страданиях. Но на дальнем конце поручня обнаружилось дружелюбное лицо: открытая, приветливая улыбка.

— Доброе утро, Баррет Бонден, — произнес он. — Чем занят?

— Доброе утро, сэр. Новыми кранцами для бизани. Прекрасное ясное утро для этого времени года, сэр.

— Я нахожу, что оно неприятно холодное и промозглое, а ветер — пронизывающий.

— Ну, может быть, немного прохладный. Кобб говорит, что чует лед. Он был китобоем, а они могут учуять лед издалека. — Оба посмотрели на Кобба, и китобой покраснел, низко склонившись над своим кранцем.

«Лед», — подумал Стивен, входя в кормовую каюту. — «И возможно, огромные южные пингвины, ушастые тюлени, морской слон… Как бы я хотел увидеть гору льда, плавающий остров».

— Киллик, доброе утро, как он?

— Доброе утро, сэр: ночь прошла хорошо, настолько спокойно, насколько можно ожидать.

Возможно, ночь и прошла спокойно, но Джек все еще казался замкнутым и отстраненным: несомненно, у него прилично болела голова. Тошнота наличествовала точно — капитан так и не прикоснулся к обильному завтраку, что приготовил Киллик. Но Стивен был доволен состоянием ноги, а когда Джек заявил о своей решимости присутствовать на палубе при полуденном наблюдении, Стивен согласился, только настоял, что должна быть надлежащая поддержка, и шерстяная поддевка.


— Ты также можешь принять мистера Гранта, если захочешь, — прибавил он. — Несомненно, ты жаждешь узнать состояние корабля, но лучше бы говорить негромко и сохранять спокойствие, насколько это возможно.


— Ох, — отозвался Джек, — я послал за ним, как только проснулся, и спросил, какого дьявола он изменил курс без приказа. Стрелка, — неосторожно кивнув на компас, подвешенный над его кроватью, Обри поморщился от боли, — указывала на норд-ост, а затем норд. Можно подумать, будто я погиб в сражении. Я быстро убедил его в обратном… Что за громкий голос слышен? Осмелюсь предположить, что у его матери голос был как иерихонская труба. Ну что там?

— Мистер Байрон, сэр, — произнес Киллик, — спрашивает разрешения доложить об айсберге с наветренной стороны.

Джек кивнул, и снова поморщился. Когда вошел Байрон, Стивен поднялся, приложил палец к губам, и вышел из комнаты. Молодой человек, соображающий быстрее мистера Гранта, прошептал:

— Айсберг с наветренной стороны, сэр, если вам будет угодно.

— Очень хорошо, мистер Байрон. Как далеко?

— В двух лигах, сэр, на вест-зюйд-вест полрумба к весту.

— Ясно. Прошу приглушить склянки, они отдаются прямо у меня в голове.


Приглушенный колокол так и звонил весь день, на корабле установилась кладбищенская тишина, да такая, что те, кто находились рядом с люками, могли отчетливо слышать хныкание младенца миссис Босуэлл в кубрике.

Хныкание утихло, когда девочка уткнулась красным, сморщенным личиком в коричневато-жёлтую грудь матери.

— Вот, бедный сладенький ягненочек, я вернусь за ней через час, — сказала миссис Уоган.

— А вы ладите с этими маленькими созданиями, полагаю, — сказал Стивен, провожая Луизу обратно в ее каюту.

— Я всегда любила детей, — отозвалась та, и казалось, собиралась продолжить.

После паузы, в течение которой ничего не произошло, Стивен произнёс:

— Перед прогулкой с мистером Хирепатом, которую вынужден просить вас сегодня совершить раньше, чем обычно, Вам следует надеть самые теплые вещи из тех, что у вас есть. Вы пожелтели и выглядите изможденной в последние дни, а воздух сейчас чрезвычайно влажен. Рекомендую надеть две пары чулок, две пары кальсон из тех, что хорошо прикрывают поясницу, и шубу.

— А по-моему, доктор Мэтьюрин, — ответила миссис Уоган, засмеявшись, — по-моему, это как раз вы выглядите бледнее мертвеца. Говоря, что я плохо выгляжу — вы затрагиваете тему, которой касаться не следует.

— Я врач, миссис Уоган: временами долг заводит меня за человеческие рамки так далеко, как постриг — священника.

— Так значит, медики не относятся к своим пациентам как к себе подобным?

— Скажем так: когда меня вызывают к леди, я вижу женское тело с большими или меньшими отклонениями от своих функций. Вы можете сказать, что это привычка мозга, который пытается смягчить стресс, и я полностью с вами соглашусь. И всё же для меня пациент не является женщиной в общем смысле этого слова. Галантность будет неуместна, и даже хуже — ненаучна.

— Если бы в ваших глазах я выглядела лишь телом с некоторыми отклонениями, меня бы это очень огорчило, — произнесла миссис Уоган, и Стивен заметил, что в первый раз за всё время их знакомства её самообладание далеко от совершенства. — И всё же… Вы помните, что в самом начале этого плавания вы были настолько нетактичны, что спросили, не беременна ли я?

Стивен кивнул.

— Что ж, — сказала она, теребя кусочек голубой шерсти, — если бы вы спросили меня сейчас, я вынуждена была бы ответить «да».

После стандартного обследования Стивен сказал, что пока слишком рано что-то утверждать наверняка, но, возможно, она права. В любом случае, ей следует больше обычного заботиться о себе: не допускать корсетов, тугой шнуровки, высоких каблуков, любых послаблений в диете и других вольностей.

До этого момента миссис Уоган была серьёзна и немного нервничала, но упоминание о вольностях в этом пустынном океане (полбаночки джема, три фунта печенья и фунт чая — вот и всё, что осталось от её запасов) заставило её рассмеяться с таким весельем, что Стивену пришлось отвернуться для сохранения своего достоинства.

— Простите меня, — наконец сказала она. — Я сделаю всё, как вы говорите, очень добросовестно. Я всегда хотела иметь своего ребёнка, и хотя это случилось, возможно, довольно неожиданно, он должен получить лучшее, что я могу дать. И позвольте выразить, — добавила она с дрожью в голосе, — насколько я ценю вашу тактичность. Даже имея дело с доктором Мэтьюрином, я боялась этого разговора, вернее следует сказать, признания, с практически неизбежными личными вопросами. Вы оказались даже добрее, чем я надеялась: я вам очень благодарна.

— Пустяки, мэм, — ответил Стивен.

Но вид блестящих слезинок в уголках её глаз, полных откровенной признательности, привел Стивена в глубокое смущение, и он был рад, когда Луиза продолжила мрачным, несвойственным для неё голосом:

— Как я хочу, чтобы слухи о том, что капитан умирает, оказались выдумкой. Я слышала этот ужасающий приглушённый колокол, и все моряки говорят Пегги, что этот звон по его душу.

— Духи что, снова стали с ней «общаться»? — вскричал Стивен.

— Ох, нет, — отозвалась миссис Уоган, уловив смысл вопроса, — они только разговаривают с ней через решетку. Скажите, что с ним? Я слышала такую кровавую историю.

— Его ранило, несомненно, и ранило жестоко, но с божьей помощью он поправится.

— Я прочитаю новену[36] за него.

Новена началась в полдень, но Джек не появился: не то, чтобы такое усилие оказалось ему не под силу, или низкая облачность сделала наблюдение невозможным — просто он спал крепким сном. Глубоким, длительным, здоровым сном: целые сутки и даже дольше, в то время как Киллик и повар сожрали огромные блюда, приготовленные для капитана. Блюда, предназначенные наполнить его хорошей, красной кровью. Джек проснулся с меньшей болью, и хотя по-прежнему был несколько отстраненным, «как за решёткой», как он выразился, но проявлял живой интерес к состоянию и местонахождению корабля.

Джек стал чувствовать ногу и на следующий день, незадолго до полудня, проковылял на квартердек, откуда обозревал окрестности с живейшим вниманием. За ним наблюдали с вниманием не меньшим, хотя и исподтишка, его офицеры, молодые джентльмены и все члены команды, что не были в данный миг заняты на мачтах.

Джек видел туманное, парящее море, гладкое, тревожимое только небольшой зыбью. Небо было низкое, но светлеющее там и сям по мере того, как облака или, вернее, морской туман, таяли, открывая бледно-голубую высь. «Леопард», опрятный и вылизанный, скользил по этому морю — ни следа от выпавших трудностей, за исключением крюйс-марса, который все еще продолжали чинить. На правой раковине стая китов погружалась и всплывала и пускала фонтаны, совсем близко, ничего не боясь. Квартердек созерцал своего капитана — высокого, бледного, выглядевшего необычно со свежей повязкой на изможденном лице, молчаливого, передвигающегося неуверенно.

— Эй, на палубе, — крикнул впередсмотрящий, — ледяная гора, три румба впереди траверза левого борта.

Джек всмотрелся в море, где в дрейфующем тумане возвышался остров шириной с полумили или около того, с высоким треугольным пиком по одну сторону. Полдень был слишком близок для детального рассмотрения, но он видел, что айсберг окружен массой плавучих обломков. Джек пробрался на своё обычное место, облокотился на поручень, передал Бондену часы, взял секстан, и всмотрелся в горизонт. Все офицеры, все молодые джентльмены делали то же самое, и был хороший шанс определить местоположение корабля, если туман на севере очистится, а тот быстро редел.

Пробилось бледное солнце в самом зените — дружное, удовлетворенное «Ха», — и Джек записал свои результаты, а Бонден называл ему время по часам. Потом полуденный ритуал: доклад исполняющего обязанности штурмана вахтенному офицеру, офицера — капитану, серьезное «Запишите, мистер Байрон» Джека, свист дудок «команде обедать». Думая, что Обри уже довольно восстановился, приказ был исполнен с обычной шумихой. Джек хлопнул ладонью по лбу, повернулся, споткнулся покалеченной ногой и упал на палубу.


Они подбежали помочь ему — небрежное «спасибо» за их усилия, — а когда он вернулся в вертикальное положение, цепляясь за поручень, то сказал:

— Мистер Грант, когда экипаж отобедает, мы спустим ялик и красный катер и прихватим лед с этого острова.

— Прошу прощения, сэр, но сейчас потечет кровь на ваш мундир, — сказал Грант. Действительно, рана открылась, и повязка уже промокла, красная кровь капала с лица.

— Да, да, — раздраженно сказал Джек. — Бонден, дай руку. Мистер Баббингтон, уберите свою волосатую тварь с фарватера.

Он хотел пригласить Гранта и мичмана отобедать с ним, поскольку в полной мере осознавал важность облика неуязвимого, непогрешимого командира, стоящего превыше всех смертных болезней, особенно с экипажем как на «Леопарде», с его заурядными офицерами и большой долей новичков, и уловил атмосферу сильного, подозрительного любопытства, но вдруг почувствовал, что не сможет вынести целый час громкого, металлического голоса Гранта, и решил отложить приглашение до завтра.

Тем не менее, перед капитанским обедом в одиночестве, Стивен, сменив повязку, недолго посидел с Джеком.

— Мы здесь, видишь, на 42°45′ в.д., 43°40′ ю.ш. — объявил Обри. — Отличное наблюдение солнца, и я сверил хронометры по луне всего десять дней назад, поэтому отклонение не более одной минуты.

Стивен посмотрел на карту.

— Мыс, кажется, очень далеко.

— Около тысячи трехсот миль или около того. Господи, как же мы мчались по ветру, с этим дьяволом, наступающим нам на пятки!

— Полагаю, пробежать их в обратном направлении и добраться до Мыса, потребует больше времени.

— Нет смысла возвращаться к Мысу. До Ботани-бей менее пяти тысяч миль, и здесь, в сороковых, с вероятностью попутных ветров всё время, мы пройдем их менее чем за месяц. Что касается экипажа, то мистер Блай или адмирал столь же вероятно обеспечат нас, как и Мыс. Наши запасы сохранились очень хорошо, так что, чем бороться со встречным ветром и плыть на норд-вест, я предполагаю держаться этой параллели, или, возможно, немного южнее.

— Не будет Мыса?

— Нет. Ты очень сильно хочешь снова увидеть Мыс?

— О, вовсе нет, — ответил Стивен. — Но послушай, ты вылил за борт всю воду. Что мы будем пить в этот твой месяц?

— Дорогой Стивен, — сказал Джек, улыбнувшись в первый раз за всё это время, — всего лишь в нескольких милях с подветренной стороны у нас столько свежей воды, сколько ты и представить себе не можешь. Если бы ты был на палубе и мог видеть, то увидел бы его — гигантский прозрачный остров изо льда, которого хватит даже на десять кругосветных путешествий. Именно из-за этого я и держал курс на юго-восток. Их всегда можно встретить в высоких широтах, хотя я и не ожидал столкнуться с ними так скоро — и они еще называют это летом!

Стивен мог пропустить айсберг утром, когда был погружен в документы миссис Уоган, в то время как она гуляла с Хирепатом, но не собирался упускать его сейчас. Как только он освободился, то тут же надел шарф, бушлат и шерстяную шапку, одолжил у Джека простую подзорную трубу — как бы ни симпатизировал капитан Стивену, свою лучшую он всё же пожалел — и нашел укромный уголок рядом с дрожащими курицами.

Мэтьюрин сел на куриную клетку и уставился на возвышающуюся глыбу льда с удовлетворением намного большим, чем предполагал — огромная масса, основание причудливо изрезано: глубокие заливы, пещеры, высокие пики, нависающие кручи. Древний остров, предположил он, быстро тающий по мере дрейфа на север. У подножия в большом количестве плавают отвалившиеся куски, а некоторые упали с высоты прямо у него на глазах. Очень занятное зрелище.

С Мысом вышло сплошное разочарование, особенно, потому что оба, и он, и миссис Уоган надеялись на это: ее бумаги были почти готовы, и осталось зашифровать лишь несколько страниц перевода Хирепата. Сейчас она уже намного быстрее справлялась с задачей, хотя всё еще пользовалась заляпанным чернилами, много раз сложенным ключом, который Стивен ранее скопировал и включил в собственное письмо с Мыса — такое письмо от агента, отправленного в отставку!

— Но все же, — сказал он, пожимая плечами, — Кейптаун или Порт-Джексон, итог одинаков, хотя я крайне сожалею о потере времени.

Если британские олухи спровоцируют американцев объявить войну, они будут оплакивать эти потерянные месяцы. Далеко, там, где копошились шлюпки, темная фигура выползла на лед. Стивен посмотрел более пристально. Морской леопард? Если бы он только повернул голову. Чертова труба! Он протер объектив, но безрезультатно: это не стекло запотело, а туман заслонил обзор. Желтоватый туман, который разрастался, так, что шпили острова появлялись и исчезали подобно плавучим замкам из стекла.

Лед поступал на борт в хорошем темпе, поднимаемый зазубренными крюками, и поднялся вопрос об использовании также второго катера, возможно, баркаса. Из того немногого, что Стивен уловил своими невнимательными ушами из разговоров на квартердеке, у офицеров имелись разногласия.

Снова и снова Баббингтон говорил, что когда плавал на «Эребусе» к северу от Бэнкса, то заметил, что течение всегда устанавливается в направлении айсберга и, чем он больше, тем сильнее течение — в северных водах это общеизвестно.

Другие утверждали, что это все чепуха — все знают, что в этих широтах течение восточное, независимо от чего-либо, в южном полушарии все по-другому. От Баббингтона с его ньюфаундлендским опытом отмахивались — он может поделиться им со своим ньюфаундлендом, или рассказать морским пехотинцам.

Некоторое время «Леопард» лавировал туда-сюда, и Стивен уже потерял надежду увидеть что-нибудь, как, несмотря на явно неподвижный туман, брамсели поймали достаточно ветра, чтобы набрать скорость и подойти поближе, что и случилось в результате нескольких коротких галсов.

Баббингтон продолжал настаивать, искренне предлагал обратиться к капитану, а Грант — наоборот: не беспокоить его. Капитан слишком болен, чтобы его беспокоили. В конце концов, Баббингтон подошел к Стивену и спросил:

— Доктор, как думаете, я могу зайти в каюту, не нанеся вреда?

— Конечно, если будешь говорить негромко, а не так, будто собеседник на расстоянии семи миль и лишен слуха. Может такой способ и подходит для кают-компании, мистер Баббингтон, где люди прерывают вас, прежде чем вы откроете рот, но пока не подходит для капитанской каюты. Учтите, потеря крови очень обостряет слух.

Две минуты спустя Джек вышел, опираясь на плечо Баббингтона, посмотрел на море, туман и спросил:

— Где ялик?

— Между нами и островом, сэр, слева по борту, я видел его меньше десяти минут назад.

— Просигнальте катеру найти его и привести обратно. Не хотим же мы дрейфовать здесь весь день, стреляя из пушек, в то время как они бродят в тумане, ища нас. Мне также не нравится это течение. Завтра будет много льда и ясная погода, если ветер удержится.

«Леопард» плыл по инерции, в трех четвертях мили от острова лег в дрейф, разгрузил ялик, поднял его и какое-то время ждал катер. За это время слабый свет пробился сквозь туман, и, хотя Стивен ничего не мог различить, ни одного гигантского буревестника, он с удовольствием наблюдал, как еще большие массы льда падают с высоких скал, возвышающихся над низким туманом. Куски размером с дом либо разбивались о подножие горы, либо погружались прямо в море, подняв огромные фонтаны воды: десятки подобных чудовищных обломков.

Подняли катер и Джек приказал:

— Блинд, фок, марселя и брамселя: отойти от острова с этим проклятым течением, затем курс ост-зюйд-ост.

Сменилась вахта. На палубу, замотанный как медведь, вышел Тернбулл. Баббингтон сдал вахту:

— Корабль ваш, сэр. Установлены блинд, фок, марселя и брамселя, обходим айсберг, затем на ост-зюйд-ост.

Стивен, облизывая кусочек льда — довольно освежающе — в очередной раз подумал об огромном количестве повторений в службе.

Джек подождал, пока Тернбулл не обрасопил паруса, и «Леопард» не начал делать пять-шесть узлов, затем сказал:

— Мистер Грант, приглашаю вас на чашку чая у себя в каюте. Вы присоединитесь к нам, доктор?

— Спасибо, сэр, — ответил Грант, — но я не уверен, что вы полностью поправились для компании.

Джек ничего не ответил. Некоторое время он смотрел через борт, пытаясь вглядеться в туман и увидеть айсберг по правому борту корабля, но тот исчез. Затем он направился к корме, держась за плечо Стивена, а за ними довольно-таки неловко вышагивал Грант.

Эта неловкость сохранялась и в течение всего чаепития, заставив Гранта говорить голосом громче и жестче обычного. Стивен был рад улизнуть.

— Я должен ненадолго посидеть с Мисс Уоган и ее печью, — сказал он, спускаясь на орлоп-дек.

Он ступил на верхнюю ступеньку трапа, когда его неожиданно бросило вниз. Причиной этому был ужасный гулкий треск, полностью остановивший движение корабля. Сразу же моряки из кубрика промчались над ним на палубу, и спустя некоторое время он смог собраться с мыслями. Он слышал сердитые противоречащие друг другу окрики: «Привестись к ветру», «Спуститься под ветер» и бестолковый ор.

Хирепат в два прыжка очутился рядом со свайкой в руке. Увидев Стивена, он вскричал:

— Ключ! Ключ! Я должен вывести ее оттуда.

— Успокойтесь, мистер Хирепат. Нет ни отошедших досок, ни очевидной течи, ни грозящей нам опасности. Но вот вам ключи. А этот — от форпика. Вы можете освободить их, если поднимется вода. — Стивен говорил достаточно спокойно, но безумный страх Хирепата до такой степени заразил его, что он спустился в свою каюту, быстро и тщательно выбрал самые важные из документов и сунул за пазуху, и лишь затем выбрался на палубу.

Там он обнаружил полную неразбериху — одни моряки бежали на корму, другие к туманным расплывчатым фигурам на баке. Корабль и все вокруг него было погружено в туман, пока порыв ветра не рассеял пелену. И тут, высоко над топом мачты, они увидели стену изо льда, поднимающуюся отвесно вверх и нависавшую над палубой, а ее основание, разбивая волны, лежало не далее чем в двадцати футах.

— Отворачивай — послышался голос Джека, громкий и ясный, усиленный эхом ото льда.

Беспорядок исчез, реи негромко заскрипели, и возвышавшаяся стена начала отходить в сторону, медленно отплывая все дальше и дальше, пока не оказалась на траверзе судна. Затем все покрыл туман, и наступила мертвая тишина.

— Фор-бом-брам-стаксель! — распорядился Джек. — Оснастить помпы!

Топот бегущих ног и выбираемых снастей стих: в тишине ничего нельзя было услышать, только однажды донесся громовой треск падающего льда недалеко по правому борту, скрежет помп, и потоки воды с борта. Никто не говорил: на квартердеке все стояли неподвижно, а их дыхание, конденсируясь, присоединялось к молчаливому туману. Тишина, притихший корабль, почти неподвижный.

Затем оглушительный треск, потрясший «Леопард» вдоль и поперек, и корабль начал двигаться.

— Прямо руль, — сказал Джек.

— Не слушается руля, сэр, — сказал рулевой, вращая штурвал.

Баббингтон помчался вниз.

— Руль оторван, сэр, — сообщил он.

— Вернемся к этому позже, — решил Джек, — все на помпы.

Теперь начался период бешеной деятельности. Стивен видел, как какие-то паруса убавили, другие распустили, и они затрепетали. Мистер Грей или его помощники продолжали бегать и сообщать уровень воды в льяле, и Джек исчез, ковыляя, обхватив Бондена рукой за шею. Когда он вернулся, с лицом твердым и уверенным, Стивен был убежден, что, по мнению Джека, ситуация внизу обстоит очень серьезно.

Это убеждение вскорости подтвердилось, так как несколько групп были сняты с помп и принялись облегчать корабль. Драгоценные пушки полетели за борт, с плеском упав в тихое, туманное море через открытые порты, их крепления были разрублены топорами. Все найденные ядра. Весь тяжким трудом собранный лед, который все еще лежал на палубе. Якоря были срезаны. За ними последовали канаты, и бочонки с провизией, все, что было поблизости от люков. Часы адской работы.

— Как здорово они откачивают воду, — сказал Стивен соседу на помпе.

— Чертовски хорошо, приятель, — ответил моряк, не узнавший его в сгустившихся сумерках. — Шпигаты не справляются. Вода течет по палубе, и если гребаное волнение усилится, то вода будет плескать через люк каждый раз, когда судно будет подниматься на волне.

— Возможно, скоро мы все откачаем.

— Держи свой язык за зубами и откачивай, тупой ты содомит. Ни хрена ты не понимаешь.

На море поднялось волнение, ветер задул сильнее; к шпигатам с подветренной стороны отправили людей их очистить, чтобы способствовать оттоку воды за борт. Но, в конце концов, люк пришлось задраить, и облегчать корабль стало еще труднее. В полночь самые умелые моряки были отозваны с помп: они отправились на шкафут, где при свете фонаря, орудуя рукавицами с наперстком и иголкой, пришивали обрезки пенькового каната к лиселю, который следовало завести под дно корабля, чтобы остановить течь. Но помпы все равно откачивали воду, не переставая, и со временем ночь обрела, казалось, постоянную черту: в полной тьме, шатаясь от качки, выхаживать на брашпиле, налегать изо всех сил — вот что имело значение.

В какой-то момент послышалось бурное ликование при новости, что помпа по правому борту захлюпала, но они не останавливались ни на минуту. И хотя новость оказалась ложной — всего лишь временное засорение канала, — крик сам по себе был воодушевляющим.

Как только были предприняты срочные меры, моряки стали меняться с регулярными интервалами, а освободившиеся толпились в корме у кают-компании, где казначей с помощником выставили на стол сильно разбавленный грог, сухари, сыр и сосиски. Они ели все вместе, измотанные и уставшие от своей смены у тяжелых рукояток помп, но больше всего от ледяного ветра с дождем, но всё же не теряющие надежду, всё еще неунывающие, как будто это лишь неприятный затянувшийся сон, который когда-нибудь обязательно закончится.

Медленный серый рассвет показал вздымающееся, неспокойное море, крепкий усиливающийся ветер. «Леопард», низко осевший и тяжелый, потерял грот и фор-брамсель. Невозможно было отозвать матросов от помп и послать на мачты, и паруса изорвало в клочья. Вскоре за ними последовал фор-марсель. Тем не менее, лисель, призванный заделать течь, уже перекинули за борт, и матросы с канатами перемещались по переходам обоих бортов, передвигая его по днищу.

Главный вопрос состоял в том, чтобы найти течь, потому что сначала корабль ударился о лед кормой, а уже потом развернулся, вися на нем килем, и невозможно было сказать, где течь может находиться. Несмотря на волнение, Грант расположился прямо на утлегаре — это дважды чуть не убило его, — но не смог найти повреждения на носу, а в плотно заставленном трюме, глубоко в воде, было вообще невозможно добраться до днища или бортов.

Но вероятнее всего, течь находилась именно в кормовой части, где удар пришелся по рулевому перу, так что морякам пришлось прорубить палубу, чтобы добраться до хлебной кладовой на корме справа, поднять и выкинуть оттуда через окно кают-компании всё, что могло облегчить корабль. Как только кладовая будет очищена, они смогут прорубиться еще ниже и, возможно, найти течь в нижнем заострении кормы «Леопарда». Параллельно с этим работали над изготовлением еще одного пластыря, потому что от первого не было практически никакого толка.

Все эти часы помпы работали на полную мощь: ни одной поломки или вынужденного простоя, ни малейшего послабления в усилиях каждого из моряков; и всё же волны снаружи уже поднялись по планширь и заливали работающих на помпах людей. Каждая из машин высасывала по тонне в минуту, огромный поток; но вода постепенно заполняла кокпит. Семь футов, восемь футов, десять…

Это случилось, когда мистер Грей сообщил о десяти футах в льяле: цепь помпы правого борта разорвалась, и бедный старик вынужден был извернуться и разобрать обшивку, чтобы добраться до звеньев — часы работы в темноте после усилий на рукоятке. А как только её починили, работу нарушил засосанный внутрь маленький кусочек угля.

Стивен потерял счёт времени. Казалось, оно проходит мимо него, через него, в бесконечной неразберихе и спешке, или, по крайней мере, с таким количеством одновременных событий, что просто невозможно уследить за всем. И все же Стивен понимал, что за всеми этими хаотическими движениями в темноте скрывается вполне конкретная логика.

Единственная вещь, которая была ему полностью понятна — центром приложения физических и умственных усилий, за исключением тех редких случаев, когда его отзывали на перевязку, была помпа, и абсолютно простая, прямолинейная и срочная задача налегать на рукоятку для того, чтобы корабль не затонул.

Теперь, пока команда простаивала во время починки помпы, Стивен тупо уставился в пространство, а затем последовал за остальными на корму, в кают-компанию. В этом холодном дожде и мокром снеге моряки качали уже так давно и так яростно, что как только у них выдался перерыв, и они оказались в тепле, заснули, едва поев или даже в процессе жевания.


Прошли часы. Помпу отремонтировали, и мичман, за неё отвечавший, всех разбудил. Еще немного и работа снова стала механической, ни на ветер, ни на дождь внимания не обращали. Отдых: глубокий сон без сновидений и снова смена.

По истечении какого-то времени, Стивен заметил, что подготовили еще один парус для заделывания течи, и снова выполняли те же трудоемкие действия, пропуская его под днищем: долгая, утомительная работа с рёвом бесчисленных приказов поверх скрежета помп. Быть живым винтиком в механизме оказалось достаточно трудно — тяжелейшая, наиболее длительная физическая нагрузка, что когда-либо ему выпадала. Он не завидовал человеку, который должен был командовать остальными, добавляя к мускульному крайнее умственное напряжение.

С большим трудом парус провели в корму и туго притянули, но вода всё еще поступала. Джек проводил на помпах все время, что мог уделить от процесса облегчения корабля и подведения пластырей: нога не позволяла ему передвигаться так, как ему бы хотелось, и во многом приходилось полагаться на Гранта как в значительной части работ, так и в многочисленных вопросах, требующих мгновенных решений. И Грант справлялся очень хорошо. Сердце Джека наполнилось теплотой: Грант крепко знал своё ремесло — превосходный моряк.

Экипажем «Леопарда» он также был доволен: парни самоотверженно работали, дисциплина возобладала над первоначальной паникой. Правда, он и его офицеры позаботились о том, чтобы моряки не получали ничего крепче жидкого грога в кают-компании.


Они налегали и налегали, промокшие, в стылом холоде, подбадриваемые только ложными докладами, на корабле, выглядевшим, как будто он уже потерпел крушение. Никогда Джек не видел, чтобы помпы вращались так быстро на протяжении стольких часов подряд. Но после последнего визита к льялу и услышанного там доклада, он задумался: как долго смогут они продержаться против уныния, колючего ветра и физической усталости? До сих пор он был в состоянии сказать людям у помп то, во что он, по крайней мере, хоть сам отчасти верил, и что радовало их — теперь, теперь же из всех заклинаний осталось только старое верное «Навались, давай! Давай, навались!».


Грант освободил его как раз этим кличем, и он проковылял в кают-компанию перекусить, где обнаружил Стивена и Хирепата, обрабатывавших раны — отдавленные пальцы и прочие травмы, характерные для занятых извлечением бочек с мукой из хлебной кладовой, а также женщин. Их он увидел без удивления: вода поднялась выше орлоп-дека. Выше орлоп-дека — значит: трюм почти полный, и все это знали.

Байрон и еще трое из числа молодежи тоже были здесь: через пять минут они поднимут моряков из своих подразделений. Насколько Джек успел заметить, большая часть молодежи вела себя без нареканий, передавая сообщения и координируя труд экипажа, хотя он и заметил нескольких отсутствующих.

Один маленький юнга судорожно рыдал — но то было только утомление: Джек видел его на палубе пять минут назад, бегущим с большой охапкой старых канатов. Байрон молча передал ему кусок сыра. Тот взял угощение, положил в рот, и мгновенно заснул, если этот ступор можно было назвать сном. Но пришел в себя, когда позвали новую смену, и вернулся в темноту к правой помпе, под команду Бондена. Уже всё меньше и меньше людей исполняло свои обязанности, и всё больше пряталось. А те, кто работал, делали это молча и не в полную силу: надежда таяла, если уже не умерла. Джек механически призывал: «Давай, навались», — и, произнося эти слова, заставлял ​​мозг вырабатывать новые способы справиться с течью, и наладить рулевое управление, когда её остановят. Пэкенхему соорудить руль из запасных стеньг…

Как он провёл эту ночь, он сказать не мог, но во тьме, где время не имело значения, возник Бонден, который полу-ведя, полу-неся, сопроводил Джека обратно в каюту. И прежде, чем они достигли её, согревающий душу бодрый перестук помп стих, и холод проник в его сердце. В каюте Стивен сменил повязку на ране и заставил его лечь, обещая разбудить через час.


— Сядь на рундук, Бонден, — пригласил Стивен, — и выпей настоящего кофе. Скажи, сколько они еще продержатся?

Стивен уже неоднократно слышал бормотание испуганных, измученных людей о шлюпках, отсутствии смысла помпами поддерживать на плаву корабль, который несомненно утонет, утонет в любую минуту, увлекая всех на дно. Стивен ощущал их панический ужас этого смертельного погружения, судьбу «голландца», и много раз слышал слова «невезучий корабль».

— Сомневаюсь, что их хватит на сегодня, — ответил Бонден. — Имею в виду часть команды, которые не знают нашего капитана. Говорят, шлюпки должны убраться прямо сейчас, говорят, мистер Г. знает эти воды, и приведет их обратно к Мысу, говорят, что капитан не в своём уме. Я дал по голове одному, простите сэр, придурку. И все они верят, что это невезучий корабль. — Голова Бондена поникла, и сквозь сон он пробормотал, — говорят, что мистер Г. сказал Тернбуллу… — но затих.

Джек проснулся, посеревший, но живой. Хороший завтрак, приготовленный Килликом, разгонял холод, когда пришел Грант, сообщив, что вода уже выливается из льяла и быстро прибывает, а новый пластырь трещит по швам.

— Вот такая обстановка, сэр. Мы сделали для корабля все, что могли, и не можем подвести новый пластырь, пока «Леопард» не ляжет на грунт. Должен ли я погрузить провизию в шлюпки? Полагаю, вы будете в баркасе.

— Я не намерен покидать корабль, мистер Грант.

— Он тонет прямо под нами, сэр.

— Я так не думаю. Мы всё ещё можем спасти его — подвести пластырь на пробоину, соорудить руль из запасной стеньги.

— Сэр, команда работала без отдыха с момента столкновения. Откровенно говоря, мы не можем дать им больше никакой надежды. И, говоря прямо, сомневаюсь, что они будут исполнять свои обязанности, когда вода уже на орлоп-деке. Едва ли они будут по-прежнему выполнять приказы.

— Ну, а вы все еще подчиняетесь моим приказам, мистер Грант? — улыбаясь, спросил Джек.

— Я буду следовать вашим приказам, сэр, — абсолютно серьезно ответил Грант. — Никто не сможет обвинить меня в поднятии мятежа. Ваши приказы законны. Но, сэр, разве законно своими приказами отправлять людей на смерть, когда вблизи нет врага, нет битвы? Я уважаю ваше решение остаться с кораблем, но прошу принять во внимание и другую точку зрения. Я убежден, что корабль пойдёт ко дну. И я убежден, что шлюпки смогут добраться до Мыса.

— Я слышу всё, что вы говорите, мистер Грант, — ответил Джек и подумал: недовольные с этого момента ничего не будут делать — они, конечно, знают настроение Гранта. Нет смысла подавлять мятеж, если вообще это можно назвать мятежом, даже если можно положиться на морских пехотинцев. — Я слышу, что вы говорите. Думаю, вы скорее всего ошибаетесь, и «Леопард» останется на плаву. Но так или иначе, я останусь с кораблем. Каждый должен делать то, что считает верным. Если вы полагаете, что правильно уйти на шлюпках, то можете так и сделать, Бог вам в помощь. Но проследите, чтобы лодки укомплектовали провизией. Что теперь, Уильям? — произнес он, глядя вверх.

Это был Баббингтон, выглядевший постаревшим, желтым, и утомленным.

— На корму пришел боцман с группой парней, сэр. Я сказал, что вы примете их, — сказал он, со значительным видом. — Должен ли я просить капитана Мура вмешаться?

— Нет, я приму их.

Переговорщики требовали шлюпок. Никакого неуважения, но моряки считали, что исполнили свой долг, однако корыто тонет, и пришло время попытать счастья на катерах и баркасе.

— Да, — ответил Джек, — вы исполнили свой ​​долг, никто не может просить большего. И это правда, корабль в плачевной ситуации. Но я верю, что у него больше шансов, чем у лодок. Во всяком случае, я останусь с ним. Еще раз повторяю, и повторяю честно: я верю, что он сможет остаться на плаву. Если вы и ваши товарищи вернётесь к помпам, пока мы снова подводим пластырь под пробоину, обещаю вам, что отдам приказы мистеру Гранту подготовить шлюпки: они будут спущены и готовы, если у корабля не останется никаких шансов.

— А вот и вы, мистер Грант, — сказал он, когда они остались одни. — Это даст вам несколько часов, чтобы подготовить лодки. Баркас и оба катера. Ялик оставьте — вам он ни к чему. Возьмите всё, что нужно, но ради Бога, не позволяйте матросам дорваться до винной кладовой.

Они несомненно уйдут, он был уверен. Уйдут даже прежде, чем он попытается завести новый парус. Некоторые безумно хотели сбежать, даже в открытых шлюпках, с тысячей тремястами милями моря между ними и Мысом. И вскоре их невозможно будет удержать под контролем никакими средствами, кроме смерти, но в данной ситуации смертью никого не устрашишь.

Когда вошел Стивен, Обри сказал ему:

— Стивен, шлюпка скоро отчалит, вероятно, незадолго до наступления ночи. Если ты решишь уйти, то, умоляю, оденься потеплее и захвати мой непромокаемый плащ. Они возьмут тебя, я знаю.

— Они? Ты не идешь?

— Нет, я остаюсь с кораблем. Но не хочу, чтобы ты чувствовал хоть малейшее обязательство оставаться, если не хочешь.

— Для тебя это дело принципа? — Джек кивнул. — Послушай, расскажи как есть, я говорю не за себя, а о некоторых бумагах, что у меня. Отбросим принципы, ибо я знаю твои взгляды на то, что подобает капитану. Какой вариант лучше?


— Возможно, я ошибаюсь, но все еще думаю, что корабль. С другой стороны, баркас может добраться — Блай прошел на шлюпке намного больше, а Грант отличный моряк. Он, безусловно, будет в баркасе.

— Тогда я дам ему те копии, что успею подготовить. Прости меня сейчас, Джек, я должен работать так быстро, как только смогу. Корабль весь гудит этими разговорами о лодках, и некоторые ребята могут сломаться в любой момент.


Джек заковылял на квартердек. Сохранялось еще какое-то подобие порядка. Человек стоял у бесполезного штурвала, склянки отбивались, помпы работали непрерывно. Ветер стих, а вместе с ним и море. «Леопард», странно осев в воде, постоянно продвигался вперед с ветром в корму. Джек позвал боцмана и приказал спустить баркас и катера. Ялик не трогать. Сложная задача, но эффективно выполненная: люди работали охотно, и все это время он чувствовал на себе взгляды, украдкой бросаемые как матросами, так и юнгами на юте. Когда это было сделано, он приказал Гранту наблюдать за комплектованием шлюпок всем необходимым и спустился вниз, чтобы написать в Адмиралтейство и Софи. Именно тогда он пришел к выводу, что граница между ним и настоящим исчезла, полностью растаяла. Она была с того самого дня потопления «Ваакзамхейда», чувство наблюдения за миром с расстояния, действий и жизнедеятельности больше по зову долга, чем внутренней потребности, и момент стирания границы, снова возвращения в жизнь, оказался невероятно болезненным.

В это время, с водой на орлоп-деке, омывающей голени, Стивен как одержимый писал резюме, покрывая убористым кодом страницу за страницей.

Оба отвлеклись от писанины из-за рева, сумятицы, учиненного грохота. Случилось то, чего Джек опасался больше всего: подавшись в корму за провизией, бесконтрольные матросы взломали дверь винной кладовой.

Некоторые уже ревели спьяну. Другие следовали их примеру. В это же самое время цепь помпы левого борта, поперхнувшись углем, попавшим в льялу, сломалась окончательно. Её расчет сразу поспешил в корму, и течь тут же усилилась. Это был конец.

На случай, если шлюпки отплывут, не существовало четкого разделения между теми, кто хотел уйти, и теми, кто из чувства долга или верности своему капитану и веры в его силы, решил остаться. Это был период очень неприглядной сумятицы, даже паники, у одних, и пьяного безумия у других. Период, в который были разграблены каюты и взломаны ящики, так, что шкафутные щеголяли в офицерских пальто, треуголках и в двух парах брюк, а кто-то погиб или утонул, пытаясь набиться в шлюпки.

Некоторые попытались спустить ялик, но Бонден и группка его друзей этого не позволили. На разделении сильно сказывалась способность конкретных матросов уметь пить, не хмелея: некоторые умелые матросы, которые час назад еще бы остались, теперь бросались за борт. И все же, грубо говоря, разделение проходило исходя из привязанности к капитану, хотя были и некоторые удивительные случаи трезвых, покидающих корабль.

Но с распахнутым винным погребом заключительный этап оказался настолько жалким и огорчающим, что Джек вовсе не пожелал смотреть на него. Пожав руку Гранту, передав ему пакеты в Англию и пожелав всего, на что моряк может надеяться, Джек погрузился в карты и наброски чертежей временного руля.


Стивен стоял у борта до конца: иногда его приглашали то в одну шлюпку, то другую, но он только качал головой. Стивен видел, как баркас поднял рейковый парус и направился на север, красный катер, не в состоянии установить мачту, погреб за ним, в то время как синий — матросы цеплялись веслами и падали с банок — подплыл обратно к кораблю и врезался в борт. Они уже потеряли свои паруса, и требовали еще. Кто-то скинул тюк парусов в лодку, а несколько моряков после долгих раздумий, или не думая вообще, прыгнули с планшира и русленей. Последнее, что видел «Леопард», оставляя шлюпки за кормой, это темная масса, борющаяся в ледяной воде: одни за то, чтобы получить место в шлюпке, а те, кто в ней — чтобы не пустить.

Глава 9

«Среда, 24 декабря. Курс Е 15° S. Координаты счислимые: 46°30′ ю.ш., 49°45′ в.д. Первая половина дня — свежий ветер с вест-норд-веста, вторая половина дня — штиль. Экипаж занят на помпах и шпигованием блинда для нового пластыря. Полтора фута воды на орлоп-деке по носу, один фут — по миделю и в корме».

«Четверг, 25 декабря. Курс E 10° S. Широта обсервованная 46°37′ ю.ш. Долгота счислимая 50°15′ в.д. Ветер легкий и переменчивый с дымкой и дождём. Море спокойное с небольшими островками льда. После полудня подтянули фок, чтобы скорректировать курс корабля, вытравили плавучий якорь, и протащили пластырь вперед от кормы к ахтерштевню, втугую его натянули от фашенписа до путенс-вант бизани. Пластырь держит, и помпы откачали пять футов в день».


Джек переносил свои черновые заметки в бортовой журнал, и улыбнулся, когда дошел до этого триумфального момента. Он боролся с соблазном приукрасить его эпитетом — другим, что-нибудь добавить о слабом хриплом «ура», когда впервые доложили о снижении уровня воды на один фут, описать невероятный подъем духа, прилив сил, благодаря которому рукоятки помп просто запорхали, да так, что вместо того, чтобы поощрять, угрожать, бить или даже задабривать измученных моряков, офицерам приходилось сдерживать их ​​пыл, опасаясь, что цепи помп снова порвутся или засорятся, рассказать о рождественском ужине (свежая свинина и двойной сливовый пудинг), съеденном поочередно и с большим весельем.

Но Джек знал, что даже если и подберет нужные слова, чтобы описать эти изменения, им не место в бортовом журнале, и довольствовался небольшим рисунком указующей руки на полях.

Ранние заметки, что описывали первые дни после отплытия шлюпок, были утрачены, когда он вместе с плотницкой командой пытался соорудить подобие руля, работая из кормового окна — каюту захлестнула волна.

Записки указывали курс «Леопарда» — по большей части на ост, прямо по ветру. Плаванье, больше похожее на медленную агонию, когда усилия всего экипажа разделены между попытками удержать корабль на плаву и оставаться на курсе. Помпы не останавливались ни на секунду, кроме случаев поломки или попадания чертова угля: матросы постоянно орудовали рукоятками, а иногда даже и вычерпывали воду, когда та поднималась и начинала поступать через иллюминаторы и люки, будто корабль решил, наконец, затонуть.

Даже сейчас, когда течь значительно уменьшилась, и корабль принимал не более того, что могли откачать помпы, «Леопард» все еще не мог совершить поворот через фордевинд и идти галсами. Корабль сильно осел на нос, поэтому вода оттуда не стекала в льялу, а почти постоянные западные ветры с сопутствующим волнением удерживали корабль в этом положении. Опоры основного рулевого управления не выдержали, и их снесло. Вытравливаемые оставшиеся канаты и разного рода буксируемые лопасти влияли мало, и ни одна из комбинаций паруса и плавучих якорей никогда не разворачивала нос больше, чем на несколько румбов. Теперь Джек и мистер Грей были заняты, насколько позволяли силы бедного старого тимермана, рулевым веслом, объектом, который возвращал их обратно на зарю плаваний под парусом, только в гигантском масштабе.

Вопрос управления являлся, несомненно, первостепенным с момента, когда «Леопард» потерял руль, но в последние несколько дней занимал ум сильнее обычного: в любой момент в поле зрения могли появиться острова Крозе, и чтобы добраться до них, корабль должен быть в состоянии маневрировать. Когда острова могли появиться, Джек сказать не мог: во-первых, он мало доверял долготе, указанной французскими первооткрывателями, а во-вторых, в пьяной суматохе, когда отплывали шлюпки, опрокинули его хронометры, так что для определения местоположения в его распоряжении имелись только палубные часы. Однако ни он, ни французы не могли сильно ошибиться в широте, и Джек удерживал «Леопард» как можно точнее на широте 46°45′, хотя с почти сплошной облачностью полуденные наблюдения сделать редко удавалось. И, несмотря на жесточайшую нехватку рук, несколько последних дней самые остроглазые болтались на мачте.


Бортовой журнал продолжался:

«Воскресенье. Курс E 10° N. Координаты счислимые: 46°50′ S, 50°30′ E. Сильный ветер с веста и вест-норд-веста. Помпа левого борта добирает остатки. Оснастили церковь для укороченной молитвы и благодарения, читали „Свод законов военного времени“. Сделаны замечания Уильяму Плейсу, Джеймсу Холу, Томасу Пейну и М. Льюису за пьянство и сон во время вахты. Команда занята изготовлением рулевого управления и на помпах. Поставили фок и мидель-стаксель. После обеда в восьмой раз полетела цепь помпы правового борта, поднята и натянута заново в течение одного часа».


Джек переписал в журнал почти все вплоть до текущего дня, когда барабан пробил приглашение на обед, и Джек выскочил в дождь и через люк нырнул в кают-компанию. Теперь все офицеры обедали вместе, а поскольку капитанский кок, как и кок кают-компании, сбежали на шлюпках, а познания Киллика в кулинарии ушли не намного дальше жареного сыра, их еда прибыла из общего камбуза, как у всех. Они все еще соблюдали сервировку, и внешне представляли собой довольно внушительное зрелище: с председательствующим капитаном это было похоже на приглашение в кормовую каюту. И, по крайней мере, все носили одинаковые мундиры. Хотя за столом и появились оставшиеся старшие мичманы, перешедшие из затопленной мичманской берлоги, чтобы заполнить места, оставленные Грантом, Тернбуллом, Фишером и Бентоном, длинный стол выглядел довольно пустынным, особенно, учитывая отсутствие вестовых позади стульев. Но как часто замечали Джек, Баббингтон, Мур и Байрон, чем меньше ртов, тем больше порция. Сегодня, в постный день, по незапамятному обычаю должны были быть полпинты гороха и овсянка, но помпы все еще требовали крайнего напряжения сил, а рулевое весло еще больше, поэтому экипажу позволили кусок солонины. Поскольку каждый офицер днем и ночью сполна отрабатывал на помпах, а температура редко поднималась выше нуля, говядину съели с молчаливой, прямо-таки варварской жадностью, расслабившись, только когда убрали тарелки и подали вино. Краткосрочный возврат к светским манерам — тост за здоровье короля, совсем чуток разговоров, и Джек произнес:

— Итак, господа…


Рулевое весло выглядело впечатляюще: запасной фока-рей с лопастью на внешнем конце. Поворотная ось крепилась к гакаборту, укрепленному для этой цели, а внутренняя часть перемещалась из стороны в сторону канатами с бегин-рея и бизани. Такелаж такого агрегата потребовал высочайшего мастерства в обращении с тросами, блоками и свайками, интуитивного понимания морской динамики: Стивен был бесполезен — на деле его попросили уйти — и когда он окончил свою смену на помпах, то стоял у борта, наслаждаясь наблюдением за птицами. Их количество в последние дни значительно увеличилось — поморники, китовые птички, альбатросы и буревестники различных видов, ржанки, крачки. Стивен заметил, что они, как кажется, летят в какую-то определенную точку на севере или из нее. Север, однако, сейчас скрылся за пеленой дождя, и Стивен перешёл на лучше освещенный правый борт, чтобы посмотреть в воду с её великолепным разнообразием пингвинов: увидел, как их преследуют тюлени, как малютки прямо-таки выстреливают из-под воды, словно летучие рыбы, но, увы, не так далеко и не так проворно. А потом увидел, как самих тюленей преследует, настигает и расчленяет стая касаток, и море окрашивается кровью. Пингвины же оставались все там же: проворно скользили под водой, преследуя длинных тонких рыб, которые, в свою очередь, кормились посреди бесчисленного количества мелких креветок, розовых, как новорожденные. Долг призывал Стивена в каюту миссис Босуэлл и маленькой Леопардины и в лазарет. Любезность призвала навестить и миссис Уоган. Но тщетно. «Если ее конституция выдержала кесарево сечение в разгар боя», — заметил он, — «пятиминутная задержка не навредит миссис Босуэлл, кроме того, поправляется она очень хорошо — не сомневаюсь, она сейчас вообще спит». Пять минут, десять, и тепло после смены на помпе оставило его — ветер продувал через четверную фуфайку и шарф, но Стивен был вознагражден зрелищем того, как, казалось, само морское дно поднимается на поверхность прямо около корабля — огромная темная область, которая становилась все четче и четче, пока не приняла форму кита. Но кита неописуемых размеров: он неторопливо все увеличивался и увеличивался, а Стивен, затаив дыхание, все смотрел. Море разошлось, обнажив блестящую спину гиганта: темно-серо-голубую, слегка испещренную белым, простирающуюся от носа корабля до крюйс-русленей. Голова поднималась все выше и выбросила струю воздуха, мгновенно сконденсировавшегося в султан, высокий как фор-марс, и перелетевший через бушприт «Леопарда». В этот миг Стивен и сам выдохнул. Кажется, он услышал одобрительный вздох перед тем, как голова погрузилась и огромная масса скользнула легким, неторопливым движением — показался спинной плавник, спина, намек на хвостовые плавники, и море мягко сомкнулось над левиафаном, но воодушевление Стивена было настолько велико, что он не был уверен.

— Кобб, Кобб! — воскликнул он, завидев китобоя, и подтащил его к борту. — Что это? Скажите, что это? — медленно движущийся сквозь креветок акр или около того чудовищной спины все еще был виден.

— О, да это просто голубой финвал, — ответил Кобб. — Не стоит о нем и упоминать.

— Но он же длиной в сто футов! Простирался от сих до сих!

— Не сомневаюсь, но это всего лишь голубой финвал — противная, злобная тварь. Вы засаживаете ему гарпун в бок, и что он делает? Бросается на вас, как удар грома и разбивает шлюпку в щепки, а затем сбегает с тысячью саженей линя. И говорить не о чем. Теперь, с вашего позволения, сэр, я должен идти наверх. Мозес Харви выглядит довольно уставшим, следует его заменить.


Замерзая всё сильнее и сильнее, Стивен долгим взглядом окинул море и спустился вниз, с большим удовлетворением обозрел швы миссис Босуэлл, а затем пробрался в кладовую, служившую теперь лазаретом. Хирепат ждал его, и вместе они осмотрели единственного пациента — турецкого евнуха. Начался Рамадан, и турок воздерживался от еды и питья в светлое время суток, а поскольку ночью также воздержался и от свинины, то пребывал сейчас в состоянии крайней слабости. Они пытались обмануть его искусственной темнотой, но мешали некие внутренние часы пациента.

— Новолуние само вылечит этот случай, — сказал Стивен, и они заговорили об общем состоянии здоровья на корабле: удивительно хорошем, несмотря на долгое отсутствие свежей провизии и непрекращающиеся лишения. Стивен относил это на счет значительного сокращения численности экипажа — теперь, когда люди спали, то спали с большим количеством пространства между ними, не было спертого воздуха, зато наличествовали бодрящий холод, и прежде всего, ощущение кризиса, что не оставляет времени на ипохондрию.

— И этому же чувству неизбежной катастрофы мы, несомненно, обязаны особой гармонии, квази-единодушию, с которым ведутся работы на корабле. Ни ругани, ни яростных взбучек. Ротанговые трости и линьки с узлом на конце больше не обременяют рук ликторов, — заметил доктор. — Резвое исполнение приказов, даже упреждающее рвение, исключают досадные злоупотребления властью, и, пожалуй, больше чем любой другой фактор, влияет мастерство капитана как навигатора — вот на что мы можем рассчитывать в деле нашего возможного спасения. И, несомненно, замечательно, что мы избавились от нестойких элементов, тех, кого мы могли бы назвать неуклюжие ублюдки…

— Мы избавились от Ионы, вот что имеет значение, — произнес к их удивлению турок. — Сейчас, без Ионы, все хорошо.

Стивен подошел и глянул на безбородое желтое истощенное лицо. Турок хитро прижмурил один глаз, повторил:

— Сейчас нет Ионы. — Потом закрыл другой глаз и замолчал.


— Это правда, сэр, — сказал после паузы Хирепат. — Я слышал об этом по всему кораблю — от прежних товарищей по нижней палубе. Они были убеждены, что Ионой был мистер Ларкин, вот почему, по их словам, он так много выпивал. Да он и сам в это верил. Матросы сильно обрадовались, когда Ларкин пытался взобраться в баркас с последней волной отплывавших, и, — добавил он шепотом, — думаю, кое-кто из них помог ему свалиться за борт.

Стивен кивнул: весьма вероятно. Он мог поделиться своими наблюдениями по поводу силы суеверий, если бы крик «Земля на горизонте» не помешал ему сформулировать мысль до конца.

Поднявшись на палубу, они посмотрели туда же, куда были направлены пристальные взгляды матросов, качающих помпу, и там, на левом траверзе, на мгновение показалась заснеженная вершина, появляющаяся и снова скрывающаяся в облаках где-то в десяти-пятнадцати милях к северу. Стивен, Хирепат и немногие из оставшихся матросов-новичков вместе с заключенными ликовали от восторга: они бы принялись орать, скакать и подбрасывать шляпы в воздух, если бы не сдержанные, обеспокоенные взгляды моряков, которым было понятно, что всё зависит от рулевого весла.

Если оно позволит кораблю приводиться к ветру, и на любом галсе держаться к нему достаточно круто, то все в порядке. Даже если они смогут привестись к западному ветру круче галфвинда всего на один румб, то смогут добраться до острова на одном левом галсе, но данный маневр следует произвести в течение ближайшего часа. В противном случае корабль увалится под ветер и его отнесет еще дальше от острова. А если рулевое весло не приведет их круче к ветру хотя бы на самую малость в ближайшие минуты, корабль будет обречен бесконечно скитаться, и лишь кусок изношенной парусины, которая долго не продержится, отделяет пробитое днище от антарктического моря.

И снова корабль погрузился в лихорадочную деятельность. Немногие могли помочь в управлении рулевым веслом, учитывая его длинную и сложную оснастку, но как только обрасопили реи, чтобы привести, насколько это будет возможно, нос корабля к норд-осту, все кинулись к помпам, стремясь облегчить корабль, дабы он смог легче слушаться руля, когда это потребуется.

— Ура, налегай на рукоятки, — кричали они, и вода снова мощной струей забила наружу.

Стивен стоял между Муром и его оставшимся сержантом. Оба, умудренные опытом теоретики морского дела, в промежутках уведомляли его о событиях на корме, которые развивались безумно медленно: они продолжали смотреть на гору, видимую четче, когда дождь развеял облака, и объясняли, что корабль ни на милю не сдвинулся к подветренной стороне. Из разговора об осторожных перестраховывающихся парнях, и тому подобном, стало ясно, что капитан ничего не оставлял на произвол судьбы: несомненно это было проявлением мудрости, хотя и выдавало громадное нетерпение, сильное желание испытать рулевое весло, вне зависимости от его готовности.

Прошел час: дождь стучал по запарившимся спинам откачивавших, и, наконец, часть матросов отозвали-таки на корму. Оставшиеся у помпы видели, как легла рукоять весла в свое гнездо позади бизань-мачты, видели, как натянулись тали и спустя мгновение, в которое к дождю добавился снег, они услышали крик:

— Правый борт, товсь! Помалу, помалу давай, еще пол-сажени. Левый борт, одерживай!

Характер движения «Леопарда» ощутимо изменился. Все еще качая рукоятки как заведенные, помповые подставляли лица ветру, и чувствовали, как он задул с траверза, постепенно заходя к носу. Услышали знакомое им покрикивание матросов у булиней:

— И раз, и два, крепи! — Это значило, что корабль взял круто к ветру, возглас, который не слышался уже в течение многих недель.

Круче на один румб, но не более. Несмотря на все приказы с юта, всевозможные манипуляции с огромным веслом, круче к ветру «Леопард» не держал. Установить контр-бизань Джек не мог, а все их недавние усилия создать дифферент в корму, чтобы повернуть через фордевинд, сейчас мешали приводиться к ветру, или, по крайней мере, приводиться к ветру, сохраняя хоть какое-то продвижение вперед.

— Тем не менее, — сказал Мур, — «Леопард» вытянет. Это будет непросто, но он вытянет.

И действительно, Стивен, глядя вперед, заметил, что курс «Леопарда» лежит не прямо на остров, но немного с наветра.

* * *

Теперь настала длинная череда операций, выполненных с необычайной скоростью: реи обрасопили, кливеры потравили, закрепили заново и вынесли шкоты на ветер, вспыхнули, распустившись, стаксели, матросы кинулись на нос и на левый борт полубака так, чтобы их вес помогал — все мыслимые маневры, позволяющие кораблю выиграть несколько ярдов на ветре, чтобы преодолеть естественный снос: эффект волн, что продолжали отворачивать нос от ветра, и мощного течения, постоянно влекущего на восток. Сначала Мур объяснял все эти манипуляции одну за другой, но сейчас замолчал, и пока Стивен наблюдал за островом, он увидел, как тот постепенно перемещается: сначала от точки справа от бушприта, к точке, где бушприт прямо указывал на пик, и, наконец, к точке на расстоянии мили слева. Никогда он не видел примера сноса более четко: все это время «Леопард» держал курс на норд, и всё же все это время скользил немного в сторону — в открытое море, которое само находилось в движении, явственно смещаясь прочь, на восток, так что с учетом этих двух факторов казалось, будто сам остров движется на запад.

Хотя быстро наступали сумерки — на юго-западе понизу разливался пурпур — скалистые берега были хорошо видны, с тучами морских птиц над ними, и мельчайшими очертаниями пингвинов, толп пингвинов, стоящих на пляжах или выходящих из моря. И более того, там, с подветренной стороны от выступающего наружу выступа располагалась небольшая защищенная бухта без прибойной волны.

Новые приказы с юта.

— Он собирается бросить сейчас все силы, — произнес Мур. — Бросить свои последние резервы.

— Пол-сажени, осторожно, еще пол-сажени, — приказал Джек, и остров стал перемещаться вправо: небольшой залив открылся шире. — Пол-сажени… Господи!

Раздался долгий душераздирающий треск, и лопасть весла переломилась. И валёк и лопасть весла отправились за корму, удерживаемые оттяжкой, нос «Леопарда» от ветра дернулся, и остров долгим, медленным, плавным движением стал перемещаться влево, пока не оказался на левой раковине, уменьшаясь за кормой, такой же недоступный, как луна.

— Крюйс-марсель и крюйс-брамсель, — скомандовал Джек посреди тяжкого молчания.

* * *

Спустя три дня в лазарете появились первые случаи цинги. Все четверо заболевших были первоклассными моряками: широкоплечие, длиннорукие, крепко сбитые, ответственные, неунывающие в чрезвычайной ситуации — ценные члены экипажа. Теперь же они выглядели мрачными, вялыми, апатичными, и только понимание того, что хорошо, а что плохо, удерживало их от жалоб или открытого уныния.

Стивен указал на внешние симптомы: опухшие десны, зловонное дыхание, капиллярные кровоизлияния, а в двух случаях — вновь открывшиеся старые раны, но сильнее он все же настаивал на унынии, как наиболее важной части заболевания.

— Должен признаться, мистер Хирепат, — сказал он, — ничто не огорчает меня больше, чем зависимость ума от наличия питательных веществ в организме. Это указывает на базовую потребность, против чего я протестую со всей страстностью. И здесь, в этом конкретном случае, я в недоумении. Им всем выдавался превосходный сок лайма. Возможно, мы должны проверить бочку: многие торговцы своего рода полужулики, и вполне способны поставить поддельный сок.

— Со всем почтением, сэр, — вмешался Хирепат, — но мне кажется, что у этих людей сока не было.

— Но его добавляют им в грог. При всем извращенном наплевательском отношении моряков к своему здоровью, они не могут не пить его. Используем дьявола в праведных целях: в богословии отвратительно, но в медицине действенно.

— Да, сэр, но вот Шустрый Дудл, тот верзила. Мы столовались вместе, и он часто менял грог на табак. То же самое может быть и с остальными.

— Вот собаки, подлые псы. С этим я управлюсь. Ложку, эй, ложку сюда, и полпинты сока. Я положу этому конец: они будут пить свой грог или их выпорют. И еще… знаете ли, — сказал он после паузы, — в моих устах, устах человека, который всегда возражал против отвратительного рома, кто распространил на всем флоте петицию, призывающую к отмене чудовищного обычая, по которому грог, пропущенный во время болезни, выдается пациенту после выписки, это звучит странно, но я попрошу капитана издать приказ, требующий, чтобы каждый выпивал свою чарку. Тем не менее, полагаю, в этом случае цитрусовая добавка даст результат.


Результат добавка дала: физические симптомы исчезли, но уныние осталось, и не только у бывших пациентов, но и на всем корабле — идеальная атмосфера для распространения заболевания, как отметил Стивен. За исключением парочки пустобрехов, которые не уплыли на шлюпках, матросы старательно выполняли свои обязанности, но замечательное рвение исчезло. По мере того, как вода вымыла смолу из старого пластыря, течь стала брать верх, а подведение нового было делом трудным, изнурительным и не обещавшим существенного результата, и «Леопард», при усиливающемся ветре и с незначительными парусами шел курсом на ост, забирая понемногу к зюйду. Помпы стучали день и ночь. В любой момент погода, в эти последние недели довольно обыденная для сороковых, могла измениться: «Леопарду» видимо придется продираться через мощный штормовой шквал, с огромными вздыбливающимися волнами, а взгляд за борт показывал, что он может не пережить и половины.

— Скажите мне, мистер Хирепат, — произнес Стивен. — В подобных обстоятельствах, будь у вас значительный запас опиума, вы бы выкурили трубочку?

Хирепат от возобновления их прежней слабости уклонялся.

— Не могу сказать, — ответил он, — наверное, скорее всего, нет. Есть нечто недостойное в использовании опиума против заурядной тревожности, но, опять-таки, может и да.

Кроме случаев, когда работа требовала его присутствия, Хирепат избегал Стивена, работая на помпах сверх положенного времени или закрываясь у себя в каюте, унаследованной от казначея. На корабле имелось много свободных кают, как на носу, так и на корме. Вот и теперь, он сказал:

— Извините меня, сэр, я обещал оттрубить смену на помпах.

Стивен вздохнул. Он надеялся увлечь Хирепата темой китайской поэзии, казалось бы, единственного утешения молодого человека, когда тот был лишен компании своей возлюбленной. В прежние времена Хирепат не единожды говорил о своих исследованиях, языке и его поэтах, а Стивен глубокой ночью жадно слушал.

Но те дни остались в прошлом, а в настоящем — он бежал, как сбежал сейчас, оставив свои бумаги на столе в лазарете. Стоя в одиночестве, Стивен взглянул на листы, покрытые аккуратными символами. «Это могут быть указания для приготовления чая, — подумал он, — или тысячелетняя мудрость». Но на одном из листов он заметил небольшой подстрочный перевод, тот самый метод «слово-в-слово», о котором говорил Хирепат:

Перед моей постелью ясный лунный свет

Иней на полу?

Поднимая голову, я смотрю на луну,

Склоняя голову, думаю о своей стране.

Луна и в самом деле наличествовала — три дня от полнолуния: она неслась сквозь разреженные облака над решеткой люка. Стивен снова вздохнул. Минуло уже прилично времени с тех пор, как они с Джеком обедали или сидели наедине: он воспринимал момент как слишком деликатный, чтобы навязывать ему свое общество, тем более, что Джек еще сильнее отстранился и замкнулся с момента их неудачи с тем далеким островом. Капитан полностью ушел в вопросы сохранности корабля, зачастую бывал глубоко в кормовом трюме вместе с тимерманом, пытаясь найти течь. Тем не менее, Стивен скучал по этим кратким моментам, и был особенно рад, когда, на обратном пути в свою каюту, встретил юного Форшоу, принесшего приглашение «когда у доктора будет свободное время — ничего срочного».

Пересекая квартердек, он заметил в воздухе некоторое потепление — было явно выше нуля — и особенно яркую звезду, светившую совсем рядом с луной.

— А, вот и ты, Стивен, — воскликнул Джек. — Как хорошо, что ты так скоро пришел. Как думаешь, ты в настроении сыграть? Буквально полчасика? Бог знает, в каком состоянии пребывает моя скрипка, но, думаю, мы могли бы попиликать одну склянку.

— Могу, — отозвался Стивен. — Но подожди, пока я не прочту стихотворение:

Перед моей постелью ясный лунный свет

Иней на полу?

Поднимая голову, я смотрю на луну,

Склоняя голову, думаю о своей стране.

— Чертовски хорошее стихотворение, — сказал Джек, — хотя и без рифмы. — И через мгновение, в которое он тоже склонил голову, Джек продолжил. — И я только что смотрел на нее, с помощью секстана: превосходное лунное наблюдение. И старик Сатурн на месте, четче некуда. Я определил долготу с точностью до секунды. Что скажешь о Моцарте в си-минор?

Они сыграли, не сказать, чтобы красиво, но с чувством, не обращая внимания на зачастую нестройное звучание, погрузившись в глубины произведения, которое знали отлично, где верные ноты служили вехами. У них над головами, на юте, усталые рулевые следили за новым рулевым веслом, а Баббингтон стоял на вахте. Моряки внимательно слушали: за долгое время это был первый звук человеческой жизни, который они слышали, не считая краткого рождественского веселья. Бонден и Баббингтон, знавшие Джека в течение многих лет, обменялись многозначительными взглядами. Последний взмах и великолепный финал: величественный, неизбежный заключительный аккорд, и Джек отложил скрипку.

— Я собираюсь сейчас рассказать офицера, — доверительно произнес он так, как будто все это время они говорили о навигации, — но, думаю, ты хотел бы узнать первым. Есть земля, расположенная примерно на 49°44′ ю.ш. и 69° в.д. Француз по имени Тремарек открыл её — остров Отчаяния. Кук не смог его найти, но думаю, Тремарек ошибся градусов на десять. Уверен, это место существует — китобой, что шёл с Мыса, рассказал о нем, и исправил его местонахождение лунным наблюдением. Во всяком случае, я предпочитаю риск не найти остров риску тащиться против ветра на север. Я не смею поставить больше парусов этой ночью из-за опасения дрейфующих льдов, но утром, если позволит ветер и погода — клянусь, Стивен, — я намерен повернуть корабль носом на зюйд. До этого я ничего не говорил, отчасти потому, что не мог определить наше местоположение, и отчасти, чтобы не будить в людях надежду — они могут не перенести еще одно разочарование типа Крозе. Но я подумал, что ты хотел бы знать. Может, решишь прочесть парочку молитв. Моя старая нянька всегда говорила, что для молитвы нет ничего лучше латыни.


Молитвы или нет, но утро выдалось ясным и солнечным. И тайна или нет, но на борту уже проявилось рвение. Помпы застучали несколько быстрее, и если бы дух экипажа можно было измерить силой струи, то он возрос процентов на десять-двенадцать. Впередсмотрящие карабкались на мачты, если и не бегом, то уж точно не так вяло, как днем ранее, и почти сразу же один из них крикнул, что видит парус далеко на горизонте с зюйда, и, хотя, это было опровергнуто, как еще один айсберг — еще два монстра располагались в миле с наветренной стороны, а ночью благословенная луна позволила избежать еще двух, — этот крик привнес новый заряд бодрости. И, когда с бесконечной осторожностью нос корабля повернули на зюйд и поставили больше парусов, эта бодрость, на удивление, увеличилась еще, преодолев колоссальную апатию, довлевшую над экипажем как свинцовая пелена — насколько он помнил, ни моряки, ни юнги не спали более четырех часов кряду между сменами выматывающей работы на помпах.

— Доброго дня, мэм, — произнес Стивен, открывая дверь каюты миссис Уоган. — Полагаю, вы можете, наконец, немного подышать свежим воздухом. Небо ясное, солнце светит ярко и с удивительно тепло, и хотя наша корма являет теперь собой сцену странной деятельности, остаются переходные мостики — с наветренной стороны, то есть с той стороны, с которой дует ветер, мэм, а также все преимущества утра, пока оно ещё длится.

— Слава Богу, доктор Мэтьюрин, это было бы как в раю! В этом году я не видела ни неба, ни вас. Мы просто кучка женщин, собранных вместе, вяжущие без остановки и пытающиеся согреться, хотя, ребенок — необъятный предмет для разговора. Это правда, что мы собираемся на антарктический полюс? На полюсе есть земля? Я предполагаю, что должна быть, или люди не назвали бы его полюсом, и, собственно, не захотели бы туда направиться. Прошу, померяйте этот варежку — как размер? Боже мой, ваша рука определенно покрылась мозолями — от постоянного откачивания воды, полагаю. Земля! Конечно, мы вряд ли можем надеяться на магазины, но осмелюсь предположить, что будут какие-нибудь эскимосы с мехами на продажу. Как я мечтаю о мехе, глубокой-преглубокой кровати из меха и меховой ночной рубашке!

— Ничего не могу сказать об эскимосах, но мех гарантировать могу, — сказал Стивен, зевая. — Это моря, из которых привозят шкуры тюленей, эту забаву современности. Мне достоверно сообщили, что полюс в три слоя покрыт тюленями. И только сегодня утром я сам видел их достаточно, чтобы составить груз для судна средних размеров, или «фрахт», как мы говорим. Тюленей трех разных видов, и это помимо двадцати четырех китов и множества птиц, в том числе, к моему удивлению, небольшой утки, весьма похожей на чирка, и, возможно, длинноносого баклана. Я бесконечно благодарен вам, мэм, за варежки.

Они шли весь день, и весь день в каюте Джека падал барометр. Этот прибор предсказывал уже шквалы в Канале и Бискайском заливе, опасный мистраль в Средиземном море, ураган около Маврикия, но редко когда падал так быстро. Когда Джек на всякий случай предпринял некоторые меры предосторожности, то остался на юте, наблюдая за западной частью неба с наветренной стороны. И все это время солнце ярко светило, а палуба пестрела сушащейся одеждой, среди которой имелись розовые ползунки и шапочки Леопардины. «Леопард» приятно кренился на небольшой синей волне, а Стивен прогуливался с миссис Уоган по проходу, указывая не только на некоторые виды тюленей, что могут составить ей кровать, но и на тех, что не смогут, и восемнадцать китов вместе с таким количеством птиц, что менее добродушная женщина могла бы взбунтоваться.

Время от времени Джек поглядывал на наблюдателя на мачте: лезть туда самому не хотелось из страха, что растущие надежды могут быть разбиты, но он страстно хотел, чтобы наблюдатель окликнул палубу. Капитан находился в таком состоянии напряженности и беспокойства, как никогда ранее, а воркующий смех миссис Уоган порождал вспышки гнева. Тем не менее, он, заложив руки за спину, ходил взад-вперед от гакаборта до ограждения полуюта, не выказывая никаких эмоций. И когда, наконец, послышался окрик, продолжал ходить еще какое-то время, прежде чем захватить свою лучшую подзорную трубу и отправиться на фор-салинг.

Да, там он и лежал, на левом крамболе: возвышенность в море, черная скала под шапкой снега. Даже с учетом сноса «Леопарда» и течения с востока, Джек рассудил, что они приблизятся на две мили за час, и он все еще сможет выйти к острову с наветренной стороны. Дальше к югу и востоку вздымались горные вершины, и по расположению острова он узнал описанный французом остров Отчаяния. Никакого сомнения: о таком подходе к берегу он и мечтал.

С холодным, сдержанным триумфом Джек спустился. «Леопард» постепенно распускал парус за парусом, пока, несмотря на исключительные поддерживающие растяжки, не затрещали мачты. К его удивлению — вода является крайне капризным балластом — «Леопард» вел себя удивительно устойчиво, и как только вся его огромная масса уловила импульс, быстро рванул по морю. Джек позвал молодого Дэвида Аллана, оставшегося боцманмата, а теперь исполняющего обязанности боцмана, и с ним обсудил, что на корабле осталось из якорей и канатов. Они уже занимались этим перед печальным днем подхода к Крозе, и итог оставался все тем же: достаточно, чтобы оснастить верп, а канатов и тросов только-только, чтобы потравить в разумных пределах. Но с тех пор как две карронады, предназначенные не для «Леопарда», а для поселения в Порт-Джексоне, и потому перевозимые в трюме, передвинули в пределы досягаемости основного люка, появилась возможность привязать их к верпу, и вместе они образуют массу достаточную, чтобы заменить обычный якорь, если грунт будет хорошо держать и при умеренном приливе.

— А что с остальным, сэр? — спросил Аллан.

— Что до остального, как только приблизимся к земле, уменьшим паруса. У тебя будут тросы с салинга, сплесни их, пропусти через порт кают-компании. Мы воспользуемся ими, если потребуют обстоятельства.

Аллан пришел в легкое замешательство, но спокойное замечание капитана, что такая задача вполне ему по силам, произвело на него впечатление, а когда Джек дополнил, что боцману в помощь будут все баковые и рулевые, и черт с ними, с помпами, то боцман ушел, довольно-таки приободрившись.

Все ближе и ближе, земля все еще на левой скуле. Перед обедом северная оконечность была видна с палубы вплоть до линии прибоя, где встречалась с морем. А к моменту, когда обед проглотили, стало ясно, что земля представляет собой крутой мыс, продолжающийся к северу. Все ближе: Джек быстрым шагом ходил взад-вперед по юту, и хотя обладал желудком как у крокодила, комки древней говядины, проглоченные им, поселились под раздувшимся животом, твердые и жесткие, такие же, как и когда покинули котел на камбузе. С запада надвигалось растущее облако, а в бледном небе на юге начиналось северное сияние: мерцающая завеса, переливающаяся высоко в небе. Бледные призматические потоки на четверть неба, постоянно падающие в одно и то же место. Три огромных острова изо льда с наветренной стороны, один из них — в четыре мили длиной и около двух сотен футов в высоту, и несколько поменьше, разбросанные среди длинной зыби, иногда поблескивающие при покачивании.

Когда следует начать убирать паруса, чтобы боцман мог получить драгоценные канаты? Можно ли просить измученных людей спустить брам-стеньги на палубу в качестве предосторожности против ожидаемого удара, а затем требовать от них каких-то усилий, когда дело дойдет до обеспечения сохранности корабля? Как движутся приливы в этих неизведанных водах?

Угроза на западе усилилась: на далеком горизонте мелькнула молния — далеко, но не настолько уж. Настроение дня переменилось. Эти и многие другие решения способен принять только он. Коллективный разум может справиться лучше, но корабль — не парламент, на дебаты нет времени.

Ситуация менялась быстро, как это часто бывает перед атакой, когда весь тщательно проработанный план может рухнуть в один момент, и нужно решиться на новые шаги. Ответственность довлела над ним одним, и редко когда он чувствовал себя более одиноким, более подверженным ошибкам, чем когда увидел надвигающийся мыс, а с ним и момент принятия решения. Сказывался недостаток сна, боль, суматоха дней и ночей в течение нескольких недель подряд: голова была пуста и ничего не соображала, а ошибка в последующем часе могла стоить корабля.

Зыбь усиливалась, как и ветер. Джек знал очень хорошо, что, если дело дойдет до шквала, до ветра, который может задуть в ревущих сороковых, облака на западе с необычайной скоростью заволокут небо, и этот ласковый, казалось бы, день превратится в завывающий мрак, полный несущейся воды. Визит в каюту явил ему барометр, упавший еще ниже: отвратительно низко. Вернувшись на ют, он понял, что он не единственный, кто заметил вздымающееся море — странно волнующееся, как будто потревоженное не очень отдаленной силой, — побелевшую воду и необычно зеленый цвет барашков проносящихся мимо волн. Джек посмотрел на норд-вест: у солнца, светящего по-прежнему, появился ореол с солнечными зайчиками со всех сторон.

Впереди набирало силу северное сияние — столбы света неземной красы. Под Джеком продолжали стучать помпы: но, как внизу, так и на юте он ощутил атмосферу растущей тревоги. Хотя «Леопард» и не был валким, сейчас он кренился так, что крамбол левого борта глубоко зарывался в подветренную зыбь. А теперь прибой поднимался все выше у основания ледяных глыб и на обращенной к кораблю стороне мыса. Свист ветра в снастях стал громче и выше, и быстро усиливался: опасная, опасная нота. Широкое пространство воды между «Леопардом» и мысом казалось скорее белым, чем зеленым, а в прибрежной зоне, там, где еще полчаса назад виднелась гладкая поверхность, появились отвратительные признаки быстрины: длинная и узкая чисто белая полоса, что мчалась от мыса на восток, и которая станет еще больше, шире и яростнее по мере того, как прилив достигнет высшей точки.

Ситуация действительно изменилась, но худшее было еще впереди, и наступало очень скоро. Серая дымка покрыла небо со скоростью опущенной занавески, а за ней следовали грохочущие облака: справа на траверзе участились вспышки молний и теперь гораздо ближе. А прямо впереди, севернее мыса — белый шквал, предвестник полновесного шторма, пронесся над милей или двумя моря, полностью скрыв землю.

Вопрос стоял уже не о том, где и как лучше управиться с сильным приливным течением, а сможет ли он вообще приблизиться к мысу, или следует развернуть корабль по ветру и пойти курсом фордевинд. Скорость решала всё: через пять или десять минут не останется никакой альтернативы, — либо встать по ветру, либо погибнуть. Или встать по ветру и погибнуть: матросы не могли качать вечно, они уже почти достигли пределов истощения, даже с таким стимулом. И в любом случае, «Леопард» почти наверняка пойдёт ко дну при тех волнах, что вздыбятся еще до наступления темноты.

Мощное приливное течение все усиливалось: хуже Обри еще не видел, и все же «Леопард» должен пройти через него, как ни крути. Корабль может пересечь течение или будет подхвачен им, и последнее означает неизбежный конец, хотя и с некоторой отсрочкой.

— Так или нет, Том Коллинз[37] — пробормотал про себя Джек, и, повысил голос, чтобы перекричать ветер. — Кливер и фор-стаксель! Мистер Байрон, увалиться на пол-румба!


Обри принял решение: оно выкристаллизовалось у него в голове, и теперь разум был совершенно спокоен и ясен, хотя и несколько отрешён. Скорость решала все, вопрос лишь в том, смогут ли паруса и мачты тащить набравший воды корпус вперед достаточно сильно и без сноса, сумеет ли «Леопард» промчаться с таким штормовым ветром с веста через эту милю моря прежде, чем ветер достигнет полной силы и либо швырнет его, положив на борт, либо заставит нестись на восток.

Выбор отчаянный — если порвется какой-нибудь парус за фок-мачтой, или не выдержит весло, или любая стеньга, то все пропало. Но, по крайней мере, выбор сделан, и он полагал, что выбор правильный. Джек только упрекал себя, что не смог заставить корабль двигаться быстрее, еще быстрее, за то, что потерял время днем.

С возросшей скоростью «Леопард» сделал мощный неуклюжий рывок, как пришпоренная ломовая лошадь, и прибавил хода. Теперь ветер дул прямо в корму, и левая скула зарывалась в воду так, что зеленые волны накрывали бак. Давление на корабль было просто безумным, но до сих пор он смог это выдержать, а теперь мчался сквозь высокие волны, белые гребни которых высоко вздымались над шкафутом.

Порыв ветра во время подъема на волну накренил его настолько, что леера с подветренной стороны исчезли в пене. Джек увалился еще на один румб — он мог себе это позволить, и теперь «Леопард» рвался вперед — к страшной зоне, где шторм с удвоенной силой бесновался вокруг мыса и объединял усилия с приливным течением. На данный момент враждебные силы достигли высшей отметки: вероятность потери мачт сделалась крайне велика.

Оставалось преодолеть четверть мили, а буря усиливалась с каждой секундой.

— Грот-брамсель, — скомандовал Джек, и, пока выбирали шкоты, корабль пугающе накренился в подветренную сторону. Секундная пауза, жизнь как будто замерла перед падением, а затем «Леопард» попал в приливное течение: корабль вздрогнул, как и в тот раз, когда ударился о лед.

Вокруг них ревели обрушивающиеся волны, ветер был просто нестерпимый: по обе стороны вздымающиеся валы. Сокрушительный удар, когда встречный водоворот полностью обезветрил корабль, смешение зеленой воды и белой пены целиком накрыло его, и вот он прорвался, и вот уже покачивается на спокойной акватории под защитой высокого берега. Изменение было невероятно резким. В один момент «Леопард» был среди обрушивающихся волн и воя свирепого ветра, а в другой — уже в тишине скользит под прикрытием огромного утеса. От внезапного встречного удара корабль качнулся в обратную сторону, бросив капитана к шпигату, а мачты заходили, словно опрокинутые маятники.

Джек поднялся и посмотрел наверх — стеньги устояли, хотя грот-брамсель и сорвало с ликтросов, затем наклонился далеко за борт, чтобы осмотреть береговую черту: от мыса она отклонялась на запад, на запад, в сторону бухты, узкий вход в которую был почти перекрыт островами.

— Боцманская команда, вперед! Аллан, поднимайся, смотри бодрее. Мистер Байрон, будьте любезны, бросьте лот.

— Этот лотлинь не достает до дна, — послышался возглас, странно громкий. И больше никаких других звуков, кроме журчания воды вдоль бортов и криков птиц.

— Распорядитесь приготовить глубоководный лот. Эй, на помпах, какого дьявола вы там рассусоливаете? — крикнул Джек, но довольно мягко: в такой ситуации он бы и сам прекратил налегать на рукоятки.

Долгая, ошеломленная пауза все затягивалась и затягивалась: матросы качали чисто механически, пораженно глядя поверх них: корабль по инерции все также быстро двигался по глубокой зеленой воде под сенью чудовищного утеса.

Пустынная земля, справа — черная вершина, увенчанная снегом, слева — утыканное островками море. Высоко над ними — грохот полновесного западного шторма с громом в облаках, а здесь, внизу, неестественное спокойствие, как будто мир оглох.

— Эй, на баке, — окликнул Джек, разрушая тишину, — что там с канатами?

— Все сбросили с фок-мачты, сэр, и раскатали.

Тяжелый плеск глубоководного лота.

— Пошел, жди, жди, трави, трави, — кричали оттуда, затем послышался доклад. — Пятьдесят саженей, сэр, — и, после короткой паузы, — серый песок и раковины.

Еще миля, и «Леопард» почти потерял управляемость. Небо теперь висело на уровне высоких скал, и сыпался мелкий дождь. Паруса обвисли, но из дождя стало ясно, что легкий ветерок, возвратный бриз, дует в сторону земли. Они распустили оставшиеся брамсели, чтобы поймать его, и «Леопард» заскользил вперед.

— Как там канаты? — окликнул Джек снова.

— По четыре на носу и на корме, сэр, — ответил Аллан из щели прямо под Джеком, где он и Шустрый Дудл сплеснивали их как одержимые.

Глубина плавно уменьшалась, дно неизменно состояло из хорошего ракушечного песка. По мере приближения к проливу между островками, закрывавшими вход в залив, показания лота быстро менялись: «Семнадцать, больше шестнадцати, шестнадцать и половина, больше восемнадцати…»

Чистый глубоководный проход, а за островками моряки могли видеть сам залив, похожий на кошель, широко раскрывающийся после узкой горловины. Глубоко врезающаяся в сушу бухта, защищенная с трех сторон.

Джек пристально смотрел на ближайший остров: его подножие вырастало отвесно, а по движению пены и течения, огибавшего черную скалу, было ясно, что прилив все еще продолжается.

— На брасы, — сказал он, похромав вперед.

Джек не хотел сесть на мель, если это можно предотвратить, а такое течение несло корабль на редкость быстро.

— Сэр! Сэр! — закричал Баббингтон, спеша за ним. — В нижней части бухты установлен флагшток.

Джек на мгновение отвел глаза от поверхности, увидел, что в нижней части бухта разделялась на две доли, каждая с небольшим пляжем у подножия скалы, и на возвышенности одного из них стоит вертикальный столб.

— Боже мой, — сказал он, — так и есть. Аллан!

— Сэр?

— Что у вас?

— Канаты сплеснены, сэр — он указал на порт кают-компании.

Все ближе и ближе, со всех сторон пятятся тюлени, некоторые — просто чудовищных размеров. Одна из бесчисленных морских птиц пометила Джека — какая удача!

— Всем приготовиться к постановке корабля на якорь! — крикнул Обри, не спуская глаз с небольшого острова недалеко от берега, а ухом отслеживая показания лота.

Долгая пауза, за время которой «Леопард» крался все дальше, а затем команда: «Руль под ветер!». Нос стал поворачивать, матросы метнулись к фалам, брасам, шкотам и гитовам, обстенили крюйс-брамсель.

— Пошел, — скомандовал Джек. Якоря и привязанные карронады со всплеском плюхнулись в воду, трос травился по мере того, как «Леопард» двигался кормой вперед. — Стопор.

— Есть стопор, сэр, — отозвался Аллан.

И в самом деле, «Леопард» остановился, слегка покачиваясь. Канат поднялся и натянулся втугую — решающий момент. Будет ли якорь держать? Якорь держал! Да, да, держал. Канат, все еще натянутый от толкающего корабль прилива, слегка изогнувшись, погрузился в воду, и моряки «Леопард» издали общий вздох облегчения. Тем не менее, смена приливно-отливного течения, и только Бог знает, как быстро оно меняется в этих водах, способно развернуть корабль, вырвать якорь из грунта, и выбросить на близлежащие острова.

— Спустить ялик, — приказал Джек. — Мистер Баббингтон, будьте так любезны проследовать к этим скалам между нами и берегом, взяв этот конец, привязанный к канату, выпущенному из порта кают-компании. Отбуксируйте канат к скале, и особо озаботьтесь сделать это быстро. Можете взять стальной прут, если пожелаете, и кошку. Все нужно сделать быстро, мистер Баббингтон, и тогда, возможно, — сказал он, ухватившись за деревянный недгедс, — мы сможем ночью спать спокойно.

Глава 10

Они и в самом деле спали так крепко, что Стивен, поднявшись в три часа поутру на свою вахту на помпе правого борта, сначала не смог найти путь на этот знакомый пост, пока, по счастью, сонный мичман не привел его туда за руку. А потом доктор был не в силах восстановить события вчерашнего дня, пока не покачал помпу с полчаса — тогда физическая активность и непрерывный полуледяной дождь развеяли остатки похожего на транс сна.


— Я считаю, что мы видели морских слонов при входе в бухту, — сказал он Хирепату, своему соседу. — Фостер утверждает, что морской слон может похвастаться наружной мошонкой или я путаю его с нерпой Otaria gazella?

У Хирепата не было мнения по поводу этого или любого другого вида тюленей. Он крепко спал стоя, продолжая качать. Но в ту же ночь помпы, хотя и вяло работающие, выиграли у течи пять футов: корпус больше не подвергался давлению ни моря, ни мачт. «Леопард» принимал воды не больше того, с чем могла справиться одна вахта. Моряки выкачали корабль досуха или, по крайней мере, он стал не более, чем просто очень сырым — настоящая сухость мало что значила на острове Отчаяния, где дождь шел почти непрерывно, и приступили к трудоемкой задаче опустошения трюмов с целью добраться до течи и установить руль.

Сначала для перевозки сотен тонн груза у них не было ничего, кроме ялика, но вскоре к нему присоединился плот, приводимый в движение системой лебедок, гонявших его туда-сюда по спокойным водам залива, безмятежных даже в начале их пребывания, в то время как высоко над головой шторм дул с такой шокирующей свирепостью, что даже альбатросы не справлялись. Залив, конечно, был подвержен приливам и отливам, которые прокладывали свой путь через многие острова, но они задерживали работу гораздо меньше, чем интенсивное любопытство пингвинов.

Большинство из пингвинов выращивало потомство, но даже при этом находило время густо толпиться на пляже, где был установлен флагшток. Птицы спешили посмотреть на разгрузку, путаясь под ногами, иногда заставляя моряков падать, и постоянно мешали движению. Некоторые тюлени были такими же, только убрать их труднее: многие получили от раздраженных моряков скрытые удары и пинки, но не более того, потому что имелись строгие приказы, что зона высадки — святая земля, на которой не должно быть пролито ни капли крови, чтобы ни происходило вдалеке.

В течение первых нескольких дней Джек позволил «леопардовцам» расслабиться, ограничившись только вахтой на якорной стоянке, чтобы они могли досыта выспаться, поскольку к этому времени сон стал почти так же важен, как и пища. Что же касается самой пищи, то не имелось никаких трудностей: свежее мясо лежало под рукой, только возьми. И брали часто с кровавыми излишками — то была почти непуганая земля, и животные не боялись людей. Хотя и не совсем девственная, поскольку в бутылке у подножия сломанного лисель-спирта, который они прозвали флагштоком, содержалась бумага, что бриг «Генерал Вашингтон» из Нантакета, шкипер Уильям Хайд, был здесь, и если Рубен зайдет за капустой, то пусть скажет Марте, что все хорошо, и что Уильям рассчитывает быть дома до осени, с порядочным грузом.

После этого периода отдыха команда, потолстевшая и осалившаяся благодаря четырехразовой мясной диете, восстановила силы — и Джек поставил ее на работу. Запасы свалили на Флагштоковом пляже: аккуратные квадратные кипы, покрытые парусиной, кучи настолько высокие и широкие, что ещё задолго до того, как очистили половину трюма, показалось невозможным, чтобы какое-либо судно могло вмещать так много. Работа была постоянной, иногда даже весьма напряженной, но стояли длинные летние дни, и у матросов имелось много времени, чтобы блуждать, убивая морских слонов, тюленей, альбатросов, гигантских буревестников, небольших буревестников, капских голубков, крачек, любых непуганых существ, что лежали или гнездились у них на пути.

Стивен прекрасно знал, что эти существа тоже жили непрерывной резней, что поморники учиняли постоянный хаос среди яиц и птенцов всех видов, что морские леопарды ели всех теплокровных, каких могли поймать, и что ни одна из птиц не выказывала ни малейшего милосердия к рыбе, но, по крайней мере, животные соблюдали определенную установленную иерархию в своих убийствах, в то время как моряки не соблюдали ничего, убивая без разбора. Он говорил с ними: они слушали с серьезным видом и шли прямо вперед, только скрываясь из вида, забредая дальше от стоянки — к колониям гигантских альбатросов на верхних склонах или лежбищам тюленей в соседней бухте.

Он знал, что его слова звучат неубедительно, так как сам проводил все светлое время суток, собирая образцы всего, от морского слона до крайне малых бескрылых мух и пресноводных тихоходок, а большую часть ночи тратил, препарируя находки или сортируя яйца, кости и растения. Он знал, что некоторые убийства имели смысл, и что бочки с мясом пингвинов, молодых альбатросов и тюленей могли быть оправданы, но это претило ему, и через несколько недель он сбежал на остров в заливе, остров, закрытый для всех, кроме хирурга «Леопарда».

Матросы сделали ему брезентовую лодку, и считалось, что если Стивен будет носить два мочевых пузыря морских слонов, надутых и прикрепленных к своей персоне, то не сможет причинить себе вред при таком спокойном море, но после несчастного случая, в котором он поучаствовал вместе с зонтиком, было обнаружено, что пузыри поддерживают только его тощий зад, и лишь присутствие ньюфаундленда Баббингтона спасло ему жизнь. Тогда доктору запретили передвигаться без сопровождения.


Это обязанность целиком свалилась на Хирепата, от которого при разборке в трюмах было не намного больше проку, чем от Стивена. Обычный мир бумаг и разведки, людей, гуляющих по мощеным улицам городов, находился так далеко, что почти казался сказкой, и его отношение к доктору Мэтьюрину теперь ранило его меньше. Так много плотно сжатого опыта лежало между прошлым с копированием «отравленных» документов и антарктическим настоящим, что их могли разделять годы.

Их былая близость в какой-то степени возродилась, и хотя Хирепат ненавидел бродить по колено в густой мокрой траве, покрывавшей большую часть низины, и не сильно заботился, является ли огромная гнездящаяся птица, над которой они корпели, альбатросом королевским или странствующим, он не чувствовал отвращения к этим экспедициям, если его не слишком часто звали, чтобы полюбоваться лужей с водорослями или детенышем голубоглазого баклана. Майкл построил шалаш у кромки воды, и сидел там часами с удочкой, пока Стивен бродил по округе.


Почти всегда было слишком влажно, чтобы читать или писать, но Майкл являлся созерцательным молодым человеком, и вид покачивающейся пробки-поплавка отправлял его ум дрейфовать далеко-далеко, но с привязкой к действительности, и иногда ему удавалось поймать рыбу. Когда дождь был слишком сильным даже для доктора Мэтьюрина, они вместе сидели в шалаше, беседовали о китайской поэзии, или, чаще всего, о Луизе Уоган, жившей в настоящее время на берегу: иногда её можно было видеть вдалеке — стройная, укутанная в меха фигура, гуляющая с ребенком миссис Босуэлл при редких проблесках солнца. Сейчас тюремное заключение для женщин стало чисто номинальным.

— Это рай, — сказал Стивен, когда они высадились.

— Для рая тут слегка сыровато, пожалуй, — предположил Хирепат.

— Земной рай не был завывающей кучей обезвоженного песка, засушливой пустыней, — сказал Стивен. — Действительно, Мандевиль[38], в частности, упоминает его поросшие мхом стены — верное доказательство обильной влаги. Я уже нашел пятьдесят три вида мха на одном только этом острове, и их, несомненно, больше.

Он оглядел черные наплывы скал, склоны между ними, покрытые грубой блеклой травой, желтую липкую капусту — большая часть кочанов в состоянии медленного разложения, — сырую болотистую землю, усеянную птичьим пометом и сплошь окутанной дрейфующими полосками тумана или дождя.

— Это очень похоже на северо-западные области Ирландии, но без людей: местность напоминает мне о мысе в графстве Мейо, где я впервые увидел плавунчика… Мы посетим сначала гигантских буревестников или вы предпочитаете крачек?

— Честно говоря, сэр, я считаю, лучше некоторое время посидеть в шалаше. Капуста, по-видимому, превратила мои внутренности в воду.


— Ерунда, — сказал Стивен, — это самая полезная капуста, с которой я когда-либо сталкивался за всю свою карьеру. Я надеюсь, мистер Хирепат, что вы не собираетесь присоединяться к глупому, неубедительному женоподобному и ненаучному мычанию и скулежу о капусте. Да, она слегка желтоватая при определенном освещении, немного резка на вкус, немного странно пахнет. Но оно и к лучшему, скажу я. По крайней мере, это остановит бесчувственных свиней-гурманов от злоупотребления ею, как они злоупотребляют бедными созданиями, набивая себя их плотью до тех пор, пока тот крохотный мозг, что у них есть, не заплывет жиром. Превосходная и съедобная! Даже самые упрямые критики, готовые делать самые злостные заявления и лоб расшибить о девятидюймовую доску, доказывая, что от капусты у них газы и в животе урчит, не могут отрицать, что это излечило их purpurae[39]. Пусть урчит до дрожи в небесах и обратно, пусть изрыгают огонь и серу, сыны Гоморры, у меня не будет ни единого случая цинги — позора морского хирурга, имеющего капусту, которую можно собрать.

— Верно, сэр, — сказал Хирепат.


Он не мог не согласиться: излечение он видел. Экипаж «Леопарда» убил морского слона в начале пребывания и разнообразия ради сожрал огромную печень. Они пришли, покрывшись матово-синими четко очерченными пятнами, около двух дюймов в поперечнике. Стивен мгновенно прописал найденную им и опробованную на себе и юнге капусту — непривлекательное растение с поразительным запахом. Это покончило с пятнами. Как заметил Джек, «заставило-таки „леопардовцев“ сменить свои пятна»[40]: первый по-настоящему искренний смех — глаза на разумянившемся от веселья лице просто исчезли — смех, которого не слышали уже последние пять тысяч миль. А поскольку на корабле ощущалась нехватка лаймового сока, и поскольку имелась печальная практика, даже если корабль просто купался в антицинготном средстве, Стивен настоял, чтобы капусту ежедневно смешивали с обедом. Что же касается предполагаемого слабительного свойства, то он не воспринимал это как неудобство, а если оно существовало еще и помимо ипохондрической бедной фантазии, так даже и лучше. «Люди, — сказал он, пристально глядя на капитана, — люди, которые на завтрак съедают два яйца альбатроса весом почти с казначейский фунт каждое, должны ежедневно очищаться от дурных гуморов».

— Нет, сэр, — снова сказал Хирепат. — Если вы меня простите, я немного устал, и хотел бы немного половить рыбу. Вы помните, что в прошлый раз, когда гигантский буревестник нагадил на меня, вы сказали, что я могу быть свободен.

— Это случилось потому, что вы поразили бедную птицу, упав, и упав, если позволите заметить, в необычайно внезапной и неуклюжей манере, мистер Хирепат.

— Земля была влажной, и в тюленьих экскрементах.

— Буревестники не терпят ни малейшей бестактности, — сказал Стивен.

Но и в самом деле Хирепат был существом невезучим: многие буревестники, ничем таким особенным не спровоцированные, опорожняли на него свой дурно пахнущий кишечник, и никогда не держали зла на Стивена, а альбатрос еще и жестоко клюнул помощника хирурга через вполне безобидный рукав.

— Хорошо, — продолжил Мэтьюрин. — Делайте, как вам угодно. Давайте разделим бутерброды, потому что я не вернусь до заката.

Рай Стивена был довольно велик: час ходьбы от одного края до другого, и в отличие от большинства островов, загроможденных поднимающимися отвесно скальными породами, на нем утесов было немного, за исключением двух со стороны моря, а в остальном — гладкий купол. И хотя островок имел удобное, похожее на парк пространство, раскинувшееся на сотни акров, он едва мог вместить всех существ, которые спешили к нему в сезон размножения, прилетая с безграничного Южного океана, океана почти лишенного земли, где блуждали они остальную часть года. Несколько постоянно обитающих тут видов птиц — любопытные чирки, голубоглазые бакланы, возможно, ржанка — едва могли найти место, чтобы повернуться, и Стивену приходилось идти очень осторожно, чтобы не наступить на яйца или в нору, сделанную бесчисленными китовыми птичками.

Верх купола занимали гигантские альбатросы, и здесь ходить было легче: трава была не такой длинной, и гнезда располагались не столь тесно. Доктор достаточно хорошо знал многих членов колонии, наблюдал, как они ухаживали, спаривались и строили гнезда, и сейчас признал нескольких, когда те прогуливались, проведывая другие гнезда — место было нечто-то вроде общественной площади, с белыми гусями, кружащими над ним, но гусями гигантскими, прилетающих и улетающих на крыльях как у джиннов из арабских сказок. Другие их сородичи сидели на выдолбленных по центру буграх. Большинство альбатросов и в самом деле сейчас сидели — несколько гнезд без яиц, — и он пробрался сквозь скопление к первому гнезду, в котором видел кладку, если одно яйцо можно назвать кладкой. Сидящая птица крепко спала, положив голову на спину, и она настолько привыкла к визитеру, что только открыла один глаз и заворчала, когда Стивен мягко просунул руку под грудку, чтобы узнать, не треснуло ли яйцо. Ещё нет, и он сел на пустое гнездо рядышком, чтобы понаблюдать.

Мощный поток воздуха — отличительное тепло и запах питающейся рыбой птицы — и самец альбатроса приземлился около доктора, покачиваясь на земле, пока складывал огромные крылья, и проковылял, чтобы пробормотать что-то негромко своей супруге и ущипнуть ее за вытянутую шею. У ног Стивена черный матовый буревестник неуклюже карабкался среди кочек, а на уровне головы реяли пираты-поморники, глядевшие из стороны в сторону в поисках зазевавшейся добычи. Дождь прекратился. Стивен отложил тюленью шкуру в сторону — он носил её, как батраки носят мешок, через голову на плечах, — достал обед, развернулся в гнезде, и осмотрел часть острова, через которую прошел. По правую руку, внизу на берегу моря, лежали морские слоны, каждый весом в несколько тонн.

Большинство из них было настроено доброжелательно или, по крайней мере, безразлично, но имелся там один старый двадцатифутовый самец с примечательной коллекцией жен, который все еще не давал ему приблизиться, хотя они уже были знакомы довольно долго. Он по-прежнему дыбился и дико извивался, скрежеща зубами, раздувал нос и даже громко ревел. «Но если бы он знал, — подумал Стивен, — если бы он мог представить себе существующую безобидность моих плотских желаний в отношении миссис Уоган, то не опасаться бы за свой гарем».

Затем шли маленькие морские котики со своими очаровательными бельками: их он знал хорошо. Еще левее, уходя далеко вверх по склону, располагались огромные скопища пингвинов, мириады мириадов птиц. И почти за пределами его взора находилось место, где выводили потомство морские леопарды: и хотя в желудке одного морского леопарда он нашел одиннадцать взрослых пингвинов и одного небольшого тюленя, на суше хищники сохраняли любезные отношения со своей добычей. И в самом деле, все разнообразные существа перемешались и ходили пёстрыми толпами, соблюдая какой-то общественный договор, пропадающий в море. Снова обдало воздухом от взмаха крыльев, визг, и сухарь с кусочком тюленины, что он положил на кочку, исчез, украденный поморником.

— Ах ты, воришка, — сказал Стивен. — Черный анархист.

Но на самом деле доктор был уже сыт и без малейшей досады продолжил обзор.


Далее, между ним и маленьким поселением, лежал корабль, очень неприглядно выглядящий корабль: как только сделали промеры каждой части залива, «Леопард» отверповали к отвесной скале, на которую его можно было частично опереть. Моряки обнаружили течь, крайне ужасную длинную пробоину, почти смертельную рану, и прошло уже много времени, как с ней управились. Сейчас большей неприятностью являлся руль, и «Леопард» лежал с лесами вокруг кормы, нелепо наклоненный на нос и приподнятый сзади так, чтобы можно было более эффективно сражаться с ахтерштевнем, рулевыми петлями, рулевыми штырями и тому подобным.

А теперь в поле его зрения появился ялик, с Бонденом на веслах, с Джеком и маленьким Форшоу, вжавшимся в кормовую банку. Ялик остановился у определённого буя, Джек направлял в различные точки свой секстан, называл цифры, которые мичман записывал в книге. Джек, очевидно, продолжал свои исследования, которые производил, когда прилив делал невозможными работы на корпусе «Леопарда». Стивен подошел к краю склона, с которого альбатросы обычно бросались вниз, и оттуда, c шестью огромными птицами, парящими по обе стороны от него и даже над ним, крикнул:

— Hola![41]

Джек повернулся, увидел его и помахал. Лодка причалила. Вот и сам Джек появился, с трудом взбираясь вверх по склону. Но не нога вынуждала его едва тащиться и пыхтеть, поскольку онемение уже некоторое время как прошло, а скорее, излишний вес. Пока он был в состоянии только проковылять около ста ярдов, но всё равно продолжал с жадностью есть, и жадность эта росла вместе с потворством своим желаниям: сейчас он шел в гору за своими яйцами на завтрак.

— Это кажется почти кощунством, — сказал Стивен, когда Джек вытащил их. — Когда я думаю о том, как я ценил свой, пожалуй, единственный экземпляр в трех королевствах, как предохранял его от малейшего удара в ювелирном хлопке, идея намеренно разбить хоть одно…

— Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц, — быстро сострил Джек, прежде чем шанс был потерян. — Ха-ха, Стивен, что ты на это скажешь?

— Я мог бы сказать что-то о метании жемчуга перед свиньями — жемчугом являются эти бесценные яйца, если ты следишь за моей мыслью, — если бы попытался быть остроумным в тех же величинах.

— Я не для того тащился весь путь сюда, чтобы оскорбляли моё остроумие, которое, могу сказать тебе, на службе ценится гораздо выше, чем ты можешь подумать, — сказал Джек. — А для того, чтобы оплакивать мой удел. Сидеть на земле и оплакивать мой удел.

Стивен пристально посмотрел на него: сами по себе слова были веселые, несерьезные и шутливые, и соответствовали очевидному благодушию на лице Джека, но имелась какая-то малоприметная фальшь в тембре голоса, уместности высказывания или каком-то акценте. На протяжении всей своей службы на флоте Стивен наблюдал эту устойчивую, почти механическую и как бы обязательную несерьезность, пронизывавшую различные кают-компании и салоны, ту небольшую струю веселья, давно сложившихся шуток, пословиц, поговорок и более или менее забавных намеков, что составляли большую часть повседневного общения его сотоварищей. Это казалось ему особенностью английского характера, и зачастую он находил ее утомительной. С другой стороны, Стивен признавал, что она защищает от уныния и поддерживает силу духа.

Это также спасает тех, кто вынужден жить вместе, от более серьезных дискуссий, в которых люди способны вовлекаться целиком, сцепляясь друг с другом в серьезных разногласиях. Было ли это основной целью или не более чем проявлением национального легкомыслия и нежелания интеллектуальных усилий, определить он не мог, но знал, что Джек Обри настолько привержен этой традиции, которую настолько полностью разделял, находя нечто неприличное в серьезности, что мог с трудом заставить себя говорить о вопросах, не входящих в управление кораблем, без улыбки — он пойдет на смерть с полуготовым каламбуром, если не сможет придумать что-то получше.

Но когда эта несерьезность звучала фальшиво, то звучала и в самом деле крайне фальшиво. Это напомнило Стивену сюиту для виолончели, которую он часто пытался играть с неважным успехом: в ней путём весьма незначительных последовательных изменений простая бесхитростная мелодия адажио превращалась в кошмар. Он распознал сейчас нечто подобное, а его острый взгляд за улыбающимися глазами Джека обнаружил крайнюю усталость — друг как будто находился на грани отчаяния. Почему Стивен не замечал этого раньше? Должно быть, фантастическое богатство острова Отчаяния застило ему глаза: и в самом деле, у него появились птицы, каких он всегда мечтал увидеть, птицы, которых мог коснуться — фактически целая неизведанная флора и фауна. И время, чтобы изучить её.

— Брат, что не так? Снова течь? — спросил он.

— Нет-нет, течь заделана очень хорошо — корпус как новенький. Это всё руль.

В течение всего длительного периода очистки трюма и ремонта места течи Стивен был доволен смутным общим видом прогресса: мало кто из посвященных беспокоил его техническими деталями, и в любом случае к концу дня, как правило, он был слишком мокрым, холодным и уставшим, слишком погруженным в свои захватывающие открытия, чтобы обращать внимание на те немногие описания, что слышал, сидя, щурясь и зевая, у светильника из тюленьего жира. Он был доволен, чтобы специалисты выполняют свои задачи, в то время как он выполняет свои, видел новые яркие доски обшивки, полностью закрывающие течь внутри и снаружи, видел прекрасный новый руль, тщательно выпиленный из запасных стеньг и, на его взгляд, неотличимый от старого, и его единственным опасением было только, что «Леопард», сухой, хорошо подготовленный и управляемый, может отплыть задолго до того, как его коллекции успеют стать более чем схваченными по верхам образцами.

Теперь он услышал техническое описание и узнал, что оправдались самые мрачные предчувствия экспертов. Необходимое крепление руля к корпусу не могло быть выполнено, во всяком случае, пока не могло, и Джек не мог сказать, как его осуществить. Ахтерштевень, изготовленный по новым принципам — печальная затея, не нравившаяся Джеку с самого начала, — оказался ужасно неполноценным, настолько поврежденным льдом и настолько глубоко прогнившим, что «бедный старик Грей лил горькие слезы, когда мы вгрызались в него». Единственным способом закрепить руль было выковать новые рулевые петли — массивные железные скобы с проушинами, которые зацеплялись с рулевыми штырями, и выковать их с гораздо более длинными лапами, чтобы врезаться в корпус корабля там, где еще сохранились твердые доски, способные их выдержать.

Но, несмотря на то, что «Леопард» мог предоставить достаточное количество железа, кузницы не было: её выкинули за борт вместе с наковальней, молотами и остальными инструментами оружейника, когда пушки, якоря и многие другие тяжелые предметы приносили в жертву, чтобы сохранить корабль на плаву. Почти весь уголь либо искрошился в мешках, либо, разложившись на кусочки в трюме, был выкачан за борт. Тюлений жир, хотя и поддерживал тепло в хижинах и межпалубном пространстве, не мог нагреть железо до необходимой для ковки температуры, а если бы даже и смог, то без тяжелых молотов и наковальни делать было нечего.

— Боже, ну что это я так раскаркался! — сказал Джек. — Я говорю так, как будто это конец света, но это не так. У меня есть некоторые идеи улучшенного наддува, направленного на кости, пропитанные маслом. Можно поднять одну из карронад и сделать из нее наковальн