Book: Узники неба: Фантастические романы



Узники неба: Фантастические романы

Библиотека Зарубежной Фантастики

УЗНИКИ НЕБА

МАЙКЛ МУРКОК

Ритуалы бесконечности

Посвящается Джимми Болларду

Когда кончится история

И каждое живое существо

Окажется перед вратами чистилища,

Мир из Рая превратится в Ад.

Кристофер Марло, «Доктор Фауст»

ПРОЛОГ

Они лежали вне пространства и времени – каждая планета в своем измерении, и каждая называлась Землей. Пятнадцать шаров. Пятнадцать комков материи, имеющих имя. Когда–то они были одинаковыми, но сейчас стали различными. Одни покрывали пустыни и океаны, а огромные леса из гигантских кривых деревьев располагались в северных полушариях. Другие, из темного обсидиана, казались покрытыми вечными сумерками. Третьи напоминали соты из разноцветных кристаллов. А у четвертых был один–единственный континент, кольцом Земли опоясывающий океан. Покинутые и агонизирующие в Конце Времени, каждая с бессчетным числом людей, по большей части не подозревающих даже об агонии их миров, они продолжали существовать в субпространстве, созданные в результате жестокого эксперимента…

I. ВЕЛИКАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ДОЛИНА

В каталоге профессора Фаустафа этот мир был обозначен под номером З. Профессор вел свой огненно–красный «бьюик» по запущенной автостраде, пересекающей сверкающую, точно бриллиант, солевую равнину, осторожно управляя машиной, подобно капитану, который ведет свою шхуну между песчаными отмелями.

Вокруг расстилалась равнина, широкая, тихая и безжизненная, под яркими лучами стоящего в зените металлически–голубого неба солнца. Эта Земля была небольшой, и суша, и океан на ней были взаимными продолжениями друг друга.

Управляя машиной, профессор мурлыкал песенку. Его тело покоилось на обоих передних сидениях. Солнце играло капельками пота на его красном от загара лице, отражалось в поляроидных очках, сверкало на деталях машины, еще не покрытых равнинной пылью. Машина рычала, точно зверь, и профессор Фаустаф подтягивал ей в тон.

Он был одет в гавайскую рубаху и золотистые шорты, мокасины и бейсбольную шапочку. Фаустаф весил без малого 130 килограммов и ростом был в добрых шесть с половиной футов… Крупный мужчина! Хотя он управлял машиной с осторожностью, тело его было расслаблено, мозг отдыхал. В этом мире он был дома, как, впрочем, и во многих других. Экологический баланс этой Земли был нарушен, и планета не могла поддерживать условия, необходимые для жизни. А профессор Фаустаф и его группа поддерживали жизнь не только здесь, – почти во всех мирах. Это была большая ответственность, но профессор хладнокровно нес ее.

Столица Великой Америки, Лос–Анджелес, осталась в двух часах езды позади, и он ехал в Сан–Франциско, где у него был штаб. Он рассчитывал быть там на следующий день, а сейчас хотел остановиться в мотеле, отдохнуть и продолжить дорогу утром.

Всматриваясь вперед, Фаустаф внезапно увидел человеческую фигуру, стоящую на обочине автострады. Это была девушка, одетая только в купальник, и махавшая рукой, чтобы он остановился. Профессор затормозил. У девушки были прелестные рыжие волосы, длинные и прямые, веснущатый носик и большой чувственный рот.

Фаустаф остановил машину перед нею.

– Что случилось?

– Водитель грузовика, который согласился подбросить меня до Фриско, высадил меня, когда я отказалась пойти с ним поиграть в заросли кактусов, – ее голос был мягок и слегка ироничен.

– Он что, не понимал, что ты могла умереть под этим солнцем раньше, чем кто–либо проехал бы здесь?

– Он, возможно, даже хотел этого. Он же был очень расстроен.

– Садитесь… – Многие молодые женщины привлекали Фаустафа, но особенно рыжеволосые. И когда она втиснулась на сиденье рядом с ним, он задышал тяжелее. Его лицо, казалось, приняло более серьезное выражение, когда он взглянул на нее, но она ничего не сказала.

– Меня зовут Нэнси Хант. Я из Лос–Анджелеса. А вы?

– Профессор Фаустаф. Я живу во Фриско.

– Профессор? Вы не выглядите как профессор. Больше похожи на бизнесмена или даже на художника.

– Простите, но я физик, специалист во многих областях этой науки, – он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Ее глаза потеплели. Фаустаф заинтересовал ее, как и большинство других женщин. Сам же он считал это нормальным явлением и не задумывался над тем, почему он удачлив в любви. Женщинам в нем нравилось то, что он любил, не задавая вопросов. А острый ум делал профессора интересным для большинства людей, которые его знали.

– Зачем вы едете во Фриско, Нэнси? – поинтересовался он.

– О, я путешествую, кажется…

– Кажется?

– Да… Я была в группе пловцов, но отстала. Шла по улице и увидела этот грузовик. Я остановила его и спросила водителя, куда он едет. Он ответил, что во Фриско. Так я отправилась во Фриско.

Фаустаф засмеялся:

– Весьма порывисто! Это мне нравится.

– Один мой приятель называет меня угрюмой, но не импульсивной.

– Ваш приятель?

– Да, мой бывший приятель… с этого же утра, я полагаю. Он проснулся, сел на постели и сказал: «Если не выйдешь за меня замуж, Нэнси, то я ухожу». Замуж за него я не хотела, сообщила ему об этом, и он ушел, – она засмеялась. – Он вообще–то был неплохим парнем.

Шоссе пересекало бесплодную равнину.

Фаустаф и Нэнси разговаривали и постепенно прижимались все ближе друг к другу. А немногим позднее профессор обнял девушку и поцеловал ее.

После полудня они были расслаблены и довольствовались молчаливым присутствием друг друга.

Колеса вращались, оси вибрировали, песок хлестал в ветровое стекло, а над головой, в яркой голубизне, сияло большое жаркое солнце. Широкая равнина простиралась на сотни миль во все стороны, ее разнообразили только редкие заправочные станции, мотели вдоль единственной дороги да редкие группки кактусов. Только Город Ангелов лежал в центре Равнины. Остальные города: Сан–Франциско, Нью–Орлеан, Сент–Луис, Санта–Фе, Джексонвилл, Хьюстон и Феникс располагались вдоль побережья. Человек, попавший сюда с другой Земли, не смог бы узнать очертаний континента.

Профессор Фаустаф что–то напевал, пока крутил руль, старательно объезжая выбоины на шоссе и места, где образовались песчаные наносы.

Его мурлыканье и общий покой были прерваны сигналом приемника. Взглянув на девушку, профессор решился и, пожав сам себе плечами, открыл ящик для перчаток и щелкнул выключателем. Из динамика раздался торопливый голос:

– Фриско вызывает профессора Ф. Фриско вызывает профессора Ф.

– Профессор Ф, слушает, – ответил Фаустаф, всматриваясь в дорогу впереди, слегка отжимая акселератор. Нэнси нахмурилась.

– Что это? – спросила она.

– Что–то вроде личного радио. Я пользуюсь им для связи со своим штабом.

– С ума сойти!

– Профессор Ф, вас слушает, – неторопливо повторил он. – Примите во внимание: условие С. – Фаустаф предупреждал Базу, что он не один.

– Вас поняли. Два сообщения. На З–15 ожидается ситуация Н8, квадраты 33, 34, 41, 42, 49 и 50. Представители с З–15 запрашивают о помощи. Предлагаем использовать для связи И–эффект.

– Что–нибудь плохое?

– Они говорили, что плохо.

– Ясно. Постараюсь все сделать как можно скорее. Вы сказали, что есть два сообщения?

– Мы обнаружили туннель или его следы. Не наш; мы полагаем, что Р–отряда. Он где–то в нашем районе. Думаем, это заинтересует вас.

Удивленный Фаустаф взглянул на Нэнси.

– Спасибо, – сказал он в микрофон. – Буду во Фриско завтра. Информируйте меня обо всем.

– О'кей, профессор. Отбой.

Фаустаф снова засунул руку в отделение для перчаток и выключил приемник.

– Фу, – усмехнулась Нэнси. – И это все, о чем разговаривают физики? Я рада, что в школе учила только эсперанто.

Фаустаф знал, что должен подозревать ее, но не мог поверить, что она представляет угрозу.

Его контора во Фриско поддерживала связь по радио без крайней необходимости. Они сообщили о Ситуации Нарушения Вещества, обнаруженной на пятнадцатой и последней Земле. Эта Ситуация могла привести к полному разрушению планеты. Обычно его агенты справлялись с Ситуацией, и если они просят помощи, это означает, что дело плохо. Позже Фаустаф должен будет оставить девушку где–нибудь и использовать инвокар – аппарат, лежащий в багажнике машины, – который связал бы его с одним из агентов через субпространственные уровни, чтобы Фаустаф мог говорить с ним непосредственно и точно узнать, что же случилось на Земле–15. Другая часть информации касалась его врагов – таинственного Р–отряда, который, как думал Фаустаф, был предназначен для создания Ситуации неустойчивости там, где появлялся агент или агенты Р–отряда. Поэтому он должен был подозревать Нэнси Хант и быть осторожным. Ее появление на шоссе было достаточно таинственным, хотя он и был склонен верить ее рассказу.

Она снова усмехнулась и залезла в карман его рубашки, чтобы достать сигареты и зажигалку, сунула ему сигарету в губы и поднесла огонь так, что он был вынужден нагнуть свою большую голову.

К вечеру, когда солнце уже садилось, впереди показалась ограда мотеля. Надпись на ограде гласила: ”ЛА РЛЕС БОНАН МОТЕЛОН». Немного дальше находилось здание отеля с новой надписью: «РЛУВАТА МОПЕЛИ. БОНВОЛИ ЕСТУ КИН НИ».

Фаустаф читал на эсперанто довольно бегло. Это был официальный язык, хотя лишь немногие использовали его для общения в повседневной жизни. Надписи сообщали, что перед вами лучший мотель в округе с бассейном, музыкой и развлечениями. Мотель не без юмора был назван «ЗАВТРА ДОЖДЬ» и приглашал гостей.

Немного дальше, за оградой, они свернули на дорогу, ведущую к автомобильной стоянке. Там были только две машины: черный «тандерберд» и белый английский «МД». Приятного вида девушка в юбке с оборками и шапочке с козырьком появилась перед ними, когда они вышли из машины.

Фаустаф взглянул на девушку: рядом с ним она казалась совсем маленькой. Он сунул в карман солнечные очки и вытер лоб желтым носовым платком.

– Есть номера?

– Конечно, – улыбнулась девушка, быстро взглянув на Нэнси. – Сколько нужно?

– Один двойной или два одинарных, – сказал профессор. – Не имеет значения.

– Не уверена, что у нас найдется кровать персонально для вас…

– Я сожмусь в маленького, – засмеялся Фаустаф. – Об этом не беспокойтесь. Но у меня имеются кое–какие дорогие вещи в машине. Если я ее запру, они будут в достаточной безопасности?

– Единственные воры в этих местах – койоты, – улыбнулась она. – Им придется научиться управлять автомобилем, когда обнаружат, что машины – это единственное, что можно воровать.

– Неважные дела?

– Разве они бывают хорошими?

– Отсюда и до Фриско есть еще несколько мотелей, – сказала Нэнси, беря Фаустафа под руку. – Как же они существуют?

– В основном, за счет правительственных субсидий, – ответила девушка. – Правительство владеет заправочными станциями и мотелями Великой Американской Долины. А как же иначе попасть в Лос–Анджелес?

– Самолетом, – предположила Нэнси.

– Я так и думала, что вы это скажете, – сказала девушка. – Но шоссе и мотели были здесь еще до авиалиний. Кроме того, некоторые предпочитают пересекать Равнину на автомобиле.

Фаустаф вернулся к машине и включил контрольное поле. Раздалось жужжание, когда оно расширилось до размеров автомобиля. Он запер дверцы, открыл багажник, выключил часть оборудования и снова закрыл его. А затем он обнял Нэнси и сказал:

– Хорошо, пойдем немного подкрепимся.

Девушка в шапочке и юбке показала дорогу к главному зданию. В нем было номеров двенадцать.

В ресторане был еще один посетитель. Он сидел около окна и смотрел на равнину. Светила большая полная луна.

Фаустаф и рыжеволосая сели за столик у стойки и просмотрели меню. Предлагались бифштекс, гамбургер и несколько традиционных блюд. Девушка, встретившая их на автостоянке, теперь вышла из двери за стойкой и спросила:

– Что пожелаете?

– Вы выполняете здесь всю работу? – поинтересовалась Нэнси.

– В основном, да. Мой муж занимается газовыми насосами и выполняет черновую работу по дому. Вообще здесь не так много работы, кроме, пожалуй, поддерживания помещений в приемлемом состоянии.

– Надо полагать, – согласилась Нэнси. – Я хочу большой бифштекс и салат.

– Мне то же самое, но только четыре порции, – добавил Фаустаф. – Потом еще три вашей содовой «Радуга» и шесть чашечек кофе со сливками.

– Побольше бы таких клиентов, как вы, – сказала девушка без усмешки. Она посмотрела на Нэнси. – А вам еще что, дорогая?

Рыжая Нэнси засмеялась:

– Мне ванильное мороженое и кофе со сливками.

– Проходите и садитесь. Все будет готово через десять минут.

Они прошли к столу. Наконец Фаустаф увидел лицо единственного посетителя. Тот был бледен, с черными волосами, опрятной жиденькой бородой и усами, чертами лица аскета, губы его кривились, когда он смотрел на луну. Внезапно он повернулся и взглянул на Фаустафа, слегка кивнул головой и снова отвернулся к окну. Его глаза были горящими, черными и язвительными.

Очень скоро вернулась девушка, неся заказанное.

– Ваше мясо в этом блюде, – сказала она, ставя поднос на стол. – А ваше – в этих двух поменьше. Годится?

– Хорошо, – крякнул Фаустаф.

Девушка переставила тарелки с подноса на стол. Немного поколебавшись, она обратилась к другому посетителю:

– Вы хотите еще что–нибудь, э… герр Стивел… бир?…

– Штайфломайс, – он улыбнулся ей. Хотя его обращение было любезным, в нем все же сквозило что–то язвительное, уже отмеченное Фаустафом. Казалось, это расстроило девушку, и она отошла за стойку.

Штайфломайс снова посмотрел на Фаустафа и Нэнси.

– Я приезжий. В вашей стране впервые, и вот беспокоюсь, не следовало ли мне взять какой–нибудь псевдоним, – сказал он, – который произносился бы легче?

Рот у Фаустафа был набит мясом, поэтому он промолчал. Но Нэнси вежливо сказала:

– О, и откуда вы, мистер…

– Штайфломайс, – засмеялся он. – Моя родина – Швеция.

– Здесь по делам или на отдыхе? – осторожно спросил Фаустаф.

Штайфломайс казался лживым:

– Всего понемногу. Эта равнина великолепна, не правда ли?

– Хотя немного жарковато, – хихикнула рыжая Нэнси. – Вы, наверное, не привыкли к такому там, откуда приехали?

– В Швеции достаточно теплое лето, – парировал Штайфломайс.

Фаустаф осторожно оглядел Штайфломайса. Во взгляде профессора не было настороженности, но что–то подсказывало ему, что Штайфломайсу не следует доверять.

– Куда направляетесь? – спросила Нэнси. – Лос–Анджелес или Фриско?

– Лос–Анджелес. У меня дела в столице.

Лос–Анджелес, а вернее, Голливуд, где находился Светлый Дом и Храм правительства, был столицей Великой Американской Конфедерации.

Фаустаф доел второй и третий бифштексы.

– Вы должны быть одним из тех людей, о которых мы говорили раньше, – сказал он, – которые предпочитают автомобиль самолету.

– Я не в восторге от полетов, – согласился Штайфломайс. – И потом не увидишь страну, не правда ли?

– Конечно, – согласилась Нэнси. – Если уж вам нравятся подобные пейзажи.

– Я от них в восторге. – Штайфломайс улыбнулся. Затем он поднялся и откланялся. – А теперь прошу меня извинить: мне завтра рано вставать.

– Спокойной ночи, – сказал Фаустаф набитым ртом. Снова у Штайфломайса появилось это непонятное выражение в черных глазах. И снова он так же быстро отвернулся. Он покинул ресторан, кивнув девушке за стойкой, готовившей Фаустафу содовую. Когда он вышел, девушка подошла к ним.

– Как он вам? – спросила она Фаустафа.

Профессор засмеялся.

– У него талант привлекать к себе внимание, – сказал он. – Я думаю, он из тех людей, что напускают на себя загадочность специально для окружающих.

– Верно, – поддержала девушка с энтузиазмом, – я с вами согласна. От него у меня мурашки по коже.

– А по какой дороге он сюда приехал? – поинтересовался профессор.

– Не заметила. Вместо адреса он назвал отель в Лос–Анджелесе. Может, он приехал оттуда?

Нэнси отрицательно покачала головой:

– Нет, он туда направляется. Он сам сообщил нам об этом.

– Если я понял его правильно, – Фаустаф пожал плечами, – то единственное, чего ему хочется, – чтобы люди, разговаривающие с ним, удивлялись ему. Встречал таких…

Затем девушка проводила их в номер. Там стояла большая двуспальная кровать…

– Она больше, чем наши обычные кровати. Можно сказать, сделана для вас.

– Вы очень внимательны, – улыбнулся он.

– Спите спокойно. Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Рыжая Нэнси поспешила забраться в кровать сразу, как только девушка вышла. Фаустаф обнял ее, поцеловал, постоял немного, достал маленький зеленый вельветовый колпак из кармана шорт и натянул его на голову, прежде чем раздеться.

– Ты сумасшедший, Фасти, – хихикнула рыжая, с удовольствием потягиваясь. – Я тебя никак не пойму.



– Дорогая, никогда и не поймешь, – сказал он, разделся и погасил свет.

Спустя три часа он был разбужен давлением в висках и беззвучной вибрацией.

Он сел на кровати, откинул одеяло и тихо встал, стараясь не разбудить девушку.

Инвокар был готов к действию. Лучше всего унести его на равнину как можно скорее.

II. ТРОЕ В Т–ОБРАЗНЫХ РУБАШКАХ

Профессор Фаустаф торопливо вышел из номера, неся свое огромное голое тело с необыкновенной грацией, и быстро направился на автостоянку к «бьюику».

Инвокар был наготове. Это был компактный прибор с ручками управления. Фаустаф достал его из багажника «бьюика» и понес к выходу с автостоянки мотеля, дальше на равнину.

Десятью минутами позже он расположился под луной, настраивая инвокар. Белая лампочка мигнула и погасла, мигнула красная, затем зеленая. Профессор Фаустаф отступил назад.

Теперь казалось, что лучи света вырывались из инвокара и вычерчивали в темноте геометрические фигуры. На некотором отдалении фигуры начали материализовываться, сначала призрачно, а затем становясь все более материальными. Вскоре на этом месте стоял человек.

Он был в скафандре, и голову его стягивал обруч. Небритый и худой. В руке он сжимал диск.

– Джордж?

– Привет, профессор. Где вы? Я получил вызов. Вы можете быстро, – все нужны на базе? – Джордж Форбс говорил сбивчиво, не как обычно.

– У вас там действительно тревожно, набросайте–ка обстановку.

– Наша главная база была атакована Р–отрядом. Они использовали дезинтеграторы и низколетящие вертолеты. Мы не могли засечь их приближение. Эти подонки использовали свою обычную тактику и атаковали, а, прорвавшись, отступили в течение пяти минут. У нас осталось в живых пять человек из двадцати трех, повреждено оборудование и уничтожен аджастор. И пока мы зализывали раны, они создали СНВ. Мы пытались бороться с ними с помощью мэлфункционера… но это пустой номер. Мы сами попадем в СНВ, если не будем осторожны, – и тогда вы можете списать З–15. Нам нужен новый аджастор и новая команда.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал Фаустаф. – Но у нас нет лишних приборов. Ты же знаешь, как долго их изготовляют. Попробуем достать один откуда–нибудь, например, с наиболее безопасной З–1.

– Спасибо, профессор. Вы дали нам надежду. Мы не надеялись, что вы сможете нам помочь. Но если что–то сможете… – Форбс скривился. Он казался таким подавленным, что вряд ли соображал, где он и что говорит. – Я лучше пойду. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Фаустаф.

Форбс надел диск на запястье и начал исчезать, так как инвокар уносил его изображение назад, через субпространственные уровни.

Фаустаф понял, что ему необходимо быть во Фриско как можно скорее. Он должен ехать прямо сейчас, ночью; взяв инвокар, он понес его обратно к мотелю.

Когда он подошел к стоянке авто, то увидел какой–то силуэт около своего «бьюика» и ему показалось, что неизвестный пытается открыть дверцу автомобиля. Фаустаф крикнул:

– Что ты там делаешь, мерзавец?

Он положил инвокар и шагнул навстречу фигуре.

Когда Фаустаф приблизился, незнакомец выпрямился и обернулся. Это был не Штайфломайс, как он предполагал, а женщина – стройная блондинка. Она была молода.

От удивления она открыла рот, когда увидела гиганта, надвигающегося на нее и одетого только в вельветовый колпак, и отошла от машины.

– Вы совсем не одеты, – заметила она. – И вас арестуют, если я закричу.

Фаустаф засмеялся и остановился:

– Кто арестует меня? Зачем вы пытались залезть в мою машину?

– Я думала, что это моя.

– Сейчас не так темно, чтобы настолько ошибиться. Которая ваша?

– «Тандерберд».

– Значит, «МД» – Штайфломайса. И я все же не верю, что вы могли так ошибиться – спутать красный «бьюик» с черным «тандербердом».

– Я не залезала в вашу машину. Я хотела только заглянуть внутрь. Мне было интересно, что у вас там за прибор, – она ткнула пальцем в портативный компьютер на заднем сидении. – Вы, наверное, ученый – профессор или еще что–то в этом роде?

– Кто тебе сказал это?

– Здешние хозяева.

– Ладно. Как тебя зовут, милая?

– Мэгги Уайт.

– Ну, мисс Уайт, больше не суйте нос в мою машину. – Фаустаф обычно не был так груб, но он был просто уверен, что она лжет, как лгал и Штайфломайс, да и разговор с Джорджем Форбсом насторожил его. Его также озадачивало совершенное отсутствие чувства пола у Мэгги Уайт. Ему казалось необычным, что женщина может быть непривлекательной – они всегда чем–то привлекают, но к этой он не мог приблизиться. К тому же ему показалось, что то же чувствует и она. И это доставляло ему определенное неудобство, но пока он не мог себе этого объяснить.

Он посмотрел, как она быстро пошла к номерам. Он видел, как она вошла, захлопнув за собой дверь. Подобрав инвокар, он положил его в багажник и тщательно запер.

Затем он пошел назад, следом за Мэгги Уайт. Он должен разбудить Нэнси и тронуться в путь. Чем скорее он будет со своей командой во Фриско, тем лучше.

Нэнси зазевалась и оцарапала голову, когда залезала в машину. Фаустаф завел двигатель и вывел «бьюик» на шоссе, переключил передачу и нажал на педаль газа.

– Что за спешка, Фасти? – она почти засыпала. Он разбудил ее так внезапно, что она не успела до конца проснуться.

– Неприятности в моей конторе во Фриско, – объяснил он. – Тебе–то не о чем беспокоиться. Прости, что нарушил твой сон. Постарайся поспать в машине, а?

– Ночью что–то случилось? Ты что–то делал на стоянке авто. И эта девушка…

– Связывался с конторой. Кто тебе об этом сказал?

– Хозяин. Он сказал, что наполнял бак твоей машины, – она улыбалась. – Ты был совсем раздет. Он думает, что ты – лунатик.

– Он прав.

– Я думаю, что эта девушка и Штайфломайс как–то связаны. Они каким–то образом замешаны в твои неприятности?

– Может быть, – пробормотал Фаустаф. Он одел только рубашку и шорты, а ночи на равнине довольно прохладные. – Может быть, Спасатели, но… – он размышлял вслух.

– Спасатели?

– Ну, просто бездельники. Не знаю, кто они…

Нэнси постепенно уснула. Восходящее солнце осветило красные пески равнины, густые черные тени легли полосами. Высокие кактусы – их ветви вытягивались, точно руки жестикулирующих фигур, – торчали там и тут.

На всех пятнадцати альтернативных Землях, известных Фаустафу, Ситуации Нарушения Вещества уже возникали, но были остановлены. Результатом этого было то, что миры теперь стали причудливыми пародиями на оригинал. Но все же многие жители выжили, и это было важно. Целью усилий Фаустафа и его команды являлось спасение разумной жизни. Это была хорошая цель, хотя иногда казалось, что они сражаются недостаточно успешно, проигрывая битвы Р–отрядам.

Он был убежден, что Штайфломайс и Мэгги Уайт были представителями Р–отряда и их присутствие возвещает об опасности для него, если не для всей организации в целом. Во Фриско для него может быть новая информация. Его обычное хладнокровие порывалось покинуть его.

Наконец вдали показались башни Фриско. Дорога стала шире, а кактусовые заросли – гуще. За Фриско лежало синее туманное море, но в его гаванях стояли только суда каботажного плавания.

Размеренная жизнь Фриско в противовес бешеному темпу жизни Лос–Анджелеса немного улучшила самочувствие Фаустафа, когда он проезжал по умиротворяющим старым улицам, хранившим характер, присущий старой Америке, которая в действительности существовала только в ностальгических воспоминаниях поколения, выросшего еще до первой мировой войны. Надписи на улицах были набраны буквами в стиле эпохи Эдуарда, в воздухе витали запахи тысяч деликатесов, звон троллейбусов отдавался эхом в стенах старых желтых домов, воздух был тихим и теплым, люди шли по тротуарам или были видны в прохладных интерьерах баров, маленьких магазинов и салунов.

Фаустаф вдохнул свежий воздух и внезапно почувствовал себя печальным и одиноким. Он погрузился в размышления в надежде отыскать разгадку тайны Штайфломайса и Мэгги Уайт. Он ехал быстро, подстегивая себя мыслью, что если он не прибудет во Фриско как можно быстрее, то с З–15 будет покончено.

Проснувшись, Нэнси потянулась, жмурясь от яркого света. Равнина плыла в горячих испарениях, простирающихся по всем направлениям за горизонт. Казалось, она всегда была именно такой, но Фаустаф знал ее и другой – пять лет назад, когда СНВ только–только была прервана. Это было нечто такое, чего он не мог постигнуть до конца – огромнейшие физические перемены произошли на планете, но ее обитатели как будто ничего не замечали. Иногда Ситуации НВ сопровождались глубокими психологическими изменениями, во многом сходными с галлюцинациями, связанными с «летающими тарелками», которые появились в его собственном мире. К примеру, жители Великой Америки не понимали теперь, что их континент – единственный населенный, кроме, пожалуй, одного острова на Филиппинах. Они все еще говорят о зарубежных странах, хотя понемногу забывают о них: ведь страны существуют лишь в их воображении – волшебные и романтические места, куда в действительности никто не попадал. Штайфломайс сразу выдал себя, когда заявил, что он из Швеции. Фаустаф знал, что на З–3 теперь растут гигантские леса в областях, называвшихся ранее Скандинавией, Северной Европой и Южной Россией. Там никто не жил – все население было уничтожено в большой СНВ, которая задела также американский континент. Деревья в этих областях гротескно огромны, значительно больше, чем североамериканская секвойя.

Фаустаф любил Фриско и предпочитал его всем другим городам Великой Америки, поэтому он и выбрал его местом своего штаба, предпочтя его столице, Лос–Анджелесу. Не то чтобы его раздражала атмосфера шума, сумятицы, нервозности – она ему даже нравилась, но Фриско был самым консервативным городом на З–3, так что психологически он казался самым удобным местом для его штаб–квартиры.

Фаустаф проехал по Норф–Бич и вскоре остановился у китайского ресторана с золотыми драконами на закрашенных темной краской окнах. Он обернулся к спутнице.

– Нэнси, как ты относишься к китайской кухне и возможности умыться?

– Хорошо. Но ты хочешь расстаться? – она увидела, что он не собирается идти с ней.

– Нет, у меня неотложные дела. Если я не смогу вернуться вовремя, приходи вот по этому адресу, – он достал из кармана рубашки маленькую записную книжку и нацарапал на листочке адрес своей квартиры. – Это моя личная жилплощадь. Чувствуй себя как дома, – он отдал ей ключ. – И скажи там, в ресторане, что ты – моя подруга.

Ей было неудобно спрашивать его о чем–либо еще; она кивнула и вылезла из машины, все еще одетая только в купальник, и направилась в ресторан.

Фаустаф подошел к двери соседнего с рестораном здания и позвонил. Дверь открыл человек лет тридцати, темноволосый, одетый в рубашку в форме буквы «Т», белые джинсы и черные мокасины. Увидев Фаустафа, он кивнул ему. На груди у него был изображен циферблат часов.

– Помогите мне перенести оборудование из багажника, – сказал ему Фаустаф. – Здесь есть еще кто–нибудь?

– Мэон и Харви.

– Думаю, нам есть что обсудить наверху. Сообщи им.

Человек, которого звали Кен Пеппит, исчез и вскоре появился с двумя другими, примерно того же возраста и сложения, но только один из них был блондином. Они были точно так же одеты – с рисунком часов на рубашках в форме буквы «Т».

Вместе с Фаустафом они перетащили инвокар и портативный компьютер от двери наверх по узкой лестнице. Пока они размещали оборудование, Фаустаф закрыл дверь и успел заметить молодого человека в маленькой комнате на первом этаже. Затем они поднялись по лестнице на второй этаж, занятый жилыми помещениями со старой уютной обстановкой. Где попало были разбросаны журналы и стояли пустые стаканы.

Трое в Т–образных рубашках расселись по креслам и смотрели на Фаустафа, пока он подходил к бару в стиле 1920–х годов и наливал себе большой стакан водки. Он бросил в стакан несколько кубиков льда и прихлебывал оттуда, пока оборачивался к остальным.

– Вы знаете, что происходит на З–15?

Три человека кивнули. Мэон был тем, кто связывался с Фаустафом день назад.

– Надеюсь, вы уже подготовили команду в помощь спасшимся?

– Она уже в пути, – ответил Харви. – Но что им действительно нужно, так это аджастор. У нас нет запасного, а снимать с другой планеты было бы опасно. Если Р–отряд атакует мир без аджастора, то с этим миром можно заранее распрощаться.

– З–1 не подвергнется атаке, – сказал Фаустаф. – Мы могли бы послать их прибор.

– Вам решать, – ответил Мэон, поднимаясь. – Я пойду и свяжусь с З–1, – он вышел из комнаты.

– Докладывайте мне о ситуации в любое время, – сказал ему вслед Фаустаф, а затем сообщил оставшимся:

– Думаю, я встречал тех людей, сделавших туннель, обнаруженный вами.

– Кто они – Спасатели или из Р–отряда? – поинтересовался Харви.

– Не знаю. Они не выглядят, как Спасатели, а люди из Р–отряда появляются обычно для нападения. Они не останавливаются в мотелях. – Фаустаф рассказал об этой паре.

Пеппит нахмурился:

– Как мне кажется, это не настоящее имя – Штайфломайс. – Пеппит был одним из лучших лингвистов. Он хорошо знал основные языки альтернативных Земель и многие второстепенные. – Может, немец, но даже тогда…

– Забудем на время о его имени, – сказал Фаустаф. – Думаю послать людей для наблюдения за ними. Неплохо было бы послать двух агентов класса «Н». Нужны записи его голоса, его фото – все, что может пригодиться. Обеспечишь это, Кен?

– У нас есть агенты класса «Н». Они решат, что задание связано с обеспечением безопасности. Агенты еще уверены, что мы – правительственное учреждение.

Фаустаф думал, что парочка уже в Лос–Анджелесе или Фриско. Их машины не настолько приметны, чтобы оставить четкий след. Ему следовало бы взглянуть на их номера, когда он выезжал этим утром. Он допил водку и раскрыл расписание, лежащее на столе, сев между собеседниками.

– Как здесь со свежей водой?

– Нужно бы больше. Пока не установлены большие опреснители, мы вынуждены доставлять ее кораблями с З–6 (это был мир, полностью состоящий из океана пресной воды).

– Хорошо. – Фаустаф был удовлетворен. Его порядком извела проблема З–15. Только один раз он был свидетелем Полного Разрушения – на вымершей теперь З–16 – планете, где погиб его отец, когда СНВ полностью вышла из–под контроля. Не хотелось думать о том, что подобное может повториться.

– У нас новобранец, – сказал Харви. – Геолог из этого мира. Поговорите с ним?

– Это означает поездку на З–1. – Он нахмурился. – Думаю, нужно посмотреть на него. И мне нужно быть на З–1. Необходимо объяснить им насчет аджастора.

– Конечно, профессор. Я сообщу вам, если будет что–то новое по Штайфломайсу и Уайт.

– У вас найдется свободная постель? Мне необходимо поспать. Устал от работы.

– Конечно. Комната № 2 слева от лестницы.

Фаустаф встал и направился к лестнице. Хотя он и провел последние дни без сна, в его привычки входило возобновлять силы, как только предоставится такая возможность.

Он лег в постель и после одного–двух воспоминаний о Нэнси уснул.

III. МЕНЯЮЩЕЕСЯ ВРЕМЯ

Фаустаф проспал почти два часа, затем встал, умылся и вышел из дома, который был отведен под жилье для его команды на З–3.

Он прошел по Китайскому Городку и вскоре оказался перед большим зданием, которое раньше было домом развлечений с салуном, танцзалом и номерами на одну ночь для определенного рода клиентов. Снаружи дом выглядел ветхим, а покраска – тусклой и шелушащейся.

Название дома, согласно рекламной надписи, не было оригинальным: «Золотые Ворота». Фаустаф отворил входную дверь своим ключом и вошел.

Место выглядело почти так же, как и в те времена, пока не было прикрыто легавыми. Сейчас большой танцевальный зал со стойками баров по оба конца был в запущенном состоянии и слегка отсырел. Огромные зеркала покрывали всю стену позади баров, но поверхность их была загрязнена и покрыта толстым слоем пыли.

Посредине, на полу, громоздилось электронное оборудование, скрытое под тусклым металлом, так что его назначение – было трудно угадать. Для непосвященного множество рычагов и индикаторов выглядело просто бессмысленным.

Широкая лестница вела с первого этажа на галерею вверху. Человек, одетый в стандартную Т–образную рубашку, джинсы и мокасины, стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз, на профессора. Фаустаф кивнул ему и стал подниматься по лестнице.

– Привет, Джас.

– Привет, профессор, – улыбнулся Джас Холлом. – Что нового?

– Слишком много. Мне сказали, что у вас новобранец?

– Да. – Джас указал на дверь позади себя и добавил:

– Он там. Обычная вещь. Парень заинтересовался парадоксами окружающей среды. Исследования привели его к нам. Мы его задержали.



Команда Фаустафа набирала рекрутов из людей такого типа, который описал Холлом. Это наилучший способ: он обеспечивал людьми высокого уровня образования и позволял сохранить тайну. Профессор не любил секретов ради самих секретов, он оповещал о своих делах правительства, иногда заявлял о себе, когда опыт подсказывал ему, что официальные представители, знавшие о его работе и его организации, сами будут полезны для этого.

Профессор прошел по галерее и остановился перед дверью, на которую указал ему Холлом, но перед тем как войти, он кивнул вниз, на оборудование:

– Как работает аджастор? Давно его использовали?

– Аджастор и туннелер – в порядке… Туннелер вам сегодня понадобится?

– Возможно.

– Я спущусь и проверю его. Мэон, если он вам нужен, в комнате связи.

– Его я уже видел. Поговорю с новобранцем.

Фаустаф постучал в дверь и вошел.

Новобранец был высоким, хорошего сложения молодым человеком лет двадцати пяти, со светлыми волосами. Он сидел в кресле, читая один из журналов, взятый со стола в центре комнаты. Увидев Фаустафа, он поднялся.

– Я – профессор Фаустаф. – Он протянул руку. Светловолосый молодой человек пожал ее, слегка смутившись.

– Я – Джерри Боуэн. Геолог, сейчас учусь в университете.

– Вы обнаружили изъян в содержании «ИСТОРИИ СУШИ», не так ли?

– Да, но не геология, а экология Великой Америки взволновала меня. Я начал расспрашивать. Но все оказываются глухими, когда разговор заходит о некоторых вещах. Вроде как…

– Массовая галлюцинация? И вы стали проверять, да?

– Да. Я обнаружил это место. Нашлось объяснение, которое может поддержать страну. Я попытался поговорить с одним из ваших людей. Он рассказал мне многое. В это трудно поверить.

– Вы имеете в виду альтернативные Земли?

– Все, что происходит с нами.

– Хорошо. Я расскажу вам о них, но должен предупредить, что если после этого разговора вы не присоединитесь к нам, то мы будем вынуждены поступить так, как обычно поступаем в таких случаях…

– Как?

– У нас есть аппарат для безболезненного прочищения мозгов. Он исключит из вашей памяти не только всякую мысль о нас, но и все, что могло привести вас сюда. Годится?

– Разумеется…

– Я намерен проиллюстрировать вам, что не обманываю, говоря о субпространственных альтернативных мирах. Я возьму вас на другую Землю – мою родную планету. Мы называем ее Земля–1. Это самый молодой из альтернативных миров.

– Самый молодой? Все это трудно себе представить.

– Сможете представить, когда увидите больше. У нас немного времени. Вы готовы к путешествию?

– Конечно! – Боуэн был нетерпелив. У него был пытливый ум, и Фаустаф мог бы сказать, что, вопреки его энтузиазму, интеллект его обрабатывал всю информацию, взвешивая ее. Это неплохо. И это значит, подумал еще Фаустаф, что не понадобится много времени, чтобы его убедить.

Когда Фаустаф и Джерри Боуэн спустились на первый этаж, Джас Холлон колдовал у самой большой машины. Чувствовалось, как вибрирует пол. Работали некоторые индикаторы.

Профессор остановился перед аппаратом, проверяя показания.

– Хорошо работает, – он посмотрел на Боуэна. – Несколько минут, и все будет готово.

Спустя две минуты из машины послышалось тонкое жужжание. Затем пространство перед туннелером наполнилось клубящимся туманом, который закручивался в спираль, мерцая разными цветами. Часть комнаты перед аппаратом стала призрачной и, наконец, исчезла совсем.

– Туннель готов, – пояснил Фаустаф Боуэну. – Пойдем.

Боуэн последовал за ним к туннелю, проложенному машиной через субпространство.

– Как это работает? – спросил Боуэн.

– Потом все расскажу.

– Минутку, – сказал Холлом, поправляя в аппарате что–то. – Чуть не отправил вас на З–13, – он засмеялся. – Теперь порядок!

Фаустаф шагнул в туннель, увлекая за собой Боуэна. Он шел первым. «Стены» туннеля были серыми и туманными, они казались тонкими, и за ними был вакуум, более плотный, чем в космосе. Фаустаф заметил, что Боуэн понял это и содрогнулся.

Через 90 секунд, сопровождаемый зудом в коже, но без каких–либо болезненных ощущений, Фаустаф вступил в реальную комнату – складское помещение фабрики или склад товаров. Боуэн сказал:

– Ух! Это было похуже, чем туристский поезд!

Оборудование в этом помещении было таким же, как и там, откуда они только что вышли. Открылась стальная дверь, и вошел невысокий толстый человек в обычном, ничем не примечательном костюме. Он снял очки. Казалось, он был изумлен и обрадован, идя навстречу Фаустафу.

– Профессор! Я услышал, что вы идете!

– Привет, доктор Мэй. Рад вас видеть! А это Джерри Боуэн с З–3. Возможно, он будет работать с нами.

– Хорошо, хорошо. Вам понадобится лекционная комната, э… – Мэй помедлил и скривил губы. – Нас беспокоило, что наш аджастор передается на З–15. Вы знаете, строим новый, но…

– Это сделано по моему распоряжению. И простите, доктор. З–1 никогда не подвергалась нападению. Здесь наиболее безопасно.

– И все же это рискованно. Они могут выбрать этот момент. Простите за напоминание, профессор, но если нас застигнет СНВ, нам нечем будет обороняться.

– Да–да… сейчас в лекционный зал.

– Я оставлю вас, чтобы не мешать.

– Сообщите, если будут плохие новости. Я жду известия с З–3 и З–15. Р–отряд угрожает им обеим.

– Ясно.

Боуэну показалось, что коридор проходит по большому офису. Они поднялись по эскалатору.

В действительности же здание было центральным штабом организации Фаустафа – многоэтажное сооружение, расположенное на одной из главных улиц Хайфы. Оно было зарегистрировано как контора Транс–Израильской Экспортной Компании. Если бы власти когда–нибудь заинтересовались им, они бы узнали только то, что им позволил бы сам Фаустаф. Отец Фаустафа был известной фигурой в Хайфе, и о его таинственном исчезновении ходили легенды. Но, благодаря доброму имени своего отца, Фаустаф мог не беспокоиться.

На двери комнаты, предназначенной для сообщений, висела табличка «Лекционный Зал». Внутри стояли несколько рядов кресел, повернутых к небольшому экрану. С одной стороны от экрана стояла грифельная доска.

– Садитесь, господин Боуэн, – пригласил доктор Мэй, в то время как Фаустаф подошел к доске и опустился в кресло. Мэй сел рядом с Боуэном, скрестив руки.

– Я буду, по возможности, краток, – сказал Фаустаф. – Воспользуемся слайдами и фильмами для иллюстрации того, о чем я буду говорить. Я, конечно, также отвечу на вопросы, а доктор Мэй ознакомит вас с деталями, о которых вы захотите узнать. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Боуэн.

Фаустаф щелкнул выключателем, и свет в помещении погас.

– Хотя кажется, что мы путешествуем через субпространственные уровни многие годы, – начал он, – на самом деле мы осуществляем это, начиная с 1971 года, то есть 28 лет. Альтернативные Земли были открыты моим отцом, когда он работал здесь, в Хайфе, в технологическом институте…

На экране появилось изображение – высокий, несколько мрачный человек, полная противоположность другому Фаустафу – его сыну. Фаустаф–старший был худым, с большими и очень грустными глазами, большими руками и ногами.

– Это он. Он был физиком–ядерщиком, и весьма неплохим. Родился в Европе, провел некоторое время в немецком концлагере, перебрался в Америку и участвовал в создании Бомбы. Он уехал из Америки сразу после взрыва в Хиросиме, путешествовал, присоединился к работам в Английском центре Ядерных Исследований, а затем переехал в Хайфу, где осуществлялись интересные работы с частицами высоких энергий. Мой отец немного занимался этим. Его задачей, в тайне от всех, кроме меня и матери, была попытка создать прибор, позволяющий фиксировать и предотвращать ядерные взрывы. Дурацкая мечта, и у него хватило рассудка понять это. Но он никогда, не бросал работу, если оставался хотя бы один шанс, или, по крайней мере, он думал, что оставался… Его собственные работы с частицами высоких энергий подсказали ему идею, что прибор безопасности можно создать, используя эффект корректирующих воздействий на нестабильные элементы направленным потоком частиц высоких энергий, которые, взаимодействуя с возбужденными частицами, образовывали однородные соединения типа панциря вокруг нестабильных атомов, как бы «успокаивая» их. У некоторых ученых в Технологическом институте были такие же мысли, и начались исследования. Отец работал в течение года, и вскоре был создан прибор, аналогичный нашим аджасторам, но более примитивный. Тем временем умерла моя мать. Однажды он и несколько других ученых испытывали машину, но ошиблись при настройке. Налаживая уровни, они создали первый «туннель». Они не поняли, что это такое в действительности, но вскоре исследования дали им информацию о субпространственных альтернативных Землях. Позднее исследователи, параллельно работавшие над аджастором, туннелером и инвокаром, узнали о двадцати четырех альтернативных Землях, кроме нашей собственной. Они существовали в «субпространстве», как его назвали мой отец и его группа. За год исследований осталось только двадцать альтернативных Земель, и они наблюдали полное уничтожение одной из планет. К концу второго года осталось только семнадцать, и ученые приблизительно узнали, что случилось. Происходило полное разрушение атомной структуры планет. Оно начиналось с маленькой области и распространялось вширь, пока вся планета не превращалась в газ, а газ не рассеивается в пространстве, не оставляя и следа от планеты. Небольшие области разрывов мы теперь называем Локализацией нарушения вещества и можем с ними бороться. То, что мой отец считал видом природного феномена, как оказалось позднее, было работой разумных существ, у которых имелись аппараты для создания разрыва пространства. Хотя мой отец был полон научной любознательности, вскоре он был напуган поистине фантастическими размерами уничтожения жизни при разрушении альтернативных Земель. Разрушение планет было хладнокровным коварным убийством миллиардов людей в год. И эти планеты, прибавил бы я, сходны с нашей собственной – и с вашей собственной, господин Боуэн – с примерно теми же принципами цивилизации, примерно таким же научным развитием – все они были похожи, и все они тем или иным путем приходили к смерти – наступал застой. Мы так и не знаем, почему это происходит.

На экране снова возникла картинка. Это была нe фотография, а рисунок художника, представляющий мир того же типа, что и Земля, и с Луной такой же, как у Земли. Картинка изображала планету с различными оттенками серого цвета.

– Это З–15, – сказал Фаустаф. – Так она выглядела десять лет назад…

Джерри Боуэн увидел мир зеленых и голубых тонов. Он не узнал его.

– Так выглядит З–1, – сказал Фаустаф.

Появилась следующая картинка. Шар из зеленого обсидиана, туманный, сумеречный, странный, с обитателями, похожими на вампиров.

– Так не менее десяти лет тому назад выглядела З–14, – произнес Фаустаф.

Следующая картинка, которую увидел Боуэн, представляла примерно то же, что изображено на второй, – преимущественно синие и зеленые тона с четко выраженными очертаниями материков.

– Это З–13, – сказал Фаустаф.

Мир из ярких кристаллов гексагональной структуры, точно пчелиные соты. Скопления земли и воды заполняли некоторые ячейки. Слайд показал обитателей этого странного мира.

– А это З–13, какой она была…

Боуэн увидел еще одну картинку, идентичную двум другим.

Планеты повторялись – миры гротескных, фантастических джунглей, равнин, морей. И только З–3 была схожа с З–1.

– А вот З–2 – мир, который резко остановился в своем развитии, по нашим срокам, около 1960 года. Нам не понять, почему это происходит, даже после того, как затормозилась З–3, насколько я помню, после 1950–го. Это внезапное прекращение всех видов прогресса все еще остается для нас загадкой. Как я уже говорил, изменения происходят с людьми, со всеми сразу. Они ведут себя так, будто живут в бесконечном сне в прошлом. Старые книги и фильмы, где изображены различные страны, кроме той, которую они знают, воспринимаются как шутка или полностью игнорируются. Это настигает всех одновременно, и только немногие, как, например, вы, господин Боуэн, «прерываются». Во всех остальных отношениях люди вполне нормальны.

– Каково же объяснение перемен в этих мирах? – спросил Боуэн.

– Я подхожу к этому. Когда отец и его группа впервые описали альтернативные миры в субпространстве, те уничтожались, как я говорил, насильственно. Они нашли путь остановить это всеобъемлющее разрушение, создав аджасторы, с помощью которых можно было контролировать Ситуации НВ при их обнаружении. Для того чтобы быть готовым управлять СНВ вовремя и там, где они возникают, мой отец и его группа начали собирать рекрутов и вскоре создали большую организацию, почти такую же, как у меня сейчас. Хорошо оснащенные команды подготовленных физически и психологически людей были посланы на другие Земли, тогда таковых было пятнадцать, а не четырнадцать, как теперь. Постепенно организация росла, не без помощи некоторых официальных лиц израильского правительства, правительства того времени, которые также помогали сохранять деятельность моего отца и его группы в секрете. Аджасторы были построены и установлены на всех планетах. Посредством стабилизирующего воздействия этих приборов люди могли исправить и подчинить СНВ, но степень успеха зависела от стадии, на которой СНВ была обнаружена. Такое положение сохраняется и сейчас. Хотя мы можем «гасить» разрушение материи, возвращая ее к первоначальным формам, мы не в состоянии восстановить ее полностью. Так, З–15 – это мир серого пепла, который извергается тысячами вулканов, образовавшимися на ее поверхности; З–14 – ничто, кроме стеклянных скал, а З–13 – в основном кристаллические структуры. Ближе к З–1 миры более знакомы, и, в частности, З–2, З–3, З–4. Вот З–4 повезло, ее развитие остановилось незадолго до первой мировой войны. Но она состоит сейчас в основном из Британских островов, Южной и Восточной Европы – остальное либо пустыня, либо океан.

– Итак, ваш отец основал организацию, и вы теперь возглавили ее, не так ли? – из темноты спросил Боуэн.

– Мой отец погиб при полном уничтожении З–16. Там СНВ вышла из–под контроля.

– Вы говорили, что СНВ – это не естественное явление, что кто–то вызывает ее… Кто же?

– Мы не знаем. Мы называем их Р–отрядом – Отрядом Разрушителей. Теперь их делом стало атаковать наши станции, одновременно создавая Ситуации НВ. Они убили уже много людей.

– Я должен сказать, что трудно поверить в то, что такая организация, как ваша, существует и делает такую работу.

– Она создана много лет назад. Ничего странного. Мы справляемся.

– Вы говорили все время об альтернативных Землях, а как насчет этого во Вселенной? Помню, я читал о теории альтернативных Вселенных несколько лет назад.

– Мы уверены, что существуют только альтернативные Земли и, в некоторых случаях, их спутники. К сожалению, космические полеты оставляют желать лучшего, иначе мы дополнили бы практику теорией. Мой отец сделал этот вывод в 1985 году, когда второй управляемый космический корабль достиг Марса и исчез. Было объявлено, что на обратном пути он попал в метеоритный поток. В действительности он оказался на З–5, его экипаж погиб от перегрузок при прохождении субпространства. Это явилось доказательством того, что в пространстве вокруг Земли нет альтернативного субпространства. Естественное ли это состояние или вызванное искусственно, я не знаю. Этого мы еще не поняли.

– Вы думаете, что действуют какие–то силы, независимые от вас?

– Да. Наличие Р–отряда говорит об этом. Но хотя мы и ведем широкие поиски, мы не находим следов, указывающих на то, что у них есть путь, откуда они приходят, хотя это может быть где–то на З–1. Почему они уничтожают планеты и особенно население этих планет, я не могу понять. Это бесчеловечно.

– А какой во всем этом смысл для вас, профессор… рисковать стольким?

– Сохранить разумную жизнь, – ответил Фаустаф.

– Это все?

– Это все, – засмеялся Фаустаф.

– Итак, Р–отряду противостоит в основном лишь ваша организация?

– Да, – Фаустаф помедлил. – Существуют, правда, люди, которых мы называем Спасателями. Они появились с нескольких Земель, но в основном с З–1, З–2, З–3 и З–4. По разным признакам они обнаружили нашу организацию и поняли, чем она занимается. То ли они нашли нас из любопытства, как вы, например, а может, наткнулись случайно. Уже многие годы они организуются в банды, которые проникают через субпространство, грабят все, что можно, и продают в те миры, где это нужно, используя З–1 в качестве основной базы, как и мы сами. Они – пираты, применяют технику, сравнимую с нашей. Они не опасны. Слегка кого–то раздражают, вот и все.

– Нет вероятности, что они связаны с этими Р–отрядами?

– Нет. Хотя бы потому, что уничтожение планет не в их интересах.

– Да, я не подумал.

– Итак, это основное. Вы убеждены?

– Убежден и увлечен. Остались некоторые детали, в которых я хотел бы разобраться.

– Думаю, доктор Мэй сможет помочь вам?

– Да.

– Вы присоединяетесь к нам?

– Да.

– Хорошо. Доктор Мэй объяснит вам то, что вы захотите узнать, затем вы свяжетесь здесь с некоторыми людьми. А сейчас я вас покидаю, если вы не возражаете.

Фаустаф попрощался с Боуэном и Мэем и вышел из лекционной комнаты.

IV. СПАСАТЕЛИ

Фаустаф вел свой «бьюик» к центру Сан–Франциско, где были расположены его личные апартаменты. Солнце садилось, и город выглядел романтичным и умиротворенным. На дорогах было мало транспорта, и он развил хорошую скорость.

Он припарковал машину и вошел в старый дом, стоящий на холме, откуда открывался красивый вид на залив.

Старый лифт поднял его наверх, и он уже хотел войти, но вспомнил, что отдал свой ключ Нэнси. Фаустаф позвонил. Профессор все еще был одет в пляжную рубашку, шорты и мокасины, как и день назад, когда уезжал из Лос–Анджелеса. Прежде всего ему требовались душ и смена белья. Нэнси открыла дверь.

– Это ты? – она улыбнулась. – Заботы прошли?

– Заботы? О, да. Все в порядке. Забудь о них. – Он засмеялся и обнял ее, приподнял и поцеловал. – Я голоден. Есть что–нибудь в холодильнике?

– Еды достаточно, – улыбнулась она.

– Тогда давай что–нибудь поедим и пойдем спать, – теперь он забыл, что намеревался принять душ.

– Прекрасная идея, – согласилась она.

Поздно ночью зазвонил телефон. Фаустаф сразу проснулся и поднял трубку. Нэнси беспокойно заворочалась, но не проснулась.

– У телефона Фаустаф.

– Это Мэон. Известия с З–15. Дела неважные. У них один раз появился Р–отряд. Они нуждаются в помощи.

– Там нужен я. Так?

– Э… да. Я думаю, дело серьезное.

– Ты в штабе?

– Да.

– Я скоро буду.

Фаустаф положил трубку и встал. Он снова действовал осторожно, боясь побеспокоить Нэнси, которая спала. Он надел черную Т–образную рубашку, черные носки, брюки и старые мокасины.

Вскоре он вел свой «бьюик» по Китайскому Городку и довольно быстро подъехал к «Золотым Воротам», где его ждали Мэон и Холлом.

Холлом возился с туннелером, его лицо выглядело беспомощным. Фаустаф подошел к бару, достал бутылку водки и поставил на стол несколько стаканов.

– Хочешь выпить?

Холлом зло помотал головой.

Мэон внимательно посмотрел на Холлома.

– У него проблемы, профессор. Не может сделать туннель достаточной глубины. Не достигает З–15.

Фаустаф кивнул.

– Я уверен, что там действует большой Р–отряд. Так было на З–6, помнишь? – Он налил себе большой стакан и выпил. Он не стал мешать Холлому, который прекрасно разбирался в туннелерах и сам бы попросил помощи, если бы нуждался в ней. Профессор налил себе еще порцию и стал напевать одну из своих любимых песенок, которые помнил еще с молодых лет: «Тогда возьми меня, исчезающего через кольца дыма, в мыслях, сквозь туманные руины времени, призрачные испуганные деревья, к продуваемому ветром берегу вдали от кружащегося предела безумного горя…». Это была дилоновская «Господин музыкант на тамбурине» – Фаустаф предпочитал старые песни, не особенно интересуясь современной популярной музыкой, которая была слишком претенциозна для его вкуса.

– Извините, профессор, – обратился к нему Холлом, – я пытаюсь сосредоточиться.

– Прости, – сразу прервал пение Фаустаф. Он задумался, пытаясь вспомнить, как давно он был на З–6, когда там возникли затруднения.

Внезапно Холлом закричал:

– Быстро, быстро, быстро, я не смогу… удерживать его долго!

Воздух перед аппаратом начал колебаться. Фаустаф поставил стакан на стол и поспешил вперед. Вскоре оформился туннель. Он мерцал сильнее, чем обычно, и казался очень неустойчивым. Фаустаф знал, что если туннель разрушится, он окажется в субпространстве и немедленно погибнет. Не испытывая сильного страха смерти, Фаустаф все же любил жизнь и не радовался возможности с ней расстаться. Все же он вступил в туннель и вскоре уже двигался вдоль его серых стен. Это путешествие было самым длинным из всех, которые он совершил, и заняло около двух минут, пока он не вышел наружу.

Его приветствовал Пеппит. Он был одним из добровольцев, которые приехали с новой командой на З–15. Пеппит выглядел изможденным.

– Рад вас видеть, профессор. Простите, что не воспользовался инвокаром. Он накрылся.

Инвокар был вроде субпространственного ковша, работающего по принципу, общему для машин, используемых при эвакуации агентов из опасных в плане СНВ зон, или доставки их сквозь измерения при помощи туннеля. Туннель был безопаснее, так как инвокар работал по принципу образования некоторого вида брони вокруг человека и проталкивания его через субпространство, иногда разрушался, и тогда человек, перемещаемый с помощью инвокара, пропадал.

– У вас серьезные неприятности?

Фаустаф осмотрелся. Он находился в большой естественной пещере. Было сумрачно, пол отдавал влагой, неоновые лампы горели на стенах, наполняя пещеру неверным светом, который плясал, как языки пламени. Повсюду громоздилась электронная аппаратура, по большей части ненужная. Два человека у дальней стены работали с чем–то, лежащим на верстаке. По полу тянулись кабели. Вокруг сновали еще несколько человек. У них в руках были лазерные винтовки, силовые батареи висели за спиной. Винтовки были поставлены американским правительством с З–1. Специалисты в Хайфе пытались наладить их производство, но так и не достигли какого–либо успеха. Обычно люди Фаустафа не были вооружены, и Фаустаф не отдавал приказ стрелять по Р–отряду. Очевидно, кто–то посчитал, что это необходимо. Сам Фаустаф не одобрял такие методы, но решил ничего не выяснять, когда это уже было сделано. В одном профессор всегда был непреклонен – их дело, как и дело врачей, спасать жизнь, а не отбирать ее. В этом был весь смысл его организации.

Фаустаф знал, что его присутствие на З–15 не могло иметь практического значения. Люди, посланные сюда, готовы к работе в самых тяжелых, условиях, но он был уверен, что его присутствие требуется для моральной поддержки. В общем, Фаустаф не занимался самоанализом. Во всех случаях вне своей научной деятельности он руководствовался чувствами, а не здравым смыслом. Он пришел к выводу, когда на него снизошло откровение, что «размышления вызывают беспокойство».

– Где остальные? – спросил он Пеппита.

– С аджастором. В районах 33, 34, 41, 42, 49 и 50 было временное затишье, но потом снова появился Р–отряд. Очевидно, эти районы служат плацдармом. Мы пытаемся взять их под контроль. Я сейчас лечу туда.

– Я тоже, – Фаустаф улыбнулся человеку, шедшему к выходу.

Пеппит восхищенно покачал головой:

– Их настроение улучшится. Не знаю, как это у вас выходит, профессор, но вы заставляете людей забывать о неприятностях.

Фаустаф рассеянно кивнул. Пеппит включил пульт напротив большой стальной двери. Заскользив вбок, она открылась, и все увидели холодный серый пепел, бледное небо, с которого непрерывно падал, подобно дождю, тот же пепел. В воздухе пахло серой. Фаустаф был знаком с условиями жизни на З–15, где из–за деятельности вулканов, разбросанных по всей планете, люди были вынуждены обитать в пещерах подобно той, откуда они только что вышли. Но жили они довольно комфортабельно, благодаря грузам, отправляемым Фаустафом из более «счастливых» миров.

Джип, покрытый слоем пепла, ждал снаружи. Пеппит забрался в него, а Фаустаф устроился на заднем сидении. Пеппит завел двигатель, и джип двинулся через равнину пепла. Кроме звука двигателя джипа, ничего не нарушало царившей вокруг тишины, везде кружился и падал пепел. Иногда, когда дым немного рассеивался, у горизонта была видна линия действующих вулканов.

В горле у Фаустафа першило от пыли, носившейся в воздухе, насыщенной серой. Это был серый вариант Дантова ада.

Позднее показались искусственные сооружения, наполовину похороненные под пеплом.

– Это одна из наших передающих станций, не так ли? – заметил Фаустаф.

– Да, это ближайшая, которой достигают наши вертолеты с главной базы, не испытывая проблем с горючим. Сейчас как раз ожидается вертолет.

Несколько человек стояли в стороне от станции. Они были одеты в защитные костюмы, кислородные маски и массивные темные очки. Фаустаф не мог видеть вертолета – единственно возможного здесь транспорта подобного типа. Но когда они остановились, сверху послышался шум и вскоре вертолет сел поблизости, звеня лопастями винта.

Когда вертолет приземлился, от станции к нему направились два человека. Они несли развевающиеся на ветру костюмы, которые носили здесь все. Они подбежали к джипу.

– Мы должны одеть костюмы, профессор, – сказал Пеппит, – а то я беспокоюсь.

Фаустаф поморщился.

– Хорошо, раз мы должны…

Он взял предложенный ему костюм и стал натягивать его поверх своей одежды. Костюм был тесноват, а Фаустаф ненавидел чувство тесноты. Он надел маску и очки. И сразу стало легче дышать и смотреть.

Пеппит направился через мягкий и вязкий пепел к вертолету. Они забрались на сидения пассажиров. Пилот повернул голову.

– Топливо на исходе. Надолго не хватит.

– Как дела с СНВ? – спросил Фаустаф.

– Плохо, насколько я знаю. Здесь появились Спасатели, мы их видели – кружатся, как саранча.

– Здесь они особенно не поживятся.

– Только в уцелевших районах, – сказал пилот.

– Конечно, – согласился Фаустаф.

Воруя или подбирая оборудование, принадлежащее организации Фаустафа, Спасатели грабили уцелевшее, как только им предоставлялась такая возможность. После нападения Р–отряда это было легко сделать. Хотя они терпеть не могли Спасателей, команда Фаустафа получила приказ не противодействовать им. Спасатели были готовы применить силу при необходимости, поэтому осуществляли набеги без осложнений.

– Вы не знаете, какая банда здесь действует? – спросил Фаустаф, когда вертолет заправили горючим.

– Две шайки работают вместе, как мне кажется, Гордона Огга и кардинала Орелли.

Фаустаф кивнул. Он знал обоих. Встречался с ними ранее несколько раз. Кардинал Орелли был с З–4, а Гордон Огг – с З–2. Оба были из тех людей, исследования которых привели к открытию существования организации Фаустафа, и они работали на нее некоторое время. Большинство их шаек состояло из подобных им людей. У Фаустафа было не так много дезертиров, но большинство из них стали Спасателями.

Вертолет стал подниматься в воздух, насыщенный золой. Через полчаса Фаустаф мог увидеть первые признаки СНВ.

Ситуация Нарушения Вещества простиралась примерно в радиусе десяти миль. Тут не было серого пепла – только картина быстроменяющихся цветов и разрывающий перепонки шум.

Фаустаф с трудом заставил себя смотреть и слушать СНВ. Ему знакомы были вид и звуки разрушения, нестабильности материи, но он никак не мог привыкнуть к этому.

Огромные спирали из праха закручивались на сотни футов вверх и снова падали. Шум был почти невыносим, как будто набегали тысячи волн и трепетали огромные стальные листы, закручиваясь и разрываясь.

По периметру этого ужасающего примера агонии природы жужжали машины и вертолеты. Был виден большой аджастор, доставленный к СНВ, люди и техника выглядели карликами рядом с буйством нестабильных элементов.

Теперь они вынуждены были использовать для разговоров радио, но даже и тогда голос с трудом пробивался через шум помех.

Вертолет приземлился, и Фаустаф выпрыгнул из него, спеша к аджастору.

Один из людей около прибора следил за показаниями и регулировал уровни.

Фаустаф тронул его за плечо.

– Да? – голос человека прозвучал будто бы издалека, прорываясь сквозь шум.

– Я Фаустаф. Как обстановка?

– Более или менее стабилизировалась, профессор. А я – Хелден.

– Кажется, с З–2?

– Правильно.

– Где первая команда с З–15 или то, что от нее осталось?

– Отправлены на З–1. Будем надеяться на лучшее.

– Хорошо. Я слышал, вас снова атаковал Р–отряд?

– Да, вчера. Они необычайно интенсивны. Вы ведь знаете, они нападают и сразу же удирают, никогда не рискуя, но сейчас было иначе. Боюсь, мы убили одного из них. Мгновенная смерть – так получилось, простите.

Фаустаф сдержался. Ему была ненавистна мысль о смерти, в особенности – о насильственной смерти.

– Могу ли я что–нибудь сделать? – спросил он.

– Ваши советы могут быть полезны. Такого раньше не случалось. Мы пытаемся усмирить квадрат 50. Что–то у нас не получается. Вы когда–нибудь встречались с чем–то подобным?

– Только однажды на З–16.

Хелден промолчал, хотя его замешательство было заметно. Раздался настойчивый голос:

– Вертолет–36 вызывает базу. СНВ распространяется на квадрат 41. Переведите аджастор туда и поспешите.

– Нужны еще аджасторы большой мощности! – Хелден кричал, чтобы перекрыть голосом шум вертолета, зацепившего аджастор магнитным краном.

– Знаю! – прокричал в ответ Фаустаф. – Но мы не в состоянии, – он смотрел, как магнит входит в контакт с аджастором, поднимает его вверх и уносит отсюда в квадрат 41. Аджасторы было трудно строить. И было бы безрассудно перебрасывать дополнительные приборы с других Земель.

Дилемма была неразрешима. Фаустаф надеялся, что один аджастор в конце концов справится с обнаружением и ликвидацией на этой планете СНВ.

Голос Пеппита, который он узнал сразу, произнес:

– Что вы думаете по этому поводу, профессор?

Фаустаф покачал головой:

– Не знаю. Идем к вертолету и облетим весь район по периметру.

Они залезли в вертолет на свои места. И Пеппит объяснил пилоту, что от него требуется. Вертолет поднялся в воздух и начал облет СНВ. Внимательно всматриваясь сверху, Фаустаф заметил, что уже можно контролировать СНВ. Это было видно по окраске. Когда был представлен весь спектр цветов, как сейчас, элементы в конце концов возвращались в исходное состояние. Когда они только начинали работу с СНВ, приходилось иметь дело с лилово–голубыми оттенками. Когда такое случалось, помочь чем–либо было уже невозможно. Фаустаф сказал:

– Было бы лучше как можно скорее переместить коренное население в безопасное место.

– Невозможно эвакуировать всех, – пробурчал Пеппит.

– Знаю, – тяжело вздохнул Фаустаф. – Но мы должны сделать все, что в наших силах. Мы должны подготовить безопасное место. Желательно найти какие–нибудь незаселенные области, чтобы они не контактировали с жителями другого мира. Такого еще не случалось, и я не уверен, что встреча двух разных цивилизаций ничего не преподнесет нам… Не следует создавать себе проблемы, хватит существующих, – ему на память пришел Штайфломайс. – Могут подойти скандинавские леса на З–3. – Уже мысленно он понимал, что с З–15 покончено. Он был наполовину уверен в этом, но умом боролся с пораженческим чувством, начинавшим охватывать его.

Внезапно пилот воскликнул:

– Смотрите!

В отдалении показались шесть вертолетов, летевших сомкнутым строем.

– Не наши, – пояснил пилот, – я возвращаюсь на базу.

– Кто они? – спросил Фаустаф.

– Возможно, агенты Р–отряда. А может быть, Спасатели, – ответил Пеппит.

– Р–отряд? Опять?

Р–отряды редко нападали более одного раза, после того как создавали СНВ.

– Я думаю, они твердо решили разрушить З–15, – сказал Пеппит. – Вы знаете, профессор, мы будем защищаться. Ставкой является жизнь людей.

Фаустаф никогда не был в состоянии построить логическое объяснение, оправдывающее отнятие жизни во имя ее сохранения. И его разум был смущен, когда он кивнул и сказал, чувствуя стеснение в груди:

– Хорошо.

Вертолет приземлился возле аджастора, пилот выскочил из него и доложил Хелдену обстановку. Хелден устремился к Фаустафу и Пеппиту, надевая шлем. Затем радио заговорило на полную мощность:

– Тревога! Тревога! Все отряды в квадрат 50. Р–отряд угрожает нападением на аджастор.

В считанные секунды вертолеты устремились к квадрату 50, и из них стали выскакивать вооруженные люди.

Фаустаф чувствовал себя бесконечно подавленным, когда увидел, как они занимают оборонительные позиции вокруг аджастора.

Затем появились вертолеты Р–отряда.

Фаустаф увидел черные фигуры, казавшиеся безлицыми из–за черных масок, полностью закрывавших их головы. В руках у них было оружие.

Внезапно с одного из передовых вертолетов Р–отряда ударило копье концентрированного света лазерной винтовки. И один из стоящих на земле людей упал без малейшего звука. Защитники, окружавшие аджастор, начали нацеливать перекрестья своих винтовок и лазеров в приближавшиеся вертолеты. Те попытались увернуться, но один, попав в перекрестье огня, взорвался.

Как крошечные смертоносные прожекторы, лучи ударили снова и потом еще раз. И тот факт, что Р–отряд использовал снаряжение с З–1, доказывал, что они – оттуда. Единственным аппаратом, которым они обладали, но не владел Фаустаф, был Разрушитель Вещества. Фаустаф рассмотрел вертолет, что нес его, – тот летел сзади остальных и гораздо ниже.

Большинство людей из его организации погибли, и он едва удерживал стон, скрежеща зубами: он чувствовал беспомощный гнев, который никогда ранее не доводил его до ответного удара по человеку, совершившему убийство.

Еще один вертолет взорвался, другой потерял управление и влетел в СНВ. Фаустаф видел, как он невероятно засветился, его контуры начали деформироваться и увеличиваться, становиться неясными, пока не исчезли совсем. Фаустаф дрожал. Он не был в восторге от своего посещения З–15.

Затем он увидел, что несколько защитников аджастора упали в одном месте, и понял, что атакующий Р–отряд концентрирует огонь. Он видел, как лазерные лучи коснулись аджастора, как раскалился и загорелся белым пламенем металл. Вертолеты поднялись выше и улетели. Их миссия была выполнена.

Фаустаф подошел к аджастору.

– Где Хелден? – спросил он.

– Лежит рядом, – ответил один из людей и указал на труп.

Фаустаф выругался и принялся проверять показания индикаторов аджастора. Они были полностью нарушены. Аджастор все–таки еще действовал, его центральные блоки не пострадали, но Фаустаф сразу понял, что на восстановление прибора уйдет много времени. Почему Р–отряды настолько усилили свои атаки, рискуя жизнью, даже теряя при этом людей, почему?… Это было не характерно для них. Обычно они действовали по принципу «ударь и убеги».

Фаустаф гнал эти вопросы из головы. Нужно было решать более безотлагательные проблемы. Он перевел регулятор передатчика в своем шлеме на полную мощность и закричал:

– Немедленно собирайте Совет по всеобщей эвакуации населения! Вырабатывайте первичный план эвакуации. СНВ усиливается, и мы не успеем глазом моргнуть, как планета разрушится.

Вертолет с магнитным краном начал кружиться над аджастором, но Фаустаф отрицательно замахал руками. Прибор был тяжелым, и потребуется значительное время для доставки его на базу. Сейчас более важным делом была эвакуация людей из района. Все это он сказал по радио пилоту. Перед завесой разрушающейся материи отчаянно работали команды, стараясь быстрее выбраться и покинуть опасную зону. Фаустаф помогал людям в вертолетах и давал необходимые инструкции. Вертолетов было недостаточно, чтобы забрать всех сразу. Эвакуацию планировалось осуществить в два этапа.

Наконец взлетел последний вертолет. Оставалась еще группа людей, включающая Фаустафа и Пеппита.

Фаустаф с отчаянием оглянулся на СНВ, замечая, что спектр медленно смягчился, и это был опасный сигнал. Он оглянулся и увидел несколько наземных транспортных машин, пересекавших пустыню по направлению к ним. Этот транспорт не был похож на джипы или грузовики его организации. Когда машины подъехали ближе, он смог различить фигуры, одетые в странные костюмы.

Сидящий в одной из машин человек был облачен во все красное: красная шапочка на голове, красная сутана, покрывающая почти все тело, красная кислородная маска, прикрывающая его рот и нос, но Фаустаф узнал его по костюму.

Это был Орелли, глава одной из самых больших банд Спасателей. Одна лазерная винтовка была у него за спиной, другая – лежала на коленях.

Голос Пеппита прорвался сквозь шум:

– Спасатели. Не теряют времени даром. Видимо, они хотят заполучить аджастор.

Бойцы подняли оружие, но Фаустаф закричал:

– Не стрелять! Аджастор нам не нужен! Если уж они рискуют жизнями ради него, то пусть он им и достанется.

Теперь Фаустаф мог различить фигуру, сидящую в машине рядом с Орелли. Очень высокий, худой человек, в зеленой застегнутой на все пуговицы куртке, покрытой пеплом, в черных брюках и ботфортах. В руках у него был автомат. Маска болталась на груди. Его лицо было карикатурой на аристократа викторианской эпохи, с тонким клювообразным носом, черными усами и без подбородка. Это был Гордон Огг, который раньше занимал высокий пост в организации Фаустафа.

Джип подъехал ближе. И Орелли вежливо поклонился группе людей, стоящих у разрушенного аджастора.

– Мне кажется, что право на добычу за нами, профессор. Я уверен, что это профессор Фаустаф, в «просторном» костюме и шлеме. Узнаю приметную фигуру. – Он прокричал это сквозь шум СНВ. Орелли соскочил с джипа и подошел к людям Фаустафа. Огг последовал его примеру, походка у него была похожа на жирафью. Если Орелли был среднего роста и склонен к полноте, то Огг был почти семи футов ростом. Он сжимал в левой руке автомат и, проходя мимо, правую руку протянул Фаустафу. Тот пожал ее, ибо это было легче, чем высказывать недоброжелательность. Огг улыбался неопределенно и утомленно, отбрасывая назад грязные, покрытые золой волосы. За исключением экстремальных случаев, он обычно пренебрегал защитным костюмом. Он следовал примеру англичан 18–го века, изображая из себя аристократа тех времен, как представлял их и их поступки сам. Огг покинул организацию Фаустафа только потому, что хорошо организованные команды были ему скучны. Фаустафу он все же нравился, хотя Орелли он не переваривал за его природную лживость… Даже его острый ум не мог компенсировать редкую по устойчивости неприязнь, которую питал Орелли к Фаустафу, а Фаустаф к нему, человеку с таким сверхъестественно предательским характером, что Фаустаф все время чувствовал себя беспокойным и сбитым с толку.

Глаза Орелли усмехнулись. Он мотнул головой, указывая на аджастор.

– Мы заметили, что Р–отряд вернулся на базу и подумали, что вам, профессор, уже не нужен старый аджастор. Можно на него посмотреть?

Фаустаф промолчал, и Орелли подошел к прибору, внимательно его осматривая.

– Я вижу, он все–таки может работать. Правда, разрушения серьезны. Но я думаю, мы даже смогли бы его починить, если бы захотели, хотя нам, конечно, трудно найти применение аджастору.

– Вы бы лучше быстрее забирали его, – усмехнулся профессор. – Если вы будете ходить вокруг да около и говорить, вас накроет СНВ.

Орелли медленно кивнул:

– Профессор прав, Огг. Пусть люди начинают работать и поторапливаются.

Спасатели стали инструктировать своих людей, какие блоки нужно забрать. И пока Фаустаф, Пеппит и остальные смотрели, Спасатели работали. Огг искоса поглядывал на Фаустафа. Казалось, он немного смущен. Фаустаф знал, что Огг обычно не работает с Орелли, что Огг не любит экс–кардинала так же, как и он сам. Фаустаф предположил, что этих людей свела вместе необходимость создания туннеля на З–15 для успешного проведения операции. Огг должен соблюдать осторожность, чтобы не быть обманутым партнером, когда его помощь уже не понадобится.

Фаустаф отвернулся и посмотрел на СНВ. Медленно, но неуклонно спектр переходил в лилово–голубой, что означало вступление СНВ в полную силу.

V. РАЗРУШЕНИЕ ЗЕМЛИ–15

Когда вертолеты вернулись и забрали оставшихся людей на базу, Спасатели стали упаковывать части аджастора. Фаустаф немедленно приступил к эвакуации своей команды. Он был информирован, что возникают трудности с доставкой населения З–15 на центральную базу. Будучи неосведомленными об организации Фаустафа, люди относились к перемещению с недоверием. Но некоторые из близлежащих подземных общин уже бывали на базе. Изумленные и не способные осознать, где они находятся и что случилось, эти люди, казалось, не узнавали самих себя. Фаустаф с интересом наблюдал за ними, надеясь постигнуть механизм физических перемен, происходящих с населением субпространства. Но его научный интерес не мешал, тем не менее, помогать им. Он понял, что должен отправить нескольких расположенных к нему людей с этими группами, когда они будут перемещены в гигантские лесные зоны З–3.

С некоторыми трудностями группа была все же подготовлена к переходу по туннелю на З–3. Эвакуация началась. Они входили в туннель и двигались по нему, словно автоматы, и многим из них казалось, что они видят странный сон. Глядя на них, Фаустаф внезапно почувствовал себя виноватым перед ними. Когда последний из эвакуируемых прошел туннель, команда стала собирать свое имущество.

Пеппит следил за туннелером и вдруг забеспокоился, заметив, что открытое пространство сильно колеблется. Он повернулся к Фаустафу:

– Я не смогу удерживать его долго, профессор. Мы – последние.

– Я за вами, – ответил Фаустаф.

Пеппит оставил рукоятки управления и вошел в туннель. Фаустафу показалось, что он услышал его крик, когда туннель рухнул.

Он подбежал к туннелеру и суетливо попытался восстановить туннель, но все увеличивающееся разрушение З–15 сделало это невозможным. Теперь ему пришлось отказаться от мысли использовать туннелер, и он надел на запястье диск инвокара, хотя при сложившихся условиях на него было мало надежды. Казалось, что он попал в ловушку гибнущего мира. Фаустаф действовал интуитивно. Он выбежал из пещеры к тому месту, где стоял вертолет. У него был некоторый опыт пилотирования. Профессор помнил это дело. Втиснув свое тело на место пилота, он запустил двигатель. Вскоре ему удалось поднять машину в воздух. Встающее на горизонте лилово–голубое зарево показывало, что осталось совсем немного времени до разрушения и полного распада планеты.

Фаустаф направил машину на восток, туда, где, по его расчетам, находился лагерь Спасателей. Теперь он надеялся только на то, что они еще не ушли и их туннель исправен. Был шанс, что они помогут ему покинуть планету.

Вскоре он увидел трепещущие на ветру легкие пластиковые палатки временного лагеря, вероятно, Спасателей. Он не заметил в нем признаков жизни и подумал, что они уже ушли.

Посадив машину неподалеку, он вошел в переднюю палатку. Там не было Спасателей, но лежали одетые во все черное трупы. Это вообще был не лагерь Спасателей. Это был лагерь Р–отряда. Фаустаф не мог понять, почему люди Р–отряда мертвы. Он задержался, чтобы осмотреть один из трупов. Тот был еще теплым. Но почему он умер? Фаустаф выбежал из палатки и снова забрался в вертолет.

Теперь он летел на предельной скорости, пока не увидел небольшую колонну машин, движущихся внизу. Он понял, что Спасатели еще не достигли своей базы. Казалось, они направляются к курящемуся вулкану, находящемуся милях в десяти от них. И Фаустаф предположил, что у Спасателей не было вертолетов на этой планете. Они здорово рисковали, пользуясь довольно медлительными наземными машинами. Они ли убили людей Р–отряда? Он недоумевал. Если это так, то непонятно, каким образом.

Вскоре профессор заметил их лагерь, как попало разбросанные маленькие домики, которые, как он заметил, были сделаны из пластика, более прочного, чем сталь, но казавшимся ненадежным, как бумага. Такие постройки использовались наиболее развитыми цивилизациями с З–1, в основном для военных целей.

Фаустаф посадил вертолет несколько жестко, при этом его чуть не выбросило из кресла. Вооруженный человек, одетый в тяжелый шлем и плащ, как у пожарника 19–го века, тотчас же подбежал к нему.

– Эй! Профессор Фаустаф, что вы здесь делаете? Где Огг, Орелли и остальные?

– Едут, – коротко сказал Фаустаф человеку, который выглядел вполне любезным. Он узнал Ван Хорна, который когда–то работал у него контролером перевозок. – Как дела, Ван Хорн?

– Нет таких удобств, как при работе у вас, профессор, но зато более разнообразно и выгодно.

– Хорошо, – сказал Фаустаф без иронии.

– Дела плохи, не так ли, профессор?

– Да, видимо, не избежать разрушения этой планеты.

– Разрушение? Ого! Это плохо. Надеюсь, мы скоро смотаемся отсюда.

– Надо как можно скорее.

– Да… А что вы делаете здесь, профессор? Пришли предупредить нас? Это очень благородно!

– Нет. Я пришел за помощью. Мой туннелер вышел из строя. Мне конец, если вы не поможете.

– Конечно, – сказал Ван Хорн с улыбкой. Как и большинство людей, он любил профессора, хотя Спасатели и противодействовали в чем–то организации Фаустафа. – Почему бы и нет? Думается, каждый будет рад помочь вам. По старой дружбе, а?

– Каждый, кроме Орелли.

– Кроме него, – он ядовитая змея, профессор. Такая дрянь! Я рад, что у меня шеф Огг. Он странный парень, но весьма неплохой. А Орелли, профессор, – ядовитая змея!

– Да, – согласно кивнул Фаустаф, глядя на приближающуюся колонну в облаке выхлопных газов и золы. В головной машине он мог рассмотреть Орелли.

Орелли первым из Спасателей узнал Фаустафа. Он помедлил секунду, но затем вежливо улыбнулся.

– Снова профессор Фаустаф. Чем мы можем вам помочь?

Вопрос был риторическим, но профессор ответил прямо:

– Тем, что вы дадите мне возможность воспользоваться вашим туннелером.

– Нашим туннелером? – Орелли засмеялся. – Но почему? Ваш отец изобрел туннели, а вы сейчас приходите к нам, низким Спасателям.

Фаустаф видел, что Орелли насмехается над ним. Он рассказал, как разрушился его туннелер. Слушая его, Орелли улыбался все шире, но ничего не сказал. Он казался кошкой, играющей с пойманной ею мышью.

– Понимаете, профессор, я должен обсудить это со своим партнером. Я не могу один принимать такие решения. Они могут повлиять на мою жизнь.

– Я прошу тебя о помощи, и только!

– Совершенно верно.

Подошел Гордон Огг. Он был удивлен, увидев здесь Фаустафа.

– Что вы здесь делаете, профессор?

– Профессор в затруднительном положении, – ответил ему Орелли. – В очень трудном. Он хочет воспользоваться нашим туннелером… чтобы покинуть З–15.

– А почему бы и нет? – сказал Огг.

– Ты слишком поспешен, Гордон, – пробормотал Орелли сквозь зубы. – Ты говоришь – почему бы и нет? Но это может быть какой–нибудь ловушкой. Мы должны быть осторожны.

– Профессор Фаустаф не устраивает ловушек, – сказал Огг. – Ты слишком подозрителен.

– Лучше осторожничать, чем ошибаться.

– Ерунда! Не может быть и речи, что мы не позволим профессору уйти с нами, если сами сможем уйти.

Фаустаф видел, что выражение лица Орелли все больше выдавало неприкрытую злобу и хитрость. Затем на него медленно вернулась улыбка.

– Очень хорошо, Гордон. Если хочешь быть настолько безрассудным… – он усмехнулся и отвернулся.

Огг стал расспрашивать Фаустафа, и тот рассказал о том, что случилось. Огг сочувственно кивал. В подражание некоторому типу британских дипломатов с З–2, манеры Огга были безупречными. Сам он был довольно добрым, романтические мечты Байрона горели в его глазах и распространялись на обращение с окружающими. Он представлял себя пиратом, диким искателем приключений, рискующим своей жизнью на субпространственных Землях. Огг жил опасной жизнью и несомненно любил ее, но его наружность выдавала неопределенность и великодушие британского дипломата. Огг провел Фаустафа в штабной домик, где его люди уже проходили через туннелер, унося добычу.

– Туннель на З–11, – сказал Огг. – При складывающихся обстоятельствах, как нам кажется, не стоит пытаться попасть на З–2 или З–1.

– Мы должны были предвидеть это, – пробормотал Фаустаф, вспоминая Пеппита, погибшего в субпространстве. З–11 не был привлекательным миром, состоящим преимущественно из высоких гор и бесплодных долин, но там он мог связаться со своей базой на З–11 и вскоре попасть на З–1.

В палатку вошел Орелли и улыбнулся всем по–братски.

– Мы готовы? – спросил он.

– Почти, – ответил Огг. – Люди демонтируют оборудование и переправляют его. Один отряд сворачивает лагерь.

– Думаю, будет разумнее оставить джипы здесь, – сказал Орелли. – Предсказание профессора точное.

– Точное? – переспросил Огг.

– Выгляните наружу. – Орелли махнул рукой. Фаустаф и Огг подошли к двери и выглянули наружу.

Огромное, быстро расширяющееся лилово–голубое зарево заполняло горизонт. Его края казались чернее, чем открытый космос. Серый цвет исчез, и земля потеряла свой естественный вид. Она кипела разными красками. Не говоря ни слова, Огг и Фаустаф устремились к туннелеру. Орелли уже не было. Он, конечно, не стал их ждать. Туннель уже начал проявлять признаки нестабильности, как будто закрывался. Фаустаф побежал за Оггом в туннель, чувствуя тошноту при воспоминании о смерти Пеппита. Серые стены туннеля мерцали, угрожая исчезнуть. Фаустаф двигался не как обычно, не очень спеша, а мчался вперед, не чуя под собой ног, пока не обнаружил, что стоит на каменистом склоне горы. Вокруг была ночь, светила большая луна.

Другие фигуры, казавшиеся в ночи силуэтами, стояли вокруг по склону. Фаустаф узнал очертания Огга и Орелли.

Он чувствовал себя полностью подавленным. З–15 была теперь всего лишь облаком быстро рассеивающегося газа. Даже Спасатели, казалось, были потрясены увиденным. Они молча стояли вокруг, слышалось только их тяжелое дыхание. Внизу, в долине, Фаустаф смог различить теперь огни, возможно, лагерей Спасателей. У него не было уверенности по поводу отношений, сложившихся между ними и его собственной базой на З–11.

Группа людей стала спускаться по склону, осторожно прощупывая дорогу. Остальные последовали за ними, и скоро весь отряд уже двигался вниз по направлению к лагерю. Фаустаф замыкал колонну.

Наконец они достигли долины и остановились. Фаустаф мог теперь рассмотреть, что там было два лагеря, по одному с каждой стороны неширокой долины.

Огг накрыл ладонью руку Фаустафа.

– Пойдемте со мной, профессор, в мой лагерь. Утром я провожу вас на вашу базу.

Орелли попрощался:

– Счастливого пути, профессор. – Он повел своих людей в свой лагерь. – Гордон, увидимся завтра, чтобы, обсудить результаты.

– Прекрасно, – согласился Огг.

В лагере Огга на З–11 была такая же неспокойная атмосфера, что и в последние дни на З–15. Огг привел Фаустафа в свой домик и предоставил ему превосходную кровать. Оба они были очень утомлены и скоро заснули, несмотря на переполнявшие их головы мысли.

VI. ПОЯВЛЕНИЕ ШТАЙФЛОМАЙСА

Фаустафа разбудили звуки начавшейся деятельности в лагере Гордона Огга. Самого Огга в палатке не было. Фаустаф слышал его голос, отдававший приказы. Казалось, в нем звучала тревога. Фаустаф удивился: что могло к этому привести? Он поспешил к выходу из домика и увидел Огга, наблюдавшего за свертыванием лагеря. Туннелер стоял на открытом воздухе, и техники Спасателей работали с ним.

– Вы переходите на другую планету? – спросил Фаустаф, подойдя к Оггу. – Что случилось?

– Мы получили сообщение о возможности хорошо поработать на З–3, – ответил Огг, трогая усы и стараясь не смотреть прямо на Фаустафа. – Небольшая СНВ была подавлена неподалеку от Сент–Луиса, но часть города сильно разрушена. Мы должны успеть туда, пока район полностью не взят под контроль.

– Кто сообщил об этом?

– Один из наших агентов. У нас тоже хорошие средства связи, как вы знаете, профессор.

Фаустаф скривил рот:

– Я могу воспользоваться туннелером вместе с вами?

Огг покачал головой:

– Я думаю, мы уже сделали для вас достаточно, профессор. Мы оставляем часть добычи, принадлежащую Орелли. Можете воспользоваться ею. Но будьте осторожны.

Фаустафу снова надо было остерегаться. Он чувствовал себя неуверенно. Оставленный на сомнительную милость Орелли, он не знал истинных причин поспешного ухода Огга на З–3. Он смотрел, как Спасатели упаковывают оборудование и уносят его с собой в туннель, затем сам туннелер исчез в туннеле, им созданном. Фаустаф был один в центре покинутого лагеря Гордона Огга.

Огг оставил З–11, зная, что у него пятидесятипроцентная возможность быть убитым мстительным Орелли. Или, может быть, для Огга это была благоприятная возможность отделаться от Фаустафа, который никогда не переставал удивляться психологии этого искателя приключений. Он вышел из лагеря и направился к перевалу, решив, что ему лучше самому добраться до своей базы, чем довериться Орелли.

К полудню Фаустаф преодолел два каньона и был на полпути к перевалу. Он проспал час, прежде чем снова продолжить путь.

Его целью было найти наиболее пологий склон, который не был бы трудным для подъема и где не было снега. Возможно, там он смог бы определить, где он находится, и сориентироваться. Фаустаф знал только, что его база лежит к северо–востоку от того места, где он находится, но чтобы ее достичь, возможно, пришлось бы пройти половину планеты. Бесплодная и полностью покрытая холодными горами, эта планета была подобна Земле и имела такие же размеры. Даже если его база и была относительно недалеко, он не мог рассчитывать, что путь займет меньше недели. И все–таки он предпочитал находиться тут, нежели с Орелли. К тому же было ясно, что за ним будет послана поисковая партия, чтобы убить его. Не будучи самонадеянным, Фаустаф осознавал, что с его смертью организация может лишиться сердца. Хотя сам он делал немного, но был Главой организации – координировал действия различных команд. Он был даже большим – двигателем организации. Без него, возможно, она легко забыла бы свои цели, отвлекаясь от насущных задач по сохранению разумной жизни.

Вспотевший и измученный, Фаустаф, наконец, достиг места менее чем в тридцати футах от вершины, где смог осмотреться, и увидел, что вокруг до горизонта простираются скалы. Он, должно быть, находился в сотнях миль от базы.

Он присел на скальный выступ, чтобы обдумать свое неприятное положение. Вскоре его сморил сон. Проснулся он вечером от звуков кашля, раздавшихся сзади. Неожиданно повернувшись навстречу этим человеческим звукам, он не без удивления увидел изящную фигуру Штайфломайса, сидящего на скале прямо за ним.

– Добрый вечер, профессор Фаустаф. – Штайфломайс улыбался. Его черные глаза смотрели прямо и светились двусмысленным юмором. – Я нахожу этот вид довольно унылым, а вы?

Подавленное настроение оставило Фаустафа, и он рассмеялся этому замечанию. Штайфломайс на секунду даже растерялся:

– Почему вы смеетесь?

Фаустаф продолжал смеяться, его большая голова сотрясалась от хохота.

– Здесь, – проговорил он сквозь смех, – нет живых существ на сотни миль вокруг, с кем можно было бы поговорить.

– Это так, профессор, но…

– И вы пытаетесь представить эту встречу как случайную? Куда же мы теперь направляемся, герр Штайфломайс? В Париж? Ждете самолет?

Штайфломайс улыбнулся:

– Думаю, что нет. В действительности мне оказалось довольно трудно обнаружить вас после уничтожения З–15. По–моему, З–15 – это ваш термин для обозначения детальной симуляции Земли?

– Да, но симуляция… Что это значит?

– Альтернативность, если вам так больше нравится.

– Вы каким–то образом связаны с Р–отрядами?

– Есть некоторая связь между мной и Отрядами Разрушителей. Это подходящий термин. Создан вашим отцом?

– Да, как мне кажется. И что это за связь? Что такое Р–отряды? На кого они работают?

– Я посетил эту планету не только для того, чтобы ответить на ваши вопросы, профессор. Знаете, вы и ваш отец доставили моим патронам много хлопот. Вы даже не представляете, как много. – Штайфломайс улыбался. – Поэтому я так сопротивлялся выполнению приказов, направленных против вас.

– Кто это – ваши патроны, и какие это приказы?

– Они очень могущественные люди, профессор. Мне приказано убить вас, чтобы вы не могли мешать их планам.

– Кажется, вам нравится, что я доставляю им неприятности? – заметил Фаустаф. – Вы не противодействуете им? Вроде как ведете двойную игру. Вы на моей стороне?

– На противоположной, профессор, – их и ваши цели имеют много общего. Я противостою вам всем. Всем, кто занимается этими разрушениями и созиданиями. Я чувствую, что все должно умереть – медленно, загнивая… – Штайфломайс улыбался теперь более грустно. – Но я – послушный исполнитель. Я должен выполнять приказы вопреки моим собственным наклонностям.

Фаустаф засмеялся, невольно восхищенный притворством Штайфломайса:

– Значит, вы влюблены в смерть?

Штайфломайс, казалось, воспринял этот вопрос как своего рода осуждение.

– А вы, профессор, влюблены в жизнь. А жизнь – ведь это так незрело, полуоформленно. Противопоставьте этому непреодолимое простодушие смерти.

– Вы как будто в юношеском заблуждении, – сказал Фаустаф наполовину для себя. – Вы не старались немного смягчиться?

Штайфломайс поморщился, уверенность покинула его, тогда как Фаустаф успокоился и был в довольно хорошем расположении духа, отвечая на вопросы Штайфломайса.

– Я думаю, что вы дурак, профессор. Я сделаю так, что ваша жизнь будет короче, чем у бабочки–однодневки. Наивны вы, а не я.

– Значит, вы не получаете удовольствия от жизни?

– Мое единственное развлечение заключается в изучении разложения Вселенной. Она умирает, профессор. Я продолжаю жить только затем, чтобы увидеть ее смерть.

– Если это правда, то какое значение имеет это для вас или для меня? Когда–нибудь все обязательно умрут, но это не отбивает у нас охоту жить.

– Но это же бессмысленно! – закричал Штайфломайс и вскочил. – Это бессмысленно! Все это не имеет значения. Посмотрите на себя. Как вы проводите время, воюя и проигрывая сражения при защите крохотной планеты – сколько это может продолжаться? Зачем вы это делаете?

– Мне это кажется стоящим. Вы не чувствуете жалости к людям, которые погибают при разрушении планет, – сколько это может продолжаться? Почему? По–моему, они должны иметь возможность прожить столько, сколько в состоянии.

– Но для чего они используют свои жалкие жизни? Они суетливы, материалистичны, узки – жизнь не дает им действительного наслаждения. Большинство даже не ценит искусство, которое создают лучшие из них. Они все и так мертвы. Это вам не приходило в голову?

Фаустаф возразил:

– Их радости настолько ограничены, что в этом я с вами согласен. Но они делают то, что им нравится. Их жизнь хороша сама по себе. И ведь не одни удовольствия делают жизнь стоящей.

– Вы говорите так, словно вы один из них. Их развлечения вульгарны. Они не заслуживают того, чтобы на них тратили время. Вы – прекрасный человек. Вы понимаете такие вещи, которые они бы не сумели понять. Но даже их нищета ничтожна и ограничена. Позвольте этим пародиям на Землю умереть, а их обитателям – исчезнуть вместе с ними!

Снова Фаустаф покачал головой:

– Я не последую вашему примеру, герр Штайфломайс.

– Вы надеетесь на благодарность этих людей?

– Конечно нет. Большинство из них не осознает, что происходит. Конечно, я не разумен во всех случаях, герр Штайфломайс, – он засмеялся. – Может быть, вы правы – я что–то вроде шута…

Когда Фаустаф кончил говорить, Штайфломайс, казалось, взял себя в руки.

– Хорошо, – сказал он примирительно. – Вы согласны позволить планетам умирать, как они должны?

– О, я буду продолжать делать все, что только в моих силах, если только не умру здесь от лишений или не упаду с горы. Наш разговор несколько гипотетический, если вы понимаете мое положение, – он усмехнулся.

Фаустафу показалось весьма неуместным, что в этот момент Штайфломайс залезает в карман и достает оружие.

– Вы поставили меня в затруднительное положение, признаю, – сказал Штайфломайс. – И я бы хотел еще понаблюдать за вашими дурачествами. Но этот момент удобен, ну а я обременен приказом. Думаю, я вынужден сейчас вас убить.

Фаустаф кивнул:

– Это было бы гораздо лучше голодной смерти, – признался он, желая, чтобы появилась какая–нибудь возможность бросить что–либо в Штайфломайса.

VII. ЛАГЕРЬ КАРДИНАЛА ОРЕЛЛИ

В манере, однажды выученной и неловкой, Штайфломайс направил пистолет в голову Фаустафа, тогда как профессор пытался сообразить, что же делать. Он мог толкнуть Штайфломайса или просто отскочить в сторону, рискуя упасть с уступа скалы. Уж лучше было бы ударить его.

Фаустафу, возможно, и не повезло бы, не отвернись Штайфломайс в тот момент, когда он бросился вперед, согнувшись, чтобы по возможности не попасть своим грузным телом на линию огня. Штайфломайс был отвлечен звуком мотора вертолета, кружившегося над ними. Фаустаф в прыжке выбил пистолет из его руки, и тот отлетел в сторону со звяканьем, эхом отдавшимся от скал. Он двинул Штайфломайса в живот, и бородатый человек, корчась от боли, упал.

Фаустаф поднял пистолет и направил его на Штайфломайса. Тот корчился и стонал от боли. Очевидно, он решил, что Фаустаф убьет его, и странное выражение застыло в его глазах – что–то вроде неподдельного ужаса.

Вертолет снизился, Фаустаф слышал его совсем рядом и гадал, кто бы это мог пилотировать его. Рев мотора становился все громче, пока не оглушил профессора совсем. Его одежда рвалась на ветру, созданном винтом. Фаустаф начал боком обходить Штайфломайса, стараясь одновременно увидеть находящихся в вертолете людей.

Их было двое. Один из них, с беспечной детской улыбкой, одетый в красное, был кардиналом Орелли, его лазерная винтовка смотрела в живот Фаустафа. Другой же был пилотом в коричневом комбинезоне и шлеме.

Орелли что–то кричал, но из–за рева мотора Фаустаф не мог расслышать слов. Штайфломайс поднялся с земли и с любопытством смотрел на Орелли. Сейчас Фаустаф чувствовал большую симпатию к нему, нежели к Орелли. Затем он понял, что оба они – его враги и что Штайфломайс имеет реальную возможность объединиться с Орелли. Наблюдая, как пилот аккуратно сажает вертолет ниже по склону, Фаустаф решил, что Орелли, должно быть, специально искал его. Винтовка Орелли все еще была направлена на него. Винты вертолета перестали вращаться, Орелли спрыгнул на землю и направился к ним с застывшей жесткой улыбкой на губах.

– Мы прозевали вас, профессор, – сказал он. – Мы должны были постараться доставить вас в наш лагерь гораздо раньше. Вы сбились с пути?

Фаустаф видел, что Орелли догадывается, почему он предпочел прогулку по горам визиту к злобному экс–кардиналу.

– Не имею чести быть знакомым, – Орелли с осторожной улыбкой обернулся к Штайфломайсу.

– Штайфломайс, – отрекомендовался тот. – А вы?

– Кардинал Орелли. Профессор называет меня Спасателем. Откуда вы, господин Штайфломайс?

Штайфломайс разомкнул губы:

– Я, правду говоря, вроде странника. Сегодня здесь, завтра там, знаете ли…

– Вижу. Вы можете пройти в мой лагерь. Там удобнее…

Фаустаф понял, что нет смысла спорить. Орелли проводил его и Штайфломайса к вертолету и помог сесть на заднее сидение. С винтовкой в руках, зажатой так, что она была направлена поверх их голов, Орелли сел рядом с пилотом и захлопнул дверцу.

Вертолет снова поднялся в воздух и полетел по направлению к лагерю. Фаустаф был благодарен Орелли за передышку, хотя ожидал от него худшего, ибо тот его ненавидел. Сейчас же Орелли осматривал горы, простирающиеся до горизонта во все стороны.

Очень скоро Фаустаф узнал долину и увидел лагерь Орелли – группу серых домиков среди поросшей кустарником местности. Вертолет немного не долетел до лагеря и приземлился с толчком. Орелли вылез из кабины и предложил обоим пленникам следовать за ним. Они шли к лагерю. Орелли бубнил под нос что–то, напоминающее григорианский хорал. Казалось, он был в хорошем настроении.

По знаку Орелли они, пригнув головы, вошли в его палатку. Она была сделана из материала, позволяющего легко видеть то, что творится снаружи, не будучи видимым оттуда. Фаустаф узнал машину, которая стояла в центре палатки. Он также увидел два тела, лежащие рядом.

– Вы узнаете их? – спросил Орелли, проходя к большому металлическому столу в углу и доставая стаканы. – Выпьете? Боюсь, у меня здесь только вино.

– Спасибо, – сказал Фаустаф, но Штайфломайс отрицательно покачал головой.

Орелли протянул Фаустафу стакан красного вина.

– Сант–Эмилиан, 1953, с З–3, – пояснил он. – Думаю, вам понравится.

Фаустаф попробовал и кивнул.

– Вы узнаете их? – повторил Орелли свой вопрос.

– Эти тела – они из членов Р–отряда, не так ли? – сказал Фаустаф. – Я видел такие же на З–15. А машина похожа на Разрыватель. Мне кажется, у вас возник план, как его использовать, а, Орелли?

– Пока нет, но несомненно будет… Вы знаете, эти люди из Р–отряда не мертвы. У них сохранилась постоянная температура тела с тех пор, как мы их нашли. Мы должны были пройти через их лагерь на З–15 незадолго до вас. Температура их тел низкая, но не такая уж и малая. Хотя они и не дышат. Короче, приостановлена жизнедеятельность.

– Ерунда, – сказал Фаустаф, выпивая вино до дна. – Все опыты, проводимые в этом направлении, оказались безрезультатными. Вы помните эксперименты в Мальме в 1991 году на З–1? Помните скандал?

– Я, конечно, не помню, – ответил Орелли, – поскольку я не с З–1. Но я об этом читал. И все же это выглядит именно так. Они живы и в то же время мертвы, все наши попытки разбудить их оказались безуспешными. Я надеюсь, профессор, что вы сможете нам помочь.

– Как я могу помочь?

– Возможно, вы поймете, когда осмотрите эту пару.

Пока они говорили, Штайфломайс склонился над одним из Разрушителей и принялся его осматривать. Человек был среднего роста и под черным комбинезоном казался хорошо развитым физически. Удивительным было то, что обе фигуры были очень схожи чертами лица и сложением. У них были короткие светло–коричневые волосы, широкоскулые лица, белая кожа без пигментных пятен, но нездоровый цвет лица и структура кожи были необычными, особенно в верхней части лица.

Штайфломайс поднял одному из них веки, и Фаустафа передернуло от взгляда голубых глаз, смотревших, казалось, прямо на него. На мгновение ему почудилось, что человек в действительности не спит, он просто не может двигаться. Штайфломайс опустил веки.

И встал прямо, сцепив руки.

– Замечательно. Что вы предполагаете с ними делать, кардинал Орелли?

– А я еще не решил. Мои интересы научного характера – я хочу знать о них как можно больше… Это первые Разрушители, которые когда–либо попадали к нам, так, профессор?

Фаустаф кивнул. У него пронеслось в голове, что лучше бы Разрушители попали в другие руки, нежели к Орелли. Он не осмелился даже подумать о том, какое применение найдет мечущийся мозг Орелли для Разрушителей и их Разрывателя. С его помощью он мог шантажировать весь мир. И Фаустаф решил уничтожить аппарат, как только ему представится такая возможность.

Орелли взял у него из рук пустой стакан и поставил его на металлический стол. Он снова налил профессору вина, и Фаустаф выпил его механически, хотя долгое время не ел. Обычно он пил в меру, но вино слабо действовало на него.

– Я думаю, мы вернемся в мой штаб на З–4, – сказал Орелли. – Там лучшие условия для необходимых исследований. Надеюсь, вы примете мое приглашение, профессор, и согласитесь мне помочь.

– По–моему, вы отправите меня на тот свет, если я откажусь, – заметил Фаустаф.

– Я бы, конечно, не воспринял с радостью ваш отказ, – хищно оскалился Орелли.

Фаустаф ничего на это не ответил. И он решил, что в его интересах попасть на З–4 с Орелли, где появится реальная возможность связаться со своей организацией.

– А что вас забросило в этот негостеприимный мир, господин Штайфломайс? – поинтересовался Орелли с показной сердечностью.

– Это из–за профессора Фаустафа. Я хотел поговорить с ним.

– Поговорить? А мне показалось, что вы и профессор занимались чем–то вроде драки, когда я появился на сцене. Вы – друзья? Я бы так не подумал.

– Аргументация была временно прервана вашим появлением, кардинал, – сказал Штайфломайс. – Мы обсуждали философские проблемы.

– Философия? Какого рода? Я сам интересуюсь метафизикой. Не удивляйтесь, я просто вспоминаю свою старую профессию.

– О, мы говорили о сравнительных возможностях и достоинствах жизни и смерти, – сказал Штайфломайс, просветлев.

– Интересно. Я и не знал, что вы увлекаетесь философскими спорами, профессор, – промурлыкал Орелли, обращаясь к Фаустафу. Тот пожал плечами, повернулся спиной к Штайфломайсу и Орелли и подошел ближе к телам Разрушителей.

Он нагнулся и дотронулся до лица одного из них, оно было теплым, как пластик при комнатной температуре. Казалось, оно вообще не было покрыто человеческой кожей. Профессор затеял с Штайфломайсом и Орелли глупую словесную дуэль. Они увлеклись приводимыми ими доводами на довольно долгое время, пока Орелли театральным жестом не прервал Штайфломайса на середине фразы и не заявил, что времени очень мало и он должен заняться подготовкой к созданию туннеля через субсветовое пространство к его штабу на З–4. Когда он вышел из палатки, его сменила охрана из двух вооруженных людей.

Штайфломайс подарил Фаустафу сардонический взгляд, но тот не чувствовал радости, принимая условия игры Орелли. Хотя охрана не позволила бы ему близко приблизиться к Разрушителю, он занялся его изучением с того места, где тот стоял, пока не пришел Орелли и не сообщил, что туннель готов.

VIII. РАЗРУШИТЕЛИ

Сильно уставший и очень голодный, Фаустаф прошел через туннель и обнаружил, что находится в подвале с каменной кладкой. Это была церковь в готическом стиле. Камни выглядели старыми, но были недавно отреставрированы. Воздух был холодным и сырым. Вокруг лежали груды полевого снаряжения Спасателей, а само помещение освещалось неоновой трубкой. Орелли и Штайфломайс уже находились здесь и о чем–то разговаривали. При появлении Фаустафа они замолчали.

Вскоре принесли тела Разрушителей и их прибор. Разрушителей несли люди Орелли. Сам он прошел вперед, открывая двери в дальнем конце подвала и показывая путь по каменным ступеням в пышный интерьер большой церкви, наполненной солнечным светом, льющимся через высокие окна. Создавалось впечатление, что церковь даже больше, чем была на самом деле. Это место Фаустаф мог сравнить с самыми лучшими готическими соборами Британии и Франции – прекрасный образец человеческого творчества. В центре церкви располагались алтарь, кафедра проповедника и маленькие часовенки слева и справа – все указывало на то, что церковь, скорее всего, католическая. Выпитое вино вскоре все же подействовало на Фаустафа, и он блуждал глазами по росписям 14–го века со святыми, животными и растениями, пока не взглянул на потолок, высокий и иссеченный каменными ребрами, едва видимыми в холодном полумраке. Когда он снова опустил глаза, то увидел Штайфломайса, стоящего перед ним с улыбкой на губах.

Пораженный красотой церкви, Фаустаф обвел кругом рукой:

– И вот это все вы, Штайфломайс, хотели бы разрушить?

Штайфломайс пожал плечами:

– Я видел лучшие вещи. По моим понятиям – это ограниченная архитектура, профессор, и довольно неуклюжая. Дерево, камень, сталь и стекло, неважно, какие материалы используются, – все это грубо.

– Значит, это вас не вдохновляет? – спросил Фаустаф недоверчиво.

Штайфломайс рассмеялся:

– Нет. Вы так наивны, профессор.

Не в силах выразить эмоций, которые вызвала у него церковь, Фаустаф терялся от того, какой должна быть архитектура, чтобы вызвать интерес у Штайфломайса.

– Где эта ваша архитектура? – спросил он.

– В местах, которые вам неизвестны, профессор, – Штайфломайс продолжал уклоняться от ответа, и Фаустаф снова удивился, а не мог ли тот иметь какую–то связь с Р–отрядами.

Орелли наблюдал за своими людьми. Теперь он обратился к ним:

– Что вы думаете о моем штабе?

– Очень выразителен, – сказал Фаустаф, желая как–то похвалить людей Орелли и выразить свое восхищение церковью.

– Монастырь, присоединенный к собору. И те, кто живет там, присоединились к тем, кто жил там раньше и занимался другими делами. Пойдемте дальше. Лаборатория подготовлена.

– Я бы лучше съел чего–нибудь, прежде чем работать, – сказал Фаустаф. – Надеюсь, ваша кухня так же прекрасна, как и окружение?

– Она лучше всего остального, – заметил Орелли. – Конечно, сначала мы поедим.

Чуть позже они втроем сидели в большой комнате, которая являлась личными апартаментами аббата. Альковы были заставлены книгами, преимущественно религиозными работами различного характера; здесь были также репродукции. Большинство из них изображали различные версии «Искушения святого Антония» – Босх, Брейгель, Грюнвальд, Шенгауэр, Найс, Эрнст, Дали… Несколько других Фаустаф не знал. Угощение было прекрасным, как и обещал Орелли, вино замечательным – из монастырских запасов. Фаустаф указал на репродукции:

– Ваш вкус, Орелли, или вашего предшественника?

– Его и мой, профессор. Поэтому я и оставил их здесь. Его интересы были несколько более навязчивы, чем мои. Я слышал, что он, в конце концов, сошел с ума. – Он улыбнулся своей жесткой улыбкой и поднял бокал.

– Из–за чего монастырь опустел? Почему собор не используется? – спросил Фаустаф.

– Наверное, это станет ясно, если я вам разъясню наше географическое положение на З–4, профессор. Мы находимся в районе, когда–то занимаемом Западной Европой. Более конкретно: мы недалеко от места, где был Гавр, хотя сейчас не осталось следов ни от города, ни от моря. Вы помните СНВ, которую вы взяли под контроль в этом районе, профессор?

Фаустаф был в недоумении. Он еще не видел, что лежало за монастырскими стенами, ибо они были занавешены тяжелыми шторами. Он был уверен, что находится в одном из сельских районов. Теперь же он вскочил, подошел к окну и откинул тяжелые бархатные портьеры. Было темно, но сверканье льда угадывалось безошибочно. В лунном свете, простираясь до горизонта, раскинулось широкое ледяное поле. Фаустаф знал, что оно охватывает Скандинавию, частично Россию, Германию, Польшу, Чехословакию, немного Австрию и Венгрию, простираясь в другом направлении до половины Британии, включая Руль.

– Но здесь лед на сотни миль вокруг, – сказал он, обращаясь к Орелли, который сидел, потягивая вино и улыбаясь.

– Здесь мой штаб с тех пор, как я открыл это место три года назад. Каким–то образом оно сохранилось от СНВ. Монахи сбежали до того, как СНВ превратилось во что–то опасное. Я нашел это место позднее.

– Но я никогда не слышал о чем–либо подобном, – сказал Фаустаф. – Собор и церковь ледяной пустыни? Как они сохранились?

Орелли поднял взгляд к потолку:

– Божественное вмешательство, наверное.

– Скорее причуда, как мне кажется, – возразил Фаустаф, снова садясь за стол. – Я видел подобные вещи, но настолько эффектные – никогда.

– Это моя фантазия, – сказал Орелли. – Уединенно, просторно и, поскольку я провел отопление, комфортабельно. Мне это подходит.

На следующее утро в лаборатории Орелли Фаустаф осматривал двух, теперь уже раздетых, Разрушителей, лежащих на столе перед ним. Он решил, что Орелли либо играет, либо действительно верит в его познания в биологии. Он очень мало что мог сделать, за исключением того, чем занимался сейчас, а именно – электроэнцефалограммами. Было нецелесообразным выводить Орелли из заблуждения, ибо Фаустаф был убежден, что иначе тот просто–напросто убьет его.

Кожа обследуемых сохраняла видимость несколько теплого пластика. Сердца не бились, конечности не сгибались, глаза остекленели. Когда ассистенты установили электроды на головах Разрушителей, Фаустаф подошел к электроэнцефалографу и стал изучать графики, выдаваемые самописцами. Они показывали только простую синусоиду, постоянную кривую, как если бы мозг был жив, но полностью отключен. Тест объяснял только то, что и так было очевидно.

Фаустаф взял шприц и ввел стимулятор одному из Разрушителей. Другому он инъектировал депрессант. Энцефалограммы остались без изменения. Фаустаф был вынужден согласиться с предложением Орелли, что эти люди находятся в состоянии полностью заторможенной жизнедеятельности.

Ассистенты Орелли, помогавшие ему, были невозмутимы и немного напоминали характерами объекты, которые сейчас изучались. Фаустаф повернулся к одному из них и попросил подготовить рентгеновскую установку. Тот выкатил механизм вперед и сделал несколько снимков обоих Разрушителей. Затем он протянул пластины Фаустафу. Беглого взгляда на снимки было достаточно, чтобы увидеть, что люди, лежавшие на столе, хотя и казались обыкновенными живыми существами, на самом деле таковыми не являлись. Их органы были упрощенными, как и костная структура. Фаустаф положил пластинки рядом с телами Разрушителей и присел. Результаты исследования проплывали в его мозгу, но он не мог сконцентрироваться ни на одном из них. Эти создания могли быть присланы из открытого космоса, но могли быть и изготовлены людьми на одной из альтернативных Земель.

Фаустаф уцепился за эту последнюю мысль. Организм Разрушителей действовал, не подчиняясь ни одному из нормальных законов, присущих животным. Возможно, они были искусственными, чем–то вроде роботов. Науке нужны такие роботы, но земной науке до их создания было еще очень далеко.

Кто же создал их? Откуда они пришли?

Фаустаф закурил сигарету и задумался. А нужно ли сообщать что–то Орелли? Он должен сам выяснить всю правду, и как можно скорее. Профессор встал и попросил хирургические инструменты. С помощью рентгеновских снимков он мог провести простую хирургическую операцию с Разрушителями, не создавая никакой опасности для их жизни. Он надрезал запястье одного из них. Кровотечения на разрезе не было. Затем взял элемент кости и кусочки плоти и кожи. Потом он постарался восстановить надрезанную ткань обычными способами, но шов не держался. В конце концов Фаустаф заклеил разрез обычной клейкой лентой. Профессор положил образцы под микроскоп в надежде, что его знаний основ биологии будет достаточно, чтобы обнаружить их отличие от нормальных кожи, кости и плоти.

Микроскоп сразу показал несколько существенных отличий, которые не требовали для своего обнаружения специальных знаний. Обычная клеточная структура полностью отсутствовала. Кость, казалось, состояла из металлического сплава, а плоть – просто из мертвой клетчатки, напоминающей пластик, хотя ее ячейки были гораздо более многочисленными, чем в любом из известных ранее пластиков. Единственный вывод, который он мог сделать, заключался в том, что Разрушители не были живыми созданиями в настоящем смысле; они были роботами – искусственно созданными.

Использованные в их конструкции материалы не были известны Фаустафу. Структура стали и пластика доказывала наличие очень высокого уровня технологии, более высокого, чем в его собственном мире.

Он начал ощущать беспокойство по поводу того, что, возможно, эти существа не были созданы на тех Землях, которые он знал. Они могли путешествовать через субпространство и, очевидно, были изготовлены для управления Разрывателем. Все это доказывало тот факт, что агенты Р–отрядов были созданы какой–то цивилизацией, действующей вне субпространства и, возможно, с базы в открытом космосе, за пределами солнечной системы. Тогда нападения осуществлялись не человеческими существами, как думал Фаустаф, что его и вводило в заблуждение. Разве он мог понять мотивы бесчеловечности Разрушителей? Не зная же, почему они пытаются уничтожить миры субпространства, казалось невозможным найти пути, как остановить их на сколько–нибудь долгое время.

Теперь он пришел к решению. Он должен уничтожить Разрыватель. Аппарат лежал в углу лаборатории, готовый к исследованию. Только уничтожение прибора могло остановить Орелли от использования или угрозы использования его с целью шантажа.

Фаустаф подошел к установке.

В этот момент профессор почувствовал дрожь в области запястья, и очертания комнаты стали блекнуть. Ему показалось, что воздух не поступает в легкие. Он узнал это ощущение – заработал инвокар.

IX. ЗЕМЛЯ–0

Доктор Мэй вздохнул с облегчением. Он стоял, потягивая вино из стакана, за стойкой бара в комнате, которую Фаустаф сразу же узнал. Это был его штаб в Хайфе на Земле–1.

Фаустаф подождал, пока в голове прояснится, перед тем как обратиться к Мэю.

– Мы уже не думали, что вы вернетесь, – сказал доктор. – Мы пытались выручить вас все это время, сразу после того, как вы исчезли при разрушении З–15. Я слышал, наш аджастор уничтожен.

– Простите, – вымолвил Фаустаф.

Мэй пожал плечами и поставил стакан. Его лицо выглядело необычайно изможденным.

– Это ничего по сравнению с тем, что тут происходит. У меня для вас есть новости.

– И у меня для вас.

Фаустаф заметил, что Мэй всегда бывает чем–то расстроен не вовремя. Он не счел нужным говорить об этом. В конце концов он вернулся на свою базу и мог наконец–то осуществить план, который окончательно вывел бы Орелли из игры.

Мэй пошел к двери. Техники убирали большой инвокар, который был использован, чтобы доставить Фаустафа через субпространство, когда они засекли сигнал на его диске.

Фаустаф вышел вслед за Мэем в коридор, и они вместе поднялись на лифте. На четвертом этаже они прошли в кабинет Мэя.

Там их ожидали несколько человек. Некоторых из них Фаустаф узнал: это были руководители отделений Центрального штаба и специалисты по связи.

– У вас есть что–нибудь сообщить нам до того, как мы начнем? – спросил Мэй, поднимая трубку селектора после приветствия. Он заказал кофе и положил трубку.

– Мне не нужно много времени для того, чтобы ввести вас в курс дела, – сказал Фаустаф.

Он сел в кресло и рассказал им о попытке Штайфломайса убить его, как стало ясно, что тот знает о мирах субпространства гораздо больше, чем они думали, как говорил о том, что организация Фаустафа не выдержит массированной атаки. Затем он перешел к описанию «образцов» Орелли и результатам их изучения.

Реакция на его сообщение была вовсе не такой, какую он ожидал. Мэй просто внимал, его губы были плотно сжаты.

– Это согласуется с нашими открытиями, профессор, – сказал он. – Мы установили контакт с новой альтернативной Землей. Точнее, я должен сказать, с ее частью. В настоящий момент она находится на стадии формирования.

– Сейчас возникает Земля! – Фаустаф был возбужден. – Нам нужно быть там. Видеть, как это происходит! Это может дать многое…

– Мы попытались проникнуть на З–0, так мы теперь ее называем, но любая попытка оказалась блокированной. Эта Земля не создается естественным путем, за ее формированием стоит разум.

Фаустаф легко согласился с этим. Логика говорила о том, что нечеловеческие силы работают не только на разрушение, но и, как теперь стало ясно, на созидание мира. Агенты Р–отряда – Штайфломайс и Мэгги Уайт – возможно, могли бы сказать больше. Все события прошедшего дня в свете создавшейся ситуации наполнялись худшим смыслом. И неприятности, с которыми он столкнулся, были значительнее, чем предполагалось.

Фаустаф налил себе кофе, который принесли в это время.

Доктор Мэй выглядел нетерпеливым.

– Что нам делать, профессор? Мы не готовы к отражению атаки, мы даже не вооружены настолько, чтобы справиться с другим большим отрядом Разрушителей того же типа, который встретился нам на З–15. Пока что эти силы до настоящего времени просто играли с нами.

Фаустаф кивнул и отхлебнул кофе.

– Вашей первой целью должен быть штаб Орелли, – сказал он. Когда же он продолжил, то, казалось, был растерян. – Штаб должен быть уничтожен – со всем, что в нем находится.

– Уничтожен? – Мэй хорошо знал взгляды профессора на святость жизни.

– Другого мы ничего не сможем сделать. Я никогда не думал так, я никогда не был в подобной ситуации, но мы вынуждены пойти на убийство нескольких, чтобы спасти многих.

Даже тогда, когда Фаустаф говорил это, он до конца не верил в необходимость предлагаемых им самим жестоких мер.

Доктор Мэй казался почти удовлетворенным.

– Вы говорите, что он на З–4, примерно в квадрате 38 – 62? Вы сами хотите возглавить экспедицию? Думаю, мы пошлем туда вертолеты с бомбами.

– Нет, я не хочу идти с вами. И дайте тем пятиминутное предупреждение. За это время они не успеют эвакуировать через туннель Разрушитель. Я обрисовал вам место. Его будет легко найти. Собор.

После того как доктор Мэй ушел готовить экспедицию, Фаустаф стал изучать информацию, которая касалась Земли–0. Информации было мало. Более того, исследования носили случайный характер. Когда происходило разрушение З–15 и возникли трудности с прокладкой туннеля между мирами, техники на З–1 обнаружили необычные показания приборов. Так они вошли в контакт с З–0. Были произведены пробы и обнаружена планета, которая находилась еще в нестабильном состоянии; на данном этапе она представляла собой мир, состоящий только из элементов в стадии мутации. Вскоре зонды исследователей были заблокированы, и стало невозможным получение информации: только индикаторы отмечали наличие нового тела.

Они знали, что это такое, но не знали, как оно появилось и кто ответственен за это. Фаустаф, кроме всего прочего, хотел знать и «почему». Никогда ранее он не ощущал так сильно своей беспомощности, невозможности контролировать ситуацию, в которой оказался. На данном этапе он мало что мог сделать. Поразмыслив, профессор решил пока оставить это дело и поехать домой в пригород Хайфы, как следует отоспаться, возможности чего у него не было все последнее время и в чем он там теперь нуждался, надеясь, что утром у него возникнув новые идеи.

Он вышел из здания и окунулся в полуденный зной современного делового города. Остановив такси, Фаустаф назвал адрес. Устало слушая болтовню шофера о «кризисе», который начался в его отсутствие, Фаустаф не мог уловить деталей, да и не стремился к этому, он понял только, что Восток и Запад начали один из своих споров, в настоящий момент по поводу нескольких стран Юго–Восточной Азии и Югославии. После смерти Тито Югославия затеяла игру с обоими блоками, и, хотя югославы стойко воздерживались от присоединения к Востоку или Западу, их позиция стала шаткой. Возникшая революция дала повод СССР и США послать туда силы по сохранению мира. Водитель такси говорил, что начались столкновения между русскими и американцами и что русский и американский послы отозваны от соответствующих стран. Фаустаф относился к подобным слухам и периодическим событиям без особого интереса, в отличие от словоохотливого шофера. По его мнению, водитель беспокоился без особой необходимости. Голова Фаустафа была занята более важными вещами.

Такси остановилось перед его домом. Он заплатил водителю и прошел по дорожке к парадному входу. Поискав в карманах ключ, профессор обнаружил, что тот, как всегда, потерялся. Тогда он пошарил по косяку над дверью и нашел спрятанный там запасной ключ, открыл им дверь и положил ключ на место. В доме было прохладно и прибрано. Он редко пользовался большинством комнат. Фаустаф прошел в спальню, которая оставалась в том же виде, в каком он покинул ее несколько недель назад. На полу и на неприбранной кровати валялась одежда. Он подошел к окну и открыл его, затем прошел в ванную, чтобы принять душ.

Когда он раздетым вернулся в свою комнату, на кровати сидела девушка. Она скрестила ноги, и ее руки лежали на коленях. Это была Мэгги Уайт, которую Фаустаф заметил во время первой встречи со Штайфломайсом в мотеле на равнине З–3.

– Привет, профессор, – холодно сказала она. – Вы что, никогда не надеваете одежду?

Фаустаф вспомнил, что когда он видел Мэгги впервые, он тоже был голым.

– Стараюсь как можно реже, – он улыбнулся. – Вы появились, чтобы что–то со мной сделать?

Ее нерадостная улыбка обеспокоила его. Он удивился, что намек на интимную близость не вызвал у нее никаких эмоций. Она действовала на него сильнее, чем Штайфломайс. И не отвечала.

– После той нашей встречи вы больше не встречались со своим другом Штайфломайсом?

– Что дает вам основание думать, что Штайфломайс мой друг?

– Вы путешествовали вместе.

– Это не делает нас друзьями.

– Я так не думаю.

Фаустаф помолчал, а потом сказал:

– Какие новости относительно симуляций? – последнее слово он позаимствовал у Штайфломайса. Он надеялся, что сможет подтолкнуть ее дать ему большую информацию, если он сам будет выглядеть осведомленным.

– Ничего нового, – ответила она.

Снова Фаустаф удивился, как женщина с такой привлекательной наружностью может быть настолько незаманчивой.

– Почему вы здесь? – спросил он, подходя к шкафу и доставая белье. Профессор надел джинсы и перетянул себя ремнем. Он подумал, что слишком располнел, ибо ремень застегивался только на последнюю дырочку.

– Общественный визит, – ответила она.

– Это смешно. Я знаю, что формируется новая Земля. Почему?

– Кто еще умеет разгадывать секреты Вселенной лучше вас, профессор, лучше ученых?

– Например, вы.

– Я не очень разбираюсь в науке.

Из любопытства профессор сел на кровать около Мэгги и погладил ее колено. Снова она холодно улыбнулась и прикрыла глаза. Затем легла.

Фаустаф лег около нее и погладил ей живот. Он заметил, что сердце девушки бьется ровно, даже когда он гладил ей грудь под серым костюмом. Он отвернулся и встал.

– Может быть, вы – Вторая модель? – спросил он. – Несколько раньше я исследовал Разрушителей. Они роботы, знаете ли, их можно назвать андроидами.

Ему показалось, что в ее глазах промелькнула ярость. Они на мгновение широко раскрылись, но затем она снова закрыла их наполовину.

– Так вы такая же? Просто андроид?

– Вы сможете определить это, если овладеете мною.

Фаустаф улыбнулся и покачал головой.

– Милая, вы не мой тип.

– Я думаю, любая молодая женщина ваш тип, профессор.

– Так и было, пока я не встретил вас.

Ее лицо утратило всякое выражение.

– Зачем вы здесь? – спросил он. – Понятно, не потому, что испытываете желание.

– Я вам сказала – общественный визит.

– Приказ вашего начальства? Удивительно, но какой?

– Отговорить вас от глупости продолжать игру, которую вы ведете, – она пожала плечами. – Штайфломайс оказался не в силах отговорить вас. Может быть, я смогу.

– Какой способ вы выберете?

– Разумный. Логика. Разве вы не видите, что связались с тем, чего никогда не поймете. Вы не просто мелкий раздражитель для людей, которые обладают почти полной властью над параллельными…

– Симуляциями? А что они симулируют?

– Вы бестолковы, профессор. Они симулируют Землю, естественно.

– Какую из Земель они отображают? Эту?

– Вы думаете, что ваша Земля чем–то отличается от других? Они все одинаковы. И ваша просто последняя из многих. Вы знаете, сколько их было?

– Мне известно шестнадцать.

– Более тысячи…

– Значит, всего вы уничтожили 986. И я думаю, что на всех Землях было население. Вы убили миллиарды людей! – Фаустаф не смог сдержать дрожи при этих подсчетах.

– Они задолжали нам свои жизни. Мы должны были их взять.

– Я этого не допускаю.

– Включи телевизор. Послушай новости, – внезапно предложила она.

– Зачем?

– Включи и посмотри.

Фаустаф подошел к телевизору и повернул включатель. Для удобства он выбрал англоязычный канал. Интервьюировали группу людей. Они выглядели мрачными, а голоса их были наполнены фатализмом.

Как понял Фаустаф, между Востоком и Западом должна быть объявлена война. Они обсуждали, какие районы будут затронуты меньше. В результате они так и не смогли определить безопасный район.

Фаустаф повернулся к Мэгги Уайт, которая вновь улыбалась.

– Это атомная война? Я не могу предположить такое. Я думаю, это невозможно.

– З–1 обречена, профессор. Это ФАКТ. И пока вы беспокоитесь о других симуляциях, ваша собственная накануне краха. Вы не можете проклинать за это кого–то другого… Кто вызвал гибель З–1, профессор?

– Это должно быть вызвано искусственно. Ваши люди…

– Ерунда! Это возникло в вашем обществе.

– Кто это сделал?

– Они, я думаю, но не уверена. Это не в их интересах, уверяю вас. Когда такое происходит на планете… Они верят в утопию. Они безнадежно пытаются создать ее.

– Их методы кажутся грубыми.

– Возможно, но по их меркам… – нет, только по вашим. Вы бы никогда не смогли представить себе более запутанных задач, чем те, которые они перед собой ставят.

– Кто они?

– Люди. В отдаленной перспективе их и ваши идеалы не так уж и различны. Их планы более обширны, но и только. Иные существа должны умереть, а они – не из сочувствующих.

– Не из этих? Они выборочно уничтожают миры, они допускают то, что случилось, – эту войну, тогда как они, как вы сказали, могли бы прекратить ее. Я не могу уважать расу, которая так дешево ценит жизнь.

– Они – отчаянная раса. Они идут к отчаянию.

– Они вообще–то размышляют?

– Конечно… много тысяч ваших лет назад, еще до того, как ситуация ухудшилась. Были дебаты, выдвигались аргументы, отбрасывались фракции. Было потеряно много времени.

– Вижу. Но если они так могущественны и хотят убрать меня с дороги, почему они не уничтожат меня, как уничтожают целые планеты? Вы нелогичны.

– Не так уж. Очень дорогое удовольствие – заниматься отдельными личностями. Это поручается агентам, таким как я. Обычно снаряжается экспедиция для разрушения всей планеты, если там слишком много лиц мешает их планам.

– И вы пришли, чтобы рассказать мне все об этих людях? Если я должен умереть из–за атомной войны, то это не имеет смысла.

– В таком случае я бы не шла на риск. Вам здорово везет, профессор. Я могу пожалеть, что сказала вам слишком много, чтобы дать ускользнуть.

– Как бы они наказали вас?

– Простите, я сказала вам достаточно. – Она впервые заговорила торопливо.

– Итак, я умру. Тогда зачем вы пришли сюда, чтобы убедить меня, если вы знаете, что произойдет?

– Как я сказала вам, вы можете не умереть… Вам повезло. Предположите, что ситуация, нависшая над вами, очень сложна. Можете ли вы допустить, что смерть – высший символ всего?

– Я не могу допустить, что смерть есть необходимое зло, если она такая, как вы имеете в виду, – преждевременная смерть.

– Ваше мировоззрение наивно, дешевка.

– Точно так говорил ваш друг Штайфломайс. Но это не для меня. Я простой человек, мисс Уайт, – он пожал плечами.

– Вы хотите сказать, что никогда не поймете?

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

– Нет, вы знаете.

– Почему же вы не убили меня? – он отвернулся и начал надевать рубашку. Телевизор продолжал работать, но голоса становились все глуше и глуше. – У вас был удобный случай. Я не знал, что вы в моем доме.

– Мы оба, Штайфломайс и я, имеем полную свободу действий в области решения проблемы. Я чувствую любопытство к этим мирам и к вам, в частности. Я никогда не занималась любовью. – Она поднялась и подошла к профессору. – Я слышала, что вы делаете это хорошо.

– Только когда мне это нравится. Кажется странным, что эти люди так мало смыслят в человеческой психологии.

– А вы понимаете психологию лягушки во всех деталях?

– Психология лягушки несравненно проще человеческой.

– Но не для созданий с психологией более развитой, нежели у человека.

– Я устал от этого разговора, мисс Уайт. Я должен ехать в штаб. Вы сможете вычеркнуть теперь меня из «раздражителей». Я не надеюсь, что моя организация переживет надвигающуюся войну.

– Надеюсь, что вы переместитесь на одну из других Земель. Во всяком случае, это будет для вас передышкой.

Он посмотрел на нее с удивлением. Ее голос звучал почти одушевленно, почти с заботой о нем. Смягчив тон, он сказал:

– Вы это предлагаете?

– Если вы захотите.

Фаустаф нахмурился, глядя ей в глаза. Внезапно он почувствовал к ней симпатию, сам не зная почему.

– Вам лучше уйти самой, – он повернулся и пошел к дверям.

Улицы были пусты. Это было не характерно для дневного времени. Неподалеку остановился автобус. Фаустаф побежал, чтобы догнать его. Он добрался бы на нем до самого штаба организации. В автобусе он оказался единственным пассажиром, не считая водителя. Когда автобус въезжал в Хайфу, Фаустаф почувствовал одиночество.

X. БЕГСТВО С ЗЕМЛИ–1

Фаустаф и Мэй следили за тем, как люди с оборудованием спешили через туннель, проведенный на З–3. Выражение лица доктора Мэя было безнадежным. Бомбы уже начали падать, и последний телерепортаж, который они видели, сообщал, что Британии уже нет совсем и с лица Земли стерта половина Европы.

Они позволили себе потратить час на эвакуацию всего и каждого, что было в их силах. Доктор Мэй взглянул на часы и обратился к Фаустафу:

– Время, профессор.

Фаустаф кивнул и последовал за Мэем в туннель. Они чувствовали себя беглецами. То, что организация, созданная отцом Фаустафа и возглавляемая им, ломается, а ее главный центр уничтожается, – все это делало профессора несчастным и неспособным логично рассуждать. Путешествие через серый туннель в знакомый позолоченный и плисовый танцевальный зал «Золотых Ворот», которые были основной станцией на Земле–З, прошло без осложнений. Когда они прибыли на станцию, вокруг нее стояли люди, перешептываясь друг с другом и глядя на Фаустафа. Он знал, что их надо дружелюбно приветствовать, и через силу улыбнулся.

– Нам всем было бы неплохо сейчас выпить, – это было единственное, что он мог придумать, подходя к пыльному бару. Фаустаф обошел стойку, заглянул вниз, нашел там бутылку и стаканы и поставил их на стойку. Люди подошли ближе, разобрали стаканы, которые он наполнял для них. Затем Фаустаф сел на стойку бара:

– Мы в безнадежном положении, – сказал он. – Враг решил начать массированную атаку на субпространственные миры. Теперь очевидно, что все их предыдущие атаки с использованием Р–отрядов были только прелюдией. Мы, если хотите, недооценили противника. Откровенно говоря, мое личное мнение таково: так не может долго продолжаться. Разрушение субпространственных земель – такова их цель.

– Значит, мы ничего не можем сделать? – утомленно спросил доктор Мэй.

– Мне приходит в голову только одно, – ответил Фаустаф. – Мы знаем, что враг считает эти миры объектом для уничтожения. Но как насчет З–0? Она создается – ими или еще кем–нибудь – и я уверен, они не станут, естественно, уничтожать только что созданный мир. Единственный шанс для нас – это прокладка большого туннеля на З–0 и перевод туда нашего штаба. Затем мы сможем эвакуировать людей из этих миров на З–0.

– Но что, если З–0 не сможет принять такое количество людей? – спросил кто–то.

– Сможет, – Фаустаф допил свой стакан. – Наша задача в обозримом будущем – концентрация всех усилий на создание туннелей на З–0.

Доктор Мэй покачал головой, глядя в пол.

– Я не вижу никаких возможностей. Мы разбиты. Раньше или позже, но мы обречены на гибель, как и все остальные. Почему бы не покориться сейчас же?

Фаустаф кивнул.

– Я понимаю, но у нас должно быть чувство ответственности. Мы ведь взяли на себя ответственность, когда вступили в организацию.

– Но это было до того, как мы узнали о размерах надвигающейся катастрофы, – резко сказал Мэй.

– Возможно. Но какова причина фатализма на данном этапе? Если мы будем уничтожены, то, по крайней мере, должны использовать все возможности для спасения.

– А что потом? – Мэй посмотрел на Фаустафа. – Отсрочка на несколько дней, пока враг не решит разрушить З–0? – Теперь доктор Мэй выглядел злым. – На меня не рассчитывайте, профессор…

– Очень хорошо. Кто считает так же, как и доктор Мэй? – Фаустаф оглядел остальных.

Более половины присутствующих сказали, что они разделяют взгляды доктора Мэя. И примерно половина остальных выглядела весьма нерешительно.

– Очень хорошо, – повторил Фаустаф. – Это наверняка к лучшему, что мы разделились уже сейчас. Каждый, кто готов продолжать работу, может остаться здесь. Остальные могут уйти. Многие из вас знакомы с З–3 и, надеюсь, они помогут тем, кто не знает ее.

Когда Мэй и другие ушли, Фаустаф обратился к своему специалисту по коммуникациям, Джону Мэону, чтобы он связался со станциями на других субпространственных Землях и определил им задания по созданию туннеля на З–0.

Агенты класса «Эйч–Ти», работавшие на организацию, даже не представляя, что это такое, были уволены. Когда Фаустаф отдавал приказы по классу Эйч, Мэон прикусил пальцы.

– Я вспомнил, – сказал он. – Помните, я направил несколько агентов класса Эйч следить за Штайфломайсом и Мэгги Уайт?

Казалось, это было так давно, но Фаустаф кивнул:

– Полагаю, что от них ничего нет?

– Единственная информация, которую мы получили, сообщила, что у Штайфломайса и Мэгги Уайт есть собственный туннелер или, по крайней мере, другой способ проникновения через субпространство. Два агента проследили за ними в Лос–Анджелесе до коттеджа, который они использовали в качестве базы на З–3. Они больше не выходили из коттеджа, и проверка показала, что их там нет. Агенты сообщили, что они обнаружили элементарное оборудование, назначение которого не смогли определить.

– Это согласуется с тем, что произошло потом, – и Фаустаф рассказал Мэону о своей встрече с этой парой. – Если бы только мы смогли заставить их дать нам больше информации, у нас было бы больше шансов найти конкретное разрешение данной проблемы.

Мэон согласился:

– Стоит ли проникнуть в их коттедж, если у нас будет время, как вы думаете?

Фаустаф усомнился:

– Я не уверен. Вероятно, теперь они убрали свое оборудование.

– Правильно, – согласился Мэон. – Я и забыл об этом. Мы не можем уделять внимание каждому, кто наблюдает за нами.

Фаустаф взял жестяную коробку. В ней оказалась информация, собранная на З–0. Он сказал Мэону, что идет к себе, где его и можно будет при нужде найти.

Профессор вел свой «бьюик» по залитым солнцем улицам Фриско. Его удовлетворение городской атмосферой теперь омрачалось ощущением необычной тревоги.

Как только он вошел к себе и увидел, что внутри все аккуратно прибрано, он сразу вспомнил Нэнси Хант. Сейчас ее не было. Он испугался, что она может уйти от него, хотя все говорило за то, что она отсутствует только временно.

Фаустаф прошел к своему столу и погрузился в работу, поставив телефон перед собой. По мере получения данных он звонил в «Золотые Ворота» с предположениями.

Нэнси пришла около полуночи.

– Фасти! Где ты был? Ты ужасно выглядишь. Что случилось?

– Разное. Ты можешь приготовить мне кофе, Нэнси?

– Конечно.

Она пошла на кухню и вскоре вышла оттуда с кофе и бутербродами.

– Хочешь сэндвичи, Фасти? Есть датское салями и ливерная колбаса, хлеб и картофельный салат.

– Сделай мне несколько, – сказал он. – Я даже забыл, что голоден.

– Значит, происходит что–то важное, – заметила она, ставя поднос на стол около профессора и возвращаясь на кухню.

Фаустаф подумал, что возможно создание нового вида искривления субпространства, о чем он не раз размышлял и ранее, но всякий раз отказывался от своих мыслей.

Он позвонил в «Золотые Ворота» и обсудил это с Мэоном, попросив его отыскать все записи, которые были сделаны в свое время. Он понимал, что необходимо несколько дней напряженной работы, но еще больше времени уйдет на постройку туннелеров. Однако у него была хорошая команда, и, если что–то надо будет сделать в срок, его люди не подведут.

Его мысли начали путаться, и он понял, что должен немного отдохнуть, прежде чем продолжить работу. Когда Нэнси вошла с сэндвичами, он встал из–за стола и сел рядом с ней на кушетку, поцеловал и принялся за еду. После этого он вернулся к работе, чувствуя себя гораздо лучше.

– Чем ты занимаешься, Нэнси?

– Уборкой. Жду тебя. Сегодня ходила в кино.

– О чем фильм?

– О ковбоях. А что делал ты, Фасти?… Я так волновалась.

– Путешествовал, – сказал он. – Дела вынуждают, ты же знаешь.

– Ты мог бы позвонить.

– Оттуда, где я был, не мог.

– Ладно, теперь пойдем в постель и наверстаем упущенное.

Он выглядел даже более несчастным, чем раньше:

– Я не могу. Я должен отвезти то, что я здесь наработал. Прости, Нэнси.

– О чем это, Фасти? – она сочувственно погладила его руку. – Ты себе места не находишь. Здесь дело не в проблемах по работе.

– Да, я расстроен. Хочешь ли ты услышать всю историю? – он желал Нэнси только хорошего. Теперь не будет вреда в том, что он расскажет ей обо всем. И Фаустаф вкратце обрисовал ситуацию.

Когда рассказ был закончен, взгляд Нэнси стал недоверчивым.

– Я верю тебе, – наконец сказала она. – Но я не могу, не могу всего этого принять… Значит, все мы должны умереть? Так?

– Если я не смогу что–нибудь сделать. Но даже и в этом случае большинство из нас будет уничтожено.

Зазвонил телефон. Он поднял трубку. Это был Мэон.

– Хэлло, Мэон! В чем дело?

– Мы проверяем новую теорию искривления. Но я звоню не по этому поводу. Я хочу сказать, что З–13 и З–14 полностью разрушены. Вы были правы. Враг начинает действовать. Что мы можем предпринять?

Фаустаф вздохнул:

– Дайте указания командам эвакуировать всех, кого возможно, из наиболее отдаленных миров. Очевидно, что враг работает методично. Будем надеяться, что мы сможем собраться с силами. Лучше всего перебросить все аджасторы на З–2 и З–3. Мы будем сражаться.

– Есть еще одна информация, – сказал Мэон. – Мэй организовал экспедицию на З–4, до того как мы покинули З–1.

– Правильно. Они отправились бомбить штаб Орелли.

– Они не смогли найти его и вернулись.

– Но они должны были найти собор – они не могли упустить его.

– Единственное, что они обнаружили – это катер во льдах. Такое ощущение, что собор исчез, переместился куда–то целиком. Вы говорили, что с ними был Штайфломайс, и у них были двое из Р–отряда и Разрыватель. Можно предположить, что Штайфломайс помог Орелли. Он наверняка знает возможности Разрывателя. Или, может быть, они что–то сделали не правильно, и собор был разрушен. Одним словом, они исчезли.

– Не думаю, чтобы они уничтожили себя, – усомнился Фаустаф. – Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что мы встретим их в самое ближайшее время. Союз Орелли и Штайфломайса не сулит ничего хорошего.

– Не забуду. Но я должен получить еще схему путей эвакуации. Для нас есть какие–нибудь указания?

Фаустаф почувствовал себя виноватым. Он провел так много времени в разговорах с Нэнси.

– Я дам вам знать, – сказал он.

– Хорошо, – Мэон положил трубку.

Фаустаф рассказал Нэнси о том, что услышал от Мэона.

Потом, сев за стол, снова принялся за работу, делая записи и выводя формулы в блокноте, лежащем перед ним. Завтра он должен вернуться в центр и сам заняться компьютерами. Пока он работал, Нэнси сделала ему кофе и бутерброды. В восемь часов следующего утра профессор понял, что должен идти. Он сложил все записи и уже хотел было попрощаться с Нэнси, когда она сказала:

– Ты не против, если я пойду с тобой, Фасти? Мне не хотелось бы сидеть тут одной в ожидании тебя!

– Хорошо, – согласился он. – Пойдем.

Когда они прибыли в «Золотые Ворота», то обнаружили там посетителя. Это был Гордон Огг. Он прошел вперед вместе с Джоном Мэоном между техниками и специалистами, которые заполняли танцевальный зал.

– Мистер Огг хочет видеть вас, профессор, – сказал Мэон. – Я думаю, у него есть новости об Орелли.

– Давайте лучше поднимемся наверх, Гордон, – сказал Фаустаф. Они поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в маленькую комнату, заставленную мебелью. – Итак, о чем вы хотели поговорить со мной, какое у вас дело? – спросил он, когда они устроились. Нэнси была тут же. Фаустафу не хотелось обращаться к ней с просьбой подождать где–то в стороне.

– Я должен извиниться за то, что покинул вас на З–11, – Огг погладил свои длинные усы. При этом он выглядел более печально, чем обычно. – Но тогда у меня не было представления о том, что происходит. Вы знаете все, я полагаю: разрушение З–13 и З–14, война, которая идет на 3–1 и разрушает ее?

– Да, – Фаустаф кивнул.

– Но вы знаете, что Орелли заключил союз с этим парнем со странным именем?

– Штайфломайсом? Я предполагал это. Хотя, я не понимаю, каковы их намерения. Ведь в ваших с Орелли интересах, чтобы в основном все оставалось без изменений.

– Как Спасателей, да. Но у Орелли другие планы. Поэтому я и пришел повидать вас. Он связывался со мной этим утром на моей базе на З–2.

– Значит, он жив… Я так и думал.

– Этот, другой парень, Штайфломайс – он был с ним. Они просили меня о помощи. Как я понял, Штайфломайс работал на другую группу, но изменил им. Это было несколько неясно. Я не мог понять, что это за другая группа? И что за образующаяся новая Земля?

– Правильно, З–0. Они вам говорили что–нибудь о ней?

– Больше ничего. Штайфломайс сказал что–то вроде того, что она еще не «активизированная». Во всяком случае, в их планы входит проникнуть туда и создать собственное правительство или что–то вроде этого. Орелли был осторожнее, он не сказал мне ничего больше. Он делал упор в основном на то, что все остальные миры обречены на скорое уничтожение, и ничто не может остановить этот процесс, что я должен присоединиться к нему и Штайфломайсу, пока у меня есть что терять. Я сказал ему, что меня не интересует возможность заработать.

– Почему вы так поступили?

– Назовите это причудой психологии. Как вам известно, профессор, я никогда не чувствовал предубеждения к вам, никогда не нападал ни на вас, ни на кого–либо из ваших людей. Я просто предпочел покинуть вас и работать на себя – это тоже причуды психологии. Но сейчас, кажется, все трещит по швам. Я смогу чем–нибудь помочь?

Фаустаф был тронут словами Огга.

– Я уверен, что вы смогли бы помочь мне. И даже сам факт этой вашей жертвы помогает мне, Гордон. Я полагаю, вы не знаете, как Штайфломайс и Орелли надеются попасть на Землю–0?

– Не знаю. С одной стороны, они собирались попасть на З–3. Я думаю, у них там может быть необходимое оборудование. Они, конечно, похвастались особенным туннелером… Штайфломайс, кажется, соединил его с Разрывателем, захваченным Орелли. Полагаю, что они могут перемещать через субпространство значительно большие массы.

– Так это и было проделано с собором. Где он теперь?

– Собор?

Фаустаф объяснил. Огг сказал, что он об этом тоже ничего не знает.

– У меня такое чувство, – сказал Фаустаф, – что перемещение собора не имеет реального значения. Это могло быть сделано просто для того, чтобы продемонстрировать действие нового туннелера. Но трудно понять, почему Штайфломайс изменил своим людям. Я введу вас в курс дела, – и он повторил все, что знал о Штайфломайсе и Мэгги Уайт.

Огг воспринял эту информацию довольно равнодушно.

– Чужая раса манипулирует человечеством откуда–то вне пределов Земли. Это звучит так фантастично, профессор. И все же я убежден.

– Кажется, я сделал глупость, – сказал Фаустаф. – Вы говорите, они упоминали базу на З–3? Мы знаем о ней. Возможно, есть шанс найти что–нибудь после всего этого. Вы хотите найти и посмотреть, Гордон?

– Если вы направите меня туда.

– Да, давайте.

Они втроем вышли из комнаты. Фаустаф запросил воздушный транспорт, но его не было. Он не стал ждать, пока прибудет вертолет, ибо не был уверен, что вправе занимать транспорт, используемый для эвакуации. Они сели в «бьюик» Фаустафа и выехали из Сан–Франциско по направлению к Лос–Анджелесу.

Это было странное трио: Фаустаф за рулем, его огромное тело было втиснуто на сидение, Нэнси к Огг сзади. Огг настоял на том, чтобы взять старинный автомат, который он всегда носил с собой. Его длинное худое тело выпрямилось, оружие он сжимал в руках.

Огг выглядел, как охотник времен королевы Виктории на сафари, его глаза смотрели прямо вперед на длинную дорогу, которая простиралась по Великой Американской Долине.

XI. ДОРОГА СКВОЗЬ

Они нашли дом, который был отмечен Мэоном на карте перед их отъездом. Он располагался в тихом тупике Беверли Хиллс, примерно в пяти–десяти ярдах от дороги. Перед домом был ухоженный садик, а к самому дому вела дорожка, усыпанная гравием. Они проехали по этой дорожке. Фаустаф слишком устал, чтобы заботиться о безопасности. Они вышли из машины, и Фаустаф приналег на дверь. Она открылась. Они прошли в широкий холл. Наверх вела лестница.

– Мэон сообщил, что они обнаружили оборудование в задней комнате, – сказал Фаустаф, проходя дальше. Он открыл дверь. Там стоял Орелли. Он был один, и его винтовка была направлена в голову Фаустафа. Его тонкие губы улыбались.

– Профессор, мы упустили вас.

– Забудьте мерзкий разговор, Орелли. – Фаустаф внезапно метнулся в сторону и обрушился на экс–кардинала, который нажал на спуск. Луч лазера прошел выше головы Фаустафа и пробил стену. Фаустаф начал вырывать оружие у Орелли, который теперь рычал, как зверь.

Орелли не мог рассчитывать на такой поворот событий, ибо Фаустаф обычно воздерживался от применения какого–либо насилия.

Огг встал перед ним, а в дверях появилась Нэнси. Огг направил ствол своего оружия в спину Орелли и тихо сказал:

– Я убью тебя, если ты не будешь благоразумен, Орелли. Брось винтовку!

– Предатель, – бросил Орелли, выпуская оружие из рук. Казалось, он был удивлен объединением Огга и Фаустафа. – Почему ты принял сторону этого дурака?

Огг не потрудился ответить. Он вытащил контакты лазерной винтовки из силовых батарей за спиной Орелли и бросил винтовку через комнату в дальний угол.

– Где Штайфломайс и остальные ваши люди, Орелли? – спросил Фаустаф. – Мы хотим все и побыстрее узнать. Мы убьем вас, если вы не скажете.

– Штайфломайс и мои люди на новой планете.

– На З–0? Как они туда попали, если мы не смогли?

– У Штайфломайса гораздо больше возможностей, чем у вас, профессор. Вы сделали глупость, обидев его. Человек с его знаниями весьма ценен.

– Мне было неинтересно оценивать его… мне было гораздо важнее остановить его, чтобы он не смог меня убить, если вы помните.

Орелли повернулся к Оггу:

– А ты, Гордон, встал на сторону профессора, против меня, ты – такой же Спасатель? Я просто в недоумении.

– У нас с тобой больше нет ничего общего, Орелли. Отвечай профессору.

Вдруг Нэнси закричала, указывая на что–то рукой. Обернувшись, Фаустаф увидел, что воздух перед ним начал клубиться, а стена расплылась в воздухе. Образовался туннель. И через него должен был появиться Штайфломайс.

Фаустаф поднял бесполезную винтовку и застыл неподвижно, наблюдая, как мерцает и принимает определенные очертания туннель. Он был преимущественно красного цвета, а не серого, как у туннеля, используемого Фаустафом. Наконец, из него вышел Штайфломайс. Он был безоружен и улыбался, явно не смутившись тем, что увидел.

– Что вы пытаетесь сделать, профессор, – спросил он, и туннель за его спиной начал исчезать.

– Нас интересует определенная информация, герр Штайфломайс, – ответил Фаустаф, чувствуя себя более спокойным от того, что со Штайфломайсом никого не было. – Вы дадите ее нам здесь или мы поедем в наш штаб?

– Какая информация вам нужна, профессор Фаустаф?

– Прежде всего мы хотим знать, как вы попадаете на З–0, если мы этого не можем?

– Лучшие установки, профессор.

– Кто сделал их?

– Мои прежние хозяева. Не могу сказать, как их делать, могу только показать, как они работают.

– Хорошо, покажите нам.

– Как хотите, – Штайфломайс пожал плечами и подошел к машине, которая выделялась среди прочего оборудования, находившегося в комнате. – Нужно просто ввести систему координат и нажать включатель.

Фаустаф решил, что Штайфломайс говорит правду и в самом деле не знает, как работает туннелер. Он должен был немедленно вызвать сюда команду, чтобы она проверила прибор.

– Гордон, вы сможете их покараулить? – спросил Фаустаф. – Я позвоню в свой штаб и вызову несколько человек, как можно быстрее.

Огг кивнул, и Фаустаф вышел в гостиную, где он видел телефон.

Профессор поднял трубку и назвал номер телефонистке. Некоторое время никто не отвечал, затем раздался голос Мэона.

Фаустаф рассказал ему, что случилось, и Мэон пообещал выслать команду на вертолете.

Фаустаф уже собирался вернуться в комнату, когда услышал шаги снаружи. Это была Мэгги Уайт.

– Профессор Фаустаф, – кивнула она, нисколько не удивленная его присутствием тут, так же, как и Штайфломайс. Фаустаф задумался, не подстроено ли все это заранее.

– Вы думали меня здесь застать? – спросил он.

– Нет. Штайфломайс тут?

– Тут.

– Где он?

– В задней комнате. Вы можете пройти к нему.

Она пошла впереди Фаустафа, посмотрела с любопытством на Нэнси, а затем вошла в комнату.

– Теперь они все здесь, – сказал Фаустаф, чувствуя себя увереннее. – Мы подождем прибытия команды и тогда сможем заняться делом. Я полагаю, – он повернулся к Штайфломайсу, – вы или мисс Уайт расскажете нам все до их прихода.

– Я могу, – сказал Штайфломайс. – Особенно потому, что это теперь будет легче. Может быть, я убедил бы вас выбрать между мной и кардиналом Орелли.

Фаустаф взглянул на Мэгги Уайт.

– Вы считаете так же? Вы готовы рассказать мне все, что знаете?

Она покачала головой:

– На вашем месте я бы не верила многому из того, что он говорит, профессор.

Штайфломайс взглянул на свои часы.

– Теперь это не имеет значения, – сказал он почти весело. – Мы, кажется, в пути.

Внезапно показалось, что весь дом поднимает какой–то поток. Фаустаф тут же подумал, что Орелли правильно назвал его дураком. Он должен был сообразить: то, что случилось с гигантским собором, может произойти и с маленьким домиком.

Ощущение движения было недолгим, но вид за окном сильно изменился. Расплывчатый, он давал ощущение незаконченной раскрашенной декорации. Там были деревья и изгороди, небо и солнечный свет, но ничто не выглядело настоящим.

– Ну, вы хотели попасть сюда, профессор, – улыбнулся Штайфломайс. – И вот мы здесь. Мне кажется, вы называете это З–0.

XII. ЗАСТЫВШЕЕ МЕСТО

Мэгги Уайт сердито смотрела на Штайфломайса, который, казалось, в этот момент был поглощен собой.

– Как вы думаете, что вы делаете? – сказала она тихо. – Это идет против…

– Меня это не волнует, – Штайфломайс пожал плечами. Он посмотрел горящим взглядом на Фаустафа, который никак не мог прийти в себя после шока при перемещении с З–3 на З–0. – Ну, профессор, – сказал он Фаустафу, – вас это впечатляет?

– Это меня заинтересовало, – медленно согласился Фаустаф.

Орелли захихикал и двинулся к Штайфломайсу, но тут же был остановлен направленным на него автоматом Огга. Выражение лица Огга было решительным, но он все же был расстроен. Нэнси выглядела так же.

Орелли едко произнес:

– Гордон! Убери оружие! Это был глупый жест. Вы теперь в подчинении сильной стороны, вне зависимости от того, сколько стволов вы на нас направите. Ты понял это?

Фаустаф овладел собой.

– А если мы прикажем вам вернуться на З–3? И мы можем убить вас, если вы откажетесь.

– Я не совсем уверен, что вы убьете нас, профессор, – улыбнулся Штайфломайс. – Да и в любом случае потребуется несколько часов для подготовки к перемещению. Нам тоже нужна техническая помощь. Все наши люди в соборе, – он указал в окно, туда, где торчал шпиль над вершинами крыш и деревьев. Шпиль выглядел неестественно материальным среди расплывчатого окружения. И Фаустаф понял, что это впечатление частично создавалось тем, что весь пейзаж возле шпиля выглядел необычным.

– Они также ждут нас, – продолжал Штайфломайс, – и скоро придут сюда, если мы не вернемся.

– Вы пока еще у нас, – напомнил ему Огг. – И мы, может быть, обменяем ваши жизни на безопасную доставку туда, откуда мы были взяты.

– Вы могли бы это сделать, – согласился Штайфломайс. – Но что это вам даст? Разве вы не хотели попасть на З–0? – Он взглянул на профессора. – Ведь это так, профессор Фаустаф?

Фаустаф кивнул.

– Здесь вам нужно быть осторожным, профессор, – вставил Орелли. – Я это говорю серьезно. Вам лучше быть с нами. Присоединяйтесь к нам. Согласны?

– Я предпочитаю действовать отдельно, – сухо ответил профессор.

– Это противоречит реальности. – Штайфломайс смотрел в окно с беспокойством. – Умерьте свой пыл. Потенциальный враг здесь силен. Это пока не активированная ситуация – она еще слишком слаба. Несколько ошибочных движений могут, помимо всего прочего, сделать невозможным перемещение на любую другую из симуляций.

– Симуляций чего? – спросил Фаустаф, все еще пытаясь получить конкретную информацию от Штайфломайса.

– Настоящего…

– Штайфломайс! – прервала его Мэгги Уайт. – Что вы делаете? Хозяева легко могут отозвать вас.

Штайфломайс холодно кивнул и ответил:

– Как они нас достанут? Мы наиболее извращенные агенты, которые у них были.

– Они могут отозвать вас, вы это знаете.

– Это не так просто сделать, не переговорив со мной. Они ничего не добьются от симуляций. Они пытались много раз и столько же раз проваливались. С нашими знаниями мы можем поспорить с ними: мы можем стать независимыми – жить собственной жизнью. Мы можем оставить этот мир только полуактивированным и управлять им. Ничто не остановит нас.

Мэгги Уайт бросилась к Оггу и попыталась вырвать у него автомат, но тот отступил назад. Фаустаф схватил женщину, но та уже вцепилась в оружие обеими руками. Автомат внезапно выстрелил, ибо он был поставлен на полуавтоматику. Пули угодили в окно.

– Осторожно! – пронзительно закричал Штайфломайс.

Как будто испуганная выстрелами, Мэгги Уайт выпустила оружие. Орелли двинулся к Оггу, но высокий англичанин спокойно повернул ствол автомата в его сторону, и тот остановился.

Штайфломайс посмотрел в окно.

Фаустаф глянул в том же направлении и увидел, что пули угодили в ближайший дом. Стены дома рухнули. Одна треснула и распалась, но остальные упали целыми и лежали на земле едиными кусками. Ощущение сцены сохранилось – стены и внутренний интерьер дома, который теперь открылся, были вполне материальными и реалистичными.

Штайфломайс повернулся к Мэгги:

– Ты обвиняешь меня, а сама натворила все это. – Он указал на развалины. – Мне кажется, что ты пришла чтобы попытаться убить меня.

– Я еще успею сделать это.

Штайфломайс ткнул пальцем в Фаустафа:

– Вот кого ты должна была убить. Один из нас давно должен был сделать это.

– Теперь я не уверена, – сказала она. – Он даже может быть использован хозяевами. А не ты.

– Конечно, нет, – улыбнулся Штайфломайс, опуская руку. – Ты думаешь, что твоя деятельность должна начаться здесь?

Она кивнула:

– И это тебе не на руку, не так ли?

– Это не может быть выгодно никому, – сказал Штайфломайс, прищуривая глаза. – И это было бы очень неприятно для Фаустафа и для остальных, включая тебя, Орелли.

Орелли улыбнулся. Это была улыбка самолюбования, как если бы он смотрел в собственную душу и был доволен злом, которое он там обнаружил. Он склонился над оборудованием и скрестил руки.

– То, что вы говорите, звучит очень заманчиво, Штайфломайс. – Фаустаф начал терять терпение. Он чувствовал, что должен предпринять какие–то действия, но не мог ничего придумать. – Я думаю, мы нанесем визит в собор, – сказал он резко. – Идемте.

Штайфломайс явно понимал неуверенность Фаустафа. Он не двинулся, когда Огг указал ему автоматом на дверь.

– Почему в соборе должно быть лучше, профессор Фаустаф? – спросил он. – Кроме всего прочего, там находится большинство наших людей.

– Это так, – согласился профессор. – Но мы пойдем. У меня свои мысли, Штайфломайс. Пошевеливайтесь, пожалуйста, – его тон был необычайно настойчивым. Прислушавшись к нему, Фаустаф не понял, нравится ему его собственный тон или нет. Он удивился: неужели его компромисс с самим собой зашел так далеко?

Штайфломайс пожал плечами и пошел к двери. Орелли уже открыл ее. Мэгги Уайт и Нэнси последовали за Оггом и Фаустафом, который все время ждал неожиданностей от Мэгги. Они вышли в холл, и Орелли широко раскрыл парадную дверь.

Лужайка и гравиевая дорожка выглядели почти так же, какими они оставили их на Земле–3. Однако они были какими–то туманными, неоформившимися. Фаустаф подумал, что впечатление, которое они производят, сходно с ощущением грез, близким к реальности, и только когда он пошел по дорожке к улице, то понял, что все это действительно реальность.

Эффект был полным, благодаря неподвижному воздуху и абсолютной тишине. Хотя Фаустаф ощущал гравий под ногами, он не производил при ходьбе никакого шума. Даже когда он говорил, его голос был таким далеким, что казалось – звук облетает всю планету, прежде чем попасть в уши.

– Улица ведет к собору? – спросил он Штайфломайса, указывая на дорожку за лужайкой.

Губы Штайфломайса были плотно сжаты. В его глазах сквозило выражение некоторой угрозы, когда он повернулся к Фаустафу.

Орелли казался более спокойным. Он тоже повернул голову, хотя выходил на улицу охотно.

– Она одна, профессор, – сказал он. Его голос тоже звучал будто бы издалека, хотя и был совершенно отчетлив.

Штайфломайс нервно взглянул на своего партнера.

Фаустафу даже показалось, что Штайфломайс беспокоится, не сделал ли он ошибки, связавшись с Орелли. Фаустаф знал Орелли значительно дольше, чем Штайфломайс, и ему было известно, что экс–кардинал склонен к измене, как союзник – был очень невротичен, подвержен настроению, которое вело его и тех, кто примыкал к нему, к риску без особой необходимости.

Ожидая, что что–то может случиться и ситуация изменится, Фаустаф почти приветствовал настроение Орелли.

Они вышли на улицу. Там стояли автомобили. Они были новыми. Фаустаф узнал в них последние модели с З–1.

Вокруг не было ни души. З–0 казалась незаселенной.

Ничего живого, даже деревья и кусты выглядели безжизненными.

Орелли остановился и прокричал, размахивая руками:

– Они здесь, профессор! Они должны были слышать выстрелы. Что вы теперь будете делать?

Из–за угла вышли несколько бандитов Орелли с лазерными винтовками в руках.

Фаустаф проревел им:

– Стоите! Мы захватили Штайфломайса и Орелли в качестве заложников!

Он чувствовал себя неуверенно и обернулся к Оггу, который по своему характеру был более инициативным.

Огг ничего не сказал, но широко расставил ноги и немного развернул ствол автомата. Его вид был ненормально суров.

Люди Орелли остановились.

– Что вы будете теперь делать, профессор Фаустаф? – повторил Орелли.

Фаустаф снова взглянул на Огга, но тот не стал встречаться с ним взглядом. Рядом стоял большой закрытый автомобиль. Фаустаф задумчиво посмотрел на него. Штайфломайс сказал мягко:

– Было бы неблагоразумно делать что–нибудь с автомобилем, профессор. Прошу вас, не используйте вещи, которые вы здесь обнаружите.

– Почему? – в таком же тоне спросил Фаустаф.

– Сделать так – означает сдвинуть последовательность событий, которые будут нарастать снежным комом, пока полностью не выйдут из–под контроля. Я говорю правду. Это ритуал. Каждая симуляция имеет свой ритуал до тех пор, пока не станет полностью активированной. Выстрелы из автомата пока не дали результатов, но завести автомобиль – означает, возможно, начало пробуждения.

– Я убью его, если вы подойдете ближе. – Огг говорил это людям Орелли, которые начали потихоньку приближаться. Обычно выдержанный, Огг, казалось, теперь испытывал стресс. Он, должно быть, ненавидел Орелли долгое время, как отметил Фаустаф. А возможно, он ненавидел его сейчас. Но по всему было видно, что Огг жаждет убить.

Только сам Орелли выглядел спокойным и ухмылялся Оггу. Тот же нахмурился, вспотел, руки его дрожали.

– Гордон! – сказал с отчаянием Фаустаф. – Если вы убьете его, то они начнут стрелять.

– Я это знаю! – глаза Огга сузились.

Мэгги Уайт вдруг побежала по дороге, прочь от людей Орелли. Но только Штайфломайс повернул голову и посмотрел на нее. И его лицо было внимательным.

Фаустаф решил сесть в машину. Он взялся за дверную ручку и, нажав на кнопку, открыл дверцу. Он заметил, что ключ зажигания на месте.

– Следи за ним, Гордон, – сказал он, забираясь на место водителя. – Залезай сюда, Нэнси!

Нэнси последовала за ним, садясь сзади.

– Гордон, – позвал профессор.

Фаустаф завел двигатель. Он просто не допускал мысли о том, что машина неисправна. Мотор завелся.

Фаустаф снова позвал Огга и вздохнул с облегчением, когда тот подошел к машине.

Нэнси открыла ему заднюю дверь, и Огг сел. Его автомат по–прежнему был направлен на Орелли.

Фаустаф отпустил педаль тормоза. Машина начала двигаться по дороге, сначала медленно, потом все быстрее.

Один из людей Орелли выстрелил из лазерной винтовки, но луч прошел выше. Фаустаф нажал на акселератор, слыша, как Штайфломайс приказывает людям Орелли прекратить огонь.

– Фаустаф! – закричал Штайфломайс. – Фаустаф! Вы и ваши люди пострадаете от этого. – Хотя они были уже на некотором удалении, профессор хорошо слышал его голос.

По дороге они догнали Мэгги Уайт, но не остановились.

XIII. СВАЛКА ВРЕМЕНИ

Когда Фаустаф выезжал в пригороды Лос–Анджелеса, он мог видеть, что не все так хорошо, как ему думалось. Большая часть территории была не закончена, как будто работу над «симуляцией» забросили или прервали. Дома стояли нетронутыми, на магазинах висели привычные надписи, но многое из того, мимо чего они проезжали, противоречило действительности.

В деревенском саду, например, узнавалась байира с редкой примитивной кроной. Она произрастала еще в юрский период, 18 миллионов лет назад. Квартал, в котором, как помнил Фаустаф, находился огромный кинотеатр, теперь пустовал. На его месте раскинулись индейские вигвамы, сходные с теми, которые используются индейцами Западных прерий. Но в целом не ощущалось, что это место создано в качестве музейного экспоната. Здесь стояли дома, выстроенные в стиле трехсотлетней давности, проносились совершенно новые автомобили выпуска 1908 года, отсвечивающие черной эмалью и колесами красного цвета. Витрины магазинов рекламировали женскую моду почти двухсотлетней давности.

Хотя в целом город был современным Лос–Анджелесом 1999 года на З–1, анахронизмы сразу бросались в глаза, становясь резким контрастом со всем остальным. Они усилили впечатление Фаустафа, что он спит. Он стал испытывать чувство безотчетного страха и быстрее погнал машину прочь, по направлению в Голливуд, лишь на том основании, что туда вела автострада.

Нэнси Хант вцепилась ему в руку. Сама, будучи близкой к истерике, она пыталась успокоить его:

– Не волнуйся, Фасти. Мы выберемся из всего этого. Я даже не могу поверить в реальность происходящего.

– Это достаточно реально, – возразил он, немного успокаиваясь. – По крайней мере, опасность. Она здесь неуловима, в домах, на улицах, в пейзаже, но она есть – это точно. – Он адресовал свои слова Гордону Оггу, который, закрыв глаза, прижимал к себе автомат. – Как вы себя чувствуете, Гордон?

Огг поерзал на сидении и посмотрел в упор на Фаустафа, который немного повернул к нему голову. И Фаустаф увидел в глазах Огга слезы.

– Неприятно, – с усилием сказал Огг. – Я не могу контролировать свои эмоции и мысли. Я чувствую, что этот мир не так уж нереален, как… – он замолчал, потом продолжил. – Возможно, это другая реальность. Мы нереальны для нее, мы не должны быть здесь. Даже если у нас было право попасть сюда, мы не должны были поступать так, как мы поступили. И это, если хотите знать, моя точка зрения.

Фаустаф внимательно слушал, кивая.

– Не думаете ли вы, что мы должны быть разумом, который, как вы чувствуете, нужен этому миру?

Огг заколебался. Потом сказал:

– Нет, я так не чувствую.

– Тогда я знаю, что вы имеете в виду, – продолжил Фаустаф. – Я прошел через подобное. Мы должны крепиться, Гордон; этот мир хочет изменить нашу тождественность. Вы хотите переделать свою тождественность?

– Нет.

– Вы говорите о личности? – спросила Нэнси. – У меня сейчас такое ощущение, что если я расслаблюсь, то просто–напросто не буду собой. Это почти как смерть. Вид смерти. Я чувствую, что от меня что–то может оторваться и…

Попытки осмыслить и проанализировать свои страхи им не помогли. Теперь атмосфера в машине была пронизана ужасом – страх выплыл на поверхность, и они были не в состоянии контролировать себя. Машина неслась по автостраде, везя своих испуганных пассажиров. Небо над ними, без единого облака, добавляло ощущение, что время и пространство, какими они знали их, больше не существуют. Фаустаф попытался заговорить снова, чтобы предложить им вернуться и отдать себя на милость Штайфломайсу, поскольку тот, по крайней мере, может объяснить, что случилось с ними, что они могут теперь принять его предложение объединить усилия, пока не найдут возможности возвратиться с З–0.

Слова, которые слетали с его губ, не имели смысла. Остальные, казалось, и не слушали его. Большие руки Фаустафа дрожали, сжимая руль. Он с трудом сдерживал желание направить автомобиль в какое–нибудь препятствие и разбиться с ним вместе. Он долго вел машину, а затем вдруг остановил ее с чувством полной безнадежности. Фаустаф склонился над рулем, его лицо исказилось, губы что–то невнятно бормотали, и только часть его разума искала суть здравомыслия, которая должна была помочь ему сопротивляться воздействию З–0.

Хотел ли он сопротивляться? Этот вопрос сверлил его мозг. Наконец, пытаясь ответить на него, он частично вернул себе здравый смысл. Да, он хотел, по крайней мере, но пока понимал, что надо сопротивляться. Фаустаф осмотрелся. Домов вокруг больше не было. Только несколько их виднелось позади и впереди него, но здесь шоссе проходило по пустой равнине. Место выглядело участком, который был тщательно выровнен, а затем покинут. Единственное, что бросалось в глаза, так это только куча хлама.

На первый взгляд она казалась свалкой мусора, огромным холмом разнообразного утиля. Затем Фаустаф рассмотрел, что это не старье. Все предметы выглядели новыми и целыми. Он порывисто выскочил из машины и поспешил к этой куче.

Когда профессор приблизился, он смог увидеть, что куча даже больше, чем можно было сначала предполагать. Она возвышалась почти на сто футов над ним. Он увидел крылатую греческую Победу из мрамора, аркебузы 17–го века, отсвечивающие медью, дубом и железом, большие китайские воздушные змеи, разукрашенные головами драконов. Почти на самой вершине лежал «фоккер» того типа, который использовался в первой мировой войне, его дерево и обшивка были новыми, будто он только что покинул сборочный конвейер завода. Там были колеса вагонов и что–то похожее на египетский корабль, трон, который мог принадлежать византийскому императору, большая ваза времен Виктории, бивни индийских слонов, арбалет 16–го века со стальной крестовиной, электрогенератор конца 18–го века, доспехи японского самурая на красивой вырезанной из дерева лошади и барабан из Северной Африки, бронзовая статуэтка конголезской женщины, скандинавский рунический камень и вавилонский обелиск.

Казалось, вся история была представлена предметами, выбранными наугад. Это была гора сокровищ, как будто сошедший с ума директор музея отыскал способ закрыть свой музей и вытряс его содержимое прямо на землю. Но предметы не имели вида музейных экспонатов, все выглядело абсолютно новым.

Фаустаф приблизился к этой груде и стал около нее. У ног его лежал овальный щит из дерева и кожи. По–видимому, он относился к 14–му веку, ибо был итальянской работы, богато украшенный золотой с красным росписью, его основная тема изображала мифического льва. За щитом лежали красивые часы, которые можно было датировать приблизительно 1700 годом. Они были стальные, украшены серебром и, возможно, могли быть сделаны величайшим часовым мастером того времени Томасом Томпионом.

«Немногие ремесленники могли создать такие часы», – подумал Фаустаф. Рядом с часами он видел череп из голубого хрусталя, который мог быть датирован пятнадцатым веком и принадлежать культуре ацтеков. Фаустаф видел один такой в Британском музее. Наполовину прикрывая хрустальный череп, лежала гротескная церемониальная маска, которая как будто была привезена из Новой Гвинеи; нарисованные на ней черты выдавали дьявола.

Фаустаф был поражен богатством и красотой этих разнообразных, сваленных в кучу предметов. Все вместе это символизировало то, за что сражалась его организация, пытаясь сохранить миры субпространства.

Он нагнулся, поднял тяжелые часы Томпиона и провел пальцем по серебряному орнаменту. Ключ висел сзади на красной ленте. Он открыл стеклянную крышку спереди и вставил ключ. Ключ поворачивался легко, и Фаустаф стал заводить часы. Внутри с мерным «тик–так» закачался маятник. Фаустаф поставил стрелки на 12 часов и, осторожно держа часы, опустил их на землю. Хотя ощущение нереальности вокруг было очень сильным, но движение маятника помогло ему. Он сидел на корточках перед часами и пытался сосредоточиться, прислонившись спиной к насыпи антикварных предметов.

Он сконцентрировал все свое внимание на часах, прилагая усилия, чтобы обобщить все, что он знает о Земле–0.

Было очевидно, что З–0 – просто последняя симуляция, созданная теми, на кого сначала работали Штайфломайс, Мэгги и Р–отряды. Было также ясно, что эта симуляция не отличается от тысяч других на данном этапе. Его собственный мир З–1, должно быть, когда–то создавался таким же путем, и его история начиналась с того же места, где история З–2 остановилась. Это должно было означать, что З–1 была создана в ранние шестидесятые, незадолго до его собственного рождения, но, конечно, не до рождения его отца, который исследовал альтернативные миры в 1971 году.

Было неприятно осознавать, что его отец и многие другие люди, которых он знал и знает теперь, должны стать «активизированными» в мире, который вначале представлял собой то же, что и З–0. Неужели обитатели его собственного мира доставлялись с одной субпространственной земли на другую? Если это так, то каким образом они приспосабливались к новому окружению? Не было объяснения и тому, почему обитатели остальных миров, кроме З–1, воспринимали без вопросов перемены в их обществе и географическом положении после серии СНВ? Он часто удивлялся этому, представляя их как бы живущими в состоянии бесконечного сна и непрерывного прошлого.

Отличием на З–0 было то, что он чувствовал себя реальным, а вся планета казалась миром–сном, находящимся в состоянии застывшего времени. От всех причудливых превращений, которые происходили в других субпространственных мирах, он никогда не выносил впечатлений – только от их обитателей.

Он не мог представить себе, кто создал альтернативные Земли. Ему оставалось только надеяться, что однажды, раз и навсегда, он получит ответы на все вопросы от Мэгги Уайт или Штайфломайса. Фаустаф даже не мог понять, почему миры сначала создавались, а потом уничтожались. Научная необходимость подобной задачи была слишком софистической для него, даже если бы он никогда не изучал принципов софистики.

Создатели субпространственных миров, казалось, не могли вмешиваться непосредственно. Поэтому они создавали андроидов для Р–отряда – для разрушения своей же работы. А Штайфломайс и Мэгги Уайт появились позднее. Они были либо людьми, либо роботами значительно более совершенного вида, чем андроиды Р–отряда, и их задача не была непосредственно связана с разрушением субпространственных Земель.

Следовательно, создатели, кем бы и где бы они ни были, не могли полностью контролировать созданное ими. Обитатели миров имели значительную степень свободы, иначе он и его отец никогда не могли бы создать организацию, которая использовалась для защиты других альтернативных Земель. Короче говоря, создатели не были всемогущи, а иначе они бы действовали быстрее, посылая Штайфломайса и Мэгги Уайт. По крайней мере, это ободряло. Стало также понятно, почему Штайфломайс верил, что может ослушаться их и готов противостоять им. Так или иначе, это сопротивление могло помочь Фаустафу, потому что Мэгги Уайт оставалась верна своим хозяевам. Возможно, у нее был способ связаться с ними, и она уже предупредила их о предательстве Штайфломайса, но тот, казалось, не был встревожен такой возможностью. Могли ли эти хозяева полагаться исключительно на Мэгги Уайт и Штайфломайса? Если они обладали таким могуществом, то почему в то же время были настолько бессильны? Ответа на этот вопрос Фаустаф все еще не мог найти.

Он помнил, что хотел рассчитывать на продажность Штайфломайса. Теперь он отвергал такую возможность. Штайфломайс и Орелли – оба доказали свою неверность обязательствам: Штайфломайс – к своим хозяевам, Орелли – к нему. Но Мэгги Уайт казалась верной, и она же однажды сказала, что конечные цели Фаустафа и создателей не так уж и различались.

Значит, нужно найти Мэгги Уайт. Если он нуждается в чьей–то помощи, а было ясно, что она ему необходима, то это была ее помощь. Конечно, существовала большая вероятность того, что она теперь покинула З–0 или была схвачена Штайфломайсом. Единственное, на что он мог теперь надеяться, был шанс связаться с создателями.

Тогда, по крайней мере, он бы узнал точно, с кем сражается. Но не сообщила ли Мэгги Уайт Штайфломайсу, что он, Фаустаф, теперь более пригоден для ее хозяев, чем Штайфломайс? Фаустаф не мог помешать им, но он мог надеяться, что найдет возможность убедить их в аморальности творимого ими.

Он не знал, куда направилась Мэгги. Единственная возможность, которая у него была, – проделать весь путь в обратном направлении и постараться отыскать ее.

Все это время он смотрел на часы, но только теперь обратил внимание на положение стрелок: прошел ровно час. Он встал на ноги и поднял часы.

Осмотревшись вокруг, профессор понял, что все еще ощущает нереальность окружающего, но теперь он был менее смущен.

Он пошел назад к машине.

Подойдя к ней и залезая на место водителя, он понял, что Нэнси и Гордона Огга нет. Он оглянулся по сторонам, надеясь, что сможет увидеть их, но они ушли. Может быть, их захватили Штайфломайс и Орелли? Может, их нашла Мэгги Уайт и заставила пойти с ней? Или они попросту сбежали, обезумев от страха? Теперь появилась дополнительная причина найти Мэгги Уайт как можно скорее.

XIV. РАСПЯТИЕ В СОБОРЕ

Когда он возвращался назад по шоссе, всматриваясь в шпили собора над крышами домов, Фаустаф подумал, что неплохо было бы взять одно из ружей, которые он видел в груде вещей свалки времени. Если бы он имел хоть какое–нибудь оружие, то чувствовал бы себя увереннее.

Внезапно он затормозил, увидев несколько фигур, приближающихся к нему по самой середине автострады. Они вели себя необычно. И, казалось, не обращали никакого внимания на машину.

Когда они приблизились, Фаустаф узнал в них людей Орелли. На них были незнакомые праздничные костюмы, которые обычно носят на карнавалах. Некоторые были одеты как римские легионеры, другие, как догадался Фаустаф, – как священники, а остальные – как женщины. Они шли по шоссе, представляя собой преувеличенно торжественную процессию, и на их лицах застыли восхищение и непонятное выражение.

Фаустаф не вызывал у них страха, как и гудки его машины. Они, казалось, не слышали их. Он медленно провел машину между ними, внимательно всматриваясь в их лица. В их костюмах было что–то знакомое, но он не стал гадать, что именно, ибо у него не было времени.

Он проехал мимо них, затем мимо дома, в котором они были доставлены на З–0. Дом все еще выглядел более реально, чем окружающая его обстановка. Обогнув дом, Фаустаф увидел впереди собор, огороженный каменной стеной. Большие, окованные железом, ворота в стене были распахнуты. Фаустаф проехал прямо в них, понимая, что предосторожность здесь бесполезна. Он остановил машину у западного фасада собора, где был главный вход, охраняемый высокими башнями. Как и большинство соборов, этот, казалось, перестраивался на протяжении нескольких столетий, хотя в целом он был построен в готическом стиле, с красивыми яркими витражами и тяжелыми, окованными железом дверями. Фаустаф поднялся на несколько ступеней, чтобы подойти к дверям. Они были слегка приоткрыты, и он толкнул их, приоткрыв настолько, чтобы можно было пройти, и вошел в холл. Высокий свод раскинулся над ним, но в помещении было пусто, как и тогда, когда он в последний раз был здесь. Но только теперь тут был алтарь, на нем горели свечи. Внимание Фаустафа привлек крест в натуральную величину позади алтаря. И не только своей величиной, но и необыкновенным сходством с реальным крестом для распятия. Фаустаф медленно подошел к нему, отказываясь верить тому, что видит. Крест был из простого дерева, но хорошо обработан.

Фигура же, прибитая к нему, была живая.

Это был Орелли, раздетый, с окровавленными ранами на руках и ногах, его грудь медленно вздымалась и опадала, а голова свешивалась на бок.

Теперь Фаустаф понял, кого представляли люди Орелли, – народ на Голгофе. Это они, конечно, распяли его.

С криком ужаса Фаустаф побежал вперед, взобрался на алтарь, стараясь найти способ снять Орелли. Экс–кардинал щурился от пота, его лицо было разодрано. На голову был надет терновый венец.

Что заставило людей Орелли так поступить с ним? Это, разумеется, не было сознательным извращением христианства, не было и преднамеренным богохульством. Фаустаф знал, что разбойники Орелли достаточно религиозны, чтобы поступить так.

Нужно чем–то выдернуть гвозди.

Потом Орелли поднял голову и открыл глаза.

Фаустаф был потрясен спокойствием, которое он увидел в этих глазах. Все лицо Орелли было не просто пародией на Христа, а живым его воплощением.

Орелли мягко улыбнулся Фаустафу:

– Могу я помочь тебе, сын мой?

– Орелли? – Фаустаф больше ничего не мог произнести в этот момент. Он помолчал. – А как это случилось? – наконец спросил он.

– Это моя судьба, – ответил Орелли. – И я знал это, а они поняли, что должны так сделать. Вы видите, я должен умереть.

– Это безумие, – Фаустаф попытался вытащить один из гвоздей. – Вы не Христос… Что происходит?

– Это должно было случиться, – сказал Орелли в том же тоне. – Уходите, сын мой. Не спрашивайте об этом. Оставьте меня.

– Но ты – Орелли, грабитель, убийца и предатель. Ты… ты просто не заслуживаешь этого! Ты не вправе… – Фаустаф был атеистом, и христианство было для него просто одной из религий, но что–то в этом спектакле расстроило его. – Христос в Библии был идеей, а не человеком! – закричал он. – А ты извратил ее.

– Мы все идеи, – ответил Орелли, – собственные либо чьи–то еще. Я – идея для них, и я в то же время – идея для себя самого. То, что происходит, – правда, и это реальность, это необходимость! Не пытайтесь помочь мне. Мне не нужна ничья помощь.

Хотя он говорил сдержанно, у Фаустафа было ощущение, что Орелли говорит слишком ясно. Это позволило ему кое–что понять из того, что происходило на З–0. Этот мир не только угрожал разрушением личности – он выворачивал человека наизнанку. Внешняя личность Орелли ушла внутрь его (если не была утрачена совсем), а наружу вышла его сокровенная сущность: не дьявола, каковым он старался быть, а Христа, которым он хотел быть.

Фаустаф стал медленно отходить от креста, тогда как лицо Орелли улыбалось ему. Это не была улыбка идиота, она не была безумной – это была улыбка осуществления. Его здравомыслие и спокойствие ужаснули Фаустафа. Он отвернулся и с усилием пошел к двери.

Когда он уже собирался ее открыть, из тени арки вышла фигура и тронула его руку.

– Орелли не только умирает ради вас, – сказал Штайфломайс. – Он умирает из–за вас. Вы начали активацию. Я преклоняюсь перед вашими силами. Надеюсь, теперь вы уступите.

– Уступлю чему, Штайфломайс?

– Ритуалу. Ритуалу Активации. Каждая новая планета должна пройти через это. При нормальных условиях все население новой симуляции должно играть свои мифические роли перед ее пробуждением. «Работа перед сном и сон перед пробуждением» – как сказал один из ваших писателей. Вы, люди, время от времени бываете проницательны. Пойдемте, – Штайфломайс повел Фаустафа из собора. – Я могу показать вам больше. Спектакль начинает становиться серьезным. Я не могу гарантировать, что вы переживете его.

Теперь взошло солнце, принеся с собой яркий свет и густые тени, хотя этот мир все еще не был жизнью. Солнце было огромным, красноватого оттенка, и Фаустаф прищурился и полез в карман за солнечными очками. Он достал и надел их.

– Все это правильно, – улыбнулся Штайфломайс. – Опоясывайтесь броней и готовьтесь к интересной битве.

– Куда мы идем? – спросил профессор со смутным чувством.

– В мир. Вы увидите его обнаженным. И у каждого человека сегодня есть своя роль. Вы поражаете меня, Фаустаф… возможно, вы не сознаете этого. Вы ввергли З–0 в движение своими безответственными действиями. Я могу только надеяться, что З–0 уничтожит вас в свою очередь, хотя и не уверен в этом.

– Почему же вы не уверены? – поинтересовался профессор, мало увлекаясь этим.

– Существуют уровни, к которым даже я не готов, – ответил Штайфломайс. – Возможно, вы найдете себе роль на З–0. Тогда вы сможете сопротивляться и сохранить свою личность, ибо уже играете свою роль. Могло же быть так, что мы все недооценивали вас.

XV. ПРАЗДНЕСТВА ЗЕМЛИ–0

Фаустаф не понимал полностью смысла сказанного Штайфломайсом, но позволил этому человеку увести себя из собора в парк позади него.

– Знаете, теперь мало что осталось на З–1, – сказал Штайфломайс, пока они шли. – Война была очень короткой. Я думаю, что уцелело весьма незначительное количество людей.

Фаустаф знал, что Штайфломайс очень тщательно выбирал этот момент, надеясь деморализовать его. Он сдержал ощущение потери и отчаяния и попытался ответить как можно спокойнее:

– Мне кажется, этого следовало ожидать.

Штайфломайс улыбнулся:

– Вы должны радоваться, узнав, что многие люди с других симуляций доставлены на З–0. Конечно, это не акт милосердия со стороны хозяев. Просто селекция наиболее пригодных особей, чтобы заселить эту Землю.

Фаустаф промолчал. Впереди он мог разглядеть группу людей. Он всмотрелся в них сквозь деревья. Большинство из них были раздеты. Как и люди Орелли, они двигались в ритуальной манере, выражение их лиц было бессмысленным. Там находилось примерно равное число мужчин и женщин.

Штайфломайс махнул рукой:

– Они нас не увидят, мы для них невидимы, пока они в таком состоянии.

Фаустаф был заинтересован:

– Что же они делают?

– Они разрабатывают свое положение в мире. Если хотите, мы можем подойти ближе.

И Штайфломайс повел Фаустафа к этой группе.

Фаустаф чувствовал, что является очевидцем древней и примитивной церемонии. Казалось, что люди имитируют разных животных. Один человек, у которого на голове были прикреплены ветки, изображал самца оленя.

Сочетание человека, зверя и растения было многозначительным для Фаустафа, хотя он и не понимал почему. Одна из женщин нагнулась и надела шкуру львицы на голое тело. В центре группы лежала целая куча шкур животных. Некоторые из людей уже надели шкуры или маски. Они изображали медведей, волков, крыс, орлов, змей, лисиц и многих других зверей. На противоположной стороне поляны горел огонь. Вскоре все люди были одеты в шкуры или маски. Теперь в центре поляны стояла женщина. На ее плечах была собачья шкура, лицо закрывала разрисованная маска собаки. У нее были длинные черные волосы, которые выбивались сзади из–под маски и падали ей на спину. Танец вокруг нее стал более церемониальным, но темп его ускорился.

Фаустаф с напряжением смотрел на это.

Круг, в центре которого стояла женщина–собака, сужался все больше и больше. Она стояла совершенно бесстрастно, пока толпа внезапно не остановилась и не обратилась к ней. Тогда она стала кланяться, поднимая и опуская голову, вся превратившись в собаку. Руки она держала перед собой. С ревом толпа бросилась на нее.

Фаустаф побежал вперед, пытаясь помочь женщине.

Штайфломайс поймал его за руку.

– Слишком поздно, – сказал он. – Это никогда не продолжается долго.

Толпа уже расступилась. Фаустаф увидел искалеченный труп женщины. Его обвивала собачья шкура.

Человек с окровавленным ртом подбежал к дереву и отломал ветку. Другие тащили древесину, уже приготовленную заранее, складывая ее вокруг мертвого тела. Костер подожгли, и пламя разгорелось. С губ людей сорвалась улюлюкающая песня без слов, и начался другой танец: сейчас казалось, что он символизирует экзальтацию.

Фаустаф отвернулся.

– Это всего лишь магия, Штайфломайс. Примитивное суеверие. Какой же изощренный мозг у ваших хозяев, если они могут производить столь совершенную технику и в то же время допускать такое.

– Допускать? Они поощряют это. Это необходимо для каждой симуляции.

– Как может быть необходимым ритуальное жертвоприношение в современном обществе?

– И это вы спрашиваете после того, как ваша собственная симуляция почти уничтожила саму себя? Разве только в размерах и усложненности, женщина умерла быстро, она могла бы умирать медленнее от радиоактивных осадков на З–1, если она доставлена оттуда.

– Но какие цели преследуются подобными деяниями?

Штайфломайс пожал плечами.

– Ах, Фаустаф, вы думаете, что хоть в чем–нибудь есть цель?

– Да, я так думаю, Штайфломайс.

– Этот ритуал служит ограниченной цели. Даже с вашим развитием должно быть ясно, что эти примитивные люди символизируют в ритуале свои страхи и надежды. Трусливая собака, злорадная женщина – они уничтожены в этом обряде, свидетелем которого вы были.

– Хотя в действительности они продолжают существовать. Такой ритуал ничего не достигает.

– Только временного чувства безопасности. Вы правы. Вы рационалист, Фаустаф. Я все еще не в состоянии понять, почему вы не хотите объединить свои силы с моими – ведь я тоже рационалист. Вы цепляетесь за примитивные инстинкты, наивные идеалы. Вы не позволяете своему разуму полностью восторжествовать. Поэтому вы и шокированы увиденным. Не в наших силах изменить что–либо в судьбах этих людей, но мы, может быть, сумеем воспользоваться их слабостями и, по крайней мере, извлечь выгоду для себя.

Фаустаф не хотел отвечать, но он не был убежден аргументами Штайфломайса. Он медленно покачал головой.

Штайфломайс сделал нетерпеливое движение.

– Все еще нет? А я надеялся, что в расстройстве вы объединитесь со мной, – он засмеялся.

Они вышли из парка и пошли по улице. На лужайках, на тротуарах, просто на свободных местах и в садах происходили ритуальные торжества З–0. Штайфломайс и Фаустаф не обращали на них внимания. Это большее, чем возвращение к первобытному строю, думал Фаустаф, пока они блуждали среди сцен этого карнавала, это полное принятие личностей психологически–мифических архитипов. Как сказал Штайфломайс, каждый мужчина и каждая женщина ищут свою роль. Эти роли разделяются на несколько категорий. Наиболее выдающиеся доминировали над остальными. Он видел мужчин и женщин в мантиях, с закрытыми лицами, ведущих перед собой обнаженных псаломщиков с цепями или ветками деревьев, он видел, как мужчина спаривался с женщиной, переодетой обезьяной; другая женщина, сама не принимая в этом участия, казалось, руководила оргией. Повсюду встречались сцены кровопролития и скотства. Это напомнило Фаустафу римские игрища, средневековье и нацизм. Но были и другие ритуалы, не похожие на первые. Они были спокойнее и напоминали Фаустафу церковные службы, которые он посещал в детстве.

Кое–что начало проясняться в его смущенном мозгу… Понятно, почему он отказался сотрудничать со Штайфломайсом, несмотря на все то, что увидел, начиная с их первой встречи.

Они были свидетелями двух различных типов волшебных церемоний. Фаустаф мало знал о суевериях, хотя слышал о белой и черной магии, но он не понимал различия между людьми, занимающимися ими. Возможно, то, что приводило его в ужас, было вариантом черной магии. Но были ли другие сцены проявлением белой магии? Сама идея магии или суеверия ужасала его. Он был ученым, и для него магия означала невежество и поощрение невежества. И она отождествляла бессмысленное убийство, фатализм, самоубийство, истерию. Внезапно ему в голову пришла мысль, что это означает и водородную бомбу, и мировую войну. Короче говоря, это означает отклонение человеческой сущности в ее природе – полное перерождение в зверя. Но что означает белая магия? Возможно, что также невежество. Черная поощряла грубые черты человеческой натуры. Так, может быть, белая поощряла (что?) – «благочестивую сторону»? Желание зла и желание добра? Как гипотеза эта версия вполне удовлетворительна. Но человек не был зверем, и он не был богом, он был Человеком. Разум – вот что выделяет его среди животных. Магия, насколько это было известно Фаустафу, отвергает разум. Религия принимает его, но почти не поддерживает… Только наука принимает и поощряет его. Фаустаф вдруг увидел социальную и психологическую эволюцию человечества ясно и четко. Одна наука принимала человека таким, какой он есть, и отыскивала возможность применения его полного потенциала.

Все же планета, на которой он находился, была созданием великолепного ума, и вместе с тем здесь происходили такие страшные и магические ритуалы.

Впервые Фаустаф подумал, что создатели симуляций в чем–то поступают не правильно, ошибочно – по их же собственным понятиям.

С болью в сердце он признал возможность того, что они даже не понимают, что делают.

Он повернулся, чтобы высказать эту мысль Штайфломайсу, который, как он предполагал, следовал за ним, но Штайфломайс уже ушел.

XVI. ЧЕРНЫЙ РИТУАЛ

Фаустаф заметил Штайфломайса, когда тот сворачивал за угол. Он побежал за ним, пробираясь среди празднующих, которые даже не замечали его.

Когда профессор снова увидел Штайфломайса, тот уже садился в машину. Фаустаф закричал, но тот ничего не ответил. Он завел двигатель и быстро уехал.

Неподалеку стоял еще один автомобиль. Фаустаф забрался в него и пустился в погоню. Не раз ему пришлось объезжать группы людей, которые, как и везде, не замечали его, но ему удалось, без особых трудностей, не потерять след Штайфломайса. Тот ехал по дороге на Лонг–Бич. Вскоре впереди показалось море. Штайфломайс выехал на берег, и Фаустаф заметил, что даже на пляже люди занимаются ритуалами. Впереди виднелся большой серый дом, нечто вроде гасиенды, и Штайфломайс повернул машину к нему. Фаустаф не был уверен, что Штайфломайс знает о преследовании. Безо всяких предосторожностей тот остановил свой автомобиль возле дома, вышел из машины и вошел вовнутрь.

Когда Фаустаф осторожно въехал на стоянку, он нашел машину Штайфломайса пустой. Тот уже был в доме.

Парадная дверь была закрыта. Фаустаф обошел дом, подошел к окну и заглянул. Окно выходило в большую комнату, которая, казалось, занимала весь первый этаж. Штайфломайс находился там со множеством людей. Среди них профессор увидел и Мэгги Уайт. Она сердито смотрела на Штайфломайса, который встречал ее взгляд своей обычной усмешкой. На Мэгги Уайт было свободное черное одеяние. Капюшон его был откинут на плечи. Кроме нее, только Штайфломайс был одет в некоторое подобие костюма.

На всех остальных были черные накидки с капюшонами и больше ничего. Женщины стояли на коленях в центре, их склоненные головы были обращены к Мэгги Уайт. Некоторые из них держали большие черные свечи, а одна – сжимала в руках большой средневековый меч.

Мэгги Уайт сидела в кресле, похожем на трон. Она разговаривала со Штайфломайсом, тот что–то ответил ей жестом и ненадолго вышел из комнаты, чтобы появиться вновь одетым в такой же балахон, какой был и на ней. Мэгги Уайт отнеслась к этому неодобрительно; но было очевидно, что она не в состоянии остановить Штайфломайса.

Фаустаф удивился, почему она принимает участие в ритуале. Даже ему было совершенно ясно, что это был ритуал черной магии, а Мэгги изображает Королеву Тьмы – или что–то в этом роде.

Штайфломайс теперь сидел в другом конце комнаты и приводил в порядок свое одеяние, улыбаясь Мэгги и говоря ей что–то такое, что заставило ее еще сильнее нахмуриться. По тому, что Фаустафу было известно, он понял, что Штайфломайс изображает Принца Тьмы.

Двое из мужчин вышли и вернулись с очень красивой молодой девушкой. Ей, наверное, не было и двадцати лет. Она выглядела полностью ошеломленной, но не находилась в состоянии транса, как все остальные. У Фаустафа сложилось впечатление, что ее не коснулась перемена психологии, которая охватила всех остальных. Ее светлые волосы были взлохмачены, а тело казалось умащенным маслом. Стоящие на коленях женщины поднялись с ее появлением и отступили к стене, встав вдоль нее, как и мужчины. С явным нежеланием Мэгги Уайт обратилась к Штайфломайсу, который поднялся и весело подошел к девушке, подражая ритуальным движениям людей. Двое мужчин пригнули девушку к полу, так что она лежала на спине перед Штайфломайсом, который пристально смотрел на нее, улыбаясь. Он повернулся к Мэгги и заговорил с ней. Женщина сжала губы, ее глаза стали злыми.

Фаустафу показалось, что Мэгги Уайт, должно быть, идет на то, что ей совсем не нравится, но делает это добровольно. Штайфломайс, напротив, был доволен своей властью над другими.

Он встал на колени перед девушкой и начал ласкать ее тело. Фаустаф увидел, что голова девушки внезапно дернулась, и глаза приняли бессознательное выражение. Она начала вырываться. Двое мужчин вышли вперед и стали придерживать ее за руки и ноги.

Фаустаф посмотрел вниз и увидел плоский камень, используемый как часть декорации сада. Он поднял его и бросил в окно. Он рассчитывал, что люди испугаются, но когда снова заглянул внутрь, то увидел, что только Мэгги Уайт и Штайфломайс заметили его.

– Оставьте ее в покое, – сказал профессор Штайфломайсу.

– Но кто–то должен сделать это, профессор, – ответил Штайфломайс. – Кроме того, мы подходим для этого лучше других. Я и мисс Мэгги Уайт. Мы не подчинены никаким инстинктам, у нас нет вожделения, не так ли, мисс Уайт?

Мэгги просто покачала головой, ее губы были плотно сжаты.

– У нас нет никаких инстинктов, профессор, – продолжал Штайфломайс. – Мне кажется, что мисс Уайт сожалеет об этом, но только не я. Вы уже могли убедиться, как могут быть вредны инстинкты для человека.

– Я видел вас злым и испуганным, – возразил Фаустаф.

– Конечно, я могу испытывать злость и страх – но это психическое состояние, а не эмоциональное, или это, по–вашему, все равно, профессор?

– Почему вы принимаете участие в этом? – Фаустаф игнорировал вопрос Штайфломайса и обратился к ним обоим.

– В данном случае для развлечения, – ответил Штайфломайс. – И я надеюсь получить чувственное наслаждение, хотя и не трачу времени на его поиски, как это, кажется, делаете вы.

– Наверное, большая часть жизни ушла у него на это, – спокойно заметила Мэгги Уайт. – Я уже говорила вам, что, возможно, они могут испытывать большее наслаждение.

– Я осведомлен о вашей жизни, мисс Уайт, – Штайфломайс улыбнулся. – Но я уверен, что вы не правы. Все, что они делают, – мелкомасштабно. – Он взглянул на Фаустафа. – Видите, профессор, мисс Уайт утверждает, что, принимая участие в этих ритуалах, она испытывает чувственный экстаз. Он на нее нисходит. Она думает, что у вас есть что–то, чего нет у нас.

– Возможно, что и так, – ответил Фаустаф.

– Возможно, это не стоит того, – предположил Штайфломайс.

– Не уверен, – Фаустаф посмотрел на людей вокруг него. Двое мужчин все еще держали девушку, хотя теперь казалось, что она впала в такое же состояние, что и они. – Но, конечно, не это.

– Конечно, нет, – тон Штайфломайса был извинительным. – Это должно быть чем–то другим. Я думаю, что ваши друзья – Нэнси Хант и Гордон Огг вовлечены в то, что вам нравится больше.

– С ними все в порядке?

– На данном этапе – совершенно. Им не должен быть причинен физический вред, – зло усмехнулся Штайфломайс.

– Где они?

– Должны быть где–то поблизости.

– В Голливуде, – сказала Мэгги Уайт. – На участке одной из кинокомпаний.

– Которой?

– «Саймон», я думаю. Это в часе езды.

Фаустаф оттолкнул мужчин и поднял девушку.

– Куда вы надумали взять ее? – засмеялся Штайфломайс. – Она ничего не понимает после активации.

– Считайте меня собакой на сене, – Фаустаф понес девушку к выходу.

Он вышел на улицу, положил девушку на заднее сидение машины, сел за руль и помчался в Голливуд.

XVII. БЕЛЫЙ РИТУАЛ

Машина была скоростной, а дорога – свободной. Пока Фаустаф ехал, он удивлялся парочке, которую покинул. Из того, что сказал Штайфломайс, было ясно, что они не были людьми; возможно, как он предполагал, они были близки к людям–андроидам, более совершенными вариантами роботов–разрушителей.

Он не ставил вопрос о сущности ритуала, в который, как он считал, вовлечены Гордон Огг и Нэнси Хант. Он просто хотел как можно скорее встретиться с ними и оказать им помощь, если они в ней нуждаются. Фаустаф знал территорию компании «Саймон». Это была одна из самых больших компаний в кино старого образца на З–1. Он когда–то был на их участке во время одной из поездок в Лос–Анджелес на З–1.

Очень часто профессору приходилось тормозить и объезжать или пробираться сквозь толпы людей, участвующих в неизвестных ему обрядах. Не все они были непристойными или исполненными насилия, но одного вида их пустых лиц было достаточно, чтобы расстроить Фаустафа.

Однако он замечал и перемены. Здания, казалось, находились в менее резком фокусе, чем тогда, когда он впервые проезжал здесь. Ощущение новизны также понемногу истощалось. Очевидно, эти предактивизационные празднества имели связь с переменой погоды на новой планете и изменением ее природы. По собственному опыту он знал, что влияние этого мира заключалось в неспособности к нормальному общению, очень быстрой потере чувства личности и включении в роль того, чей психологический архитип был наиболее силен в психике индивидуума; ему это также казалось родом обратной связи, когда люди помогают планете принять более определенную атмосферу реальности. Фаустаф обнаружил, что эту идею трудно сформулировать в обозначениях, известных ему.

Теперь он находился недалеко от Голливуда. Он увидел впереди сильно освещенные контуры здания компании и вскоре въехал на ее территорию. Там было пусто и очень тихо. Он вышел из машины, оставив девушку на заднем сидении. Закрыв дверцы машины, Фаустаф пошел по направлению, указанному надписью, гласившей – сцена № 1.

Вмонтированная в бетонную стену дверь была чуть–чуть приоткрыта. Фаустаф толкнул ее, открывая, и заглянул внутрь. Казалось, целые джунгли камер и электрооборудования частично закрывали обзор. Создавалось такое впечатление, что все здесь подготовлено к съемкам исторического фильма. Но в комнате никого не было.

Фаустаф подошел к другой сцене и вошел вовнутрь. Здесь не было камер, все оборудование было аккуратно собрано. Декорации, однако же, были установлены. Возможно, они использовались для того же фильма и изображали интерьер средневекового замка. На мгновение Фаустаф подивился мастерству человека, который построил такие убедительные декорации.

На сцене происходил ритуал. Нэнси Хант была одета в белую прозрачную сорочку, ее рыжие волосы были всклокочены и ниспадали на плечи и спину. Позади нее стоял мужчина, одетый в черные доспехи, выглядевшие как настоящие. Был ли это костюм для фильма или он появился таким же образом, как и все остальные костюмы, которые видел здесь Фаустаф? В правой руке мужчина в черных доспехах держал палаш.

Ровным шагом вошла еще одна фигура. Это был Гордон Огг в полных доспехах из светлой стали и свободном белом плаще поверх них. В правой руке он сжимая большой меч.

Фаустаф закричал:

– Гордон, Нэнси! Что вы делаете?

Но они не слышали. Вернее, они были в таком же состоянии грез, как и все остальные.

Со странными жестами, которые напоминали Фаустафу манерные жесты японских мимов, Огг приблизился к Нэнси и мужчине в черных доспехах. Его губы шевелились, но Фаустаф понял, что слова не произносились вслух. Наигранным жестом мужчина в черном сжал руку Нэнси, увлекая ее за собой от Гордона. Теперь Огг опустил забрало и, казалось, вызвал его на поединок движением своего меча.

Фаустаф не думал, что Огг подвергается опасности. Он видел, что Нэнси отступила в сторону, а Огг и его противник скрестили мечи. Вскоре человек в черных доспехах выронил меч и упал на колени перед Гордоном Оггом. Затем Огг бросил свой меч и начал снимать с себя доспехи. Нэнси вышла вперед и тоже стала на колени перед Оггом. Тот взял чашу и отпил из нее или сделал вид, что отпил, но когда Фаустаф смог посмотреть, чаша была уже пуста. Эту большую золотую чашу перед боем принесла Нэнси. Огг поднял свой меч и вложил его в ножны.

Фаустаф понял, что был свидетелем лишь небольшой части церемонии, а сейчас она, кажется, заканчивалась. Что делают Нэнси и Гордон?

Произошла небольшая пантомима, показывающая как Нэнси предлагает себя Оггу, но получает отказ. Затем Огг повернулся и начал уходить со сцены, сопровождаемый всеми остальными. Он высоко держал золотую чашу. Это явно был символ, что–то означавший для него и для остальных.

Фаустаф предположил, что чаша, возможно, представляет Грааль, но потом вспомнил, что именно Грааль означает в христианской мифологии. Не имеет ли она более древнее происхождение? Он не был уверен в этом.

Огг, Нэнси и мужчина в черном прошли мимо него. Он решил последовать за ними.

По крайней мере, у него была возможность понаблюдать за своими друзьями, чтобы быть уверенным, что они не попадут в беду. Фаустаф заметил, что их поведение напоминало поведение сомнамбул. Возможно даже, что их опасно будить. Лунатики, вспомнил Фаустаф, изображают иногда подобного рода ритуалы, обычно более простые, но иногда и гораздо более сложные. Тут была какая–то неуловимая связь.

Процессия покинула сцену и направилась в огороженный участок, напоминающий арену. Со всех сторон поднимался высокий бетонный забор. Здесь они остановились и повернули лица к солнцу. Гордон поднял чашу, как будто собирая в нее лучи солнца. Теперь стало слышно приглушенное пение. Это была песня без слов, по крайней мере, на языке, совершенно незнакомом Фаустафу. Он имел некоторое сходство с греческим, который Фаустаф слышал однажды по телевизору.

Такой язык описывали психологи – язык потерявших сознание людей. Подобные звуки люди иногда издают во сне. Фаустаф послушал пение и нашел его совершенно спокойным. Они все еще пели, когда появился Штайфломайс. Он где–то раздобыл меч и теперь выводил на сцену псаломщиков в черных капюшонах.

Мэгги Уайт выглядела неуверенно и следовала сзади. Казалось, женщина находилась во власти Штайфломайса, как и остальные люди, которые были с ними.

Штайфломайс закричал что–то на том же языке, на котором все пели, и Гордон Огг обернулся. У Штайфломайса слова вышли очень нечеткими, выговаривал он их с трудом.

Фаустаф знал, что Штайфломайс прокричал вызов. Гордон Огг передал чашу Нэнси и обнажил свой меч. Наблюдая за этой сценой, Фаустаф был поражен ее нелепостью. Он даже громко засмеялся. Так он смеялся раньше: мощно и заразительно, совершенно без напряжения. Смех этот эхом отдался в высоких стенах, прокатился по арене и унесся, затихая, в небо. На мгновение показалось, что смех был услышан и вызвал некоторое колебание. Штайфломайс прыгнул на Огга. Этот поступок заставил Фаустафа смеяться еще сильнее.

XVIII. СХВАТКА

Штайфломайс, казалось, хотел убить Огга, но он был таким неумелым фехтовальщиком, что англичанин, достаточно тренированный, легко защищался, несмотря на то, что его движения были все так же манерны.

Фаустаф, давясь от смеха, выступил вперед, чтобы схватить Штайфломайса за руки. Андроид был напуган, и Фаустаф легко выхватил у него меч.

– Все это – часть ритуала, – серьезно сказал Штайфломайс. – Вы снова нарушаете правила.

– Успокойтесь, Штайфломайс, – Фаустаф в смехе щурил глаза. – Не стоит волноваться.

Гордон все еще совершал оборонительные движения. Он выглядел Дон Кихотом в своем боевом оснащении и с длинными усами настолько, что при взгляде на них Фаустаф всякий раз разражался новыми раскатами смеха. Огг начал приходить в замешательство, и его движения все время становились неуверенными и менее показными. Фаустаф встал перед ним. Огг заморгал глазами и опустил меч. Он зажмурился на мгновение, а потом поднял забрало шлема и застыл неподвижно, как статуя. Фаустаф поднял кулак и двинул им по шлему Огга:

– Очнись, Гордон! Тебе больше не нужны доспехи… Проснись, Гордон!

Он увидел, что остальные засуетились, и, подойдя к Нэнси, погладил ее по лицу.

– Нэнси!

Она отсутствующе улыбалась и глядела на него.

– Нэнси! Это же я, Фаустаф.

– Фаустаф… – пробормотала она медленно и неуверенно. – Фаустаф?

Он улыбнулся.

– Он самый.

Она взглянула на него, все еще улыбаясь. Фаустаф подмигнул ей. Нэнси заглянула ему в глаза и расплылась в улыбке.

– Эй, Фасти! Что нового?

– Ты бы хоть удивилась, – сказал он. – Ты когда–нибудь видела подобную прелесть? – он махнул рукой, указывая на костюмированные фигуры вокруг, и ткнул кулаком в доспехи Огга. – А вот там Гордон…

– Я знаю, – сказала она. – Я думала, что мне это снится. Понимаешь, такой сон, когда ты знаешь, что спишь, но ничего поделать не можешь. Но это был довольно приятный сон.

Обнимая ее, Фаустаф сказал:

– Они служат своим целям, но…

– Этот сон служил своей цели, пока вы не прервали его, – вмешалась Мэгги Уайт.

– И вы согласны с этой целью?

– Ну, да. В целом она необходима. И я уже говорила вам об этом.

– Я так и не знаю ваших первоначальных целей, – возразил Фаустаф. – Но мне кажется, что подобными вещами ничего не достигнешь.

– Не уверена, – задумчиво ответила Мэгги Уайт. – Я не знаю… Я пока верна хозяевам, но я удивляюсь… Их дела успешными не выглядят.

– Вы не обманываетесь, – сочувственно согласился Фаустаф. – Что же в итоге? Тысячи симуляций?

– Они никогда не достигнут успеха, – усмехнулся Штайфломайс. – Они потерпят полное поражение. Забудь о них.

Мэгги Уайт повернулась к нему, лицо ее стало злым.

– Это твоя работа – полное фиаско, Штайфломайс! Если бы ты не ослушался приказов, З–0 была бы сейчас на обычном пути активации. Не знаю, что теперь происходит. Это первый случай, когда что–то происходит не правильно до полной активации!

– Это ты не слушала меня! Если бы мы хотели выиграть, то не допустили бы планету до полной активации. Мы могли победить хозяев. В лучшем случае, они вынуждены были бы начать все сначала.

– Нет времени начинать все сначала… Это равнозначно крушению всего их проекта. И все это из–за тебя! – кричала на него Мэгги. – Ты хочешь победить хозяев!

Штайфломайс вздохнул и повернулся к ней спиной.

– Ты так идеалистична. Забудь о них. Они – банкроты.

Доспехи Огга заскрипели. Его рука потянулась к забралу и начала медленно стаскивать шлем. Он выглянул из–за него, моргая глазами.

– Господи, – сказал он удивленно. – Неужели я действительно одет в эту дрянь? Я думал, что я…

– Спал? Вам, должно быть, жарко в них, Гордон? – спросил Фаустаф. – Вы можете снять их?

С помощью Нэнси они сняли стальные доспехи. Бормотание голосов вокруг них показало, что двое мужчин из свиты Штайфломайса и люди, бывшие с Гордоном и Нэнси, в смущении стали просыпаться.

Фаустаф увидел, что Мэгги Уайт нагнулась за мечом, но отпрянула в сторону, когда он попытался расстегнуть правый наколенник Гордона. Одно резкое, движение, и меч оказался в ее руке. Женщина с силой опустила его на череп Штайфломайса, прежде чем он сумел перехватить ее руку. Штайфломайс повернулся к ней, улыбаясь, отступил назад и свалился на пол. Череп его был разрублен, там виднелись мозги, но кровь не шла. Мэгги начала рубить его тело, пока Фаустаф не остановил ее. Глядя на труп, она сохраняла бесстрастность.

– Искусная работа, – констатировала она. – Как я его…

– Что вы будете теперь делать? – спросил ее Фаустаф.

– Не знаю. Все идет не правильно. Ритуалы, которые вы видели, – это только начало. Потом будут огромные собрания – последние ритуалы предактивации. Вы разрушили модель.

– Но то, что произошло, не может вызвать больших перемен в мировом масштабе.

– Вы не поняли. Каждый символ что–то означает. Каждый из них играет свою роль. И все взаимосвязано. Это как запутанная электронная цепь – нарушишь ее в одном месте, и она полностью выйдет из строя. Эти ритуалы могут казаться для вас ужасными и примитивными, но они вызваны более глубокими знаниями принципов науки, чем те, которыми владеете вы. Ритуалы устанавливают основные образцы жизни каждого индивидуума. Их внутреннее движение выражается в предактивационных ритуалах. Это означает, что потом «индивидуум» просыпается и начинает вести обычную жизнь, свою, собственную жизнь, согласно коду, заложенному в него. И только некоторые находят новые коды – новые символы, новые жизни. Вы – один из них, наиболее удачливый. Обстоятельства и ваша честность сделали возможным то, к чему вы стремились. Какой будет результат – этого я не могу знать. Кажется, нет различий между вашей внутренней жизнью и внешним воплощением. Вы играете роль, влияние которой выше экспериментов хозяев, и она воздействует на них коренным образом. Не думаю, что они предполагали, что получится образец, подобный вам.

– Теперь вы мне скажете, кто эти «хозяева»? – спокойно спросил ее Фаустаф.

– Не могу. Я повинуюсь им, и у меня приказ говорить о них как можно меньше. Штайфломайс и так сказал о них слишком много лишнего и тем самым, кроме всего прочего, способствовал созданию этой ситуации. Наверное, мы должны были убить вас. У нас было достаточно удобных случаев. Но мы были любопытны и откладывали это слишком долго. Мы оба, каждый по–своему, были очарованы вами. Как видите, мы позволили вам контролировать наши действия.

– Вы должны что–то делать, – мягко сказал ей Фаустаф.

– Согласна. Для начала давайте вернемся в дом и обсудим это.

– А как со всеми остальными?

– Мы не можем сделать для них много. Они в смущении, но с ними все в порядке.

За стеной павильона киностудии стоял маленький грузовик, на котором Штайфломайс привез своих сторонников. Машина Фаустафа стояла рядом. В ней обнаженная девушка тянулась к дверям и барабанила в окно. Увидев их, она опустила стекло.

– Что за чертовщина происходит? – спросила она с бруклинским акцентом. – Это кинднэппинг или что–то еще? Где я?

Фаустаф открыл дверцу и выпустил ее.

– Господи! – сказала она. – Что это – нудистский лагерь? Мне нужна одежда.

Фаустаф показал на главные ворота студии.

– Вы найдете там что–нибудь, – сказал он ей.

Она посмотрела на очертания зданий компании «Саймон».

– Вы делаете фильмы? Или это одна из голливудских вечеринок, о которых я слышала?

Фаустаф хмыкнул.

– С такой фигурой, как у тебя, ты могла бы сниматься в фильмах. Иди и смотри, чтобы никто не запачкал тебя.

Она презрительно фыркнула и пошла к воротам.

Гордон Огг и Нэнси сели на заднее сидение, а Мэгги Уайт забралась на сидение рядом с Фаустафом. Профессор развернул машину и поехал по направлению к пригородам Лос–Анджелеса. Вокруг стояли растерянные люди. Многие из них все еще были в ритуальных костюмах. Они казались ошеломленными, спорили и говорили о чем–то между собой. Но не было заметно, что они сильно обеспокоены, никто не казался испуганным. Навстречу им пронеслись несколько машин и какая–то группа людей помахала им руками, чтобы они остановились, но профессор отрицательно покачал головой в ответ.

Все теперь казалось Фаустафу приятным. Он понимал, что все стало на свои места, и удивлялся, как и где он начал было терять свое чувство юмора.

Когда профессор проезжал по уже знакомому мосту, где раньше была свалка времени, он заметил, что она исчезла и все анахронизмы отсутствуют. Все выглядело вполне обычно.

Он спросил об этом Мэгги Уайт.

– Те вещи автоматически искоренены, – пояснила она. – Они не соответствуют модели, и симуляция не может нормально развиваться, пока все не примет рациональный вид. Предактивационный период и процесс избавляют от всего подобного. Но поскольку он был прерван, возможно, некоторые анахронизмы продолжают существовать, однако я их не знаю. Этого никогда не происходило раньше. Это другая функция предактивационного процесса.

Дом, в котором они прибыли с З–3 сюда, находился на прежнем месте; собор тоже никуда не исчез. У Фаустафа появилась мысль. Еще до того как открыть дверь, он услышал крики, эхом разносившиеся вокруг.

Там был Орелли, по–прежнему прибитый к кресту. Но сейчас он был далек от спокойствия. Его лицо кривилось от боли.

– Фаустаф, – хрипло позвал он, когда профессор приблизился. – Что это случилось со мной? Что я здесь делаю?

Фаустаф нашел подсвечник, которым можно было бы вытащить гвозди, и предупредил:

– Это будет болезненно, Орелли.

– Снимите меня. Мне уже не может быть больнее.

Фаустаф начал вытаскивать гвозди из тела кардинала. Затем он взял его на руки и положил на алтарь. Тот корчился в агонии.

– Я отнесу вас в дом, – сказал Фаустаф. – Там, наверное, есть какая–нибудь одежда.

Пока Фаустаф нес Орелли к машине, тот стонал. Фаустаф чувствовал, что Орелли плачет не от боли; это была память о видении, которое он испытывал недавно, перед тем как проснуться.

Отъезжая от собора, Фаустаф решил, что было бы лучше направиться в ближайшую больницу. Там должны быть антибиотики и бинты. Ему потребовалось четверть часа, чтобы отыскать больницу. Он вошел в приемный покой и прошел в кабинет врача. В большом шкафу он нашел все, что было нужно, и начал ухаживать за Орелли.

К тому времени как он закончил, экс–кардинал заснул, приняв болеутоляющее. Фаустаф отнес его на кровать и накрыл одеялом. Он решил, что Орелли так будет хорошо.

Профессор вернулся к дому, припарковал машину и вошел внутрь. Мэгги Уайт, Гордон и Нэнси сидели в гостиной, пили кофе и ели сэндвичи. Сцена выглядела настолько обычной, что казалась даже неуместной. Фаустаф рассказал им о состоянии Орелли, сел за стол, чтобы подкрепиться и выпить кофе. Когда он закончил и зажег сигареты для себя и Нэнси, Мэгги Уайт, казалось, приняла решение.

– Мы могли бы использовать оборудование, находящееся в этом доме, чтобы связаться с хозяевами, – проговорила она задумчиво. – Вы хотите, чтобы я взяла вас к нам, профессор?

– А это не пойдет против данных вам инструкций?

– Это лучшее, что я могу придумать. Больше ничего я не могу сделать.

– Разумеется, я бы хотел встретиться с вашими хозяевами, – заметил профессор. Он почувствовал возбуждение. – Хотя на данном этапе я не вижу другого пути избавиться от проблем, которые стоят перед нами. Вы знаете, сколько еще симуляций сохранилось?

– Нет. Возможно, они уже все разрушены.

Фаустаф вздохнул.

– Их и мои усилия в равной степени кажутся растраченными попусту.

– Не уверена. Но посмотрим… мы оставим ваших друзей здесь.

– Ваше мнение? – обратился Фаустаф к Нэнси и Гордону.

Они кивнули головами.

– Может быть, вы сходите и позаботитесь об Орелли? – запоздало предложил Фаустаф и объяснил им, где находится больница. – Я знаю, какие чувства мы испытываем к нему, но он, думаю, заплатил достаточно высокую цену. Вы не будете ненавидеть его, так мне теперь кажется. Я не уверен, что его здоровье в безопасности даже сейчас.

– Хорошо. – Нэнси поднялась. – Надеюсь, ты скоро вернешься, Фасти. Я не могу видеть тебя урывками.

– Взаимно, – улыбнулся он. – Не волнуйся. До свидания, Гордон, – он пожал руку Оггу. – Еще увидимся! – Фаустаф прошел за Мэгги в другую комнату, где находилось оборудование. Она сказала ему:

– Здесь нужно нажать всего одну кнопку. Но это мог сделать только Штайфломайс или я. Я могла бы воспользоваться ею и раньше, если бы хотела захватить дом себе, но отказалась от этого и стала смотреть, что вы будете делать, – она подошла к прибору и нажала кнопку.

Стены комнаты, казалось, стали меняться, изменился их цвет, они струились вокруг Фаустафа, обдавая его мягким светом. Затем все пришло в норму.

Они стояли на широком плато, покрытом огромным темным куполом. Свет проникал со всех сторон, цвета сливались, образуя белый свет, который на самом деле был не белым, а представлял собой комбинацию всех цветов.

На них смотрели гиганты. Это были люди со спокойными аскетичными лицами с неподвижными чертами, полностью обнаженные и безволосые. Они сидели в простых креслах, которые, казалось, не были сделаны из реального вещества, но все же прекрасно держали их.

Они были футов тридцати высотой, прикинул Фаустаф.

– Мои хозяева, – представила Мэгги Уайт.

– Я рад, наконец, встретиться с вами, – сказал Фаустаф. – Я думаю, вы стоите перед некоторой дилеммой.

– Зачем вы пришли сюда? – заговорил один из гигантов. Его голос, казавшийся пропорциональным его размерам, был хорошо поставлен и звучал без эмоций.

– Чтобы выразить неудовольствие, кроме всего прочего, – ответил Фаустаф. Он чувствовал, что должен испытывать благоговейный страх перед гигантами, но, видимо, все, что привело к этой встрече, разрушило всякое основание для удивления, которое в другое время охватило бы его. И он знал еще, что гиганты сделали слишком много плохого, чтобы сохранить его уважение.

Мэгги Уайт объяснила, что произошло. Когда она закончила, гиганты поднялись и прошли сквозь стены света. Фаустаф сел на пол. Он чувствовал тяжесть в теле и холод, как будто часть его тела находилась под местной анестезией. Непрерывное изменение цветов вокруг него отнюдь не способствовало улучшению его самочувствия.

– Куда они пошли? – спросил он Мэгги.

– Обсудить то, что я им рассказала, – ответила она. – И это надолго.

– Вы можете сказать мне, кто они такие?

– Позвольте сделать это им самим, – возразила она. – Я уверена, что они это сделают.

XIX. РАЗГОВОР С ХОЗЯЕВАМИ

Хозяева скоро вернулись. Когда они сели, один из них заговорил:

– Это модель всего. Недостаток людей в том, что они делают модель из частей целого и называют это целым. Время и пространство имеют модели, но мы видели только некоторые их элементы на ваших симуляциях. Наша наука определила эти величины полностью и дала нам возможность создавать симуляции.

– Я это понимаю, – сказал Фаустаф. – Но почему вы сначала создаете симуляции?

– Наши предки развивались на первичной планете много миллионов лет назад. Когда их общество развилось до необходимого уровня, они начали пользоваться Вселенной и понимать ее. Примерно десять тысяч ваших лет тому назад мы вернулись на нашу планету, познав Вселенную и изучив ее законы. Но мы обнаружили, что общество, породившее нас, разложилось. Мы такое, конечно, допускали. Но что мы недостаточно хорошо поняли, так это размеры, до которых мы сами физически изменились за время наших странствий. Мы бессмертны в том смысле, что будем существовать до конца настоящей фазы Вселенной. Это знание, естественно, изменило нашу психологию… И по вашей терминологии, мы стали суперлюдьми, но мы чувствуем, что это скорее потеря, чем достижение. Мы решили попытаться воспроизвести цивилизацию, породившую нас. На Земле оставалось несколько примитивных обитателей, у которых уже началось перерождение организма. Мы обновили планету, придав ей сущность, свойственную первоначальной Земле, когда цивилизация впервые начала принимать какие–то реальные формы. Мы предполагали, что обитатели отреагируют на это. Мы надеялись, и не было причин предполагать другое, на развитие расы, которая быстро достигнет уровня цивилизации, при котором появились мы. Но первый эксперимент провалился – обитатели остались на том же уровне варварства, на котором мы застали их, но начали воевать друг с другом. Мы решили создать совершенно новую планету и попытать счастья снова. Тогда, чтобы не нарушать баланса во Вселенной, мы расширили «бытие» до того, что вы, кажется, называете субпространством и создали там новую планету. Она тоже не была идеальной, но выявила недостатки нашей работы. После этого мы обнаружили более тысячи симуляций первичной Земли и постепенно приблизились к пониманию всей сложности проекта, который мы задумали. На каждой планете все имело свою роль. Все связано в неотъемлемой структуре. У людей каждой симуляции, животных, зданий, деревьев была физическая роль в экологии и социальной природе планеты, у них была психологическая роль – символическая. Это было сделано потому, что мы обнаружили, что население каждой новой симуляции (которое было скопировано с заброшенных ранее симуляций) полезно облекать в конкретную форму и драматизировать его символическую и психологическую роль до полной активации. В некоторой степени это было также профилактикой и во многом заменило рождение и детство взрослых особей, которых мы использовали. Вы, несомненно, заметили, что на новой симуляции нет детей. Мы обнаружили, что детей очень трудно использовать во вновь созданном мире.

– Но для чего все эти симуляции? – спросил Фаустаф. – Почему не одна планета, направленная по пути, который вам нужен?

– Мы попытались создать идентичную эволюционную модель общества, создавшего нас. И, возможно, это невыполнимо, как вы предполагаете. Психологический рост происходит слишком быстро. Все это обсуждалось еще до создания первой симуляции.

– Почему вы не можете вмешаться прямо? А теперь вы разрушаете миры с такой же легкостью, как и создаете.

– Они нелегко создаются, и их не просто разрушить. Мы не осмеливались обнаружить наше присутствие на симуляциях. Мы не существовали, когда развивались наши предки и, следовательно, никто не приглашает нас сейчас. Мы используем андроидов для разрушения заброшенных симуляций, а для более тонких работ использовали существ, более близких к людям, идентичных тому существу, которое доставило вас сюда. Они кажутся людьми, и естественно предположить, что если их деятельность обнаруживается и их миссия проваливается, трудно представить, что они применяются другими разумными созданиями. Это очень тонкий эксперимент, и особенно после того, как в него были вовлечены такие сложные существа, как вы, и мы не можем себе позволить вмешаться непосредственно. Мы хотим стать богами. Религия имеет значение для ранних стадий развития общества, но скоро эту функцию стала выполнять наука. Обеспечивать ваших людей «доказательствами» cуществования сверхъестественных существ будет против наших интересов.

– А как же убийство людей? У вас нет моральной позиции относительно этого?

– Мы убили очень немногих. Обычно население одной симуляции перемещается на другую. Только дети уничтожаются в любом случае.

– Только дети!

– Я понимаю ваш ужас. Понимаю ваши чувства относительно детей. Их необходимо, по вашим понятиям, иметь. По нашим же понятиям, вся раса – это и есть наши дети. Ваши чувства законны. Мы не обладаем такими чувствами, поэтому для нас они не имеют силы.

– Я вижу! – крикнул Фаустаф. – Но у меня есть эти чувства. Кроме того, я вижу изъян в ваших аргументах. Мы знаем, что наши дети будут развиваться не как наши собственные двойники. Это разрушает прогресс.

– Прогресс нам не нужен. Мы знаем основные законы всего. Мы – бессмертны! Мы уверены!

Фаустаф нахмурился на мгновение, потом спросил:

– Какие у вас существуют удовольствия?

– Удовольствия?

– Что заставляет вас смеяться, например?

– Мы не смеемся. Мы можем испытывать радость, если наш эксперимент будет удачным.

– Значит, сейчас у вас нет радостей? Ни чувственных, ни интеллектуальных?

– Никаких.

– Но тогда вы мертвы – по моим представлениям, – сказал Фаустаф. – Неужели вы не видите, что ваша энергия затрачена на бесполезный эксперимент? Позвольте нам размножаться, как у нас получится, или уничтожьте, если так суждено. Позвольте мне принести знание, которое вы мне дали, назад, на З–0, и рассказать всем о вашем существовании. Вы держите их в страхе, вы обрекаете их на отчаяние, вы держите их в неведении. Обратите внимание на самих себя – поищите удовольствия, создайте вещи, приносящие вам наслаждение. Возможно, что со временем вы и достигнете успеха в воссоздании того Золотого Века, о котором вы говорите, но я сомневаюсь. Даже если бы вам это удалось, это было бы ненужным достижением, если бы в результате эксперимента получилась раса, подобная вам. Вам не откажешь в логике. Это так. Так примените же ее для обнаружения удовольствий. Где ваше искусство, ваши развлечения, ваши радости?

– У нас нет ничего. Нам не использовать их.

– Найдите пути использования.

Гигант поднялся. Одновременно встали и его товарищи. Снова они ушли. И Фаустаф ждал, предполагая, что они обсуждают сказанное им.

Наконец они вернулись.

– Возможно, что вы помогли нам, – сказал гигант, когда все уселись.

– Вы согласны оставить З–0 развиваться без постороннего вмешательства? – спросил Фаустаф.

– Да. И мы позволяем оставшимся субпространственным симуляциям жить. При одном условии.

– Каком же?

– Наше первое нелогичное действие – наша первая шутка: пусть все тринадцать оставшихся миров–симуляций существуют вместе в одном и том же пространстве–времени. Какое влияние это окажет на структуру Вселенной, мы не знаем, но это внесет элемент неопределенности в нашу жизнь и поможет нам в поисках наслаждений. Мы увеличим Солнце и заменим другие планеты нашей Солнечной системы, ибо тринадцать планет образуют значительно большую массу, находясь вблизи друг от друга. Они будут взаимно достижимы. Мы чувствуем, что создадим что–то, не имеющее большого практического значения, но это будет приятно и необычно для глаза. Это будет первая подобная вещь во Вселенной.

– Вы, конечно, работаете быстро, – улыбнулся Фаустаф. – Я увижу результаты.

– Физической опасности от наших действий не будет. Это будет эффектно, мы чувствуем.

– Значит, это все. Вы забрасываете эксперимент. Я не думал, что вас будет так легко переубедить.

– Вы освободили что–то в нас. Мы гордимся вами. Случайно мы сами создали именно вас. Строго говоря, эксперимент мы не прерываем. Мы просто позволяем ему развиваться самостоятельно. Спасибо.

– И вам спасибо. Как мне вернуться?

– Мы вернем вас на З–0 обычным способом.

– А что будет с Мэгги Уайт? – спросил Фаустаф, поворачиваясь к девушке.

– Она останется с нами. Она может нам помочь.

– Тогда до свидания, Мэгги, – Фаустаф поцеловал ее в щеку и пожал ей руку.

– До свидания, – улыбнулась она.

Стены из света сомкнулись, подхватывая Фаустафа. Вскоре они приняли очертания комнаты в доме.

Он снова был на З–0. Единственным отличием было то, что исчезло оборудование. Он вышел через парадную дверь навстречу Гордону Оггу и Нэнси, идущим по тропинке.

– Хорошие новости, – улыбнулся он, подходя к ним. – У нас будет много работы, чтобы можно было бы организовать здесь все.

XX. ЗОЛОТЫЕ МОСТЫ

Тем временем, пока хозяева готовились создать свою «шутку», население субпространственных миров было информировано Фаустафом обо всем, что он сам увидел и узнал. Он давал интервью для прессы, выступал по телевидению и радио, и нигде не задавали вопросов. Всe, что он говорил, воспринималось населением миров как истинная правда. Это подтверждалось тем, что они видели вокруг и чувствовали возле себя.

Прошло время, и все было готово к тому, чтобы все тринадцать планет начали переходить в одно пространство.

Фаустаф и Нэнси были в Лос–Анджелесе, когда это произошло. Они стояли в саду дома, на котором в свое время были переброшены на З–0 и где теперь они жили. Была ночь, когда появились двенадцать остальных симуляций. Темное небо, казалось, покрылось рябью: гроздь звезд–планет одновременно прошла сквозь субпространство. З–0 была в центре. Остальные миры были похожи на гигантские луны. Фаустаф узнал мир зеленых джунглей на З–12, мир морской пустыни З–13. Обширный континентальный атолл был единственной сушей на З–7, наиболее привычно смотрелись миры З–2 и З–4, гористый мир З–11. Фаустаф ощутил, что небо струится, и он понял, что сверхъестественные атмосферы Земных симуляций сливаются, образуя сложную оболочку вокруг группы миров. Теперь джунгли могли передавать кислород, а миры с малой растительностью черпать влагу из миров, перенасыщенных водой. Он увидел З–1, когда вытянул шею, чтобы рассмотреть все миры. Она казалась покрытой черно–алыми облаками. Он почувствовал, что это правильно – включить ее в ожерелье миров – символ невежества и страха, символ того, что собой представляет дьявольская идея во плоти. Фаустаф подумал, что хозяева, может быть, и пошутили, но эта шутка преследует многие цели.

– Надеюсь, они теперь не столь серьезно отнесутся к этому, – сказала Нэнси, сжимая руку Фаустафа.

– Я не думаю, что они смогут долго хранить серьезность, – улыбнулся он. – Хорошая шутка действует повсюду, – он потряс удивленно головой. – Посмотри на все это. Это невозможно по понятиям нашей науки, но они сделали это. Когда они решили быть нелогичными, то пошли до конца.

Нэнси указала на небо:

– Смотри, что происходит?

На небе происходило движение. Начали появляться другие объекты. Огромные золотые сооружения, отражающие свет и превращающие ночь в день: арки из пламени, мосты из света пролегли между мирами. Фаустаф зажмурил глаза. Мосты перебегали от одного мира к другому, перекрывая расстояния сверкающими радугами. И только З–1 не была затронута ими.

– Это мосты, – сказал Фаустаф. – Мосты, по которым мы можем проникнуть в другие симуляции. Смотри… – он указал на предмет, который повис в воздухе над их головами, вращаясь по мере того, как мир оборачивался вокруг своей оси. – Это один из концов нашего моста. Мы можем пролететь вдоль него на самолете. И мы можем построить транспорт, который будет преодолевать мосты за несколько дней! Эти миры, как острова в океане, и они объединяют нас.

– Они очень красивы, – тихо сказала Нэнси.

– Еще бы! – Фаустаф засмеялся от удовольствия, и Нэнси присоединилась к нему.

Они все еще смеялись, когда взошло солнце, которое заставило Фаустафа почувствовать, что он никогда не знал дневного света до этого мгновения. Лучи гигантского солнца коснулись золота мостов, и те вспыхнули еще более ярко.

Фаустаф смотрел на мосты и понимал многие вещи, которые они обозначали для него, для мужчин, женщин, детей, которые теперь все, должно быть, смотрели на них.

И изолированная З–1 мрачно светилась в лучах Мирового Солнца. Совершенно нового Солнца.

Фаустаф и Нэнси обернулись, чтобы посмотреть на З–1.

– Теперь не нужно бояться этого, Нэнси, – сказал он ей. – Эти мосты означают понимание, взаимосвязь…

Нэнси серьезно кивнула. Потом она посмотрела на Фаустафа, и на лице ее расплылась широкая улыбка. Она подмигнула ему. Он улыбнулся и подмигнул ей в ответ. Они вошли в дом и вскоре лежали в постели.

ДЖИЛМЕН РЭНКИН

Операция «Яманак»

1

Когда назойливый, пульсирующий в А–ритме сигнал повторился в третий раз, Марк Шеврон, потянувшийся было за своим ремнем, мгновенно выскочил из недр спального мешка. Пытаясь прийти в себя, он бросился к люку и, уже почти добравшись до него, окончательно сориентировался в пространстве и времени.

Если бы не откидная койка и сверкание звезд сквозь выпуклый обзорный иллюминатор – он мог находиться в каком–либо небольшом номере отеля. Но светящаяся панель около двери напоминала, что снаружи имелись кое–какие существенные отличия.

Это напрямую взывала Система Жизнеобеспечения, предупреждая с помощью небольшого изображения фигуры в полном космическом снаряжении тех редких любителей читать надписи, что не смогли сразу сориентироваться в обстановке.

Шеврон отклонился влево, быстро открыл шкафчик и за десять секунд сосредоточенных усилий превратился в громоздкого зомби.

Как только самозатягивающийся шлем сомкнулся, он оказался полностью изолированным в собственном акустическом панцире, и сигналы прервались. Когда он включил звук, они возобновились, усиленные и как будто более настойчивые – словно предназначались лично ему.

Сбор был всеобщим. Шеврон находился там, где был в течение последней недели, — на Спутнике № 5, который следовал тщательно выверенному курсу вдоль пятой параллели и регистрировал передвижение своего двойника по другую сторону экватора. Спутник № 5 охранял интересы правительства Северного Полушария с неусыпным рвением.

Здесь имел место один горький и мучительный момент. Как назначение для оператора высшего ранга эта миссия не была достаточно четко определена. Видимо, кто–то в наивысших эшелонах власти, просмотрев отчет о его последнем задании, решил, что он нуждается в отдыхе.

– Ну, как вы собираетесь поступить с Шевроном? Отправьте его на спутник. Даже гений своего дела не сможет там что–либо выискать.

Повернувшись к двери, он внезапно замер, увидев собственное отражение на внутренней поверхности плексигласовой маски: высокий лоб, коротко остриженные каштановые волосы, серьезные в серую крапинку глаза – жесткое, сардоническое лицо, если в него внимательно вглядеться.

Шеврон обнажил зубы в оскале, словно два угрюмых пса столкнулись нос к носу, и, наклонив голову, быстро пронес под дверным косяком свои два метра.

Снаружи он очутился на открытой галерее жилого сектора спутника–кольца. С щелканьем открылись соседние люки, и вереница громоздких фигур медленно зашагала к ближайшей гравитационной трубе, приглушенно шаркая мягкими подошвами. Затем, один за другим, они начали перебирать руками вдоль стальной паутины ее сторон, словно множество гротескных паучков.

Три вахты, по двадцать человек каждая, обеспечивали номеру пятому непрерывную работу. Приезжие специалисты разного рода увеличивали эту цифру от шестидесяти восьми. На взгляд Шеврона, здесь была вся пара сотен, втиснувшаяся в командную рубку, выполненную в виде сферы, когда начальник станции подключился к главному каналу для всеобщей переклички.

По мере поступления, данные тут же подвергались обработке. Кто–то из местных остряков, уже прошедший регистрацию, заявил, что если старый ублюдок хотел только узнать, здесь ли они, то он мог бы выбрать более подходящее время. Во всяком случае, здесь больше некуда было пойти.

Шеврон, не обращая внимания на поток проклятий, обрушившийся на него, протиснулся между двумя круглыми портиками на верхнюю галерею, которая огибала сферу по окружности, и смог увидеть происходящее внизу, в операторской.

Большой сканнер следил за пуском приземистого возвратного модуля. В тот момент, когда он отошел от горящего ярко–оранжевыми огнями трапа, в потоке следования докладов возникла пауза и Шеврон, очнувшись, быстро проговорил свои данные.

– Четыре–пять–один отклонение семь ноль отклонение Чарли девять, Шеврон.

Собственный голос прозвучал непривычно для его ушей. Шеврон был вынужден признаться себе, что не так часто пользовался им за последние несколько лет. Это был достаточно существенный момент, способный в одно мгновение превратить здорового мужчину в шизика.

Когда последний резидент отрапортовал, наступила пауза. Директор станции; доктор Верной Грир, поднял было перчатку, чтобы дернуть себя за правую мочку уха, — так он поступал всегда, когда сильно волновался, — но наткнулся на гладкий панцирь забрала. Он сделал шаг вперед, выдернул из выхода приемника ленту и прочитал вслух высоким взволнованным голосом:

– Два–шесть–четыре отклонение семь пять, черт тебя дери, пять ноль, Мартинец.

Как финал учебной тревоги – это был полный провал. Шеврон, с его натренированной памятью на имена и лица, словно увидел Лойз Мартинец на объемно–цветном экране сканнера. Она была маленькой изящной брюнеткой, еврейкой, словно сошедшей с ассирийских фризов. Мартинец работала в медицинском господразделении станции. Ему запомнились ее гибкие пальцы, оценивающе пробегающие по его бицепсам в тот момент, когда она брала пробу на очередной анализ крови.

Поэтому он очень удивился, когда Грир с треском, многократно отразившимся в шлемах, прочистил свою глотку и произнес:

– Я обязан сообщить вам, что мисс Мартинец вскрыла замок отсека, где находится челнок, и покинула станцию. Она не надела костюма. Смерть в этом случае наступает мгновенно. Я воспользовался исключительным правом, созвав весь персонал, чтобы подчеркнуть важность и… серьезность создавшейся ситуации. Нет нужды напоминать вам, что это второй случай за прошедший месяц. Такого не случалось в моей практике прежде. Итак, мы должны быть бдительными. Впредь, до дальнейшего уведомления, никто не должен оставаться один ни на минуту. Вам будут подобраны наиболее подходящие пары на время дежурств и время отдыха. Это означает, что вахтенные дежурства станут более продолжительными до тех пор, пока не будет проведено расследование. Мы не можем рисковать. Не можем допустить, чтобы это опять повторилось. Доктор Кулманн разработает детали. Никто не выйдет отсюда, пока ему не будет назначен партнер. Есть какие–либо вопросы?

Шеврон бросил взгляд на часы. Насколько время имело здесь какой–либо смысл, было ровно 02.00. Прошло всего семь минут с тех пор, как пробили тревогу. Жуткие останки Лойз Мартинец – жидкое месиво, сваренное глубоким вакуумом, скорее всего, уже собрали в мешок одноразового пользования. Грир действовал быстро и выдвигал вполне разумный план действий. Но его осуществление влекло за собой ряд сложностей. Постоянный соглядатай,

контролирующий каждое его действие, мог бы свести на нет то полезное, что Грир мог сделать. Имел ли право Грир думать, что такого человека нет? Или существовал некто, кто вложил эту идею в его голову?

В конечном счете, вероятнее всего, Грир просто–напросто руководствовался инструкцией. Космос любил шутить шутки с персоналом. Даже обычное передвижение в пределах земной грависферы, как известно, коварно, исподволь действовало на психику человека. В архивах старого проекта Доброго года упоминался случай, происшедший с одним из первых метеорологических спутников. Его экипаж состоял из сорока отборных людей. Спутник обнаружили пустым. Электронная «Мария Целеста». Никакое расследование не смогло обнаружить причину.

Толпа поредела. Только вахта, пополненная несколькими специалистами экстракласса, все еще оставалась у угольно–черного экрана, когда выпал номер Шеврона. Ему в пару был назначен «восемь–восемь–четыре отклонение шесть ноль отклонение Бейкер четыре два четыре, Бьюкз».

Вместе они потащились прочь. Джек Бьюкз, маленький бочкообразный человечек, обладающий неиссякаемым источником юмора при любой ситуации, перешел на высокий фальцет и проговорил:

– Мы пойдем к тебе или ко мне, дорогой? Ха, ха, — он закончил фразу, пару раз взлаяв, что, видимо, означало ободряющий смех, и рассчитывал на ответную реплику в том же тоне.

Шеврон подумал, что «лотерея жизни» нанесла ему еще один злобный удар. Перспектива близкого соседства с Бьюкзом на ближайшее будущее переполнила его желчью. Но он вдруг услышал свой собственный голос, голос законченного лицемера, отвечавший в том же духе:

– Где бы то ни было, ты любишь, только пока мы вместе. Шеврон удачно сманеврировал, выбирая направление в сторону своей каюты, и помог Бьюкзу развернуть его аппарат.

Неожиданно Бьюкз заговорил:

– Тебе что–нибудь известно? Все это меня беспокоит. Я занимаюсь ревизией этих жестянок: проверкой отчетности, контролем заявок на поставки. И надо тебе сказать, некоторые из этих директоров – просто кандидаты в стадо слонов, если за ними хорошенько не приглядывать. Тебе что–нибудь известно об этом? На тридцать пятом я обнаружил только расписку за бильярдный стол и лампы с абажурами за последний месяц, и все. Она была подписана директором собственноручно. Можешь себе представить, как были вздуты цены. Он все отрицал, предположив, что какой–то сумасшедший специально напортачил в документах. Ради смеха. Ха, ха.

Шеврон сидел на койке и испытывал сильную депрессию, давящую, словно свинцовая туча. Неожиданно он произнес:

– Ты говоришь, что это тебя очень беспокоит. С чего бы? Конечно, не принимая во внимание такой малозначительный момент, что любой настоящий мужчина не захотел бы лишиться такого лакомого кусочка, как Мартинец?

– О, да. Я уже говорил тебе. Я, должно быть, человек, который приносит несчастье. Самый выдающийся за столетие. Я присутствовал не менее чем при трех фатальных исходах за последние шесть месяцев. Это – четвертый. Но этот случай не похож на предыдущие. Там были несчастные случаи, а этот наводит на размышления.

– Тоже на спутниках?

– Конечно. На тридцать пятом, например. Один молодой человек поджарился до хруста в шлюзовой камере челнока. Ха, ха.

– Как он попал туда? Во время пуска срабатывает автоматическая блокировка.

– Верно, срабатывает. Она была подвергнута тщательной проверке. Самый настоящий пятизвездочный отказ механизма в работе.

– А другие?

– То же самое. Совершенно непохожие, конечно. Один погиб из–за несрабатывания ракеты–носителя. Затем девушка на тридцатом. Он обеспечивает постоянное орбитальное наблюдение за поверхностью Сахары. Изучают верблюдов и таинственную улыбку Сфинкса или что–то в этом роде. Я никогда не видел никакой пользы от этого. Ничего, кроме колыхания дюн на сканнере изо дня в день. Станет или нет Фузи–Вузи атаковать форт сегодня ночью? Поднимай свой мушкет, Понсонбай, и оставайся на своем посту до конца, как подобает мужчине. Не забудь оставить последний патрон для себя. Ха, ха.

Шеврон терпеливо выслушал эту болтовню.

– А что случилось с этой девушкой, на тридцатом?

– О, сердце. Сердце отказало. Перевозбуждение вегетативной нервной системы. Так что в этом случае ты можешь дать волю своему воображению. Ха, ха.

– Следовательно, это убийство?

– Нет. Никто не был обвинен. Она осуществляла надзор за некоторыми аудиенциями с разными людьми на своем реализаторе. А хороший наблюдатель очень волнуется при этом. Ха, ха.

Шеврон решил, что с него довольно. Он порылся в шкафчике, подвешенном над кроватью, и извлек дорожный несессер, закрывающийся на молнию.

– Пойду приму душ. Не беспокойся относительно меня, Джек. Все будет в порядке. Там нет другого выхода, кроме как через сливное отверстие.

Голос Бьюкза, трещавшего без умолку, приглушала льющаяся вода. Шеврон, высунув голову и плечи из потока воды, привычно ловко переставил отдельные части своего бритвенного прибора и воткнул в левое ухо миниатюрный наушник.

Ровный женский голос, лишенный какой–либо интонации, произнес: «Слушаю». Шеврон тихо произнес в миниатюрный микрофон, прилепленный к его горлу:

– Проблема местного значения. Отделению кадров следует провести расследование. Необходимо мое участие. Предлагаю замещение.

– Понятно. Конец передачи.

Раскатистый смех Бьюкза внезапно прервался. Шеврон, вытирая голову полотенцем, возобновил разговор.

– Что ты говоришь, Джек?

– Я сказал, что у Кулманна нет никакого воображения. Видимо, это он разрабатывал некоторые дополнительные детали по подбору подходящих пар, которые устроили бы всех. К присутствующим не относится, но в метеорологическом отделении, которое обычно выдерживает самую тщательную проверку, есть один рыжий коротышка. Ха, ха. Поверь мне, в данном случае было бы намного хуже. Этот самодовольный швед, Ольсен, никогда не проронит ни слова. Я бы не смог вынести этого. Тебя же я нахожу весьма симпатичным.

Завтрак на пятом никогда не был изысканным. Шеврон, размазывая по миске какую–то питательную смесь розового цвета пластиковой ложкой, чувствовал, как она камнем ложится на дно желудка. Джек Бьюкз, вставив в левое ухо миниатюрный приемник, наслаждался красноречием директора, который вдвое увеличил смену до тех пор, пока не сможет построить себе личный челнок. Только недремлющее око Бьюкза смогло проследить связь между накоплениями Северного Полушария и присвоением кругленькой суммы в миллион долларов.

– Сколько я экономлю им за год, ты не поверишь. Но чем они отплатили мне? Последнего приема я дожидался шесть дней во Фритауне, в сезон дождей. Просто сидел на заднице и смотрел, как дождь капля за каплей стекал с террасы. А они записали это как время отпуска. Так что я не мог потребовать возмещения убытков. Это заставляет призадуматься. Никто не ценит добросовестности государственного служащего.

Шеврон рассеянно произнес:

– Ты прав, Джек. Как всегда, ты умудрился коснуться иглой открытой раны.

Громкоговоритель, расположенный на потолке кают–компании, неожиданно ожил.

– Мистер Шеврон, явитесь, пожалуйста, в офис доктора Кулманна.

Кто–то с предельной быстротой дал делу ход. Ну что ж, пусть так и будет. Шеврон подумал, что не пройдет и двенадцати часов, а служба не досчитается одного ревизора.

Кулманн, высокий мужчина с тонкими чертами лица, крючковатым носом и твердой убежденностью, что деловой человек должен придерживаться оживленной манеры в разговоре, начал отрывистым стаккато:

– Ах, мистер Шеврон, плохие новости за последнюю ночь, очень плохие, и это сказывается на настроении людей. Моральный дух очень важен на станции, подобной этой. Я склонен думать, что >то удачливая посудина. Вы знали девушку? Хотя едва ли, ведь мл находитесь среди нас не так долго. У меня совсем нет времени на разговоры. Кажется, в вас возникла нужда в другом месте. Срочная докладная поступила полчаса назад. Какая–то секретная миссия, но я думаю, вы справитесь. Векторы будут выпрямлены ровно через пятьдесят три минуты. Вам надлежит спуститься в Аккру, где вас будут ждать инструкции. Это не очень удобно, с нашей точки зрения, но кто с этим считается?

Шеврон ответил:

– Это для меня новость. У вас есть какие–либо соображения насчет того, куда я должен буду отправиться?

– Ни малейших. Только инструкции о порядке действий, но они поступили из департамента Контроля за окружающей средой. Наши хозяева, мистер Шеврон. У некоторых гениев канцелярского дела время от времени кровь ударяет в голову, а нам остается лишь проявлять усердие.

Радуясь, что неприятное общение с Бьюкзом подошло к концу, Шеврон подумал о том, что эта каторга оказалась не слишком долгой. Любой, без всяких сомнений, посчитал бы Бьюкза наушником. Но сам он стойко выдержал это испытание. Пятьдесят три минуты – лишь капля в океане жизни.

Шеврон сказал:

– Я снял некоторые предварительные характеристики с реакторов, и хочу сказать, что нет никакой необходимости проводить капитальный ремонт на следующий срок. Но, вне всякого сомнения, не будет другого инженера, чтобы подтвердить это. Я оставляю вам свой незаконченный отчет, а вы можете передать его по инстанциям, — и уже у люка он добавил: – Одно обстоятельство. Нельзя оставлять Бьюкза без сторожевого пса. Я знаю, вы любите, насколько это в ваших силах, устраивать все наилучшим образом. Я думаю, они хорошо поладят с Ольсеном. Сохраните этот удачный судовой альянс.

– Непременно. Спасибо за совет. Мне придется произвести несколько перестановок. Директор хотел бы поговорить с вами, прежде чем вы покинете нас. До свидания, мистер Шеврон.

Сорвавшись с крючка, Шеврон, умудренный опытом принял неожиданное решение. Он миновал гравитационную трубу, ведущую к жилому сектору, и направился к следующему выходу ступицы Спутника–кольца, ведшему к медицинскому центру. Непрошеный гость, он пробирался вдоль натянутого троса так быстро, как новичок, у которого за спиной мрачные казематы. Он даже не выработал четкого представления о том, что он будет делать, когда остановится перед двустворчатой дверью, помеченной красным крестом и пиктограммой – одетой в белое хохотушкой со шприцем в руке.

Внутри все было так, как ему запомнилось по предыдущему посещению: небольшая приемная, строгая светловолосая девушка в белой накрахмаленной шапочке со значком «Айрис Бэверс» на отвороте; а за ее столом – три двери, помеченные надписями: «Пост медицинского офицера», «Лаборатория», «Больничный покой».

Шеврон оперся обеими ладонями на барьер и сказал:

– Итак, вот где работала жертва. Что вы ей сделали? Засунули пластиковых мышей ей в колготки?

– Я не знаю кто вы, но вы ошибаетесь. У нее не было причины быть несчастной. Мы не можем понять, что произошло. Чего вы хотите?

Это был тот самый вопрос, на который рассчитывал Шеврон.

– Меня отзывают назад, на базу. Так как я отъезжаю сегодня, я подумал, что, может быть, могу там что–нибудь сделать. Отправьте личные вещи покойной, например. Если бы вы запечатали их в мешок, я бы проследил, чтобы их отправили. В обход долгой волокиты обычным путем.

– О, это было бы хорошо. Я свяжусь с доктором Гроувз. Если он не будет возражать, так и сделаем.

Она пересекла приемную, слегка покачивая бедрами, и дважды постучала в дверь с надписью ПМО.

Кто–то откликнулся сочным баритоном:

– Входите, мисс Бэверс.

Она вошла, немного помедлив, чтобы успокоиться, и бросив при этом укоризненный взгляд на Шеврона.

Шеврон перебрался поближе к письменному столу. Можно было бы, воспользовавшись моментом, осмотреть подразделение, но это, скорее всего, ничего бы не дало. Безопасность станции, как правило, контролировалась повсюду. Здесь не могло быть ничего такого, что привело бы к разгадке.

Шеврон достал и просмотрел подшивку документов. Здесь было и его имя. Весь персонал станции был переписан по десятидневному циклу. Лойз Мартинец прошла очередное обследование два дня назад. За ней следовала Бэверс. Имена обеих были помечены звездочками, что означало повторную вакцинацию. Обычно это делалось для того, чтобы поддерживать у медицинского персонала положительный защитный фактор на тот случай, если придется бороться с эпидемией. Больше ничего существенного не было. Она была в полном порядке, регистратор не выдал данных о наличии какого–либо стресса.

Голоса за дверью смолкли. Вновь появилась Айрис Бэверс. Впереди шествовало высокое начальство собственной персоной.

Гроувз, слишком мелкий для того, чтобы служить источником такого завидного голоса, обратился к Шеврону:

– Это не совсем законно, мистер…

– Шеврон.

– …мистер Шеврон. В высшей степени незаконно. Предупреждая об этом, я лишь забочусь о вас. Это – кошмарная история. Персонал очень встревожен. Мы несем особую ответственность на станции, подобной этой. Если уж медицинская бригада разваливается, то что говорить об остальных? Кто должен охранять стражников?

Он вдруг поднял руку, словно намереваясь похлопать Айрис Бэверс, которую природа щедро одарила, смешался и провел пальцами по редким волосам.

– Ладно, возможно, я необъективен. Сержант службы безопасности осмотрел вещи мисс Мартинец и дал разрешение на их отправку родным. Я взял копию для нашей картотеки. Ее семья живет в Соединенном Королевстве в Дувре. Конечно, из космопорта вещи дошли бы быстрее. Да. Я смогу уладить это. Мисс Бэверс возьмет вас с собой и отдаст вещи. Она живет в одной комнате с мисс Мартинец. Напишите расписку, конечно.

По дороге Шеврон сказал:

– Следовательно, вы знали ее очень хорошо. Замечали ли вы какие–либо признаки того, что имело бы отношение к случившемуся?

– Нет, ничего. Я уже говорила. Она была вполне счастлива. И если вам изменяет память, я напомню – я предпочитаю не говорить об этом.

– Ну, вы должны понять, что любой на моем месте проявил бы заинтересованность. Если все так, как вы говорите, то это может случиться с любым из нас. С вами, например. Потерять рассудок, оказывается, так же легко, как старую шляпу. Возможно, она была стеснена в средствах. Или какой–нибудь мужчина. Безнадежная любовь. Или, наоборот, слишком счастливая любовь.

Айрис Бэверс внезапно остановилась и, глядя прямо ему в глаза, серьезно заявила:

– Послушайте, я уже сказала, что не хочу говорить об этом. Она была симпатичным человеком и хорошей подругой. Не надо способствовать распространению слухов, не имеющих под собой основания. Я скажу вам, чтобы покончить с этим. С деньгами у нее все было в порядке. И она не была жадной, скорее, наоборот. Ее отец давал ей приличное содержание. И сверх того, она получала здесь. Ни при чем также какой–нибудь мужчина или женщина – раз у вас такой извращенный взгляд на вещи. Она была в полном порядке. Я не видела ее вчера. У нас были трудные дежурства. Я знала ее лучше, чем кто–либо, и, насколько я могу судить, тут нет вообще никакого смысла. О'кей?

Это звучало вполне правдиво. К тому же, за этим угадывалось искреннее чувство. Вопреки видимости, Айрис Бэверс воспринимала случившееся как личную утрату.

Шеврон мягко ответил:

– Хорошо, Айрис. Прошу прощения, но мне необходимо было задать эти вопросы. Во всяком случае, я вижу, что это ничего не даст мне. Может, вы напишете письмо ее отцу? Я позабочусь о том, чтобы оно дошло.

К его удивлению, глаза девушки неожиданно наполнились слезами и она отвернулась, боясь обнаружить их.

– Я напишу, если есть время. Все это сводит меня с ума. Это так несправедливо. Она определенно не заслужила, чтобы умереть такой смертью. В этом точно нет никакого смысла.

Стоя в шлюзовой камере в ожидании, когда бригада техников закончит заправку челнока, Шеврон прокрутил все последние события в уме и пришел к тому же самому выводу. Во всем этом не было никакого смысла. Это внутреннее дело. Отделение безопасности проведет тщательное расследование и составит рапорт. Это не имеет отношения к международной арене. А может, он, действительно, пропустил что–то важное, как явствовало из его последней конфиденциальной проверки. Возможно, он был сбит с толку слишком большим количеством событий за слишком короткий срок, так что совсем не было времени остановиться и внимательно оглядеться?

Голос Бьюкза внезапно вмешался в его мысли. Он говорил с придыханием, словно ему пришлось дать времени обратный ход для того, чтобы встретиться с Шевроном.

– Ах, Марк. Рад, что успел застать тебя. Ты ничего не говорил о своем отъезде. Какие–нибудь незаконченные дела? Очень жаль, мы так хорошо поладили. Дамон и Пифий, ха, ха <Дамон и Пифий – неразлучные друзья (античная мифология).>. Я знаю, ты не откажешь, если я попрошу кое–что сделать для меня. Только письмо для моей сестры. Пишу ей каждую неделю. Она – все, что осталось от моей семьи. Она любит меня и поддерживает со мной отношения. С фактории письмо дойдет быстрее. Внеси немного радости в ее серую жизнь, ха, ха.

– Конечно.

Шеврон сунул пакет в наружный карман. Пришел пилот. Шеврон защелкнул передок шлема, тем самым избавив себя от какой–либо дополнительной боли в ушах, полностью изолировав себя. Он махнул рукой в знак всеобщего благословения и проследовал за пилотом через люк.

Получив почти 5 г/с, когда челнок совершил маневр, корректируя курс, Шеврон вдруг ощутил тонкую нить еще свежего шрама, протянувшегося от правого плеча к левому бедру, словно вычерченную острым ножом. Возможно, у департамента были основания для тревоги, подумал он. Тот провал позволил оппозиции добиться такого поворота событий. Его уже перевели на запасной путь из–за того затруднительного положения, в которое он никак не должен был попадать.

Прежде чем потерять сознание, Шеврон четко увидел, как это было: иранка Паула, стоящая на коленях у его открытого чемодана, оборванного по подкладке умелой рукой. Той самой рукой, которая со знанием дела теребила его волосы так, словно хотела завладеть ими навеки.

Все вдруг стало ясно. Отдельные, разрозненные части встали на свои места, дав полную картину происходящего. Его, Марка Шеврона, одного из шести высших операторов департамента, прикончила смуглая, податливая гурия чуть ли не из средней школы.

Даже потом, когда глаза полностью выдали ее, он все еще медлил. Овальное лицо выглядело вполне серьезным и деловым. Она мгновенно оценила ситуацию и приняла решение, в то время как он все еще не мог справиться с чувством утраты и пустоты. У нее в руке появился маленький изящный бластер, и она выпустила тонкий обжигающий луч через всю комнату, прежде чем он справился с собой.

Только Блэкетт, появившийся следом и ей не видимый, спас ему жизнь.

Для Блэкетта она была не более чем пучком волос, обмотанным тряпками. К тому же она была врагом. Одним–единственным выстрелом он рассек ее лоб пополам.

Перегрузка уменьшилась, и видение отошло назад, на путаную ленту памяти, оставив лишь воспоминание об изящных гладких бедрах и высоких округлых грудях под рукой. Боже мой, он, должно быть, был слишком бесхитростен. Такое не должно повториться снова. Но, в таком случае, это не должно было произойти вообще.

Он услышал голос пилота:

– Все в порядке, мистер Шеврон? Прошу прощения за случившееся. Я должен был скорректировать курс. Эти зомби на пятом собирались посадить нас в Браззавилле.

Шеврон хрипло выдавил:

– Все отлично. Я в порядке.

Какой поворот событий мог представлять угрозу для его департамента? Подключенный к детектору лжи, он стал бы, несомненно, ценным приобретением для разведки Южного Полушария. Конечно, он никогда бы не позволил случиться этому. В Уставе на этот счет говорилось достаточно ясно. В случае реальной угрозы захвата он, повинуясь долгу, обязан был прокусить капсулу забвения, находящуюся в ремешке часов.

Как он относится к этому? Было уже слишком поздно что–либо передумывать. Он отбросил все сомнения, загнал их в самые отдаленные уголки памяти, к другим нерешенным проблемам, засевшим в голове, и стал наблюдать за белым городом Аккрой, выросшим словно под линзой с большим увеличением.

На уровне улиц образ парящего мраморного города вызывал изумление. В основном он был оштукатурен, и при этом на скорую руку. Ему надолго запомнился распространяющийся повсюду острый, с примесью гнили запах. И жара. Она давила, словно реально существующая тяжесть, которую нельзя сбросить с плеч.

Шеврон остановился в «Полуночном Солнце», где две трети потолка в вестибюле было занято выпуклым кроваво–красным полушарием и чернокожий клерк в красной феске изворачивался, словно хамелеон, стараясь успеть зарегистрировать всех прибывших.

Следуя существующим на этот счет правилам, Шеврон осмотрел комнату. Если здесь и была какая–либо аппаратура для наблюдения и прослушивания, то она была достаточно тщательно скрыта. Какой–нибудь миниатюрный датчик мог стать источником больших неприятностей. Шеврон лишь на девяносто процентов мог быть уверен, что комната была чиста.

Он взял запечатанный мешок с вещами Лойз Мартинец, набор миниатюрных инструментов часовщика и сел на кровать, вытянув ноги. Через десять минут упорной работы печать Департамента Контроля Окружающей Среды оказалась аккуратно подрезанной с одной стороны, открыв клапан.

Шеврон вывалил все содержимое мешка около себя на кровать и стал перебирать вещи по одной. Здесь были восьмиугольные часы на браслете из сплава золота и серебра, кольцо с натуральным аметистом в овальной оправе; упругая золотая спираль с прядью прекрасных черных волос, запутавшейся в ней, словно она была выдернута в спешке; широкий пояс из продолговатых бронзовых пластин со змеевидной застежкой; бронзовый нарукавник кельтского образца; запечатанное письмо, несомненно, от Грира, и дневник в переплете из красной марокканской кожи.

Шеврон перелистнул страницы. Мартинец каждый день что–нибудь записывала. Ничего сверхважного, но она точно подмечала разные небольшие особенности у людей. У нее даже имелась пятибалльная шкала, чтобы их оценивать. В дневнике упоминалось о приезде Бьюкза, который вызвал у нее болезненные мурашки. Он был дважды помечен буквой f. Видно было, что она интересовалась людьми, любила и неплохо понимала их. Пожалуй, это могло быть чем угодно, но не дневником самоубийцы.

Шеврон увидел свое собственное имя, помеченное–буквой А с вопросом. К тому же, она с уважением упоминала о его шраме. «Должно быть, несчастный случай на производстве. Но я не очень верю в это. Больше похоже на ожог от высокочастотного излучения. Этому соответствует повреждение тканей. Когда я коснулась его руки, он бросил на меня очень внимательный взгляд. Я подумала, что не так–то просто близко сойтись с этим человеком. Одинокий мужчина, держащийся особняком, но если он даст волю своим чувствам, то будет ужасен».

В последний день записи не было. Возможно, она просто не успела ее сделать – события застигли ее врасплох. Это подтверждала и последняя запись.

«С самого утра отвратительное настроение, хотя никогда прежде ничего подобного не испытывала. В чем смысл существования здесь? Какой смысл принимать пищу, работать, засыпать и просыпаться и проделывать это снова на следующий день? Мне кажется, я не вынесу еще один день, подобный сегодняшнему».

Вот и все. Шеврон мог мысленно представить ее, одетую в платье, прелестную, полную сил и живую. Теперь она была мертва, и это было паршиво. Бессмысленная случайная жестокость.

Он запихнул вещи обратно в мешок и запечатал его. Затем взвесил на ладони письмо Бьюкза. Казалось, не было никакого смысла предпринимать тут что–либо, но ему, по крайней мере, надо быть последовательным.

Скорее всего, тут ничего не было, только высказывания Бьюкза: бессвязные сентенции с множеством уводящих в сторону уточнений, так что было почти невозможно уловить какой–либо смысл. Шеврон переложил письмо на тумбочку и поставил рядом настольную лампу. Затем он извлек из своего набора отдельные детали, которые, собранные вместе, превращались в миниатюрную фотокамеру, мотающую пленку из фильтра сигареты. Она могла снимать с любого положения, и при этом в комнате мог находиться кто–либо посторонний. По крайней мере, это подтвердило бы, что он мастер своего дела.

На часах 16.00. Подошло время заняться своими собственными делами. Шеврон отправил пакеты по почте, включая свою собственную небольшую посылку, и нанял песчаный автомобиль, который должен был доставить его на Взморье.

Это была открытая, без боковин, небольшая маневренная тележка с широкими ободами спереди и сзади, так что какой–нибудь резвый юнец мог управлять ею стоя.

Жара понемногу покидала день. На дороге к побережью царило оживленное движение, словно в это время суток город обратился в паническое бегство к морю.

Через три километра Шеврон проехал сквозь радужную арку, искусно установленную на тонком основании.

Лабадийское побережье возникло в разноцветных огнях, зажженных заранее, чтобы не быть застигнутыми врасплох короткими экваториальными сумерками.

Шеврон оставил тележку на стоянке, которая заполнялась словно через узкий шлюз, и протиснулся сквозь толпу к эспланаде, протянувшейся вдоль всего залива.

Сверкающие краски, меняющиеся узоры из золотистой охры, голубовато–зеленого, кобальтового, ализаринового цветов. Все оттенено черной, цвета слоновой кости или темно–коричневой кожей. Казалось, все женщины вышли словно напоказ, заманчиво покачивая бедрами, позвякивая украшениями из драгоценных камней и испуская флюиды многочисленного гарема.

Нескольких светлокожих поблизости было вполне достаточно, чтобы сделать его незаметным в толпе. Шеврон вытащил доску для серфинга из груды под пальмовым деревом и спихнул ее с обрыва прямо на берег.

У кромки воды он, следуя приятному обычаю страны, скинул защитного цвета рубашку, шорты и вошел в море, таща за собой доску, — странное рогатое животное, лишенное какой бы то ни было оригинальности.

Проплыв пятьдесят метров в теплой, быстро несущейся воде, Шеврон вскочил на большую волну, рассчитал ее падение и бросился вперед.

Время остановилось. Скорость, грохот, бурлящий пенистый водоворот, полное уединение. До тех пор, пока не упадешь в мелкий песок. На мелководье у его локтя внезапно возникла девушка с волосами, забранными под тюбетейку. Вода стекала по ее плечам, словно вырезанным из эбенового дерева, и каплями сбегала с кончиков ее упругих грудей.

Живые и мертвые. Он был полон жизни, а девушка Мартинец – мертва. Бытие и небытие, два полюса сущего, взаимно исключающие друг друга.

Сделав еще три захода, Шеврон значительно продвинулся вдоль берега. Подошло время связи с Полдано. Американец должен был быть где–то поблизости. Вряд ли какие–либо инструкции уже поступили, но Шеврону необходимо было убедиться, что Полдано в настоящий момент здесь и готов к действиям.

В течение двадцати минут Шеврон дрейфовал вдоль берега. Пройдя все побережье, он начал двигаться назад. Почти в том самом месте, где он оставил свои вещи, собралась небольшая кучка людей. Они обступили песчаный грузовик, прибывший с поста Береговой Охраны.

Прошло почти полминуты, прежде чем его истерзанные прибоем уши приспособились к новым звукам. Добрый гектар Лабадийского побережья бесшумно опустел, подобно джунглям перед надвигающейся угрозой.

С доской под мышкой Шеврон втиснулся в задние ряды. Два береговых охранника с носилками проворно спрыгнули с задка автомобиля на песок и скрылись из виду.

Когда они появились вновь, менее проворные под тяжестью груза, в руках у них был брезент с телом, длинным и бледным. В тот момент, когда они подняли его на борт, Шеврон смог разглядеть лицо.

Это был Чад Полдано. Бородатый, безмолвный, с ручейком крови, стекающим из угла рта. В груди у него, словно указатель, торчал гарпун.

2

Шеврон въехал на стоянку у обочины дороги, где в пальмовой роще была оборудована площадка с грубо сколоченным столом и деревянными скамейками без спинок. У него имелись все основания для ответного удара. Шеврон позволил себе спокойно пообедать, но потом вся эта суета началась вновь, заполнив каждую минуту бегом на длинную дистанцию.

Шеврон покинул тележку и, не торопясь, двинулся к кустам, как будто по естественной надобности. Вряд ли тут могли оказаться какие–нибудь наблюдатели, чтобы зарегистрировать факт. Он решил, что никто не будет устанавливать потайные микрофоны на каждом дереве.

Прислонясь спиной к гладкому стволу так, чтобы было видно дорогу, Шеврон вынул свой передатчик. Ему очень хотелось поторопить «Пошевеливайтесь» и при этом невозмутимо добавить как обычно это делал Полдано: «Никогда не мешкай под пальмовым деревом. Тебе не дано знать, когда упадет кокос». Это была любимая присказка Полдано, которая теперь могла бы стать подходящим некрологом, но Шеврон подумал, что вряд ли это будет оценено по достоинству.

Вместо этого он откликнулся:

– Полдано умер. Инструкции.

– Ожидайте.

Мимо на бешеной скорости промчались два автомобиля. За несмолкаемым приглушенным шорохом кустарника Шеврон смог услышать барабанный бой, очень слабый и настойчивый. Обычно он продолжается всю ночь. Рядом с современными городами все еще существовали такие примитивные общины, которые не желали признавать прогресс двадцати четырех столетий.

Возможно, в этом был определенный смысл. Лойз Мартинец вряд ли было хуже, если бы она не оказалась в расцвете лет зернышком, измельченным в ручной мельнице. Один только контроль за окружающей средой делал это возможным для большинства людей, вынужденных жить в постоянном напряжении. Хорошая жизнь была настолько иллюзорна, насколько она вообще когда–либо была. Человек пускался в разврат после того, как не смог достичь желаемого. Но в этом случае он уже не мог остановиться, иначе вновь почувствуешь себя ничем.

Голос, шедший, казалось, прямо из его руки, привел его в чувство, увел с того сомнительного пути, по которому блуждала его мысль.

– Вы остаетесь здесь. Не предпринимайте ничего относительно Полдано. Возьмите отпуск. Выйдите на связь через день. Конец.

Шеврон защелкнул крышку коробки и рассмотрел ее поверхность с голубыми и золотыми полукружьями лавровых листьев. Изящной итальянской работы, она принадлежала Вагенеру. Тому самому Вагенеру, который был вынужден отстранить его от работы и должности на шесть месяцев. Он объяснил это так: «Я знаю, на что ты способен, Шеврон, но прошлые заслуги – это еще не все. Поверь мне, в первую очередь это нужно тебе самому. Никто не может оставаться наверху положения вечно. Мы не имеем права на сомнительные связи. Это нечестно по отношению к тем, кто вынужден на тебя положиться. Ты понимаешь меня?»

Верно, тысячу раз верно. Он первым бы выразил недовольство, если бы ему самому был навязан ненадежный оператор. Но человеку должно быть позволено ошибиться в расчетах хотя бы один раз.

Боже, что же они думают о нем? Что он встанет на рынке и громко крикнет, что Полдано был его другом?

Что–то с глухим звуком упало у его ног. Это был массивный желто–зеленый стручок, вмурованный в жирную глину. Возможно, он имел цель. Неоткуда даже получить добрый совет. Если бы он встал на двадцать сантиметров дальше, был бы пронзен, словно копьем.

Это выглядело так, словно Ка <Ка – одна из душ человека (египетская мифология).> Полдано метнуло стручок в качестве прощального жеста, до того как последовать в солнечной ладье за край. День еще был в самом разгаре, когда Шеврон зажег сигарету и сел в свою тележку, чтобы вновь обдумать случившееся.

Когда он очнулся, чернота обступила его со всех сторон, и отброшенный в кусты окурок прочертил в ночи светящийся след.

Он тщательно, со всех сторон рассмотрел случившееся, не пытаясь решить все наскоком. Несомненно, ощущалось постоянное давление со стороны разведки Южного Полушария. Не всегда на одном и том же уровне и не всегда в одной и той же точке. Ради выгоды они готовы были хитрить и изворачиваться, и если вынашивали какой–то план, то действовали обычно очень осмотрительно, тщательно разрабатывая все до последней мелочи.

Насколько в департаменте были в курсе – не было на пути ничего сколько–нибудь важного. Вот почему он был отослан на пятый для проверки его боеготовности. Вряд ли это была подходящая работа для того, чтобы отвлечь его от собственных грустных размышлений, в отличие от интересной работы по его штатской специальности инженера–термоядерщика. Но они могли и ошибиться. Убийство Полдано могло быть лишь отправным шагом в некотором хитром тактическом ходе – на деле ложном, для того чтобы отвлечь внимание от реальных событий где–то в другом месте.

Но где, бога ради? Неустойчивый мир между двумя полушариями был настолько надежен, насколько был надежен за последнее десятилетие. Собирались даже регулярные конференции, обсуждавшие проблемы всеобщего слияния, которое объединило бы планету. Впервые в ее истории.

Теперь это могло стать чем–то вполне реальным: если только это было то, чего они действительно хотели. Но, скорее всего, никто не решится на последний шаг, навсегда избавивший бы мир от агрессии. Она была слишком важным строительным кирпичиком человеческой психики. Нет диалектики – нет борьбы, даже если она создана искусственно. И человеческая раса выродится.

Где, в таком случае? Самой отдаленной точкой в географическом отношении был Северный полюс. Чего могли хотеть сатрапы Бразилии от Северного полюса? Ничего такого, чего они не могли бы сделать с своей собственной Антарктикой.

И этот путь в рассуждениях завел в тупик. Шеврон запустил мотор и выбрался на шоссе. Решение пришло внезапно, во время движения. Вагенер мог вполне дать запугать себя. Посмотрел бы он на себя на месте Полдано.

Шеврон свернул на проселочную дорогу в том месте, где через высохший ров была переброшена плита, и проехал дальше, трясясь по подлеску до тех пор, пока не скрылся за кустами. Вовсе не потому, что увидел, будто кто–то едет следом за ним. Отъехав от Аккры пятнадцать километров по Кумазийской дороге, Шеврон свернул направо, на разбитую грунтовую коллею, очень ухабистую и переходящую в длинный темный туннель из нависающих деревьев.

Бунгало Полдано было построено на уступе приблизительно в двух километрах от развилки и на высоте в полкилометра. Первый дом небольшого поселения, в котором жили некоторые из европейского персонала тропического исследовательского медцентра. В центре поселка был небольшой участок с бассейном и маленькой площадкой для вертолетов.

Шеврон оставил автомобиль и взобрался на небольшую насыпь. Здесь на вершине, где не гудел мотор и не стучали обода колес, он смог расслышать ночные звуки в полную силу.

Это били в барабаны где–то совсем рядом и в отдалении, но уже совсем в другом ритме. Этот способ связи был единственно возможным на больших расстояниях. В том смысле, что для него не существовало границы в виде экваториальной линии. У Южного Полушария был большой гарнизон в Габоне и разного рода аппаратура быстрого обнаружения. Они могли использовать барабанный бой в качестве открытой связи, настолько банальной, что никто даже не обращал на это внимание.

Возможно сейчас, именно сейчас, какой–нибудь черный как смола барабанщик, блестящий от пота, выбивал в банановой роще экстренное сообщение о том, что Шеврон покинул Аккру и направился в поселок Полдано.

Вне движущегося воздушного потока было все еще достаточно жарко и рубашка липла к телу. Шеврон снял ее и перекинул через плечо. Впереди показался автомобиль. Он двигался очень быстро, наполняя светом пространство туннеля. Шеврон бросился в канаву и встал на четвереньки в двухсантиметровом слое белой пыли.

Через пять минут дорога начала подниматься вверх и свернула к подножью уступа, на котором расположилось поселение.

Как ему запомнилось, там была сторожка со шлагбаумом и дежурным привратником, регистрирующим посетителей. Шеврон шел по дороге, огибающей уступ, до тех пор, пока она не начала поворачивать назад, образуя петлю, и на вершине в сиянии света возник поселок. С правой стороны была сплошная скала с редкими пальмами, растущими прямо из расщелины скалы. Плавные изгибы стволов тянулись вверх.

Шеврон ухватился за ближайший и подтянулся. Этот путь, вполне безопасный, лишал какого–либо смысла контрольно–пропускной пункт, но только в том случае, если не требовалось доставлять им тяжелую аппаратуру.

На вершине, образуя навес, выступала углом старая ржавая ограда. Шеврон двинулся вдоль нее, подыскивая надежный металлический стержень. Затем перебросил через верх ограды рубашку и, перебирая руками, выдвинулся вперед так, что свободно повис в воздухе. Подтянувшись из последних сил, он соскользнул внутрь, словно краб.

По периметру ограды рос кустарник, образуя как бы широкий пояс, а за ним – яркое дневное освещение от четырех прожекторов, установленных с каждой стороны периметра на высоких подставках.

В бассейне кто–то был. Шеврон услышал голоса и плеск воды. Прячась за кустами, он обогнул сторожку. Шлагбаум был опущен, а привратник забрался внутрь своей круглой саманной хижины.

Бунгало Поддано имело веранду с тремя широкими ступенями. Оно было крыто желтой дранкой. При входе – двустворчатые двери с колышущейся занавеской из белой марли; вокруг – лужайка из простой травы. От соседнего в ряду бунгало его отделяло примерно пятьдесят метров. В доме кто–то был. Правое с фасада окно было освещено, и узкая полоска света выбивалась из–под занавешенной двери.

Шеврон пересек двадцать метров открытого пространства, двигаясь бесшумно, словно кошка. Потом он свернул влево и миновал конец фронтона с длинным окном, обращенным в сторону скалы.

С обратной стороны бунгало был все тот же аккуратный газон, простирающийся до кустарника. Полдано спланировал его таким образом, что никто не мог подойти слишком близко, чтобы не повредить его.

На кухне кто–то пел. Заунывный напев сопровождался повторяющимися последовательными ударами, словно кто–то колотил ложкой по полой деревяшке. Шеврон бесшумно пробрался вдоль метровой ширины бетонного основания и осторожно заглянул в кухонное окно.

На высоком табурете, погруженный в свои невеселые мысли и не замечая ничего вокруг, сидел африканец в белой пижаме, коренастый и с бритой головой.

Это был Закайо, повсюду сопровождавший Полдано в течение последних десяти лет. Без сомнения, он знал о том, что произошло.

Шеврон осторожно приоткрыл дверь и оказался внутри прежде, чем человек смог двинуться.

– Спокойно, — предупредил он. — Спокойно, Закайо. Ты должен помнить меня. Я навещал доктора Полдано около двух лет назад.

Закайо, не прекращая стучать рукояткой ножа, в то же время отвел назад руку, готовясь метнуть его.

Шеврон ощутил легкое покалывание в области шрама.

– Спокойно, — повторил он снова. — Вспомни меня.

В то же время он готовился молниеносно бросить рубашку навстречу ножу, чтобы сбить его, рассчитывая какой–то частью своего разума с холодным спокойствием время ответной реакции, вероятную траекторию и скорость полета ножа.

Внезапно лицо Закайо расплылось в широком оскале, обнажив ряд белых массивных зубов и ярко–красный язык. Эта гримаса, очевидно, должна была означать радушную улыбку. Глаза же не изменили своего выражения. При этом он проговорил:

– Конечно, я помню вас, мистер Шеврон. Я несколько поторопился. Располагайтесь. Если хотите, я сварю кофе. Я как раз думал о том, что мне следует предпринять. Одно несомненно, я сверну голову тому выродку, который метнул этот гарпун в моего хозяина.

– Как ты, наверное, догадываешься, я бы хотел услышать об этом подробнее.

– Это было так, мистер Шеврон. Я знал, что доктор отправился на встречу с кем–то. Затем час назад я получаю это известие из медцентра. Потом появляетесь вы, пытаясь что–то выяснить. Не с переднего крыльца, как обычный посетитель. Вполне очевидно, мистер Шеврон, что все это связано. Я бы никогда не подумал, что мистер Чад закончит таким образом. Он всегда был очень осторожен и всегда выходил чистым из любой переделки. Он был хороший человек. Очень сильный. Видимо, кому–то было очень выгодно отправить его на тот свет.

– Есть другие идеи?

– Нет, мистер Шеврон. Как я сказал, он должен был встретиться с кем–то на берегу.

– Со мной. Но мы так и не встретились. Оставил ли он после себя какую–нибудь записку?

– Ничего. Ничего, насколько мне известно. Поглядите, мистер Шеврон, Служба безопасности Аккры уже побывала здесь. Они ничего не нашли и велели мне оставаться здесь до тех пор, пока я еще что–нибудь не узнаю.

– Все верно. Им бы хотелось думать, что ты просто присматривал за вещами, но будь осторожен. Кто бы ни сделал это, захотят раздобыть этот адрес. Возможно, они захотят выяснить, что известно тебе.

– Не так много, мистер Шеврон. Доктор был очень скрытен. Но я находился возле него достаточно долгое время и знаю: он занимался еще чем–то, помимо той работы, что делал здесь в подразделении. Я много думаю здесь, но молчу.

Закайо слегка постучал рукояткой кухонного ножа по лбу, слез с табурета и приготовился принимать гостя.

Стоя, он оказался ниже, чем можно было предположить вначале. Плечи и грудь были массивными и соответствовали бы более высокому росту, чем даже два метра Шеврона. Но ноги были короткими, и Закайо приходилось смотреть вверх, чтобы встретиться с глазами Шеврона. Он взял свой нож и засунул его в узкий карман под рукавом куртки.

Очень подвижный, несмотря на свой вес, Закайо первым вошел в гостиную, где тоже горел свет, и выкатил из–за бамбуковой перегородки столик со спиртными напитками.

– Хотите выпить, мистер Шеврон? Доктор всегда в это время пил виски с лимоном.

– С удовольствием. Налей что–нибудь и себе.

– Доктор был хорошим человеком, мистер Шеврон. Всегда ровный. Не из тех, кто меняется день ото дня и вы не знаете, на каком вы свете. Не так много людей, похожих на него. Всегда приветливый и доброжелательный. Я буду скучать по нему. И не боюсь это сказать. Такого больше не будет.

– Что ты собираешься делать дальше?

– Этого я не знаю. Полагаю, появится другой человек, который займет его место в медцентре и этот дом, заодно с работой. У меня есть кузен в Аккре, и я не знаю, останусь ли здесь. У него свое дело, прокат автомобилей. Я имею долю. Немой партнер, если можно так сказать. По крайней мере, у меня есть выбор. Правда, не совсем так. Мне нравилось работать с доктором. Обычно он садился на этот стул, и мы обсуждали разные проблемы. Говорили буквально обо всем. Только прошлой ночью он был как будто в другом ледниковом периоде. Вы знали, что оба Полушария – как Северное, так и Южное – имеют по целому департаменту, работающему над этой проблемой? И если они делают это не для полярных станций, то это могло произойти в любое время.

– Я что–то слышал об этом. Что заставило Полдано заинтересоваться этой проблемой?

– Он прочитал старые рукописи «Новозеландских научных обзоров». Отдельные страницы лежат где–то там, на полке. Ледовая шапка все увеличивается в размерах на Южном полюсе. Когда она станет достаточно толстой, нижние слои под тяжестью льда начнут таять, и тогда глыбы льда начнут сползать в океан, переполняя его. Они сползут вниз примерно до пятидесятого градуса южной широты. Это повлечет за собой отражение значительной части солнечного света, и на Земле похолодает.

Шеврон вновь наполнил свой стакан и перешел к окну, вытащив по пути один–единственный лист тонкой газетной бумаги. Это могло быть простым совпадением. С другой стороны, Полдано был достаточно проницательным человеком. Какой–нибудь намек относительно повышения активности на Севере мог вызвать его интерес.

– Ты достаточно хорошо это запомнил?

– Доктор объяснил все очень понятно. Я думаю, можно что–то понять, проследив за ходом его рассуждений. С охлаждением Земли шапка на Севере будет расти, все больше тепла будет отражаться в космос, и ледники устремятся вниз, через всю Европу. К тому же, уровень океана повысится примерно на двадцать или тридцать метров. Полдано считал, что здесь, на утесе, с нами ничего не случится. Но все это принесет много горя.

– Вот почему полярные станции сохранили этот отчет. Это интересная теория, но ничего подобного не произойдет.

– Только то, что я рассказал, мистер Шеврон. Ничьи интересы тут не замешаны. Если бы Южное Полушарие могло устроить все так, чтобы это произошло только на Севере, было бы из–за чего тревожиться. Но они не станут отрезать свой собственный нос, чтобы досадить твоему лицу.

Шеврон сложил бумагу и засунул ее в наружный карман куртки.

– Ты не будешь возражать, если я осмотрюсь? Он рассчитывал встретиться со мной. Вполне возможно, что существует какое–нибудь письмо или что–то еще, что он хотел бы передать мне.

– Пожалуйста, мистер Шеврон. Хотите, я приготовлю еду?

– Это было бы неплохо, но мне не следует оставаться здесь так долго. Я пришел через ограду и уйду этим же путем. Если тебя спросят, то ты меня не видел.

– Я понимаю, мистер Шеврон. Можете на меня положиться.

В комнате Полдано было чисто, как в больничной палате. Шеврон остановился на пороге, не включая света, дал своим глазам привыкнуть к полумраку и внимательно оглядел комнату: простая кровать, застеленная зеленым покрывалом; соломенная циновка; сундук с одеждой, на крышке которого, посередине, почти с математической точностью стояла изящная фигурка окапи <Окапи – животное, похожее на жирафа.>, приблизительно десятисантиметровой высоты; белый стенной шкаф с круглыми ручками из нержавеющей стали и дверцами в виде жалюзи; дверь в ванную из матового стекла; наполовину застекленная дверь, ведущая в мансарду, соединенную с верандой.

Оглядев комнату, Шеврон решил, что нет смысла искать здесь что–либо. Полдано был достаточно опытен, чтобы не оставлять следов. Обычно все инструкции он держал в голове. А все рапорты отправлялись по назначению. Все сообщения ему могли передавать через надежного посредника. Шеврон надел рубашку и, уже застегивая вторую пуговицу, внезапно замер. Тихие шаги на веранде заставили его встать за дверью и прижаться к стене. Ручка подалась вниз, и дверь начала медленно открываться.

Кто–то еще проявлял к этому интерес. Кто–то от Южного Полушария за золотыми запасами? Можно было только удивляться,

что они так долго оставляли это без внимания. Хорошо же. Надо только сохранять хладнокровие, и, может быть, удастся раздобыть немного информации прямо сейчас.

Дверь отошла на полметра и начала закрываться. В голове у него пронеслось: только один, и при этом худой. В то же самое время он начал действовать. Ударом ноги захлопнув дверь и развернувшись, Шеврон швырнул вошедшего прямо на закрывшуюся дверь. Если у него был напарник, то, стреляя через стекло, он попал бы в первую очередь в своего человека.

Вдруг он испытал некоторый шок. Прекрасные шелковистые волосы коснулись его подбородка. Кожа была гладкой, словно мрамор. Все посылки были совершенно неверны для объекта мужского пола. Легкий запах сандалового дерева. Испуганное «ох», приглушенное его рукой, прозвучало мягко и мелодично. Рядом с ним была женщина, причем молодая и ухоженная.

Продолжая зажимать ей рот, Шеврон развернулся, оттащил ее от двери и выждал, считая до пяти.

После короткой борьбы, показавшей, что сопротивление бесполезно, женщина успокоилась. В полумраке ее глаза, блестящие, с огромными зрачками, свирепо смотрели поверх его руки.

Снаружи не слышалось никакого шума. И Шеврон спросил:

– Кто вы? Говорите тихо и примите к сведению: мне совершенно ничего не стоит свернуть вам шею. — В то же время он достаточно красноречиво перенес руку на ее горло.

Возможно, она и была удивлена таким обращением, но это не имело никакого значения; ведь она была просто ничтожной «эй–ты».

– Я могла бы спросить вас о том же. Где доктор Полдано?

Вопрос был задан совершенно искренне и прозвучал убедительно. Было очевидно, что она действительно не знала, что с ним. Но Шеврон был уже заранее предубежден. Только глупец может дважды повторить одну и ту же ошибку. Его пальцы сомкнулись на гладкой шее.

– Задавать вопросы буду я, — прорычал он. — Кто вы? В ее глазах неожиданно отразилась боль.

– Я – доктор Рилей.

– Это о многом говорит мне. А нельзя ли более подробно?

– Четыре–девять–три отклонение семь пять отклонение Роджер девять один, Рилей Доктор.

– Не увиливайте, Рилей.

Пальцы еще немного сжались, и она поспешно добавила:

– Я здесь работаю. С доктором Полдано. У меня только что закончилось дежурство, и я ищу его.

– Почему не воспользовались главным входом, как обычный посетитель?

– Мы друзья. Я всегда пользуюсь этой дверью.

– Любовники?

Она молчала, и только глаза ее говорили, что она ненавидит его. Было ясно, что он попал в самую точку, но тупой иглой. И все же это проясняло один момент – она не знала, что Полдано мертв.

Услышав голоса, Закайо вырос у него за спиной, а из–за плеча Шеврона показался кухонный нож.

– Давайте, я расправлюсь с ним, босс, — и неожиданно продолжил уже совершенно другим тоном: – Мисс Анна. Все в порядке, мистер Шеврон, она не от них. Она бы не причинила доктору вреда. С ней все о'кей. Это доктор Рилей из подразделения. Психоаналитик.

Руки Шеврона безвольно упали вдоль тела – за это высказалось большинство голосов.

– Вы скажете мне, что происходит? – хрипло спросила она, массируя руками шею. — Что ты имел в виду, Закайо? Доктора Полдано ранили?

– Он – мертв, — без обиняков заявил Шеврон.

Это было жестоко, но в то же время так, словно ему, чтобы вскрыть ланцетом собственный гнойник черной желчи, необходимо было ранить кого–то другого. Только в качестве личной терапии это не помогло. Какая–то часть рассудка кричала ему: «Шеврон, ты все время был просто гнидой».

Видимо, это мнение разделяла и девушка, что в значительной мере снизило эффект сказанного. Чувство собственного достоинства и профессиональная любознательность заставили ее перейти в наступление.

– Что за удовольствие вы собирались испытать, сказав это? Может быть, вы ждали, что я зареву или упаду в обморок?

– Я вовсе не собирался поразвлечься. Просто хотел узнать, известно ли это вам.

– Несмотря на то, что я сказала? Вы никогда не верите тому, что слышите? Ну и какой вывод, если мне будет позволено спросить? Выдержала я вашу проверку?

Она ринулась мимо Шеврона к кровати, словно собиралась сесть на нее, потом остановилась в задумчивости и направилась к сундуку.

– Это четыре вопроса убедили меня на девяносто девять процентов, но существует один процент, что в этом деле замешаны некие заинтересованные лица.

Анна Рилей остановилась перед сундуком, положила руки на крышку и склонила голову. Завитки черных как вороново крыло волос упали вперед, закрыв все лицо, кроме мягко очерченного подбородка. Ее голос прозвучал достаточно твердо, хотя было видно, что самообладание давалось ей с трудом, благодаря постоянной тренировке воли.

– Я бы хотела взять этого окапи. Мы купили его вместе, когда путешествовали по стране. У меня дома есть точно такой же, а теперь их будет пара.

– Пожалуйста. Вы можете также привести в порядок его личные вещи и подготовить их к отправке. Вы знаете, что надо делать?

– Никого нет. У него не было семьи.

Это простодушное заявление словно эхом отразилось в голове Шеврона. Оно могло бы стать подходящей эпитафией для любого из департамента. Ничто не могло являться залогом успеха. Они – бросовый материал, не представляющий ценности. С другой стороны, они должны быть неуязвимы. У каждого была какая–то страсть, которая наполняла смыслом их суровую жизнь. Для Полдано – это был преданный друг в лице девушки по фамилии Рилей. А для Паулы он был пустым местом.

У Полдано в этом плане дела обстояли лучше. Все ясно и просто, и наилучшим образом, каким возможно в обоих мирах, если только это можно сказать про человека, напоровшегося на гарпун.

– Он был сегодня на берегу. Вы не знаете, кто вероятнее всего мог находиться рядом? – спросил Шеврон. — Почему, к примеру, вы не пошли с ним?

Анна Рилей отвернулась от сундука, прижав к себе окапи обеими руками. На щеке две ямочки, изящная походка подчеркивала соразмерность и хорошие пропорции. Она не пользовалась своими достоинствами. Не скрывала и не выставляла их напоказ, как и подобает хорошему психологу, а просто считалась с существующим порядком вещей.

– Он был членом клуба «Аквалайф», в Аккре. У них есть своя база на эспланаде, где члены клуба хранят свое снаряжение: комнаты с одежными шкафчиками, клубное помещение, ресторан. Чад собирался отправиться туда. Мы не можем… не могли часто ездить вместе, потому что распределили между собой работу здесь, в подразделении. Когда проводятся опыты, один из нас обязательно должен присутствовать. Ехать туда сегодня он не особенно желал, но сказал, что возникли определенные затруднения и ему необходимо быть поблизости на всякий случай.

Итак, даже Полдано не смог остаться в стороне от всего. Не сообщая ни слова о происходящем, он все же был вынужден довериться своему напарнику. Вагенеру это бы совсем не понравилось.

Оторвавшись от своих мыслей, Шеврон вдруг увидел, что Рилей смотрит куда–то поверх его плеча. Выражение ее лица изменилось. Видимо, для занятий медитацией это была как раз ее ночь.

Но еще до того, как чей–то шипящий голос приказал: «Всем оставаться на своих местах. Не двигаться», — Шеврон понял, что его обошли. Вагенер был прав. Ему не следовало с детсадовской беззаботностью доверяться чужим.

Их было трое, бесшумно двигающихся в мягкой обуви на мягкой упругой подошве. Без излишней суеты каждый выбрал свою цель. Мелкая серая сетка делала их лица одинаково невыразительными, за исключением стоящего ближе всех, который навел свой бластер Шеврону в грудь. У него, кажется, была лопатообразная борода. На них были свободные рубашки и широкие брюки из тика защитного цвета. Руки имели слегка красноватый оттенок. Скорее всего, они пробыли в деревне не так много времени.

– Друзья покойного держат совет, — снова заговорил главарь. — Черный – из правых, доктор Рилей имеет, вернее, имела свой личный интерес, но чего здесь нужно этому долговязому уроду? Давайте послушаем, что он нам скажет. Для начала имя. Только лишь для того, чтобы увидеть, вызовет ли оно у меня какое–нибудь воспоминание.

Шеврон решил, что этот с бородой и мешком на голове, издеваясь, специально провоцирует их. Но бластер давал ему это преимущество.

– Мое имя Шеврон, — откровенно признался он. — Я только приехал в город и решил навестить моего знакомого, старого знакомого. Но с ним, вероятно, произошел несчастный случай. Если же это ограбление, то вам не повезло. Свои бриллианты я держу в банке.

– О, как не любезно с вашей стороны. Я вижу, нам попался юморист, — проговорил главарь. — Подойдите к девушке. Гомес, уведи их всех в соседнюю комнату. Я поговорю с ними, как только закончу здесь.

Самый маленький из троицы пошарил в кармане и вытащил сразу два бластера. Глаза за сеткой были достаточно выразительны – он только и ждал возможности заняться одним из них или всеми сразу.

– Похоже, у нас нет выбора, — кротко ответил Шеврон. — Только после вас, доктор Рилей. Делайте так, как говорит этот человек.

Она наблюдала за ним с чем–то похожим на презрение, как будто ожидала от него более уверенного поведения, но, тем не менее, вышла вслед за Закайо, двигаясь с изяществом, которое не оставило равнодушным Гомеса.

За спиной у них раздался грохот брошенного на пол выдвижного ящика и затем пронзительный треск. Они действовали основательно, словно намеревались разбить все в щепки.

Гомес выстроил их вдоль бамбуковой перегородки, а сам взгромоздился на кресло, с видимым удовольствием положив лапы на подлокотники. У него был вид человека, приготовившегося к длительному ожиданию.

– Могу я предложить вам что–нибудь выпить? – гостеприимно спросил Шеврон. — Вот тут под рукой столик. Мы могли бы по такому случаю опустошить его.

Он сделал шаг вправо, и вспышка яркого света брызнула из левой руки Гомеса. Шеврон почувствовал резкую боль вдоль правого виска и запах паленых волос.

– Не делай этого, сынок, — равнодушно проговорил Гомес. — Ты заставляешь меня нервничать. В следующий раз я попаду тебе прямо между глаз, а мне этого не хочется. Мой шеф собирается потолковать с тобой, а если я этому помешаю, он разозлится. Это будет очень плохо. Иногда он бывает очень гадким и вряд ли понял бы меня. Стой просто смирно рядом с этой бесстыжей девкой.

В этот момент руки Закайо мелькнули у него над головой, приглашая к совместным действиям.

– А это идея, — продолжил Гомес. — Этот черномазый в чем–то прав. Возможно, он переживет эту ночь. Опусти руки, Сэм.

Шеврон снова двинулся, и глаза Гомеса метнулись обратно к нему. Руки Закайо опустились, и в то же мгновение сверкнула короткая вспышка – это длинное лезвие кухонного ножа отразило свет, а затем двойная дуга пламени, когда Гомес пальнул в паркет из обоих бластеров, забившись в предсмертных конвульсиях. Но Шеврон был уже рядом со стулом и поддержал падающее тело. Вместе с Закайо они бесшумно распластали его тело на полу.

– Хорошо сработано, — прошептал Шеврон. — Можешь взять один из этих бластеров.

– Я предпочитаю нож, но, тем не менее, благодарю, босс, — он освободил нож и вытер его о рубашку Гомеса. Затем острием вспорол капроновую маску.

Стало ясно, что Гомес умер, так и не поняв, что произошло. Но иначе и быть не могло. Он был чужой.

Анна Рилей, все еще прижимая к себе окапи, не двинулась с места. И только грохот, донесшийся из спальни, вывел ее из оцепенения.

– Я могу взять один из них, — заявила она вдруг. — Дайте мне. Шеврон бросил ей бластер, и она поймала его одной рукой.

– Оставайтесь здесь, — отрывисто бросил он. — Если будет необходимо, пустите его в ход, — и тихо вышел через открытую дверь.

Спальня Полдано была полностью разрушена. Пол вокруг кровати усеивали черные зерна, высыпавшиеся из распоротого матраца. Один из двоих, наполовину скрытый занавеской, принялся отрезать куски от плетеной соломенной обшивки. Обращавшегося к нему мужчины не было видно. Он находился в ванной.

Шеврон дал очередь в занавеску, прицелившись в то место, где, по его расчетам, должна была находиться голова. Сам он видел только ноги. Короткий вскрик оборвался на середине, человек в ванной затих.

Шеврон понял возникшую перед тем дилемму. Тот, в ванной, хотел знать наверняка, что их план полетел ко всем чертям, но вставал другой вопрос – как взять инициативу в свои руки.

Чтобы помочь ему, Шеврон сказал:

– Выбрасывайте оружие и выходите следом как можно медленнее.

Закайо, поигрывая ножом и мрачно усмехаясь, проронил:

– Прикрой меня, босс. Я пойду и вытащу этого ублюдка. Шеврон начал пробираться через обломки, пока не оказался в метре от полуоткрытой двери. Тогда он бросился, петляя, вперед, ворвался в ванную и замер у огромной бреши во внутренней перегородке, выискивая цель. Намеренно или по счастливой случайности, но бородач сам загнал себя в угол.

Длинная продолговатая панель за ванной была убрана. Будучи опытным оператором, он признал свое поражение и удрал в кусты… но не один.

Совершив крюк, он прошел через гостиную и взял заложника. Окапи валялось на ковре с задранными вверх ногами, а Анны Рилей не было. Только слабый запах сандалового дерева витал в комнате, как доказательство того, что она не успела предпринять что–либо.

3

Марк Шеврон, опершись обеими руками о перила веранды, наблюдал, как серо–стальной челнок поднялся вертикально вверх с лужайки перед домом, завис на высоте пятидесяти метров и медленно развернулся по курсу. Когда он устремился прочь в направлении Аккры, Закайо заговорил:

– Это нехорошо, босс. Совсем нехорошо. Доктор Рилей прекрасная женщина. Доктор очень любил ее, это факт. Что вы собираетесь делать?

– Ничего, что ей могло бы понравиться, и это – другой факт.

– Вы считаете, что мне следует обратиться в местное отделение безопасности? В пяти километрах вниз по дороге есть пост.

Это было сказано с такой долей сомнения, что Шеврон догадался, были и другие подобные случаи, когда Полдано не позволял себе откликаться на подобные предложения.

– Нет. Безопасность не найдет ее. Если бы им было что–нибудь известно, ребята из Аккры не смогли бы разгуливать здесь поблизости, бряцая доспехами. Есть здесь какая–нибудь машина?

– Доктор оставил свою внизу, на берегу. Ее еще не привезли. У доктора Рилей тоже есть машина. Транспортная тележка. Они взяли ее напрокат в Аккре, когда собирались совершить длительное путешествие.

– Возьмем ее. Я спущусь на ней вниз, на дорогу. Ты меня отвезешь. Это сэкономит время. Я хочу взглянуть на клуб «Аква–лайф».

– Как насчет доктора Рилей?

– Нет ни малейшего шанса. Если она представляет для них какой–нибудь интерес – они будут охранять ее; если нет – ее просто выбросят в море из гавани, в какое–нибудь тихое местечко, на съедение пираньям.

Закайо бросил на Шеврона тяжелый взгляд, словно пытаясь решить, как ему поступить, но, видимо, подумал, что Шеврон поступает правильно, отвернулся, не сказав ни слова, и поспешно вышел из круга света, идущего с веранды.

Оставшись один, Шеврон обошел все комнаты. Не было времени на тщательный осмотр, да и в любом случае, это было бы пустой тратой времени. Он втащил Гомеса в разрушенную спальню, туда, где лежал его разделанный на филе дружок, и сложил погребальный костер из щепок и книг.

На террасе появился Закайо.

– Я привез ее. Уезжаем.

– О'кей. Есть что–нибудь, что ты бы хотел взять с собой из этого дома? Через несколько секунд он вспыхнет, словно факел. Посмотри, как будто эти двое сами себя поймали в ловушку.

Закайо, поколебавшись, ответил:

– Нет. Все в порядке. Придется начать все с начала, если так можно выразиться.

Шеврон расфокусировал бластер, настроив его на широкий угол, и стал медленно водить им из стороны в сторону поверх кучи. Она потемнела, почернела, провалилась и затем неожиданно вспыхнула с громким треском. Словно ярко–красный цветок расцвел и взметнулся вверх по обшивке.

Шеврон и Закайо бросились прочь из этой мгновенно образовавшейся преисподней.

У машины Закайо вдруг остановился и побежал назад. Шеврон, ожидавший начала пожарной тревоги в любую минуту, нетерпеливо закричал:

– Что такое, парень? Назад!

Но Закайо уже с грохотом прорывался сквозь наполненную дымом веранду. Когда же он вернулся, под мышкой у него было зажато окапи. Он смущенно заулыбался.

– Он ей очень нравился, босс. Если доктор Рилей жива, она будет рада ему.

Шеврон со всей силой, так, что африканца отбросило назад на сиденье, вдавил педаль акселератора.

Автомобиль был хорошо известен, и шлагбаум поднялся прежде, чем они достигли его. Шеврон на полной скорости помчался вниз по петляющей дороге, колеса скользили по рыхлому гравию в нескольких сантиметрах от глубокого обрыва, фары то высвечивали равнину, то поливали дрожащим сверкающим светом наружную сторону утеса.

Когда они юзом скатились к стоянке, Шеврон сказал:

– Вот моя машина. Если хочешь, поезжай в Аккру на этом автомобиле. Я надеюсь, что у вас с кузеном дела пойдут отлично. Если возникнет необходимость, ты можешь сказать, что доктор Рилей просила тебя отвезти ее в Аккру, но не вернулась к назначенному сроку. Когда начался пожар, тебя не было в доме.

– Тут есть два момента, босс. Во–первых, никто этому не поверит. Они вытащат на свет какую–нибудь инструкцию о важности свидетельских показаний и ровно в тридцать минут разоблачат меня, использовав детектор лжи. Во–вторых, я бы хотел поехать с вами. Вам необходим кто–нибудь, кто прикроет вас. Я многое знаю. Обычно я помогал доктору во всем.

– Черта с два ты помогал. Он не занимался делами, требующими помощника.

Только блеск зубов и глаз отметили расположение Закайо в пространстве. Но это выглядело достаточно красноречиво. Какого черта! На данный момент он не исполнял служебные обязанности.

Шеврон решился.

– Хорошо. Поедешь за мной в этой машине. Оставишь ее на стоянке у границы города.

В темноте, словно оскал Чеширского кота, повисла улыбка Закайо.

– Ты не раскаешься в этом, босс. При первой возможности я рассчитаюсь с той гадиной, которая прикончила доктора. Я буду держаться следом.

С утеса прямо вверх взметнулся столб дыма и пламени. Словно сигнальный огонь. Раздавшийся где–то поблизости барабанный бой сбился с ритма, перешел в серию одиночных ударов, а затем в раскаты.

– Кто это? – спросил Шеврон.

– Я не знаю, босс. Думаю, просто обычне болтуны. Но в итоге это приведет к тому, что в Аккре все станет известно прежде, чем мы доберемся туда.

По дороге Шеврон все тщательно обдумал. Традиционные средства связи могли воспользоваться этим. Они также могли получить информацию и от Анны Рилей, если ее уже доставили куда–нибудь во внутренние районы страны. Совсем не для того, чтобы ее отыскали. Желая как можно быстрее получить информацию, они, скорее всего, подключатся к ее памяти с помощью аппарата прямого доступа, который превратит ее в зомби, если она вообще останется в живых.

Он невольно резко увеличил скорость и выскочил на обочину шоссе, так что два колеса провезли по земле.

Закайо оставался невозмутим. Можно было не сомневаться – ухмыляясь про себя своему отражению в ветровом стекле. Он был каким–то странным.

Шеврон вдруг понял разницу. Сам он влез в это, потому что это была его работа, даже если сейчас он действовал на свой страх и риск. Но Закайо хотел отомстить за своего друга, будучи приверженцем вендетты. Ладно, в этом деле все могло пригодиться. Мотивов много, но цель – одна!

Аккра возникла в ореоле света. Прибывшему из мягкой тропической местности открывалась панорама фантастического города: высоко вздымающиеся парящие апартаменты и шпили башен, повсюду разбегающиеся во всех направлениях паукообразные пешеходные дорожки, словно случайно разбросанные бумажные ленты.

Шеврон сбавил ход, дал Закайо обогнать себя и припарковаться на первой же стоянке в пригороде. Когда он подъехал, Закайо вскочил на борт. Его зубы, словно клавиши открытого рояля, отражали огни города.

– О'кей, босс, теперь прямо на сквозную столичную дорогу. Порт расположен в полукилометре от города. «Аквалайф–клуб» там. Но торопитесь. Вы можете делать все, что вам захочется, когда доберетесь туда; но чтобы добраться целыми и невредимыми, вам лучше придерживаться дорожных правил.

Вокруг все еще царила тишина. Пройдет каких–нибудь два часа, и горожане, оправившись от напряженного дня, отправятся на поиски новых удовольствий.

Стоянка в порту была пуста, и Шеврон выбрал место с краю, на случай, если придется уносить ноги. «Аквалайф» располагался в низком и круглом двухэтажном здании, в центре переходящем в колонну с вращающимся рестораном, комнатой отдыха и обзора панорамы, балансирующей на высоте около двухсот метров. Над всем этим из стороны в сторону и вверх–вниз, подобно взмахам ножа, разрезали темноту лучи от двух прожекторов.

Вода обступала здание со всех сторон, короткий канал вел к лагуне, имеющей выход в открытое море.

У причала стоял небольшой катер, а у разноцветных буев на выходе из лагуны покачивались лайнеры, катамараны и разнообразные суда.

Нижний этаж здания опоясывала широкая веранда со столиками и баром с длинной стойкой. Несколько энтузиастов подводного плавания, одетых в черные костюмы с блестящими красными полосами, сидели здесь, видимо, давно, не собираясь томиться жаждой в ожидании вечернего застолья.

Шеврон с Закайо перешли по подвесному мостику через наполненный водой ров и по кругу обошли веранду, осматривая лагуну сверху. Шеврон взял электронный стилет и написал свое имя и регистрационный номер отеля на диске, предназначенном для бармена–азиата. Затем он опустил его в специальное отверстие. Через пятнадцать секунд выскочивший обратно жетон словно по волшебству привел в движение непроницаемую восточную маску, превратившуюся в само радушие.

– Добро пожаловать, мистер Шеврон. Извините, что заставил вас ждать. Но вы же знаете правила для клиентов из города. Я надеюсь, вам здесь понравится. Что я могу вам сейчас предложить? Не желаете зарезервировать столик в ресторане? Там превосходное меню. Вам не найти лучшей еды на всем побережье.

– Только виски с лимоном. Как ты на это смотришь, Закайо?

– Как раз по мне, босс.

Они взяли бокалы и отошли к перилам. Закайо вытащил окапи и поставил его на стол, словно талисман. Свет прожекторов, расположенных на опорах вокруг дамбы, освещал лагуну, словно в яркий солнечный день.

Из каюты стоящего неподалеку большого белого лайнера выбежала стройная загорелая обнаженная девушка, легко пробежала на нос корабля и остановилась, положив одну руку на флагшток и оглянувшись назад. Следом за ней медленно взбирался бородатый тип. Он уже высунулся по пояс, размахивая свободной рукой со стаканом. Из–за большого расстояния слов не было слышно, но ее жестикуляция была достаточно красноречива и негативна.

Мгновение девушка балансировала словно изваяние на носу корабля над тем местом, где была прикреплена доска с названием «Лотос», затем изящно, почти без брызг прыгнула в воду и неторопливо поплыла вдоль судна.

Нельзя было вообразить более мирной картины: обычное времяпрепровождение соответственно месту и времени. Еще один пример того – если Шеврон нуждался в этом примере, — что наблюдаемый мир был лишь вершиной айсберга. За фасадом скрывалась более значительная часть, чем представлялась взору.

В том–то и дело, что отдельным людям это всегда было ясно. Все, что делалось или говорилось, было только частью сказки, следствием разнообразных невероятных ухищрений, компромиссов, которые прикрывали длинный путь случайностей и тайных предположений.

Тем не менее необходимо было действовать. Слишком долгие размышления связывали ему руки.

– Где располагаются помещения клуба? – спросил Шеврон.

– Внизу, босс. Там есть небольшой впускной водоем. Они могут выходить в лагуну прямо из раздевалки. Туда допускаются только члены клуба.

В Шевроне росла убежденность. Это была совершенно идеальная организация. Анну Рилей вполне могли держать где–то здесь. После допроса ее можно было выбросить прямо в море, где пираньи довели бы работу до конца, уничтожив последние следы.

Время не на его стороне. Они примутся за работу, как только установят аппарат. Шеврон двинулся вдоль перил, глядя вниз на шлюпки. Во втором ряду стояла небольшая яхта со спущенными парусами и с надписью на носу готическим шрифтом «Чертовка». Яхта была пришвартована кормой к парапету. На палубе, наполовину высунувшись из рубки, перебирал снасти мужчина в кожаном костюме.

Шеврон огляделся. Каждый был занят своим делом. Девушка в лагуне выдала трудно выполнимый гамбит и вскарабкалась обратно на борт лайнера с помощью якорной цепи.

Шеврон решился:

– Дай мне двадцать минут. Если я не вернусь, спускайся в раздевалку. Скажешь, что хочешь забрать вещи доктора Полдано. Дальше сориентируешься по обстановке. О'кей?

– Как скажете, босс.

Закайо был в порядке. Никаких вопросов, никаких возражений. Шеврон дождался, когда бармен, занявшись протиркой стаканов, отвернулся, и перемахнул через перила в мягком прыжке.

Он взобрался на крышу рубки, свесил ноги по обеим сторонам головы мужчины, примерился и прыгнул вниз, согнув колени и ударив слева и справа по бычьей шее. Пролетев по инерции вперед, он упал на четвереньки прямо в кубрик, опрокинув тело и увлекая его за собой.

Закайо даже не пошевелился. Опершись о перила, он потягивал виски, всем своим видом изображая спокойствие и созерцание.

Шеврон расстегнул застежки, стащил костюм и влез в него сам.

Ласты, темные очки и изящная маска лежали здесь же, на койке. Когда все было готово, он вернулся назад в кубрик, переложил бластер и инструменты в наружный карман, засунул свою одежду в пустой брезентовый мешок и бросил его Закайо. Затем он поднялся, небрежно прошелся вдоль борта и нырнул в лагуну.

Погрузившись, он коснулся песчаного дна на глубине пяти метров. Над головой темной выпуклостью, покрытой ребристой алюминиевой кровлей, покачивалась яхта. Шеврон медленно поплыл под корпусами причаливших яхт, следуя изгибу стены. У него возникло ощущение, что он выпал из собственного континуума времени, как будто он прошел сквозь зеркало и обнаружил, что отражение за поверхностью существует самостоятельно. Это продолжалось пять минут или пять часов, прежде чем он увидел то, что ожидал: проход вверху между корпусами и яркий блик на воде, идущий из отверстия в стене. Он нырнул в него.

Через двадцать метров потолок исчез, и Шеврон оказался на дне круглого бассейна с трапами через каждые несколько метров по всей окружности.

Шеврон поднялся в раздевалку с белым кафельным полом и рядами вместительных отсеков, радиально расходящимися от бассейна, словно спицы из ступицы колеса. Каждая группа отсеков была помечена своим буквенным кодом.

Ряд, помеченный М–П, оказался прямо напротив, и Шеврон пошел вдоль него, читая надписи на белых, из слоновой кости, табличках на каждой дверце. Пройдя весь ряд, Шеврон попал в десятиметровое круглое помещение с рабочими местами для ремонта снастей, развешанными по стенам морскими картами и отверстиями вентиляционных шахт. Дальше шли душевые и различные службы клуба: бар, столовая, вспомогательные помещения.

Людей было мало, следовательно, время было выбрано правильно. Шеврон повернул в конец пролета, прошел «О» до «О'Киф» и начал двигаться назад к бассейну, идя уже по другой стороне ряда.

Пристанище Полдано оказалось в середине ряда. Каждый член клуба занимал метровой ширины раздевалку, стенки которой были вровень с обстановкой, состоящей из вместительного шкафа и тумбы с шестью выдвижными ящиками. Шеврон занялся ящиками, вскрыв замки с помощью сверхчувствительного щупа из набора.

В них не было ничего, за исключением груды коралловых обломков, которые обычно собирает каждый ныряльщик. Они будут выброшены как ненужный хлам следующим владельцем.

Если бы было время все тщательно обдумать, в этом можно было найти определенный смысл. С течением жизни у вас накапливается масса вещей, представляющих для вас определенную ценность, но они абсолютно ничего не значат для кого–либо другого. Когда вы уходите – вы уходите совсем, не оставив никакого следа. Северянин поступил правильно, собрав в кучу все барахло и предав его огню.

Шеврон перенес свое внимание на высокий запертый шкафчик. Вскрыл замок, прислушался: не стучится ли снаружи Закайо, и затем повернул ручку.

Широко открытые глаза Анны Рилей, ослепленные неожиданно ворвавшимся светом, изумленно таращились на него поверх белого кляпа, закрывающего всю нижнюю часть ее лица. Заломленные назад руки были привязаны за запястья к одежным крючкам. Лодыжки были связаны вместе и подтянуты к стойке так, чтобы у нее не возникло искушения набить себе синяки на обнаженных пальцах ударами ног в стенку. Кроме кляпа, на ней не было ничего, за исключением крошечных абрикосового цвета трусиков с черной монограммой «А.Р.» Шеврон прочитал:

– А.Р. Должно быть, вы Анна Рилей? В таком случае, что вы собрались делать, повиснув тут?

Общение было затруднено, но ее глаза, привыкнувшие к свету, сумели выразить всю гамму эмоций: облегчение, что это был один из своих; нетерпеливое желание поскорее освободиться; обида от того, что ему следовало быть более учтивым.

Шеврон, занятый развязыванием веревки, понял ее затруднение и тихо прошептал:

– У китайцев на этот случай есть поговорка: «Жизнь играет мной, но она делает это бездумно». И я не требую себе каких–либо особых привилегий. А вы? Обладаете ли вы таким качеством?

Находящаяся рядом обнаженная фигурка в шкафчике не могла быть совершенно спокойной, но Шеврон выбрал правильный тон. Из ее глаз ушло некоторое напряжение, и она вполне осмысленно кивнула.

Он вытащил ее, прикрыл створкой двери и повернул для того, чтобы добраться до узла на затылке.

На мгновение она коснулась его. Гладкая как алебастр кожа, легкое облачко сандалового дерева. Пальцы Шеврона неожиданно стали неуклюжими.

Когда он вытащил кляп, Анна выдохнула:

– Как вы узнали, что я здесь? Что вы собираетесь теперь делать?

– Вы задали два вопроса. Что касается первого, то я этого не знал. Надо же было с чего–то начинать. Что касается второго – мы уходим. У вас есть костюм для подводного плавания?

– Да, в моей раздевалке.

– О'кей. Наденьте его. Не для того, чтобы нельзя было хорошенько рассмотреть дорогу, а потому, что мы должны выбраться отсюда через бассейн.

– У меня нет ключа.

На самом деле – крошечный абрикосовый наряд не имел кармана.

Словно прочитав его мысли, она резко возразила:

– Если вы помните, я не собиралась быть сегодня здесь.

– О'кей, о'кей. Наденьте этот свитер, на тот случай, если мы встретим епископа. Я пойду следом.

Это заняло всего несколько минут. Дело сдвинулось с мертвой точки. Почти в каждом проходе находились припозднившиеся посетители. В блоке Р–Т было с полдюжины открытых дверей. Шеврон прошел вперед и вскрыл замок. В ее раздевалке было очень чисто, все под рукой и на своем месте – дань дисциплине. Девственно–белый костюм висел на спинке стула, словно еще один заключенный.

До того момента, когда Закайо должен был действовать, оставалось совсем немного времени, и Шеврон сказал:

– Быстро одевайтесь и приходите к бассейну. Я буду ждать там. Если возникнут какие–либо проблемы, не молчите. Тихонько позовите.

– Я так и сделаю, хотя не могу не думать, что волк уже в санях. Расположившись у края бассейна между двух блоков основания скатов, соединяющих–раздевалку с верхним ярусом, Шеврон мог наблюдать за происходящим.

Движение было незначительным и, в основном, вверх. Внезапно он заметил уборочную тележку с большим продолговатым контейнером из холста. Она появилась с нижней дорожки. Два огромных служителя, обнаженных по пояс и одетых в красные фески, стояли вместе на узкой подножке. Для полного сходства с евнухами гарема им явно не хватало только кривых сабель.

Шестое чувство заставило Шеврона слезть со своего насеста. Когда тележка свернула прямо в блок М–П, Шеврон был уже абсолютно уверен, что Анну Рилей держали здесь временно, до тех пор, пока не будет как следует организована доставка. Теперь все было готово, и сборы шли полным ходом. Они полностью владели ситуацией. «Аквалайф–клуб» являлся естественным прикрытием для тайной организации. Нет никаких сомнений – Полдано обнаружил это. Его устранение могло быть не более чем простым проявлением самозащиты.

Тележка остановилась около раздевалки Полдано. Один из мужчин отбросил крышку контейнера, другой возился с замком. Когда дверь открылась, он попятился назад. Голоса поглощались акустикой свода, но по обрывкам можно было догадаться:

– Абдулл, девки здесь нет.

– Ты – дурак, Кази. Из всех грецких орехов только этот, пустой, разговаривает. Дай–ка я взгляну.

– Камень от руки друга – яблоко. Но она действительно исчезла.

– А–ах. Ты прав. Мы должны известить хозяина. Позвони из конторы.

Услышать дальнейшее помешал голос Анны Рилей.

– Вы удивляете меня, мистер Шеврон, — проговорила она. — Я думала – мы торопимся.

Шеврон взглянул на девушку, которая еще недавно была прикована обнаженной к скале и освобождена его же рукой, но не стал вдаваться в подробности.

– Это действительно так. Противник начал ответные действия.

Прикройте маской это изменчивое лицо и плывите вниз по водостоку, словно какая–нибудь рыба.

***

Закайо смотрел на часы и терпеливо ждал, когда секунды отмерят положенное время. Ему было дано двадцать минут, и они истекли. Он подождал, когда цифры пять и девять не перешли в ноль–ноль, и отошел от перил, попутно прихватив со стола окапи и засунув его за пазуху. Когда его компьютер подал предупредительный сигнал тройным зуммером, он в последний раз оглядел лагуну. Где–то с правой стороны яхты поднималась двойная цепочка пузырей.

Закайо вернулся назад. Корпус «Чертовки» раскачивался гораздо сильнее, чем просто от легкого вечернего бриза. Черная и белая фигуры взобрались на ее борт с двух сторон. Закайо приветствовал их, радостно сверкая зубами.

– Рад вас видеть, босс.

– Все спокойно?

– Как в могиле, босс. Подходил бармен, спрашивал, где вы. Я сказал, что сейчас подойдете.

Доносившийся из бара приглушенный разговор заставил его развернуться и подойти поближе. Бармен кому–то отвечал, приложив трубку интеркома к уху:

– Нет, мистер Крюгер. Уверен. Я немедленно сообщу, если увижу ее. Здесь, в баре, нет ни брюнеток, ни блондинок кавказской внешности. За этот вечер не было еще ни одной. Один долговязый. Мистер Шеврон. Его приятель здесь, в баре. Вы хотите поговорить с ним? О'кей, я скажу, чтобы он подождал.

Бармен положил трубку и с невозмутимым спокойствием продолжал обслуживать посетителя, являя собой образец услужливости. Обнаружив, что рядом, ухмыляясь, стоит еще один участник разговора, он, не изменив выражения лица, спокойно пояснил:

– Это был директор, мистер Лабид. Он считает, что мистер Шеврон мог бы при желании вступить в клуб. Сейчас он сам лично поднимется, чтобы поговорить с ним. Ваш друг – счастливчик. У нас огромный список желающих стать членами клуба. И все же, где он?

– Осматривает суда. Он сейчас вернется.

– Директор приказал поставить выпивку за счет клуба. Повторить то же самое?

– Это было бы совсем недурно. Пойду поищу его. Шеврон был уже на берегу, а Анна Рилей спряталась в рубке. Закайо сообщил:

– Нас, кажется, приглашает большой человек. Директор, не меньше. Зовут Лабид. Хочет поговорить с вами. Он сейчас поднимется сюда. Прислал это.

– Проверь мост.

Закайо поставил стакан на стол и исчез, всем своим видом выражая усердие. Из рубки донесся бесплотный голос Анны Рилей:

– Здесь один выход. Им ничего не стоит перекрыть его. Они содержат большой штат вышибал. Это закрытая организация.

Шеврон быстро просунул голову в люк. Анна Рилей оказалась значительно ближе, чем он ожидал. Она сидела у ближнего конца койки, поджав под себя ноги и глядя на владельца яхты, неподвижно раскинувшегося на полу.

Темно–карие глаза на расстоянии не более чем в полметра в упор посмотрели на него. Все, что он собирался сказать, разом вылетело из головы. На какое–то мгновение ему вдруг почудилось, что это Паула стоит здесь перед ним на коленях.

– Нет времени рассиживаться на этом изящном мусорном ящике, — грубо бросил он. — Лучше поройтесь в шкафчике и найдите что–нибудь из одежды.

Хриплый голос Закайо перебил его:

– Плохо, босс. У них здесь целый отряд.

Шеврон стал обдумывать сложившуюся ситуацию. Сначала они закроют двери, а затем осмотрят помещение. В подробном осмотре не было нужды. И так известно, что он был здесь, на веранде, и директор, не напрягая своих умственных способностей, догадается, что девушка в ловушке.

Наконец он решился.

– О'кей. Пора действовать. Как только ты взберешься на борт, отчаливаем.

В то же самое время Шеврон уже увеличил подачу топлива, и кормовые сопла заработали.

Раскаленный пар ударил вдоль бортов яхты. Якорный трос «Чертовки» сильно натянулся, и Закайо, осторожно встав на самый край, резанул ножом по канату. Тем временем Шеврон довел подачу топлива до максимальной, и мотор заработал на полную мощность, выбрасывая под водой упругие струи, вспенивающие воду за кормой в кипящий белый след.

Бармен, увидя, что его клиент исчез словно по мановению волшебной палочки, выскочил из–за стойки и бросился к тому месту, где только что стоял Закайо. С каждой стороны веранды появились по два человека из клубных приспешников, взяв ее словно в клещи – для придания большего веса директорскому приглашению. Они бросились к бармену, затем один из них торопливо побежал куда–то, видимо, чтобы предупредить остальных, а двое перемахнули через перила и рванулись к ближайшему катеру.

Это был мощный моторный скуттер с тройным двигателем, используемый для буксировки водных лыжников.

– Плохи дела, босс, — снова повторил Закайо. — Этот ублюдок съест нашу лодку на завтрак.

Точно такая же мысль пришла в голову и Шеврону. Они отплыли от берега на полкабельтова, делая полных семь узлов, — на пределе возможностей посудины. Им было необходимо более мощное и быстрое судно. Оглядев лагуну, Шеврон указал на большой белый лайнер, как самую ближайшую подходящую цель. Этот жест должен был бы встревожить экипаж лайнера, но они уже давно привыкли, что любой взрыв активности, как правило, является частью директорских планов.

В то время как моторный скуттер рванул прочь от причала, «Чертовка» уже покачивалась на волнах у борта лайнера. Шеврон сбросил скорость, вскочил на крышу каюты и, подпрыгнув, уцепился за верхнюю палубу. Закайо ухватился за подвернувшийся кнехт и обхватил обеими ногами транец. Нельзя сказать, что все это было проделано с ловкостью опытного моряка, но у яхты не оставалось ни малейшего шанса. Потеряв управление, она тяжело ударилась о белый корпус лайнера.

Придерживавшийся лучших морских традиций, владелец лайнера выпустил сначала девушку, а уж затем бутылку и бросился на мостик, взывая к Аллаху. Шеврон, поглощенный изучением незнакомого пульта управления, не мог ответить за Всезнающего и Всевидящего; но, поскольку он один был в поле зрения владельца лайнера, тот продолжал бормотать что–то и, словно в подтверждение своей правоты, ударил между лопаток склоненной фигуры Шеврона.

В это время Шеврон увидел мчащийся через лагуну скуттер и решил, что нет времени разводить церемонии. Он резко развернулся, перехватил запястья рук, поднявшихся было для нового удара, и завернул их вокруг шеи мужчины. Затем он поволок его к открытому крылу мостика и перебросил через перила прямо в океан.

Закайо был уже на борту в тот момент, когда девушка, собрав последние силы, двинулась вслед за своим капитаном. Она шла очень медленно, широко открыв невидящие глаза. Закайо поинтересовался:

– Она тебе нужна, босс?

Это было не более чем просто дань профессиональной выучке, и Шеврон, не глядя, бросил:

– Нет. Выброси ее.

Закайо пожал плечами. Даже сама девушка удивленно взглянула на Шеврона и только успела вовремя прийти в себя, чтобы удачно войти в воду, когда Закайо приподнял ее, схватив за шею и между ног, развернул и перебросил через перила.

Шеврон наконец разобрался с пультом, и корпус корабля завибрировал от сдерживаемой мощи. Как только Анна Рилей поднялась на борт, он сказал:

– Отчаливаем.

На смену противодействия пришло время действовать. Анна Рилей побежала на нос корабля, отжала рычаг механизма расцепления, чтобы сбросить швартовочный трос, и «Лотос» рванул с места так, словно лишился руля.

Неподалеку на рейде покачивалось какое–то судно. Вся терраса неожиданно заполнилась толпой любопытных. Неудачливый владелец лайнера был поднят на борт корабля, который тут же отдал швартовы. К тому моменту, когда Шеврон со своей компанией достиг узкого пролива, ведущего в открытое море, преследователи оказались у него в хвосте, стремительно двигаясь по бурлящему следу лайнера. Погоня есть погоня. Она сродни охоте, когда кто–то убегает, остальные преследуют. Это было хорошим наглядным уроком для персонального психолога, и Анна Рилей с горечью констатировала:

– Им абсолютно все равно. Для них это еще одно развлечение. Они проявляют какой–то бездумный детский интерес ко всему, что дышит и двигается, ко всему, что связано с опасностью и кровью.

– В таком случае, — добавил Шеврон, — нам остается лишь позаботиться, чтобы эта кровь была не наша.

Он сбросил скорость, чтобы пройти канал до бетонной дамбы ровно посередине, так, чтобы с каждой стороны было не более двух метров и никто не мог обогнать его здесь. В конце пятидесятиметрового прохода располагался белый блокпост и высокий сторожевой мостик, словно оседлавший проход.

Закайо заволновался:

– Шлюз. Здесь шлюзные ворота, босс. Они время от времени закрывают их и спускают в лагуне воду.

Когда они подошли ближе, Шеврон увидел за плексигласовым рекламным щитом в виде огромного вращающегося штурвала двух мужчин на мостике. Сказав им, чтобы они продолжали двигаться вперед как можно медленнее, он побежал в сторону открытой площадки капитанского мостика, затем появился вновь, но уже на дамбе, и, петляя, направился к блокпосту.

Он добрался до него намного раньше «Лотоса». Двустворчатая дверь блокпоста, сделанная из тикового дерева, была достаточно прочной, и Шеврону пришлось воспользоваться бластером, чтобы выплавить замок. Внутри по всей длине стены, обращенной к морю, располагался пульт управления и видео, которым, без сомнения, воспользовался Лабид, чтобы поднять по тревоге пост. Кругом валялась разбросанная в беспорядке морская оснастка. Один из двоих мужчин взял влево и первым двинулся вдоль мостика. Шеврон в одно мгновение преодолел две ступеньки лестницы, ведущей вверх, на мостик.

Босые черные ступни появились на верхней ступеньке одновременно с возникшей в проеме фигурой мужчины, метящего багром прямо в Шеврона.

Шеврон, слегка расставив ноги и согнув колени, отклонился назад и, когда багор с ожесточенным свистом промчался в сантиметре от его лица, ощутил резкое дуновение ветерка. Тогда он двойным захватом поймал багор за древко и рванул на себя.

Потеряв равновесие, метатель багра смог лишь последовать за своим копьем и упал головой вниз, когда Шеврон, отклонившись в сторону, дал ему дорогу.

Второй мужчина, оставаясь наверху, все еще возился у штурвала. Шеврон поднял бластер и прицелился. Точный смертельный удар сбил его с ног и перекинул через медленно вращающиеся спицы штурвала.

Глубиномер показывал, что ворота закрыты лишь наполовину. Глубина воды была около двух метров. Лайнер осторожно продвигался вперед к мостику.

– Проезжай! – закричал Шеврон. — Осторожно, будь готов дать обратный ход, если он здесь застрянет.

Скуттер, все еще возглавлявший охоту, приближался к каналу.

Как только «Лотос» проскочил ворота, Шеврон крутанул штурвал.

Скуттер был уже в канале. Закайо предупреждающе закричал:

– Пора уходить, босс!

Когда глубиномер показал менее метра, а скуттер был уже на расстоянии не более пятнадцати метров, Шеврон выпустил заряд в механизм, заварив его намертво. После этого он вскочил на перила сторожевого мостика, поднялся во весь рост, балансируя, и соскочил вниз прямо на «Лотос».

Закайо, широко расставив ноги, уперся ими в палубу и дал полный ход. Шеврон плашмя упал на спину. «Лотос» рванулся с места и скрылся в больших волнах мгновенно спустившейся на залив ночи.

4

Они остановились сразу за мостом. Только слабая подсветка компаса позволяла сориентироваться в пространстве и времени. «Лотос» дрейфовал на небольшом расстоянии от берега, достаточном, чтобы в случае опасности скрыться в открытом море. Впереди лишь пустота, какую можно только вообразить; за кормой – Аккра с ее пригородами в сиянии разноцветных огней.

Шеврон, слева от которого стояла Анна Рилей, справа – Закайо, размышлял вслух, пытаясь найти выход из создавшегося положения, устроивший бы всех.

– Если привести эту посудину в жандармерию, то Лабид вряд ли допустит, чтобы доктор Рилей, имеющая безупречную репутацию, открыла рот и начала рассказывать про жестокое заточение в шкафу. Таким образом, он пойдет на все, чтобы только добраться до нас первым. Мы все знаем слишком много, чтобы лишить его спокойствия. Это первое, о чем нам надлежит помнить. Ни один из нас не в безопасности в Аккре. Поэтому нам следует искать пристанище где–нибудь в другом месте.

За исключением шума текущей вдоль берегов воды и шлепков, когда «Лотос» ударялся о большую волну, вокруг царила полная тишина.

Наконец Анна Рилей заговорила:

– В это трудно поверить. Зачем я нужна им? Я работаю в подразделении уже два года, и это впервые, когда мне угрожают. Они могли бы добраться до меня в любое другое время.

– Такова переменчивость судьбы. Если бы вы остались в своем собственном коттедже, расчесывая свои прекрасные черные волосы, на вас бы никто и не обратил внимания, но вы не сделали этого и вас там не было. Время не повернуть вспять. Поверьте, теперь вы меченая.

– Что будут думать обо мне в подразделении?

– Совсем не то, что им следовало бы, если бы ваши обглоданные кости принесло среди серфингов завтра утром.

– Это все еще возможно?

– Нет. Пока они больше не будут искать нас, а выждут, когда все уляжется. Потом Лабид обратится к своему хозяину, и когда–нибудь под покровом ночи он пошлет парочку экипажей, чтобы уничтожить нас. Они засекут координаты этой старой жестянки с помощью инфракрасного или обычного гидролокатора.

– Выходит, нет никакого смысла во всем том насилии и зле, которое мы навлекли на себя, поставив себя вне закона.

– Есть один очень важный смысл. Мы пока еще живы и в состоянии принимать решения, а это уже немало. И это, кстати, напоминает мне, что вы могли бы смотаться в камбуз и открыть пару банок консервов своими нежными пальчиками. И кофе. Сварите немного кофе.

Уже в который раз за эту ночь Анну Рилей пытались поставить в неловкое положение, но она не собиралась сдаваться.

– Почему я? Почему бы вам самому не сделать это?

– Разделение труда. Одни должны думать, другие – носить воду и рубить дрова. Идите и делайте, что вам говорят.

Шеврон закончил это таким тоном, что было совершенно очевидно: его не заботит, как он выглядит в глазах остальных.

Темнота скрывала ее лицо, и Шеврон не мог видеть его выражения, предупреждавшего, что счет предъявлен и что если бы в рубке нашлось немного толченого стекла, он несомненно получил бы его полную ложку в чашке с кофе. Ее голос был достаточно сдержан, но слова выражали готовность подчиниться.

– Хорошо, хорошо. Я всего лишь хотела только узнать. Дайте мне десять минут.

Когда она вышла, Закайо сказал:

– По–моему, она восприняла это достаточно хорошо. Слишком много свалилось на нее враз.

Затянувшееся молчание могло навести на мысль, что Шеврон сознавал свою излишнюю суровость.

– Я знаю. Ее просто тошнит от меня. Это хорошо. Это отвлечет ее от собственных переживаний. Каждому необходима какая–нибудь заинтересованность.

Как только Шеврон произнес это, он вдруг понял, что и его собственная заинтересованность имела место. Но не собственная выгода. Не было это и обидой на департамент или желанием доказать Вагенеру, что он полностью ошибался на его счет. В этом последнем он сам поступал не слишком хорошо. Кроме того, хождение вокруг да около только еще больше все запутывало.

Здесь было кое–что другое. Теперь он ясно осознавал какую–то, еще не совсем определенную угрозу для департамента. Была еще какая–то третья заинтересованная сторона, которой было необходимо, чтобы он молчал. Ему не составит труда распознать Лабида и регулярные силы безопасности, но, если поступит сообщение, что он действует один, на свой страх и риск, его схватят.

Кто бы это мог быть? Батиста и Массандра находились ближе всего, во Фритауне. Но, скорее всего, это будет кто–то другой, кого он никогда не встречал.

Шеврон стал размышлять вслух:

– Этот твой кузен. Кто о нем знает? Станут они искать тебя у него?

– Никто в подразделении не знает, босс. Только доктор знал. Но я уверен, он никому не говорил об этом. У него другая фамилия. Нет причин кому–либо связывать ее с моей.

– Это может быть опасно для него.

– Он обязан мне. Но здесь есть один момент.

– Что ты имеешь в виду?

– Как мы туда доберемся? Побережье освещено прожекторами на протяжении пяти километров. К тому же – очень сильный прибой. К причалу портового бассейна можно подойти только на яхте. Исключение составляет только порт в Такоради, и они наверняка будут охранять его.

– Я думаю, что тут можно сделать.

– Идите, все готово, — раздался голос Анны Рилей.

Она накрыла лампу колпаком и прикрыла жалюзи иллюминаторов. Каюту наполнял сильный аромат свежесваренного кофе, а на столе были разложены крекер, сыр, фрукты и немного ветчины. Новоиспеченный кок даже нашел время переодеться в элегантный женский халат из жемчужно–белого шелка с черной надписью «Лотос» поперек грудя. Шеврон, когда хотел, мог быть по–китайски–вежлив, но здесь она явно опередила его, вбгказывая утонченную любезность.

Что заслужено, то заслужено по праву.

– Отлично сработано, Рилей, — похвалил Шеврон. — Вы – украшение нашей медслужбы.

Анна разлила кофе, по чашкам, без труда сохраняя равновесие, словно прирожденный моряк. Затем она оставила их одних. Выйдя из круга света и прихватив с собой чашку, она села на край койки по правому борту.

Они ели в полном молчании. Девушка словно застыла на своей койке, что не укрылось от внимания Шеврона. Даже когда она двинулась, чтобы поставить нашку на стоящий рядом ящик, это было сделано как–то скованно. Четкие, экономные жесты, соот- . ветствующие ее мыслям. Она приподняла окапи, лежащее рядом на койке, и поставила его передние лапы к себе на колени.

Вне всяких сомнений – она думала о Полдано. Словно справляла свои собственные поминки, на которых не было места посторонним.

У Шеврона внезапно появилось сильное желание сделать ей больно, и он грубо бросил:

– Он мертв. Вы никогда не увидите его снова. Вам следует выбросить это из головы. Предоставьте мертвых мертвым. Кем он был – прообразом вашего отца?

– Это не умно. В этом даже нет здравого смысла. Всегда существовало человеческое родство. Я прекрасно понимаю, что он ушел навсегда, но скорбеть о близких тебе людях – очень важно. Если вам это незнакомо, то я могу только пожалеть того человека, чьи мысли заняты вами. Существует определенный цикл развития, со своим началом и своим концом. А в конце, как естественное завершение, тоска по прошлому. Если вы не пройдете это, то цикл будет не полным, и тогда у вас действительно возникнут проблемы.

– Это что – официальное заключение? Прямо не слезая с кушетки психоаналитика?

– Вы можете насмехаться, но это ничего не изменит в существующем порядке вещей.

– И как долго будет продолжаться это бдение? Когда мы можем надеяться завладеть вашим вниманием полностью?

Взбешенная последними словами, Анна Рилей поднялась со своего места, размахнулась и бросила окапи прямо в голову Шеврону. От весьма ощутимого удара его спасла только хорошая реакция. Животное пролетело в миллиметре от его левого уха и с глухим стуком ударилось в переборку.

В то время как все снова принялись за еду, тишину внезапно взорвал голос Полдано, казалось, идущий с веранды и вызывающий в памяти историю с папашей Гамлета.

Реакция присутствующих была на все сто. Анна Рилей вскочила на ноги и со всего размаха треснулась головой о перекладину под потолком. Закайо не мог стать совершенно белым, зато умудрился стать пепельно–серым и набожно выдохнул:

– Матерь Божья!

Шеврон, который видел тело и полагал, что в состоянии отличить живого от мертвого, хладнокровно выхватил свой бластер, сшибив им со стола банку с томатным соком, и стал водить им в поисках цели.

Окапи валялся, задрав кверху лапы, и выглядел давно умершим, но это был обман чувств. С металлическими интонациями, которые мог воспроизводить только испорченный электронный прибор, из него говорило Ка Полдано.

Анна Рилей опустилась на колени рядом с чучелом, но ее отрывисто предостерег Шеврон: «Не трогать!», и за это был награжден таким долгим жгучим взглядом, который должен был бы испепелить его напрочь.

Пленку заело, и Полдано в четвертый раз произнес: «Привет, Энн. Если ты сейчас слушаешь меня, значит, мы больше никогда не увидимся».

Она замерла. Черные как смоль волосы упали вперед и закрыли ей лицо. «Лотос» сильно накренился, и она вынуждена была опереться одной рукой о переборку. Окапи перекатился на другой бок, и Полдано продолжил: «Спасибо за все. Плохому или хорошему, но всему когда–то наступает конец. Это звучит несколько нравоучительно. Одну вещь ты могла бы для меня сделать. Было бы хорошо, если бы ты встретилась с моим старым другом. Его зовут Шеврон. Пусть тебя не смущают его манеры. Он не такой ненормальный сукин сын, каким хочет казаться. Передай ему от меня привет. Спроси, как он поладил с Джеком Бьюкзом. Свози его в «Аквалайф–клуб». Я завещаю ему свою раздевалку. Это самое наихудшее в мире путешествие увозит меня прочь оттуда, где находишься ты. Передай Закайо мою благодарность. Он был добрым другом. Он может взять себе все, что ему захочется из бунгало. Ну вот, теперь пора, кажется, заткнуться».

Раздался треск и какие–то пощелкивания. Руки Анны Рилей потянулись к гладкому меховому зверьку, и в этот момент Шеврон стремительно бросился вперед, отталкивая ее в сторону.

Из нутра чучела раздался глухой стук, и едкий голубой дым повалил струйками из глаз и пасти. Повторное прослушивание записи было исключено. Очевидно, Полдано вставил в схему капсулу разрушения. Если бы Анна Рилей прослушивала запись, положив голову на подушку, ее глаза были бы полны сажи. Закайо заговорил:

– Итак, — он знал. Знал, что это было непростое задание. Он должен был позволить мне сопровождать его. Я же просил об этом, говорил: «Возьмите меня с собой, док». Я чувствовал – он был чем–то встревожен.

– Он встречал меня, — медленно проговорил Шеврон. — У него была очень верная мысль насчет того, что они следили за ним и не были заинтересованы, чтобы он делился с кем–либо своими идеями. Зная его, я бы сказал, что это сообщение как–то связано с ними. Он упоминает «Акволайф». Ну ладно, возможно, я просто не могу это уловить, но у него какие–то сомнения насчет Бьюкза. Это может пригодиться. Что еще там было?

– Только что–то личное, касающееся нас троих. Больше ничего.

– Есть еще кое–что, — неожиданно сказала Анна Рилей. — «Наихудшее в мире путешествие» – название книги. Мы нашли ее в библиотеке подразделения. Она очень старая – начало двадцатого века. Это единственный сохранившийся подробный документальный отчет о полярных исследованиях в прошлом. Несколько типов решили совершить поистине фантастическое путешествие только для того, чтобы раздобыть для коллекции яйцо королевского пингвина. Когда они привезли его, никто им даже не заинтересовался. Чад говорил, что это было типично для того времени.

Шеврон размышлял. За Ухо Дженкина шла негласная борьба, но было маловероятно, что оба полушария нарушат такое хрупкое равновесие из–за пингвиньих яиц. Скорее всего, если тут что–нибуд и было, то это был намек на какое–то место. По крайней мере, это как–то увязывалось с интересом, какой Полдано проявлял ко льду.

– Спасибо, — заговорил он наконец. — Вы можете приберечь это для себя. Я не вижу здесь чего–либо, по крайней мере, сейчас, но, возможно, тут что–то есть. Если вы готовы, мы перейдем к следующему. Я не строю никаких иллюзий, оставаясь на этом судне дольше, чем следует. Может быть, именно сейчас Лабид готовится отправить ночной отряд.

Закайо встревожился:

– Вы, конечно, не предполагаете, что мы плывем ради этого босс? Нас в этих водах съедят заживо.

– Надеюсь, что здесь есть какая–нибудь шлюпка. Ее вряд ли засекут в этом радиусе. Осмотрите палубу.

Анна Рилей нашла ее на капитанском мостике в шкафчике Это был небольшой продолговатый тюк с красной предупреждающей надписью, которая гласила, что шлюпку следует хранить сухом виде и, когда возникнет необходимость, спускать на воду, таща за веревку.

Прочитав инструкцию, она принялась за дело, находя в этом лечение для себя. Наблюдая, как шлюпка, наполняясь воздухом, вырастала, словно гриб при ускоренной съемке, она сравнивала себя с беззаботной, слегка опьяневшей от праздной жизни и выпитого особой, которая споткнулась о шлюпку, и, разлив свою выпивку здесь на мостике, протрезвела, лишившись средства, дающего возможность отвлечься от бренного земного существования.

Анна Рилей перетащила лодку на корму и подтянула ее к перилам, нашла двухлопастное весло и с твердой решимостью бросила внутрь ее. Хотя корабельный хронометр показывал 03.15, Аккра все еще сверкала огнями. Если верить Шеврону, то Лабид уже привел в боевую готовность ударные силы. Времени было в обрез.

Шеврон в последний раз оглядел капитанский мостик. Он прибавил скорость на одно деление и включил автопилот, скорректировав курс, который, если бы «Лотосу» было суждено забраться так далеко, привел бы его к берегам Андижана. Затем крикнул Закайо, который в это время обследовал шкафчики в каютах в поисках трофеев.

Там не было ничего существенного. Владелец лайнера увлекался коллекционированием порнографических изданий, которые, видимо, должны были способствовать его успеху у женщин. Поклонение Эросу вполне могло быть образом жизни, но в данном случае все это едва ли могло быть расценено как комплект для выживания. Кроме того, здесь были ручной автомат и коробка с патронами. Это и пара бутылок местной водки – все, что Закайо в конце концов взял с собой.

– Пора отправляться, Зак, — поторопил Шеврон.

– Я бы сказал, давно пора, босс. Надеюсь только, что они не будут смотреть никуда, кроме как себе под ноги.

– Даже наемный убийца не станет искать то, что он уже нашел. На уровне моря со спасательной шлюпки береговая линия не была видна и лишь зарево над Аккрой служило указателем, чтобы не сбиться с курса. «Лотос» быстро уменьшался в размерах. Лишь теперь, сидя в ненадежной спасательной шлюпке, когда темнота перешла в кромешный мрак, а лайнер уплывал прочь все дальше и дальше, они в полной мере осознали всю дикую природу моря, неподвластную человеку.

Шеврон взял весло и с силой погрузил его в воду. Шлюпка крутанулась на месте и накренилась так, что силуэт Анны Рилей неожиданно вырос у него над головой. У них было достаточно своих проблем и без оперативной группы, рыщущей в поисках их.

После пяти минут проб и ошибок Шеврон взял нужный ритм, и шлюпка двинулась вперед. Экипаж хранил полное молчание.

Было совершенно очевидно, что путешествие обещало быть достаточно долгим.

Прошло полчаса, и Закайо, сверкая во мраке белыми зубами, потребовал сменить Шеврона, и тот присоединился к девушке на заднем сиденье.

– Они все еще не появились, — проговорила она тихонько. — Возможно, нам лучше было остаться на корабле и, поднявшись вверх по берегу, выйти к порту.

Словно ей в ответ из–за горизонта вырвался небольшой сноп света и упал на правый борт шлюпки.

Шеврон прошипел: «Ложись» – и увлек Анну прочь с причудливого сиденья на настил, покрытый тонким слоем воды, неприятно плескавшейся вокруг.

Обняв за плечи, он удерживал ее плашмя, в то время как шлюпка, потеряв управление, пыталась превзойти сама себя, грозя перевернуться в любую минуту, словно норовистый конь, почувствовавший неуверенного ездока.

Шеврон осторожно перевернулся на спину. Положив голову на выпуклость на дне шлюпки, он мог обозревать горизонт. Сноп света скользнул дальше. Сквозь шум и грохот моря Шеврон смог расслышать приближающийся шум моторов. Четырех или пяти, по меньшей мере.

Анна Рилей собралась было задать вопрос, но влажная соленая ладонь прижалась к ее губам.

Она начала считать, и, когда добралась до ста, где–то вдалеке послышался треск следом за глухими ударами, похожими на отдаленный гром.

Анна Рилей не могла больше сдерживаться. И плоть и кровь – все в ней взбунтовалось. Она вонзила зубы в удерживающую ее руку и приподнялась.

Огненный столб поднялся с поверхности моря, и сверкающий сноп света разделился на отдельные лучики, закружившиеся над ним. Как Анна и ожидала, они перестроились и начали отходить.

Шеврону не было больше смысла удерживать ее. Анне неожиданно стало холодно. Это было вероломное, предательское убийство. Как и говорил Шеврон, некто произнес одно–единственное слово, и «Лотос» был стерт с лица земли. Те, кто был послан, так и не увидели экипаж. Они не знали, были ли они высокие или низкорослые, темные или светловолосые, добрые или злые. Это было полное бессердечное пренебрежение к каждой отдельной человеческой личности.

Шеврон прошептал прямо ей в ухо:

– Ну, теперь вы видите. Нам действительно чертовски повезло. Они совершили ошибку, которая дает нам шанс. Им следовало спуститься вниз и взглянуть.

***

Летательные аппараты стали удаляться, пока совсем не растворились в прибрежных огнях. Спасательная шлюпка приблизилась на расстояние доброго километра от последнего пригорода. Закайо, отдыхая на носу, предупредил:

– Здесь сильный прибой, босс. Он перевернет нас кверху задницами.

Шеврон продолжал грести еще пятьдесят метров, в то время как неуклюжую посудину бросало из стороны в сторону, а грохочущие буруны вставали сплошной стеной прямо впереди. Он вынужден был закричать, чтобы его поняли:

– Все за борт! Встречаемся на берегу!

Анна Рилей колебалась только мгновение, затем устало приподнялась, сгруппировалась и прыгнула в воду четко выверенным прыжком. Закайо с узелком, привязанным за веревку к его левому запястью, просто встал и перешагнул через нос шлюпки. Шеврон отыскал надувной клапан и выдернул его.

Шлюпка начала таять на глазах и через мгновение исчезла совсем. До сих пор удача сопутствовала им. До еих пор они сами заказывали игру, а не петляли, словно зайцы, на хвосте у которых охотники.

Нестерпимый рев прибоя оглушил Шеврона. Будучи сильным пловцом, он, тем не менее, почувствовал, что его тянет вниз под накатывающуюся толщу моря. У него оставалось лишь немного времени, чтобы поразмышлять о таком нелепом повороте – забраться так далеко только для того, чтобы оказаться погребенным в прибрежной гальке. Неожиданно давление воды спало, он прорвался через бушующий водоворот воды, так что отступающий прибой не мог затянуть его обратно. Впереди на фоне отдаленной полоски песка что–то слабо белело. Это была Анна Рилей, словно возродившаяся из моря. Белый халат облепил ее, как вторая кожа, а волосы на голове легли вроде тюбетейки.

Через два метра Шеврон нагнал ее. Из–за грохота удаляющегося прибоя она его не услышала. Даже плывя в воде, она двигалась с изяществом и грацией.

Определенно, Анна Рилей занимала в жизни Полдано довольно значительное место, помогая ему противостоять превратностям судьбы. Но это было ошибкой – позволить себе поддаться чувствам. Это мешало здравому суждению, отвлекало от того дела, которому они служили. Если личный опыт что–то и значил, то сам он был вне досягаемости этого. Тем не менее, определенные отношения имели место в его жизни. Шеврон прибавил ходу и прокричал ей прямо в мокрое ухо:

– И так некогда было скучать, так прибавилось морское купание! Вам, наверное, должно казаться странным то, чем вы занимались до того, как я ворвался в вашу жизнь?

Слова, пришедшие из темноты, заставили девушку остановиться, и Шеврон вынужден был слегка подтолкнуть ее, взяв за плечи.

Анна Рилей высвободилась и продолжала плыть дальше, не сказав ни слова. Все ее поведение достаточно красноречиво говорило, что она не замечает его и совершенно не принимает в расчет. Когда ее ноги коснулись сухого песка, она энергично стащила с себя халат и принялась выжимать его. Он был полон морского песка и ракушек. Где–то далеко в море пылала яркая точка. Это «Лотос» догорел до основания и был готов затонуть.

Когда Закайо появился на мелководье, с трудом таща за собой тюк, пылающая точка уже исчезла. Он перерезал ножом веревку и вытащил бутылку с джином.

– Я думаю, это как раз то, что нам надо, босс. Кроме того, необходимо немного передохнуть. Может быть, больше не представится подходящего момента.

Анна Рилей, которой было предоставлено право первой отпить из бутылки, нисколько не колебалась. Она промокла, устала, была сбита с толку, глубоко разочарована и совершенно не способна видеть что–либо хорошее в сложившейся ситуации. Возможно, это добрый самаритянин при свете звезд подал ей бутылку простой воды, и она, припав соленым языком к горлышку, отхлебнула из нее на целых три пальца, прежде чем поняла, что это дело человеческих рук.

Закайо ловко подхватил упавшую бутылку, а Шеврон услужливо стал колотить ее меж лопаток.

Когда Анна смогла говорить, она прохрипела:

– Павлов и мисс Доугал покровительствуют наивной девушке. Что же это было, в таком случае?

И тем не менее, выпитое возымело свое действие. Когда Закайо повел их вверх по берегу к ближайшей цепочке деревьев, Анна Рилей последовала за ним, словно зомби. Там, где разумные доводы не имеют силы, зеленый змий действует безотказно. Подобно Офелии, она даже ухитрилась напеть несколько отрывков из песен.

Двоюродный брат Закайо, Усамах, был не из тех, кто выставляет на всеобщее обозрение богатый фасад. Саманная стена его дома, выходящая прямо на маленькую площадь, была совершенно голой, за исключением единственной двери. Когда Закайо потянул за простую механическую ручку, где–то вдалеке задребезжал звонок и дважды тявкнула собака, прежде чем чутко спящий хозяин заставил замолкнуть ее ударом кулака.

В ожидании Шеврон осторожно обошел вокруг соседних домов. Анна Рилей подошла к небольшому фонтану в центре площади, села на низкий каменный бортик и свесила ноги в бассейн. Ее голова все еще гудела, словно кто–то всю дорогу следовал за ними по пятам и бил в огромный барабан.

Это был небольшой квартал в старой части города, где все еще сохранились старые арабские традиции. Другие бы подслушивали, стоя за закрытыми дверьми, но здесь люди не были любопытны. Закайо позвонил снова. В двери на уровне глаз открылось окошечко, и из глубины брызнул свет.

Они прибыли на место.

А дальше долгий путь по узким переходам, винтовым лестницам в толще массивных стен, прохлада и тишина, словно они проникли внутрь мастабы <Древнеегипетская гробница.>. Затем для Анны Рилей все закончилось в большой холодной комнате с мозаикой из голубых с золотом изразцов, массивной кроватью с пологом на четырех столбах, украшенных сталактитами в виде «кистей граната, и звездным небом через весь свод в мавританском стиле.

Это была святая святых. Анна Рилей позволила кроткой смуглой девушке с длинными черными волосами, перевязанными нитью из серебряной проволоки, и тяжелыми браслетами на запястьях и лодыжках стащить с нее потрепанный халат и отвести к алькову, где стояла наполненная горячей водой ванна.

Все это поражало сходством с воспоминаниями о прочитанных в детстве старинных сказках. Здесь мог жить материализовавшийся из кувшина принц с кривой турецкой саблей в ножнах. Но она знала, что принц убит. Лишь Шеврон заглянул ненадолго, чтобы поинтересоваться:

– Все в порядке? У вас есть все необходимое? Поспите немного, а утром мы решим, что делать дальше.

Это возымело действие удара обухом по голове. Принц превратился в лягушку. Анна уткнулась лицом в подушку и собралась спать.

Шеврон наблюдал за ней около минуты. Он догадывался, о чем она думала.

Ее чувство к Полдано было искренним. Она действительно была такой, какой по ошибке он представлял себе Паулу. Следовательно, это возможно.

Хотя лично ему это ничего не давало, было важно знать. Настоящая дружба и взаимовыручка между людьми – возможна. Но, как гласит арабская мудрость, человек не может наполнить винный погреб одной изюминкой. Ему были необходимы еще доказательства, чтобы окончательно убедиться в этом.

В ведении дома Усамах придерживался древних арабских традиций. Гостеприимство позволило Анне Рилей принять участие в завтраке, но она была единственной женщиной за столом.

Здесь были свежеиспеченный хлеб, кофе, фрукты. Анна села в стороне и, наблюдая за тремя мужчинами, решила, что, если бы она записала все это на пленку, никто бы не поверил.

Закайо предстал совершенно в новом свете. Будучи родственником, он имел определенные права. Из знаков внимания, которые ему оказывал Усамах, следовало, что здесь он был важной персоной. Из разговора стало ясно, что Закайо – состоятельный человек. Поддано никогда не упоминал про это. Возможно, это было бы новостью и для него, во всяком случае, в жизни Полдано было много того, о чем она даже и не догадывалась.

Шеврон также удивил ее. Он завел долгий разговор о прикладном направлении в мусульманском искусстве. Он говорил, что на Западе неправильно толковали Коран, ошибочно полагая, что существовал некий запрет, который не позволял мастерам использовать живую натуру, но в действительности они очень часто использовали в повседневных украшениях человеческие фигуры, животных и растения. Возможно, дело было в том, что эти изображения были абстрактными, а не реалистическими, что усиливало сказочное богатство украшения.

Шеврон не уставал расточать комплименты Усамаху относительно его хорошего вкуса.

Усамах, гораздо старше Закайо, высокий и худощавый, с почти чисто арабскими чертами лица, кланялся в пояс и предлагал фрукты, лежащие на прекрасном блюде, покрытом эмалью, имевшем самое непосредственное отношение к обсуждаемой теме.

Все это выглядело очень забавно, и Анна Рилей украдкой взглянула на свой диск времени, чтобы посмотреть, как долго они могли бы этим заниматься, прежде чем кто–нибудь приступит к волновавшему всех вопросу – почему они здесь находятся и что им делать дальше.

Реверансы заняли, около тридцати минут и представили Шеврона в совершенно новом свете. Он мог быть терпеливым и проницательным и к тому же мог кого угодно положить на обе лопатки своим знанием малоизвестных подробностей относительно ислама. Можно было подумать, что он был чрезвычайным послом у самого Аллаха, Великим Страдальцем.

Усамах был восхищен и стал уговаривать остаться погостить у него в доме подольше, но Шеврон воспротивился.

– Возможно ли большее радушие по отношению к кому–либо другому, чем то, которое вы уже продемонстрировали нам. Но нет. Мы должны покинуть Аккру навсегда.

– В таком случае, у меня есть подходящее для вас место. Сфера действий нашей фирмы простирается вплоть до районов, лежащих севернее Гамбии. В Батерсте есть небольшой филиал. Два дня назад оттуда прибыла машина, которую необходимо возвратить. Я надеялся, что будут заявки, которые позволят покрыть расходы на обратную дорогу, но никого не нашлось, а машина будет им необходима самим до конца недели. Вы сделаете мне одолжение, если отведете ее назад. Я переговорю с тамошним управляющим. Пока вы не устроитесь, сможете жить в комнатах над складом. Их держат на всякий случай. Иногда, например, путешественники приезжают среди ночи и хотят ехать дальше рано утром. Это, конечно, не бог весть что, сами понимаете, но вы можете оставаться там столько, сколько пожелаете. Было бы удобней, если бы вы путешествовали как миссис и мистер Картер. У меня есть все необходимые документы, выданные на эти имена. Они мне не нужны.

И так далее и тому подобное, все в том же духе. Анне Рилей начало казаться невероятным провернуть какое–либо дело в арабском секторе вообще. Но она также знала, что за последние годы они постепенно прибрали к рукам все внегосударственные предприятия обслуживания пассажиров.

Ответ, как это ни парадоксально, пришел, когда было принято окончательное решение. Усамах, казалось, еще долго мог кружить вокруг да–около, но как только линия поведения стала ясна, он стал действовать достаточно быстро. Уже через пять минут последняя чашка кофе была выпита, а челнок дальнего радиуса действия с развевающимся желто–зеленым флагом компании по найму Флотилии садился на специально укрепленную дорожку в центре внутреннего двора.

Закайо занял место пилота и с профессиональной ловкостью защелкал тумблерами контрольных приборов. Челнок был полностью заправлен горючим и провизией на две тысячи километров пути. Усамах и кое–кто из членов его семьи выстроились на веранде, чтобы проводить их.

Сам глава семьи переоделся в городской костюм: белый китель с тугим воротником под горло, хорошо отутюженные широкие брюки и сверкающая камнями красная феска. Немного позади него прямо, точно копье, стояла девушка, которая заботилась об Анне. Неподвижно закованная в своем платье из сверкающих драгоценностей и мельчайших треугольников, вышитых золотой ниткой на ткани, она тем не менее умудрилась помахать на прощанье рукой в сторону разношерстной компании.

Усамах держал одну руку у нее на бедре, отличавшемся идеальными изгибами, словно специально предназначенными для того, чтобы можно было удобно устроиться, а другой церемонно взмахнул. Затем они поднялись прямо над самой верхушкой кровли, и машина начала разворачиваться, чтобы встать по курсу.

Закайо точно следовал выбранному направлению прямо к площади, а Шеврон отодвинул окошечко в палубе, чтобы можно было наблюдать за землей.

Они пролетали над районом узких улиц, разделенных площадями и внутренними двориками, подобными тому, который они только что покинули. Женщины занимались готовкой и уборкой, той домашней работой, которой обычно занимаются все женщины во все времена. Здесь царила атмосфера постоянства и покоя. Все это было настолько далеко от той маниакальной суеты, которая удерживала оба полушария в их хрупком политическом равновесии.

Уловив его настроение, Анна Рилей предположила:

– Я думаю, что вы смогли бы все это обнаружить и в Южном Полушарии. А если так, то зачем вся эта шумиха? Кто начал все это и для чего?

Прозвучавшие в ответ слова она могла бы высказать и сама.

– Агрессия – глубоко укоренившийся побудительный мотив. Такой ответ не новость для вас, но как бы то ни было, ставлю один против пяти, что все эти историки и парни от политики только и занимаются навешиванием ярлыков, выискиванием причин и всей этой мышиной возней. Она там всегда, в подсознании. Если бы не существовало Северного и Южного Полушарий, люди выдумали бы что–нибудь еще. Возможно, этим и объясняется ее жизнеспособность. Они могут то и дело затевать ритуальные пляски, чтобы чувствовать себя грозными. В результате выбывают из строя люди, подобные Полдано. Поскольку агрессия не отделима от нашего образа жизни, я полагаю, наша деятельность приносит пользу.

Подходящий момент, чтобы с горечью признаться себе, что цена была слишком высока, а цель недостижима.

– Снижайся, Зак, — сказал вдруг Шеврон. — Туда, к кипарисам. Не слишком низко.

То, что он увидел, было бело–голубым челнокам безопасности, а следом за ним летел другой. Полиция бросила все свои силы и проверяла каждый дом в округе. Это могло быть и простым совпадением, но Шеврон потому и оставался в живых до сих пор, что не верил в случайные совпадения как таковые.

И это подтвердил Закайо.

– Барабаны, босс, — сказал он. — Я вам говорил, что ничего не может произойти в этой стране, о чем не стало бы тут же известно. Мы миновали территорию, населенную племенами, прошлой ночью, а сообщение уже поступило. Но от Усамаха они ничего не добьются. Он очень хитер и изворотлив.

– Он сможет только отсрочить это, — ответил Шеврон, — но со временем они доберутся до нас.

Он и прежде бывал в бегах, но тогда за ним стояла организация, готовая в любую минуту прикрыть его. Теперь все было иначе.

Закайо увеличил мощность, и они миновали последний из старых кварталов. Под ними, словно темно–зеленое море, колыхались густые заросли кустарников.

5

Генри Вагенер уже в третий раз за утреннюю смену прошел через операторскую, расположенную в бункере Спецслужбы Северного Полушария, разбрасывая вокруг себя уныние полными пригоршнями.

Как сказала своему коллеге Энди Стэффорду Раквелл Канлайф, изящно изогнувшись на своем высоком кресле:

– Это было бы не так плохо, если бы он хотя бы что–нибудь сказал, но он только таращится из–под своих бровей, словно пронизывая тебя насквозь.

– Я совершенно уверен, что особых проблем у тебя с ним не возникнет.

– У тебя нет оснований, чтобы быть таким отвратитель–н ы м.

Ее компьютер закончил обработку данных, выйдя на режим ожидания, и она вытянула ленту из выходного отверстия, зажав ее между большим и указательным пальцами так, словно машина произвела на свет по меньшей мере змею.

Она ловко пропустила ее через декодер и с еще большим отвращением изучила открытый текст.

– Еще одна.

– Отлично. Отнеси ее к нему. Воспользуйся своими прелестями на все сто. Этот короткий халат дает тебе главное преимущество – если тебе это интересно.

– Отнеси ты.

– Это невозможно. Рыцари никогда не заходят так далеко. С правом голоса женщины приобрели не только право, но и обязанности. Кроме того, где твое чувство истории? Всегда посылали цветущую деву, чтобы умиротворять божество. Позволяя немного там и сям ради прогресса, можно трубить о принципах.

Оскорбившись, Раквелл Канлайф удалилась быстрым шагом. Достаточно красноречиво для того, чтобы ни у кого не возникло желания окликнуть или нагнать ее.

Наружная дверь апартаментов Вагенера открылась, когда ее личная закодированная карточка была просканирована в специальном отверстии, и девушка прошла в приемную. Автоматические сканеры слежения подтвердили, что ее единственным наступательным оружием был аромат «Грезы», и в громкоговорителе, установленном на наружной стене кабинета, прозвучал голос Вагенера:

– Войдите.

Он все еще прохаживался взад и вперед по узкой дорожке голубого ковра, протянувшейся через весь кабинет метров на десять от главного пульта управления, напрямую связанного с правительством, до двери. Вагенер развернулся, встав лицом к курьеру.

– Ну?

– Вы велели приносить все вновь поступающие метеорологические сводки прямо вам.

– Я знаю, что я велел. Что в ней?

– Подтверждается вчерашний прогноз. Незначительное снижение температуры на один градус по Цельсию. На солнце падение температуры не наблюдается. Не зарегистрировано и какое–либо особое повышение солнечной активности. Данные пересняты с монитора. Непосредственно сюда, в офис, метеорологические сводки не поступают.

Подтекст сказанного был достаточно ясен. Девушка не понимала, какая здесь может быть связь с их деятельностью. Похороненные на глубине почти в полкилометра под землей, они были полностью изолированы от капризов плохой погоды. К тому же, кроме более чем двух сотен операторов, действующих в разных концах земного шара, было много всякого другого и без того, чтобы превращать комплекс безопасности еще и в любительскую метеорологическую станцию.

– Сколько вам лет?

– Двадцать три. Фактически двадцать четыре в эту пятницу.

– Надеюсь, вы доживете до своего дня рождения.

– Благодарю, Контролер, — и, движимая нервным возбуждением, она продолжила: – Вы были бы желанным гостем на моей вечеринке.

По такой простой, не умеющей притворяться юной особе было сразу видно, что она сбита с толку его поведением. Но Раквелл Кан–лайф была еще больше сбита с толку, когда он ответил:

– Возможно, я так и поступлю. Спасибо за приглашение. Вы вообще помните какой–либо июнь с таким прогрессирующим понижением температуры, как этот? И снег, зарегистрированный на юге вплоть до Бирмингема?

– Нет, я никогда не слышала о таком. Но, по–моему, в этом нет ничего зловещего. Капризы природы случались и прежде.

– Конечно. Конечно. Хорошо, мисс Канлайф. Есть что–нибудь от Шеврона?

– Ничего, Контролер. Он задерживается на двадцать четыре часа. Должна я попытаться связаться с ним?

– Нет, не нужно.

Вагенер подождал, пока она выйдет, и вновь с удвоенной энергией принялся мерить шагами свой сильно потертый ковер.

Это не принесло утешения. Что–то происходило, и против всех разумных доводов он подозревал, что эта чертова погода по всей Северной Европе как–то с этим связана. Но было просто нелепым предположить, что Южное Полушарие могло подстроить что–нибудь в таких космических масштабах. В чем можно было быть совершенно уверенным, так это в том, что они попытаются использовать это для своей выгоды, почти так же, как если бы они ожидали этого.

Такие мысли были чем–то большим, чем просто предчувствие. Но не было решительно ничего, чтобы выбрать между орбитальными станциями, которые снабжали данными главную обсерваторию в нейтральной зоне. Это была область, где Сотрудничество все еще имело место, и подробно, с деталями разработанные обязательства делали его вполне приемлемым для обеих сторон, чтобы стало возможным так внезапно нарушить его.

Вагенер остановился около длинного дисплея, усеянного разноцветными флажками с именами всех агентов, занятых на данной территории. Двадцать черных флажков служили вечным укором, каждый сидел в нем, словно острая заноза,

Крайст–Черч, Сува, Монтевидео, Кейптаун, Дурбан, Хобарт – все самые южные из его давным–давно созданных постов наблюдения прекратили свое существование. Какое заключение, если оно вообще возможно, можно было вывести из этого? Только то, что его противник по другую сторону линии в Бразилии обладал изрядным умом и работал с большим размахом, в географическом смысле.

В любом случае, это было унизительно. Он не был в курсе интриг, и это ему очень не нравилось. Оказавшись совершенно в стороне от реальных событий, этот в общем–то неплохой человек терпел поражение.

К тому же, здесь ощущалось определенное давление со стороны политиканов. Они запрашивали данные, которых он не мог представить.

Приводя схему в соответствие с последними данными, Вагенер убрал белый флажок Полдано и заменил его на черный. Затем он взял флажок Шеврона, взвесил его в руке и в конце концов заменил его на красный.

Это была привычная ежедневная работа, важность которой так или иначе стояла обоюдоостро. Шеврон… Шеврон мог действовать либо с риском для себя, либо с риском для департамента.

Несмотря на трудное и ответственное положение, в которое ставила его работа, он, Вагенер, поверил в этого человека во время последней приватной беседы, о чем впоследствии пожалел. Сведения, которые добывал Шеврон, заслуживали самой высокой оценки, за исключением последнего задания. А дальше пошла полоса неудач, от чего в общем–то не был застрахован никто. Все зависело от того, к каким последствиям это может привести. Они могли, на первый взгляд, не иметь ничего общего с вызвавшими их причинами. Может быть, ему следует отстранить Шеврона от дел на некоторое время.

Приглушенный сигнал от пульта управления заставил Вагенера сесть за письменный стол. Еще один посетитель. На стене загорелся экран, и Вагенер увидел, что это все та же девушка со своим днем рождения.

Он нажал кнопку «Вход» и наблюдал, как она вошла. Раквелл Канлайф двигалась быстро и выглядела взволнованной.

– Что на этот раз?

– Сообщение от мистера Шеврона. Вернее, не от него, а о нем. Мистер Кэссиди вышел на связь, чтобы сообщить, что встретил его в Батерсте. Спрашивает, должен ли он вступить с ним в контакт. Через пятнадцать минут он снова выйдет на связь.

– Когда он объявится, соедините его прямо со мной. Вагенер провел эти четверть часа за изучением кипы донесений с метеорологических спутников. Где–то здесь в подтексте, возможно, притаилась разгадка. Ему хотелось хоть чем–то подкрепить свое мнение. Но, просмотрев кипу, он не нашел ничего, что выходило бы за рамки текста. Подобно Шеврону, у него не было времени дожидаться какого–нибудь случайного стечения обстоятельств, чтобы делать конкретные выводы. Но из всех последних донесений, связанных с расследованием причин гибели личного состава, совершенно четко явствовало, что смерть наступала в результате несчастного случая, то есть естественных причин разного рода. Единственное, что можно было сказать со всей определенностью, — их было слишком много. Это, пожалуй, было единственным, что вызывало сомнение в правильности выводов проведенных расследований.

Гибель людей на метеорологических спутниках–станциях, стойкое ухудшение погоды над доброй частью Северного Полушария, прогрессирующее уменьшение численности агентов на юге. Что еще?

Из этого умозаключительного тупика его вывел торопливый голос Кэссиди, раздавшийся из находящегося на столе переговорного устройства.

– Кэссиди.

– Контролер. Что о Шевроне?

– Он здесь, в Батерсте, Контролер. Зарегистрировался вчера. Остановился Б транзитных номерах над офисом компании по найму автомобилей «Южная Америка – Каир». С двумя спутниками. Африканец, который использовался для работы с Полдано, и девушка, стройная броская брюнетка. Мне кажется, — я видел ее однажды с Полдано. Должен ли я вступать с ним в контакт?

– Нет, не сейчас. Держитесь в тени. Шеврон не выходит на связь. Я бы хотел знать, какую игру он затеял. Возможно, у него есть на это основание, а может быть, его посетила какая–нибудь бредовая идея и он решил действовать на собственный страх и риск. Вы встречались когда–нибудь?

– Никогда.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– В таком случае тем более оставайтесь в стороне. Что–нибудь еще?

– Я хотел сказать: по–моему, они в бегах.

– Пошлите кого–нибудь в Аккру и выясните, почему они покинули ее. В следующий раз выходите сразу на меня.

– Так точно.

***

Анна Рилей стояла у длинного обзорного окна в номере компании «Южная Африка – Каир» по найму автомобилей и пристально рассматривала широкий и пустой столичный проспект, ведущий к реке. А дальше в туманной дымке виднелся противоположный низкий берег реки.

Наступило время сиесты, и было не много желающих разгуливать под палящими лучами солнца. Поколебавшись, Анна распахнула вставку на платье, и стало не так жарко.

– Я могу понять каждого, кто позволяет себе вольности в одежде в Аккре, — заговорила она. — Там себя чувствуешь, словно в парной бане. Но здесь… Здесь вполне сносный климат. И температура. Все эти солнечные шторы неуместны здесь. Держу пари, что какие–то ловкие подрядчики подали им идею заняться здесь их торговлей.

Это была просто милая болтовня – дань пытливого ума, но она не достигла цели. Закайо ушел по каким–то своим делам, а Шеврон, разложив на поверхности журнального столика вырезку из журнала, читал ее уже во второй раз. Когда он заговорил, то заговорил о своем, так, словно она ни слова не сказала.

– Вопрос: почему Поддано вырезал эту статью и обвел ее красным карандашом?

– Я уже говорила, что на него большое впечатление произвела эта старинная книга «Наихудшее путешествие».

– Тогда зачем надо было подчеркивать отдельные места о причинах, влияющих на продолжительность ледникового периода? Он что, предполагал, что ему придется выкинуть все свои комиксы и напялить на вас трусики из лисьего меха?

– Вы – интересный тип, Шеврон. Что вас заставляет быть таким агрессивным?

Шеврон пропустил это замечание мимо ушей и продолжил свои изыскания.

– Кажется, этот абзац вызвал у него беспокойство. Он подчеркнул его дважды. Цитирую: «Почему Земля, однажды покрывшись льдом, что привело к последующему увеличению альбедо. не осталась в таком состоянии на неограниченный срок?» Конец цитаты. Что вы можете сказать на это?

Профессиональная привычка все анализировать взяла верх. Анна не могла долго оставаться в состоянии обиды, когда имелась возможность заняться миссионерской деятельностью – просвещать отсталых и невежественных.

– Альбедо? Это абсолютная белизна, полностью отражающая поверхность. Схема примерно такая. Раз Земля покрылась толстым слоем льда, то это повлекло за собой большие потери тепла. Солнечное тепло отражалось бы обратно в космос вместо того, чтобы накапливаться, словно в аккумуляторах. У ледовой корки было бы гораздо больше шансов стать постоянной. Логичное рассуждение? Каков ответ? Почему ледниковый период проходит, раз'ш–получает такую поддержку?

Анна отошла от окна и перегнулась через спинку его стула. У Шеврона возникло такое ощущение, будто его темени коснулись оголенными проводами. В течение короткого мгновения ее лицо почти касалось его левого уха, и ему захотелось развернуться, приподнять ее и усадить к себе на колени.

С усилием, которое придало резкость его голосу, он отказался от этой возможности, может быть, изменившей бы его будущее, и возразил:

– Я знаю, что такое альбедо, но хочу знать, почему Поддано заинтересовался этим. — Кроме того, обратить больше внимания на теорию. По словам этого человека, цикл начинается в Антарктике. Далее по этапам события развиваются так льды становятся толще у Южного Полюса, при естественном выпадении снега, и когда его толщина превысит некоторый критический предел, под влиянием веса этой толщи льда давление в нижних слоях возрастет достаточно, чтобы довести их до точки плавления при повышенном давлении. Так что внезапный поток бурлящей холодной воды устремится из основания. Давление при этом упадет, и вода снова замерзнет. В результате образуются массивные ледяные рифы, распространяющиеся вокруг Антарктического континента на сотни километров и возвышающиеся над уровнем моря на высоту не менее двухсот пятидесяти метров. До сих пор все понятно?

– Абсолютно понятно. Для не слишком дотошного журналиста вы отлично справляетесь с разъяснениями.

Шеврона позабавила мысль, что он все еще мог усадить ее к себе на колени и смотреть, как она будет реагировать, когда ее прочная скорлупа даст трещину. Будучи психологом, она припишет это подавленным садистским наклонностям или чему–то в этом роде.

Он продолжил:

– Затем, относительно увеличения альбедо. Общий приток тепла уменьшится примерно на четыре процента. Этот процесс достигнет Северной бреши во льдах. Вода, которая также вытекла и из Северной шапки, превратится в лед. В конечном итоге Северные льды накроют полотном миллионы квадратных километров. Общее альбедо увеличится снова. Теперь тепла поглотится на девять процентов меньше. Температура на всей Земле снизится примерно на шесть градусов по Цельсию. Вот вам и ледниковый период, покрытые шерстью мамонты, здоровые охотничьи состязания. К тому же из–за дополнительных льдов будет иметь место повышение уровня океана.

– Это уже чересчур.

– Все в тексте. Уверяю вас.

– Нет, я о том отрывке, где говорится об уровне океана. Я слышала про это разговор на берегу. В порту глубина воды больше, чем когда–либо регистрировали. Ходили разговоры о необходимости поднять дамбу. Комитет клуба запрашивал согласие на финансирование у Регионального правления по строительству.

Анна протянула гладкую руку поверх его плеча и взяла бумагу. Шеврон снова ощутил слабый электрический разряд. Затем она отодвинулась, оставив Шеврону чувство утраты.

Вернувшись к окну, Анна тренированным взглядом быстро просмотрела статью.

– Нет проблемы. Все это выправляется само. Такое состояние не может оставаться в равновесии длительное время. Истечение льдов тормозится более холодными льдами, которые не растаяли под давлением. Истечение льдов замедляется. Этот нарост затем разрушается быстрее, чем пополняется. Энергия солнца вновь разогреет Южный океан. Вода снова начнет циркулировать, и альбедо понизится. Раз этот цикл начался, ледниковый период отступает, и вы возвращаетесь к статус–кво.

– Кроме того, в обязанности Полярных научных станций, расположенных у каждого полюса, входит проверка уровня льдов и контроль скорости их роста высвобождением тепла. Для этого у них есть атомные генераторные установки.

– Этого нет в статье. Откуда вы знаете?

– Позвольте только сказать, что я знаю.

– В таком случае, в чем вы пытаетесь убедить меня? – с подозрением спросила Анна Рилей. — К чему все эти разговоры, если вы знаете ответ?

– Кто бы выиграл от наступления нового ледникового периода?

– Никто. Это была бы угроза всему живому.

И это было правдой. С другой стороны, Полдано был не из тех, кто тратит время попусту. Он что–то нашел, достаточное, чтобы забить тревогу, но недостаточное, чтобы оправдать рапорт Вагенеру или чтобы мобилизовать всех агентов на поиски фактов, могущих подтвердить его опасения.

Анна Рилей подошла и бросила смятый двойной листок на стол со словами:

– Все данные указывают на то, что мы имеем дело с естественным циклом. Небольшая операционная ошибка твоих друзей с Полярной научной станции могла бы быть причиной данных обстоятельств. По всем данным, у них там, в Европе, весьма отвратительное место. Но ничего зловещего в этом нет Они это легко скорректируют.

Это была абсолютная правда. Двадцать четвертое столетие в состоянии справиться с этим. Природа в своей первозданности давно уступила пальму первенства техническому прогрессу, и теперь нужна лишь простая корректировка, чтобы восстановить равновесие.

Шеврон вспомнил гигантский комплекс, построенный в вечной мерзлоте у Дальнего Предела. Два года назад он ненадолго ездил туда, чтобы провести расследование по делу коллеги–агента, подозревавшегося в передаче информации. Шеврону так и не пришлось вынести решение. Должно быть, тот был предупрежден, что игра проиграна. Вместо того, чтобы дожидаться допроса, он вышел в полярную ночь и исчез.

Только теперь этот почти забытый инцидент связался в его мозгу с недавней историей на спутнике № 5. Эта девушка, Мартинец, поступила так же. Но в то же время она не была под следствием. Здесь не было полного соответствия.

Снаружи послышалось гудение поднимающегося лифта, и Шеврон, схватив бластер, развернулся лицом к двери.

Именно теперь Анна Рилей неожиданно поняла психологию беглеца. На ее взгляд, это был, скорее всего, прибывший Закайо, но для Шеврона это представляло потенциальную опасность. Его реакция была точно такой же, как у преследуемого животного. До некоторой степени, Полдано был таким же. Между ними было определенное сходство. Что–то от чувства к Полдано перешло к Шеврону и вылилось во внезапную симпатию. Многое можно простить человеку, вынужденному вести такой образ жизни.

Легкий стук в дверь перешел в более настойчивый. Шеврон коротко кивнул Анне, чтобы она открыла дверь, и ее чувство симпатии к нему померкло. Чтобы сыграть свою роль как можно достовернее, ей был необходим парик с обесцвеченными волосами, абрикосовый домашний халат и пилка для ногтей.

Дверь была на пружинах, и когда она откатила ее, то на мгновение почувствовала слабость. Это был не Закайо и не передовой отряд полицейских. У входа на циновке стоял маленький человечек с кротким круглым лицом и в очках без оправы. Он был одет в белую льняную плохо скроенную куртку, шорты и коричневые сандалии с гетрами. Под загаром, свидетельствующим о долгой службе на побережье, проглядывала болезненная бледность. Около левой ноги на полу стоял коммивояжерский саквояж.

Хозяйка произнесла: «Да?» – голосом, в котором было не слишком много приветливости, но это его не обескуражило.

– Никто не в состоянии позаботиться о своих гостях в этом мужском городе, — сказал он. — Мне сказали, что здесь на несколько дней остановились какие–то люди, и я подумал, что мог бы заинтересовать их некоторыми вещами.

– Какими, например?

– Такими, как, например, все что угодно. Для начала, если вы не против, сафари в районе Судана, что является одной из главных причин для большинства прибывающих в эти места туристов. Я могу помочь организовать его. Для вас совершенно никакого беспокойства. Все отработано до мелочей. Может быть, мне можно войти и поделиться с вами некоторыми идеями на этот счет?

Анна Рилей с сомнением ответила:

– Вряд ли мы думали о чем–либо подобном… Неожиданно Шеврон перебил ее:

– Это то, что нам нужно, дорогая. Позволь ему войти. Почему бы нам не прогуляться туда?

– Вам не добиться лучших условий соглашения у кого–либо еще на побережье. — Человечек уже прошел в комнату и уверенно двигался в сторону стула. — Мое имя Кэссиди. Я покинул свой дом и прибыл сюда больше лет назад, чем хотел бы об этом думать. Но я пообещал себе, что еще одно турне, и я возвращаюсь в Англию. Моя родина – Виррал–Сити. Вы когда–нибудь бывали в тех краях? Хочу обратить ваше внимание на то, что погода здесь всегда одинаковая. Мы, можно сказать, счастливчики, что находимся здесь. Это вполне подходящий климат, когда привыкнешь к нему. Я подозреваю, что по прошествии времени я буду вспоминать обо всем этом с сожалением.

Шеврону на какое–то мгновение стало жалко себя. Ему достался еще один Бейкер в лотерее жизни.

Он засунул бластер обратно за пояс, оставив руку на прикладе, в тот момент, когда Кэссиди поднял свой портфель, удобно устроившись на стуле.

Но за исключением брошюр портфель оказался чист, как собачьи зубы. Кэссиди услужливо наклонил его в сторону Шеврона, когда доставал кипу бумаг и раскладывал их по поверхности стола.

В конце каждой брошюры дорчестерским шрифтом было напечатано название агентства: «Солнечный отдых, Корпорация», а дальше, в скобках: «Д. Д. Кэссиди, Агент Западного Побережья».

Все было так, как и сказал этот человек. Сомнений нет. Но было бы гораздо надежнее, если бы он захватил с собой видео и представил рекомендации.

Шеврон, следя за лицом Кэссиди, проговорил:

– Эта профессия требует расторопности. Вы вовремя застали нас. Мы с женой собирались сегодня или завтра продолжить путь.

– Было бы очень жаль, мистер…

– Картер. Марк Картер.

– Мистер Картер, уж коль вы забрались так далеко, было бы. неплохо увидеть все, что этот район может предложить. Вы будете поражены, я ручаюсь, примитивным образом жизни, который до сих пор еще сохраняется в пустынных районах. Там люди придерживаются своих древних обычаев. Каменный век. Вы едва ли поверите, что он мог уцелеть в нашем столетии. К тому же осуществляется экстенсивная реставрация доисторических городов. В прошлом там, где теперь только пустыня, была процветающая культура. Подумайте. Мы как раз действуем в пределах этой обширной области.

Шеврон поднялся. С него было довольно.

– Я подумаю над вашим предложением. Оставьте проспекты. — Когда Кэссиди был уже около двери, он продолжил: – Как быстро сможете вы все предоставить, если я приму решение?

– Дайте мне шесть часов. Этого вполне хватит. А что думает об этом госпожа Картер? Если бы мне было позволено так высказаться, она, по–моему, относится как раз к тому типу людей, которых может заинтересовать необычное приключение.

– О, я предоставляю решения, подобные этому, Марку. В конце концов ему оплачивать счета. Но мы, конечно же, обсудим это вместе, — ответила Анна Рилей.

Когда Кэссиди ушел, Шеврон похвалил:

– Хорошо сработано. Вы так естественно вошли в роль. Кто–то упускает очень послушную жену с правильными понятиями о том, кто вносит арендную плату.

– Не будьте так уверены. Я – профессионал.

– Какого вы мнения о Кэссиди?

– Что о нем можно сказать? Любезный предприимчивый маленький человечек.

– Может быть, даже слишком, на мой взгляд. Тем не менее, из этого можно извлечь определенную выгоду. Вам надо исчезнуть на несколько недель, а потом можете действовать по обстановке.

В «Хаузфрау» шевельнулось недовольство.

– Я уже думала об этом. Не думайте, что я не признательна вам за то, что вы вырвали меня из лап работорговцев; но, глядя на все это при дневном свете, я не вижу причин для того, чтобы убегать. Это двадцать четвертый век. Существуют же законы. Почему бы мне не остаться здесь на время, а затем обратиться в местное Управление безопасности? Возможно, мне не стоит возвращаться в Аккру, но срок контракта, как бы то ни было, заканчивается в следующем месяце. Я не обязана возобновлять его и могла бы возвратиться домой.

– Так будет спокойнее, но разумнее.

– Разумнее.

Шеврон некоторое время размышлял над этим. В чем–то она была права. Было вполне вероятно, что Южное Полушарие на этом остановится. Они не захотят подвергать себя излишнему риску. Анна Рилей не являлась достаточно важной фигурой для длительной вендетты. Но, с другой стороны, в Аккре могли быть произведены некоторые тщательно продуманные перестановки. Подпольная деятельность «Аквалайф–клуба» была бы на время свернута и свелась бы к некоему подобно пьяных пивнушек. Они могли выдвинуть обвинения, которые rap актировали бы ее возвращение в Аккру без права выбора и в цепях. К тому же, это бы указало тот путь, которым он двигался.

Каждый спорный вопрос, как правило, осложняется личной заинтересованностью сторон, но Шеврон полагал, что он не принял это в расчет, когда медленно произнес:

– Все не так просто. Они не отступятся. Если вы обратитесь куда–нибудь на западном побережье, вас могут вернуть в Аккру.

– Как же быть? Мы не можем оставаться здесь вечно.

– Я хочу исчезнуть на время. Собираюсь двигаться на север. Я мог бы также взять вас с собой. Если мы пересечем границу Северной Африканской Федерации, они не смогут привлечь вас к обвинению. Вы можете уладить все ваши дела там.

– Согласиться на предложение Кэссиди?

Негромкий стук в дверь избавил Шеврона от ответа. Он подумал, что если бы ему пришлось обосноваться здесь надолго, то система заблаговременного оповещения была бы просто необходима. Кто бы это ни был, он не воспользовался лифтом, а совершил долгий бесшумный подъем.

Прежде чем Анна Рилей успела принять вид учтивой горничной, дверь отворилась и на пороге возник Закайо, заполнив собой весь проем. На его массивном лбу блестели капельки пота, а улыбка больше напоминала гримасу. Но он был один.

– Не делай больше этого, Зак, — мягко проговорил Шеврон. — Ты был недалек от возможности заиметь дырку в этой дурной черной башке.

– Беда, босс. У меня в Безопасности есть кузен. Он сказал, что местный контролер обратился за ордером на ваш арест и арест мисс Рилей. Они сиЗираются получить его до конца дня. Необходима подпись прок

КОЛИН МАК–АПП

Узники неба

1

Тусклая лампа распространяла по большой приемной запах горелого животного жира. Рааб Джеран стоял у прикрытого сеткой окна и всматривался в ночь. Единственная лампа снаружи (единственная, потому что животный мир, как и многое другое, был теперь в недостаточном количестве) отбрасывала мерцающий призрачный свет на пожухлую, увядающую траву лужайки.

Откуда–то из темноты донесся звук вялых и запинающихся шагов часового, и кулаки Рааба, стиснутые в карманах его белого офицерского мундира, сжались еще сильнее. Он был на грани того, чтобы окликнуть невидимого часового и приказать ему подтянуться и пройти так, как полагается представителю Флота! С тех пор как блимпы вражеской блокады стянулись вокруг в готовности напасть на них, атмосфера поражения распространилась даже здесь, в Штабе Флота.

Из–за закрытой двери офиса адмирала Клайна снова донеслись возбужденные голоса. Рааб подавил искушение подойти ближе к двери и попытаться подслушать, но он и так мог слышать достаточно, чтобы знать, что адмирал Клайн все еще давит на собравшихся, пытаясь пробить предложение Рааба, и встречает горячее сопротивление некоторых из них. Такое сопротивление не явилось неожиданностью. Главная причина была не в том, что Раабу всего двадцать два года и он имел только звание Алтерна — кто–то из Штаба неистово доказывал, что Рааб слишком искренне защищал своего покойного отца от абсурдных обвинений в измене.

Гнев, тлеющий в душе Рааба, вспыхнул с новой силой. Он сильнее сжал кулаки в карманах, повернулся и, не глядя на закрытую дверь, широким шагом пересек приемную. Он остановился перед портретом своего отца, который еще висел на одной стене, так как адмирал Клайн запретил убирать его.

Это был хороший портрет, хотя некоторые детали были преувеличены. Роул Джеран, адмирал Флота Столовой Горы Лоури, на самом деле не был таким высоким — его рост был такой же, как у Рааба, шесть футов и полдюйма — и кроме того, Рааб никогда не видел на его липе такого надменного, подавляющего выражения. Но портрет передавал общий внешний вид худощавого и жилистого Роула Джерана. Коротко подстриженные жесткие прямые волосы черного, но слегка поблекшего цвета; лохматые брови домиком; горящие голубые глаза (поразительные на смуглом от темного загара лице) пылали над длинным узким носом; крепкий выступающий подбородок. «Старое вытянутое лицо с выступающими скулами и резко очерченным носом», говорили о нем за его спиной. Он знал это и, уединившись, частенько посмеивался. Это было единственное, чего Рааб никогда не мог понять в своем отце — как такой сердечный, гуманный и веселый человек, никогда и ничего не делающий из ложного благородства, мог выдержать такую жестокую, безжалостную насмешку. Это волновало Рааба, потому что такое отношение казалось ему почти лицемерным.

Размеры рук бывшего адмирала тоже были преувеличены (на самом деле в таком преувеличении не было никакой нужды). Рааб разжал кулаки и рассеянно, не вынимая рук из карманов, пошевелил пальцами. Его руки были такими же большими, как и у отца, правда, не такие волосатые и искривленные. Он знал, что выглядит очень похожим на отца, и полагал, что с годами, под жестоким солнцем Дюрента, сходство может увеличиться, если ему — думал он, ощущая пустоту в своей диафрагме, — удастся достаточно долго прожить под этим солнцем. Флот Мэдерлинка, захвативший преобладающее большинство свободного жизненного пространства Дюрента, делал будущее офицера Флота Лоури очень сомнительным.

Он услышал скрип стульев в кабинете адмирала Клайна, повернулся и, вытащив руки из карманов, опустил их вдоль туловища, заставляя усилием воли не сжиматься в кулаки. Маленький палец его левой руки (полуперерубленный оснасткой блимпа, когда ему было одиннадцать лет) пульсировал, как это было всегда, когда он волновался. Он знал, что его жесткие черные волосы сейчас сбились набок — он ничего не мог с ними поделать — зато настойчиво пытался убрать со своего лица выражение угрюмости и пренебрежения. Хотя он не во всем соглашался с некоторыми из своих начальников, но не желал выказывать им неуважения.

Они выходили по одному, сначала гражданские (в Штабе находились два члена Совета), затем старшие офицеры, а потом более младшие. Некоторые бросали на него явно враждебные взгляды, некоторые просто холодно смотрели на него, а один или два посмотрели с любопытством и не особенно враждебно.

Но что самое поразительное, человек, дольше всех остальных пристально рассматривавший его, был одним из гражданских. Член Совета Ольвани даже приостановился, вытаращив глаза на Рааба, так что остальным пришлось его обходить. Рааб, старающийся ни на кого не смотреть, все же не сумел избежать встречи с заторможенным взглядом этого человека.

Ольвани был невысокий, плотный, совершенно лысый человек с оливковым цветом кожи, который выглядел моложе своих шестидесяти лет. Его маленькую, лопатообразную седую бороду давно требовалось подровнять. Он был в строгом сером костюме простого покроя, но плохо проглаженном, словно его владельца не волновало общественное мнение. Его рубашка могла бы быть немного свежее, а черные ботинки вычищены получше.

Конечно, Рааб не успел заметить всего этого, бросив на него единственный короткий взгляд — просто Ольвани всегда выглядел одинаково, а Рааб видел его довольно часто. Но в данный момент он заметил только абсолютно ничего не выражающий, напряженный взгляд человека, словно Рааб был каким–то официальным документом, который необходимо прочитать полностью и быстро, чтобы заучить за одно прочтение. Только единственный долгий изучающий взгляд, затем Ольвани повернулся и последовал за остальными к двустворчатым дверям, ведущим из приемной.

Рааб внимательно посмотрел им вслед. Он мог слышать скрежет гравия под их ботинками; мог слышать их затихающие голоса, некоторые из которых были довольно сердитые.

Эмоциональная напряженность, возникшая в результате этой неприятной очной ставки, которая ожесточила его, теперь спала, так и не выплеснувшись наружу. Он повернулся и взглянул на еще открытую дверь кабинета адмирала Клайна.

Внезапно появившийся в дверном проеме адмирал Клайн бросил ничего не выражающий взгляд на Рааба, подошел к двустворчатой двери, которую самый младший из офицеров закрыл за собой, и толкнул ее, чтобы открыть снова.

— Фу! Давайте здесь немного проветрим! — Он постоял некоторое время, всматриваясь в ночь, как совсем недавно Рааб, затем с утомленной улыбкой повернулся к Раабу. — Приступайте, юноша.

Клайн был рослым человеком в возрасте, очень широким, в плечах, но не широким в поясе. Китель его белой формы хрустел так, словно адмирал за весь день не нашел возможности переменить его. Абсолютно седые волосы были еще густы, и он, как большинство офицеров Флота, носил их зачесанными назад, хотя они были несколько длиннее, чем у остальных офицеров. (Как адмирал Флота, кем он стал после смерти Роула Джерана, он, конечно, мог позволить себе такую привилегию.) Его глаза были светлосерыми. Солнце Дюрента оставило на его лице скорее красноватый, чем коричневый загар, но в морщинах, собравшихся в уголках его глаз, можно было различить естественный оттенок кожи. Его зубы были белы и ровны. На широком лице сверкала улыбка, (так, по крайней мере, он улыбался друзьям, и сейчас Рааб мог видеть на его лице такую улыбку), занимающая всю ширину лица.

— Садись, Рааб. Как поживает твоя мать? После похорон твоего отца я собирался съездить в Востокоград, чтобы навестить ее, но все идет так… — конец предложения утонул в утомленном вздохе.

— С ней все нормально, — немного нетерпеливо ответил Рааб. — Вы знаете, она осталась у своей сестры. — Он всматривался в его лицо, которое знал очень хорошо; почти так же хорошо, как лицо своего отца. — Сэр, Штаб решил…

Клайн обошел вокруг стола и с ворчанием опустился на стул так, словно тот был несколько жестче, чем обычно.

— Ты действительно вызываешь у них враждебное отношение, Рааб. По крайней мере, ты не облегчил мою задачу.

Рааб почувствовал, что слегка краснеет.

— Я очень сожалею об этом, но что вы хотите от меня? Эта ложь, которой они, кажется, верят… — его горло сжалось, и он не смог закончить фразу.

Утомленный Клайн откинулся на спинку стула и нахмурил брови.

— Я надеюсь, что в дальнейшем ты будешь более сдержан. Я знал твоего отца немного дольше, чем ты, и, возможно, в некоторых вопросах гораздо лучше, а обвинения, выдвинутые против него, меня тоже раздражают. Но я не бегаю по всей Столовой Горе, неистово ораторствуя и порождая новых врагов, — он сделал паузу и усмехнулся. — Однако я сомневаюсь, что это, в конечном счете, составит большую разницу. Такие вещи забываются, — он вздохнул. — Да, я ухитрился получить их согласие, но не знаю, хочешь ли ты сейчас заниматься этим, или нет. Точнее, я не знаю, должен ли я разрешить тебе это.

Рааб бросил на него быстрый взгляд, чувствуя, что в нем снова зашевелился гнев.

— Почему нет, сэр? Мы… вы же признали, что это должно быть сделано!

Клайн повернулся на шарнирном стуле и уныло посмотрел в затянутое сеткой окно кабинета. Слабый ветерок, проникающий внутрь, едва колыхал натянутую сетку. Этот ветерок, прошедший через всю Столовую Гору, принес с собой запах теплой осенней ночи — запах мяты, пожухлой и высохшей больше от недостатка удобрений, чем из–за позднего времени года; немножко горьковатый — так пахли флейтовые вязы, роща которых находилась в полумиле вверх по реке (Рааб мог даже слышать слабые звуки труб, возникавшие, когда ветер продувался через странно закрученные листья); запах апельсиновых деревьев, земная разновидность которых сумела выжить в долгих скитаниях корабля колонии. Эти деревья, как и большинство растений, растущих на Столовой Горе Лоури — все они не были местными, а попросту хорошо адаптировались к высоте и изначально бедной почве вершины Столовой горы — могли погибнуть, если блокада, введенная Мэдерлинком, исключавшая ввоз гуано, который являлся единственным отвечающим требованиям естественным удобрением, продолжится сколько–нибудь дольше.

Клайн со вздохом снова повернулся к Раабу.

— Да, я согласен с тобой, что некоторые действия необходимы как знак некоего сопротивления и что ни один другой молодой офицер не имеет такого хорошего шанса прорваться через блокаду, кроме тебя, если, конечно, ты помнишь все, чему научил тебя отец касательно блимпов и навигации. Но дело вот в чем: Штаб не хочет рисковать людьми Флота. Если ты всё–таки решишься на это предприятие, можешь набрать экипаж из восемнадцати гражданских, которые подпишутся под этим из–за все более усиливающегося голода или по каким–либо иным причинам, не оставляющим им никакой надежды. Плюс второй офицер и два триммера.

Рааб недоверчиво Посмотрел на него. — Восемнадцать?

Клайн сделал жест, который показал его отношение к Штабу и, возможно, к некоторым другим решениям, которые ему пришлось поддержать.

— Это будет маленький экипаж даже для «Пустельги». Но ее газовый баллон наполнен только наполовину, так что поднять полный экипаж она не в состоянии.

Внезапно Рааб осознал, что вскочил на ноги и дрожит от гнева и досады. Он шагнул к старому, покрытому царапинами столу, напомнив себе на всякий случай, что адмирал Клайн был его другом, а не врагом.

— «Пустельга»? Учебный корабль? Почему… почему… она не способна поднять больше, чем… наперсток груза, даже если мы все–таки прорвемся! Какая чепуха…

Клайн нетерпеливо махнул рукой.

— О, конечно, конечно, но это все, чем они согласились рискнуть. В любом случае, главный вопрос не в размерах груза. Самый большой блимп, который мы могли бы послать, не сможет доставить столько гуано, чтобы изменить ситуацию. Это будет только символом. Во всяком случае, все, на что мы надеемся — символ, — он сделал паузу и мрачно взглянул на Рааба. — Теперь ты понял, почему я колеблюсь, посылать тебя или нет? Для тебя это может равняться самоубийству.

Рааб приложил все усилия, чтобы хотя бы наполовину контролировать себя. В. конце концов, хотя его маленький палец еще пульсировал, он понизил голос и жестко сказал:

— Дайте мне ваше слово, сэр. Клайн усмехнулся без тени юмора.

— Я уже дал слово твоему отцу, когда он лежал на смертном одре, что присмотрю за тобой и твоей матерью. Я думаю о ней так же, как и о тебе. Я не хочу, чтобы она, кроме всего прочего, еще лишилась единственного сына. Но я не знаю, имею ли я право в данной ситуации беспокоиться о таком вопросе, как мое слово, или о тебе и твоей матери как отдельных личностях. Это возвращает нас к нашему первоначальному спору между мной и тобой. Если мы хотим, чтобы Столовая Гора Лоури выдержала — а мы единственные, кто остался стоять между Мэдерлинком и полным господством, которое он хочет получить, — необходимо предоставить что–нибудь в поддержку морального состояния народа. Вот что ты должен сделать, Рааб: провести «Пустельгу» в страну ущельев, собрать гелий, чтобы полностью накачать ее газовый баллон, проскользнуть к морю и, добравшись до одного из островов, загрузить в нее столько гуано, сколько сможешь — возможно, даже тонну, если ты используешь его вместо балласта, — а затем вернуться домой, не давая себя перехватит Если откровенно, то только сумасшедший может думать, что он удачливее других может сделать это, — Клайн еще раз вздохнул. — Хорошо… если этот сумасшедший ты, я не стану останавливать тебя.

Рааб безмолвно поднялся. Гнев медленно покидал его, но вместе с ним его покинули и другие эмоции. Почему он ничего не чувствует сейчас? Он так тревожился и в то же время был так решительно настроен, пока Штаб решал судьбу этого предприятия. Рааб снова сел, безвольно опустив руки.

— Такой окольный путь. Я думаю… надеюсь, это может занять три–четыре дня, чтобы обойти блокаду, самое большее один день на каком–нибудь маленьком острове, чтобы собрать гуано, возможно, пару дней, чтобы дождаться благоприятной погоды, а затем с попутным ветром быстро вернуться назад…

Клайн снова улыбнулся своей безрадостной улыбкой.

— Вероятно, будет более выгодно, я имею в виду с политической точки зрения, если ваше путешествие займет больше времени. До выборов осталось не так долго. Если вы опоздаете или, предположим, будете взяты в плен, оппозиция выставит это как доказательство бесполезности дальнейшего сопротивления, поэтому вам лучше вернуться перед самыми выборами. Если, по мнению народа, у нас остался какой–нибудь шанс, то он в твоих руках: Такая попытка, в конечном счете, не может рассматриваться как обязательство с нашей стороны. На данном этапе положение таково, что Президент Вольфан может удержать минимальное большинство голосов. И я думаю, если ничего не случится, мы сможем обеспечить ему это. — Клайн кисло поморщился и внимательно посмотрел на Рааба своими поблекшими, но ясными серыми глазами. — Ну?

Рааб глубоко вздохнул.

— Я… я хочу попробовать сделать это, сэр.

— Тогда все нормально, — выдохнул Клайн. — Первое, что я сделаю завтра утром, пошлю кого–нибудь собрать ваш экипаж.

Он взглянул на Рааба, размышляя о чем–то, рассеянно отвернулся, затем тяжело поднялся на ноги и, обойдя вокруг стола, облокотился на руку.

— Кстати, Рааб, ты случайно не связывался с членом Совета Ольвани, или, возможно, передавал через своих друзей какие–нибудь просьбы?

Рааб на некоторое время задумался. Вопрос заинтересовал его.

— Нет, сэр. Но когда он уходил, как–то странно посмотрел на меня, хотя я никогда не говорил с ним ни на улице, ни здесь или в Столице. А почему вы спросили об этом?

Клайн подошел к двери, открыл ее и придержал, пропуская Рааба.

— Он поддержал твое предложение, что очень странно. Мы были абсолютно уверены, что он возглавляет движение капитуляции. Он выступал перед народом с речью о «соглашении» с Мэдерлинком. Хотел бы я знать… Ладно, завтра у тебя будет много дел. На тот случай, если я перёд твоим отъездом не смогу поговорить с тобой наедине, хочу пожелать тебе удачи, Рааб. И побереги себя!

2

Адмирал Клайн стоял в дверях приемной и смотрел вслед Раабу, удаляющемуся по гравиевой дорожке. Как Рааб похож на своего отца! Даже его нетерпеливая походка была в точности как у его отца. И, конечно, он унаследовал такой же вспыльчивый характер, который был одним из недостатков Роула Джерана, пока тот не научился контролировать себя.

Клайн закрыл дверь, вернулся в свой кабинет и с ворчанием снова опустился на стул. Уже миновала полночь и ему пора было идти домой отдыхать, но он знал, что не сможет уснуть, во всяком случае, с таким настроением. Он предпочел остаться здесь, в своем кабинете, который знал более, счастливые времена.

Он рассеянно потянулся за трубкой, лежавшей на его столе, но вспомнил, что табака нет уже много дней, и раздраженно отдернул руку назад. Затем он положил руки ладонями вниз на крышку стола и посмотрел на них. Какой сухой и морщинистой стала его кожа! И когда появились на ней эти коричневые пигментные пятна? Или годы его долгой жизни оставили на нем эти отметины?

Куда ушли эти годы?

— Я снова начинаю жалеть себя, — с кривой усмешкой пробормотал он. В последнее время, когда все было так плохо, он часто испытывал такие ощущения, особенно, когда был утомлен, а сейчас, после завершения всех дел, возникших в течение дня, и последующего долгого и неприятного спора со Штабом, он был очень утомлен.

Ладно, он справился со своей задачей и протащил предложение Рааба, хотя это отняло ужасно много сил. Интересно, имеет ли мальчик хоть какое–то представление о. том, чего это ему стоило — ему пришлось просить поддержки у своих друзей в Штабе; требовать возвращения старыхполитических долгов; и даже в одном или двух случаях фактически прибегнуть к шантажу. Да поможет ему бог, если в ближайшем будущем он попытается протащить еще какой–нибудь проект через Штаб!

Но он также не чувствовал и торжества победы; рассматривая мотивы, побудившие его сделать это, он сомневался, что все сделал правильно. Определенно, он не был счастлив от того, что Рааб подвергнет себя такому риску. Сможет ли он найти какие–нибудь оправдания для себя, если Рааб погибнет в молодые годы?

Но, как он уже заметил Раабу, в его положении он не имел права позволить себе, чтобы безопасность и счастье нескольких человек оказывали воздействие на его решения. Нет, даже если бы они были так дороги ему, как сестра, племянник или внук.

Он усмехнулся, вспомнив ту давнюю ночь, когда Роул встретил Лайлу. Он, Клайн, сам привел ее на бал. Его и Роула выпускной бал из Академии Флота. Она была тогда очень красива и привлекала взоры и внимание каждого молодого офицера на балу. Отблески в глазах этих молодых мужчин были не совсем джентльменскими. Возможно, в его глазах отражалось такое же распутство, как и в любых других — он помнил, что в его мозгу рождались дикие идеи, хотя он знал, что она была порядочной девушкой.

Но между ними не было любви, и когда он увидел, какое чувство вспыхнуло между ней и Роулом в то мгновение, как он их познакомил — эта невероятная вспышка заставила обоих безмолвно и неподвижно стоять и неотрывно смотреть друг на друга, словно детей, пораженных каким–то пышным великолепием, — немедленно выбросил все неприличные мысли из головы. И такие отношения сохранялись между ними троими все долгие годы. Он так и не женился, так как считал, что вряд ли был бы счастлив с кем–нибудь, кроме Лайлы. Конечно, у него были женщины и о некоторых из них он иногда вспоминал с грустной ностальгией, но у него не возникало никаких сомнений в том, что, если бы он мог заново прожить свою жизнь, не смог бы жениться и в этом случае.

Сейчас Лайла была вдова. И постаревшая. Страшная магия лет и здесь внесла свои изменения!

Но хотя он отошел в сторону в ту ночь на балу, не все жеребцы сделали так же. Прежде чем ночь подошла к концу, Роул принял участие в двух кулачных боях, и оба выиграл, хотя получил небольшой синяк и несколько царапин. Даже сейчас дыхание Клайна немного участилось, когда он вспомнил пару этих кулаков. Это было чудо! Его вызвал Бен Спрейк, имеющий примерно такое же телосложение, что у Роула, но, в отличие от темноволосого Роула, он был белокурый. Эта пара, сошедшаяся в драке, была незабываемым зрелищем, и Клайн очень ясно помнил ее сейчас. Он почти слышал крики молодых людей, собравшихся в тесном кругу вокруг дерущихся, пронзительный визг девушек, глухой звук ударов; почти ощущал запах от жировых ламп и запах крови! Там было совсем немного крови.

Лайла рассвирепела тогда, но затем слегка остыла и позволила Роулу увидеть ее дом, и потом рассеялись все сомнения. Они поженились, как только Роул (и Клайн, и Бен Спрейк, и многие другие, кого Клайн мог отчетливо вспомнить сейчас) вернулся из своего первого воздушного плавания.

Бен Спрейк извлек довольно хороший урок из своего поражения, правда, впоследствии он и Роул так и не стали близкими друзьями. Бен стал квалифицированным, но немного упрямым офицером. Но сейчас его тоже уже не было: он пропал во время того гибельного сражения, в котором Роул получил свои смертельные раны. С тех пор не было никаких подтверждений того, что он попал в плен к врагу, и вполне вероятно, что он тогда погиб.

К тому же сын Спрейка, Бен Спрейк–младший, покинул Флот, так как из него не получился хороший офицер, да и вряд ли мог получиться.

Роул, разумеется, был настоящим офицером, с самого начала он был одним из лучших и полностью заслужил тот успех, которым пользовался. Во всем, кроме его трагического конца — смертельно раненный, он продолжал командовать в безнадежно проигранном сражении, организовал отступление и этим сохранил несчастные остатки Флота. Он умер через два дня после приземления.

Клайн снова бездумно потянулся за трубкой и на этот раз коснулся ее пальцами прежде, чем вспомнил, что табак, выращенный на Лоури, уже кончился. Он что–то пробормотал себе под нос. Кажется, человек должен отказаться от своих немногих привычек!

Возможно, политическая оппозиция права. Зачем терпеть такие безнадежные лишения? Здесь могут возникнуть только худшие и худшие испытания для каждого, прежде чем окончательно истощенная Столовая Гора в конце концов капитулирует. Он оборвал свои мысли и почувствовал, что его кулаки крепко сжаты. Он никогда не проголосует за капитуляцию! Странный… ироничный человек… каким он был, который всю свою жизнь с отвращением избегал политики, теперь обнаружил себя всунувшим свою старую морщинистую шею в подобную чепуху. Это не заставило его относиться к политике сколько–нибудь лучше, к тому же он знал, что это было необходимо для почти лишившегося физической силы, но еще сплоченного Флота, который собирал вокруг себя отчаявшихся людей. Пока Президент и многие другие общественно–политические фигуры колебались, Флот непоколебимо оставался на посту. Если он, Клайн, отступит или внезапно умрет, вся коалиция может развалиться.

Большинство из гражданских, а в этом он был уверен, намеревались придерживаться выбранного курса, но их мнение могло измениться, если положение еще ухудшится.

Полгода назад…

Он сердито выругался; дав себе душевную встряску. Это было глупо и неубедительно — бормотать и жалеть себя. Сейчас у него было две причины держаться так долго, как он сможет. Первая — приближающиеся выборы, а вторая удостовериться, что Рааб вернется домой на Столовую Гору, если только мальчик сделает это.

Если мальчик сделает это… С чувством какой–то вины, он понимал, что в глубине его памяти, кроме всего прочего, затаилась непростительная тревога за «Пустельгу». Этот жалкий, незначительный по сравнению с образцами современного флота, устаревший корабль мог быть давно списан за ненадобностью. Главным образом это была его заслуга, что «Пустельга» и ее сестра «Сова» остались в строю, хотя во всем этом чувствовались сплошные эмоции. Непростительная, но очень характерная для него вещь. Он, Роул и многие другие выпускники Академии совершали свои первые рейсы именно на этих кораблях. В то время они были гордыми боевыми кораблями приграничья.

Теперь, когда «Сова» исчезла (внесенная в списки как «пропавшая без вести», она, несомненно, была уничтожена), «Пустельга», казалось, была вдвойне дорога ему.

Старик, угрюмо думал он, пытающийся цепляться за несколько трогательных лоскутков своей жизни.

Он застонал и ударил по столу кулаком. Как могла Столовая Гора Лоури, гордая и неприступная прежде, оказаться сейчас в такой ситуации? Ох, он знал как это началось: восемь, десять или двенадцать лет назад. Какой–то чуждый вид циничной пассивности распространился среди населения. Кто может сказать, почему это случилось? Возможно, потому, что здесь на протяжении многих лет не было трудностей и лишений, и каждый человек был свободным, процветавшим и нравственно слабым. В любом случае, люди не хотели замечать дальнего прицела Мэдерлинка на расширение жизненного пространства. Люди выражали недовольство налогами — видит бог; по сравнению с всеобщим изобилием налоги были довольно низкими — и требовали ответить, почему Правительство желает сохранить Флот в полном составе. Некоторые даже говорили, что Столовая Гора Лоури сама виновата в возникновении трений с Мэдерлинком. А пропаганда Мэдерлинка разворачивалась умно и неутомимо. Но как какой–нибудь свободный гражданин, наслаждающийся правом выбора своего правительства, мог примкнуть к чуждой диктатуре, явно склоняющейся к захвату жизненно важных озер с плывунами и гуано островов, принадлежащих другим столовым горам…

В то время как гроза усиливалась, Флот сокращался. Но кто скажет, почему все произошло так ужасно несправедливо, так внезапно? Разве он, Роул и другие офицеры ошибались, когда в полном составе решили вступить в бой с врагом? Хотя блимпы Мэдерлинка, включая и боевые блимпы, все дальше вторгались в жизненно необходимые свободные зоны, еще: можно было продолжать вид пассивного полусопротивления, время от времени совершая вылазки на конвоируемых грузовых блимпах, которые могли бы доставлять гуано и собирать гелий. По крайней мере, такая политика могла задержать поражение.

Но как показывало нынешнее положение, к поражению мог привести также и голод на Столовой Горе. Нет — сражение было единственной стратегией, оставляющей надежду! И планы были хорошие; они давали прекрасный шанс на победу. Флот Лоури мог извлечь выгоду из внезапного нападения и, создав временный перевес силы в определенном месте, мог ударить по главному корпусу вражеского Флота; атака сконцентрированных сил должна была разметать вражеские блимпы и уничтожить их поодиночке.

Но в чем была ошибка? Уже не в первый раз Клайн мучился, пытаясь ответить на этот вопрос. Курицы Лоури (большие раздутые блимпы, которые поднимали на высоту и запускали планеры) не смогли соединиться наверху. Почему? Что с ними произошло? С тех пор это оставалось тайной, но все–таки все обстоятельства указывали на предательство. Когда Роул повел блимпы в атаку, он обнаружил, что его ожидают силы вдвое превосходящие те, что должны были находиться там. И там были курицы, вражеские курицы, с планерами, налетевшими на них и опустошающими все вокруг, так что Роул смог спасти только жалкие остатки. Флота. Как бы я хотел быть там, устало подумал Клайн. Я скорее умру, чем разберусь во всем этом. Он сердито отогнал от себя, эти мысли.

— Что есть, то есть, — пробормотал он, поднимаясь со стула.

Постояв некоторое время на онемевших ногах, он начал тушить лампы. Единственная вещь, которую он отметал прочь безо всяких оговорок, было обвинение в измене, воздвигнутое против мертвого Роула. Он допускал, что кто–нибудь, кто не знал хорошо Роула, мог найти значительные основания для этого. Кто–то ложно рапортовал, подтверждая прием их приказов курицами, и этот кто–то занимал довольно высокий пост в командовании Флота. И еще были показания уцелевших, которые утверждали, что гарпуны врага, казалось, сторонились флагманского корабля Роула и только рассеянная атака планеров нанесла ему ранение. И вполне естественно, после такого поражения должен был найтись козел отпущения.

Клайн сердито нахмурил брови. Этому должно было быть какое–то объяснение, и, если проживет достаточно долго, он найдет его. Кто–то другой, но только не Роул, был предателем…

Он потушил последнюю лампу в своем кабинете, прошел в приемную и погасил лампу там, затем закрыл и запер двустворчатую дверь, и только после этого медленно, с трудом передвигая ноги, пошел по дорожке. Гравий скрипел под его ботинками. Он надеялся, что в конце концов получит пару часов крепкого сна. Завтра надо будет многое сделать и встретить множество политических препон; много льстить, требовать, заставлять и убеждать по разным вопросам; и он хотел быть в лучшей форме, которая, вяло думал, вряд ли когда–нибудь будет лучшей.

3

Рааб позавтракал в Офицерской столовой на Северной Стоянке, затем, перед тем как выйти на поле и принять командование над «Пустельгой», поднялся по двум маршам лестницы и вышел на плоскую крышу, чтобы определить погоду на ближайшее время. Он внимательно осмотрел небо, отыскивая точки вражеских блимпов, которое время от времени нагло пролетали на высоте над Столовой Горой. В последнее время, когда погода была благоприятна и ветры попутны, случалось несколько подобных примеров. Нет, они не отваживались спускаться достаточно низко и не представляли никакой физической угрозы, но сегодня он должен принять «Пустельгу» с ее разношерстным экипажем, чтобы повести корабль в первое плавание над Столовой Горой, и поэтому он не хотел, чтобы глаза врагов шпионили за ними.

Большое солнце Дюрента висело над восточным горизонтом Столовой Горы. В этом направлении, точно так же, как в северном и западном, небо было чистым и темно–голубым. Далеко на юге над горизонтом неясно вырисовывалось образование облаков, ослепительно белых в лучах утреннего солнца. Эти облака отмечали обращенный к морю край Столовой Горы Лоури. Когда какой–нибудь ветерок дул с моря, а это было почти все время, там постоянно собирались облака. Это и не удивительно. Влажный ветер вдоль крутого утеса резко поднимался вверх на высоту полных четырех миль, и вполне естественно, что на более прохладных высотах формировались облака. Иногда, перевалив через отвесный край столовой горы, они покрывали часть ее территории, а в сырые сезоны — всю, но чаще влага выпадала в виде дождя или тумана в пределах десяти миль от края. Только когда солнце действительно прогревало вершину столовой горы, туман отступал, но даже тогда он задерживался в узкой зоне, тянувшейся вдоль южного края.

Сегодня утром туман покрывает большую территорию на юге, решил он, не собираясь вести «Пустельгу» так далеко.

Столовая Гора Лоури была третьей по величине столовой горой (она уступала только Мэдерлинку и Оркету) в изученной зоне планеты Дюрент, но довольно большой и имела полный спектр климатических условий. Представьте себе громадный продолговатый кекс с довольно ровной, имеющей только несколько холмов, вершиной и с отвесными сторонами. Она была ста двадцати с лишним миль длиной, тянувшейся главным образом параллельно морскому побережью, и чуть более пятидесяти миль шириной в самом широком месте. Почти три из четырех миль ее высоты составляли отвесные скалы. Ниже по всему периметру ее окаймляли склоны крутого утеса. Понижаясь, они все больше и больше выравнивались и в конце концов расплескивались песчаным передником, тянувшимся на многие мили во всех направлениях, исключая побережье, где ландшафт был изрезан на лоскуты низкими утесами и пляжами береговой линии. Множество маленьких речек стекали с этого склона, разбегаясь от того места, куда величественно и с оглушающим ревом падал с северного края вершины столовой горы водопад. Здесь, на Северной Стоянке и на мили вокруг, приглушенный грохот пробивался через край столовой горы и всегда слышался на полтона ниже всех других звуков.

Самая большая Внутренняя река, протекающая по девяностомильной зоне столовой горы, и многие другие реки завершали свой путь в этом длинном водопаде. Когда Рааб был ребенком, ему казалось странным, что река текла к северу, удаляясь от моря. Но в конечном итоге упавшая со скалы вода извилисто огибала столовую гору и присоединялась к более величественной реке, вытекающей из страны ущелий, и вместе с ней неслась к морю. Он представлял себе тогда, что вода, выпадающая в виде дождя, пыталась вырваться от моря. Он думал, что это было мучительной и жестокой несправедливостью, когда такие героические усилия воды, в конечном итоге, проваливались. Он помнил, что был очень сердит на море.

Он подошел к западному краю крыши офицерской столовой и задумчиво посмотрел в направлении Внутренней реки, где она лениво несла свои воды к водопаду. В этот сезон воды было мало, но здесь всегда было течение, хотя иногда почти незаметное, и это было одной из причин, почему база Флота была построена в этом месте.

За рекой был город, где персонал Флота, который не хотел жить на базе, нашел себе квартиры. Кроме того, здесь был фермерский центр, хотя в последнее время сельское хозяйство пришло в упадок. Он мог видеть немногих людей, бредущих в тупой безнадежности по улицам города, и это раздражало его. Конечно, его гнев был направлен главным образом на Мэдерлинк. Или должен был быть, сказал он себе. Вся эта столовая гора с полуторамиллионным населением, что составляло одну шестую часть всего населения Дюрента, страдала и разваливалась только потому, что олигархия, правившая Столовой Горой Мэдерлинк, хотела стать крутыми парнями, стоящими выше всех! Это было единственное объяснение, которое он мог видеть. Здесь были люди, которые не хотели замечать ни этого, ни социальных пороков, существующих на Столовой Горе Лоури и других столовых горах, включая и Мэдерлинк, словно не было никаких социальных пороков и ничего более худшего! И еще были некоторые гражданские, говорившие, что Столовая Гора Лоури сама «спровоцировала» данную ситуацию, и Рааб рассматривал этих людей как презренных лицемеров.

Его отец предположил однажды, что демократия на Лоури и Оркете заставляет олигархию Мэдерлинка сильно нервничать. Возможно, так оно и было. Два года назад они ухитрились свергнуть законно выбранное правительство на Оркете.

Он отбросил эти размышления и повернулся к противоположному краю крыши.

Стоянка простиралась в восточном направлении на три четверти мили. В сотне ярдов от него располагалось одноэтажное здание Штаба Флота, где он прошлой ночью разговаривал с адмиралом Клайном. Его беспокоило, что во время встречи адмирал выглядел таким постаревшим и утомленным. Несомненно, он испытывал значительное напряжение в эти дни.

Позади Штаба Флота стояло меньшее здание штаба командования Северограда. Между офицерской столовой, где он стоял, и зданиями штабов находились бараки, ряд за рядом. Большинство из них сейчас пустовали, но наверху находились установленные на шарнире метатели гарпунов. Поставленные для защиты базы, они были способны держать вражеские блимпы на расстоянии и даже отбить внезапную атаку планеров. Конечно, на Дюренте не было сколько–нибудь действенных взрывчатых веществ, которые описывались в старых книгах о Земле, поэтому для того, чтобы более или менее эффективно сбросить зажигательный снаряд, враг должен был приблизиться к цели на расстояние выстрела установленных на крыше метателей гарпунов.

Интересно, лениво подумал он, может ли какой–нибудь другой колониальный корабль с Земли обнаружить Дюрент? Едва ли. Космос огромен, и после первых нескольких лет космического путешествия его предки перестали отмечать свой блуждающий курс и сообщаться с Землей.

С южной стороны бараков вдоль длинной гравиевой дорожки были пришвартованы уцелевшие блимпы.

Глядя против солнца, он смог различить на дальнем конце пришвартованных блимпов «Кондор». Это был флагманский корабль его отца. Он был гордым и грозным блимпом, но сейчас его газовый баллон был сморщен, словно шкура оголодавшего животного, и смят так, что ребра внутренних газовых камер выступали наружу; восемь поворотных шарниров по бортам его корзины были пусты; метатели гарпунов были сняты и подняты на крыши для защиты базы. Рааб снова вспыхнул от гнева.

Рядом с «Кондором» стоял «Павлин», старейший корабль, темно–серая прорезиненная ткань которого была закрашена местами облупившейся от времени и штормов краской, поверх которой один из его прежних экипажей намалевал его имя. По крайней мере, его газовый баллон был наполнен; он использовался для доставки личного состава Флота в разные точки столовой горы — пока такие рейсы еще совершались.

В этой линии находились и другие корабли более иди менее способные летать, но заплаты, поставленные на их газовых баллонах, заставляли педантичного офицера морщиться: ни один из них не имел достаточно гелия, чтобы взмыть вверх более чем на, скажем, две тысячи футов над столовой горой. Определенно, этого было мало для того, чтобы принять бой с хорошо накаченными газом вражескими блимпами, или для того, чтобы поднять планеры на достаточную высоту. И кроме всего прочего, в этой линии было гораздо больше свободных швартовочных мест, чем занятых.

В конце концов, словно это было неприятным долгом, он перевел взгляд на «Пустельгу».

Она была крошечной. Ее газовый баллон был всего двести тридцать футов в длину и шестьдесят футов в диаметре, когда он был накачан газом полностью, но сейчас этого не было. В сравнении с большими боевыми блимпами, ее корзина выглядела хрупкой и незащищенной. В корзине находился только один метатель гарпунов, поставленный для защиты от огромных летающих хищников, которых она могла встретить на низких высотах. Эти плотоядные бестии могли плавать, летать и передвигаться по суше, за что их прозвали вездесущими. Кроме метателя гарпунов, в подставках стояли обычные ручные луки. По крайней мере, они заменили ее старые простые весла на новые, лопасти которых напоминали ставни, автоматически открывающиеся и закрывающиеся в воздухе, так что гребцам теперь не требовалось выставлять свои запястья за пределы корзины с каждым взмахом весла. Ох, когда–то она и сестра «Сова», теперь погибшая, были боевыми блимпами. Но это было много, лет назад, а в последнее время она выполняла обязанности учебного судна.

Пока он рассматривал ее, два человека в серых боевых комбинезонах Флота вышли из ближайшего служебного ангара и направились к «Пустельге». Это были передний и кормовой триммеры, Эммет Олини и Соле Хэмпел.

Позади них брели гражданские гребцы, записавшиеся в экипаж. Рааб задержал на них свой заинтересованный взгляд. Все они выглядели как оборванцы, и только двое из них были действительно сильными людьми. Большинство были истощены, а один, тощий неуклюжий коротышка лет сорока, выглядел так, что Рааб даже засомневался, сможет ли он работать веслом наравне со всеми.

Во всяком случае, тот, кто набирал этот экипаж, заставил их надеть серую и темную одежду, которая не выделялась бы ночью или во мраке глубоких ущельев.

И в заключение младший Алтерн, второй офицер в команде Рааба, вышел из ангара, неся книгу в кожаном переплете — это был вахтенный журнал. Рааб с беспокойством посмотрел на него. Конечно, он давно знал Бена Спрейка–младшего, так как оба они были сыновьями офицеров Флота и, судя по тому, как Бен учился, тренировался и вел себя в жизни, Рааб со всей определенностью не должен был брать его для этой миссии. Он был белокурый, невысокий, слегка полноватый, но совсем не сильный. Большинство офицеров не признавали его; именно поэтому он имел звание только «Младший Алтерн», хотя был на два года старше Рааба. В последнее время, когда они встречались, он не был настроен дружелюбно. Несомненно, он негодовал из–за быстрого продвижения Рааба.

Рааб надеялся, что в этом рейсе он не будет таким угрюмым. Хотел бы он знать, почему назначение к нему получил худший офицер. Возможно, мрачно подумал он, они решили, что Бен больше не вернется. Еще раз взглянув на пустое небо, он большими шагами направился к лестнице.

— Отдать швартовы!

Два триммера, Олини впереди около Рааба и Хэмпел на корме, сворачивали в бухты освободившиеся буксировочные концы. Стояночная линия скользнула вниз, и «Пустельга» мягко поднялась в воздух. Ее нос поднимался немного быстрее, чем корма, но не потому, что она была плохо сбалансирована, а из–за того, что Хэмпел, освобождая узлы на корме, немного замешкался.

Рааб поморщился от досады. Хэмпел был опытным триммером и мог бы действовать лучше. Рааб взглянул на угрюмое лицо кормового триммера, резко вздохнул и чуть было не сделал выговор замешкавшемуся человеку, но остановил себя. Он не хотел, чтобы у экипажа из незнакомых гражданских лиц сложилось впечатление о капитане как о придирчивом солдафоне. Вместо этого он приказал немного более резко, чем было необходимо:

— Сбалансировать корму!

Это, в данном случае, значило, что требуется немного ослабить канаты, стягивающие газовый баллон на корме. Чтобы сделать это, Хэмпел взялся за штурвал, расположенный на уровне его головы, освободил тормозной храповик и немного повернул штурвал. Это позволило деревянной оси, выступающей за корму примерно на тридцать футов, тоже немного повернуться. Стягивающие канаты с завязанными через равные промежутки узлами были навиты на эту ось. Даже такое минимальное ослабление сжатия кормовой секции газового баллона увеличило плавучесть кормы настолько, что она начала догонять нос, Рааб внимательно следил за Хэмпелом. На мгновение он подумал, что триммер упустит момент и блимп накренится на нос, но Хэмпел, покрасневший под испытующим взглядом Рааба, в нужное время усилил сжатие, и «Пустельга» теперь парила в воздухе с выровненным килем.

Рааб взглянул на Олини. Передний триммер выглядел так, словно происходящее слегка забавляло его. Рааб очень хорошо знал Олини и был уверен, что с этого края корзины неприятностей не будет.

Он снова посмотрел. на корму, туда, где. стоял. Бен Спрейк. Теперь, когда они были наверху, можно было перейти к обычной процедуре и управлять блимпом через него.

— Бен, разверни нас и возьми направление точно на юг, ты понял?

Бен, выглядевший слегка рассерженным, вместо того, чтобы выкрикнуть подтверждение получения приказа, пробормотал что–то себе под нос, но занялся его исполнением.

— Гребцам правого борта держать удар! Гребцам левого борта пол–удара на ритм, — он начал отсчитывать ритм. — Обратно… стоп… тяни! Обратно… стоп… тяни! — его голос слегка дрожал, словно он сомневался в своих действиях.

Рааб вздохнул и отвернулся.

«Пустельга» продвигалась вперед и медленно поворачивалась. Сейчас они была в четырехстах футах над землей и все еще продолжала медленно подниматься. Нет, это еще был не предел для ее слабо накачанного газового баллона. Рааб оглянулся назад и посмотрел вниз, на базу. Дюжина людей в форме Флота, которые составляли боевые расчеты метателей гарпунов, установленных на крышах бараков, неподвижно стояла и смотрела вслед поднимающемуся блимпу. На таком расстоянии Рааб не мог различить выражения на их лицах, но то, как они молча наблюдали за их отправлением, было весьма красноречива Хотя в этот день новый экипаж должен был совершить только пробное путешествие над столовой горой, они рассматривали «Пустельгу» как блимп, который ожидает плохая судьба.

Он посмотрел в направлении Штаба и сначала не заметил адмирала Клайна, и его диафрагма сжалась от досады. Затем он увидел приземистую беловолосую фигуру, стоявшую в дверях и смотревшую вверх. Он не махал им вслед рукой (приличия Флота запрещали проявление личных чувств), но было достаточно того, что. адмирал подошел к двери и наблюдал за его отплытием. Он не стал бы делать этого ни для кого другого.

Рааб вернулся мыслями к «Пустельге», наклонился вперед и обеими руками оперся о перила. Голос Бена монотонно отсчитывал ритм. Гребцы с обоих бортов сейчас работали в полную силу, и блимп, двигающийся на юг в слабом попутном ветре, развил скорость, как заключил Рааб, до трех узлов.

— Бен, проведи нас за реку. Мы пойдем вдоль того берега. Не очень сердечно Бен ответил:

— Да, сэр, — приказал: — Веслам правого борта — пол–удара!

Стоянка, оставшаяся позади, исчезла из поля зрения. Под ними вдоль песчаной поймы тянулась узкая коричневая лента осенней реки. По обоим берегам расположились фермы: в этой относительно сухой зоне столовой горы в основном выращивали, урожай местного зерна, которое люди называли «фарэ», но все–таки здесь были также и сорта земной пшеницы. Овощеводческие фермы и фруктовые сады обосновались ближе к краю, тянувшемуся вдоль побережья моря, в то время как овцеводческие ранчо (коровы не смогли пережить период ранней колонизации) располагались на западном конце, где Лоури отступала от моря, и где климат был теплее и суше.

Снизу, едва слышно, донесся собачий лай. Рааб перегнулся через перила и посмотрел вниз. Сначала он не видел животного, но потом разглядел темношерстного эрдельтерьера, мчавшегося стрелой среди пыльно–зеленой поросли, укоренившейся в песчаной пойме. Пока он наблюдал за собакой, что–то поднялось из кустов в воздух и, совершая волнообразные движения, быстро двинулось в сторону реки. Это был сущ — «вездесущий» — местная форма жизни с телом, напоминающим очень толстую змею или угря. У него было шесть мясистых треугольных крыльев, выстроившихся вдоль тела тремя парами, и четыре коротких ноги, наподобие птичьих. Этот экземпляр был приблизительно пяти футов длиной, а размах его передних крыльев достигал почти длины его тела. Эрдельтерьер, заморенная голодом собака, преследовал его до тех пор, пока сущ не нырнул в воду, плюхнулся за ним следом, с минуту тщетно и неистово разбрызгивал воду, а затем вброд пошел к берегу. Отряхнувшись, он удрученно постоял некоторое время и пошел к роще флейтовых вязов, которые росли в пойме. Это была довольно глупая собака, решил Рааб. Вместо того, чтобы лаять на суща и загонять его в воду, надо было наброситься сразу. Вездесущие имели зубы, но для истощенной собаки такая еда могла с лихвой оплатить несколько небольших царапин.

Он взглянул в направлении вверх по реке. Здесь и там он мог видеть ловивших рыбу людей. На этом участке реки, вероятно, еще остались некоторые виды земных рыб. Столетия назад колониальный корабль, остававшийся на орбите около Дюрента в течение нескольких лет, снабдил Лоури, так же как и другие столовые горы, рыбой из корабельных аквариумов, но довольно смышленые вездесущие быстро научились добывать эту рыбу.

Однако, если правильно действовать, сущи тоже могли попасть на крючок и составить хорошую пищу, тем более, что еды сейчас катастрофически не хватало.

Волшебные звуки, доносившиеся из рощи флейтовых вязов, постепенно затихали позади. Он посмотрел вокруг, окидывая взглядом небо, насколько это позволял газовый баллон, нависающий сверху и, конечно же, скрывающий все, что творилось над головой, а затем двинулся на корму корзины, чтобы получше ознакомиться с экипажем.

Корзина «Пустельги» — хрупкая конструкция из похожего на бамбук дерева, добываемого (с определенным риском) в стране джунглей, расположенной немного выше уровня моря — была девяти футов шириной и около сорока — длиной. Сидения для гребцов по обоим бортам, включая дополнительные два фута со стороны перил для того, чтобы тяжелые весла имели достаточный рычаг для работы, оставляли между рядами в середине корзины узкий проход, едва достигавший двух футов. С одной стороны этого прохода от носа к корме тянулись перила для того, чтобы во время сильной качки стоявший в проходе человек мог держаться за них. Сейчас корзина раскачивалась слабо, отклоняясь от центра не более пяти футов в каждую сторону, поэтому Рааб держался свободно.

Он остановился за спиной худого, загорелого, темноволосого молодого человека, который с легкостью тянул свое весло.

— Рад видеть вас на борту. Вы Вайнер, правильно?

Человек задумчиво и довольно добродушно повернул свое лицо к Раабу.

— Правильно, капитан. Вилли Вайнер. Перед тем как блокада стянулась вокруг нас два года назад, я нанимался на грузовые блимпы.

— Очень хорошо, — сказал Рааб. — Насколько я могу видеть, у вас крепкие руки и запястья.

Вайнер смущенно посмотрел на него и усмехнулся.

Рааб двинулся дальше и остановился за спиной самого сильного человека в экипаже. По его мнению, этому сильному человеку было около тридцати пяти, его тяжелое лицо с маленькими, глубоко посаженными серыми глазами могло быть мясистым, если бы его владелец питался лучше. Он посмотрел на Рааба ничего не выражающим взглядом.

— Я Джон Кадебек, капитан.

— О! — Рааб чувствовал себя несколько неудобно под этим прямым взглядом. — Вы представитель экипажа. Гражданского, я имею в виду.

Рот Кадебека слегка изогнулся, что могло означать улыбку.

— Да, капитан, гражданского.

Рааб почувствовал на лице тепло от прихлынувшей крови, кивнул и двинулся дальше.

Коротышка, которого он заприметил раньше, испытывал некоторые затруднения, толкая свое весло! хотя «Пустельга» шла с небольшой скоростью. У него была седоватая короткая и клочковатая бородка, покрасневший от солнца и почти лысый череп, напоминающие кувшин уши, сломанные зубы и выцветшие голубые глаза, которые с изумлением смотрели на окружающее. От усилий, прилагаемых к каждому взмаху веслом, он высунул кончик языка из уголка рта и тихо покрякивал. Когда Рааб остановился за его спиной, он с беспокойством оглянулся, а его весло чуть не столкнулось с тем, что было впереди.

— Привет, капитан, — нервно сказал он. — Меня зовут Поки Рэйджер. Я понимаю, что не самый сильный человек на Дюренте, но в подобном путешествии имею одно преимущество над остальными — я много не ем!

Послышался смех. Рааб, ограничившийся только улыбкой, крикнул Бену Спрейку:

— Остановись на минутку, понял? Бен недовольно и с сомнением посмотрел на него и приказал:

— Все весла — стоп!

Быстро, пока небольшой бриз не отклонил блимп от курса, Рааб перегнулся через коротышку Рэйджера, поднял весло, освобождая паз из опорной щели, продернул его на шесть дюймов внутрь корзины и вставил следующий позиционный паз в опорную щель.

— Удлиненный рычаг немного облегчит тебе работу. Все нормально, Бен.

Спрейк снова начал отсчитывать ритм. Рэйджер посмотрел на Рааба глазами заблудившегося щенка.

— Благодарю, капитан!

Они двигались вверх по течению реки до тех пор, пока она не превратилась в большой ручей. Солнце клонилось к зениту. Гребцы, которых Рааб мог хорошо видеть, были в разной степени утомлены. И он не нашел ни одного, кого мог бы отбраковать сразу. — даже Поки Рэйджер держал удар, хотя он не ожидал этого — но им было очень далеко до способностей экипажа регулярного Флота.

— До столицы осталось совсем немного, всего час полета, — сказал он им, — затем мы повернем, и попутный ветер будет нам помогать. Бен, проведи нас к Горе Купола, ты понял? Там наши планеры, и я хочу убедиться, что полеты продолжаются.

— Весла правого борта — пол–удара, — приказал Бен. «Пустельга» начала поворачивать вправо. Изменять направление

горизонтального плавания она могла, только изменяя силу взмаха весел по бортам, так как не имела поворотной лопасти, зафиксированной на корме, которыми оснащались новейшие блимпы. Сейчас, когда ветер дул перпендикулярно ее курсу, она немного отклонила нос к наветренной стороне, чтобы противодействовать этому ветру. Гора Купола, высочайшая точка Столовой Горы Лоури, неясно вырисовывалась чуть левее ее носа.

В данный момент Рааб мог видеть только два планера, круживших на такой же высоте около горы, но он знал, что еще, по крайней мере, два планера летают выше, скрытые газовым баллоном «Пустельги». Конечно, они находились наверху в роли наблюдателей. Поднимаясь в восходящих потоках на высоту восьми — девяти тысяч футов над уровнем столовой горы, они, при благоприятной погоде, могли заметить вражеские блимпы на значительном расстоянии; например, над скоплением облаков, тянувшимся вдоль Южного Края. Но сейчас Рааба интересовало другое: какие блимпы поднимали их на стартовую высоту? Если местная База Командования перекачала гелий из нескольких блимпов в одну курицу, то в критическом положении эти разграбленные блимпы окажутся бесполезными.

Когда «Пустельга» приблизилась к горе, он увидел огромный сферический баллон, пришвартованный на склоне горы примерно на тысячу футов ниже ее вершины.

— Oго! — удивленно воскликнул он.

Джон Кадебек, сидевший лицом к корме, как и полагалось гребцам на веслах, оглянулся через плечо.

— Что–нибудь не так, капитан? — спросил он с заинтересованностью в голосе.

Рааб восхищенно улыбнулся.

— Нет. Просто я увидел, что здешняя база для подъема планеров использует баллон с нагретым воздухом! Должно быть, они сами смастерили его. Это старая идея, но мы, насколько я помню, ее никогда раньше не использовали. Вы увидите все это, когда мы продвинемся немного вперед.

Баллон, наполняемый горячим воздухом, был, вероятно, ста пятидесяти футов в диаметре; огромная сфера из прорезиненной ткани, которая должна быть гораздо тоньше той, что использовалась на блимпах, была вся оплетена веревочной сетью. Горячий воздух в баллон поступал через широкую трубу десятифутовой толщины, основание которой упиралось в грубо сделанную печь, выстроенную из необработанных, скрепленных глиной камней. Внизу, около ее основания, располагалась топка. Рааб мог видеть дым и колебания поднимающегося вверх горячего воздуха, а иногда вырывающиеся из трубы языки пламени. Когда они подошли ближе, он даже услышал потрескивание огня. Туго натянутый баллон возвышался над этой конструкцией и рвался в высоту, но удерживался веревками, в которые вцепились две дюжины, а может и больше, человек. Пока он наблюдал, эта команда, словно в плохо отрепетированном балете, шатаясь из стороны в сторону, оттащила огромный баллон от огня. Затем они начали сходиться в одну плотную группу (было забавно наблюдать, как они, почти поднятые баллоном в воздух, танцуют неистово на кончиках пальцев ног). Когда их веревки были собраны вместе, два или три человека отбежали и начали растягивать связанные вместе веревки в ровную линию. Эта прочерченная на земле линия тянулась к грациозному тонкокрылому планеру, пилот которого поднял одну руку в знак одобрения. Словно игрушка на нитке, планер начал подергиваться и раскачиваться, когда освобожденный баллон устремился вверх. Но от первого планера тянулся вниз еще один отрезок веревки; когда слабина этой веревки вытравилась, под первым планером повис второй. Разумеется, это была обычная практика: курицы обычно поднимали по шесть — восемь планеров, подвешенных парами один под другим.

Этот баллон с горячим воздухом поднимал только пару. Он поднимался около двадцати минут, может, немного больше, замедляя подъем по мере того, как остывал воздух. Теперь баллон слегка сморщился, и наконец подъем прекратился. Пилот нижнего планера освободил буксировочный конец, и его планер нырнул в пикирующем полете, набрал полетную скорость и плавно перешел в горизонтальное планирование. В это время баллон, сбросивший половину груза, поднялся немного выше. Газовый мешок «Пустельги» закрыл то, что происходило дальше, и Рааб больше ничего не видел.

Но то, что хотел, он уже увидел.

— Разверни нас, Бен, и держи направление по ветру.

«Пустельга» медленно развернулась, и, когда они встали на курс и двинулись в выбранном направлении, медленно опускающийся остывший баллон снова появился в поле зрения. В конце концов шар, опустившись примерно на тысячу футов, сложился и потерял свою форму. Рааб видел, как он быстро опускается на Наветренный склон горы, где его, несомненно, ждали люди, чтобы расправить, перетащить, а возможно, перевезти на тележках к печи и снова наполнить горячим воздухом.

По его оценке, планеры находились примерно на милю ниже вершины горы. Теперь, когда «Пустельга», отошла на довольно приличное расстояние, Рааб мог видеть оба планера и то, как они совершали серии S–образных поворотов, отыскивая теплые восходящие потоки воздуха. Эти потоки могли исходить от темных проплешин открытого грунта, что было хорошо известно пилотам. Но восходящие потоки были непредсказуемы: если пилот не сможет быстро найти какой–нибудь из них, он имеет возможность вернуться к горе, зайти с наветренной стороны и подняться вверх по склону с дующим ветром, хотя такой умеренный бриз, какой был сегодня, не позволит набрать хорошую высоту.

Когда «Пустельга» удалилась от горы примерно на четыре мили к югу, им навстречу попался низко летящий планер, очевидно, направляющийся на базу для отдыха и ленча после того, как провел патрульный полет и потерял высоту. Они старались облететь как можно большую территорию и обычно возвращались на предельно низкой высоте. Заметив их, он сменил курс и на всех парусах понесся к блимпу. Не долетев до него, планер резко накренился в крутом повороте и некоторое время летел параллельным курсом, не заботясь о том, что может потерять немного высоты. По сравнению с тяжелыми боевыми планерами, эта облегченная разведывательная модель без метателя гарпунов могла составить пропорцию потери высоты как один к пятнадцати. Рааб увидел глаза пилота, который с любопытством рассматривал слабо накачанный газовый баллон и разношерстный экипаж в гражданской одежде. Он посмотрел на Рааба и начал в приветствии поднимать руку, но вдруг сдержал этот жест. Рааб увидел, как приветливость на его лице сменилась враждебностью. Естественно, являясь сыном Роула Джерана, он был известен в самых широких кругах Флота, и, очевидно, этот пилот относился к немногим людям, верившим в обвинения, выдвинутые против мертвого адмирала.

Разворачиваясь, планер снова резко накренился и поспешил к подветренной стороне горы.

Рааб вспыхнул от гнева. Хотя он сохранял контроль над своим лицом, его маленький палец пульсировал.

Очень медленно гнев начал, затихать.

Он смотрел на проплывающий внизу ландшафт. Река с восточной стороны была еще видна, но все мелкие детали уже стерлись.

— Бен, ты хорошо знаешь этот район, чтобы доставить нас к столице?

— Думаю, я смогу найти столицу… сэр!

Рааб удержался от резкого ответа и сказал: — Прекрасно, но вы, по–моему, держите курс на пять градусов восточнее.

Бен проигнорировал это замечание и продолжал отсчитывать ритм.

— Весла назад… стоп… тяни! — но после нескольких весельных взмахов приказал: — Весла правого борта— ослабить удар на три четверти.

Столица Столовой Горы Лоури лежала в ущелье между двух ручьев, впадающих в Озеро Индиго (такое название оно получило из–за цвета воды, отражающей чистое небо), из которого брала начало река Пограничная. Озеро было узким, но длинным, и его длина составляла семь миль. «Пустельга» медленно двигалась вдоль его восточного берега. На озере находилось несколько лодок, люди в которых занимались важным делом — рыбной ловлей, то есть добыванием пищи. Казалось, никто теперь не имел ни времени, ни настроения для обычных человеческих развлечений.

Рааб бросил взгляд на Правительственный Центр. Главное четырехэтажное здание было самой большой постройкой на столовой горе и самой претенциозной по архитектуре. В этом году его не перекрашивали. Почва вокруг него из–за недостатка удобрений истощилась, и лужайки с настоящей земной травой погибли; кустарник, исключая некоторые местные виды, адаптировавшиеся к бедной почве столовой горы, выглядел не лучше. На ровной крыше здания были установлены метатели гарпунов, и Рааб с мрачной угрюмостью подумал, что здесь от них мало пользы, ибо они пригодны разве что для поддержания морального состояния людей. Мэдерлинк пока не планировал вторжение. Было вполне достаточно и блокады.

Внезапно Рааб понял, что не хочет пролетать над городом, не хочет видеть почти пустые улицы, обветшавшие дома и увядшие газоны, а также истощенных собак, которые могли скитаться внизу (если — до него доходили такие слухи — их всех не съели).

— Поверни на правый борт, — резко приказал он Бену.

Бен с удивлением посмотрел на него, но подчинился. «Пустельга» повернулась носом на девяносто градусов вправо и поплыла над озером. Большинство людей, насколько им позволяла их нелегкая работа на веслах, пристально разглядывали Столицу. Рааб отвернулся.

Достигнув противоположного берега, он резким жестом указал направление движения вниз по течению. Бен, слегка покраснев, снова повернул направо, так что теперь они двигались точно на север. Рааб почувствовал себя несколько пристыженным. Это было мальчишеством, недостойным офицера Флота — так явно проявлять свои собственные настроения. Он решил сказать экипажу что–нибудь бодрое, чтобы немного встряхнуть их, и начал подбирать слова. Но прежде чем он нашел их, его взгляд остановился на расположенном внизу старом двухэтажном доме, прилегающая территория которого с одной стороны граничила с озером. И передний триммер, Эммет Олини, который мог проговорить от силы дюжину слов, включая подтверждения полученных приказов, мягко спросил его:

— Капитан, это ваша ферма внизу? Пораженный Рааб быстро взглянул на Олини.

— Я… да, думаю так оно теперь и есть.

Он оглянулся на фермерский дом, в котором появился на свет. До сих пор ему даже не приходило на ум, что теперь, как единственный наследник своего отца, он унаследовал эту ферму. Никто до сих пор даже не напомнил ему об этом.

В этом сезоне зерно никто не сеял, но из просыпанных ранее зерен вырос очень редкий урожай. В нормальные годы едва ли кто стал бы его собирать, но в теперешней обстановке это следовало бы сделать. В проплывающих внизу очертаниях фруктового сада еще можно было заметить немногие созревающие плоды, но на клочке земли, отведенном под огород, не было видно ничего, кроме местных сорняков. Дядя Рааба хотел приглядывать за фермой, хотя без необходимых удобрений едва ли можно было вырастить хороший урожай. Мать Рааба осталась в Востокограде, городе по соседству с Восточной Стоянкой Флота и, конечно, тоже не стремилась на ферму. И Рааб с удивлением понял, что она, испытывая такие же чувства, как и он, просто спряталась от затруднений, которые могли возникнуть в общении с соседями, наполовину поверившими в ложь о ее погибшем муже.

Внезапно перед глазами Рааба мелькнуло что–то малиновое. Мгновение он пристально всматривался в это пятно и задохнулся от гнева. Кто–то нарисовал большую красную букву «М», несомненно означающую Мэдерлинк, на дверях дома. В этот момент он ничего не хотел, кроме того, чтобы уничтожить все, что могло попасть ему под руку. Его большие и сильные руки до боли сжали перила. С большим усилием он заставил себя расслабиться; сейчас он едва ухитрялся контролировать выражение лица. Он не знал, заметил ли кто–нибудь еще из находящихся на борту этот малиновый знак. Отвернувшись, он выпрямился, глубоко вздохнул и заставил себя полностью расслабиться, после чего повернулся назад и снова положил руки на перила. Но он не мог остановить ни их дрожь, ни пульсацию, пульсацию, пульсацию в виске.

Внезапно он вновь обрел способность говорить ровным голосом.

— Ну что, ребята, вы уладили все свои дела?

К нему полуобернулись головы, и мгновение спустя Джон Кадебек тихо ответил:

— За последнее время у нас было не много дел, капитан.

— Хорошо, — коротко произнес Рааб. — В таком случае, мы уходим на две ночи раньше.

Воцарилась тишина, затем послышалось неясное ворчание, к которому присоединился Бен Спрейк. Наконец Джон Кадебек сказал:

— Следовательно, до завтра мы не отдохнем и не получим приличной еды? Ну ладно, если говорить от своего имени, то я не возражаю. Не знаю, много ли хорошего принесет нам это путешествие, но, во всяком случае, чем быстрее оно начнется, тем быстрее я получу об этом представление. На моих руках восьмилетняя племянница, и я уже устал смотреть, как она худеет с каждым днем.

4

Меньшая и более удаленная луна Дюрента давала очень слабый свет, но все же он был более ярким, чем Рааб предпочел бы сейчас. Напрягая глаза, он всматривался вперед, пытаясь разглядеть малейший намек на движение или более темное пятно в темноте, что могло оказаться вражеским патрульным блимпом. Несколько разбросанных по Северной Стоянке ламп остались за кормой «Пустельги» и теперь представляли некоторый риск, поскольку на фоне этих ламп мог быть виден ее силуэт. Но этот риск был необходим, потому что необычная светомаскировка неизбежно привлечет внимание вражеского патруля, не говоря уже о шпионах, которых Мэдерлинк несомненно имел на столовой горе.

Хотя весла в щелях были тщательно обернуты пропитанными жиром тряпками, Рааб сейчас не беспокоился о производимом ими шуме. Мощный гул Внутренней реки, сорвавшейся с утеса и. превратившейся в длинный водопад, полностью заглушал все обычные звуки. Теперь, когда «Пустельга» перевалила через край, гул стал больше, чем шум; это был гром, который сотрясал воздух, который так же ударял по коже человека, как и по его барабанным перепонкам; это был оглушающий грохот, сочетающий в себе гром огромных кузнечных молотов, тарелок и басовых барабанов. Рааб, опершийся рукой на передние перила, ощущал дрожь даже в них.

Он едва слышал ломающийся тонкий голос Бена Спрейка, отсчитывающего ритм. Он почувствовал рядом плечо триммера Олини, наклонился ближе к его уху и крикнул:

— Сжатие на один оборот!

Он почувствовал, как Олини потянулся вверх, освободил тормозной храповик и повернул штурвал, хотя не мог слышать, скрип оснастки. Но зато он ощутил, как «Пустельга» накренилась и опустила нос. Он уловил едва слышный ритм и присоединил свой более твердый голос к хриплому голосу Бена. Он не пытался ясно произносить слова, потому что гребцы все равно улавливали только ритм, зная, что они безо всякого принуждения тянут весла, прикладывая все силы. Этот ужасный грохот, бомбардирующий людей, действовал на них сильнее, чем какой–нибудь хлыст. Даже он, проходивший над этим краем много раз, чувствовал, как первобытный инстинкт толкает его на паническое бегство ради спасения.

Теперь, перейдя в небольшое пике, «Пустельга» брала дополнительную скорость. Это было превосходно. Он был готов пожертвовать целой милей высоты, лишь бы набрать скорость, прорваться; через блокаду; как можно дальше уйти на север от столовой горы, прежде чем взойдет вторая большая луна. И как можно дальше уйти от этого ужасного грохота.

Пролетели секунды, минуты, час… Шум водопада еще казался самым могущественным звуком во вселенной, но теперь он затихал позади них. Сейчас он мог ясно слышать охрипший, надтреснутый голос Бена. Он думал о том, что в баллоне «Пустельги» слишком мало газа, и надеялся, что выбранная траектория спуска не слишком крутая. Он не знал точно, до какой высоты они могли, не опасаясь, спускаться в постоянно увеличивающемся давлении воздуха, прежде чем достигнут критической точки, когда внешнее давление на баллон превысит внутреннее, что могло привести к крушению блимпа. Он начал сжимать баллон так, что плавучесть стала отрицательной, и блимп вошел в необратимое погружение.

— На корме — сжатие на пол–оборота. Убрать пол–оборота впереди, — и услышал подтверждение в получении приказа с кормы от триммера Хэмпела.

«Пустельга» постепенно выровняла киль.

Он предоставил гребцам десятиминутный отдых, затем они двинулись дальше. Прошел еще час. Шум водопада сейчас доносился до них едва слышным ворчанием. Это даже удивило его: что стали слышны обычные звуки — слабый стук складывающихся лопастей, шепот самих весел, рассекающих воздух (здесь он был заметно плотнее, чем на столовой горе), скрип оснастки и учащенное дыхание людей. Он напряженно прислушался к крикам какого–то маленького вездесущего, который вылетел на ночную охоту. Если он начнет преследовать «Пустельгу» и привлечет других своих сородичей, как это часто случалось, стая может своими криками выдать их какому–нибудь затаившемуся в темноте и находящемуся довольно близко вражескому блимпу.

Но вездесущий направился в какое–то другое место.

Рааб оглянулся и посмотрел в направлении Лоури. Не было видно ни огней Северной Стоянки, ни каких–либо других огней, но он различил чуть более светлое небо над абсолютно черной массой столовой горы. Он еще мог слышать водопад, но сейчас это был только шепот. Он посмотрел в сторону восточного горизонта, чтобы с помощью хорошо знакомых звезд определить время, но ничего не увидел.

— Бен… раскачай немного корзину, ты понял? Бен ничего не ответил, но затем хрипло приказал:

— Весла левого борта — удар с запозданием. Назад… назад… стоп… стоп. Тяни… тяни.

Даже хриплый голос не мог скрыть его мрачной угрюмости. Рааб усмехнулся в темноте. Не совсем удобно отсчитывать ритм, когда твое горло сорвалось от крика.

Благодаря разрозненным ударам весел, «Пустельга» начала раскачиваться из стороны в сторону, и, когда корзина начала отклоняться на двенадцать–тринадцать градусов от вертикали, Рааб увидел на востоке знакомые красноватые звезды. Бетельгейзе. Земля, подумал он, находилась где–то за этим отдаленным гигантом. Времени прошло гораздо больше, чем он думал. Большая луна могла взойти меньше чем через час.

— Все нормально, Бен. Выравнивай киль.

Бен прекратил двойной отсчет, и качка перешла в обычное мягкое раскачивание.

Спустя четверть часа Рааб услышал впереди что–то такое, что заставило его насторожиться. Он сжал перила, повернул голову и тихо сказал:

— Все весла стоп! — Прислушавшись, он услышал подобный звук немного западнее. — Встать к балансировочным штурвалам! — Затем он спросил Олини голосом, который даже ему самому показался взволнованным: — Эммет, ты слышал это?

— Да, сэр, — спокойно ответил Олини. — Свистки с блимпа. Рааб вздрогнул.

— Я думаю так же. Если они создали звуковой барьер, они должны были отодвинуться подальше, чтобы водопад не заглушал все… Проклятье! Вместо того чтобы двигаться на север в горизонтальном полете, мы сможем пройти только спускаясь под углом вниз.

— Не сомневаюсь, — сказал Олини, — что они установили звуковые барьеры на разных уровнях. Они могли разместить здесь много блимпов, включая корабли связи и даже грузовые суда. — Я тоже так думаю.

Рааб обдумывал свои дальнейшие действня, и его маленький палец пульсировал. Что он должен сделать, если учесть, что в баллоне «Пустельги» было так мало газа? Он не мог подняться вверх и пройти над линией заграждения. Он прислушался к свисткам, следующим через равные интервалы. Они были едва слышны, поскольку. «Пустельга». пока находилась на некотором удалении. А если он подойдет ближе и начнет пересекать звуковой барьер? Эхо отразится от баллона «Пустельги» и скажет близко затаившемуся в темноте врагу о их присутствии. Но он также не мог и поднырнуть под звуковой барьер, потому что….

Но «Пустельга» довольно легко и быстро выровнялась на этой высоте. К тому, же она несла небольшой экипаж, облегченную оснастку и более чем скудный запас пищи. Значит, она должна выдержать еще один небольшой спуск…

— Сжатие на один оборот впереди!

Он услышал затрудненное дыхание Бена.

— Сэр…

— Замолчи! — резко приказал Рааб, зная и без этого боязливого карканья, в какую рискованную авантюру они влезли. — Всем веслам — пол–удара. Назад… стоп… тяни.

Он примерно с минуту отсчитывал ритм, а затем приказал заняться этим Бену.

Они двинулись вниз, но на этот раз не так быстро, как в прошлый, потому что гребцы ослабили удары веслами. Он не имел балласта: мешки, висевшие по бортам корзины, были пусты. Также они не имели никакого груза, который в случае крайней необходимости можно было выбросить за борт. Принимая это решение, он взял на себя большую ответственность.

— Убрать четверть оборота впереди, — приказал он и услышал скрип штурвала Олини.

В темноте была невозможно определить, насколько они спустились. Он действительно ощущал возрастание давления, или только представлял себе, что ощущает это? У него заложило уши, и, чтобы избавиться от этого, он несколько раз резко вдохнул и выдохнул воздух через нос.

— Все весла — стоп.

Если не считать слабый скрип дерева и веревок, в корзине стояла полная тишина. «Пустельга» продолжала медленно скользить вниз. Свистки теперь доносились с обеих сторон, но они не очень беспокоили его — «Пустельга» была слишком маленькой целью, чтобы отразить эхо. Но, если они пересекут звуковой барьер точно или почти точно между двумя блимпами, заглушит газовый баллон свистки или нет? Он мог представить себе, как вражеский офицер, держа в руке деревянный молоток, наклоняется к свистку и ударяет по отполированной пластине природного кварца, некоторые из которых доходили до ярда в диаметре, а затем неподвижно и не дыша стоит, напряженно вслушиваясь в эхо. Опытный свистун по эху мог различить довольно много вещей: направление движения, размер судна и даже сколько газа в баллоне.

Спуск «Пустельги» не замедлялся.

Внезапно все инстинкты Рааба пронзительно заверещали.

— Хватит! — крикнул он громким шепотом. — Убрать сжатие впереди. Оставить четверть оборота на корме!

— Джеран, надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спросил Кадебек. Его низкий голос дрожал так, словно в этих словах он выплеснул все чувства, которые скопились в нем за последние полчаса.

— Если даже не знаю, уже слишком поздно, — ответил Рааб, чувствуя, как все пересохло у него во рту. — Хэмпел, оставь четверть оборота.

— Но сэр… — пропищал Бен. Рааб проигнорировал это.

— Все весла — полный удар! Назад… стоп… тяни! Бен…

Бен, вероятно, вспомнивший о флотской дисциплине, начал дрожащим голосом отсчитывать ритм. Рааб крепко сжал руками передние перила. Свинцовая тяжесть опустилась в его желудок. «Пустельга» понемногу выравнивалась, но ему казалось, что она все еще теряет высоту. Окружающий воздух казался плотным и удушливым.

— Эммет, помоги мне перенести все пожитки на корму! Эммет безмолвно спустился вниз. Рааб нащупал свой ранец и потащил его по узкому проходу между рядами гребцов. Блимп сейчас медленно раскачивался, но качка усиливалась. Он положил ранец на корме и пошел за другими вещами; отступил в сторону и пропустил Олини; подхватил чей–то чемодан и понес на корму.

— Убрать сжатие на корме!

Казалось, что Хэмпел, исполняя приказ, очень торопился освободить тормозной храповик и повернуть штурвал.

Когда все вещи были перенесены на корму, Эммет Олини, не говоря ни слова, остался там вместе с Раабом. Корма была переполнена, и Рааб, стоявший около Бена, мог чувствовать дрожь белокурого офицера. Рааб постоял там некоторое время, затем с трудом перебрался на свободное место и двинулся туда, где Поки Рэйджер, задыхаясь и. кряхтя, тянул весло, стараясь не отстать от ритма.

— Подвинься! — сказал он и взялся за рукоять весла.

Он не ожидал, что вымотавшийся коротышка, а так, казалось, и было, оставит руки на рукоятке весла и будет помогать Раабу тянуть его. Раабу казалось, что почти осязаемый плотный воздух создает вокруг них угнетающую атмосферу. Свистки, доносившиеся до них, были явно сзади и сейчас едва слышались. Но были и другие звуки, которые посылали волны беспокойства по его вспотевшей спине: снизу слабо, но отчетливо доносились пронзительные крики и рев обитателей джунглей, хлопки крыльев, когда они перемещались над невидимыми джунглями И вели свой вечный бой ради жизни и пищи. Боже, как низко опустилась «Пустельга»!

Но она больше не опускалась, он был почти уверен в этом! Он знал наверняка, что они достигли и проскочили критическую точку для такого немощного блимпа. Но все же, немного задрав нос кверху, она еще держалась в воздухе, а удары весел, противодействуя отрицательной плавучести, медленно, но верно проталкивали ее вверх. Сейчас возник другой вопрос (он занял все мысли Рааба и колотился в его пульсе, словно трубы Судного Дня), как долго обычные люди, полуголодные, многие из которых не казались слишком сильными еще до начала путешествия, смогут продолжать тянуть весла. Уже сейчас корзина была наполнена шумом задыхающихся в мучениях людей.

Но люди, знающие, что их жизни брошены на чашу весов, выдержат эту муку — выдержат сырость, обжигающую их легкие, боль, ощущаемую в каждом мышечном волокне, тошноту в пустых желудках, сжавшихся под напряженными брюшными мускулами. Двоих или троих из них действительно рвало; их ужасное рыгание смешалось с мучительно тяжелым дыханием и всхлипываниями от безнадежности усилий. В голове Рааба сверкнула мысль, что воздух, которым они сейчас дышали, обладает одним ценным качеством. Да, он усиливает их пытку, приносит им ощущения, словно они заживо похоронены, заставляет их первобытные инстинкты визжать от негодования, но дает возможность их истощенным легким получать больше кислорода.

Казалось, они невероятно долго боролись со своими инстинктами, пытающимися заставить их остановиться. Спустя две или три вечности, Рааб, все еще не веря себе, понял, что окружающий воздух стал чуть–чуть реже и немного прохладнее, а затем он почувствовал, что из его носа течет тонкая струйка крови. Он был абсолютно вымотан, и, чтобы его голос был услышан, ему пришлось ужасно потрудиться. Но он справился с этим и кое–как проквакал:

— Все весла стоп!

Он резко упал и с минуту лежал на грани обморока, почти надеясь, что он все–таки лишится сознания, чтобы на время не чувствовать невыносимую боль В легких и мускулах. Затем он с огромным усилием поднял голову и заплетающимся языком пробормотал:

— Мы сделали это. Мы… остались на плаву.

— Все весла — пол–удара.

Слова все еще отзывались болью в его легких. Сейчас, собравшись с силами, он стоял на своем обычном месте около передних перил, зная, что после двухчасового сна снова будет в полном порядке. Кровь из иска больше ни у кого не текла, и все, кроме Бена, который все таким же ровным голосом отсчитывал ритм, ухитрились проглотить один или два сэндвича. Вместо этого Бен промочил свое горло фруктовым соком. Никто сейчас не находился в сколько–нибудь серьезном состоянии.

Первая из больших лун сейчас полностью вышла из–за горизонта. Рааб рассеянно посмотрел в ее направлении и вспомнил, как однажды, путешествуя со своим отцом, он видел какой–то далекий блимп, вырисовывающийся четким силуэтом на фоне такой луны. Это был тот самый момент, когда он впервые узнал, что ощущают люди, посвященные в жизнь летающих блимпов, и впервые почувствовал, что любовь, вспыхнувшая между ним и Флотом, останется на всю жизнь. Так или иначе, черный силуэт медленно двигался на фоне луны, выкристаллизовывая в его сознании понятия о том, какое огромное небо было в действительности и как далеко оно могло завести человека, и что блимпы могли сделать из человека гораздо больше, чем просто человека. И с тех пор до сегодняшнего дня он никогда не ощущал себя живым и счастливым, если его ноги стояли на земле.

Конечно, это луна — или ее подруга, которая должна взойти пару часов спустя — могла выдать «Пустельгу», если удача отвернётся от них. С блимпа, находящегося в пределах мили к востоку от них или висящего над головой; можно было ясно их видеть; и кроме того, всегда оставался слабый шанс, что силуэт их корабля может четко выделяться на фоне луны, как тот неизвестный блимп в его отрочестве. Но все–таки больше говорило за то, что сейчас они далеко ушли от зоны блокады. И вероятность этого требовала от него большей решимости.

Он повернулся и взглянул на корму корзины. Усталость экипажа проглядывала в каждом мучительном взмахе весел.

— Все весла стоп. — Он устало усмехнулся, услышав вздох облегчения. — Ребята, уберите весла и повесьте их за бортом, но не забудьте проверить веревки. Здесь можно спать в такой же безопасности, как и в любом другом месте. Триммеры Олини и Хэмпел, сделайте и раздайте сэндвичи, вы поняли? А фруктовый сок давайте в неограниченном количестве.

Рааб не давал себе расслабиться до тех пор, пока не удостоверился, что все накормлены и удобно устроены. Два триммера спали на подстилках, которые они постелили на своих концах корзины. Бен Спрейк расположился около Хэмпела. Гребцы свернулись в клубки на прокладках своих собственных сидений. Кому не хватало сорока пяти дюймов длины сиденья, выставили ноги в проход, а некоторые отвязали прокладки и расположились на досках под сиденьями. На такой высоте в такое время года никто не беспокоился о том, чтобы укрыться чем–нибудь.

Горизонтальная площадка с верхней части метателя гарпунов, который занимал восемь футов с правого борта на носу корзины, служила кроватью Раабу. Эта площадка, ширина которой составляла три с половиной фута, со стороны, примыкающей к борту, была обита доской, препятствующей ему выпасть за перила. Человек, повернувшись во сне, мог упасть за борт, и кто–то позаботился о его безопасности. Но сейчас Рааба это не волновало. Пока не успели уснуть последние несколько человек, он сказал:

— Первую двухчасовую вахту я отстою сам, а для второй разбужу Бена Спрейка и Эммета Олини. Через два часа после этого мы двинемся дальше.

Вторая большая луна (ее назвали «Золотистая», потому что она была желтее первой — «Серебристой») поднималась сейчас, и это означало, что ему осталось стоять на вахте около пятнадцати минут. Он лежал на левом боку и лениво наблюдал восход луны через свисающую над корзиной веревочную петлю. Конечно, Золотистая была сейчас в меньшей фазе, чем Серебристая, что являлось следствием угловых соотношений между Дюрентом, двумя лунами и солнцем Дюрента.

Он еле–еле приподнялся и сел, так как после погружения осталась боль во всем теле и усталость, затем слез с метателя гарпуна, используя в качестве лестницы бортовой шкафчик, подошел к передним перилам и посмотрел вниз. Пятнистое море тумана, призрачно вырисовывающееся в двойном свете лун, скрывало раскинувшиеся внизу джунгли. Раньше, когда он совершал путешествия в дневное время, то пролетал над этим районом довольно низко и поэтому ясно представлял себе природу джунглей — толстые ветви деревьев, словно змеи, расползались во всех направлениях и были покрыты изрезанными по краям листьями, достигающими четырех–пяти футов в поперечине; здесь и там торчали из листвы множество скал, в проплешинах болот виднелись темные лоскуты открытой воды. Чтобы поглощать солнечный свет, профильтрованный густым воздухом нижних высот, листва в основном имела темно–зеленый цвет.

Иногда, в дневное время, когда туман не очень густой, вы можете увидеть громадных вездесущих, греющихся на солнышке. Они взбираются на торчащие скалы, сворачивают кольцами свои шестидесятифутовыё тела, а мясистые крылья раскидывают в разные стороны. Ночью, подобной этой, когда особенно сильные вспышки хищничества, спаривания или просто жестокости порождали в джунглях бедлам из визга, криков и мычания, вы можете увидеть, как некоторые большие особи выныривают из тумана в чистый воздух и на всех парусах удаляются в волнообразном полете к более тихим территориям. Но сегодня джунгли были безмолвны.

Протиснувшись между метателем гарпунов и передними перилами, он перешел к противоположному борту и посмотрел вниз с этой стороны. Словно какой–то жирный темный слизень, на поверхности тумана лежала тень «Пустельги». Конечно, если бы наверху был какой–нибудь блимп, это могло бы погубить их, но если такой блимп находился близко или приближался, его собственная тень была бы видна так же ясно.

Рааб устало поднял голову и посмотрел в направлении восточного горизонта. Море тумана простиралось до самого горизонта. Как ночь стирает все краски, так туман почти всегда покрывал эти незначительные высоты.

Где–то вдали за белым горизонтом был расположен Мэдерлинк. Почти девятьсот миль джунглей лежало между самой западной точкой Столовой Горы Лоури и восточным краем большого Мэдерлинка. Покоренный, если не прочно завоеванный Мэдерлинком, Оркет находился на две третьих ближе к Мэдерлинку, но южнее прямой линии между Мэдерлинком и Лоури. Так же как и Лоури, он находился вблизи морского побережья, которое в этой части южного континента тянулось почти по прямой линии, и от него до Мэдерлинка была, добрая сотня миль. Западнее и восточнее Лоури были другие столовые горы, но Оркет, Мэдерлинк и Лоури — единственные обитаемые, потоу что все другие находились слишком далеко от зоны, называемой страной ущелий, и от гуано–островов.

Он повернул голову и снова посмотрел на Золотистую. Его два часа истекли; даже немного больше, потому что во избежание ошибки он всегда давал припуск. И, устало оторвавшись от перил, он тихо разбудил Эммета Олини. Затем он двинулся на корму по проходу между рядами спящих людей, среди которых некоторые даже храпели, здесь и там перешагивая или обходя торчавшие ноги, и, разбудив Бена Спрейка, вернулся к своей постели, чтобы моментально погрузиться в сон.

— Два часа, капитан.

Рааб проснулся сразу, едва Олини коснулся его, но в его глазах было такое странное ощущение, словно в них насыпали песок. Ворча, как старик, он медленно поднялся на ноги и заглянул за перила. У «Пустельги» теперь было две тени, одна под ней, а вторая с правой стороны, и обе не слишком темные. Он глубоко вздохнул и подумал, что экипаж сейчас чувствует себя не лучше и поднимать его было равносильно садизму. Но он должен был сделать это, и сделал. Он прошел между рядами и поочередно будил людей, стоя около них некоторое время, пока не убеждался, что человек очнулся и вспомнил, что находится в корзине блимпа.

Когда все были разбужены, он обратился к экипажу.

— Теперь, когда мы довольно далеко ушли от Лоури, я могу рассказать вам наши ближайшие планы. В страну ущельев есть путь, который в течение двух поколений был секретом Флота Лоури. — В тусклом свете он всматривался в их лица. — Вы все знаете, что большая Песчаная река протекает по широкому и пригодному для судоходства Ущелью Хаузер. Но большинство из вас не знает, что по ущелью, где протекает приток Большой Песчаной, тоже можно пройти. — Он подождал, пока Солс Хэмпел кончил раздавать сэндвичи. — По этому ущелью пройти почти невозможно; к тому же оно слишком узкое и во многих местах обвалы, заблокировали его. Но там есть довольно большой туннель, по которому может пройти маленький блимп. Очевидно, в половодье, когда воды очень много, приток Большой Песчаной нашел узкую щель и расширил ее, — он услышал тихое ворчание и усмехнулся. — Нам потребуется полтора дня, чтобы добраться до входа в это ущелье. Я намерен войти в него после полудня, если к тому времени нас никто не заметит. Часть, пути мы пройдем ночью, но даже среди дня там почти нет света. Путешествие не будет комфортабельным, но раньше я уже дважды, проходил через него, а триммер Олини был там несколько раз. — Он дал им время обдумать услышанное, пока они жевали свои сэндвичи. — Будут какие–нибудь вопросы?

Казалось, ни у кого не возникло вопросов относительно их дальнейшего пути, хотя Бен Спрейк пробормотал что–то Солсу. Хэмпелу. Но спустя минуту Джон Кадебек тихо сказал:

— Капитан, возможно, это не имеет отношения к делу, но мне кажется, что блокада осталась далеко позади.

Рааб ждал, что представитель экипажа продолжит говорить, но тот молчал, и спустя некоторое время он ответил:

— Да, так оно и есть, но я не сомневаюсь, что шпионы предупредили врага о нашем появлении. В противном случае, они должны были ожидать, что кто–то попытается прорвать блокаду со стороны морского побережья, чтобы как можно быстрее собрать груз гуано, — он сделал паузу, задумавшись. — Но мне все–таки кажется, их действия были слишком шаблонными, чтобы стать действительно эффективными. Они действовали, словно на простом посту наблюдения.

Послышалось перешептывание, а потом Кадебек сказал с усмешкой:

— Выходит, мы не зря ушли раньше срока. Рааб улыбнулся в ответ.

— Лучше скажи, что счастье было на нашей стороне.

5

Член совета Ольвани внимательно посмотрел на своего посетителя.

— Ну, садись. — Хотя Джергенс был его главным информатором во Флоте, он не любил этого офицера. Ему нравилось видеть, что Джергенс одет в поношенную домотканную одежду (посетитель, конечно же, не мог прийти сюда в форме). — Садись! — повторил он. Джергенс был высок, и Ольвани раздражало, что на него приходится смотреть снизу вверх.

Слегка покраснев, тот сел.

Более минуты Ольвани смотрел на него молча, стараясь, чтобы его чувства не отражались на лице.

— Ну?

— Плохие новости, — сказал Джергенс. — «Пустельга» ушла на два дня раньше срока и проскочила через блокаду. Этот молодой дурак Джеран сам принял такое решение. По крайней мере, они по крутой траектории снижения на довольно большой скорости проскочили через линию заградительных блимпов. Там так и не узнали, потерпела «Пустельга» крушение или нет.

Ольвани проконтролировал выражение лица. Иногда ему казалось, что он имеет дело только с бездарями, включая некоторых тайных союзников на Мэдерлинке.

— Потерпело крушение? А что ты сам думаешь об этом? Что они сделали, проскочив вниз? Спустились за ними на кораблях заграждения?

Джергенс снова покраснел.

— Нет. Я уже говорил, что в баллоне «Пустельги» было слишком мало газа; она пролетела мимо, них словно раненый вездесущий. И конечно, они не ждали его так быстро.

Внутренне разгневанный Ольвани не позволил своим чувствам проявиться внешне. Он не хотел показать этому человеку, что расстроен. Он мечтал о дне, когда не будет иметь вообще никаких дел с персоналом Флота, а также с большинством других людей, которые сейчас стояли у власти на Лоури. Разве что только подписывать приказы с поручением выполнять работу…

Все еще возбужденный Джергенс продолжал:

— Мое личное мнение таково, что «Пустельга» не могла выжить. Когда в блимп закачано так мало газа, как в этот…

Ольвани холодно сказал:

— Все это ты объяснял мне четыре дня назад. Ты и тогда не был уверен, но блимп могли накачать перед самым уходом. Если они. ушли на два дня раньше срока, значит, ты целых два дня держал эту важную информацию при себе и не передавал ее мне. Почему?

Джергенс угрюмо посмотрел на него.

— Вы знаете, я не гражданский и не могу приходить сюда, когда захочу! Вы запретили мне пользоваться посредниками. Кроме того… я сам получил эту информацию только сегодня.

Ольвани потер руки и, сложив их перед собой на столе, посмотрел на них. Он не мог позволить себе лицо назвать этого человека дураком и поставить под сомнение его способности. Источник информации не должен иссякнуть. Он заметил, что кожа на его руках сморщилась больше, чем это было совсем недавно, и нахмурился. Он не стар! Возможно, ему надо питаться немного лучше. Естественно, он не мог позволить себе явную роскошь, если хотел сохранить политическую поддержку населения. Но немного тайно переправленных продуктов… Джергенс продолжил:

— Во всяком случае, это наш шанс, или нет? Я имею в виду, если «Пустельга» потерпела крушение. Думаю, я смогу навязать определенное мнение и объявить…

Ольвани, скрывая холодный гнев, произнес:

— Мы не сможем этого сделать. Полагаю, это может оказаться ошибкой. В том случае, если они все–таки вернутся или, по крайней мере, если они как–то сумеют передать сообщение, тогда твое мнение рикошетом ударит в нас.

— Вы ничего не знаете о блимпах и действиях Флота, — сказал Джергенс. — Даже если, «Пустельга» уцелела после этого спуска, Джеран должен пробраться а страну ущелье в, чтобы получить гелий. Блимпы Мэдерлинка почти наверняка перехватят его там. Но даже если он перехитрит их и доберется до одного из гуано–островов в открытом море — при таком положении вещей у него остается шанс сделать это, если, конечно, он выдержит достаточно долго — шансы на то, чтобы еще раз проскочить блокаду и вернуться на столовую гору, практически равняются нулю. Возможно, вы даже не представляете, какая плотная блокада окружает нас. Курицы Мэдерлинка несут на себе, по крайней мере, четыре дюжины планеров, способных держаться в воздухе часами.

— Вопреки тому, что среди некоторых из вас Джеран не пользуется популярностью, — сказал Ольвани, — до меня дошла информация, что он очень компетентный офицер Флота. И если, я не ошибаюсь, в безлунную ночь блимп сможет найти какой–нибудь способ, чтобы вернуться на Лоури.

Джергенс снова нахмурился.

— Через блокаду, подобную этой…

Ольвани едва сдерживал свое раздражение.

— У меня больше нет доверия к офицерам Флота Мэдерлинка… — он остановился и начал заново: — Я предупреждаю, мы не должны распускать никаких слухов. Как ты объяснишь знание того, что они проскочили? Может, ты хочешь рассказать им, из каких источников ты получаешь подобную информацию?

Джергенс стал совсем багровым.

— Вы считаете, что я полный идиот? Я говорил только об определенным образом сформулированном мнении. Мы знаем, что «Пустельга» имеет очень мало газа. Мы знаем, что в то время, когда она отправилась в рейс, корабли вражеской блокады стояли около Северограда. Единственное, что они могли сделать, это быстро скользнуть вниз и попытаться пройти под ними!

— Ты снова пытаешься напомнить мне, что я слишком мало знаю о блимпах, — сказал Ольвини. — Теперь я хочу напомнить тебе, Джергенс, что ты абсолютно ничего не знаешь об общественном мнении. Определенный процент людей — должен признать, что этот процент не маленький — довольно глуп и полон надежды, что «Пустельга» вернется прежде, чем будут заключены какие–нибудь соглашения с Мэдерлинком. Они никогда не признают логику, даже если будут находиться на грани голодной смерти. Между прочим, они упрямо не станут верить никаким плохим известиям о «Пустельге», пока не получат неопровержимых доказательств. Но ты сам признаешь, что дать их мы не можем. — Он снова потер руки и, не мигая, уставился на офицера Флота. — Во всяком случае, ты думаешь, что старый Клайн, услышав это, не заметит, что ты действуешь нечестно? Ты думаешь, что сможешь перехитрить его?

Джергенс снова покраснел и отвернулся.

— Клайн не будет жить вечно.

Ольвани почувствовал, что его губы скривились от отвращения к Джергенсу, но снова овладел собой.

— К несчастью, мне приходится действовать в настоящем, а не в будущем. А сейчас извини меня… И пожалуйста, в дальнейшем постарайся доставлять мне важные новости побыстрее. Я не могу платить деньги за плохую работу.

Джергенс покраснел еще больше, встал и, не говоря ни слова, вышел.

Ольвани задумчиво посмотрел ему вслед. Он очень сильно давил на Джергенса, но все же не думал, что тот наберется храбрости и начнет бунтовать. Было бы неглупо подготовить что–нибудь… Он устало вздохнул. Эти вынужденные интриги отнимают так много времени. Кажется, что Ольвани сам должен планировать все от начала и до конца. Даже среди его полных приверженцев было так мало тех, кто мог абсолютно все продумать и действовать как надо.

Он рассеянно потрепал свою маленькую остроконечную бородку. Люди слишком ленивы и невнимательны. Конечно, в большинстве случаев само общество было виновато в этом.

Даже общественность Мэдерлинка не была так… так логична и эффективна, как дол лена была быть. Но судьба, размышлял он, благосклонна к нему, и, когда придет время, после того как Мэдерлинк послужит его намерениям, он сможет, перехитрить своих бывших союзников. Он не будет торопиться и все тщательно спланирует; и, конечно, он начнет с того, что полностью разоружит военных Лоури. Некоторый период, после того как люди Лоури низко поклонятся Мэдерлйнку, он будет вилять хвостом перед высокомерным правительством Мэдерлинка: заплатит определенную сумму дани, которую они, несомненно, потребуют; отдаст им господство над гелием и гуано–островами; будет упрашивать и умолять их, когда ему что–нибудь потребуется. Все это будет продолжаться до тех пор, пока они не сочтут целесообразным поручить ему управлять Лоури.

Нет, Мэдерлинк не сможет долго держать превосходство. Нет никаких сомнений, что такое высокомерное империалистическое общество в конце концов развалится от разъедающего его сонного яда. И между тем, последовательно вводя в жизнь свои тщательно разработанные планы, свою разумную систематизацию населения Лоури, свою умелую переориентацию школ, промышленности и системы распределения, свой крепкий, но благосклонный контроль над распространением новостей, он намеревался вырвать с корнем всю ерунду, которая сейчас вводила в заблуждение народ… В этом построенном им обществе, освобожденном от раздутых до огромных размеров бесполезных расходов, усилия каждого будут посвящены сельскому хозяйству, промышленности и их общим целям. Да, Лоури должна будет продвинуться вперед со скоростью света!

Конечно, на некотором этапе здесь, в той или иной форме, установится временное могущество военных, чтобы они могли сбросить кандалы приходящего в упадок Мэдерлинка. Точные детали он разработает в будущем, в зависимости от развития событий. Сначала Лоури должна выпустить бутон начала процветания; люди должны фантазировать в своих коллективных усилиях. Каждый обязан служить Государству, чтобы в один прекрасный день Государство могло лучше служить людям…

Он нахмурился и снова посмотрел на свои руки. Эти морщины не могут быть признаком старости. Нет, он не состарится — его судьба не допустит этого! Несмотря ни на что; ему было всего тридцать четыре года (равноценно пятидесяти девяти земным) и он еще совсем не стар. Он чувствовал себя абсолютно здоровым. Его живот был втянут и на нем не было даже признаков дряблости; его мысли были отточены, а память надежна, как никогда раньше. Нет, он выдержит и закончит свою работу. Это ему гарантирует его предназначение.

6

Держась одной рукой за вертикальную стойку, Рааб сидел на передних перилах и наблюдал, как колеблющаяся тень «Пустельги» мягко ползет по холмистой земле. Джунгли остались далеко позади них, и кроме того, они уже миновали зону прямых высоких деревьев, где добывали не уступающий в прочности бамбуку строевой лес. Покрывающая Землю трава грелась в теплых лучах осеннего: солнца Дюрента. Ее цвет был чуть зеленее, чем у светло–желтой соломы. Огромные стада жвачных животных с толстой рыже–коричневой шкурой, напоминающие рогатых гиппопотамов, тихо паслись по беретам ручьев и множества озер, разбросанных друг от друга на небольших расстояниях. Вездесущие, словно толстые крылатые угри, хлопали; крыльями и, извиваясь, перелетали от озера к озеру, совершая свои таинственные миграции. Здесь, на сотню миль севернее джунглей, крупные крылатые хищники, способные побеспокоить жвачных животных, встречались крайне редко, хотя иногда какой–нибудь вездесущий монстр бросал свое насиженное место я, набрав три иди четыре тысячи футов высоты, добирался сюда за легкой добычей.

Стадо; насчитывающее около дюжины быстроногих пожирателей травы, напоминающих лошадей с лосиными головами, изо всех сил убегало от тени «Пустельги». Они бежали по открытым лужайкам, не приближаясь к воде, и наконец, резко свернув и сделав круг, остановились, задрали вверх головы стали смотреть на блимп. Рааб знал — раньше они видели множество блимпов и сейчас не были сильно возбуждены. Только инстинкты заставляют их бежать, даже если их никто не преследует.

Он остановился западнее Большой Песчаной реки, в то время как обычные северные маршруты от Платформы проходили по территории, лежавшей дальше к востоку, где их могли ожидать враги. За слишком большой риск иногда приходится расплачиваться.

Далеко впереди, с запада на восток, вдоль горизонта вытянулась толстая серая линия, выглядевшая с расстояния туманной и мерцающей. Через неровные промежутки эту серую линию прорезали тонкие к черные вертикальные линии, напоминающие нитки (хотя не все эти нитки были одинаковы по толщине). Толстая серая линия образовывалась обрывистым южным краем страны ущельев, а вертикальные черные нитки обозначали выходы из ущельев. Когда–то эта широкая линия обрывистых скал омывалась волнами моря, довольно мелкого в этой зоне; и лужайка, находившаяся под ними, тогда тоже являлась морским дном. Но позднее море отступило к своим настоящим позициям, где и находится уже многие миллионы лет.

Все знали предполагаемую теорию образования страны ущельев и то, что Рааб видел в свои прежние путешествия, казалось, подтверждало ее. В далеком прошлом, когда морская вода покрывала всю планету, ужасные приливы и подводные течения делали наносы, наслаивающиеся друг на друга в течение долгого времени и впоследствии превратившиеся в континент, который занимал площадь в четверть миллиона миль и имел выходы вулканических пород. Первоначально этот континент полого спускался от каменных образований, ставших потом столовыми горами, к морскому побережью. Но со временем, возможно, благодаря пагубным осадкам поверхности планеты, эта огромная подошва перед каменными образованиями исчезла, и вершины столовых гор оказались изолированными от окружающего мира двумя сотнями миль неприступных отвесных скал.

Необъятный древний прилив магмы, расплавляющей камни, выплеснулся на поверхность; охлаждаясь, магма, словно высыхающая в поле грязь, образовала ажурные пилообразные трещины; скальные структуры, лежавшие в основании, так и не расплавились, поэтому остались неповрежденными; и теперь, скрытая под толстыми отложениями, в некоторых местах достигающими более тысячи футов, бывшая поверхность превратилась в скальное основание страны ущельев. Вертикальные и расширяющиеся у основания ущелья были ни чем иным, как острыми трещинами. Некоторые были частично завалены, некоторые вертикально уходили вниз, на глубину полных трех миль от вершины и упирались в скальное основание. В некоторых местах обвалы образовывали темные пропасти, которые никогда не знали воды, если не считать дождевой, выпадающей в определенное время года, и не знали света, кроме мельчайших лучей, что смогли прорваться вниз от вершины. Эрозия, землетрясения и небольшая вулканическая деятельность в течение долгих веков в некоторых местах расширили эти ущелья, в некоторых сузили и образовали большие или меньшие пустоты, которые позднее покрылись участками почвы.

В отдельных ущельях обрушившаяся верхняя часть стен не упала на дно, а застряла где–то посредине и образовала различные по величине черные тоннели, по одним из которых текли реки, а по другим нет.

К северу от страны ущельев располагалась зона, где несущие от моря влагу ветры сбрасывали воду в виде снега, который, растаяв, снова устремлялся к морю, поэтому в стране ущельев насчитывалось огромное количество рек и озер. Весной некоторые реки превращались в могучие гремящие потоки и, заполняя ущелья, могли достичь тысячи футов глубины. Напоровшись на завал, реки останавливались и образовывали озера, пока не находили нового стока, который впоследствии углублялся и расширялся течением. Внушающий благоговейный страх ежегодный прилив воды приносил с собой ил, гравий и камни, создавая временами изумительные скульптуры.

Терпеливо вторгаясь туда на протяжении веков, жизнь внесла свои изменения в страну ущельев. Местность, где было достаточно открытого пространства, солнечного света и воды, была усеяна плодородными долинами. Животная жизнь следовала за травой и деревьями до тех пор, пока там не собралась вся экология, происходящая, несомненно, от одного вида, особенно приспособившегося к местным условиям. Благодаря своей врожденной приспособляемости там преобладали вездесущие; они могли летать, плавать и ползать, а все это было необходимо в стране ущельев. Там не было огромных видов, которые наполняли джунгли ужасом ночных кошмаров, потому что для шестидесятифутовых монстров с их мускулистыми, но относительно небольшими крыльями, воздух был недостаточно плотный, так как страна ущельев находилась на высоте полутора миль над уровнем моря. Но все–таки там были достаточно большие, чтобы представлять определенную зубастую угрозу, вездесущие, длина которых достигала двадцати футов.

Каким–то образом — абсолютно непостижимым, если не верить, что жизнь обладает крайне неумолимой магией — менее приспособленные животные нашли свой путь даже в самые глубокие ущелья этой страны. Там, где на открытые пространства проникали солнечные лучи, существовали дюжины различных видов травоядных, включая и гиппопотамов — Рааб сейчас лениво наблюдал за их непрерывно жующими сородичами. Создания, напоминающие грызунов, скрывались в темных расселинах. Другие, как кролики, передвигающиеся прыжками, наполняли ущелья. Живущие на деревьях четвероногие, очень похожие на земных кошек, о которых Рааб читал в книгах, выискивали на ветвях гнезда вездесущих или спрыгивали сверху на спины опрометчиво зазевавшихся существ, живущих на земле.

Среди растительной жизни, большинство представителей которой были уникальны, королями Дюрента были плавуны–растения, что росли на длинных извилистых озерах средних высот, где световой поток, если не прямые солнечные лучи, создавал благоприятные условия.

* * *

Плавуны, хотя и существовали в других областях Дюрента, особенно хорошо приспособились в стране ущельев. Они росли в спокойной воде, глубина которой могла достигать двадцати футов, а их длинные корни тянулись ко дну и словно якорем цеплялись за грязь.

Над единственным, утолщающимся книзу, корнем плавал толстый и пористый (и поэтому плавучий) лист, достигающий пятнадцати футов в диаметре. На этих мягких растительных полях вертикально, на рост человека, поднимались зеленые ветви с маленькими листьями. Ветви располагались довольно близко друг к другу, но все–таки человек мог пролезть между ними.

В определенные сезоны в середине плавучего листа появлялся прямой толстый стебель, поддерживающий семенную коробочку растения. На Дюренте существовали и другие растения, размножающиеся воздушным путем, когда ветер уносил их семена, но это были маленькие растения; их семена уносились ветром за счет массы пушистых и шелковистых прядей. Семена плавунов достигали размеров головы человека, поэтому природа позаботилась о них и наделила большими, наполненными гелием шарами восьми футов в диаметре, которые поднимали семена над озером и уносили прочь из ущелья.

Как плавуны забирали гелий из воздуха (атмосфера содержала только четыре процента гелия) было загадкой ботаники. Одна теория, которая вполне удовлетворяла Рааба, предполагала, что в процессе роста растение использует другие составляющие воздуха, а гелий откладывает в шар. Газ, насыщающий клетки плавучего листа, был тем же гелием, хотя не таким чистым, как в шаре. Кроме того, в шаре газ находился под давлением, поэтому стенки непроницаемой растительной материи не сморщивались даже тогда, когда это хитроумное приспособление природы поднималось в более разреженный воздух.

В любом случае, плавуны вырабатывали гелий и наполняли им шар, который после созревания семян отрывался от пересохшего стебля и уносился в небо. Шар поднимался к солнечному свету на тысячу футов над краями ущельев и дрейфовал в воздухе пару сотен миль, пока через какую–то способность световое приятия или восприимчивость к восходящим воздушным потокам, а может, каким–нибудь чувством, что присущи животным, не находил новое озеро, подходящее для воспроизводства.

Эти шары плавунов и были источниками гелия. Конечно, блимпы могли отлавливать в воздухе освобожденные шары, но это было слишком утомительно, а для «Пустельги» вообще невозможно. Обычно блимп (в нормальные времена это были курицы или другие большие грузовые корабли) отыскивал озеро с созревшими семенами и, используя ручные меха, перекачивал гелий из шара в свой газовый баллон.

Рааб сомневался, что Мэдерлинк обладает такими же знаниями о стране ущельев и озерах плавунов, какие собрал он сам. Он думал, что, когда придет время собирать урожай плавунов, он сможет избежать встречи с вражескими блимпами.

Первую часть своего плана он все–таки выполнил.

Он повернулся и посмотрел на корму корзины. Усталые руки и спины гребцов двигались сейчас быстро и согласованно, только взмахи маленького Поки Рейджера были несколько вялыми и неуверенными. Для разношерстного, набранного с таким трудом экипажа они принимали все более приемлемый вид, и он надеялся, что они выдержат до конца. Продовольствие, находящееся. на борту «Пустельги», нельзя было назвать превосходным, но теперь они добрались до страны ущельев, и Рааб хотел попытаться поохотиться, потратив день–два на это, а также насобирать орехов, зерен и зелени. В таком рейсе люди должны питаться гораздо лучше, чем они могли позволить себе на Столовой Горе Лоури.

Он посмотрел в южном направлении. Едва видимая в тумане, Лоури выделялась над самым горизонтом. Вы могли бы различить ее очертания, если бы знали точно, куда смотреть. При постоянной работе веслами и попутном ветре, скорость которого в среднем составляла два узла, за два дня «Пустельга» покрыла довольно большое расстояние.

— Хорошо снова оказаться в воздухе, Рааб, — сказал Эммет Олини. Рааб, горло которого немного сжалось от волнения, посмотрел на триммера и кивнул.

— Да. Но нам еще надо добраться до входа в ущелье и пересечь его. — Он посмотрел вперед, где неясно вырисовывались потрескавшиеся стены обрывистого края страны ущельев. — Я думаю, мы подойдем к утесу и двинемся вдоль него на восток. Мы находимся примерно на сорок миль западнее Большой Песчаной Реки, и, по моему мнению, приток протекает где–то в семнадцати милях восточнее нас.

— Это точно, капитан.

Они закончили свой путь к востоку вдоль утеса. Здесь не было никаких признаков находящихся вблизи вражеских блимпов или планеров.

«Пустельга» сейчас двигалась на высоте около пятисот футов над основанием утеса и примерно на таком же расстоянии от края страны ущельев. Внизу были разбросаны осыпавшиеся камни. На таком фоне она выделялась едва заметным пятнышком, ползущим в воздухе.

Тем не менее руки Рааба вспотели; хотя вероятность того, что блимп будет перехвачен здесь, прежде чем капитан введет это создание чистого неба в черную дыру, была небольшой, он не мог не испытывать волнения.

Чистый ручей, покрытый пятнышками бурунов над подводными камнями, вытекал из этой черной дыры в основании утеса. Своеобразное узкое ущелье над этим ручьем раскалывало утес и уходило вверх так далеко, как позволял разглядеть глаз. Рааб ждал, когда солнечные лучи осветят эту трещину, достигающую ширины двадцати футов; нет, Рааб не надеялся рассмотреть что–нибудь, в самом ущелье, просто на входе ему надо было хоть немного света, так как Шустельга» не могла сразу окунуться в абсолютную темноту.

Время приближалось. Он тяжело вздохнул.

— Бен, я сам поведу ее. Весла левого борта — четверть удара. Назад… стоп… тяни! — Он взглянул на Олини. — Сжатие впереди на пол–оборота. — Он выждал, пока накренившаяся вперед «Пустельга» не нацелилась носом на ущелье. — Весла правого борта — четверть удара, — некоторое время он отсчитывал ритм, затем приказал: — Все весла стоп! — Теперь, по мнению Рааба, они точно направлялись в ущелье, учитывая поправку на слабый бриз с правого борта. Когда «Пустельга» войдет в ущелье и углубится на несколько ярдов, этот ветерок исчезнет, должен исчезнуть. — Сжатие на четверть оборота на корме и впереди.

Храповики щелкнули, веревки заскрипели, и «Пустельга» немного опустилась.

В своем обычном состояний она хорошо слушалась руля на этих высотах. Сейчас они были точно над ручьем.

— Убрать четверть оборота сжатия впереди. Все весла — четверть удара! Назад… стоп… тяни!

«Пустельга» медленно приближалась к черному отверстию.

Она теперь выровнялась, и у дары весел больше не отклоняли ее ни вверх, ни вниз. Достаточно ли они опустились вниз, чтобы пройти свободно под каменным потолком? Да… лучше больше не спускаться и оставить резерв высоты, потому что в ущелье могли произойти новые обвалы во время последнего половодья.

Они ровно скользнули в отверстие. Глаза Рааба всматривались в расстилающийся впереди мрак. Он был рад, что рядом с ним находится Олини; опытный представитель Флота, который управлял наклоном корзины, знал, как избежать опасностей. Кроме того, что острейшие камни могли проткнуть слабый баллон «Пустельги», она могла зацепиться оснасткой и сломать что–нибудь, а это значило, что им придется испытать несколько неприятных моментов, остановиться для ремонта и…

— Мы прошли точно, капитан, — сказал Олини, словно угадав беспокойство Рааба.

Рааб с благодарностью посмотрел на него.

— Все весла — стоп.

Они прошли довольно далеко внутрь ущелья, и свет от входа едва пробивался сюда, а он хотел, чтобы их глаза привыкли к темноте. Он думал предостеречь гребцов, что «Пустельгу» может снести к той или иной стороне и что они должны быть готовы вовремя оттолкнуться веслами, но решил этого не делать — пока все шло нормально, а ближайший отрезок пути проходил по прямой.

Впереди, где наклонный тонкий луч света пронзал ущелье, поблескивала поверхность ручья. Все–таки свет, проникающий в ущелье, давал тусклое освещение, и он мог видеть пространство, тянувшееся до первого плавного поворота. Он с облегчением вздохнул.

— Бен, ты будешь отсчитывать ритм? Пока всем грести в полсилы.

* * *

Входное отверстие осталось далеко позади и было не видно. Зажженные лампы были развешаны на перилах под газовым баллоном. Чтобы получить больше направленного света, одна сторона каждой лампы была закрашена белой краской. Рааб мог видеть проплывающие по обеим сторонам каменные стены (хотя на некотором расстоянии впереди и за кормой, насколько это позволял слабый рассеянный свет, можно было разглядеть и потолок).

— Сохраняй наблюдение, — сказал он Олини и, обойдя метатель гарпунов, подошел к борту, чтобы проверить привязанные длинные тонкие щупы. Затем он проверил их на противоположном борту. Он не думал, что они понадобятся прямо сейчас — он чувствовал, что в этом проходе лампы обеспечат безопасность — но в дальнейшем, на особенно темных участках ущелья эти щупы могли пригодиться. Привязанные к перилам на носу и на корме, они торчали в разные стороны, словно усы ночного вездесущего.

Казалось, до сих пор все шло нормально. На поверхности солнце должно было уже клониться к западу.

— Бен, через несколько поворотов с правого борта будет довольно большая пещера, чтобы «Пустельга» могла войти в нее. Когда мы доберемся до нее, ты свернешь туда. Мы встанем там на якорь, поедим и час отдохнем.

Спрейк что–то пробормотал, подтверждая получение приказа. Рааба уже утомило его мрачное настроение, но он не стал заострять на этом внимание и вернулся к передним перилам.

* * *

Пока Бен Спрейк довольно уверенно проходил повороты, Рааб всматривался в расстилающуюся впереди темноту. Еще несколько ярдов, и передние лампы выхватили вход в пещеру.

Что–то внезапно заставило Рааба напрячься.

— Все весла — стоп! — Он услышал вздох Бена и ворчание экипажа. — Триммерам приготовиться!

Некоторое время он, напрягая глаза, всматривался в неопределенную темную массу, которая с одной стороны частично запруживала маленькую подземную речку. Белая вода, едва видимая (и слышимая) отсюда, раздраженно огибала это препятствие. В этой темной массе, которая могла оказаться гигантским вездесущим, хотя Рааб даже не представлял себе, что он мог здесь делать, не было даже намека на движение.

«Пустельга» сошла с курса и начала рыскать по сторонам.

— Все весла — четверть удара! — он начал отсчитывать ритм, затем крикнул: — Бен! — и младший алтерн подхватил счет.

Очень медленно «Пустельга» повернула нос. Свет ламп постепенно высветил темную массу впереди. Рааб глубоко вздохнул:

— Эммет, тебе ничего не напоминает эта?..

— Да, Рааб. Это пустой газовый баллон, упавший на корзину. Небольшой блимп…

— Это «Сова»! — голос Рааба был взволнован. — Она не прошла здесь! Сражение… убиты… но она просто не прошла здесь!

— Капитан, — спокойно спросил Олини, — может, на ней есть сообщение для наших куриц?

Рааб выдохнул и снова глубоко вздохнул.

— Возможно.

Он дрожал так, словно искупался в самом холодном ручье страны ущельев. Он попытался взять себя в руки. Очень ярко он представил себе, как «Сова» двигается в темноте по этому ущелью, и ее лампы, как у «Пустельги», светят вперед, а затем внезапная засада! Свист стрел и гарпунов, и труп «Совы» падает вниз. Предательство… Измена…

Он вытер вспотевшие ладони о свои брюки. Если сейчас их тоже поджидает засада, он уже ничего не сможет сделать. «Пустельга» представляла из себя прекрасную невооруженную мишень; у них даже не будет времени взять луки и достать из бортовых шкафчиков стрелы для обороны.

— Убрать четверть оборота сжатия впереди и на корме! — Едва ли враги (даже если им известно это место, а все говорило за это) успели добраться сюда раньше «Пустельги», подумал он. Но если он ошибается… — Все весла — четверть удара — хрипло приказал он.

«Пустельга» медленно двинулась вперед. Теперь он ясно видел обломки потерпевшего крушение блимпа.

— Сжатие на четверть оборота впереди и на корме, — он сурово и прямо стоял у передних перил, готовый принять на себя первые стрелы, если они все–таки прилетят. Черная пустота пещеры зияла почти у самого борта. — Весла правого борта — стоп! Триммерам приготовиться! Мы входим и встаем на якорь.

Тихо, если не считать слабого скрипа весел и оснастки, а также шума крови, пульсирующей в висках Рааба, старая «Пустельга» медленно проплыла над поверженной сестрой и повернула в пещеру. Рааб взял лампу и наклонил ее, чтобы свет шел под углом вниз. Осыпь гравия может представлять хорошее место… Опустив корму, корзина слегка наклонилась… Надо приготовиться перепрыгнуть через перила и перебежать к линии больших валунов…

— Все весла — стоп! Сжатие на один, оборот впереди и на корме!

* * *

Рааб поставил часовых вверху и внизу по течению речки, так что пещера оставалась посредине, и это было все, что он мог сделать для безопасности.

Несколько минут ушло на то, чтобы стащить пустой газовый баллон «Совы» с ее корзины.

Этот прорезиненный саван не позволил вездесущим и другим обитателям реки забраться в корзину. Рааб подавил подступившую к горлу тошноту и заставил себя снова посмотреть туда.

— Стрелы Мэдерлинка, все точно! В засаде здесь, вероятно, было не менее пятидесяти лучников. И, по крайней мере, два метателя гарпунов, установленных в пещере. Никто на борту «Совы» даже не получил шанс взять лук в руки!

— Я знал обоих триммеров и большинство членов экипажа, — тихо сказал Олини. — Они были хорошими парнями. Но все–таки некоторые из них должны были выбраться со своих мест!

Рааб мрачно покачал головой.

— Они были утыканы стрелами прежде, чем смогли понять, что происходит. Они представляли из себя прекрасную мишень — не гребли и сидели в ожидании очередного приказа. «Сова» вообще не двигалась.

Олини бросил на него быстрый взгляд.

— Откуда ты это знаешь, Рааб?

Палец Рааба неистово пульсировал. Широким шагом он подошел к передним перилам корзины, перегнулся через них и открыл дверку маленького шкафчика, приткнувшегося в правом углу. Такой же шкафчик был на борту «Пустельги», и Олини, когда не был занят, сидел на нем. Одна сгнившая кожаная петля отвалилась и дверка обвисла.

— Кто–то на борту знал, что должно произойти, — мрачно сказал он. — И стрелы не попали в него. Прежде чем газовый баллон обрушился на корзину, он успел выбраться из нее. И, кроме того, он прихватил с собой лаг и вахтенный журнал «Совы»!

Экипаж безмолвно смотрел на него. Спустя некоторое время Олини сказал:

— Возможно, ты прав, Рааб, среди экипажа нет его капитана. Кто был командиром? Ты знаешь?

Рааб кивнул.

— Капитан Мэйкл. — Некоторое время он стоял, опустив руки вдоль тела, кулаки сжаты и маленький палец пульсировал. — Нам лучше позаботиться о своих делах. Я не думаю, что после этого мы останемся здесь!

Бен Спрейк, который больше молчал после этого ужасного открытия, вдруг подал взволнованный голос.

— Один из триммеров на борту «Совы» был моим двоюродным братом. — Он посмотрел на тело одного из них и быстро отвернулся. — Наименьшее, что мы можем сделать для них, это похоронить с почестями. Там, в глубине пещеры, есть песок, а потом сверху мы можем навалить камни…

Рааб почувствовал, как гнев закружил ему голову, и повернулся к младшему алтерну.

— Ты не понимаешь, что враги, напрягая все силы, разыскивают нас? И ты хочешь задержаться здесь, чтобы похоронить трупы годичной давности?

Бен немного замялся.

— По крайней мере, мы можем сбросить их в реку.

— Ты думаешь, что один такой умный? — огрызнулся Рааб. — Как ты считаешь, что решит капитан вражеского блимпа или пилот планера, увидев плывущие вниз по реке трупы? — И тут же, пожалев о своей легкомысленной вспышке, добавил: — Большинство мужчин, которые погибли в бою, остались не похоронены.

— Здесь было другое, — упрямо сказал Бен, — они двигались к морю. Я не думаю, что ты отрицаешь право на уважение…

Рааб, стараясь не выйти из–под самоконтроля, шагнул к Бену.

— Это глупое замечание. Вспомни, что мой отец — так же, как и твой — погиб в бою!

Бен свирепо посмотрел на него, на его пухлом лице появились признаки мятежа.

— Во всяком случае, — с дрожью в голосе сказал он, — я уверен, что мой отец не был предателем.

Даже если он и пытался, Рааб не смог сдержать свои рефлексы. Его правая рука поднялась, согнулась в локте и отвелась назад, а потом рванулась вперед к челюсти Бена. Удар, в который он вложил все бешенство, кипевшее в нем и сдерживаемое в течение года, принес некоторое облегчение, переходящее почти в экстаз. Бен пошатнулся, отступил назад и тяжело упал на гравий. Приподнявшись, он оперся на локти, но так и остался лежать, глядя снизу вверх на Рааба. На его лице появилось выражение удивления, обиды и, возможно, след раскаяния. Со сжатыми кулаками. Рааб шагнул вперед и некоторое время стоял над ним. Только одна мысль сжигала его полуконтролируемый мозг. «Если он поднимется, я убью его… Я буду бить его, пока он не превратится в бесформенную массу…»

Но долго жаждать крови своего товарища отрочества, который, к тому же, не проявлял ни малейшего желания продолжать драку, было невозможно. Наконец Рааб справился с обуревающими его чувствами.

— Все на борт, — коротко сказал он, повернулся и зашагал к «Пустельге»; взявшись за свисающую веревку с узлами, он начал подниматься, используя для этого только слабо дрожавшие руки, которые, казалось, стали вдвое сильнее.

Через некоторое время, когда они были уже в пути, он пожалел, что ударил Бена. Это ничего не доказывало, а только показало его уязвимое место и ненависть ко лжи об отце. Но что еще он мог сделать?

Сжимая перила обеими руками, он стоял чуть наклонясь вперед, и всматривался в ту сторону, куда носовая лампа отбрасывала тусклый свет. Бен на корме мрачным голосом отсчитывал ритм, стараясь показать себя более обиженным, чем есть на самом деле. Когда он поднялся на борт, Рааб заметил, что в одном уголке его рта была маленькая струйка крови. Но в прежние годы Рааб и большинство других молодых людей получали много подобных ударов в юношеских играх или полусерьезных драках.

Конечно, Бен не часто принимал участие в таких приключениях.

Гребцы покрякивали от прилагаемых усилий. Казалось, они тянули весла на пределе своих возможностей. «Пустельга» была слишком уязвима, слишком беспомощна в ловушке этого длинного тайного прохода. Он спросил экипаж, не хотят ли они остановиться и поесть сэндвичей, но оказалось, что все, как и он сам, хотели скорее выбраться отсюда.

Выход из тоннеля был, по крайней мере, импозантный: не очень широкое вертикально поднимающееся отверстие, возникшее в результате каких–то катаклизмов, в котором протекающий здесь ручей падал вниз на милю глубины. Шум водопада был таким оглушающим, что Раабу приходилось отдавать свои приказы жестами. Слабые гребки веслами очень медленно — в три раза медленнее, чем должно было быть при нормально накачанном газовом баллоне — поднимали «Пустельгу» вверх.

Рааб постоянно думал о том, что может случиться, если наверху их поджидают вражеские блимпы. В свете второй, самой яркой луны (когда они приблизятся к выходу, он, конечно, погасит лампы) «Пустельга» станет жалкой мишенью. Если гарпуны сразу пронзят ее газовый баллон, им не придется даже тратить стрелы — падение вниз по этой черной оглушающей трубе, по которой они в данный момент поднимались, успешно завершит начатое ими дело.

Но врагов не было. Они медленно поднялись в лунном свете и прежде чем дали себе возможность расслабиться, выровнять дыхание, предоставить отдых болевшим спинам и пожевать сэндвичи, полчаса неистово гребли, стараясь как можно дальше уйти от этого места. Рааб тоже сидел на весле рядом с Поки Рейджером. Немного отдохнув, они продолжили свое путешествие, но в более терпимом ритме. На этой высоте воздух был примерно такой же, как дома.

К восходу солнца они почти добрались до известного Раабу укрытия, где можно было отдохнуть, постирать одежду и пополнить свои запасы.

7

Держась в тени каменного утеса, Рааб внимательно изучал долину, к которой привел «Пустельгу». Крутые стены, которые, вероятно, были кратером древнего вулкана, образовывали яму около полутора миль в диаметре и почти полмили глубиной. Река, когда–то пробившаяся сюда, образовала озеро, принесла слой почвы, осевший на дне, а когда нашла себе другое обходное русло, предоставила озеру возможность подпитываться из небольших местных ручейков. Озеро сжалось до нескольких сотен ярдов в диаметре и обнажило плодородную почву, которая в избытке получала солнечное тепло, если не считать участка вдоль южного утеса, где почти всегда лежала тень.

Здесь в неторопливой поступи времени природа воссоздала траву, деревья и другую растительность. Возможно, этому содействовали и вездесущие, которые неумышленно переносили прицепившиеся к лапам семена растений, насекомых и всякую всячину из других районов. В конце концов на этой щедрой экологической базе обосновалась другая местная фауна, приспособившаяся к этой высоте и к здешнему климату. Рааб знал, что здесь были, по крайней мере, два земных вида, одичавших после первой высадки колонии и выживших в конкуренции с целым спектром вездесущих форм жизни Дюрента. Это были полосатые кошки и чайки, которые, очевидно, нашли здешнее окружение более гостеприимным, чем морское побережье (правда, на маленьких островках вдали от берега чайки тоже нашли пристанище). К разнообразной фауне Дюрента чайки добавили недостающие ей перья.

Сейчас в эту долину Рааба привлекало не обилие животной и растительной пищи, а то, что здесь было укромное место, не видимое с воздуха, куда он мог спрятать «Пустельгу». Это была каверна, расположенная в основании бросающего глубокую тень южного утеса. Высота ее от пола до каменного свода потолка составляла шестьдесят — семьдесят футов и, по крайней мере, на сотню футов она углублялась в утес, что позволяло укрыть здесь гораздо больший блимп. Высокие деревья с прямыми стволами и круглыми листьями росли так близко к каверне, что полностью закрывали ее своими вершинами; они создали такой эффективный экран, что даже ночью там можно было разводить огонь, не опасаясь быть обнаруженным.

Он в последний раз окинул взглядом долину; кроме медленно передвигающегося по открытому большому лугу стада пасущихся животных, здесь и там перелетающих вездесущих различных размеров, он не заметил никакого движения. Он вытянул шею, чтобы осмотреть как можно больше неба, скрытого газовым баллоном, встретил взгляд триммера Олини, усмехнулся и пожал плечами.

— Насколько я знаю, здесь нет другого способа произвести разведку, кроме как спуститься на землю и пройтись ножками. Все весла — пол–удара. Триммерам приготовиться.

«Пустельга» выползла из тени и двинулась над долиной.

— Сжатие впереди на полтора оборота. — Она опустила нос. — весла левого борта — стоп! — «Пустельга» начала поворачивать, продолжала снижение, встретила тень южного утеса и пересекла ее. — Все весла — пол–удара. — Теперь она прекратила поворот и мягко заскользила вниз вдоль утеса. — Все весла — стоп.

«Пустельга» шла по инерции, медленно теряя высоту. Рааб всматривался вниз, пытаясь определить местонахождение скрытой за экраном деревьев каверны. Даже находясь так близко, он не видел ее, но надеялся, что узнает характерную выпуклость утеса над ней.

— Все весла — реверс! Четверть удара — реверс! Назад… стоп… толкай. Назад… стоп…. толкай.

Экипаж не имел большой практики в таком виде передвижения, и поэтому взмахи были короткими и несильными. Но это уже не решало дела: «Пустельга» перестала двигаться вперед и медленно оседала вертикально вниз.

— Убрать впереди пол–оборота сжатия. — Он ждал, чувствуя мягкое покачивание корзины и наблюдая, как уплывающий вверх утес двигается все медленнее, медленнее… — Убрать впереди одну восьмую оборота сжатия. — Она все еще не выровнялась… Он подождал еще, давая ей возможность медленно принять горизонтальное положение, и вдруг заметил старые пни, где много лет назад срубили деревья, расчищая вход в каверну. — Убрать четверть оборота сжатия впереди и на корме. Весла — вперед. Назад… стоп… тяни.

«Пустельга» начала входить в каверну, и ветви деревьев заскребли по газовому баллону, пощелкивая время от времени, когда сучки задевали оснастку. Рааб приостановил ее движение и позволил спуститься почти к самой земле, а затем приподнял ее нос и ввел под защиту каменного потолка.

— Сжатие на один оборот впереди и на корме. Мы должны срезать столбы, вбить их в землю и закрепить блимп.

* * *

«Пустельга» была закреплена. Рааб собрал высадившийся экипаж и сказал:

— Вы можете купаться и стирать одежду в ближайшем ручье, но остерегайтесь приближаться к озеру — там могут оказаться большие крепкие зубы, — он сделал паузу. — Лучше всего ловить рыбу в озере на заброшенный линь. Если для приманки вы используете насекомых, на крючок, вероятно, не попадется что–то слишком большое, но на всякий случай держите под рукой дубинки. Оставайтесь–вблизи укрытия и не бросайте вокруг ничего, что может быть замечено с воздуха. — Он в некотором замешательстве посмотрел на Бена. — Младший алтерн, если хочешь, можешь пропустить первую вахту, но оставь глаза открытыми и следи за общей безопасностью.

— Мы получили мыло? — спросил Джон Кадебек. — Большинство из нас не смогли принести его с собой.

Рааб кивнул.

— У нас есть мыло, но не очень много, поэтому постарайтесь, не расходовать его зря. — Он повернулся к Олини. — Ты, Эммет, и триммер Хэмпел проверьте всю оснастку блимпа. Так как вы первыми заступите на вахту и будете находиться поблизости, вам это не составит особого труда.

— Конечно, капитан. Во всяком случае, прежде чем я искупаюсь, пусть солнце немного прогреет этот ручей.

Рааб немного покраснел и усмехнулся — на самом деле он не взял на себя первую вахту совсем по другой причине. Он вынул из бортового шкафчика сигнальную флейту.

— Я собираюсь сходить в разведку и хочу, чтобы со мной пошли еще два человека. Вайнер, ты выглядишь не очень усталым — не желаешь пойти со мной? — Он посмотрел вокруг, отыскивая следующего претендента.

— Я тоже хочу идти, — сказал маленький Поки Рейджер прежде, чем Рааб сделал свой выбор. — Я тоже не собираюсь купаться в холодной воде и хочу немного размять ноги.

— Прекрасно. — Рааб достал три лука и колчан со стрелами. — Если у нас будет возможность, мы принесем немного мяса, но главное, что мы хотим разведать, это, известно ли врагу это место и появлялись ли они здесь. — Отойдя от экипажа, он добавил: — Не разбредайтесь далеко друг от друга и слушайте сигналы флейты. Один долгий звук будет означать, что мы нашли признаки посещения врага — в этом случае, каждый должен соблюдать особую осторожность. Два длинных звука — появление в небе блимпов или планеров. Серия коротких нот будет означать, что мы попали в беду и нуждаемся в помощи. Вы поняли?

Кадебек подтвердил это.

— Капитан, на сколько времени вы уходите?

— Мы вернемся еще до полудня.

* * *

Когда они вышли на открытую площадку, солнце уже пригревало, но предутренний холод еще чувствовался в тени утеса и в затененных рощах.

Рааб держался поближе к рощам и поэтому заметил планер, когда он был над серединой долины.

Он вытянул руку и затащил Вилли Вайнера под прикрытие. Они стояли и смотрели вверх сквозь редкую листву. Планер над ними держался на высоте около трех тысяч футов, сохраняя высоту, чтобы перескочить через окружающие утесы, и лениво двигался по кривой S–образной линии. Рааб нерешительно потянулся за сигнальной флейтой, но снова засунул ее в карман. Любой звук, способный преодолеть расстояние между ними и лагерем, мог быть так же услышан пилотом планера.

Поки Рейджер спросил тихим голосом:

— Капитан, это враг?

— Это образец Флота Мэдерлинка, — ответил Рааб. — Если в лагере его сразу заметили, он не будет представлять реальной угрозы, но он находится очень низко, а это значит, что курица недалеко.

— Почему, капитан?

Рааб посмотрел на тощего коротышку.

— Поблизости нет ни одного места, где мог бы приземлиться планер, поэтому курица будет ловить его в воздухе. Воздух здесь почти неподвижен, и на такой высоте он не сможет уйти в дальний планирующий полет.

— Сколько отсюда до ближайшего озера плавунов? — спросил Вилли Вайнер. — Вы — я имею в виду Флот — не устраивали базу в этой зоне?

— Около шестидесяти миль. Мы предполагали его занять. Но курица этого планера находится гораздо ближе — вероятно, не более десяти миль. Это значит, что нас активно ищут!

— Голого человека в ручье можно легко заметить, — сказал Вайнер.

Рааб вздохнул. Он и сам прекрасно знал об этом.

— Если это открытый ручей. Тот, что протекает вблизи «Пустельги», в основном, закрыт листвой. Хотя она не очень густая, но этого хватит, чтобы замаскировать находящиеся под ней предметы. Я только надеюсь, что они были осторожны. В данный момент я не могу воспользоваться флейтой.

Больше они не говорили и смотрели, как планер завершил очередной разворот над долиной и скрылся в северном направлении. Рааб с тревогой думал о возможном местонахождении курицы. В пределах десяти миль не было площадок, пригодных для планеров, но курица могла принести их с базы и послать в различных направлениях. Из этого вытекало, что некоторое количество куриц могло действовать в различных точках. Он мог наглядно представить себе принцип их действий: база является ступицей колеса, а вдоль каждой спицы расположены курицы. Он попытался припомнить местность в зоне поисков. Хотя он не собирался планировать что–нибудь прямо сейчас, но знать о существующих поисках было лучше, чем не знать.

— Капитан, раз они находятся так близко, — спросил Поки Рэйджер, — значит, мы вообще не получим гелий?

— Мы не пойдем к лучшим источникам, — рассеянно ответил Рааб. — Там есть дюжины маленьких озер с небольшим количеством плавунов, некоторые из них я хорошо знаю. Они расположены поблизости. Нас может удовлетворить одно из них, когда мы туда доберемся. На наше счастье, «Пустельга» так мала, что ей не требуется много гелия.

— А они знают это, как ты думаешь? — спросил Вайнер. — Или они ждут большой блимп?

Рааб почувствовал пульсацию своего маленького пальца. — Если учесть все, что случилось, — мрачно ответил он, — мы можем предположить, что. они точно знают, какой блимп прорвался через блокаду и его технические особенности.

* * *

Пилот планера не проявил никаких признаков того, что заметил нечто важное в долине. Возможно, он пытался их обмануть, но на это было не очень похоже. По крайней мере, один раз он снизился и сделал круг, чтобы рассмотреть все получше. В любом случае, исходя из того, как Рааб представлял себе систему поиска, здесь не должно было появиться вражеских планеров в пределах следующего часа, и с некоторым риском он, Вайнер и Рэйджер могли потратить на пополнение их небольших запасов это время.

Они пошли вокруг наибольшего открытого луга, чтобы ближе подобраться к пасущимся животным, которые были меньше большеголовых, напоминавших Раабу виденных им на картинках земных гиппопотамов, но, вероятно, это были родственные виды. У них были широкие морды, и поэтому они, набив полный рот, могли щипать десятидюймовой высоты луговую травку, не теряя ее, но все же не шли ни в какое сравнение с ходячими пожирателями травы, обосновавшимися в стране низких холмов. Вместо тяжелых и широко закрученных рогов у них были короткие и тонкие дуги. У них была рыжевато–коричневая шкура. Захватив полный рот травы, они то и дело вскидывали голову, и Рааб предположил, что эта привычка служила для стряхивания почвы с корней травы. По прежним путешествиям он знал, что эти животные весьма подвижны и очень быстро бегают, если их вспугнуть.

Он поставил Вайнера и отошел от него на пятьдесят ярдов, оставив Рэйджера посредине, не надеясь, что тот сделает хороший выстрел. Они уже выбрали молодого самца, который по только ему известным причинам отошел от стада на несколько ярдов в сторону рощи. Возможно, животное хотело за счет осторожности получить больше сочной травы.

Надеясь, что зверь подойдет ближе, Рааб выждал десять минут, но когда этого не произошло, вынул лук и, поскольку расстояние было большим, послал стрелу по слегка изогнутой траектории. Прежде чем она попала в цель, в воздухе уже была стрела Вайнера. Рааб признал, что это был хороший выстрел, хотя не сомневался, что у Вайнера крепкие руки. Обе стрелы попали в цель, но не совсем удачно: стрела Рааба застряла в правой лопатке, а стрела Вайнера пронзила грудь, не задев сердца.

Зверь испуганно взметнулся в воздух, повернулся и умчался прочь, прежде чем Рэйджер успел выпустить свою стрелу. Его запоздалый слабый выстрел поразил траву много ближе и на двадцать ярдов левее того места, где стояло животное.

Рааб посмотрел вслед быстро перебирающему ногами стаду и затем, забрав по пути Рэйджера, подошел к Вайнеру.

— Теперь, после того как одного ранили, мы начнем преследовать их.

Рэйджер выглядел слегка ошеломленным, словно впервые в жизни стрелял по живой мишени, а Вайнер лишь пожал плечами.

— А если они свернут в лес?

— Я так не думаю. Но все–таки мы снова обойдем их вокруг.

Так они и сделали. Когда они наконец под прикрытием деревьев осторожно приблизились к стаду, раненый зверь лежал в окружении других животных. Его бока тяжело вздымались. Даже если они не убьют его раньше, он умрет в течение нескольких часов, подумал Рааб, поэтому он не мог позволить ему страдать так долго, тем более у них не было времени ждать.

— А что случится, если я пройду вдоль той опушки и выбегу с той стороны? — нерешительно спросил Рэйджер. — Может быть, они побегут в вашу сторону?

Рааб посмотрел по сторонам. Во всяком случае, стадо может побежать боком к нему и Вайнеру.

— Хорошо, попробуем это сделать.

Они ждали. Рэйджер шел довольно тихо, и они не видели его до тех пор, пока он не выбежал неуклюжей рысью на луг, крича и размахивая руками. Стадо снова затопало ногами и под небольшим углом понеслось в сторону Рааба и Вайнера. Раненое животное немного замешкалось, пытаясь подняться на ноги, и они выпустили в него еще по стреле. Пошатываясь, зверь сделал несколько шагов и упал.

Испытывая слабую тошноту, которая всегда подступала, когда он убивал живых существ, Рааб выбежал на луг и перерезал животному горло своим кремниевым ножом. После этого они вытащили тушу под прикрытие, пронеся ее около четырехсот футов, содрали шкуру и разрезали на куски так, чтобы каждый из троих мог взять посильную ношу.

Не успели они отойти на достаточное расстояние, как увидели извивающихся вездесущих, которые слетались к точке, где они оставили останки животного.

* * *

Рааб отошел от каверны, где Олини развел два костра и поджаривал филе пойманного в озере вездесущего. Чтобы зажарить большие куски мяса, принесенные трио Рааба, он насадил их на вертел и пристроил над огнем.

Рааб пошел к устью ближайшего ручья, где, как сказал ему Олини, находились наиболее удачливые рыболовы. Их довольно потрепанная одежда, которую трудно было заметить с воздуха, была развешана на кустах для просушки. Четыре или пять человек продолжали забрасывать свои лини. Решив искупаться, Рааб начал было раздеваться, но, услышав низкий голос Кадебека, пошел вдоль берега озера, пока не наткнулся на представителя экипажа.

Кадебек сидел на корточках и чистил вытащенного из озера четырехфутового вездесущего. Он поднял глаза и кивнул.

— Олини сказал мне, что ты первый заметил тот планер и довольно быстро увел всех под прикрытие, — сказал Рааб.

Не разгибаясь, Кадебек сел на землю и вытянул вперед затекшие ноги.

— Один или двое купались на открытом месте, и я действительно предупредил их, но это было до того, как я заметил планер. Уверен, когда он проходил над нами, они уже скрылись.

— Хорошо, — несколько рассеянно ответил Рааб, наблюдая за ножом, которым пользовался крепыш. — Это металлический нож?

Кадебек поднял нож, лежащий около полу очищенной добычи, дважды воткнул в землю, чтобы очистить лезвие от крови, и ручкой вперед протянул Раабу. Рааб взял нож и стал рассматривать. Костяная ручка не представляла особого интереса, но лезвие… переходящее в рукоять под костяными накладками, оно было из единого куска темной бронзы. Рааб провел пальцем вдоль десятидюймовой режущей кромки. Это был великолепный металл; довольно толстый кусок шириной в один дюйм и длиной в восемнадцать дюймов. Если срезать металл, к которому крепилась рукоятка, можно было сделать еще одно маленькое лезвие. Цена такого ножа составляла годичный заработок гребца.

Рааб вернул нож хозяину.

— Спасибо. Я слышал много доводов за и против, а что ты можешь сказать, исходя из своего опыта?

Кадебек, казалось, обдумывал ответ и одновременно разрезал на ломтики крыло своей добычи. Это был обычный серебристо–серый вид вездесущих, у которого были немного короткие крылья, поэтому они, даже когда вырастают, не могут перелетать на длинные расстояния. Каждое крыло, насаженное на вертел и зажаренное, могло насытить взрослого человека. Кадебек взглянул вверх.

— У этого ножа есть и хорошие и плохие стороны. Лезвие твоего… — он кивнул на кремниевый нож с кожаной рукояткой, висевший на поясе Рааба, который имел каждый офицер Флота, — …может резать веревки, рубить деревья и не затупиться. Но бронза не ломается и не откалывается так легко, как кремний, и может быть заточена в несколько минут. Главная неприятность в том, что лезвие надо постоянно очищать и смазывать жиром, чтобы защитить от коррозии, и еще надо знать, какой жир можно использовать. — Он перевернул вездесущего, и вспорол ему живот. Острота лезвия была очевидна. — Кроме того, металлический нож тоньше кремниевого и его удобнее носить.

— Что правда, то правда, — сказал Рааб. — Это металл с Земли или местный?

— Местный, — усмехнулся Кадебек. — Чтобы достать столько земного металла, надо ограбить музей Оркета. А это местная бронза, неоднократно переплавленная, чтобы избавиться от слишком большого содержания цинка или чего–то еще. — Он аккуратно вырезал потроха вездесущего и ответил на так и незаданный вопрос Рааба: — Четыре или пять лет назад, когда был моложе и глупее, я истратил на него все свои сбережения. Позднее были времена, когда я находился на грани того, чтобы его продать, но всякий раз находил выход из положения и он оставался висеть на моем поясе. Возможно, я стал еще глупее, хотя уже не так молод.

Рааб пожал плечами,

— Я бы не стал так говорить, поскольку это превосходная вещь. — Он почти повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Олини уже обеспечил всех мясом, а ты только собираешься жарить этого суща.

* * *

Ближе к полудню Рааб помылся и закончил стирать свою одежду. Он развесил ее на кусты там, где она была бы не видна. В затененном ручье вода была еще холодной, но солнце, пробивающееся через листву, было теплым, И он вспомнил счастливые времена, когда дважды был здесь со своим отцом. Ходили разговоры об основании здесь базы отдыха Флота, но к тому времени, благодаря общественному мнению, Флот лишился дотации и начал приходить в упадок.

Надев еще сырые брюки, Рааб пошел к каверне, где в деревянных чашах была приготовлена горячая вода для бритья, побрился и подсел к экипажу, жующему куски вездесущего (мясо травоядных, посоленное, зажаренное и завернутое в тонкую кожу, могло дольше пролежать в пищевом шкафчике «Пустельги», находившемся на носу перед сидениями гребцов).

Позднее, когда впервые со времени отъезда с Лоури экипаж охватило веселое настроение, он решил из небогатых запасов выдать немного вина. Этого, разумеется, было слишком мало, чтобы кто–нибудь захмелел, но вполне достаточно, чтобы добавить немного веселья. Неожиданно Вилли Вайнер ухитрился извлечь из сигнальной флейты что–то, напоминающее музыку, кто–то начал стучать по пустым Деревянным, чашам, и возникло нечто похожее на хорнпайн.[1] Один из людей замычал старинную песню — бессмысленную и абсолютно немелодичную, которую привезли с Земли первые колонисты, и которая пережила многие поколения: «Джонни, твоя собака кусается, собака кусается, собака кусается…»

Рааб задумался о Земле. Само название — Земля — несло им сознание могущества, славы и неописуемой красоты. А может, это внушал чужой и негостеприимный мир Дюрента, остававшийся таким для многих поколений людей? Или это сохранившиеся инстинкты, вызывавшие ностальгию по земным видам деревьев и животных, которые ни один человек, живущий на Дюренте, даже не видел? Что, например, заставляло сильнее биться сердце Рааба, когда он видел гибкую грацию кошек, осторожно покидающих укрытия в этой долине? Такие чувства не возникали у него, когда он наблюдал за небольшими, совсем непохожими на них местными хищниками, живущими на деревьях.

Вероятно, нет — просто он слишком много разглядывал старые земные картинки и немного свихнулся на этом. Возможно, никто из его товарищей не чувствовал того, что смутно беспокоило его сейчас. После веселья, шумевшего полчаса назад, а теперь затихшего, такое настроение могли принести воспоминания о Столовой Горе Лоури, которую они могут больше никогда не увидеть.

Он почувствовал некоторую неприязнь к себе. Вероятно, единственный глоток вина сделал его слезливым; да и других тоже.

8

Подъем «Пустельги» был заметно медленнее, потому что взятые на борт запасы продуктов сделали ее гораздо тяжелее. Они погрузили более тонны мяса, полтонны клубней и других богатых крахмалом растений, несколько сот фунтов фруктов, ибо Рааб знал, что люди нуждаются в витаминах, а в десять балластных мешков были насыпаны орехи. Кроме этого они взяли почти сотню караваев плоского, испеченного на горячих камнях хлеба, так как хлеб, выпеченный из клубней на жире вездесущих, который они взяли на Лоури, почти кончился. На выпечку нового хлеба и приготовление подсоленного мяса ушли практически все запасы соли. Но сейчас им необходимо хорошо питаться.

Низко, над почти голой, каменистой вершиной древнего пласта магмы «Пустельга» двигалась к северу.

Сверху светила только одна луна, отдаленная и маленькая, но ее свет был таким слабым, что Рааб вообще не видел тень от «Пустельги». Когда взойдет одна из больших лун (первой должна взойти Золотистая), блимп станет заметен для глаз возможных наблюдателей.

Шутливо переговариваясь, люди легко тянули свои весла.

— С моральным состоянием нет проблем, Рааб! — заметил Олини.

Рааб всматривался в темноту.

— Пока нет, но довольно скоро у нас наступит подавленное настроение. Даже сейчас мы не можем позволить себе беззаботность. Факт, что над долиной больше не появлялись планеры, еще не говорит о том, что поиски прекращены.

— Если бы они знали, как мало газа в нашем баллоне, — сказал Олини, — были бы очень удивлены, что мы вообще уцелели после того спуска. По свисту, исходившему от нашего блимпа, они должны были определить, что мы спускались на довольно большой скорости!

— Да, — согласился Рааб»— Они предполагают, что мы провалились и потерпели аварию, я в этом не сомневаюсь, но поступая благоразумно, они могут только надеяться на это — не больше. Во–вторых, если только их шпионы не забрались выше, чем я думаю, они не могут быть уверены, что через блокаду пытался прорваться только один блимп. Кроме того, они не могут исключить вероятность, что мы просто выполняли отвлекающий маневр. Так что все правильно, они сохранят наблюдение!

— Думаю, ты прав. — Олини выглянул за правый борт и на минуту затих. — Куда мы пойдем сначала?

— К маленькому озеру в пределах мили, где, как я подозреваю, находится ближайшая курица, — ответил ему Рааб. — Это озеро даже названия не имеет, и я не надеюсь собрать там урожай больше пяти–шести плавунов, а это меньше одной десятой того, что нам нужно. Но зато даже такое количество гелия увеличит нашу плавучесть и улучшит маневренность, а сам блимп не будет выглядеть истощенной дворняжкой.

Олини заметил, что полдюжины плавунов не сделают погоды.

Медленно поворачивая голову, Рааб всматривался в каменистую поверхность, пытаясь рассмотреть знакомые ориентиры. Он внимательно высматривал узкое ущелье, которое могло вывести их прямо к маленькому озеру без малейшей необходимости снова подниматься в открытый воздух. Ему нельзя было проскочить это ущелье — до восхода Золотистой оставалось меньше часа. Он прислушался к голосу отсчитывающего ритм Бена. Даже младший алтерн после двухдневного отдыха был в довольно хорошем настроении.

Прошло еще четверть часа, может, больше, а может, меньше. От беспокойства, что он мог не заметить ущелья и пройти мимо, Рааб начал покрываться потом, когда вдруг увидел черную линию, по диагонали пересекающую темную поверхность.

— Все весла — стоп!

В корзине стало так тихо, что он услышал, как сглотнул Бен. Веревки слабо скрипели. Рааб повернулся лицом к экипажу, хотя, судя по тому, что он видел только смутные пятна в темноте, они не могли видеть его лицо.

— Ущелье, в которое мы сейчас спустимся, такое узкое, что нам потребуются щупы. В конце этого тяжелого ночного путешествия мы получим несколько плавунов. В течение следующих четырех часов мы будем двигаться медленной с небольшими остановками на отдых, потому что к озеру мы должны добраться чуть после полуночи. Чтобы собрать плавуны, нам потребуется еще четыре часа. Затем до восхода солнца — который мы, кстати сказать, не увидим — я хочу уйти от него не менее, чем на десять миль. После этого, если не возникнет никаких неприятностей, мы сможем отдохнуть.

Послышался низкий голос Кадебека.

— Мы успеем собрать весь урожай за ночь?

— Успеем. Мы не знаем, сколько маленьких озер с плавунами враг уже обнаружил сейчас и какие из них находятся под наблюдением. Я знаю несколько озер, которые лунный свет заливает в очень короткие промежутки. В течение этого времени мы должны будем быстро осмотреть озеро, определить созревшие плавуны и выбрать маршрут от одного к другому. Мы будем передвигаться, сколько потребуется, но, чтобы нас никто не заметил сверху, будем оставаться глубоко в ущелье.

Около минуты стояла тишина, а затем заговорил Кадебек.

— Как я понял, ты хочешь сказать, что мы будем двигаться по ущельям в течение восьми — десяти дней, не видя солнца? Если не больше….

— Это примерно то, что я хотел сказать. Вы, вероятно, заметили, сколько кислых фруктов мы погрузили на борт. Они будут необходимы, потому что мы будем находиться в темноте и сырости так долго, сколько потребуется. До тех пор, пока мы не покинем страну ущельев и не направимся к побережью, солнечные лучи, вероятно, не коснутся нашей кожи.

— А затем, — воскликнул Кадебек, — ночами мы будем усиленно грести против ветра, а в течение дня скрываться в тумане или в облаках, чтобы нас не заметили вражеские блимпы!

— Ты точно оценил, обстановку, — сказал Рааб с некоторой досадой в голосе. — Может, для тебя было бы предпочтительнее умереть на Лоури от истощения?

Снова установилась тишина, которую первым нарушил Кадебек.

— Думаю, мы переживем то, что ты спланировал для нас, — усмехнулся он, — хотя и не говорим, что это очень нам нравится.

— Нет, — ответил Рааб и начал спуск в ущелье.

* * *

В узком ущелье было так темно, что Рааб не видел даже вездесущих, которые пролетали в нескольких ярдах от «Пустельги», издавая пронзительные крики. Рааб знал, что они находят дорогу в темноте, прислушиваясь к эху, отражаемому твердыни объектами. Где–то далеко внизу недовольно шелестела река, выбирая извилистый путь вокруг беспорядочно, разбросанных и ещё не покрытых илом камней. Оснастка Олимпа скрипела. Но Рааб не прислушивался к этим звукам. С напряженным вниманием он прислушивался к тому, как концы щупов скребут по крутой каменной стене. Ориентируясь по этим звукам, Рааб вел свой блимп вперед, хотя Бен Спрейк еще пытался неуверенным, запинающимся голосом отсчитывать ритм. Рааб сам отдавал все команды.

Какая все–таки упрямая штука эта жизнь, думал Рааб. Он и его экипаж, борясь за жизнь в кромешной темноте, испытывая неудобства и тревогу, делали свою тяжелую работу — и, надо сказать, неплохо справлялись с этим. Но и другая жизнь в ущелье боролась тоже. Стены ущелья покрывал похожий на лишайник мох. Он не был виден в темноте, но исходивший от него залах сырости не позволял забывать о его присутствии. На этом мху жили насекомые; вездесущие, извиваясь, двигались в воздухе и, отыскивая насекомых, хватали их; еще большие сущи терзали меньших. На такой высоте, в полумиле от вершины древней лавы шести футовые вездесущие едва ли смогли бы летать, и оптимальный размер хищников составлял четыре фута. Пожиратели насекомых были в два раза меньше.

Во всяком случае, кто–то считал, что здесь можно жить — и жил. Громкий скрежет щупа с левого борта резко оборвал его размышления.

— Весла правого борта — стоп!

Щуп, зацепившийся за какой–то выступ на стене, издал жалобный звук. От страха, что он может сломаться, Рааб почувствовал пустоту в желудке. Затем согнувшийся щуп высвободился, и он снова услышал скрежет по камню. Он с облегченней вздохнул, усмехаясь в ответ на такую свою реакцию. Сломанный щуп не являлся катастрофой — у них были запасные, которые можно было заменить за пять минут — но ощущение слепоты в этом сыром ущелье приводило его в такое смятение, что он не желал даже минимально кризисной ситуации.

Было бы гораздо легче, подумал он, если бы эта проклятая магма, остывая, треснула по прямой линии…

Они медленно ползли вперед. Дыхание гребцов становилось все более тяжелым и прерывистым. Наконец Кадебек проворчал:

— Джеран… сколько еще до перерыва? Рааб вздохнул.

— Все весла — стоп! — Некоторое время он сидел неподвижно, давая своим нервам немного успокоиться. — Сейчас мы с успехом можем съесть сэндвичи и немного фруктов. Олини, достань полдюжины караваев хлеба, ты понял? Кэмпел, нарежь мясо, которое мы заготовили, — распорядился Рааб, а сам двинулся по середине корзины и начал раздавать фрукты. Подойдя к Кадебеку, он сказал: — Не видя луны и поддающихся распознаванию звезд, невозможно точно определить время. Если бы у. меня был Флотский экипаж и блимп с нормально накачанным баллоном, я мог бы сказать, сколько времени займет это путешествие. Но при таком положении дел, по самым точным подсчетам, я могу лишь сказать, что до озера мы доберемся через час–полтора, плюс–минус несколько минут, потому что я не учитываю слабый бриз, который мы можем встретить в ущелье. Движение воздуха здесь не имеет ничего общего с направлениями ветров на поверхности. Еще час работы веслами…

Он прошел на корму, отвязал концы щупов и, опустив, оставил вертикально висеть за бортом, чтобы они не сломались, если блимп начнет дрейфовать в сторону. «Пустельга» могла повернуть в ту или иную сторону и застрять, уткнувшись носом и кормой в противоположные утесы; но в таком положении она не будет рыскать носом вверх и вниз и сноситься ветром назад, а это было то, что нужно Раабу.

Дав экипажу возможность дожевать сэндвичи и подождав еще несколько минут, он сказал:

— Ну ладно, здесь мы плавунов не найдем. Бен, ты возьмешься вести блимп дальше? Я хочу ненадолго сесть за весло.

Бен взялся, по крайней мере, попробовать. Механически, как можно идти пешком, Рааб тянул весло (Рэйджера) и прислушивался к скрежету щупов, чтобы в случае необходимости помочь Бену.

Он думал, что прошло уже полтора часа, прежде чем Олини, стоявший около передних перил, тихо крикнул:

— Капитан, впереди очень тусклый свет, Возможно, это выход к озеру.

Историю возникновения этого озера, как и любого другого узкого озера в стране ущельев, можно было легко проследить: две остывшие трещины проходили близко друг к другу в слое магмы; через некоторое время подрезанная водой узкая перегородка разрушилась. Могла пройти вечность, прежде чем терпеливые реки унесли большую часть щебня, но они сделали это; затем они придали форму озеру и нанесли ил. Ширина этого озера составляла всего пятьсот футов, а длина — почти три мили. Очевидно, озеро было мелким и его глубина не превышала двадцати футов, потому что плавуны росли не только по краям, а и в середине.

Когда «Пустельга» осторожно приблизилась к слабо светившейся вертикальной линии, которая отмечала выход, Рааб, отдавая команды, повысил голос, чтобы перекричать шум водопада — вода озера, переваливаясь через естественную плотину из обвалившихся камней, падала на дно ущелья и снова становилась рекой; Рааб слышал ее бормотание внизу. Как далеко было до водопада, он мог только предполагать. Возможно, миля.

Он скорее почувствовал, чем услышал, что щуп с левого борта проскрежетал по камню.

— Весла правого борта — стоп!

Двигаясь вперед, «Пустельга» медленно повернула, затем они медленно выплыли из промежутка между двух стен, которые в течение долгих часов так угнетающе действовали на них.

— Все весла — стоп!

* * *

Озеро представляло прекрасное зрелище. Одна из двух больших лун — Золотистая — взошла, и, хотя ее свет еще не коснулся поверхности воды, на западном утесе высветилась широкая полоса яркого шафрана, отражающаяся в озере. Поверхность в озере рябила, и листья плавунов мягко двигались. Над большинством пористых листьев висели различных размеров шары. С этого места Рааб смог рассмотреть несколько, достигших нужных размеров, и, по крайней мере, один из них был рыжего цвета, что говорило о полном созревании.

На озере или вокруг него не было никаких признаков человеческой деятельности. Здесь и там маленькие вездесущие перелетали с места на место, но из–за шума водопада, находившегося под «Пустельгой», Рааб не мог слышать их пронзительные крики.

— Все весла — на пол–удара! — крикнул он, перекрывая шум, и блимп двинулся вперед.

Как только они перевалили через край, шум начал быстро затихать, хотя еще слышалось глубокое эхо.

— Весла правого борта — стоп. Сжатие воздуха впереди на пол–обррота. — Он подождал, пока «Пустельга» опустила нос и повернула вправо. — Все весла — пол–удара.

Она закончила поворот и начала медленно снижаться, планируя в глубокой тени вдоль восточного утеса.

Когда они находились менее чем в пятидесяти футах над уровнем озера, он снова остановил ее. На фоне отражающегося от утеса лунного света, он хорошо видел силуэты плавунов. Он принюхался к ветру. В нем еще чувствовался сырой запах лишайника; еще к нему добавился смолистый запах, исходивший от веток плавунов; но в воздухе не было и намека на запах горящего дерева.

Он выдержал паузу чуть больше минуты, и в этот момент Бен Спрейк нервно сказал:

— В тени на нашей стороне может быть засада. Я думаю, нам надо подождать.

Рааб попытался скрыть свое раздражение.

— Здесь сотни озер, подобных этому, на которых они могут устроить зacaдy. Если учесть, что один единственный планер появляется здесь раз в день, то шансы могут равняться — все против ничего. В любом случае — мы не можем ждать, пока поверхность воды зальется лунным светом! Мы должны начать сбор урожая прямо сейчас!

Возникла пауза, затем Кадебек тихо спросил:

— А если лунный свет зальет поверхность прежде, чем мы кончим? Что, если на этой стороне действительно есть засада?

— В таком случае, — жестко ответил Рааб, — мы можем только жалеть, что не остались на столовой горе. Но поверьте мне, прикрывая такую зону, они должны быть ясновидящими, чтобы поставить блимп именно здесь!

Следующий донесшийся с кормы голос принадлежал триммеру Хэмпелу — и в нем слышались нотки насмешки.

— Капитан, а какая это зона?

Рааб почувствовал, как к его лицу приливает кровь, но сдержал свой голос.

— Зона включает все точки, где мы можем сейчас находиться. — Он повернулся и около минуты всматривался в озеро. Признаков беды не было… — Все весла — пол–удара!

* * *

«Пустельга» как можно ниже опустилась над первым созревшим плавуном, который Рааб заметил от самого выхода к озеру.

С этого места он увидел еще два, находящихся на небольшом расстоянии.

— Бен, опусти нос и постарайся удерживать нас на одном месте.

Через передние перила он начал спускать шланг от насоса, стараясь не запутать его в балластных мешках и веревках, затем привязал веревочную лестницу и сбросил ее свободный конец за борт.

— Олини, ты приготовил меха? Вайнер, я хочу, чтобы твои крепкие руки занялись этими мешками. На случай, если ты этого никогда не сделал, должен предупредить, что это тяжелая работа.

— Я имел с ними дело, капитан.

— Хорошо, — Рааб посмотрел на корму корзины. — Рэйджер?

— Я, капитан?

— Ты. Я хочу, чтобы ты спустился со мной. Ты самый легкий.

— Конечно, капитан! Пористый лист плавуна может выдержать десять таких, как я!

Рааб перебрался через перила и спустился по раскачивающейся лестнице. Ногой он оттолкнул в сторону ветви с листьями и попробовал, насколько крепка поверхность плавучего листа. Он шагнул на лист и посмотрел, как Рэйджер начал неуклюже спускаться вниз. Олини только посмеивался.

— Спускайся только по одной стороне лестницы, — посоветовал Рааб Поки, — тогда веревки не будут раскачиваться. — Он придержал лестницу, а затем отодвинулся в сторону, уступая место тощему коротышке.

Под двойным весом край листа прогнулся, и холодная вода лизнула их ноги. Испуганный Рэйджер что–то пробормотал. Рааб начал пробираться к середине листа..

Внезапно Рэйджер сказал тихим голосом:

— Замри, капитан!

Рааб замер, так как в голосе коротышки слышались нотки приказа. Неужели он увидел другой блимп? Но тут из корзины послышался голос Олини.

— К вам плывет десятифутовый вездесущий. Я достал лук и, если он полезет на лист, я его подстрелю.

Рааб (он знал, на что похожи зубы десятифутового суща, и не хотел быть убитым или покалеченным, даже не видя атакующего) очень медленно повернул голову в том направлении, куда смотрел Рэйджер, и потянулся за ножом. Через некоторое время он дотянулся до него и тут увидел подобную угрю голову, двигающуюся к листу и оставляющую позади S–образный след. Вездесущий двигался слишком быстро.

Он тверже сжал кремниевый нож.

Внезапно существо подняло голову выше, а затем погрузилось под воду. Над взбаламученной водой то и дело появлялись поблескивающие различные части тела нырнувшего суща. Лунный свет придавал им зеленоватый оттенок.

— Это не озерный вид! — резко крикнул Олини. — Такие сущи водятся на столовых горах! Что он здесь делает?

— Не знаю, — ответил Рааб, — но я хорошо вижу его. Он поднимается на поверхность! — Не успел он договорить, как развивший необходимую скорость в коротком подводном броске вездесущий взломал поверхность воды и взвился в воздух.

Размахивая крыльями, сущ по сжатой спирали поднялся вверх и спланировал в направлении Олини! И в этот момент Рааб увидел то, что заставило его поспешно крикнуть:

— Не стреляй… он ручной!

Олини что–то недоверчиво и негодующе проворчал, но стрелу не выпустил. И теперь вездесущий кружил вокруг корзины, издавая особенно скрипучие звуки, что было выражением его симпатии. Теперь и Олини заметил кожаный ошейник, плотно стягивающий его шею, отложил лук со стрелами и выпрямился.

— Иди, сапожник! Иди!

Вездесущий, извиваясь, двинулся к тому краю корзины, где стоял Олини, неуклюже сорвался с потока воздуха, таким способом все сущи совершают посадку, и, издавая счастливые звуки, где–то устроился, но где, Рааб не видел.

— Проклятье! — удивленно воскликнул Олини. — Он приземлился на крышку метателя гарпунов так, словно там вылупился из яйца! — Через мгновение он резко сказал вездесущему: — Не двигайся, идиот, я сниму эту шутку с твоей шеи! Как только ты до сих пор не задохнулся!

Ошейник сидел так плотно, что Олини пришлось подсунуть под него лезвие ножа и разрезать. Возбуждение вездесущего теперь стихло, и он спокойно посвистывал.

— Все нормально, на нем был футляр для сообщений! — довольным голосом сказал Олини, а через мгновение, вероятно, открыв его, он добавил: — В нем кусок бумаги с каракулями, но при таком свете его невозможно прочитать.

— Зажги лампу! — сказал Рааб.

В тусклом лунном свете он увидел, как Олини перегнулся через борт и посмотрел на него.

— Рааб, я не ослышался? Несомненно, этот сущ — талисман вражеского блимпа!

— Нет, — ответил Рааб, — этот — нет! Если бы над озером появлялись какие–нибудь блимпы, его бы здесь уже не было. Ты не понял, почему у него был такой тесный ошейник? С тех пор, как ему его надели, вездесущий здорово вырос. Это талисман «Совы»! Зажги лампу и прочитай записку!

Экипаж затаил дыхание. Рааб услышал, как Олини высекает искры из огнива; увидел слабо мерцающую ожившую лампу. Дрожа от волнения, он ждал; его маленький палец пульсировал. Он мог видеть, как Олини искоса рассматривает записку, отведя руку в сторону. Наконец триммер посмотрел вниз.

— Здесь ничего не разобрать. Я полагаю, тот, кто писал, здорово торопился. Кроме того, она слишком долго была в воде, — он затих на момент. — Ты думаешь, что сущ находится здесь со времени гибели «Совы»?

— Да, я так думаю, — голос Рааба немного дрожал. — Кто–то на борту «Совы» — только не капитан — положил записку в футляр для сообщений и отпустил вездесущего. Возможно, он притворился мертвым и получил шанс написать записку, возможно, он прыгнул в реку и сделал это прежде, чем враги нашли и уничтожили его, — он сделал паузу и некоторое время стоял на листе плавуна, сжав кулаки. Пульс стучал в его висках. — Все ясно. Кто–то написал записку в надежде, что талисман доберется до нашей курицы. Можете считать, что сообщение было, — он снова умолк; размышляя, что бы изменилось, если бы сообщение дошло до флотилии Лоури. — Вы не можете ожидать слишком много от вездесущего, даже если ему, как и талисману «Совы», три–четыре года. Он не понял, что от него требовалось, и остался в стране ущельев. Из того прохода очень легко добраться до этого озера. В ранние рейсы «Совы» он, вероятно, был здесь и запомнил дорогу. С такими размерами он едва ли набрал нужную высоту и поэтому остался здесь. Он ждал, пока кто–нибудь не заберет его отсюда.

Олини тихо выругался. А спустя минуту Бен Спрейк воскликнул:

— Мы можем послать его на Лоури с сообщением!

— Чтобы его перехватила блокада? — резко спросил Рааб. — Нет, мы оставим его. Он еще пригодится. В темноте вездесущие действуют лучше людей, а старый талисман гораздо раньше почувствует приближение другого блимпа, и мы сможем быстрее уйти от него. Запомните, «Пустельга» — сестра «Совы»!

* * *

Рааб вернулся к прерванному занятию добычи гелия из шара плавуна.

Пока Поки Рэйджер болтался на веревке, поддерживая шар, чтобы тот не улетел в воздух, если сломается его. стебель, Рааб выбрал место около основания, сжал конец шланга и протолкнул сквозь прочную кожуру. Прежде чем он наложил резиновую прокладку, улетучилось совсем немного гелия. Закрыв отверстие, прокладка прочно и плотно прижалась к плавуну, и послышалось слабое шипение, когда газ двинулся вверх по шлангу. Затем он услышал, как в корзине заработали ручные меха. Когда он услышал шипение газа, поступающего в вялый баллон «Пустельги», у него возникло ощущение победы.

Около четверти часа Вилли Вайнер неутомимо перекачивал гелий. Рааб чувствовал, как тугой, достигающий восьми футов в диаметре шар постепенно увядает под его руками. Теперь Рааб и Рэйджер, которым больше нечего было делать, надавливали на шар, чтобы выдавить остатки гелия. Наконец пустой шар лег среди ветвей с листьями. Рааб наклонился, чтобы срезать стебель ножом, но этого не потребовалось — стебель сломался в его руках. Еще день, и освободившийся шар поднялся бы в воздух, отдаваясь воле ветров. Рааб поднял пустую оболочку шара и засунул под край пористого листа, стараясь протолкнуть подальше, чтобы его нельзя было заметить с воздуха. В другое время ей нашлось бы применение, но на борту «Пустельги» она была не нужна.

Приободренный успешно выполненной работой, Вилли Вайнер сказал:

— Могу поклясться, капитан, что я закачал газ в баллон, но почти никакого сопротивления не чувствовал. Ты уверен, что нигде нет утечки?

Несколько гребцов застонали, но Кадебек серьезно спросил:

— Сколько еще ты надеешься собрать на этом озере, капитан?

— Возможно, полдюжины, — ответил Рааб, подождал, пока Рэйджер поднялся по лестнице, и затем полез сам. Встав на перила, он с минуту всматривался в озеро. Когда Рааб и Поки Рэйджер поднялись на борт, Олини убрал сжатие, но нос «Пустельги» остался наклоненным вниз. — Убери крен, Олини. — Рааб оставил шланг и лестницу висеть на перилах. — Все весла — пол–удара.

Когда они откачали гелий из шестого плавуна, прошло примерно столько времени, сколько предполагал Рааб.

* * *

Ущелье в верховьях озера было немного шире, чем то, через которое они вышли к нему. Это значило, что даже на такую глубину, на какой двигалась «Пустельга», проникали узкие полосы дневного света, позволявшего видеть каменистые стены утесов. В полумиле над ними тянулась то сужающаяся, то расширяющаяся бело–голубая полоска неба. Далеко внизу в кромешной темноте протекала река, и иногда можно было слышать ее бормотание.

В течение дня они несколько раз могли наблюдать, как изнывающий от безделья вездесущий, свернувшийся на крышке метателя гарпунов, развертывался и с едва слышным зубовным скрежетом бросался в воздух, чтобы поохотиться. Через некоторое время до них доносились короткие взволнованные кряки, в которых слышался смертельный ужас небольших сущей, потом наступала тишина, когда талисман начинал есть. Затем десятифутовый хищник, извиваясь, возвращался назад, делал пару кругов вокруг «Пустельги» и снова усаживался на крышку метателя гарпунов. После четвертого раза Олини посмотрел на него и усмехнулся.

— Рааб, ты, кажется, лишился своей кровати.

— Это точно. Ладно, на борту есть запасные подстилки. Я устроюсь в проходе между рядами.

За день они прошли гораздо больше миль, чем ночью, когда направлялись к маленькому озеру с плавунами, потому что теперь им не надо было пользоваться щупами и они двигались быстрее. Щупы были убраны и снова привязаны вдоль перил. Полоска неба над головой была уже не такая яркая. Рааб решил, что время давно перевалило за полдень. Он остановил блимп и накормил экипаж. Когда они снова двинулись в путь, полоска неба приобрела пурпурный оттенок.

Все шло по плану — Рааб не хотел приближаться к очередному озеру до темноты. Последние несколько миль они двигались с вновь установленными щупами и очень медленно. Гребки весел составляли только четверть удара на ритм. К следующему озеру они подошли в сумерках. Он задержал «Пустельгу» на выходе из ущелья, откуда мог видеть все веерообразное озеро,

Талисман проявил к нему определенный интерес, и Рааб импульсивно решил попробовать его в роли разведчика.

— Дружище, — хотел бы я знать твое имя, но, вероятно, мы станем звать тебя «Совой» — иди! Смотри! На разведку! — он попытался вспомнить другие слова, использующиеся в командах для вездесущих. — Смотри вражеские блимпы. Блимпы — врага! Скрытно, незаметно — ты понимаешь? Скрытно. Смотри. И возвращайся назад.

Среди экипажа слышались смешки. Это был спорный вопрос о том, насколько вездесущие могут понимать человеческую речь. Сейчас талисман лежал, свернувшись кольцами, и, подняв голову, внимательно смотрел на Рааба. Тот снова повторил инструкции, а затем просто махнул рукой в сторону озера.

Сущ издал скрипучий звук, словно пружина взмыл в воздух и, извиваясь, полетел прочь.

— Он здесь летает гораздо лучше, — заметил Олини, — чем любой другой таких же размеров на вершине столовой горы. На Лоури я никогда не видел, чтобы десятифутовый сущ пролетел более четверти мили!

— Он прожил целый год на этой высоте, — ответил Рааб. —

И, кажется, в основном ему приходилось добывать пищу в воздухе. Надо учесть, что мы примерно на полмили ниже, чем вершина Лоури. Если я не ошибаюсь, разница в давлении воздуха составляет около полутора фунтов на квадратный дюйм. Но в любом случае, он летает. — Рааб проследил за силуэтом суща, выделяющимся в поздних сумерках, что стояли над озером.

— Держу пари, — сказал Кадебек, — что мы никогда больше не увидим его. И что будет, если он обнаружит вражеский блимп? Ты уверен, что он не сядет к ним на борт? И не приведет ли он их потом сюда к нам?

Рааб немного покраснел. Теперь его самого терзали запоздалые сомнения.

— У талисманов Флота есть одна интересная особенность, Кадебек. Никто не знает, что творится в их головах, но есть все основания полагать, что они имеют понятие о вражеском флоте и вражеских блимпах. Даже если у них не было никакого боевого опыта, за исключением учебных маневров, — некоторое время он задумчиво помолчал. — Есть свидетельство, что талисман моего отца сорвался с флагманского корабля и атаковал вражеский планер, идущий в гарпунную атаку. Согласно отчетам, подобные вещи случались и раньше. И вспомните, этот сущ видел, как его корабль наткнулся на засаду и как были убиты его хозяева. Я могу поспорить, что он даже близко не подойдет к вражескому блимпу.

Кадебек в ответ что–то скептически проворчал.

В небе взошла маленькая луна, но над озером установилась полная темнота, Рааб вывел «Пустельгу» из ущелья и посмотрел вниз на воду. Он надеялся, что сможет заметить созревшие плавуны…

Послышались скрипучие звуки, и талисман, выписав причудливую воздушную фигуру, с безвольным глухим стуком опустился на свое место отдыха.

Кадебек выругался и усмехнулся.

— Джеран, по крайней мере, в одном я оказался неправ. Но теперь, когда он вернулся назад, я хочу послушать, как он будет докладывать об обстановке!

На корме фыркнул триммер Хэмпел, но Рааб проигнорировал это.

— Действительно, сущ не очень красноречив. Думаю, именно по этой причине их не обучают для ведения разведки. Но если вы не знаете, я скажу вам, что такая идея рассматривалась. Также рассматривалось предложение об использовании их, после соответствующего обучения, в сражениях. Но на Дюренте очень долго не велись войны, пока… — он решил не заводить разговор о Мэдерлинке. — Его рапорт вполне удовлетворяет нас: «На озере нет вражеских блимпов!»

Шесть маленьких озер с плавунами, которыми в обычное время они пренебрегали, наполнили баллон «Пустельги». Теперь она несла нормальный вес, а висевшие з