Book: Лейхтвейс



Лейхтвейс

Андрей Валентинов

Аргентина: роман-эпопея. Кн. 5. Лейхтвейс

ISBN 978-966-03-8081-3 (Современ. остросюжет. проза).

ISBN 978-966-03-7900-8.

ISBN 978-966-03-8143-8 (кн. 5).


© А. Валентинов, 2018

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2018

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

Маленький Дуче

Подражание Морису Карему

Железный шлем, эполеты вразлет –

Наш маленький Дуче идет на войну.

И войско с ним, и войско поет

Единой глоткою песню одну:

Giovinezza, Giovinezza,

Primavera di bellezza!

Фуражка на нос, на грудь – ордена.

Идут генералы, гроза и краса.

Нужна им победа, им слава нужна,

Так как же не грянуть на все голоса?

Giovinezza, Giovinezza,

Primavera di bellezza!

Шинели – рванина и дрянь – сапоги.

Зато винищем фляги полны.

Солдаты бодро чеканят шаги

И тоже поют, потому как должны:

Giovinezza, Giovinezza,

Primavera di bellezza!

По всей Европе набатом гремит,

«Италии – слава!» – горланит строй.

Наш маленький Дуче врагов победит,

Наш маленький Дуче – великий герой!

Giovinezza, Giovinezza,

Primavera di bellezza!

Спешит навстречу им вражья рать.

Пора давать супостатам ответ,

Решает Дуче битву начать.

Назад оглянулся, а войска-то нет!

Giovinezza, Giovinezza,

Primavera di bellezza!

Ржавые цепи, глубокий подвал.

От горя у Дуче болит голова.

Войну проиграл, что имел, потерял.

И песню не спеть – позабыл слова.

Чумба-чумба, чумба-чумба!

И еще раз – чумба-чумба![1]

Глава 1

Марсианин

Закат. – Улица мира. – «Трансваль, Трансваль, страна моя». – Словом, делом и кровью. – Атака. – Сансеполькрист. – Ночь и холод. – Царица Небесная. – Рейнские горы. – Большая Италия. – Ночной Орел

1

…В бездонном небе, где нет опоры, где не ухватишь рукою воздух, где только птицы дорогу знают, где пламенеет огонь заката, где тучи ходят неровным строем, где человеку не сыщешь места…

Он выпал из облака, зацепился взглядом за розовый краешек солнца и только тогда сжал правую руку в кулак – не слишком быстро, чтобы избежать рывка. Дальним привычным эхом отозвался страх. Вдруг не сработает, откажет? Шанс – один на миллион, но это будет его шанс, последний перед тем как земля ударит в грудь. Марсианский ранец, черный плоский блин за спиной, сделан не марсианами, обычными людьми, которым свойственно ошибаться. Облако лишь снаружи белое, внутри – серый мокрый туман, техника и вода не слишком дружат…

Легкий толчок. Тело, ударив в невидимую преграду, зависло в воздухе, разом потеряв вес, и он успокоился. Перчатка-гироскоп сработала, все штатно, даже исчезнувший страх. Ничего не поделаешь, человек в небе – чужак, здесь нет опоры, ее носишь с собой, за плечами.

…Настало время мечтам сбываться, парить над миром с богами вровень, забрать их силу, попрать их гордость. Живущим кратко нет выше чести, и метеором ворвавшись в Вечность, навек остаться в сияньи славы…

Стекла очков заливала вода, и он поспешил достать из правого кармана платок. Протирал долго, успев вспомнить, чему его учили. Облака, даже самые невинные, белые, словно ангельское крыло, лучше обходить стороной: в безвидной серости потеряешь ориентацию, а заодно и вымокнешь, что никак не на пользу. Тучи, особенно темные грозовые – запретная зона. Туда хода нет…

Очки все равно остались мокрыми, но видеть он уже мог. Край облака, закат, горизонт, затянутый такими же белыми облаками. Земли не было, и тот, кто упал с неба, легко шевельнул правой перчаткой. Есть! Все, как в иллюминаторе, только ближе на километр. Река, два моста, один – с железнодорожной эстакадой, а по берегам неровные многоугольники жилых кварталов. На том, что ближе, улицы идут радиально, на дальнем же без всякого порядка, наискось. Юг – впереди, там, где темнеет еле различимая полоса леса, запад – закат! – справа… Потому и нарушил инструкции, не включив ранец сразу после того, как шагнул в отверстый боковой люк. Самолет доставил почти точно к месту, не хотелось терять лишние минуты. Ему надо налево, прочь от заката.

Человек прикрыл на миг глаза, вспоминая карту, и успокоился окончательно. Объект он теперь найдет, все прочее же не представляет сложности. Учили – и выучили. Он – самый лучший!

…Ворваться в небо – нет выше чести, подняться выше земного праха, окинуть взглядом простор бездонный. Летай иль ползай, конец известен, но сколь прекрасна судьба Икара!..

– Скромнее, мой Никодим! – посоветовала Смерть, незримо парившая рядом. – Ты – не лучший, в группе был лишь третьим. Первый и второй уже встретились со мной.

Третий лишь улыбнулся, неслышно двинув губами.

– Значит, они не лучшие. А зовут меня – Лейхтвейс. Запомни!

Смерть не стала спорить. Лейхтвейс? Пусть его! Все равно это не слишком надолго. Живущим под облаками не обещано долголетие.

– Ты тоже не вечна, – понял ее тот, кто обратил небо в твердь. – Разница лишь в сроках. Тебе успеет надоесть твоя работа, а мне – нет!

Смерть вновь промолчала. Ее слово все равно будет последним, когда она встретится с наглым мальчишкой лицом к лицу и взглянет прямо в глаза. А пока пусть делает свою – её – работу!

Лейхтвейс… Имя казалось легким и невесомым, словно клочок вечернего тумана. Лейхт-вейс…

…Чужое имя, чужое небо, приказ получен, пристегнут ранец. Всесилен разум – венец творенья, он в поднебесье шагнуть позволил и обернулся крылатой птицей – не ради жизни, но Смерти ради…

Смерть по-прежнему была рядом, у самого плеча, но Лейхтвейс уже забыл о ней. Привычка! В небе они всегда вместе, такая уж у него служба. Мельком взглянул на часы, затем на компас, уточняя направление, и вновь вспомнил карту. Итак, Париж, Сена, берег левый, берег правый. Правый ему и нужен, за жилыми кварталами – Булонский лес, 16-й округ, ориентир – площадь Виктора Гюго. А прямо за нею – неровные квадраты Пасси: особняки, зеленые дворики, узкие улочки. До того, как стемнеет, он должен отыскать нужную.

Правая рука – вперед, ладонь в перчатке-гироскопе разжата. Легкий свист ветра в ушах. Послушная небесная твердь поддалась, уступая дорогу. Быстрее, быстрее, быстрее!..

…Крылатый демон лишен сомнений, пряма дорога, спокоен разум, он выше прочих, сильней и зорче, ему подвластен простор небесный. Пусть пал Люцифер, он – превозможет…

Работаем!

Смерть, проводив его взглядом, неслышно скользнула вслед. Она не отстанет.

Лейхт-вейс…

2

Шагнув с крыльца на истертый булыжник, он, не думая, поглядел налево в сторону маленькой площади с храмом, попытавшись поднять правую руку ладонью ко лбу. Не смог – наручники на запястьях, чужие пальцы на локте. Карабинер слева, и справа карабинер. Держат крепко, не вырвешься – и крест не сотворишь. «Иначе пути не будет, – непонятно в шутку или всерьез говаривал дед, старый вольнодумец и почитатель Бакунина. – Храмов много, но этот, Сандро, наш!» И сам подавал пример. Все прочие игнорировал, даже базилику Святого Петра, его же наместника без всякого почтения именовал шаманом в камилавке. Маленький Сандро вначале очень этому удивлялся, а потом решил, что у деда наверняка был свой дедушка. Он и научил креститься. Насчет же шамана деду виднее, потому что он не просто дед, а еще и профессор истории.

Бабушка, когда они выходили из дому вместе, тоже крестилась на храм, после чего доставала из сумочки расческу и честно пыталась привести в порядок буйные вихры внука. Без особого успеха – жесткие волосы с трудом поддавались даже ножницам парикмахера. Два-три шага по улице – и все усилия насмарку. Мальчик рос истинным дикобразом – и очень этим гордился.

На улице вышла заминка. Один из карабинеров принялся докладывать хмурому типу в штатском, второй на миг ослабил хватку, и человек в наручниках смог снова взглянуть на знакомый с детства храм. Chiesa Santa Maria della Pace – серый мрамор, четыре колонны у входа. Святая Мария улицы Мира… Там улица и заканчивается, не слишком длинная, всего на десяток домов. В детстве маленький Сандро легко пробегал от первого до последнего, даже дыхания не сбив. Ветер в ушах, старый булыжник скользит под ногами…

Дед умер в 1916-м, на полгода пережив бабушку, а через месяц после его похорон, внук, студент первого курса, ушел на фронт. Профессор бы не одобрил. «Войны бывают всякие, но эта – точно не наша», – обронил он незадолго перед кончиной. Внук думал иначе – и записался добровольцем. В казарме его первым делом коротко постригли, чему бабушка, будь она жива, очень бы порадовалась. Ненадолго – в окопах у Изонцо волосы снова отросли. Там бывшего студента и окрестили Дикобразом. Он и не думал обижаться – у прочих клички оказались еще похуже. Капрала Муссолини в глаза именовали Кувалдой, а он лишь гордо поводил плечами.

С тех пор многое изменилось. Бывший капрал поменял кличку на более короткую – Дуче, темные волосы его однополчанина пробила первая седина. И окопы теперь у них – разные.

– Князь Алессандро Руффо ди Скалетта? – поинтересовался штатский, заглянув в записную книжку, где лежал фотоснимок. – Прошу в машину.

Перед тем, как его втолкнули в дверцу, князь все-таки успел перекреститься – двумя скованными руками. Иначе пути не будет.

* * *

Об аресте его предупредили еще неделю назад, настоятельно посоветовав сейчас же покинуть Италию. Дальний родственник, служивший в министерстве внутренних дел, якобы совершенно случайно увидел очередной список. Князь не поверил ни в случайность, ни в сердобольного родича. Кто-то на самом верху, может, даже сам бывший капрал Кувалда, не хотел лишнего шума. Нынешние правители страны старались не ссориться с княжескими семьями. Дуче силен, но не всесилен. Есть еще законный король, Его Величество Виктор Эммануил III, а за королем – армия.

За предупреждение князь поблагодарил, но уезжать не стал. Лишние бумаги сжег в старинном камине, заплатил жалованье прислуге за полгода вперед, отправил по почте пухлую бандероль и принялся спокойно ждать. Арест будет уже не первый. Молодого преподавателя университета Ла Сапиенца отправили в тюрьму осенью 1924 года за участие в Авентинском блоке. Не слишком надолго, всего на неделю, но с работы уволили немедленно, причем без права преподавания в высшей школе Италии. Второй раз за ним пришли через два года, после чего князь, поддавшись на уговоры родственников, покинул страну. Вернулся в 1935-м и решил больше надолго не уезжать. Будь что будет! Тридцать девять лет, большая часть жизни, считай, прожита. Был мальчишка – и нет его. Из зеркала смотрит кто-то костлявый, с впалыми худыми щеками и навечно вставшими дыбом дикобразьими иглами вместо прически. Предки бы точно не одобрили.

…Дед – историк, отец – инженер-мостостроитель. Внук закончил философский факультет, но преподавательская стезя оборвалась в самом начале. Когда спрашивали о профессии, князь разводил руками и не слишком уверенно отвечал:

– Профессия? Ну, пожалуй… Сценарист!

Он не лгал. В бандероли, отправленной на парижский адрес, был его последний сценарий, отпечатанный в трех экземплярах на пишущей машинке «Олимпия».

3

В наставлениях, совершенно секретных, под расписку выданных, марсианский ранец именовался «Прибор особого назначения № 5». Понимай, как знаешь. Об использовании – несколько страниц, об устройстве – два абзаца, о том же откуда взялся – совсем ничего. Один из их группы, брат известного авиаконструктора, поразмышляв недолго, предположил, что «прибор» выпущен небольшой серией, причем специально для Германии. Надписи на немецком, но не на привычном «хохе» и даже не на диалекте, а на чем-то архаическом, чуть ли не времен Мартина Лютера. Такого в Европе не может быть, значит, скорее всего, Штаты, где у фюрера много друзей. Янки, конечно, инженеры от бога, но тупы-ы-ые! Даже не посмотрели в каком году издан словарь.

Инопланетную версию никто всерьез не защищал. Ранец, ясное дело, марсианский, но ради конспирации «прибор» и пострашнее назвать можно. О другом спорили. Один из разделов обучения – воздушный бой, «марсианин» против «марсианина». Значит, ранцы есть не только в Фатерланде?

Решились – и задали вопрос. Им ответили, хотя и не сразу. Вначале – новая расписка, затем – «секретная» тетрадь со страницами, прошитыми суровыми нитками. «Прибор», кроме Германии, имеется, как выяснилось, у французов, русских и, возможно, англичан. Про Штаты никаких сведений нет. Каждая страна владеет несколькими единицами, сколькими именно – великая тайна. В группе – два ранца, во всем Рейхе наверняка побольше.

Чуть позже узнали и о Франции. У лягушатников было четыре «прибора», но два они умудрились потерять, причем самым глупым образом. На каждом ранце надпись белым по черному: «Не вскрывать!» А французы взяли – и попытались. Значит, сами и виноваты. Нет у галлов порядка!

Все прочее оставалось тайной, но курсанты не роптали. Доверие окрыляло – из сотен и тысяч достойных выбрали именно их! Конечно, потом будут другие, но первыми стали они, пятеро молодых ребят, старшему из которых только что исполнилось двадцать.

…Лишь совсем недавно Лейхтвейс узнал, что «потом» так и не настало. Их выпуск был первым – и последним. О причинах не сообщили, но он догадался сам. Для серьезного обучения необходимы минимум два ранца. Остался же всего один – тот, что у него за плечами. И «марсиан» стало меньше, двое погибли, одного отстранили от полетов, инструктор исчез.

Исчезла…

Один ранец, два пилота. Так и работали по очереди. Сегодня – его смена.

* * *

Крыша оказалась не ровной, как он думал – скатной, с резким уклоном, таким, что и не усидеть. К счастью нашелся карниз, пусть и узкий, но уместиться можно. Там Лейхтвейс и устроился – справа, поближе к фигурной каменной башенке. Солнце уже зашло, фонари горели далеко, у самых ворот. Сумерки надежно укрыли непрошеного гостя. За спиной – теплое, не успевшее еще остыть, железо, под ногами пропасть, а над головой – летнее парижское небо, на котором неспешно проступали бледные звезды.

Добрался!

Найти особняк оказалось проще, чем он предполагал. В темноте улицы казались горными ущельями, однако свет уже включили, и Лейхтвейс, скользнув над площадью Виктора Гюго, без труда вышел на следующий ориентир – улицу Лафонтена, широкую, залитую неровным желтым огнем. Оставалось пролететь ее из конца в конец и найти узкий переулок, затерявшийся между массивными шестиэтажными домами начала века. Затем дома исчезли, сменившись особняками за высокими заборами. Тот, что ему нужен, был третьим слева. Все как на плане: ворота, будка охраны, входная дверь, крыльцо, клумба.

Ранец выключать не стал. Карниз узкий, береженого бог бережет… К счастью, о топливе можно не думать. Как сказано в наставлении, «прибор» работает не по принципу двигателя внутреннего сгорания, а совсем иначе. Что это может означать, намекнул инструктор: полет возможен, пока человек жив. Потом довелось и увидеть. Его напарник, тот самый брат авиаконструктора, умер в воздухе – отказало никогда не хворавшее сердце. Лейхтвейс успел подхватить ставшее сразу необыкновенно тяжелым тело и спустить на землю. За спасение аппарата он получил благодарность, а поредевшую группу отправили на внеочередной медицинский осмотр.

Сам на сердце не жаловался. Отболело! Работал спокойно и без малейших эмоций. Тренировки тоже помогли, даже самое трудное – ожидание теперь переносилось легко. Надо лишь расслабиться, зафиксировав «картинку» перед глазами и просто отдыхать. Не каждый день выпадают лишние полчаса, когда остаешься наедине с самим собой.

Дневная жара ушла, значит, можно насухо вытереть лицо, отхлебнуть глоток воды из фляги. Двор – большой ровный квадрат, запертые ворота, охранник у будки. Справа – гараж, под ногами – крыльцо о трех ступеньках. «Картинка» запечатлена, она так и останется перед глазами, чтобы вспыхнуть ярким огнем при первом же изменении резкого и четкого контура. А поверх нее – еще одна, допустим… Тоже двор, и тоже квадратом, но большой и глубокий, не двор даже – колодец. Шестой этаж, широкий белый подоконник, светловолосый мальчик смотрит вниз. Сколько ему? Лет пять, не больше. В комнате он один, отец и мама на службе, придут лишь поздно вечером.

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел.

Это внизу. Шарманка, седой старик в теплом, не по сезону пальто и девочка в белом платьице. Они здесь не первый раз, и мальчику очень хочется спуститься вниз. Нельзя! Если спустишься, подойдешь, надо отблагодарить – хотя бы медной монеткой с отмененным двуглавым орлом. А у него ничего нет, совсем ничего, последнее потрачено еще вчера на книжку с лихими разбойниками на обложке. «Пещера Лейхтвейса», история без начала и конца. Говорят, таких книжечек очень много, собрать все почти невозможно…

Читать мальчик уже умеет, пусть и не слишком быстро.

О чем тоскуешь, старина,

Чего задумчив ты?

Тоскую я по родине,

И жаль родной земли.

О Трансваале (правильно с двумя «а») он знает, папа рассказывал. Там воевали – давно, когда папа был немногим старше его самого. А папа ушел на другую войну, Германскую, а потом пришлось воевать с беляками, а потом папу ранило под городом Новороссийском, и на фронт его больше не пустили. Война вроде бы кончилась, но папа говорит, что радоваться еще рано, бои идут под Тамбовом, а еще в Сибири и возле Тихого океана.



Сынов всех девять у меня,

Троих уж нет в живых.

И за свободу борются

Шесть юных остальных.

Голос у девочки очень красивый, и она сама красивая, только очень худая. Наверно, она и этот седой не получают «паек», поэтому им и приходится ходить по дворам. Жаль, им почти ничего не дают, жильцы их дома тоже не все получают «пайки», а если и получают, то совсем маленькие. А некоторые вообще – «лишенцы», им не положено ничего, а еще их может забрать черный грузовик из Чрезвычайной комиссии…

Прошло много лет, и уже в совсем другой стране Лейхтвейс откроет томик пролетарского поэта Владимира Маяковского. Врага надо знать, особенно «лучшего» и «талантливейшего», если верить товарищу Сталину. Ничего хорошего он в книжке не увидит – косноязыкая заумь, перемешанная с не слишком умной, в лоб, пропагандой, но затем взгляд скользнет по нескольким обрывистым строчкам.

А летом

слушают асфальт

с копейками

в окне:

– Трансваль,

Трансваль,

страна моя,

ты вся

горишь

в огне![2]

Маяковского он не полюбил, но томик выбрасывать не стал и время от времени перечитывал. Последний раз совсем недавно, когда уже получил приказ готовиться к командировке в Париж.

Картинка с девочкой в белом платье поблекла и растеклась по углам. Во дворе особняка ничего не изменилось. Если не повезет, если информаторы ошиблись, так будет до самого утра. Но думать об этом пока нельзя. Ждать… Ждать!

А старший сын – старик седой

Убит был на войне:

Он без молитвы, без креста

Зарыт в чужой земле…

4

– Адрес? – не отрывая носа от бумаги, вопросил служивый. В штатском – как и все, встреченные у входа и в коридоре, что сразу удивило. На управление полиции не похоже, на министерство внутренних дел – тоже не слишком…

– Ваш адрес? – надавил голосом служивый, не услыхав ответа, даже нос слегка приподнял. Князь хотел было сообщить очевидное, но внезапно усмехнулся. Адрес ему? А где живет Дикобраз?

– Рим, палаццо Руффо.

Перышко клюнуло, коснувшись бумаги. Замерло.

– А… А улица? Номер дома?

– Понятия не имею, – не без удовольствия констатировал его светлость. – Как-то, знаете, не интересовался. Наша семья живет там с XV века.

Служивый сглотнул, но переспрашивать не решился.

Все было конечно же не так. От палаццо XV века остался лишь фундамент, дворец построили заново два века спустя. Потом он обветшал и был разобран – за исключением бокового крыла: дверь, лестница, две комнаты внизу, три вверху. Семья давно бы избавилась от бесполезного наследства, но городские власти запретили пускать палаццо на слом. Причиной стала фреска на втором этаже якобы авторства самого Караваджо. Так и стоял ненужный обломок, врезанный между двумя современными домами. Пригодился он деду, который, рассорившись с родственниками, переехал в руину старого дворца. А потом и внуку, после того, как квартиру в центре города пришлось отдать супруге.

– Род занятий?

Князь невольно задумался. Как будет правильно? Безработный? Бывший преподаватель университета? Будто бы они сами не знают! Впрочем, ненужные вопросы все-таки имеют смысл. Сначала ответишь на то, что никому не повредит, потом войдешь во вкус, разговоришься. Главное – начать.

Дикобраз встопорщил иглы.

– Защита чести рода ди Скалетта. Словом, делом и кровью!

Сказал – и сам восхитился. Узнал бы его дед, воевавший в отряде Гарибальди!

На другой стороне стола воцарилось молчание. Наконец, послышалось не слишком уверенное:

– А можно… а-а-а… чуть более конкретно?

Князь вобрал в грудь побольше воздуха. Да сколько угодно! Достаточно вспомнить покойную тетушку, обожавшую рассуждать о родовой чести. Даже отец, на что был терпелив, не выдерживал, выходил в соседнюю комнату. С чего она начинала? Кажется, с того, что Господь сотворил благородных за день до Адама…

Дикобраз насупил густые темные брови.

– Род Руффо, да будет вам ведомо, числился среди наизнатнейших еще в эпоху Крестовых походов…

– Спасибо, ваша светлость, мы это знаем.

Прозвучало не из-за стола, а слева, от внутренней двери. Кто-то очень хорошо смазал петли – открылась без всякого звука.

Титулование густо сочилось насмешкой.

– …Однако ни в Первом, ни во Втором похода Руффо не участвовали. Сидели себе на Сицилии до 1750 года, пока ваш предок не потерял свои владения в Скалетто и не переехал на север.

Прежде чем повернуть голову, князь улыбнулся:

– Тогда зачем спрашивать? К тому же наша семья, если верить легенде, получила фамилию не от сицилийской деревни, а от замка Скалетто на Крите. Четвертый крестовый поход!

Тот, кто вошел, теперь стоял возле стола – жилистый, плечистый, покрытый «вечным» южным загаром. Расплющенный в давние годы нос, узкие, резко прочерченные губы, морщины в уголках рта. Глаза самые обычные, разве что во взгляде, на самом донышке, что-то странное, словно человек не смотрит – прицеливается.

Князь встал. Настоящий противник заслуживает уважения.

– Вы знаете не хуже меня, ваша светлость…

Усмешка вышла зубастой, словно оскал черепа.

– …Что эту легенду выдумали сицилийские Руффо при Наполеоне. Кто-то из них, насколько я помню, мечтал сменить Бурбонов на неаполитанском престоле. Название замка на Крите пишется с одним «т».

Широкая ладонь дрогнула, и служивый, поднявшись из-за стола, беззвучно проследовал к двери. Гость садиться не стал. Оперся руками о столешницу, наклонился, поглядел исподлобья.

– А вы сами, ваша светлость, во времена Авентинского блока охотно откликались на обращение «товарищ Скалетта». По-моему, князем вы себя ощущаете только при общении с правоохранительными органами.

Спорить Дикобраз не стал.

– Иногда. Феодальные пережитки бывают очень полезны.

Плечистый, улыбнувшись уголком рта, кивнул на стул, при- сел сам.

– Защита чести рода ди Скалетта – понятие очень широкое, однако, не думаю, что в него входит совместная работа с врагами Италии. Или вы считаете иначе? Кстати, меня зовут Антонио Строцци. Титулами не оброс, так что обращайтесь по фамилии.

Князь постарался не дрогнуть лицом. Вот, значит, к кому довелось попасть! Он очень надеялся, что разбираться с ним станет обычная полиция. Выходит, зря.

– Хорошо… полковник. Никогда не думал, что моя скромная персона заинтересует ваше столь секретное ведомство.

На этот раз улыбки не было. Взгляд-прицел ударил холодом.

– Вижу, мы заочно знакомы. Тем лучше! Итак, синьор[3] Руффо, вы обвиняетесь в деятельности, враждебной нашему политическому строю, а также в сотрудничестве с иностранной агентурой. Законы вы знаете не хуже меня, так что рекомендую подумать о последствиях.

Князь вновь не стал спорить.

– Законы знаю. Значит, сотрудничество с иностранной агентурой?

Поглядел прямо в прицел, в самую точку холода.

– А докажите!

Взгляд чужих глаз отозвался ледяным звоном.

– А зачем?

5

Человека он заметил не сразу. Тот был уже посреди двора, когда невидимый контур неслышно дрогнул, сообщая о переменах. На какой-то миг Лейхтвейс даже растерялся, но быстро сообразил. Он следил за главным входом, а неизвестный появился откуда-то сбоку. Почему? Человек неспешно прошел к воротам гаража, чуть наклонился, открывая замок, и все стало ясно. Наверняка шофер, обслуга, такому не положено пользоваться парадной дверью. Так было и дома, каждый подъезд имел два выхода, однако почти все парадные наглухо заколотили еще в Гражданскую.

Значит, шофер. Неизвестный информатор не ошибся – этим вечером обитатели дома собираются куда-то уезжать. Куда именно, не так важно, главное они выйдут из особняка и подойдут к машине. «Ситроен» 1935 года – черный «Avant Combi»[4].

Кто эти люди, Лейхтвейсу не сказали, а спрашивать он не стал. Ясное дело, не «черная кость», если живут в районе Пасси, да еще и в собственном особняке. Немного смущало другое – исполнить следовало всех, кто будет у машины. Это значит сами объекты, шофер, и, возможно, охранник. Будка у ворот пустовала, но он вполне может появиться. Сколько всего? Минимум четверо, причем двое наверняка будут при оружии…

В глубине гаража что-то негромко рыкнуло, и во двор неспешно выкатил автомобиль. Так и есть, «Avant Combi». Черная машина, вновь зарычав, аккуратно развернулась носом к воротам. Интересно, кто их откроет? Охранник или шофер?

Текли минуты, во дворе вновь стало тихо, шофер, отойдя подальше, достал пачку папирос. Значит, еще есть время.

Огонек зажигалки, резкий запах табака…

– Не вздумайте начать курить, – предупредил Лейхтвейса куратор. – Про здоровье говорить не буду, но в оперативной работе это станет здорово мешать.

И рассказал давнюю историю о группе захвата, устроившей засаду на квартире. Ждали долго, целых два дня, и один из сотрудников попросил разрешения выкурить папиросу. Начальник разрешил, велев выбросить окурок в окно и проветрить комнату. Не помогло. Хозяин квартиры начал стрелять прямо с порога. Он был некурящим и понял все сразу.

В группе курсантов курили все, кроме него самого. Никотин снимал стресс и усталость, но Лейхтвейс все-таки удержался. Но сейчас, в эти минуты он невольно позавидовал шоферу. С папиросой время течет быстрее…

А младший сын, тринадцать лет,

Просился на войну.

Но я ответил: «Нет, нет, нет!» –

Малютку не возьму.

Шарманщик и девочка в белом платье к ним во двор больше не приходили, на соседних улицах их тоже не видели. Как появились, так и сгинули. Позже довелось слышать старую песню и с граммофонной пластинки, и в исполнении пьяного трактирного хора, и под шарманку тоже, но совсем другую. Девочка в белом платье исчезла навсегда.

Но он нахмурясь отвечал:

«Отец, пойду и я!

Пускай я слаб, пускай я мал,

Крепка рука моя!»

…Докурил! Быстро прошел к урне, бросил окурок, поспешил к машине. Входная дверь сейчас откроется…

Открылась.

Первым вышел парень лет двадцати пяти. Короткая стрижка, пиджак расстегнут – наверняка охранник, на покинутой Родине таких зовут «порученцами». Лейхтвейс прикинул, что если охрану усилили, он может и не справиться. Исполнить-то исполнит, но уйти не дадут. Подумал об этом спокойно, без всяких эмоций. Волноваться будет после, если вернется…

Нет, когда вернется!

Объекты!..

Мужчина и женщина вышли на крыльцо одновременно. Он, уже очень пожилой, в строгом темном костюме, без шляпы, волосы отливают сединой. Она несколькими годами моложе, в шляпке и светлом летнем пальто, в руке – большой букет белых цветов. Лилии… Сойдя со ступеней, повернулась к охраннику, что-то сказала, протянула букет… Лейхтвейс замер. Неужели возьмет, сам себя обезоружив?

Взял!

Теперь можно и дух перевести. Лейхтвейс скользнул ладонью по расстегнутой поясной кобуре, наметив незримую линию у крыльца. Как только они ее переступят…

Дверь! А это еще кто? Никого больше не должно быть!..

Он вытер пот со лба. То, что в доме есть ребенок, ему рассказали. Но и сам Лейхтвейс, и сотрудники, готовившие операцию, были уверены, что в такой поздний час детям положено спать – или листать на сон грядущий книжку с картинками. Хотя бы про Лейхтвейса, благородного разбойника…

Девочка в белом платье, легко сбежав по ступенькам, подошла к женщине. Та наклонилась, поцеловала в щеку. Седой мужчина, уже готовый переступить черту, остановился.

Повернулся… Шагнул назад, к крыльцу…

Да, час настал, тяжелый час

Для родины моей.

Молитесь, женщины, за нас,

За наших сыновей.

Любая диспозиция теряет смысл после первого же выстрела – гибнет от столкновения с реальностью. Эту простую истину Лейхтвейс знал. Тщательно разработанный план рухнул в небытие, а он даже не успел достать пистолет. А если они вернутся в дом? Действовать непосредственно с крыши нельзя – слишком близко, у объектов есть оружие, значит, начнется перестрелка…

Вверх!

Перчатка-гироскоп сжалась в кулак, и Лейхтвейс беззвучно взлетел в темное небо. Пульс легкими звонкими молоточками бил в виски, отсчитывая секунды. Две, три, четыре… Стоп! Упругий воздух ударил в лицо, и человек завис над уличными огнями. Для того, чтобы набрать нужную скорость, высоты должно хватить. Теперь – вниз. Сначала посмотреть, мысленно вычерчивая траекторию, провести невидимую оранжевую кривую до самой земли…

Достать пистолет… Снять с предохранителя… Пристроить поудобнее в руке. В левой – правая занята…

Может, девочке еще повезет?

Атака!

Быстрее всего скорость можно набрать в простом падении, отключив ранец, но тогда придется разворачиваться у самой земли, теряя драгоценные секунды. Значит, кулак сжать до боли, правую – вперед – и с горки, словно на невидимых салазках. Прямо как в детской книжке: «Вот моя деревня; вот мой дом родной; вот качусь я в санках по горе крутой…»[5]

Бить придется с левой руки, но это не смущало. Учили и выучили! Атаку в пике он отрабатывал много раз, до полного автоматизма. Стрельбу следует начинать с тридцати метров, вначале – самого опасного, а дальше по мере убывания. Значит, первым будет охранник, последней – девочка в белом платье…

…Если она еще там. Вдруг успеет исчезнуть, как та, другая, из его детства?

Первые две секунды, пока земля мчалась навстречу, еще можно было думать, и Лейхтвейс прикинул кем эта, в белом платье, может быть. Внучка? Племянница? Дальняя родственница? Объекты уезжали на целую ночь, намечался большой праздничный прием в министерстве, и она могла выбежать из дома просто для того, чтобы пожелать спокойной ночи.

«Вот моя деревня; вот мой дом родной…»

Земля уже близко. Теперь он видел двор с другой стороны, от ворот. Черный «Avant Combi», шофер справа, возле открытой передней дверцы, охранник чуть в стороне, по-прежнему с букетом лилий в руке. Объекты… Тоже возле «Ситроена», прямо за шофером, лицом друг к другу. Значит, план придется менять, первым не повезет шоферу. С его стороны и атаковать, исполнить первым, убрав с директрисы стрельбы – и уже без всяких помех работать с объектами.

Охранника – последним, он еще секунду станет думать, прежде чем бросит букет.

«…Вот качусь я в санках по горе крутой…»

Девочку он увидел не сразу, только за миг до того, когда думать уже стало поздно – на крыльце, возле самой двери. В ярком свете фонаря Лейхтвейс успел заметить, что платье не белое, как почудилось в первый миг, – светло-серое. А еще – маленькая смешная дамская сумочка на правом плече. Сейчас она откроет дверь, войдет внутрь и выживет… Нет, не так. Если дверь закроется перед тем, как будет взят прицел – выживет.

…Светловолосый мальчик сидит на подоконнике и смотрит вниз. Двор-колодец, двери подъездов, шарманка, седой старик в большой черной шляпе…

Встает кровавая заря

С дымами в вышине.

Первый! Второй! Третья! Охранник!..

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Дверь! Открыта, но… Закрыта! И ладно.

Черная молния, так и не коснувшись земли, ушла в небо.

Когда желтые огни квартала остались далеко внизу, Лейхтвейс расцепил обтянутый перчаткой кулак, останавливая полет. Сразу же стало тихо, исчез свист ветра в ушах, только снизу еле слышно доносился ровный гул огромного города. Теперь можно перевести дух. Нет, сначала вернуть предохранитель на место, спрятать пистолет и только потом, достав платок, протереть мокрый лоб – и посмотреть прямо в звездное небо…

О том, что случилось на оставленной им земле, Лейхтвейс решил пока не думать. Все сделано правильно, приказ выполнен. О выстреле, который так и не прогремел («Трансваль, Трансваль!..»), рассказать некому. К тому же дверь была закрыта… Почти закрыта.

Лейхтвейс всегда исполнял приказы. Почти всегда.

6

В феврале 1919 года берсальер Дикобраз наконец-то смог снять военную форму. С капралом Кувалдой расстались по-дружески: обнялись, обменялись адресами, распив на дорожку купленную за последние деньги бутылку прескверной граппы. Бывший студент отправился домой, в Рим, надеясь восстановиться в университете Ла Сапиенца. Это удалось, но поскольку семестр был уже на изломе, демобилизованный Алессандро Скалетта (родовое «Руффо» он старался лишний раз не поминать) решил начать занятия с осени, а пока что освежить в памяти подзабытую научную премудрость – и как следует отдохнуть. Куда уехал Кувалда, знал лишь он сам, но в середине марта, только решив дела в канцелярии Ла Сапиенца, Дикобраз получил письмо, написанное знакомым почерком. Фронтовой товарищ звал его в Милан, где намечалось нечто очень-очень важное. Алессандро весьма удивился, но, подумав, решил съездить. С родителями и немногочисленными приятелями он уже успел пообщаться, а наука могла немного подождать.

«Очень и очень важное» состоялось 23 марта в зале на Пьяцца Сан Сеполькро. Полсотни молодых людей, половина – только что снявшие военную форму ветераны, остальные же – пестрый богемный сброд, которым заправляли бесшабашные футуристы, именовавшие себя странным словом «фашио». Бывший берсальер никак не мог понять, куда он собственно попал, пока не узрел на трибуне Кувалду собственной тяжелой персоной, в штатском и без бороды.



– У меня нет никакой программы! – прогремел Бенито Муссолини, вздергивая массивный подбородок. – Мы создадим ее вместе и спасем нашу Италию. Мы – фашисты!

– Фашио! Фашио! – недружно откликнулся зал. – Да здравствует Италия!..

И уже иначе, дружным хором десятков глоток:

– Дуче! Дуче! Дуче!..

С той поры каждое 23 марта на домашний адрес князя приходило послание из канцелярии главы итальянского правительства. Он оказался в группе избранных – «сансеполькристов» – тех, кто присутствовал при рождении фашистской партии. То, что в партию он так и не вступил, чиновников не волновало. Конверты Дикобраз не вскрывал, но и не выбрасывал – отправлял сразу на чердак. Мыши сами разберутся.

«Сансеполькристов», как он узнал, ныне насчитывалось четыре сотни – включение в заветный список считалось высшей из фашистских наград. Возможно, среди них есть и бывший боксер, чемпион Италии в полусреднем весе Антонио Строцци, один из руководителей личной разведки Дуче. Сам же бывший капрал именовал свою спецслужбу незамысловато: «чека».

– Зачем доказывать вину, синьор Руффо? А главное – кому? Преступнику?

Чемпион поставил на стол тяжелый металлический термос, отвинтил крышку.

– Кофе будете? Ночью пришлось побегать, спал хорошо если час.

Князь пожал плечами.

– Давайте. Только я пью без сахара.

– Я тоже. Хорошо хоть в этом совпадаем.

Чашки нашлись в ящике стола. Полковник, наполнив их до половины, выпил свою в три глотка и откинулся на спинку стула.

– Презумпция невиновности в наше время уже не работает, синьор Руффо. Организованная преступность и зарубежная агентура – как с такими прикажете работать? Я начинал на Сицилии в команде префекта Чезаре Мори. Вы хоть представляете, что творилось на родине ваших предков? Ничего, справились. Да, законы мы устанавливали сами – или вообще без них обходились, но иначе с мафией пришлось бы бороться сто лет.

Князь тоже отпил из чашки и поморщился. Кофе горчил.

– Вы не победили мафию, полковник. Если помните, Чезаре Море сказал, что бандитов надо искать не только среди зарослей опунции, но и в префектурах, полиции, особняках работодателей, и, само собой, в министерствах. Он уточнил «некоторых», но это по скромности. Однако туда вас не очень пускали, да вы и не рвались. Нельзя искоренить преступность ее же методами. Хотя бы потому, что у бандитов куда больше опыта в войне без правил.

Чашка с негромким стуком ударила о столешницу. Чемпион покачал головой.

– Вы неисправимы, синьор Руффо.

– Неисправим, – охотно согласился князь. – Лучше плохой закон, чем борьба всех против всех. Своих взглядов никогда не скрывал, и могу лишь удивиться, отчего обо мне вспомнили так поздно.

Строцци внезапно улыбнулся.

– Очень убедительно! Иной бы даже поверил… Фашизм не карает за инакомыслие. Дуче много раз повторял, что свобода воли для всех, даже для врагов – наша высшая ценность. Но мысли это одно, поступки – совсем другое. Не так ли?

На стол легла небольшая записная книжка в темной обложке.

– Если хотите, синьор Руффо, можем пройтись по всей вашей биографии. Но это долго, хотя и весьма поучительно. Возьмем лишь один эпизод.

Перелистнув несколько страниц, нашел нужную, щелкнул пальцем по бумаге.

– Итак, вы, синьор Руффо, покинули Италию в августе 1926 года и отправились в Северо-Американские Штаты. Жили в Лос-Анджелесе, имели какие-то дела в Голливуде. Писали сценарии, как я понимаю?

Князь пожал плечами.

– Я и не скрываю. Подрабатывал. И сейчас иногда пишу.

Строцци усмехнулся, весело и зубасто.

– Пишете, знаю. Только вот что именно? В Штатах вы не жили. Приехали, побыли пару месяцев, а потом исчезли на несколько лет. Ваши письма домой пересылал кто-то другой – действительно из Лос-Анджелеса. Неплохо придумано, могло бы и сработать.

Улыбка исчезла, холодом плеснул взгляд.

– Именно в эти годы я служил помощником нашего консула в Сан-Франциско. В Голливуд съездил лично, проверил адрес, который указан в письмах… Где же вы были, синьор Руффо?

Дикобраз еле заметно дернул губами.

– Это уже мое дело. Но где бы я ни был, полковник, законы не нарушал, даже те, что установил ваш Дуче – и не делал ничего, что могло бы принести вред Италии. Потому и говорю: докажите!

Полковник вновь открыл записную книжку, зашелестел страницами.

– Если вы так настаиваете… После возвращения из вашего очень странного путешествия, вы покидали Италию дважды. Один раз ездили во Францию, второй – в Португалию, год назад. Там пробыли два месяца. Я ничего не напутал?

Князь согласно кивнул.

– Все так и было.

– Не совсем так, синьор Руффо. В Лиссабоне вы сели на самолет авиакомпании «Иберия» и направились в Мадрид. У вас имелся паспорт совсем на другое имя, но доказать ваше пребывание у анархистов мы сможем без особого труда – как и то, что вы среди прочего встречались с их главарями.

– С министрами законного правительства Испанской республики, – негромко уточнил бывший берсальер.

– С врагами Италии, синьор Руффо. И это всего один эпизод. Ваша биография, как я уже говорил, весьма поучительна.

Строцци отложил записную книжку в сторону, ударил пальцами по столешнице.

– А теперь я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

* * *

– Вы давний и убежденный противник фашизма, синьор Руффо, что не тайна. Рискну предположить, что вы – самый первый антифашист в мире. Вы же были в зале Сан Сеполькро, когда Дуче обратился к нации, не так ли? Но меня интересуют не ваши взгляды, а дела. Я убежден, что вы, синьор Руффо, связаны с некой иностранной державой, причем уже немало лет. Более того, вы на них активно работаете. Доказать пока не могу, это действительно так, поэтому не имею возможности вывести вас на открытый процесс. Значит, у вас есть шанс. Предлагаю сотрудничество – во имя нашей Италии, которую вы не раз поминали. Если согласитесь, в вашей жизни внешне ничего не изменится. Если же нет, мы поступим с вами, как с сицилийским мафиози. По всей строгости закона – или беззакония, что никак не изменит результат. И закончите вы жизнь не героем, а мерзким предателем, таким и войдете в историю. Уж об этом я позабочусь. Вот вам и вся защита чести рода ди Скалетта – словом, делом и кровью. Надеюсь, понятно объяснил? Если так, то желаю услышать ответ, причем немедленно. Итак?

– Нет.

7

Когда залитая ночной тьмой земля исчезла далеко внизу, Лейхтвейс включил обогрев – третья кнопка слева на маленьком поясном пульте. Об этом предупредили еще перед первым полетом: холод коварен, его можно сразу не заметить, а потом станет поздно. Именно по этой причине погиб сын авиаконструктора. Поднялся в заоблачную высь – и забыл об осторожности. Ясный день, солнце, что может случиться?

Теперь была ночь, и холод подступил со всех сторон. Дышалось плохо, кажется, он тоже увлекся, набрав слишком большую высоту. Нельзя! С ранцем ничего не сделается, не выдержит сердце. Оно создано для тех, кому предначертано ходить, а не летать.

– Привыкайте, ребята, – сказал как-то инструктор. – Вы теперь не просто люди. Только не спешите этому радоваться.

Сказал… Сказала…

Еще раз сверившись с компасом, он решил немного изменить курс. От Парижа до границы Рейха чуть меньше трехсот километров – по прямой, если приложить линейку к карте. Но он возьмет чуть южнее, пусть даже из-за этого придется лишнее время побыть в воздухе. Ничего, выдержит! Полет не должен длиться больше двух часов, но это обычный, тренировочный. Инструктор считал, что можно продержаться втрое больше, если не форсировать скорость и лететь не выше двух километров.

Считал… Считала… Даже в мыслях Лейхтвейс предпочитал неопределенное «инструктор», слово, если верить словарю, мужского рода. Пусть лучше так, меньше риска проговориться. Тем более, этого человека больше нет. Не потому что умер, а вообще. Нет – и не было, учил же их некто, которого лишний раз поминать не след, даже среди «марсиан». Это оказалось не слишком трудно. Привык! В детском доме нельзя было вспоминать об отце – враге трудового народа, в Германии – о России, а в полку, где он, горный стрелок Николас Таубе, проходит службу, – о Лейхтвейсе. И конечно же нигде нельзя поминать Ночного Орла. Такового не существует в природе, крылатые хищники ведут дневной образ жизни, о чем и в книжках написано.

Но там, где нет свободы слова, есть свобода мысли. А если и ее отняли, остается еще Память, и это уже навсегда. Альбом семейных фотографий, отцовская шинель в прихожей, улица 25 Октября в красных первомайских транспарантах, колодец двора, седой шарманщик, девочка в белом платье, а над ними – бездонное синее небо…

Дышать стало заметно легче, внизу сквозь черную мглу проступили еле заметные желтые огоньки. Считай, километр, оптимальная высота при нормальной погоде. Лейхтвейс еще раз сверился с компасом и чуть сжал ладонь в перчатке, прибавив скорости. Теперь все правильно, следующая остановка – Арденны.

Когда планировали операцию, самым сложным оказалось не добраться, а выбраться. Существовал строгий приказ, отданный с самого верха – посадка с ранцем за плечами за пределами территории Рейха возможна только при чрезвычайных обстоятельствах. Но в самолет на полном ходу не запрыгнуть, слишком велика разница в скоростях. Имелся вариант с посадкой где-нибудь на лесной поляне неподалеку от Парижа, однако чужую машину на земле могут увидеть – и найти нужное место ночью очень сложно. Можно воспользоваться дирижаблем, но тот слишком заметен в небе.

Лейхтвейс предложил самое простое – обычный перелет с промежуточной посадкой уже в Германии. На это уйдет еще один день, зато надежно и безопасно. Начальство хоть и не сразу, но согласилось. У Лейхтвейса имелся свой интерес: обратный маршрут строго не оговаривался, значит, у него есть несколько лишних часов – очень много, если распорядиться ими с толком. Приказы положено выполнять, но в любом из них, даже самом строгом, достаточно прорех. Нашел нужную, скользнул в нее – и никто тебе не указ.

«Вы теперь не просто люди». Лейхтвейс давно уже понял – это не только слова. В небе появляется лишнее измерение, земля начинает казаться далекой и плоской, и даже самое высокое начальство выглядит не лучше мелких букашек. Черный ранец превращал обычного парня девятнадцати лет в обитателя двух разных, непохожих миров. Законы земного, нижнего, столь несовершенного, уже не имели над ним прежней власти.

…Теплое звездное небо совсем близко, воздух чист и прохладен, полет почти не ощутим, словно не ты летишь – мир движется сквозь тебя. А до покинутой земли очень, очень далеко…

Свобода!

Лейхтвейс был счастлив.

8

Камера пропахла хлоркой. Князь дернул носом, поморщился и, даже не оглянувшись, шагнул влево, к пустым железным нарам. Будет еще время осмотреться. Что та камера, что эта…

Все шло по кругу. Третья «ходка»! В очень похожей камере уже приходилось сиживать и в 1924-м, и двумя годами позже. Одиночка с намертво замурованным окном, тяжелая железная дверь, сырые стены в известке и полная, абсолютная тишина. Надзиратели и те разговаривают шепотом, кричать же можно только в подвальном карцере.

Тот не римлянин, кто не гостил у Царицы! Центральная тюрьма – она же Царица Небесная. Когда-то здесь держали уголовный сброд, при Дуче настал час политических. Тогда и окна замуровали.

Князь, присев на нары, снял пиджак, уложил рядом. Никаких сюрпризов, все ясно и предсказуемо. Рано или поздно капрал Кувалда должен был вспомнить о Дикобразе. Два года назад, когда началась война в Абиссинии, начали брать всех подряд. Его, «сансеполькриста», почему-то не тронули, и князь даже слегка обиделся. Зато теперь все полной мерой, даже «иностранную державу» приплели. Некую…

О чемпионе Италии в полусреднем весе слыхать приходилось. Разведчик, «освещавший» итальянскую эмиграцию в Штатах, чем-то приглянулся Кувалде, и был зачислен в «чекисты». На этот раз бывшему боксеру велели разобраться с бывшим берсальером. Не слишком честно, весовые категории у них разные…

Тюремные навыки вспоминались быстро. Главное – не распускать нервы. В этих стенах начинает казаться, что времени уже нет, оно остановилось, исчезло. Но это не так. Ничто не вечно – ни эта камера, ни фашизм, ни синьор Бенито Муссолини.

Часы отобрали, но князь всей кожей чувствовал, как двигаются невидимые шестеренки, ползут стрелки по циферблату, как подрагивает тяжелый маятник, готовясь рассечь воздух. У Эдгара По каждый его взмах приближал неизбежную гибель, но здесь, в каменном колодце Центральной тюрьмы, Время стало союзником. Нужно лишь не мешать, доверившись его вечному ходу. «По всей строгости закона – или беззакония». Алессандро Руффо ди Скалетта весело улыбнулся. Еще поглядим!

«В Штатах вы не жили. Приехали, побыли там пару месяцев». На самом деле меньше, всего лишь пять недель. Вначале Нью-Йорк, потом Лос-Анджелес. Там он никого не знал и очень удивился, получив приглашение на грандиозную вечеринку в самом сердце Беверли-хиллз. Режиссер Джон Форд отмечал премьеру своего фильма «Синий орел».

* * *

…Шампанское оказалось выше всяких похвал, и Дикобраз, поддавшись соблазну, взял с подноса второй бокал. Первый выпил одним глотком – на огромной веранде было жарко и душно, хотя время близилось к полночи. Ни ветерка, звезды скрылись за тяжелыми низкими тучами, и не требовался метеоролог, чтобы предсказать близкую грозу. Однако в дом никто не спешил. Оркестр, дюжина негров в смокингах, играл что-то веселое и бесшабашное, пары кружились в танце, и никому не было дела до одинокого итальянца, пристроившегося неподалеку от огромных стеклянных дверей. Его это ничуть не смущало. Шампанское подают – и хорошо! Этот мир был князю совершенно незнаком, в кинематограф он ходил редко и, как правило, не на американские фильмы. Несерьезно! То ли дело, французы и немцы, да и родное итальянское кино иногда радует.

Из всех гостей Дикобраз узнал лишь Чарли Чаплина, но подойти не решился. Что он ему скажет? Спасибо за «Золотую лихорадку»? Это будет нечестно, фильм князю не очень понравился. Такое хорошее начало – и безобразный финал!

Кто и зачем его сюда пригласил, Дикобраз даже не пытался гадать. Узнает! В Лос-Анджелес он тоже не собирался, думая устроиться в Нью-Йорке, но за день перед отъездом в старый палаццо, что рядом с храмом Святой Марии улицы Мира, заглянул гость – коллега с его кафедры, теперь уже бывшей. Он и намекнул, что отставному берсальеру, ставшему теперь отставным преподавателем, в Городе Ангелов может найтись работа. Князь подумал – и решил рискнуть.

Оркестр сделал маленький перерыв, а затем вперед выступила певица – белая, в маленькой шляпке и коротком платьице. На этот раз музыка показалась знакомой. Джордж Гершвин, американская знаменитость. Кажется, тоже пишет для Голливуда.

Жизнь была бесцельной, как во сне,

Все уснуло в мертвой тишине.

Мне уже давно было все равно,

Вдруг кто-то тук-тук, тукнул в дверь ко мне.

Князь еле заметно поморщился. Современная музыка не ложилась на душу. То ли дело классика – или народные песни, настоящие, которые еще можно услышать в калабрийской глубинке. Да хоть здешний «кантри» под банджо, всё лучше, чем эта пошлость!

Так в дом вошла любовь,

И стало светло.

Так в дом вошла любовь,

И солнце взошло.

Он отхлебнул из бокала. Шампанское уже успело согреться. Жаркое лето выдалось в году от Рождества Христова 1926-м!

– Приличный костюм, – прозвучало слева, от дверей. – У вашего портного есть вкус!

Дикобраз неспешно повернулся.

– Как и у вашего ювелира.

Вдруг сердцу показалось,

Будто любовь

Шепнула несколько слов,

Хоть слов не слышно было.

…Диадема в белых камнях, тяжелые серьги, ожерелье, на пальцах правой руки три кольца – три маленьких огонька, синий, красный и зеленый. Серое обтягивающее платье, прическа – «марсельская волна». Лицо холеное и властное, всему прочему под стать.

– Спасибо! А еще у вас оригинальная прическа и итальянский акцент. Значит, это вы.

Дикобраз провел ладонью по непокорной шевелюре. Прежде чем идти на «party» он честно пытался навести на голове порядок. Расческа в который уже раз оказалась бессильна.

Миг – и тоска былая скрылась во мгле.

Миг – и легко мне стало жить на земле.

– А я – Глория Свенсон. Мой хороший друг хочет с вами побеседовать. Я пойду первой, вы – за мной. Встретимся в коридоре слева от входа.

Улыбнулась уголками ярко накрашенных губ.

Исчезла.

Взгляд – и сверкнуло счастье над моей судьбой, –

Любовь вошла с тобой![6]

Прежде чем идти следом, князь допил шампанское и поставил бокал на ближайший столик. И тут же по стеклу ударили первые тяжелые капли дождя.

* * *

– Мое отношение к фашизму однозначно, – сказал он человеку в комнате с тяжелыми шторами. – Но это никак не касается Италии. Ничего во вред своей стране не делал и делать не собираюсь. Свержение Муссолини – наша внутренняя проблема. Италия – слабая и бедная страна, любой толчок извне может ее разрушить.

– Судьба Италии – это и судьба всей Европы, – ответили ему. – Вы были на фронте, синьор Скалетта. А теперь представьте себе новую войну, только куда страшнее. После битвы у Капоретто Италия была на грани распада. Еще одной мировой бойни ей не выдержать, а Муссолини не очень похож на миротворца. Скажу больше: ни Италия, ни даже вся Европа новую войну не остановят. Таков расклад. Остается решить, что в силах сделать лично вы, эмигрант и специалист по политической философии. Давайте подумаем об этом вместе.

На следующий день в душном гостиничном номере Алессандро Руффо ди Скалетта сел писать свой первый сценарий.

9

Синий, серый, зеленый… Летнее июньское небо, отвесный скальный обрыв, трава, кустарник, лес… Гору словно обрубили тесаком, камень был ровный, лишь время от времени попадались узкие извилистые расщелины.

Арденны позади, он уже в Рейхе. Западная оконечность Рейнских гор, места глухие и малолюдные, однако мало ли кто может взглянуть в небо? На всякий случай Лейхтвейс летел, как и прежде, в километре от земли. Без бинокля не увидеть, проверено и не раз.

На часах – два пополудни, вечером он будет на месте. Все пока удавалось, даже самое опасное – дневка, несколько часов сна после ночного перелета. Наставления категорически запрещают снимать ранец, если не обеспечена должная охрана – особенно когда ты один. Но охранять могут не только люди. Рассвет Лейхтвейс встретил над Арденнами. Дорогу подсказала узкая река Урт, к северу от нее он сразу увидел неровную, поросшую редким лесом вершину. Зигнаал ван Ботрань, самая высокая гора здешних мест. На ее макушке, как и полагается – геодезический знак, рядом – маленький фанерный домик, приют скалолазов. Как Лейтхвейс и надеялся, и в домике, и на всей вершине было пусто. Никого! Осталось закрыть дверь на крючок и положить пистолет под руку.

Обошлось, никто не потревожил. Проснувшись и наскоро сделав привычную зарядку, он отломил от шоколадной плитки ровно половину, отхлебнул из фляги – и, нацепив ранец, взмыл прямо в небо, в синий горячий зенит. Лишние полдня – законная награда. Начальство ждет его на западе, а он свернет на юг.

И никто, никто не помешает!

Нужную скалу Лейхтвейс уже заметил – чуть повыше прочих, гладкая, ровная с зеленой травяной каймой возле подножия. Мечта альпиниста! Его сослуживцы по полку только и говорили, что о горах. Каждый, даже зеленый новичок, мечтал попасть в «категорию шесть», касту лучших из лучших, на всю Германию – едва ли десяток, даже если с аннексированной Австрией считать. Лейхтвейс честно постигал трудную науку горного стрелка, но без всякого воодушевления. Зачем ползти, когда можно взлететь? И доползешь далеко не всегда, эта скала едва ли по силам даже «категории шесть», разве что самым отчаянным. Однако мало просто подняться, надо еще знать – куда. Черный провал в каменной тверди с земли не заметен, его можно увидеть лишь в полете.

Вниз!

Серый камень – навстречу. Две трещины, между ними маленький порожек, дальше – неровный темный овал. Уже возле самой скалы Лейхтвейс разжал руку, снижая скорость, затем оглянулся, скользнув взглядом по синим небесам. Чисто, ни облачка. Внизу никого, в небе тоже…

Он нащупал подошвами порог и выключил ранец. Как и всегда, на плечи привычно навалилась тяжесть, мышцы свело болью… Прошло! Не такая уж большая плата за часы полета.

Шаг – из света во тьму. В первый миг – ничего, и лишь когда глаза привыкли, он увидел то, что и ожидал: маленький грот с неровным потолком, пол, устланный пожелтевшей хвоей, у стены – раскладная военная койка, возле другой – завернутый в промасленную тряпку автомат BMP-35. А на уступе возле койки, контрастом всему – маленькое, ладонью накрыть можно, четырехугольное зеркальце.

Ничего касаться не стал. Сел прямо на сосновые ветки, снял очки, шлем, расстегнул воротник.

Здравствуй, Ночной Орел!

10

Чуть больше года назад, весной 1936 года, губернатор Додеканеса Чезаре-Мария де Векки, фигура в стране не слишком заметная, в одном из своих выступлений помянул Большую Италию – новую империю, в которую скоро войдут Корсика, Ницца, Корфу, Далмация, Мальта, а заодно Албания с Грецией и северная часть Туниса. Газеты речь перепечатали, однако мало кто отнесся к словам губернатора всерьез. Мечтателей в фашистском руководстве пруд пруди, сказывалось наследие бесшабашных футуристов. За рубежом речь игнорировали, там своих фантазеров хватало. Князь тоже не отнесся к сказанному всерьез, куда больше его заинтересовало то, о чем де Векки умолчал.

Корсика, Ницца, Корфу и прочие части будущей империи могли спать спокойно – воевать с Францией Дуче не по силам. Однако не прошло и месяца после опубликования губернаторской речи, как рухнула в никуда Швейцария. Италии отошел кантон Тичино, не слишком заметная доля, однако достигнуто все было без войны, быстро и эффектно. Газеты захлебнулись от восторга, в центре Рима начали строить мемориал, а бывший берсальер Дикобраз положил на стол карту Средиземноморья и задумался всерьез. Великую Италию все-таки начали строить…

Матрас так и не принесли. Ночь князь провел на жестком железе, подложив руку под голову и глядя в темный потолок. Заснул под утро. Молчаливый надзиратель разбудил с первыми лучами солнца – днем в камере лежать не полагалось. Дикобраз сел на койку, прислонился к стене и закрыл глаза. Может, и не заметят.

…Разноцветные стеклышки неслышно кружили в черном водовороте, сталкивались, цеплялись друг за друга, неспешно складываясь в четкий и ясный рисунок. Каждую серьезную политическую акцию бывший капрал Кувалда, помня фронтовой опыт, начинал с артподготовки – с массовых арестов. Так было перед роспуском парламента, так было и перед Абиссинской войной, и перед аннексией Тичино. Специальный трибунал безопасности обходился без излишних формальностей.

Значит, Кувалда опять что-то задумал. Что-то – и где-то. Корсику, Ниццу, Корфу, Далмацию и Мальту вычитаем.

Что в остатке?

11

О Ночном Орле Лейхтвейс первый раз услыхал перед поездкой в Испанию. Разговорился один из новых знакомых, летчик из легиона «Кондор». Вылет предстоял наутро, почти вся группа спала, а они с парнем заварили кофе и слово за слово разговорились. Лейхтвейс числился механиком, к тому же гражданским, поэтому летун поглядывал снисходительно, то и дело повторяя, что видал виды. Ничего особенного о себе не рассказал, вероятно, и нечего было – зато вовсю хвастался новейшей техникой, на которой скоро предстоит летать. Однако, допивая очередную чашку, обмолвился, что охотно променял бы кресло пилота в новейшем истребителе на американское чудо – летающий ранец. Сам его не видел, зато другие наблюдали лично, а командир части даже присутствовал на испытаниях, где были все-все-все, включая «самого главного».

Лейтхвейс не слишком удивился. Как минимум один ранец, из тех, что располагал Рейх, передали в Люфтваффе. Геринг, решив похвастаться, пригласил на полигон фюрера. И – прощай секретность.

Сомневаться в словах летчика не стал, однако заметил, что пользы от такого ранца не слишком много. Один человек, пусть даже крылатый, войну не выиграет. Его спутник вначале промолчал, но затем, перейдя на шепот, сообщил, что один такой крылатый уже действует. Люфтваффе неоднократно получали приказы на перехват, но без малейшего результата. А зовут смельчака Ночной Орел.

Лейтхвейс вначале не поверил. Последние три месяца и вправду ходили разговоры о неуловимой террористической группе. Рассказывали странное: диверсанты не трогали военные объекты, предпочитая сжигать квартиры нацистских чинуш – от провинциальных гауляйтеров до работников столичных министерств. Апофеозом стал пожар на даче рейхслейтера Роберта Лея, не слишком популярного главы Трудового фронта.

Почему так? Некоторые считали, что речь идет о вульгарном шантаже. Подполье желает как следует всех напугать, демонстрируя свою силу. Самые же циничные рассудили иначе: террористы отнюдь не подпольщики, а из Вермахта, просто тренируются. Отчего бы и нет? Рейху – никакого вреда, а зажравшиеся бонзы станут вести себя поскромнее.

Ночной Орел… Оказывается, неизвестный террорист действовал в одиночку.

Действовала…

«Пилот-испытатель Вероника Оршич. Буду у вас инструктором, ребята».

Маленький грот в скале они отыскали вместе во время очередного испытательного полета. Лейхтвейс увидел его первым и первым же шагнул на теплый от солнца каменный порог. Никакой пользы от случайного открытия не ждал, тем не менее, охотно дал слово сохранить все в тайне. И в самом деле, о каждой мелочи незачем докладывать начальству.

Он промолчал, а случайная находка очень пригодилась Ночному Орлу. Словам летчика Лейхтвейс поверил не сразу. Однако убедившись, что тот прав, вспомнил то, чему сам учен. Небесному террористу-одиночке требуется база на земле, тайная и недоступная. В ней можно выспаться и отсидеться, спрятать запас оружия, переждать непогоду. Лейхтвейс заглянул в каменный грот месяц назад и понял, что не ошибся. Вот только опоздал – кто-то, такой же крылатый, уже успел шагнуть на пыльный камень. Остались только койка, пустой автомат и зеркальце на каменном уступе.

Лейхтвейс встал, надел шлем и очки. Пора! В очередной раз подумалось, что собственную базу он, если придется, организует совсем по-другому. Прятать и прятаться можно по-разному. Осе – маленькому летающему тигру, – нет смысла забиваться в щель между камнями. Разумнее найти спокойное местечко в осином гнезде, своем ли, чужом – не важно.

«Марсианин» застегнул воротник, поправил перчатки и шагнул к выходу – к яркому солнечному свету. Опасаться нечего, но прежде чем ступить на теплый камень, он привычно бросил взгляд в синеву. Ясно, ни облачка, лишь в самом зените – две темные точки. Наверняка птицы, непонятно только отчего, забрались на такую высоту. Доставать бинокль было лень, но Лейхтвейс, себя пересилив, расстегнул кожаный футляр. Интересно, какие птицы летают так высоко?

Пристроил бинокль поудобнее, поправил резкость…

Есть!

Дальше уже действовал не думая. Бинокль спрятал, легко подпрыгнул, проверяя снаряжение, – и кинулся вперед, словно с парашютной вышки.

Ранец!

Остановился в сотне метров от земли, чуть ниже, чем рассчитывал. Вытянул руку, регулируя высоту, повернулся влево – и заскользил прочь, прижимаясь к самой скальной тверди. В небо смотреть не стал.

Крылатые – но не птицы. Двое таких же, как он, с марсианскими ранцами за спиной.

…Внизу – зеленые пятна, справа – серая скала. Если обрушатся сверху, не уйти. Оставалось надежда, что не замечен. Потому и падал вниз – на фоне скалы темную точку различить почти невозможно – если, конечно, кто-то из «марсиан» не держал в руках бинокль. Тогда все, как говорил папа, амба!

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел.

Секунды тянулись медленно, в ушах свистел воздух, кровь уже не молоточком – молотом стучала в висках. На тренировках он хоть и с трудом, мог различить напарника за полтора километра. Значит, еще немного, до самой дальней скалы. Если не начнут стрелять, ему очень и очень повезет.

Серое сливалось с желтым, яростно колотилось сердце, но Лейхтвейс, ни о чем не думая, считал секунды. Одна… Два… Три…

О чем тоскуешь, старина,

Чего задумчив ты?

Тоскую я по родине,

И жаль родной земли.

Вверх! Вверх! В небо!..

Глава 2

Моя Земля

Дикобраз и Кувалда. – Неле. – Беттина и Минотавр. – В небе. – Пещерный город. – Горный стрелок. – «Перекладные». – Команда «А». – Матера

1

Последний раз Дикобраз и Кувалда встретились в июле 1925 года. Поговорили плохо, иначе бы и не получилось, зато расставили все точки и подвели черту. Фронтовых товарищей больше не было – в полутемном кабинете на втором этаже виллы Торлония у огромного дубового стола лицом к лицу встали диктатор и его непримиримый враг.

10 июня был похищен и убит депутат парламента Джакомо Маттеотти. Преступников нашли быстро, да они и не слишком скрывались. Все – члены фашистской партии, ветераны движения. Возглавлял их Америго Думини, давний подручный Дуче, руководитель его личной «чека». В ответ Авентинский блок потребовал у короля отставки Муссолини. Преподаватель философского факультета университета Ла Сапиенца Алессандро Скалетта одним из первых поставил свою подпись под меморандумом блока.

Пути назад не было.

Кувалда понял это не сразу. Вначале пытался шутить, потом принялся не слишком умело оправдываться, и, наконец, заорал во всю луженую глотку – словно под артобстрелом, желая перекричать снарядный гром:

– Глупый мальчишка! Молокосос! С кем связался? С врагами Италии? Будь ты проклят!.. Не слушай их, меня слушай: я не приказывал убивать этого мерзавца Маттеотти, Думини сделал все сам! Я тут ни при чем, понимаешь?

Свою знаменитую бороду Кувалда давно сбрил. Пухлые щеки лоснились от пота, привычный гулкий голос то и дело срывался на визгливый фальцет. Бравый плечистый вояка превратился в стареющего, изрядно полысевшего толстячка, и князь мысленно пожалел его – тоже в последний раз.

– Ты – премьер-министр, – сказал он бывшему товарищу. – Значит, отвечаешь за все, в том числе и за убийц, которых вовремя не схватил за руку. Уходи, Кувалда! Ты не справился.

– Нет! Нет! Нет!..

Тяжелый кулак с размаху врезался в стол.

– Я не могу бросить Италию! Без меня она погибнет, а со мной – только со мной, понимаешь, – она станет великой, величайшей!.. Она вновь станет Империей!

Дикобраз поморщился от бьющего в уши крика.

– Величайшей – это как? Завоюет все от Испании до Сирии? Вспомни, Кувалда, итальянскую армию, она не умеет и не хочет сражаться. Много ли в нашем взводе было таких, как ты, воинственных? Целые полки отказывались подниматься в атаку. Мы не сможем воевать на равных ни с одной армией Европы. Новая война для нас – катастрофа.

– Да! Тут ты прав.

Заскрипел пододвигаемый стул. Кувалда грузно присел, кивнул на соседний.

– Падай!

Князь послушался – и вновь в последний раз.

– Пока это действительно так, Дикобраз. Но я выращу новую армию, народную, фашистскую, мне нужно только время. Я воспитаю молодежь! Сейчас они львята, но скоро станут львами. И тогда весь мир содрогнется!..

Алессандро Скалетта посмотрел бывшему товарищу в глаза.

– Не содрогнется. Италия – очень бедная страна, а из нищих – плохие солдаты. Львов надо кормить… Но даже не это главное. Королевство создали всего полвека назад, сшили из совершенно разных частей, как монстра Франкенштейна. При сильном толчке нитки лопнут. У нас не рабочие борются с буржуазией, а Север с Югом.

Бенито Муссолини вздернул узкие брови.

– Юг? Ты не хуже меня знаешь, что настоящая Италия – только до Рима, а дальше – наша Африка. Проклятье! Там даже разговаривать нормально еще не научились. На Юге нужны проконсулы, концлагеря и массовые расстрелы. Пока у меня связаны руки – из-за таких, как ты. Что б тебя бесы разорвали, мальчишка!.. Скажи своим подельщикам: я предлагаю мировую. Банда Думини пойдет под суд и получит свое, а вы распускаете блок и отзываете меморандум. Учти, король все равно на моей стороне. Ну, Дикобраз, будь умницей, не дури!

– Нет! – ответил своему бывшему товарищу Алессандро Скалетта. – Мы пойдем до конца.

Кувалда засопел, потянулся вперед, словно желая ударить, но внезапно улыбнулся.

– Тогда не жалуйся, берсальер! С врагами я не церемонюсь.

Князь взглянул удивленно.

– А когда я жаловался?

2

За порогом был лес, настоящий, сосновый, пахло смолой и горячей хвоей. Лейхтвейс, бросив полотенце на перила маленькой веранды, присел прямо на ступеньки. Зарядка сделана, завтрак – через полчаса, а дальше долгий-долгий день, совершенно свободный, не занятый ничем.

Благодать!

Фанерные летние домики стояли посреди большой поляны. Чуть дальше – тоже дом, но побольше, на четыре окна, над крышей – высокая железная антенна. Забор конечно же есть, как и ворота с караульными, но с поляны не увидеть, они дальше, в лесу. Если же взглянуть со стороны, учебный центр Абверштелле «Кенигсберг» ничем не отличался от туристической базы общества «Сила через радость». Почти все – в гражданском, никто не тянется по стойке «смирно», даже звания в приватных разговорах не принято упоминать.

Свой дом Лейхтвейс оставил на Родине, нового так и не приобрел, но маленький домик посреди соснового леса отчасти его заменял, пусть ненадолго, всего лишь на несколько дней. Только здесь он мог повесить на стену фотографию Александровской колонны, что на Дворцовой площади, и вволю говорить по-русски. Последнее даже поощрялось, язык забывать нельзя.

Зимой он перебирался в маленькую комнату в казарме для унтер-офицерского состава на окраине Кенигсберга. Там было не так свободно, поэтому Лейхтвейс с нетерпением ждал весны. Но в последнее время и в столице Восточной Пруссии, и в сердце соснового леса приходилось бывать лишь наездами. Командировки, а затем и служба. Ничего не поделать, подданному Рейха Николасу Таубе исполнилось девятнадцать, а его биография ни у кого не должна вызывать лишних вопросов. Задание выполнено – и добро пожаловать в казарму, не унтер-офицерскую, обычную. Подъем, пробежка, занятия, неизбежная строевая – и господин гауптфельдфебель, отчего-то сильно невзлюбивший белокурого «пруссака».

Но это будет завтра. Сегодня – его день.

После завтрака Лейхтвейс решил зайти в библиотеку – в такой же точно фанерный домик на краю поляны. Книг там было мало, зато постоянно привозили новинки, в том числе и на русском. А потом заварить чай – и читать до самого вечера. В прошлый приезд не повезло: из русских новинок имелись только политические брошюрки. Пришлось брать очередной томик с космическими монстрами на обложке – Капитан Астероид и Темный Властелин продолжали свой бесконечный поединок. В книжке довольно подробно описывались марсианские ранцы, чему Лейхтвейс не очень удивился. Томики издавались в Штатах, откуда вероятнее всего и прибыл «Прибор особого назначения № 5». Тайна постепенно переставала быть тайной. Если верить слухам, Никола Тесла давно уже превзошел Петра Гарина из романа графа Толстого.

Он взглянул на часы – именные, награда за командировку в румынскую Трансильванию. До завтрака двадцать минут, потом к начальству, но это ненадолго. И – в библиотеку. В полку времени на чтение точно не будет.

– Привет! Ты Лейхтвейс?

Как подошла, даже не заметил, вероятно слева, со стороны леса. Это не удивило, а вот то, что поздоровалась по-русски, пожалуй, да. Лицо знакомое, прошлый раз виделись в столовой, а еще у начальства. Он тогда подумал, что эта худая девица – секретарь или шифровальщик.

– Я – Неле. Мне нужно очень потренировать русский и еще полетать немного. Действия в паре, воздушный бой. Помогать? Э-э-э… Поможешь?

…Наглая, костлявая, на полголовы его выше, белый верх, черный низ. И галстучек черный – удавкой на худой шее.

Встать он встал, но руки не подал.

– У тебя акцент, как у шпионов в кино. А насчет всего прочего – к начальству, только учти, у меня выходной.

И сел обратно. Наглая и костлявая, намека не уловив, пристроилась рядом, на ступеньках.

– Акцент не есть плохо. Разговорная речь, беглая. Идиомы. Взаимное понимание…

Лейхтвейс даже головы не повернул. Взаимное понимание? С этой цаплей?

– А насчет летать – имею доступ. Прошла подготовку, однако неполную. Одиночные вылеты.

Он представил себе летнее поле, неровный строй новичков и бодрый рапорт: «Курсант Цапля к полету готова!» Интересно, где костлявая училась? Группа в Абверштелле расформирована уже давно.

– А еще – психологическая терка… Притирка. Нам – ты и я – совместная командировка. Еще не знаешь? Узнаешь, начальство скажет.

Лейхтвейс хотел промолчать, но внезапно понял. Командировка, русский язык…

Неужели – Россия?

Сдержался, вздохнул глубоко – и вновь увидел двор, двери подъездов, седого старика с шарманкой. «Трансваль, Трансваль, страна моя…»

– А русские песни ты поешь?

Прикусил язык – поздно. Цапля встрепенулась и принялась загибать длинные худые пальцы.

– Песня… «Der Mond scheint». Э-э-э… «Свьетит месяц», потом «Вольга, Вольга…» и еще современная, про кудрявую, которая не есть очень рада совсем. Спеть? Сейчас?

Лейхтвейс вновь поглядел на девицу, но уже совсем иначе. Кажется, над ним просто издевались.

– Не стоит, – вздохнул. – Эту песню полагается петь под балабайку.

– Nein! – Цапля улыбнулась, продемонстрировав острые ровные зубы. – Под ба-ба-лайку.

Спорить Лейхтвейс не стал. Он уже понял: будущая напарница решила слегка повеселиться. Девица, видать, с норовом. Но все это не имело никакого значения по сравнению с главным.

Неужели – в Россию?

* * *

– А разве я немец? – искренне удивился Коля Таубе, когда вежливый чиновник в посольстве намекнул на переезд в Фатерланд.

Говорили, естественно, по-немецки. Язык он знал с детства, впрочем, как и мамин – украинский. О собственной национальности особо не задумывался, когда же спрашивали, пытался пересказать то, что прочитал в книжках. Нация и народ – не одно и то же, не важно, кем родился, главное – кем себя чувствуешь. И не бывает единой нации. Нынешние немцы даже говорят по-разному, их нация молодая, еще не выросла. И не вырастет, потому что при полном коммунизме нации исчезнут, а люди станут изъясняться на эсперанто.

В анкетах писался русским. А кем же еще?

Чиновнику об эсперанто он говорить не стал, а того больше интересовало, действительно ли семья Таубе из Восточной Пруссии, приславшая вызов, имеет «родственные отношения» с русскими Таубе. Выяснив, что это так, столь же вежливо заметил: в Германии условия для получения образования ничем не хуже, чем в СССР.

Нужные бумаги Коля подписал – очень уж хотелось вырваться из ненавистного интерната, где каждый тыкал в него пальцем. Не потому, что Таубе немец, а потому что сын врага, скрытого белогвардейца. А еще ему прямо сказали: после семилетки никуда не выпустят, в лучшем случае отправят на поселение куда-то за Урал.

О Германии, родине предков, Коля плохо не думал, несмотря на прошлую войну. Немцев и русских стравил мировой империализм. Германия – родина Карла Маркса и Карла Либкнехта, а еще там живет и работает товарищ Тельман. Кто знает, может быть, скоро и в Фатерланде будет социализм, только на этот раз правильный, без «термидора» и предателя Сталина.

Уже став взрослым (девятнадцать не так и мало), Лейхтвейс понял, насколько ему тогда, в 1931-м, повезло. А еще то, что интерес к сыну расстрелянного по делу «Весна» красного командира был совсем не случайным. Дальних родичей, устроивших ему вызов, он даже не увидел. Зато попал в частную школу в городе Тильзите, где обучение было уже оплачено неведомыми «друзьями» семьи. А когда ему исполнилось семнадцать, эти же «друзья» предложили продолжить образование, но уже совсем в другой школе.

Обо всем случившемся Лейхтвейс не жалел, разве что иногда вспоминал о не сложившейся карьере киноактера. В шестнадцать он вместе с другими учениками школы снялся в массовке, а вскоре ему предложили роль. Как объяснил помощник режиссера, внешность у Николаса Таубе самая подходящая: идеальный немецкий юноша – белокурый, улыбчивый, с симпатичными ямочками на щеках. «Идеальный» отказался, хотя и не без тайного сожаления. Киноактеру, да еще известному, труднее будет вернуться в СССР.

А еще Коля Таубе очень хотел летать.

* * *

– Итак, где вы их встретили?

Лгать Лейхтвейс не любил, и прежде чем указать место на висевшей на стене карте, невольно поморщился. Рейнские горы, западная оконечность, но чуть-чуть не там. Ничего не поделать, не его тайна.

– Здесь, господин майор. Двое, с северо-запада, шли на штатной высоте – около километра. Меня не заметили, погони не было.

– Так…

С куратором во внеслужебное время они говорили исключительно по-русски. Господин майор становился Карлом Ивановичем, человеком обаятельным, понимающим и много повидавшим. Куратор воевал в Африке, в маленьком отряде полковника Леттов-Форбека, и его рассказы очень напоминали стихи Гумилева, только в прозе. «Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест; им помогает черный камень, нам – золотой нательный крест»[7]. Но сейчас оба говорили по-немецки, и каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

– Как вы вообще там оказались? Это же юг, а вам надо было на восток.

Ответ у Лейхтвейса имелся, причем самый обстоятельный. Длительный перелет требует отдыха, иначе нельзя. Он проснулся в домике на вершине Зигнаал ван Ботрань в половину первого. Стоял ясный день, и если двигаться точно на восток, велик риск, что его заметят – места обжитые, люди на улицах. Поэтому он свернул на юго-восток, чтобы пролететь над горами, а уже в сумерках изменить курс.

Куратор слушал, не перебивая. Лейхтвейс сразу понял, что Карла Ивановича беспокоит не сам маршрут, а те, кто на нем встретился. Рейнские горы – это уже Рейх. Что за «марсиане» были в небе? Свои? Чужие?

– Как вы считаете, Лейхтвейс, это случай? Совпадение?

На этот раз он лгать не стал.

– Думаю, нет. Искали именно меня.

Чужой взгляд он выдержал. Стал по стойке «смирно», выдохнул.

– «Марсиане» из разных стран еще не встречались в небе, но когда-нибудь такое должно было случиться. Вероятнее всего, это французы. Они тоже просчитали маршрут – и почти не ошиблись. Мне просто очень повезло.

– Повезло, – негромко повторил куратор и внезапно улыбнулся. – Значит, французы? А иные версии у вас есть?

Лейхтвейс замер. Карл Иванович внешне никак не походил на разведчика: грузный пожилой дядька с седым «ежиком» на большой тяжелой голове, добродушный и простой. Но теперь в его улыбке читалось совсем другое. «Суров инквизитор великий сидит, теснятся кругом кардиналы, и юный преступник пред ними стоит, свершивший проступок немалый»[8]. Ему не поверили, что-то пошло не так.

– Версии… – Лейхтвейс на миг замялся. – Разрешите немного подумать?

– Подумайте! До вечера времени, надеюсь, хватит?

Можно перевести дух. Несколько часов у него еще есть.

– Жду вас ровно в 19.00. Кстати, с напарницей познакомились? Неле – одна из лучших наших сотрудниц, я ее готовил лично, так что можете ей вполне доверять. У нее свой ранец, так что начинайте полеты.

Карл Иванович поглядел не без иронии:

– Наверно, я вас огорчу, но в паре старшая – именно она. Можете рассказать ей все…

И вновь улыбнулся:

– Даже то, что не рассказали мне.

3

– Опять, – вздохнула жена, щелкая серебряной пудреницей. – Сандро, я тебе уже говорила: так жить нельзя!

– Нельзя, – покорно согласился князь. – Самому противно.

Решетка перед лицом, скучающие надзиратели по углам, железная дверь, телефон на столике возле окна. Комната свиданий. Когда его вывели из камеры, Дикобраз очень удивился. После того, как Царица Небесная стала приютом «политических», свидания сократились до минимума. В прошлый раз, в 1926-м, к нему не пустили никого, даже отца.

Для княгини правил не существовало.

– Когда ты, наконец, займешься делом? Работу можно найти во Франции, язык ты знаешь, а наши родственники тебе бы помогли. Нельзя быть таким неприспособленным! Что я дочери скажу? Отец угодил в тюрьму, к жуликам и бандитам? А ты еще хотел встречаться с ней каждую неделю! Хватит и того, что сам стал отщепенцем…

С женой князь спорить даже не пытался. Бесполезно! Его очень дальняя родственница, тоже из Руффо, но иных, миланской ветви, вышла замуж за единственного наследника семьи Скалетта, героя войны и перспективного молодого преподавателя. Свою ошибку поняла быстро – они расстались после его первого ареста. В Италии развод невозможен, однако жена сумела каким-то образом оформить нужные бумаги во Франции – и там же выйти вторично замуж. Готский альманах этот брак игнорировал, но справочник по генеалогии – не самая популярная книга.

– В общем, Сандро, не обижайся, но с тобой надо что-то делать. И если ты сам не в силах, этим займусь я!

Она была все еще красива, и князь не слушал, просто смотрел. «Отщепенцем» в тех кругах, где блистала княгиня, он стал уже давно и не слишком о том печалился. Прочее тоже уже слыхал, причем неоднократно. Все кончено, и кончено давным-давно.

Но ведь пришла. Не забыла!

– Как Стелла? – спросил он, впрочем, без всякой надежды. С дочерью Дикобраз почти не виделся, и не по своей вине. Вначале не позволяла супруга, потом пришлось уехать. Письма, конечно, посылал, но вместо Стеллы отвечала сама княгиня. «У девочки всё в порядке…»

– У девочки всё в порядке, она хорошо учится, а мы с Жоржем уже присмотрели ей вполне достойную партию. Молодой человек нашего круга, обеспеченный и очень перспективный.

…Как и он сам когда-то.

Князь посмотрел в знакомые глаза – и не увидел там ничего. Он вдруг понял, что с бывшим капралом Кувалдой у него куда больше общего.

– Беттина, – проговорил он и умолк. – Беттина…

Первый год после женитьбы они были очень счастливы, по крайней мере, ему так казалось. И потом, когда родилась дочь, все тоже шло хорошо, жена лишь жаловалась, что они редко бывают у знакомых – и ненавязчиво советовала держаться подальше от политики.

– Тебя хотят здесь запереть, – негромко проговорила княгиня. – Без суда, на основании какого-то чрезвычайного указа. Содержание под следствием без ограничения срока.

Дикобраз кивнул. Ожидаемо. «…Не жалуйся, берсальер!»

– Я вытащу тебя отсюда!

Пудреница вновь щелкнула. Звук был резким и неожидан- ным, словно выстрел. Алессандро Руффо ди Скалетта улыбнулся в ответ.

– Зачем тратить силы?

Пудреница была фамильная – бабушкина, купленная в Париже в незапамятные года, память о медовом месяце молодой княгини. На крышке – две длинноволосые наяды, под крышкой – чуть потускневшее от времени зеркальце. Бабушка ею очень дорожила и перед смертью завещала передать будущей супруге наследника рода Руффо ди Скалетта. Беттине поначалу безделица, слишком дешевая и простая, не пришлась по душе, но потом княгиня почему-то передумала – и уложила ее в сумочку.

– Причешись! – требовала она у мужа, поднося зеркальце к самому его носу. – Ну, на кого ты похож? Прямо Минотавр!

Почему именно Минотавр, молодой супруг так и не узнал. Не успел спросить.

Камере зеркало не полагалось, и князь мог лишь представить, каким его видит бывшая жена: двухдневная щетина на помятом лице, острые, обтянутые кожей скулы, глаза, утонувшие под густыми бровями, волосы дыбом – и седина на висках. Дикобраз и в молодости не считал себя красавцем, теперь же ему не дотянуть даже до Минотавра. Отщепенец – самое верное слово.

– Силы тратить незачем! – отрезала княгиня. – Ты неисправим, Сандро!..

И добавила, но уже шепотом:

– Если бы арестовали меня, ты бы поступил иначе?

* * *

С Глорией Свенсон тоже не сложилось. На следующий день после «party» у Джона Форда она сама позвонила князю в гостиничный номер. Когда встретились, Дикобраз, не подумав, назвался сценаристом – на кинозвезду он никак не походил.

– Я женат, – сказал он любительнице бриллиантов, когда стало ясно, что встреча может быть не последней.

– Я замужем, – ответила та. – Но об этом мы подумаем завтра.

«Завтра» растянулось на две недели, а потом пришлось решать. Свенсон уже подала на развод, и Алессандро имел все шансы стать следующим мужем, однако с непременным условием: работа на ее личной, только что основанной киностудии и конечно же сценарии по заявленным темам.

Верности Глория не обещала. «Это Голливуд, мой Сандро. Мы с тобой взрослые люди».

Он уехал. Целых три дня Свенсон была безутешна.

Снова они увиделись уже в 1935-м, когда князь, перед тем как возвратиться в Италию, заехал на пару дней в Город Ангелов. У Глории Свенсон все было уже позади, и слава, и бриллианты. Перед встречей князь нашел в музыкальном магазине старую пластинку Гершвина.

Миг – и тоска былая скрылась во мгле.

Миг – и легко мне стало жить на земле.

– Не смотри на меня, – попросила актриса. – Лучше давай выключим свет.

Последнее письмо князь отправил ей за неделю до ареста.

4

Вверх! Вверх! Влево! Скорость прежняя, не форсировать, скоро начнет чувствоваться высота, тогда и нагоним. Вверх, вверх, вверх!

Цапля честно старалась уйти – и столь же честно делала все возможные ошибки, хотя Лейхтвейс перед полетом объяснил как можно подробнее – так же, как когда-то объясняли ему. Скорости почти одинаковые, преимущество, но не слишком заметное, у того, кто легче. Этим можно пренебречь – но не высотой. После трех километров скорость сильно падает, причем поначалу этого не замечаешь. Тот, кто ниже, имеет шанс выжать все до упора – и догнать.

Вверх! Дышать уже трудно, в ушах – легкий звон, пальцы начинают холодеть. Значит, уже скоро. Может, Цаплю и учили, но не полету в паре. И не воздушному бою, если бы все было по правде – конец девице!

Вверх! Она летит по кривой, значит, срежем дугу. Еще одна ошибка. На земле заяц может петлять, уходя от погони. Иногда помогает. В небе, в мире трех измерений, убегать следует только по прямой. Но не вверх, в зенит, а под углом, и чем меньше угол, тем надежнее. В идеале лучше уйти вниз, к самой земле, но это уже высший пилотаж.

Кажется, пора. Дышится трудно, виски давит, в ушах уже не звон – сирена. Цапля уходит на полной скорости, а у него еще есть резерв, пусть и совсем маленький.

…А еще он легче, девица хоть и костистая, но с мясом.

Форсаж! Кулак – до боли, руку вперед.

Есть!

Мог толкнуть в ногу, мог и слегка повыше, но проявил такт – ударил в плечо. Чуть не рассчитал: положено касаться, а не бить кулаком. Ничего, переживет костлявая!

Ладонь разжать… Руку назад… Стой!

Разбор полетов.

* * *

– Как же тебя готовили? Мы на второй тренировке уже играли в догонялки. Маневр «двойкой», между прочим, еще труднее, его и за неделю не освоишь.

В небе говорили по-немецки. Может быть это, а может, шлем и очки, скрывшие лицо, но Цапля в ее «марсианской» ипостаси не раздражала. Команды исполняла, не задавая лишних вопросов, летала же вполне грамотно для новичка.

– Меня учили стрелять. И, знаешь, я была самой лучшей. С тридцати метров при любой скорости – наверняка. И догонять не нужно. Кстати, стреляю правой, перчатку отключаю, перехожу на запасной гироскоп, который на ремне. Не слишком удобно, но я освоилась.

С тридцати метров в полете… Его самого такому не учили. Цели у них только на земле.

– Меняемся, теперь ты догоняешь. Первые два раза поддаюсь, заодно покажу твои ошибки, смотри внимательно. В третий – на полную. Даю фору – если подойдешь на дистанцию выстрела, считай, победила. Тридцать метров, говоришь?

Глаз не увидеть, только стрекозьи очи. Но показалось, что стекла блеснули бледной зеленью.

– В бою форы не будет, Лейхтвейс. И честный бой – не для нас. Но здесь ты командир.

О том, что лишние слова в небе не нужны, он решил сказать уже после, на земле.

– Начали!

* * *

В правом плече – боль. Костлявая отомстила по полной – врезала от всей души, не жалея. От второго удара, уже в следующем заходе, Лейхтвейс уклонился. Ушел в сторону, развернулся – и ткнул Цаплю пальцем точно между лопаток.

– Убита! – отозвалась та, как ни в чем не бывало. – А ты ранен.

Он прикинул, что в реальном бою уже не смог бы пользоваться перчаткой. И еще раз подумал о том, что убивать в небе его не учили.

Третий раз!

Он сразу ушел на высоту, точно так же как Цапля, но под чуть меньшим углом. Оглянувшись на миг, прочертил в небе невидимую полосу – тридцать метров с запасом. Скорость выбрал максимальную – форсаж, кулак сжат до боли. Летел точно по прямой, не уклоняясь ни на метр. Костлявая уже все поняла, помчится следом. Значит, имеем треугольник: линия полета – раз, два – поверхность земли, три – перпендикуляр вниз, 90 градусов.

…Скорость! Скорость! На полной, пальцы впиваются в ладонь, если бы не перчатка, ногти бы уже врезались в кожу.

Ходу!

Вместо датчика – пульс. Пока стучат молоточки – вверх, не оглядываясь, выжимая, что только можно из черного марсианского прибора. Обо всем прочем можно будет подумать на земле: и о том, что выходной накрылся, и о чересчур наглой Цапле, которую учили совсем по другой программе – и о будущем задании.

Неужели и в самом деле – Россия?

Синий океан исчез, скрывшись за белой завесой – облако, как тогда, над Парижем. К счастью, чуть в стороне, уклоняться не надо. Лейхтвейс прикинул, что в серой влажной пелене можно устроить уже не догонялки – прятки, подивился нелепости идеи и чуть не пропустил миг, когда в виски ударила тяжелая горячая волна.

Есть!

Он отключил ранец и на миг зажмурился.

Свободный полет!

Ускорение – 9,81 метров в секунду, точно по перпендикуляру, камнем вниз. Никакой Цапле не справиться с Ньютоном! Как там у товарища Маяковского?

И эту секунду,

бенгальскую

громкую,

я ни на что б не выменял,

я ни на…[9]

Лейхтвейс открыл глаза и стал смотреть на мчавшуюся навстречу землю.

* * *

– Теперь я командир, Лейхтвейс. Сейчас будет разбор полетов. Готов? Учти, говорим по-русски.

– Йа! Йа! Ми вас будем убивайт и немножечко вешайт!

– Не смешно. Ты нарушил самое главное правило…

– …Не отключать ранец в воздухе. В бою форы не будет, Неле. И честный бой – не для нас.

– Согласна. Но ты не выиграл – я тебя все равно застрелила. А сейчас подумай о том, что станешь говорить нашему шефу. И лучше всего, если это будет правда. Для тебя лучше, Лейхтвейс. Иначе отправишься в полковой оркестр – играть на ба-ба-лайке.

* * *

Правду он все-таки не сказал – из принципа. Маленький грот в скале уже никому не пригодится, о нем знают, но ломать слово все равно нельзя. Иначе получится, что он, благородный разбойник Лейхтвейс, предал своего учителя – пилота-испытателя Веронику Оршич. Но и не солгал всеконечно.

…В Рейнских горах он уже бывал – во время учебных полетов. Да, с инструктором, как и положено, «двойка», полет в сложных условиях. Потому и направился по знакомому маршруту. Встреча с «марсианами», конечно, не случайна. Поскольку прошлогодний полет отражен в документах, за горами могли присматривать. Варианта три: французы, что вероятнее всего, свои из ведомства Геринга – и неведомые хозяева ранца.

Американцев решил не поминать. Даже если «прибор» действительно создан за океаном, а не на планете Аргентина, пусть начальство разбирается само.

Доклад окончил. Умолк. Руки по швам, подбородок вверх.

– Уже лучше, – помолчав, заметил Карл Иванович. – Теперь по крайней мере логично. Могли увидеть документы, могли спросить у самой Оршич. Но если это хозяева ранца, то почему сейчас? Что мешало им сделать это раньше?

Прежде чем ответить, Лейхтвейс на секунду задумался. Сначала Ночной Орел – Вероника Оршич – исчезла без следа. «Могли спросить…» Значит, она в плену. А теперь заинтересовались им самим.

– Потому что мы начали воздушную войну. Кажется, этим хозяевам такое не по душе.

5

Князь уже много лет не курил. Начал на фронте, а завязал как раз перед женитьбой – невеста табачный дым не выносила. Однако сейчас, сидя у желтого казенного стола, он вспомнил, что такое никотинный голод. Крутит, выворачивает, путает мысли, не позволяя думать ни о чем кроме первой, самой сладкой затяжки. Но тянуло его вовсе не к папиросе: слева от чинуши, кропотливо заполнявшего огромный бланк-распашонку, лежала сложенная вдвое газета. Сегодняшняя, свежая, хрустящая… Князь ничего не читал уже четыре дня. Особенно плохо было без новостей. Привык! Просматривая заметки и статьи, Дикобраз ощущал себя частью, пусть малой, еле заметной, невероятно огромного живого мира. Теперь мир замкнулся за тюремными стенами.

В Царице Небесной чтение не поощрялось. Книги, главным образом, духовные, разрешали выдавать только после первого года отсидки, писать же было запрещено напрочь. Исключение сделали лишь для коммуниста Антонио Грамши, спрятанного где-то в гулких лабиринтах старой тюрьмы. Но у того были надежные адвокаты в Красной Москве.

В канцелярию князя вызвали сразу после завтрака. Чинуша установил личность, после чего без особой спешки с головой нырнул в бумаги. Поначалу Дикобразу почудилось, будто тип за столом все тот же, из конторы полковника Строцци, но присмотревшись, понял: ошибся, хотя и не совсем. Пусть не прежний, но очень похожий, почти единоутробный брат. Очочки, редкие прилизанные волосы, нос, словно у землеройки, стеклянный, ничего не выражающий взгляд. Только таких при бумагах и держат.

Газета, «Иль Пополо д’Италиа», облику вполне соответствовала. Основана лично Кувалдой, как говорят русские, «генеральная линия». Но все равно – газета, буквы, складывающиеся в слова. Мир, который у него отобрали.

Удержаться было невозможно. Настоящий курильщик дымит даже у расстрельной стенки.

– Вы разрешите?

Чинуша, оторвав стеклышки очков от бумаги, вначале не понял, моргнул недоуменно. Пришлось не только кивнуть в нужную сторону, но и рукой указать. Узкие плечи под старым потертым пиджаком еле заметно дрогнули.

– Читайте, читайте, синьор! Если насчет процесса, сразу скажу: оправдали, на третьей странице – речь адвоката. А я пока закончу. Сами понимаете, человек один, а документов – много.

И вновь нырнул в бумажную пучину, которая и поглотила его. Князь, все еще не веря, осторожно взял газету, неспешно развернул и резко выдохнул. Первая затяжка, самая сладкая…

Он снова жив!

…Буквы цеплялись друг за друга, складываясь в слова и фразы. Тонкий лист газетной бумаги раздался вширь, становясь одновременно и киноэкраном, и увеличительным стеклом. А за ним был мир, планета Земля июня Anno Domini 1937.

Люди. Страны. Континенты. Жизнь. Смерть.

Эйфория от первой затяжки прошла быстро. Князь понял: за тюремными стенами Царицы ничего особенного не случилось. Его отсутствия никто не заметил, все прочее же как шло, так и идет своим ходом. На первой странице официоз, подготовка к уборке урожая, полуголый Кувалда на фоне молотилки: подбородок вверх, глаза навыкате, взгляд суровый, геройский. На второй и третьей – помянутый чинушей процесс, убийство пожилой богатой вдовы из Палермо. Подозреваемый, близкий приятель, юркий молодой человек тридцатью годами младше, оправдан и пожинает заслуженную славу. А дальше дела международные, тоже без сюрпризов. В Москве аресты военных, куда-то пропал Председатель Совнаркома Влас Чубарь, в Лиссабоне очередная встреча «белых» и «красных» испанцев при посредничестве доктора Салазара – и снова без всяких результатов. А что в Рейхе? Риббентроп собирается в Париж с очередным визитом, в «Фолькише беобахтер» – гневная статья о клеветниках, распускающих безответственные слухи о так называемом «Германском сопротивлении», коего в реальности нет и быть не может. А в Голливуде – очередная премьера: «Я встретила его в Париже», Мелвин Дуглас и Клодет Кольбер. Все ясно, понятно и предсказуемо.

Дикобраз уже хотел вернуть газету, но на всякий случай еще раз перелистал страницы. Что-то он пропустил.

…Передовая статья, фотография с полуголым Дуче, а под ней… Есть! Маленькая заметка в тонкой четырехугольной рамке: «В военно-морском министерстве». Князь просмотрел ее бегло, затем прочитал, но уже очень внимательно. Немного подумав, сложил газету и вернул на стол.

– И у меня готово! – тут же отозвался чинуша, отрываясь от бумаг. – Синьор Руффо! Вы приглашены для ознакомления с решением по вашему делу.

Он невольно вздрогнул. Значит, никакого суда. «Мы поступим с вами, как с сицилийским мафиози…»

– Документ очень большой, главное – в самом конце. Если хотите, я коротко, своими словами, а то, знаете, некоторые очень волнуются, пока до сути дойдут. А потом я покажу, где вам подпись поставить – и на том завершим.

В бесстрастном голосе проскользнуло что-то живое. Потратив немалое время на бумаги, владелец очков явно хотел побыстрее закруглиться. То ли торопился в служебный буфет, то ли просто мечтал дочитать репортаж о скандальном процессе.

– Сначала коротко, – охотно согласился князь. – А потом прочитаю сам, если вы не против.

Чинуша слегка поморщился.

– Как хотите, синьор Руффо. Суть же в том, что к вам, ввиду вашей опасности для общества и государства, применена административная мера пресечения – ссылка на срок три года с возможностью продления или изменения помянутой меры пресечения в случае соответствующих обстоятельств. Чему именно соответствующих, определит само начальство, так что советую условий ссылки не нарушать и начальство, опять же помянутое, не сердить.

Дикобраз перевел все услышанное на обычный итальянский и вначале не поверил. Ссылка? Только и всего? Сибирью Дуче пока не владеет, в колонии «административных» не отправляют, значит, дальше Сицилии не зашлют. Есть, конечно, «возможность продления или изменения», но от этого и в Риме не убережешься. Невелика оказалась цена угрозам полковника Строцци!

Но тут же одернул себя. Не так важен Гомер, как комментарии к Гомеру – мелким шрифтом, на последней странице.

– Дайте, пожалуйста, документ.

Физиономия сидевшего за столом сразу же поскучнела. Чинуша неохотно протянул бумагу и, не выдержав, потянулся к газете. Третья страница, речь адвоката. Князь едва удержался от улыбки. «Синьоры присяжные! Душа несчастного подсудимого трепещет от волнения и надежды…»

Итак, документ, две страницы, комментарий к Гомеру. Тут уж ни одной буквы пропускать нельзя… Страница первая. «Королевство Италия. Министерство внутренних дел…»

– У вас есть атлас? – поинтересовался он, когда комментарии были, наконец, прочитаны. Чинуша, не без труда оторвавшись от газеты («…Нет, он не убийца! Загляните в эти честные глаза…»), изумленно помотал головой.

– Атлас? Какой еще атлас? А-а, интересуетесь, куда именно вас отправляют, синьор Руффо? Нет, атласы в тюрьме не положены. Лукания, провинция Базиликата, туда многих уже этапировали. Чем-то Матера, город этот, начальству полюбился. Может, на болоте стоит – или змеи там ядовитые.

– Лукания, – задумчиво повторил князь. – Матера… Интересно, что сказал бы дед?

Последнее – уже не вслух.

* * *

– Дедушка! А что ты в Турции копаешь?

– Не копаю, Сандро, султан пока не разрешает. Езжу, смотрю, фотографирую, карты составляю. Это называется «археологическая разведка». А интересуют меня пещерные города, они на юге, в Каппадокии. Помнишь, я тебе книжку показывал?

Сандро и сам хотел бы поехать с дедом в загадочную Каппадокию, но нельзя, папа не пустит. А еще он слишком маленький, чтобы быть археологом. В настоящей экспедиции положено днем копать древние руины, а ночью отстреливаться от разбойников. Потому бабушка и не хочет деда отпускать, в прошлую поездку его чуть не убили, вернулся с рукой в гипсе.

Внук, впрочем, не сильно огорчается. Скоро он вырастет, поедет с дедом в Турцию – и обязательно возьмет с собой винтовку системы Манлихер-Каркано. Вот только с городами этими не очень понятно.

– Дедушка! А почему города – пещерные? В пещерах первобытные люди прятались, которые неандертальцы и кроманьонцы.

– Не только они. Помнишь, я рассказывал тебе о Византии? В византийском приграничье жить было очень опасно, и люди стали селиться в горах, там спокойнее. Вырубали из камня целые города; пещеры – это подвалы и первые этажи, над ними – обычные средневековые дома и церкви. А когда в Византии запретили иконы, многие, особенно монахи, бежали на окраины и построили много монастырей. Потом Византия пала, города и монастыри разрушились, остались только вырубленные в скалах пещеры. Потому и название такое.

Маленький Сандро честно попытался представить, каково это – жить в пещере. Наверняка там очень сыро и очень темно. Беднягам-византийцам приходилось носить очки и регулярно лечиться от ревматизма. Но все равно – интересно!

– Жаль, что всё разрушилось! Хотелось бы посмотреть на такой город, чтобы настоящий был, живой.

– А ты съезди и посмотри. Один пещерный город, самый последний, существует и сейчас. Мечта историка! Он, кстати, у нас, в Италии, здесь тоже византийцы жили – на юге, в Лукании. Называется город – Матера. Моя Земля.

6

– Не-на-ви-жу любимчиков! – со вкусом, в растяжку проговорил гауптфельдфебель Шульце. – Ничего, в дерьме отмокнете! Служба, горные стрелки, это вам не праздник по случаю закалывания свиньи. Ясно? Спрашиваю, ясно?

И притопнул до блеска начищенным сапогом, словно припечатывая к полу казармы невидимого таракана.

Устав требовал ответа, однако Лейхтвейс предпочел промолчать. Гефрайтер Вилли Банкенхоль, товарищ по несчастью, издал странный звук, нечто среднее между «пфе!» и «ха!».

– Не понял! – Шульце, подступив ближе, многообещающе оскалился. – Характер демонстрируете, Банкенхоль? Ничего, я вас научу службу любить! Для начала – наряд в сортире. Писсуары во всей казарме – ваши.

Месяц назад неведомый художник изобразил господина гауптфельдфебеля в виде орангутанга: тупая морда, покатый, срезанный лоб, в водянисто-голубых глазках – ни проблеска мысли, длинные, ниже колен, руки – и густая шерсть, покрывавшая все тело. Рисунок, весьма сходный с оригиналом, два дня украшал ротный sitzungssaal.

– Смир-р-но! В отхожее место, це-ре-мо-ни-альным шаго-о-ом! Марш!

…Нога составляет угол с телом, в колене не сгибается, носок стопы оттягивается до прямой линии с голенью, нога опускается на землю площадью всей стопы, звук удара чёткий и ясный…

– Раз-два! Раз-два! Что, горные стрелки? Хорошо глядеть, как солдат идеть?

Гауптфельдфебеля рота очень не любила. Лейхтвейсу рассказывали, что прежний «гаупт» был не в пример приличнее, из ветеранов-фронтовиков. Рычал, но дело знал и если зверствовал, то в меру. Старику не повезло, погорел на какой-то темной истории. Шульце же был выскочкой, вчерашний шофер из штабных, вовремя попавший на глаза высокому начальству.

– Раз-два! Раз-два-а! Плохо, Банкенхоль, плохо! Это вам не по скалам козликом скакать! Раз-два! Ножку! Ножку выше!..

Вильгельма Банкенхоля, лучшего альпиниста полка, Шульце не любил особо. Сам он к горам и близко не подходил, неоднократно повторяя, что из скалолаза хороший солдат не получится. К Лейхтвейсу, впрочем, «гаупт» относился ничуть не лучше, хотя и по другой причине.

– Раз-два! Раз-два!

* * *

В горных стрелках Лейхтвейс оказался по собственному желанию. Когда пришла пора призыва, куратор предложил зачислить «марсианина» на неприметную тыловую должность при Абверштелле «Кенигсберг», однако заметил, что в этом случае офицером ему не стать. Иное дело – строевая часть, после которой прямая дорога в училище. Лейхтвейс, подумав, согласился на строевую, однако совсем по другой причине. Абверштелле – мирок маленький и закрытый, каждый шаг под контролем, в полку же он – обычный солдат. Пусть без особых прав, зато на вольном воздухе.

Лейхтвейс предпочел бы попасть в летную часть, однако в Люфтваффе, ведомство Толстого Германа, куратор его не отпустил. Между авиацией и разведкой отношения были сложные. В результате призывник Николас Таубе очутился в Баварии неподалеку от Берхтесгадена, где расквартирован горно-стрелковый полк, один из лучших в Вермахте. Время от времени из части его отзывали – для плановой тренировки или чего-то более важного. Отлучки оформлялись с немалой выдумкой, чтобы не возникало лишних вопросов. Парижская командировка, к примеру, именовалась курсами минно-взрывного дела.

Постоянные отлучки подчиненного очень не нравились гауптфельдфебелю Шульце, в результате чего горный стрелок Таубе попал в категорию «любимчиков». Он оказался в хорошей компании – «любимчиками» были главным образом скалолазы, которым тоже приходилось часто отлучаться из полка.

По возвращению в часть «любимчику» непременно полагался наряд вне очереди. Традиция!

* * *

Лейхтвейс поставил ведро в умывальник и включил воду. Тяжелая струя ударила в жестяное дно. Два ведра, таз, две тряпки, щетка… Тех, кто убирал sitzungssaal, в полку именовали «шахматистами» – в честь черно-белого кафеля, которым выстлан пол.

– А стенку мы все-таки взяли! – удовлетворенно молвил Банкенхоль, подавая второе ведро. – Представляешь, Николас? Пузо, настоящее! Вначале положилово, там еще ничего, хапал хватает, а дальше – отрицалово, одни мизера. Ничего, хоть насосом, но решили проблему![10]

И что ответить? Рассказать о том, как впервые пришлось стрелять в полете с левой руки? Не по мишени, по живым людям? Не промахнулся – куратор подтвердил. Все четыре – «холодные».

Кого довелось исполнить в Париже, Лейхтвейс так и не узнал. Может, и к лучшему, крепче спать будет.

– Ничего! – покоритель «пуза» довольно усмехнулся. – Через неделю опять помочалим! Знаешь, куда обещают отправить?

Оглянулся на дверь – и шепотом:

– В Испанию. В «гражданке», понятно. Спортивная делегация. Мир, дружба, сотрудничество!

Лейхтвейс на Пиренеях уже бывал, поэтому не слишком удивился.

– Там что, опять начинается?

– Увидим, – наивно моргнул Банкенхоль. – Но если ты про их гражданскую, думаю, нет. Спеклись, что те, что другие. Меня когда к полковнику вызвали, первым делом стали расспрашивать про итальянцев. Кто такой Сандри, знаешь? Ну, как же! Это же их самый лучший, Бартоло Сандри, «категория шесть». Так вот, он со своей командой уже там – в Андалузии, в Эль Чорро. Понимаешь?

Лейхтвейс пожал плечами.

– Зря военных альпинистов посылать не станут.

– Вот именно! – наставительно произнес напарник, берясь за ручку ведра. – Ну что, Николас, сыграем в шахматы?

Ответить Лейхтвейс не успел. С легким скрипом открылась дверь.

– Алё, горные стрелки!

Вид у гауптфельдфебеля странный. На физиономии – целый коктейль: злость, испуг и легкая примесь злорадства.

– Приказ командира части. Горный стрелок Таубе от наряда освобождается. Можете идти отдыхать… А вы, Банкенхоль, работайте. Лично проконтролирую! Если с тряпкой не справитесь, возьмете зубную щетку. Ясно? Спрашиваю, ясно?

– Так точно! – негромко выдохнул скалолаз.

– А вы, Таубе, чего стоите? В казарму, марш!

Лейхтвейс, отставив подальше ведро, вытянулся по стойке «смирно». Руки по швам, подбородок вверх.

– Никак нет, господин гауптфельдфебель. Сначала закончу уборку вместе с горным стрелком Банкенхолем.

– Что?!

Шульце по привычке притопнул ногой, угодив прямиком в лужу. Зашипел, отступил к двери.

– Выслуживаетесь? В училище хотите попасть? Не надейтесь, сегодня же подам рапорт. Начальство разберется, увидите! Такие офицеры, как вы, Вермахту не нужны!

Об училище и в самом деле поговаривали. Постоянные отлучки из части в штаб, естественно, заметили, объяснив по-своему: горный стрелок Таубе, пользуясь своими связями, готовится к вступительным экзаменам. Куратор слухи одобрил и посоветовал не слишком опровергать.

Дверь громко хлопнула.

– Знаешь, Таубе, – задумчиво проговорил Вилли Банкенхоль. – Из тебя получится приличный офицер.

* * *

До подъема осталось не больше часа, но Лейхтвейс не спал. Лежал на койке, смотрел в темный потолок, иногда закрывая глаза, чтобы увидеть синее бездонное небо, до которого так близко – и так далеко. Армейская жизнь не слишком досаждала. Два года в Абверштелле научили очень многому, в том числе и умению отстраняться. Подъем, зарядка, завтрак, чистка оружия, кислая рожа Шульце – все это совершенно не мешало думать. Он уже знал, что в полку не задержится. Через пару недель новый вызов, на этот раз надолго, поэтому все будет оформлено переводом в другую часть. Если не вернется, никто не хватится, даже в приказе не помянут.

Куратор подтвердил – Россия. Рассказал и о том, почему выбрали именно его. Не за происхождение и знание языка, в небе не до разговоров…

Вернувшись из второй командировки, Лейхтвейс уже собирался обратно в полк, когда внезапно был вызван в Кенигсберг. Два часа на сборы – и пустой транспортный «Юнкерс». Вылетели поздно вечером, над целью оказались в полночь. Приказ прост: совершить посадку, ориентируясь по сигнальному костру и эвакуировать человека. Ранец без особого труда поднимал двоих, но имелся риск, что сигнальный костер будет чужим. На этот случай к черному блину прикрепили взрывное устройство. Дополнительная кнопка – на поясе.

Черный зев люка, яркая точка костра.

– Пошел!

Он проскользнул между темных крон и завис над поляной. Внизу костер, рядом с ним – три черные тени. Палец левой руки прикипел к кнопке. Если не услышит отзыв – свечкой в темное небо, а там уже как повезет.

Он крикнул: «Рейн!» и замер, стараясь не дышать. «Эльба!» – ответила земля. Голос хриплый, сорванный и очень усталый.

Лейхтвейс приземлился на самом краю поляны. К костру, где его могли разглядеть, подходить не стал, махнул рукой. Двое остались на месте, подошел третий, не слишком молодой, в мундире, но без погон и головного убора. Форма поначалу показалась незнакомой, не Вермахт и не Красная армия. Рука перевязана, пистолет в руке.

Обратный маршрут оказался куда труднее – и много дольше. Человека он пристегнул ремнями – спереди, сзади мешал ранец. И сразу же перестал видеть. Сигнальные костры на большой поляне – ровный треугольник – нашел почти случайно, и только узнав голос пилота, снял палец с кнопки. В салоне «Юнкерса» они со спасенным сидели на противоположных скамьях. Никто не сказал ни слова.

«Разбор полетов» в фанерном домике на лесной поляне начался неожиданно. Куратор молча положил на стол маленький кусочек ткани с белой окантовкой. Поглядел в глаза.

– Остальное получите, когда начнется война.

Только тогда Лейхтвейс сообразил. Орденская лента – Железный крест 2-го класса. В мирное время им не награждают.

…начнется война…

А потом они работали с картой, и ему вновь довелось удивиться. Лейхтвейс считал, что садиться пришлось в Польше – именно польский мундир был на спасенном им офицере. Оказалось не так, точнее не совсем так. Маленький лесной аэродром (костры – ровным треугольником) находился на польской территории, но лететь туда пришлось из СССР.

Все стало на свои места. Газеты уже не первый день писали о боях в Вайсрутении между польскими диверсантами и большевистской армией. Кого именно довелось вытащить, куратор не сказал, но Лейхтвейс догадался: спасали конечно же не поляка. На том разговор и закончился. Карл Иванович пожал подопечному руку и велел готовиться к новой командировке, парижской.

Незримое и вездесущее командование не забыло удачливого «марсианина». Новая командировка в СССР – тоже своего рода награда.

Лейхтвейс улыбнулся, вспомнив разговоры сослуживцев о скалах, восхождениях и прочей горной романтике. Гефрайтер Вилли Банкенхоль мечтает попасть в заветную «категорию шесть». Заснеженные вершины – это, конечно, очень романтично, но над ними небо. Значит он, горный стрелок Таубе – «категория семь».

А еще он решил завтра же написать куратору об Испании. Его сослуживец прав, случайностей не бывает. Вероятно, итальянцы направили туда не только скалолазов.

– Не думайте, что мы с Муссолини союзники навек, – обмолвился как-то Карл Иванович. – Тироль итальянцы нам до сих пор не отдали…

7

Поезд начал замедлять ход. За окном ровной стеной встали высокие старые пинии, за ними – домики из кирпича-сырца под красной черепицей. Семафор, водокачка, вагоны на запасном пути…

– Приехали! – встрепенулся конвоир, поправляя фуражку. Но тут же погрустнел.

– В Эболи приехали. А дальше – как при Ринальдо Ринальдини, на перекладных. Хорошо если засветло доберемся.

Второй конвоир, постарше и посолиднее, ограничился глубокомысленным кивком.

Служивые попались не слишком вредные. Тот, что помоложе и поразговорчивей, даже взял на себя заботу о княжеском чемодане. Дикобраз и сам бы справился, но в наручниках выходило не очень ловко.

Зайти домой – попрощаться и собрать вещи – не разрешили. Пришлось писать короткое письмо, надеясь, что матушка Джина, домоправительница и многолетний ангел-хранитель, сама разберется, что к чему.

Фибровый чемодан средних размеров, пальто и шляпа – вот и весь багаж. Принесенный из дому зонтик князь попросил отправить обратно. А вот книги взять не разрешили – даже маленький молитвенник в кожаной обложке, спрятанный домоправительницей на самом дне чемодана. «Закон есть закон, извините, синьор Руффо!»

Итак, в путь отправились два охранника при оружии, один князь и пара наручников. Разговорчивый конвоир, ехавший этим маршрутом не впервые, был изрядно расстроен: думал провести выходные в Риме, а теперь придется совать нос в места, где без хорошей охраны и показываться боязно. По словам знающих людей, в тамошних селах и сегодня думают, что Южной Италией правят Бурбоны. А разбойники ничего не думают, как грабили спокон века, так до сих пор не угомонятся.

Поезд принялся тормозить. Конвоир пододвинул поближе княжеский чемодан, без всякой надежды поглядел на близкую платформу.

– И буфета у них нет!

Тот, что постарше, вновь промолчал, но поглядел в сторону станции весьма кисло.

Князь отнесся к предстоящему путешествию философски. Хоть и на перекладных, а когда-нибудь доберутся. По поводу же разбойников имел свое мнение: лучше уж Ринальдо Ринальдини, чем полковник Строцци. И кому нужен пожилой, изрядно потрепанный жизнью Дикобраз? Вот синьор Бенито Муссолини – совсем другое дело.

* * *

«В Военно-морском министерстве…». Дуче тоже собрался путешествовать, причем с комфортом – на флагмане итальянского флота «Джулио Чезаре», о чем и сообщила заметка в тонкой четырехугольной рамке. Князь прочитал и удивился. Персоны такого масштаба обычно посещают маневры, однако ни о чем подобном в газете не говорилось. А между тем, главные силы флота с прошлого года стоят на Балеарских островах – вовсе не итальянских, а испанских. В ответ на протесты обоих испанских правительств, и «белого» и «красного», Министерство иностранных дел Италии обещало непременно вывести флот и десантные части с Балеар, однако назвать точные сроки не считало возможным. Итальянские стационары – крейсер и миноносцы – находились также в гавани Валенсии, якобы для охраны линий коммуникации. Каких именно, не уточнялось.

Князь сложил два и два: Дуче и флот с одной стороны, провал переговоров в Лиссабоне между «красными» и «белыми» испанцами – с другой. А еще можно вспомнить, что в речи Чезаре-Мария де Векки о будущей Большой Италии испанские территории, в отличие от Корсики и Корфу, не упоминались.

«И тогда весь мир содрогнется!..» – пригрозил бывший капрал Кувалда в их последнюю встречу.

* * *

Обещанные говорливым конвоиром «перекладные» начались с еще одного поезда, но уже маленького, на три вагона: два пассажирских и грузовой. Успели вовремя, паровоз уже нетерпеливо дергался, испуская из трубы горький серый дым. Привычных дверей у вагонов не оказалось, пришлось забираться через тормозную площадку. Наручники изрядно мешали, и князя втянули внутрь чуть ли не за ворот.

– Вагоны старые, – сообщил служивый несколько виноватым тоном. – С прошлого еще века. Здесь, синьор, время вроде как вспять идет.

Князь оценил сказанное. Вероятно, дальше придется добираться на дилижансе… Сама же мысль показалась вполне здравой. Из Италии синьора Муссолини в прошлый век, оттуда – к неаполитанским Бурбонам, дальше Средневековье с замками и рыцарями, в самом же финале – пещерный город.

Вагон тронулся. Время неспешно поползло назад.

8

Высокий кирпичный забор, железные ворота, возле них – барак, тоже кирпичный. В нем комендатура: караулка, гауптвахта, офицерские квартиры. Прямо за ним посыпанный шлаком плац – сто метров на сто. Дальше – казармы, такие же бараки, только побольше. И, наконец, учебное поле: беговые дорожки, окопы, блиндажи, полоса препятствий. Вот и весь полк, мир не слишком большой, замкнутый и скучный.

– Раз-два! Раз-два! Левой, левой!..

Строевой занимались по отделениям. Командовал унтер-офицер, не вредный, в отличие от господина гауптфельдфебеля, но уж очень старательный. Издалека его можно было принять за деревянную куклу на шарнирах, даже поворачивался он с легким, но хорошо различимым скрипом. Ошибки подчиненных унтера не злили, но искренне огорчали.

– Пр-р-равое плечо вперед! Отставить! Плохо, очень плохо. Показываю еще раз!..

Пыль глотать не приходилось, выручал шлак, но зато от июньского солнца спасения не было. Пот тек из-под кепи, под мышками проступали темные пятна, сапоги превратились в жаровни с углями.

– В колонну по три! Отставить! Еще раз!.. Равняйсь! Смир-р-рно! Вольно… Отставить! Команда была «вольно», а не «разойдись». Смир-р-рно! Вольно…

Хорошо глядеть, как солдат идеть!

– А иначе нельзя, – пояснил Лейхтвейсу куратор. – Солдаты не должны думать, они обязаны подчиняться. Иначе будет как на русском фронте в 1917-м, станут проводить митинги с голосованием перед каждой атакой. Война, если задуматься, противоречит человеческому разуму. Тем не менее воюем – и будем воевать.

– Отделение! Смир-р-рно! Левое плечо вперед! Шаго-о-ом…

Нога в тяжелом сапоге зависла в воздухе, готовая врезаться в рыжий шлак. Подметка параллельна земле, правая рука у пряжки, левая отведена назад…

– Отставить! Горный стрелок Таубе! Напра-а-во! Выйти из строя! Отставить. Таубе, ну я же вам показывал!..

Унтер-офицер уже не один, рядом с ним другой, тоже унтер, однако незнакомый, кажется, из соседней роты. Ростом невысок, крепок, жилист – и молод, Лейхтвейса немногим старше.

Поглядел внимательно, словно портной на заказчика.

– А ну-ка отойдем!

Неуставную команду Лейхтвейс выполнил строевым – чтобы своего унтера не огорчать.

* * *

Поговорили в курилке, возле самого забора. Две урны, между ними истоптанная площадка, а на площадке – никого. Утро, личный состав на занятиях.

Унтеру распорядок дня – не указ. Достал сигареты, протянул пачку.

– Спасибо, не курю, – отказался Лейхтвейс, немало удивляясь. Субординация, как известно, душа службы, а тут какой-то унтер вмешивается, срывает строевую подготовку. Вероятно, унтера бывает разные, обычные и не очень.

– Правильно, что не куришь, – рассудил не очень обычный и закурил сам. Сделав пару затяжек, вновь поглядел портновским взглядом.

– Каким спортом занимался?

– Легкая атлетика и…

Скрывать не имело смысла, в документах все есть.

– …И планеризм. Третье место в чемпионате страны в позапрошлом году.

После чемпионата его и направили в команду «марсиан». Из неба – в небо.

Не очень обычный унтер кивнул, подумал немного:

– Годишься. Тебя Николас зовут? Я – Фридрих Рогге. Если не в строю – обращайся по имени, только «Фрицем» не называй, мне не по душе. С этого дня будешь в моем подчинении. Команда «А», слыхал?

И тут Лейхтвейс удивился по-настоящему.

– Но, господин унтер-офицер!.. То есть Фридрих. Команда «А» – скалолазы, настоящие. А я даже не знаю, что такое «хапала»!

Горные стрелки занимаются тем, чем и положено по уставу (раз-два! раз-два!). Но кому-то надо уметь то, что обычному бойцу не по силам. Командир части полковник Оберлендер, сам альпинист не из последних, без особой огласки собрал лучших из лучших. У них был свой устав. О том, чем именно занималась Команда «А», рассказывали разное. Тренировались – но не только тренировались.

– Хапала – большая удобная зацепа, – очень спокойно объяснил Фридрих. – Технику, Николас, быстро освоишь. Не это главное. Мы, конечно, скалолазы, только нам не всякий подойдет, даже из «категории шесть». Спорт – еще не все. Вот представь, Николас… Ты настоящий профессионал, ты решаешь проблему… То есть идешь по маршруту. Готовился целый год, деньги занимал, собирал снарягу, в карты носом тыкался. Для тебя победа – всё. И тут кто-то чужой, тебе даже незнакомый, в берг свалился и ногу сломал. Не поможешь ему – насмерть замерзнет. Твои действия?

Лейхтвейс даже думать не стал.

– Естественно, помогу!

Не очень обычный унтер усмехнулся.

– Не быть тебе настоящим спортсменом, Николас! Знаешь, это очень хорошо.

И протянул ладонь. Пожал крепко, до боли, и только тогда Лейхтвейс понял, что солгал. Он тоже профессионал – летчик-испытатель черного марсианского ранца. Если надо выполнить задание, он выполнит – даже если придется бросить кого-то посреди неба.

Или все-таки нет? Не бросит?

9

Вместо дилижанса был автобус – нелепая темно-красная коробка, каким-то чудом установленная на четыре узких колеса. Ждать пришлось больше часа в компании старухи, везущей большого рыжего петуха, посаженного в плетеную корзину. Тому было тесно и скучно, и он не переставал возмущаться, косясь на людей блестящим черным глазом.

Втиснулись с немалым трудом. Автобус, делавший, как выяснилось, две поездки в день – туда и обратно, оказался переполнен. Мужчины в кепках, женщины в черных платках, двое тощих словно жерди священников в шляпах-сатурно, куры в корзинах, кот у кого-то на плече. Многие курили, поэтому несмотря на открытые окна, дышалось трудно. Дорога была почти пуста, лишь время от времени автобус обгонял медленно бредущих осликов. Князь им посочувствовал – они тоже шли под конвоем.

А за давно не мытым окном – одно и то же: холмы, пожелтевшая от жары трава, кусты, редкие деревья – и худые скучные овцы.

Наша Африка…

Дикобраз запоздало упрекнул себя за то, что не был до конца честен в разговоре с бывшим капралом. «Ты не хуже меня знаешь, что настоящая Италия – только до Рима». Следовало возразить – или согласиться, но князь предпочел не услышать. В глубине души он и сам так думал. История идет на Севере, а здесь, среди холмов и кустарника – вечные овцы. Мечта историка, как говаривал дед.

Он пытался доказать самому себе, что не прав, но пейзаж за окном был куда красноречивей.

Пятого осла перегнать не успели. Автобус, недовольно фыркнув, затормозил, и конвоир, тот, что помоложе, взялся за княжеский чемодан.

– На выход с вещами! – вздохнул он без малейшей радости. – Нас тут встретить должны, до Матеры еще километров двадцать.

– Не сглазь, – внезапно вмешался молчун. – Помнишь, что в прошлый раз было?

Повезло – не сглазил. У обочины возле большого черного авто скучал мужчина, тоже в кепке и тоже с папиросой в зубах. Увидев, оживился, махнул рукой.

– Сюда, синьоры!

Автобус укатил, поднимая тучи пыли, люди и осел поглядели ему вслед. Затем княжеский чемодан долго и основательно привязывали к багажнику на крыше. Машину, как сообщил шофер, прислал городской подеста. Не из чувства гостеприимства, а просто потому, что иначе до Матеры никак не добраться, разве что конфисковать все того же осла.

Теперь вместо холмов за окном были горы: пологие склоны, поросшие редким лесом, над ними – острые каменистые вершины. Князь вспомнил фотографии из книги о пещерных городах. Очень похоже, хотя на снимках не Италия, а Каппадокия. Дорога стала заметно ýже, машину время от времени сильно потряхивало, зато ослы стали попадаться заметно чаще. Город был уже близко.

Затем начался подъем, сперва очень пологий, почти незаметный. Горы подступили ближе, возле обочин то и дело попадались тяжелые неровные глыбы, во времена давние и не очень скатившиеся со склонов. Потом дорога резко пошла вверх. Автомобиль, протестующе зарычав, без всякой охоты пополз вперед.

Наконец, подъем кончился. Дорога резко вильнула, горный склон остался слева, справа же за редким строем деревьев показался глубокий обрыв. А впереди, упираясь в небосвод, высилась громадная серая скала, увенчанная зубчатой крепостной башней.

– Матера! – сообщил шофер.

Моя Земля встречала гостей.

Глава 3

Князь Интерно

Скалы. – Альянико греко. – Оршич. – Тиритомба и Гамбаротта. – В «Подкове». – Склоны и вершина

1

В книжках про благородного разбойника Лейхтвейса все было просто и понятно: герой и его друзья сражались против шайки гнусных негодяев, которые обижали девушек и заставляли крестьян отдавать последние медяки. Перелистывая страницы, Коля Таубе за героя переживал, негодяев же искренне ненавидел. Но однажды он попытался представить, что все происходит не в далекой Германии, а здесь, в СССР. Мысленно переодел негодяев в милицейскую форму, героя, вручив обрез, посадил на тачанку с пулеметом, абстрактные же медяки обернулись несданной продразверсткой… Вышло плохо, хуже не бывает. Отец полгода воевал на Тамбовщине, дядю, тоже бывшего офицера, убили махновцы. В Лейхтвейсе Коля не разочаровался, но книжки больше не перечитывал.

В жизни все оказалось еще сложнее. Вождь Красной армии товарищ Троцкий внезапно стал каким-то «уклонистом», а потом и вовсе врагом, журнал «Дружные ребята» переименовали, потому как дружить с кем попало уже нельзя, из Германии, где жили папины родственники, перестали поступать письма. А потом застрелился Владимир Маяковский – тот самый, под чью песню они маршировали в школе. «Возьмем винтовки новые, на штык флажки! И с песнею в стрелковые пойдем кружки. Раз, два!..»

«Термидор», – говорил отец. Слово было незнакомым, рычащим и очень неприятным. В книжках говорилось, что это летний месяц по французскому календарю, но слово все равно пугало. Во Франции Термидор убил Робеспьера и Сен-Жюста. Дома же все чаще говорили об арестах, отец сжигал бумаги и старые письма, а потом перестал ходить на службу – красного командира уволили без объяснения причин. Термидор уже стоял за дверью.

После ареста отца мать прожила недолго, не выдержало сердце. Уже в интернате сын врага трудового народа Таубе задумался о том, что Лейхтвейс, даже с обрезом и на тачанке, может быть и прав. Родина и народ – это одно, Сталин и Термидор – совсем иное.

То, что школа в Тильзите непростая, Лейхтвейс понял быстро. Кроме обычных предметов – спортивные секции, а для него и еще одного мальчика-эмигранта – индивидуальные занятия по русскому языку. Германия бурлила, рушились правительства, на улицах коммунисты-тельмановцы насмерть дрались с штурмовиками, но в школе было тихо. Даже с приходом Гитлера к власти мало что изменилось. Никто не заставлял вступать в Гитлерюгенд, книги Аркадия Гайдара, официально изъятые из библиотеки, по-прежнему выдавали, если попросить. Про СССР на уроках рассказывали много, причем не только плохое.

– А разве я смогу быть разведчиком? – удивился Лейхтвейс на собеседовании. А потом и сам удивил будущего куратора. Когда тот намекнул, что работать придется против России и Сталина, Николай Таубе даже не дослушал до конца.

– Против Сталина – значит за Россию!

Благородный разбойник бросил вызов Термидору.

* * *

Скала вызывала уважение – отвесная, ровная, она вздымалась вверх неприступной монолитной стеной. Гребень, острый, словно копейный наконечник, можно было разглядеть, лишь задрав голову. Лейхтвейс даже не представлял, что такое есть всего в трех километрах от ворот части. Сначала по шоссе, затем налево по грунтовке – и вверх, по узкой горной тропе.

Обошлись без машины. Кружка воды каждому – и марш-бросок. Лейхтвейсу, как новенькому, выдали рюкзак, пообещав забрать, как только тот устанет. Фридрих держался рядом, поглядывая время от времени, но «марсианин» делал вид, что не замечает.

Дотащил! И даже на землю не бросил – снял и отдал командиру. Тот кивнул, словно и не ожидая ничего иного.

И снова – кружка воды. Пять минут на земле, лицом в горячее небо. Травинка в зубах, горное кепи греет затылок…

– Стр-р-ройся!

Двенадцать человек, командир – тринадцатый, дюжина, но чертова. Лейхтвейс, не низок, не высок, точно посередине. Дальше ожидаемо – представление новичка, без всяких комментариев, только имя и фамилия. На этом устав и кончился, даже команды «Разойдись!» не было. Фридрих махнул рукой:

– Работаем!

И шагнул к одному из рюкзаков, откуда появился на свет моток прочного шнура. Другие, тоже зная, что делать, разобрались по парам, взялись за рюкзаки, кто-то уже успел снять с плеч мундир. Лейхтвейс, решив не мешать, отошел в сторону. Там и нашел его гефрайтер Вилли Банкенхоль. Поглядел на скалу, улыбнулся белозубо.

– Осилишь?

«Марсианин» представил, как он взлетает вверх, к каменному гребню. Правая рука – вверх, левая – раскрытой ладонью вперед, ноги сжаты. На самом верху – на всякий случай расстегнуть кобуру…

И что ответить?

– Когда-нибудь – наверняка.

Банкенхоль кивнул:

– Верно рассуждаешь. Пока все это – не для тебя. Начнешь с учебной стенки, она у нас на полигоне. А сегодня просто смотри и слушай. А потом я на вопросы отвечу. Считай, мы с тобой в паре.

Лейтхвейс рассудил, что охотно обменял бы Цаплю на нового напарника. Летать бы научил за месяц. И все равно, в происходящем имелось нечто странное, понятное не до конца…

Двое парней между тем уже на скале – раскатанные по серому камню лягушки, однако живые и очень резвые. Выше, выше, еще выше…

Полк был непростым не только по названию. Лейхтвейс знал, что берут в него только уроженцев немецкого юга – из Баварии и Вюртемберга. Не всех подряд, только спортсменов и жителей горных деревень. В последнее время появились и австрийцы, парни крепкие, знающие скалы с детства. Потому и гоняли народ по плацу (раз-два! раз-два!). Простую «стенку» одолеть мог практически каждый, а вот с дисциплиной горцы не дружили. Это в Пруссии «орднунг» превыше всего.

В Команде «А» собраны стрелки из разных подразделений. Лучшие из лучших? Но Фридрих Рогге не зря намекал насчет «профессионалов». Команде нужны не просто спортсмены.

…Одна лягушка уже на маленьком каменном уступе, вторая ползет выше, ее почти не видать. Те, что на земле, вверх не смотрят, своими делами заняты. «Снаряга» уже выгружена, народ разбился по парам, старшой Фридрих что-то чертит в маленьком, с пол-ладони блокноте.

Скалолазом Лейхтвейсу не стать, времени не хватит. Но его все-таки взяли.

– Что-то неясно? – негромко поинтересовался Банкенхоль. «Марсианин» пожал плечами.

– Может, я ошибаюсь, так ты поправь. Вам нужны не только скалолазы. Кому-то лезть наверх, кому-то на земле оставаться. Скажем, с пулеметом. Надежному, чтобы сомнений не было.

Гефрайтер взглянул с интересом.

– Разбираешься. Но пулемет почти каждый освоит. А вот русский знают не все – в России не каждый бывал. А еще очень важно, чтобы этот «кто-то» умел язык за зубами держать. Полковнику за тебя поручились.

Теперь все стало действительно ясно. В Рейхе пулеметчику работы пока нет. Но мир велик. «Спортивная делегация. Мир, дружба, сотрудничество!»

– А испанцы в команде есть?

Вилли усмехнулся.

– Пока, к сожалению, нет, но скоро двух парней в полк направят. Не испанцы, однако язык знают.

Поглядел наверх, прищурился – и шепотом:

– А ты, Таубе, в Испании уже работал?

Лейхтвейс тоже поглядел на юрких скальных лягушек.

– Догадайся!

* * *

– Разведка мирный договор не подписывает, – заметил как-то Карл Иванович. – Большевики рассылают по всему миру не только шпионов, но и диверсантов. В Польше их отряды воевали до середины 20-х, естественно под видом местных партизан. Мы тоже не забывали чешские Судеты и польскую Силезию. Точно по Гоббсу – война всех против всех.

Говорили, как и обычно, по-русски. Немецкий – он больше для докладов.

– В 1934-м были убиты австрийский канцлер Энгельберт Дольфус и министр внутренних дел Польши Бронислав Перацкий.

– Не только, – вспомнил Лейхтвейс. – Еще Киров, Луи Барту и король Александр.

Карл Иванович бледно улыбнулся.

– Урожайный был год. Работали без выходных. Так вот, Николай, даже в нашем аду есть строгие правила. Главное из них – адекватный ответ. Первыми начинать не принято, моветон. Русские послали террористов в Польшу в ответ на рейды Булак-Балаховича и были правы. Дольфус подписал несколько смертных приговоров, как и Бронеслав Перацкий. Пришлось отвечать. А правило второе – не устраивать вендетту. Дуэль есть дуэль, получил ответ – и распишись. Иначе в дело вступит армия. Догадываетесь, зачем я вам все это рассказываю?

Загадка была простой. Лейхтвейс уже готовился к парижской командировке.

– Французы применили марсианский ранец? Против Рейха?

Куратор взглянул строго.

– Думаете, я отвечу? Нет, Николай, ответите вы. Причем адекватно.

В небе над Парижем Лейхтвейс был спокоен. Не он начал войну.

* * *

Веревка упала с карниза, где свила гнездо одна из лягушек. Банкенхоль подошел ближе и поманил Лейхтвейса.

– А ну-ка взгляни. Что это, по-твоему?

Николай Таубе вспомнил школу. Хемницер, басня «Метафизик»: «Веревка! – вервие простое!». Но не в данном случае.

– Манила или конопля?

– Манила, крученая, хорошо держит рывок, – гефрайтер взялся за веревку и поглядел вверх. – Я уже говорил: на скалу тебе еще рано. И сейчас поймешь, почему. А ну-ка, Николас, попробуй подняться, метра на два, не выше, допустим, во-о-он к той щели. Говорю сразу: главная ошибка – ноги. Не то, что они у тебя есть, а то, что ты их не используешь. На скале одних рук мало.

Лейхтвейс вспомнил, как учил Цаплю воздушному бою. Сейчас он наверняка сделает все неправильно. И это даже хорошо, опасно ощущать себя лучшим.

«Скромнее, мой Никодим!»

2

Сначала он увидел реку, текущую на дне огромного каменного ущелья. В незапамятные дни земная плоть в этом месте была рассечена неведомой силой, края разошлись, и уже ничто не смогло бы вернуть их на место. Время залечило рану, но вечный шрам остался. Одна сторона ущелья отвесна и пуста – серый камень и зеленые пятна травы. Другая, вначале чуть более пологая, когда-то вздымалась вверх неровной тяжелой горой. Но теперь гора исчезла, скрытая желтой черепичной чешуей. Дома облепили ее со всех сторон, не оставив и малого пятна. Глина победила камень. Над крышами – острые иглы кампанил[11], чем дальше по склону, тем выше, и венцом всему – древняя зубчатая башня. Город уже не вмещался на склоне, дома расползлись во все стороны, потекли вниз, к дороге, склон же прорезали каменные террасы, увенчанные зелеными кронами садов. Иные города имеют форму, Матера, Моя Земля, издалека напоминала растекшуюся по склонам вулкана лаву.

В первый миг князь был разочарован. Башня, крыши, кампанилы – и ни следа пещер. Обычный старый город, каких полно в прекрасной Италии. На них надо смотреть только издалека – вблизи эти каменные соты под черепицей далеко не столь красивы. Жить в них не стоит, уж лучше снять лачугу в самой худшей римской трущобе.

– Не вздумайте поселиться на горе, синьор, – шофер словно услыхал его мысли. – У них там, что в Кавеозо, что в Баризано, воды нет, только дождевая, в цистерны собирают. О-о! Сейчас, в жару, даже по улице не пройти, вонь, хоть нос затыкай. Клоака, иначе не скажешь. Если у вас деньги имеются, снимите комнату где-нибудь на террасе.

Князь, поглядев на уже близкие черепичные крыши, вспомнил рассказы деда. Плохо жили предки!

– Да, в Матере чем выше, тем хуже, – согласился говорливый конвоир. – Только наш синьор – интерно, а их подеста наверх отправляет, чтоб под рукой находились.

Дикобраз хотел было поинтересоваться своим новым званием, но служивый пояснил сам.

– Это от правовой безграмотности, синьор. «Административный ссыльный» звучит скучно, то ли дело «ин-тер-ни-ро-ван-ный». Подеста себя аристократом мнит, а сам сын сапожника, трех классов не закончил. Услыхал красивое слово – и носится с ним. Народ и подхватил, только обрезал слегка, чтобы язык не сломать.

– Да, подеста наш не фрукт. И даже не овощ, – поморщился шофер. – Сказал бы, кто именно, так неудобно перед культурными синьорами. А ведь он из честного рода, пусть и сапожники, но достойные люди… Недавно новый приказ отдал: с такого дня, с такого-то часа всем интерно меж собою общаться категорически запрещено. Раньше это только коммунистов касалось, чтобы, значит, пропаганду не вели. А теперь каждый интерно – вроде как чумной. Кто против, того сразу на карандаш – и бумагу в Рим. Так, мол, и так, злостное нарушение условий ин-тер-ни-ро-ва-ни-я. И это у нас, в Матере!

Князю представилось невозможное: здешним подестой назначен лично Бенито Муссолини. Интересно, нашли бы они общий язык? Может быть, и да. «Что б тебя бесы разорвали, мальчишка!..» Орать бывший капрал, конечно, горазд, но если и зол, то без перебора. Все-таки он, Алессандро Руффо ди Скалетта, до сих пор жив…

– Обратно подбросите? – с надеждой в голосе поинтересовался говорливый конвоир. Шофер на миг задумался и покачал головой:

– Не смогу. Мне еще супругу подесты кой-куда свозить требуется. О-о! Эта уж свое возьмет, ничего не упустит. У ее родителей было три осла, один из них – наверняка ее настоящий папаша… Да и на автобус вам не успеть.

Служивые помрачнели.

– Переночевать здесь можно. Чуть дальше – гостиница, ее для туристов строили. За, прошу прощения, унитазами, в Неаполь грузовик гоняли. Правда, туристов как не было, так и нет.

Авто въехало в предместье, самое обычное, больше похожее на деревню, чем на город. Каменные заборы, зеленые сады, ослики с поклажей прямо посреди дороги. Обогнав очередного, с хворостом на горбу, машина вырулила на пустырь. Дома кончились, слева и справа лежали груды неровно околотых камней, а прямо из земли торчало что-то очень древнее, сразу напомнившее князю руины римских терм. Дальше начинался резкий подъем, куда вела уже не дорога, а тропа.

– Наверху – Кавеозо, – шофер остановил машину и выключил мотор. – Отсюда – только пешком, не всякий осел вверх взберется… Удачи вам, синьор интерно! А с подестой, уж, пожалуйста, будьте осторожней.

Их встречали. Прямо возле руин скучал некто в форменной черной фуражке и плаще-крылатке. Прежде чем выбраться из машины, князь собрал воедино все слышанное и виданное, взвесил и разделил.

Мене, мене, текел, фарес…

– Синьоры, – обратился он к служивым. – Вы, как я понял, уже никуда не торопитесь?

* * *

Без наручников стало совсем хорошо. Снял их тот, что постарше, молчаливый. Говорун был при деле – показывал бумаги человеку в плаще. Шофер топтался рядом, очевидно ожидая распоряжений.

Дикобраз размял запястья и с удовольствием пошевелил пальцами. Благодать! Как мало нужно человеку для счастья! Между тем служивый, пристегнув наручники к поясу, быстро оглянулся и сунул руку в карман.

– Ваша книга, синьор.

На ладони – молитвенник в кожаной обложке. Князь улыбнулся:

– Спасибо!

Спрятав книгу, поглядел на того, кто их встречал, уже внимательно. Годами не молод, чином невелик, ликом бледен, зато носом изрядно красен.

– Секретарь муниципалитета, – подсказал конвоир. – У подесты на посылках.

– Надеюсь, не язвенник?

Служивый чуть задумался, но ответил твердо:

– Потребляет.

Шофер остался на месте, Красный Нос и говорливый направились к машине. Дикобраз расправил плечи… Нет, не Дикобраз. Его светлость Алессандро Руффо ди Скалетта!

«Князем вы себя ощущаете только при общении с правоохранительными органами», – очень верно заметил Антонио Строцци. Каждому дикобразу – свои иглы.

– Добрый день! – уныло, без малейшего выражения, проговорил Красный Нос. – Я Луиджи Казалмаджиоре, секретарь муниципалитета нашей коммуны. А вы, как я понимаю…

Бывший берсальер широко улыбнулся:

– Обойдемся без титулов. Просто «князь». Руффо ди Скалетта, из северных Руффо.

Сам же мысленно посочувствовал Красному Носу. Легко ли жить с фамилией в семь слогов? Неудивительно, что потребляет.

Казалмаджиоре (Ка-зал-ма-джи-о-ре) заглянул в документы, шевельнул губами. Подумав немного, почесал в затылке.

– Все верно… князь. Уж извините, мы на ваш счет особых разъяснений не получали.

– А и не надо, – Руффо-северный легкомысленно махнул рукой с красной полоской на запястье. – Где тут ваша гостиница? Которая для туристов?

* * *

– Альянико! – все еще твердым голосом заявил Красный Нос. – Его надо всенепременно испробовать. У нас тут, синьоры, не просто альянико, а альянико греко с виноградников горы Вультуре. Лучшего во всей Лукании не найдете. А все прочее, я вам скажу, баловство.

– А г-граппа? – заикнулся было говорливый конвоир. – Мне эта кислятина, признаться не очень.

Казалмаджиоре укоризненно покачал головой.

– Вы еще не пробовали здешней граппы, синьор. Не рискуйте своей молодой жизнью. У нас в городе два врача, спросите любого из них.

Спор грозил затянуться, и князь, протянув стоящему рядом хозяину купюру покрупнее, указал взглядом на стол. Тот понимающе кивнул и растворился в полумраке.

При гостинице, как и думалось, имелся ресторанчик, небольшой, совершенно деревенского вида, но очень уютный. Там и расположились, заняв большой угловой стол. Красный Нос сперва порывался отправиться к начальству с докладом, но князь наставительно заметил, что еще не определился с временем аудиенции. Казалмаджиоре осознал и покорился обстоятельствам. Потребил – и достаточно быстро принялся розоветь. Служивые, народ крепкий, вид не переменили, но заметно обмякли. Дикобраз, вспомнив фронтовые навыки, также оставался бодр. Дождавшись пока на столе появится очередная тяжелая бутыль, он наполнил глиняную рюмку и встал.

– Друзья! Позвольте пару слов.

Несколько секунд подождал, прикидывая стоит ли рисковать. Усмехнулся и решил: пусть. Княжить – так на полную катушку!

– Прежде чем мы выпьем, хочу рассказать одну забавную историю. В XVI веке мои предки поссорились с испанским королем. Кто был прав, а кто нет, уже и не скажешь. Но сохранился указ, согласно которому Его Католическое Величество взял под свою руку владения Руффо в Южной Италии. Потом они помирились, король повелел все нам вернуть, однако началась война, и часть своих земель мы так и не получили. С тех пор прошло почти три века, все забылось, но закон есть закон. Согласно ему, я, старший из северных Руффо, имею полное право именоваться князем Руффо ди Скалетта ди Матера.

И с превеликим удовольствием выпил. Присел и понял, что с удовольствием бы закурил. Вокруг было тихо, но вот послышался не слишком уверенный голос младшего из конвоиров:

– А-а… А документы сохранились?

Князь ди Матера снисходительно усмехнулся.

– Даже в двух экземплярах. В семейном банковском сейфе – и в архиве Неаполя. Кстати, мой дед подсчитал, сколько задолжало нам итальянское правительство за эти века. Не то, чтобы очень много, но на линкор вполне хватит.

Пока за столом переваривали новость, князь подумал о другом линкоре, не выдуманном, настоящем. «Джулио Чезаре», итальянский флагман – и Кувалда на флагмане. Дуче любит символы, значит его цель – на море. Порт? Военная база? Испанские стационары стоят в Валенсии… Задумался и не заметил, как на стол опустилась еще одна бутыль, куда тяжелее предыдущей. Оглянувшись, увидел непроницаемое лицо хозяина. Тот был уже не один, рядом, поглядывая куда-то в сторону, стояла почтенного вида синьора, наверняка супруга, а из-за стойки косила глазом юная черноволосая синьорина. Заметив княжеский взгляд, смутилась, но ненадолго. Выпрямилась, расправила плечики, улыбнулась…

Покойный доктор Геббельс был уверен, что задачи пропаганды решает радио. В Матере он бы остался без работы.

– Эх, если помечтать! – конвоир, тот, что постарше, откинулся на спинку деревянного стула и внезапно улыбнулся. – Я бы к вам, синьор Руффо, пошел на службу. Подтянуть бы надо здешних бездельников. А в этом Риме – никакой карьеры!

3

Обложка в три краски: черная туша планетобуса на фоне синей планеты, а вокруг зеленые многолучевые звезды. Буквы тоже черные, не готические, но стилизованные. Большие, точно посередине: «Капитан Астероид», чуть ниже и мельче: «против звездных пиратов». И «Перевод с английского», совсем мелко. Ни автор, ни переводчик не указаны, издано в Лейпциге в прошлом году.

Лейхтвейс отложил в сторону тощую книжицу. Больше в полковой библиотеке брать было нечего. Пропагандистские брошюры, пыльные тома по военной истории и сразу несколько изданий «Майн Кампф». Думал найти что-нибудь про горы, однако не получилось – было, но уже забрали. Он в очередной раз помянул наглую Цаплю, из-за которой лишился выходного – и неведомой интересной книги из библиотеки Абверштелле. Очередной опус про Спасителя Галактики читать было совершенно невозможно. «О, полюби меня, полюби! – страстно застонала красотка Кэт, расстегивая пуговицы на скафандре…»

Казарма, двухъярусные железные койки, желтый электрический свет. До отбоя полчаса, маленькое свободное окошко. Сосед рядом очень занят – строчит очередное письмо. Одно уже готово, лежит прямо на одеяле. Все прочие тоже при деле, на койке, что слева, играют в шахматы, чуть дальше трое скалолазов горячо обсуждают чье-то недавнее восхождение, поминая хапалы, мизера, насос и рукоход. Кто-то уже прилег, накинув на голову одеяло. Еще один армейский день позади.

– А ты, Таубе, никогда писем не пишешь, – внезапно проговорил сосед, откладывая в сторону блокнот. – Неужели некому?

– Некому? – Лейхтвейс на миг задумался. – Пожалуй, и некому.

Сосед, его погодок, тоже белокурый и тоже спортсмен, брался за блокнот точно по графику – через день. Писал сразу по два письма – родителям и невесте.

– А у тебя девушка есть?

В обычной жизни такие вопросы не задают. Иное дело – армия. О чем еще говорить в казарме? Лейхтвейс хотел было признать очевидное, но внезапно услышал себя словно со стороны.

– Есть!

Сосед повернулся, взглянул удивленно.

– Так чего молчал? Я же тебе все рассказываю!

Все – не все, но о соседской невесте Лейхтвейс был уже наслышан. Прыгает с парашютной вышки, хорошо танцует и прекрасно готовит мюнхенские колбаски. Если не идеал, то где-то близко.

– Она меня старше. У нее синие глаза. И я ей ничего не сказал.

Выговорил, прикусил язык. Поздно! Сосед, парень простой, но очень неглупый, поглядел внимательно.

– Письмо все равно написать можно.

Лейхтвейс кивнул, соглашаясь. Можно. Только некуда.

* * *

– Если бы Ночного Орла не было, его следовало придумать, – сказал Карл Иванович в их последнюю встречу. – Я сам предлагал нечто подобное, только не в масштабах всей Германии. На такое у меня, признаться, фантазии не хватило. Мы наконец-то смогли увидеть марсианский ранец в действии. Все аспекты: оборона, реакция населения, действия местных властей. Никто оказался не готов, что не удивительно, однако теперь можно подготовить нужные рекомендации. К сожалению, кое у кого в Берлине слабые нервы. Вначале даже хотели все ранцы изъять, но к счастью Геринг не позволил – напомнил фюреру о французах и русских. И это все сделал один человек! Более того, никто не убит и не ранен.

– Но если так… Может, это и были учения? – удивился Лейхтвейс. Куратор развел руками.

– Я и сам о таком подумывал, но факты говорят о другом. Вокруг фюрера сложилось несколько центров власти. Он, человек очень разумный, старается ни с кем не ссориться. Заметьте: ранцы поделили поровну между Вермахтом и Люфтваффе. Но кое-кто все же остался недоволен. Догадались? Да-да, СС, Генрих Гиммлер. И вот каким-то неведомым образом один ранец оказывается у подполья, у Германского сопротивления. Подполье странное, не удивлюсь, если Гиммлер его и создал…

О таком говорить еще не приходилось, по крайней мере, вслух. То, что Абвер и Служба безопасности рейхсфюрера не слишком ладят, понимали многие, но лишний раз Гиммлера предпочитали не поминать.

– И вот что получилось, Николай. Виноват оказался Геринг, поскольку Оршич – его подчиненная. Мы чуть не лишились ранцев, а заодно во многом утратили свободу действия. А Гиммлер на коне, он сумел убедить фюрера, что только СС может его защитить. Подполье тоже выиграло, лучшей рекламы не придумать. Газеты полгода только об Орле и писали… Хотите что-нибудь спросить?

Карл Иванович улыбался, взгляд казался самым обычным, словно разговор шел о приключениях в далекой Африке. «В Шоа воины хитры, жестоки и грубы, курят трубки и пьют опьяняющий тэдж, любят слушать одни барабаны да трубы, мазать маслом ружье да оттачивать меч…» Но Лейхтвейс понимал, по какому узкому краешку шагает.

– Хочу, – решился «марсианин», но спросил совсем не о том, что думал.

– Если Ночной Орел – провокация, почему без трупов? Если бы Роберта Лея сожгли живьем…

Ответный взгляд он выдержал легко. Карл Иванович укоризненно вздохнул.

– Однако вы кровожадны! Думаю, дело в том, что это был первый этап, пробный. Если бы фюрер не поддался, тогда бы дела пошли пострашнее… Николай, не ходите вокруг да около. Вас интересует Оршич, так скажите об этом прямо!

За какой-то миг Лейхтвейс сумел понять: любой его ответ будет плох. Но промолчать – еще хуже.

– Очень интересует, – проговорил он как можно спокойнее. – Пилот-испытатель Вероника Оршич – мой инструктор и очень красивая девушка.

Карл Иванович вздохнул:

– Молодость, молодость! Вашей красивой девушке, Николай, очень не повезло. Ее использовали втемную, Оршич почти наверняка верила, что выполняет приказы подполья. Или даже Геринга, не удивлюсь. Внедренным агентом она не была, не тот характер. А потом вмешались другие, вероятно, те же, что искали с вами встречи в Рейнских горах. Да-да, настоящие хозяева марсианских ранцев. Вы не поверите, но фюреру пришлось ее выручать, он, к счастью, оказался незлопамятен. Я не предлагаю вам, Николай, все забыть, но говорить о вашем инструкторе ни с кем не стоит. Разве что со мной, но утешительного я вам ничего не поведаю.

Он хотел спросить, жива ли синеглазая девушка, но в последний момент язык не повернулся.

– Карл Иванович! А… А написать ей можно?

– Можно. Только некуда.

* * *

Ночью опять не спалось. Лейхтвейс лежал на верхней койке, смотрел в темный потолок и думал о том, что упустил свой единственный шанс. Синее бездонное небо, ни облачка – и две темные точки в самом зените. Ему следовало бежать. Нет, Лейхтвейс не струсил, он действовал точно по инструкции, встречи с «чужими» в небе следует избегать любой ценой. Но, может, стоило все-таки рискнуть и поговорить? Однако это могли быть и французы, тогда бы он точно не вернулся. Адекватный ответ, первыми начинать не принято, моветон. Оршич никого не убила – в отличие от него самого. Если никого не жалеешь, не жди, что пожалеют тебя.

Сон все-таки победил, и Коля Таубе вновь оказался на знакомом подоконнике. Двор-колодец, двери подъездов… Все, как и было.

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Нет! Песня стихла, шарманщик исчез, девочка осталась, но платье на ней теперь не белое, а почему-то светло-серое. Маленькая смешная сумочка на плече, на правом рукаве – черная креповая повязка… Внезапно подоконник резко накренился, и Коля сообразил, что падает.

Ранец!

Остановиться удалось лишь у самой земли. Лейхтвейс привычно протянул вперед руку в перчатке-гироскопе, выровнялся и медленно опустился на пыльный асфальт. Девочка была рядом, сумочка расстегнута, в маленькой ручонке – пистолет, «жилеточный браунинг». Черный зрачок ствола – прямо в лицо.

– Фашист! – выдохнула она, нажимая на спусковой крючок.

«Скромнее, мой Никодим!»

Выстрел! Нет, пистолет дрогнул беззвучно. Лейхтвейс не проснулся, просто понял, что ничего этого на самом деле нет – ни двора, ни девочки, ни пистолета. Есть лишь он сам – и память, которую нельзя ни уговорить, ни обмануть.

Наклонился к той, что стала его Смертью, взглянул в глаза.

– Хорошо. В следующий раз – моя очередь. Не обижусь.

– Сначала помоги ящерице… Веронике Оршич. Я одна не смогу.

Он ждал совсем иного и очень удивился. Поглядел вверх, в далекую синеву, попросил ответа.

Небо молчало.

4

«Тиритомба, тиритомба, – шевельнул губами князь, просыпаясь. – Тиритомба, песню пой!» Попытался сглотнуть, но во рту была Сахара, полная верблюдов. – «Выйду к морю, выйду к морю я под вечер, там одну красотку встречу…»

Помотал головой, провел ладонью по голове, усмиряя взъерошенные волосья-иглы, и не без радости отметил, что жив. К середине ночи перспективы казались не столь радужными.

…С золотыми роскошными кудрями

И с улыбкой на устах.

До «Тиритомбы» он все-таки не допился. Песню завел Красный Нос: говорить уже не мог, тем не менее, пытался общаться. Перед этим он успел подробно поведать о своей тяжкой, не сложившейся жизни, на нее же пожаловаться и пустить горькую горючую слезу. Осторожности, однако, не терял, о делах городских молчал напрочь, когда же помянули подесту, моргнул изумленно и вполне искренне поинтересовался, кто это такой.

Лишь взгляну я, лишь взгляну – она смеется,

Отвечает мне задорно.

Я ей нравлюсь, очень нравлюсь ей, бесспорно,

О, как счастлив, счастлив я!

Конвойные, люди с немалым опытом, форму держали и служебную честь не порушили, разве что говорить старались очень короткими фразами. Ближе к полуночи, многозначительно переглянувшись, встали из-за стола и отбыли, не забыв прихватить у хозяина еще одну бутыль альянико греко. Дикобраз остался при синьоре Ка-зал-ма-джи-о-ре и честно дождался, пока тот допоет про Тиритомбу и ткнется носом в деревянную столешницу.

Вдруг я вижу, вдруг я вижу к ней подходит

Старичок, ее папаша,

Он свирепо, он свирепо палкой машет

И грозит избить меня.

Дикобраз без всякого удовольствия поглядел в низкий белый потолок, осознавая, что надо жить дальше. Встал, окинул печальным взглядом маленький гостиничный номер. Деревянная кровать, стул, окна, керосиновая лампа на подоконнике, тумбочка, кувшин на тумбочке, рядом с ним знакомая черная бутыль и два глиняных стакана.

Князь попытался вспомнить, осталось ли что-то в бутыли. Не смог…

Убежала, убежала в страхе дочка…

Он избил меня отменно.

Шагнув вперед, сжал скляницу в руке, поглядел с надеждой. Взболтнул – и удовлетворенно улыбнулся. Будет, будет чем распугать верблюдов!

Но красотке, но красотке неизменно

Буду верен я душой.

Опрокинув стаканчик, немного подождал и окинул мир просветленным взором.

Вовремя! День его светлости Руффо ди Скалетта ди Матера начался – громким стуком в дверь.

Тиритомба, тиритомба,

Тиритомба, песню пой,

Ты песню пой![12]

* * *

– Гамбаротта![13] – с превеликим достоинством проговорили за порогом. Князь невольно ощупал колени. Левое в порядке, правое тоже. Значит, не повезло гостю.

Открыл – и первым делом убедился, что с ногами у пришедшего все в порядке. Стоит – и даже не шатается. Тот, явно уловив взгляд, повторил тем же тоном, но с оттенком легкой обиды:

– Джузеппе Гамбаротта! Подеста.

Немного подумав, неохотно шевельнул тяжелыми мясистыми губами:

– Добрый день, ваша светлость.

– Заходите, синьор подеста! – искренне улыбнулся князь.

Гость перешагнул порог, и в комнатке сразу стало тесно. Гамбаротта оказался высок, плечист и вальяжен. Хорошо пошитый темный костюм сидел как влитой, от гладко зачесанных волос так и несло бриолином, на указательном пальце правой – массивный перстень, на безымянном левой – кольцо. Маленькие аккуратные усики, на левом лацкане – приметный значок с ликторской связкой.

Фашио…

– Ваша светлость! – повторил он с явным укором, окидывая взором комнату. – Как должностное лицо, обязан вас уведомить, что интернированные не имеют права проживать в гостинице.

– Не имеют, – охотно согласился князь. – Вы присаживайтесь.

Подеста, смерив долгим взглядом стул, еле заметно поморщился.

– Воздержусь. Я здесь сугубо официально. Между прочим, по вашей вине мне сегодня пришлось провести все утро в библиотеке. Так вот, ни в одной – слышите, ваша светлость! – ни в одной книге не сказано, что Руффо владели именно Матерой. Говорится лишь о землях в Лукании.

– Именно это и говорится, – покорно кивнул Дикобраз. – Да вы не волнуйтесь, в канцелярии Дуче разберутся. Пришлют комиссию, поднимут все документы, городской архив по бумажкам разложат.

Гость сглотнул и прикоснулся к значку на лацкане. Князь ди Матера не дрогнул лицом, но предпочел отвернуться. Историю про Его Католическое Величество он честно выдумал – от начала до конца.

– Но сейчас это не имеет ни малейшего значения! Италия объединилась, здесь, между прочим, воевал сам Гарибальди!

– Ни малейшего, – улыбнулся князь, глядя в окно. – В самом крайнем случае обвинят вас в политической близорукости. Это ничего, лишь бы не приписали преступный умысел. Детали никому не будут интересны, важен факт: хозяин Матеры посетил свой город при полном попустительстве властей. Хорошо, что мы живем в Италии! В Советской России вас бы сразу обвинили в попытке государственного переворота.

– Но при чем тут я? – воззвал синьор Гамбаротта, вздымая руки к потолку. – О, Мадонна! Вас же прислали сюда из Рима, и я знать ничего не знал!

Дикобраз сочувственно вздохнул:

– Я-то вам верю, синьор подеста. Верю! Но убеждать вам придется совсем других лиц, например, полковника Антонио Строцци. Не знакомы? Я за вас очень рад… Впрочем, может все и обойдется. Может…

И поглядел синьору Гамбаротте прямо в глаза. Если подеста не полный болван, сообразит. А болвану на его должности делать нечего.

Гость отвел взгляд, прошелся по комнате и грузно опустился на стул. Князь не торопил. Наконец, явно что-то решив, подеста расправил плечи и улыбнулся.

– А что собственно случилось, ваша светлость?

– Лучше просто «князь», – подбодрил Дикобраз. – Или просто «синьор», будем демократами.

– Да! Князь, конечно… Судьба направила вас сюда, в наш маленький прекрасный город, так не будем с ней спорить. Живите, где хотите, только не забывайте каждый день отмечаться в муниципалитете. Вас это не затруднит, правда? А про историю нашего края мы еще обязательно побеседуем. Мы с вами, один на один. С другими не надо, хорошо? Не поймут! Сами же говорите, пришлют комиссию, поднимут все документы. У вас какой срок интернирования? Три года? Вот и проведем их вместе в духе дружбы и, рискну надеяться, сотрудничества.

Подеста оживал на глазах, и князь понял, что славный род Руффо уже ничем не поможет. Придется самому.

Он подошел к гостю, по-прежнему украшавшему собой стул, чуть наклонился.

– Буду рад. Надеюсь, синьор подеста, в качестве первого шага к нашему грядущему сотрудничеству не будет возражать, если я позволю себе разговаривать с кем хочу и когда хочу? В том числе и с другими интерно?

Гамбаротта вновь всплеснул руками.

– О-о! Чувствую, меня оговорили. Князь, я пал жертвой злостного навета! Меры, мною принятые, исключительно вынужденные. Среди интерно встречаются разные люди, некоторым определенно не повезло с характером. И у всех разные политические взгляды! Я просто стараюсь избегать ненужных ссор и конфликтов. Но вы конечно же совсем другой человек – умный, осторожный и не любящий пересказывать всякие… Всякие небылицы.

– Именно такой, – согласился Дикобраз. – Небылицы придержу при себе.

Подеста улыбнулся, на этот раз широко и искренне.

– Очень рад, дорогой князь, что наши взгляды полностью… Подчеркиваю: полностью совпадают!

– Письма, – Алессандро Скалетта стер с лица ненужную улыбку. – Ссыльные не могут отправлять их по почте. Вы читаете каждое и позволяете себе вычеркивать лишнее – с вашей точки зрения.

Лик синьора подесты сделался скорбен.

– Увы, такова моя повинность. Даже больше: мой непременный долг. Я должен помочь моим подопечным избежать неприятностей. Некоторые из них люди не слишком сдержанные, а такая откровенность может повредить. Не мне, им самим! О-о! Я трачу на чтение писем очень много времени и не жалею. Некоторые из них весьма поучительны!

Дикобраз на миг задумался. Сразу – или с подходом? Лучше сразу!

– Свое первое письмо я напишу Бенито Муссолини. Дуче обязан знать, что происходит в этой глубинке. Лично может и не передадут, но в секретариате изучат. А дальше все то же: комиссия, документы…

Джузеппе Гамбаротта не дрогнул.

– Ну-ну, дорогой князь! О чем вы? Письмо от обычного интерно далеко не уйдет, в крайнем случае попадет в секретариат, но совсем другой – министерства внутренних дел. А оттуда его вернут мне. Вот и вся комиссия.

– Обычного интерно, – уточнил Дикобраз. – То, что я с Дуче воевал в одном окопе, вы знать не обязаны. Но то, что ваш покорный слуга – «сансеполькрист», в документах обязательно есть. Вы с какого года в партии?

Подеста встал и попытался сделать шаг вперед, но князь не отступил.

Лицом к лицу.

– Какие у меня гарантии, что ваши письма не нанесут вред – вам, мне и Дуче?

– Те, что я буду посылать по почте? Мое слово.

В комнате стало тихо, секунды тянулись медленно, цепляясь друг за друга. Наконец, синьор Гамбаротта гулко вздохнул:

– Приятно иметь дело с умным человеком, князь!

И протянул руку.

* * *

Маленькая улица была пуста, несмотря на то, что день в разгаре. Лишь возле одной из калиток скучал тощий грустный ослик. Князь поглядел вверх, на каменный город, закрывавший небо. Моя Земля… Огромный бескрайний мир внезапно уплотнился и затвердел, обернувшись каменной горой. Грозный и суетный XX век остался где-то далеко, и он, Руффо ди Скалетта, вернулся к началу начал, в скальные пещеры. Жизнь никуда не делась, но стала совсем другой. Какой именно, еще предстояло понять.

– Добрый день, синьор!

Дикобраз оглянулся. Рядом стоял пожилой мужчина в старом поношенном костюме. Лицо загорелое, небритое, мятая шляпа в руке, возле груди.

– Здравствуйте! – улыбнулся князь. – Извините, не заметил, задумался.

Мужчина повертел шляпу в руке, оглянулся по сторонам.

– А это правда, что вы наш принчипе – князь ди Матера?

Дикобраз поглядел на гору.

– Нет. Я – князь Интерно.

5

На гербе красовались золотые ключи, очень похожие на те, что положены Папе Римскому, в демократическом сочетании с французскими королевскими лилиями на синем фоне. Щит висел под самым потолком, и чтобы его разглядеть, требовалось слегка приподнять подбородок. Больше заниматься было нечем. Пиво Лейхтвейс решил потреблять по графику – глоток в четверть часа, дабы хватило подольше. Деньги на еще одну кружку светлого «с подковой» нашлись бы, но его ждал мотоцикл, а затем неизбежное возвращение в часть. Глаз у гауптфельдфебеля Шульце острый. Прикажет дыхнуть – и пропало дело.

Пивная «Подкова» в Берхтесгадене, дочка знаменитого мюнхенского «Хофбройхауса», ничем не походила на памятные еще по Москве нэпманские забегаловки, тесные, шумные и неуютные. Даже не ресторан – зал в средневековом рыцарском замке с картинки из учебника истории. Деревянные панели на стенах, стрельчатые окна, фрески на потолке – и, конечно, герб. Никто никуда не спешит, народ восседает за большими деревянными столами, с достоинством потребляя местный «беар», как светлый, так и темный. Подкова же в названии помянута не просто так: в каждую бочку со здешней пивоварни полагается одна, причем не обычная, а раскаленная докрасна. Напиток клеймили, словно мустанга в прерии.

Кельнер в чистом белом фартуке, на миг задержавшись возле стола, взглянул чуть искоса и отбыл восвояси. Торопить не станет, зал наполнен хорошо если на четверть. Белый день на дворе, кому-то и работать надо. А кому-то – служить, защищая родной Фатерланд. И Лейхтвейс в который уже раз ощутил себя дезертиром. Чувство было острым, неожиданным и нельзя сказать, что очень неприятным.

– Мотоцикл водишь? – спросил у него гефрайтер Банкенхоль сразу после завтрака. Лейхтвейс лишь плечами пожал. Тоже мне, проблема! Вилли, удовлетворенно кивнув, поглядел весело.

– Прокатимся в Берхтесгаден?

Впереди намечалась строевая подготовка, и Лейхтвейс был готов ехать хоть на Северный полюс. Но что значит «прокатимся»? Заведем служебный мотоцикл, лихо газанем прямо под окнами господина полковника…

– Все чисто, – понял его Банкенхоль. – Это для Команды «А». Не всякую снарягу на складе получить можно, особенно «железо». В Берхтесгадене есть очень грамотный кузнец, айсбайли как пирожки печет. А еще нам «кошки» нужны, и не простые, а с передними зубцами. И ледовые крючья. На этот счет у Фридриха с полковником договоренность есть, командировку уже выписали. Собирайся!

С детских лет Коля Таубе, слушая рассказы отца о Великой войне, усвоил, что родная армия дерется ничем не хуже «германца». Однако у русских принято с утра надевать сапоги на свежую голову и беспорядки нарушать, у немцев же «орднунг», да такой, что лишний раз не вздохнешь. Не армия – часовой механизм со штыками вместо стрелок.

Орднунг, как же!

Зачем ехать за «снарягой» вдвоем, он даже спрашивать не стал. Вероятно, «кошки» и крючья полагалось транспортировать раздельно, дабы «железо» в мешке не перессорилось.

До маленького Берхтесгадена, не города даже, коммуны, домчали с ветерком. Всю дорогу Лейхтвейс представлял себе плац, рыжий шлак под сапогами, лютое солнце над головой. «Смир-р-рно! Левое плечо вперед! Шаго-о-ом…»

Хорошо!

Попав в Берхтесгаден, он вновь оценил немецкий орднунг. Ни к какому кузнецу они не поехали. Вместо этого Лейхтвейс был отконвоирован в «Подкову» и наделен кружкой светлого баварского. Пиво велено пить, пивную же не покидать. Комендантские патрули в Берхтесгадене не водились, но береженого бог бережет. Скучать же сослуживец не станет: гефрайтер пообещал, что Лейхтвейса время от времени будут навещать. Пароль: «Мы от Вилли». А что они вместе делали у кузнеца, он потом подробно расскажет.

Подмигнул со значением – и сгинул.

Банкенхоль не обманул. Почти сразу же к столу подошли два крепких белобрысых паренька, представились и присели рядом. Оба, как выяснилось, местные, на скалы ходят с самого детства, Вилли же для них не просто приятель, а немалый авторитет. Общение оказалось полезным, Лейхтвейс узнал, что страшное слово «дюльферять» происходит от фамилии альпиниста Ганса Дюльфера, что по скользанке предпочтительно не шакалить, а хуже отрицательной сыпухи бывает только черный глушняк. С тем гости и отбыли, оставив гостя осознавать всю глубину открывшейся ему мудрости.

До следующего глотка оставалась еще пара минут. Лейхтвейс лениво прикинул, что станет делать, если гефрайтер не придет вовремя, увлекшись общением с кузнецом. Ничего толком не придумал, понадеявшись на то, что Банкенхоль – парень опытный и виды видал. В конце концов, что за жизнь без приключений? Все лучше, чем «Раз-два!» или чистка оружия. Пребывание в Команде «А» начинало ему нравиться.

– Добрый день! Мы от Вилли. Вы Николас?

Голос был женский, и Лейхтвейс поспешил встать. Возле стола двое – парень лет двадцати пяти с лицом настолько невыразительным, что запоминать не захочешь, и девушка, ему живой контраст. В первый миг подумалось, что она из Японии. Смуглая, темного фарфора, кожа, выразительные карие глаза, яркие большие губы, короткие каштановые волосы, острые скулы. Потом понял: первое впечатление обмануло. Европейка, только очень странная. Почему-то вспомнились баски, которых Лейхтвейс навидался в Испании.

– Я Рената. А это – Альберт. Он – скалолаз, я – нет. Предпочитаю мотоцикл.

Улыбнулась. Лейхтвейс улыбнулся в ответ, Альберт-скалолаз тоже, но с секундной задержкой. Ничего в этом странного не было, но воспитанник Карла Ивановича решил, что так станет вести себя человек, совершенно не знающий языка.

– Садитесь! – как ни в чем не бывало, пригласил он. Хотел сделать знак кельнеру, но тот уже соткался рядом. Распоряжалась мотоциклистка, заказав своему спутнику темного пива, себе же чашку кофе. Лейхтвейс внезапно вспомнил, что на покинутой Родине латинское имя Рената теперь расшифровывается, как «РЕволюция, НАука, Труд». Но эти двое – не русские, хотя Рената вполне могла быть и татаркой.

– Мы с Вилли случайно встретились, и он сказал, что один хороший парень скучает в «Подкове». Мы освободились – и зашли. Не помешаем?

Лейхтвейс поспешил заверить, что очень рад, сам же отметил, что гостья говорит не на правильном «хохе», а с заметным берлинским акцентом. Иностранцу «хох» дается труднее, поэтому агентов чаще учат диалекту.

Он прогнал прочь разбушевавшуюся химеру подозрительности, посмеявшись ей вслед. Та не стала спорить, но, исчезая, обратила внимание на пиджак Альберта-скалолаза. Самый обычный, такие здесь все носят, и потерт в меру. Вот только с чужого плеча – маловат, причем на пару размеров. Потому и расстегнут на все пуговицы, что среди немцев не принято.

Распростившись с химерой, Лейхтвейс с интересом посмотрел на девушку. Красивая! Пусть совсем не такая, как Вероника Оршич. После страховидной Цапли – просто приятно кинуть взгляд.

– А какие мотоциклы вам нравятся, Рената?

* * *

– Не люблю горы, – негромко рассказывала девушка. – Нет, они, конечно, очень впечатляют, ими можно даже любоваться, но только издалека. Человек не должен покидать землю. Мы – Антеи, оторвавшись от тверди, становимся другими. Не обязательно слабыми, но уж точно хуже, чем были.

Разговор, начавшийся с легкой пробежки по маркам мотоциклов (Рената предпочитала всем иным Harley-Davidson), внезапно стал очень серьезен, стоило лишь Лейхтвейсу помянуть хапалы с мизерами и страшный «берг». Первое впечатление обмануло: Альберт по-немецки понимал и говорил без акцента, но редко, а главное и не пытался спорить со своей спутницей. Стало ясно, что она в этой паре – старшая.

…Как Цапля.

– Альпинизм – очень жестокий спорт, хуже – он за пределами спорта. Если мотоциклист упадет на трассе, ему всегда помогут. А в горах не принято спасать других, там в первую очередь думают о себе и о собственном успехе. Чем дальше от земли, тем страшнее. Мне кажется, в небе человек вообще перестает быть человеком.

Лейхтвейс предпочел промолчать. Летать он готов каждый день, в любую погоду, в любой сезон. Именно там, в бездонной синеве, он чувствовал себя самим собой. Но человеком ли? Если и да, то не совсем обычным. Совсем необычным…

Не возразил. Отозвался молчаливый Альберт, впервые решившись на спор.

– Скалолазы… Они другие… Совсем другие… Всегда выручают своих.

Между фразами парень делал долгие паузы, словно обдумывая каждое слово. Или (химера вновь задышала за левым ухом) вспоминая.

– Может быть и так, – задумчиво проговорила девушка. – Они не отрываются от камня… Мы с вами в Берхтесгадене, здесь родился Тони Курц, а совсем рядом, в соседней коммуне, Хинтерштойсер…

– Альпы… – внезапно улыбнулся Альберт. – Два года назад. Ходили в связке.

– Вы с ним знакомы? – Рената, резко повернувшись, поглядела прямо в глаза. – С Андреасом Хинтерштойсером?

Лейхтвейс взгляд выдержал, хотя уже понял, что его спутники появились в «Подкове» не только по просьбе гефрайтера Банкенхоля. Если тот вообще их о чем-то просил.

– Не успел. Хинтерштойсер и Курц погибли год назад на Северной стене. Об этом во всех газетах было. Кстати, вы, Альберт, правы, они погибли, но итальянскую «двойку» сумели спасти.

– Ерунда! – отрезала девушка. – Никто не погиб. Их видели во Франции, а потом в Испании. Вам-то наверняка об этом известно!

Лейхтвейс покачал головой.

– Я нашим газетам верю.

* * *

В Испании полетать вволю не удалось. Всякое участие в военных действиях запрещалось, первоначально Лейхтвейс даже не имел права пересекать линию фронта. Никакой помощи от него не ждали, требовалось испытать марсианский ранец в боевых условиях, и только. В воздух следовало подниматься исключительно ночью, желательно безлунной, и совершать недолгие полеты, не приближаясь к «очагам военных действий». Инициатива не поощрялась. Лейхтвейс числился сотрудником миссии Вальтера Варлимонта, а у того хватало хлопот и без свалившегося на голову «марсианина». Однако писавшие приказ очень слабо представляли себе испанскую реальность. В первые месяцы никакой линии фронта не было, воевали везде, утро часто начиналось со стрельбы в собственном тылу. Черный ранец числился строго секретным, и Варлимонт давал разрешения на полеты редко и без всякой радости. В конце концов Лейхтвейс решил рискнуть, и вместо очередного подлета «к очагам», оказался над республиканским Мадридом. Город, на который уже упали первые бомбы, был темен и молчалив. Лейхтвейс, проблуждав над ущельями улиц, нашел площадь Пласа-Майор и бросил к подножию конной статуи короля Филиппа III завалявшийся в кармане медный пфенниг.

На этом его подвиги завершились. В Испанию прибыли первые подразделения легиона «Кондор», миссия Варлимонта увязла в бумагах, и Лейхтвейса, несмотря на его протесты и поданный рапорт, усадили за документы. Входящие, исходящие, инструкции, приказы, сводки… Тогда-то и встретились знакомые фамилии. Среди прочего Берлин требовал сведений о немецких добровольцах, которых республиканцы собирали в Альбасете, где формировались первые интернациональные бригады. Курц и Хинтерштойсер числились среди тех, кем командование интересовалось особо. Позже Лейхтвейс узнал, что оба они воюют в 1-м немецком батальоне бригады Андре Марти.

Полеты Лейхтвейсу разрешили уже перед самым финалом, когда стало ясно, что большой войне пришел конец. Кому-то в Берлине пришла в голову безумная идея – высадить десант в тылу немецких интернационалистов и рассчитаться с «предателями». Вальтер Варлимонт отнесся к этому без всякого энтузиазма, но разведку все-таки провел. Лейхтвейс получил добро на полет в Вильяверде, южное предместье Мадрида. Ничего толком увидеть не удалось: темные улицы, острые зубцы руин, редкие прохожие – гражданские ли, военные, не поймешь. В маленьком пустом переулке он заметил два грузовика без всякой охраны. Возвращаться ни с чем не хотелось, и Лейхтвейс, в очередной раз нарушив все инструкции, опустился прямо в пустой кузов. Испанская безалаберность, ставшая уже притчей во языцех, проявилась и здесь: грузовик был нагружен боеприпасами. Ящик с ручными гранатами оказался открыт. Лейхтвейс взял две, поднялся повыше – и скользнул с невидимой горки. «Вот моя деревня; вот мой дом родной…» Первую – в кузов грузовика, где ящики, в кабину того, что пустой – вторую. «…Вот качусь я в санках по горе крутой…» То, что получилось в итоге, «марсианину» очень понравилось, но докладывать командованию он ничего не стал. Тогда, в ночном мадридском небе, он понял, что приказы начальства можно не исполнять. А еще лучше – отдавать свои собственные.

Десант так и не высадили. Бои кончились, интернационалисты 1-го немецкого батальона начали покидать Испанию. В одном из донесений говорилось, что Хинтерштойсер уехал во Францию, судьба же Тони Курца так и осталась неизвестной. «Фолькише беобахтер» разразилась статьей, где с возмущением поминались самозванцы, присвоившие имена погибших героев спорта.

…Красивая смуглая девушка, любящая мотоциклы, конечно, не ждала, что Лейхтвейс станет откровенничать под светлое пиво. Она лишь намекнула: знает. И об Испании, и о том, чем занимался там горный стрелок Николас Таубе.

«Вам-то наверняка об этом известно!»

* * *

Гефрайтер Вилли Банкенхоль вернулся поздно, веселый и довольный жизнью. С собой притащил тяжелый, гремящий железом мешок. Неведомый кузнец определенно расщедрился.

– Нет, не скучал, – честно ответил Лейхтвейс на вопрос сослуживца. – Меня активно развлекали. Кстати, ты где с Ренатой и Альбертом познакомился?

– С кем? – поразился Вилли.

Воспитанник Карла Ивановича ничуть не удивился.

6

Издалека вырубка напоминала звериную нору. Серая плоть скалы – и неровная черная щель, уходящая в самые ее глубины. Ни дверей, ни порога, лишь край деревянной лестницы над самым срезом и, странным контрастом, черный флаг, свисавший с каменного уступа.

Из щели несло сыростью и гнилью. Князю вспомнился львиный ров из Книги Даниила. «Тогда царь повелел, и привели Даниила, и бросили в ров львиный; при этом царь сказал Даниилу: Бог твой, Которому ты неизменно служишь, Он спасет тебя!» Только там, в каменной яме не звери – люди.

– Они там живут? – проговорил он, не узнав собственного голоса.

– Увы! Но это, скорее, исключение, – не слишком уверенно вздохнул стоявший рядом Красный Нос. – Видите ли, князь, то, что мы с вами видим – бывший погреб. Дом, который над ним стоял, давно разобрали, а кто-то воспользовался. Скорее всего, не местные, переселенцы откуда-нибудь из Гальяно или Грассано. Если дома нет, можно не платить муниципальный налог.

Князь огляделся. Узкая улица походила на русло высохшей горной реки, промывшей в незапамятные времена проход посреди скал. Дома под желтой черепицей, невысокие, сложенные из грубо околотых камней, перемежались темными норами. И почти всюду – черные полотнища, флаги смерти… На итальянском Юге их вывешивают после похорон и не снимают, пока полотно не истлеет.

– Таких в городе много, князь. Что ни говори, в Матере жизнь все-таки получше, чем в округе. Трудно представить, но это так. В Гальяно в такой пещере еще и держат скот… При Бурбонах этих бедолаг пытались выселять, дело доходило до бунтов. А потом просто махнули рукой. Сейчас город перенаселен, не хватает воды, на несколько тысяч человек – всего два врача… Мы регулярно пишем об этом в Рим, но столице не до наших забот.

Голос синьора Казалмаджиоре звучал спокойно и скорбно. Так говорит прозектор возле цинкового стола в морге.

– Дальше подобного уже не будет. Мы так и называем это место: Склоны. Кто не смог удержаться наверху, скатывается сюда. Пойдемте, чуть выше – бывшая главная площадь.

Дикобраз даже не решился спросить, отчего бывшая. Весь город казался обломком Прошлого, случайно перенесенным из глубин веков. Ткань Времени истлела, остался лишь камень…

* * *

Два дня князь обживал предместье и не спешил подниматься на гору. Но все-таки пришлось. Явившийся с визитом Красный Нос настойчиво пригласил в муниципалитет, где следовало оформить все касающиеся интерно бумаги. Дикобраз без всякого восторга поглядел на зубчатую башню, но спорить не стал.

Дорога наверх начиналась прямо на знакомом пустыре, слева от руин – узкая тропа, которую вскоре сменили вырубленные прямо в скале ступени. Здесь ходили уже много веков, камень был стерт и выщерблен. Синьор Казалмаджиоре, взявший на себя роль Вергилия, пояснил, что подняться можно и по дороге, но это слишком долго, придется дважды обойти гору кругом. Ее вырубили не для людей, а для повозок. Так и зовут: Ослиный путь. Лошадей в повозки не впрягают, не всякая выдержит подъем.

От ступеней рябило в глазах, и князь с облегчением вздохнул, когда лестница кончилась. Теперь они были на Склонах. Там он и увидел первую пещеру под черным флагом.

«Дедушка! А почему города – пещерные? В пещерах первобытные люди прятались, которые неандертальцы и кроманьонцы».

– Дома здесь строят без фундамента, прямо на скале, – все тем же прозекторским тоном пояснил Красный Нос, когда улица-ущелье осталась позади. – Пытаемся укреплять, но без особого успеха. Сейчас вы увидите…

Он шагнул вперед – и увидел. Еще один пустырь: большой неровный четырехугольник – и огромные кучи камней, из-под которых выглядывали ряды кладок. Над всем нависала уцелевшая стена с высокими стрельчатыми окнами. На самом верху каким-то чудом держался покосившийся крест.

– Собор Святого Евстафия, покровителя города, – негромко проговорил Вергилий. – Стоял с XIII века. Я его хорошо помню, бывал ребенком. Там были замечательные витражи.

– И ничего нельзя было сделать? – вздохнул князь, заранее зная ответ.

– Его много раз подновляли, цементировали трещины… В 1913 го-ду была очень дождливая зима, вода текла по улицам, расшатывала камни. Все рухнуло в один день. К счастью, никто не погиб, наш настоятель говорил, что это истинное чудо.

Дикобраз вспомнил виденные в детстве фотографии мертвых городов. Человек и Время… Сколь ни сильны люди, но итогом всему – лишь черные вырубки в источенной дождями скале.

* * *

– О-о, вот и вы, наш дорогой князь! А я, признаться, уже успел соскучиться!..

Джузеппе Гамбаротта, шагнув через порог, протянул вперед крепкие руки, то ли желая обнять гостя, то ли ухватить за горло. Полные губы улыбались, глаза лучились радостью.

Князь, только что поставивший последнюю подпись на кипе бумаг, без всякой охоты встал. Менее всего хотелось общаться с подестой, однако у того явно имелись иные планы.

– Прекрасно! Прекрасно! Наконец-то вы сможете увидеть наш замечательный город. И главное – познакомиться с его людьми. Лучшими людьми!..

«А надо?» – чуть было не спросил Дикобраз, но в последний миг успел прикусить язык. Благодушие Сломанной Ноги ему очень не понравилось. Князь покосился на тяжелое пресс-папье, украшавшее стол. Если станут душить, может пригодиться.

Обошлось рукопожатием. Подеста, даже не взглянув на сидевшего за столом синьора Казалмаджиоре, широким жестом указал на распахнутое окно.

– В каждом городе свои традиции, князь. Грядет Почтовый час. Этому обычаю уже два века. Когда привозят письма, все жители Матеры собираются на площади и радуются тому, что мир о нас еще не забыл.

Словно в ответ глухо и тяжело ударил колокол.

– О! – подеста поднял вверх указательный палец. – Начинается! Пойдемте, князь, вы все увидите своими глазами.

Дикобраз подошел к подоконнику и поглядел вниз. Площадь, невеликий, втиснутый между домов квадрат, была заполнена людьми. Особенно густо стояли возле двухэтажного здания как раз напротив муниципалитета.

– Наша почта, – подсказал незаметно подошедший подеста. – Сейчас будут звонить в колокольчик и называть фамилии счастливцев. Я не оговорился, тем, кто получает письма, принято завидовать. Прежде переписку вели только самые богатые. Впрочем, остальные даже читать не умели. Поспешим, князь!

Он попытался приобнять гостя, но тому все-таки удалось ускользнуть.

Площадь встретила их медным переливчатым звоном. На пороге почты стоял важного вида мужчина в темной форме при фуражке и ремне, держа в высоко поднятой руке белый конверт.

– Джованни Бадолья! Прошу, прошу, синьор, не задерживайте!..

Толпа колыхнулась, пропуская первого счастливца.

* * *

Знакомства с лучшими людьми князь счастливо избежал, воспользовавшись многолюдьем у дверей почты. Улизнув и пробравшись через толпу, оказался у ступеней собора. Храм был куда меньше, чем его почивший собрат на брошенной площади, но тоже по виду очень старый. Серые колонны, острый шпиль кампанилы, огромное круглое окно над входом с многоцветной стеклянной розой, под ним – статуя Богоматери в глубокой нише. Печальный лик, каменные четки в руке.

…И глубокие трещины, разорвавшие старые стены. Беспощадное Время и здесь наложило свою печать.

Дикобраз поднялся на пару ступенек. Дальше идти не имело смысла, высокие медные двери заперты.

– Храм Мадонны Смуглолицей, – проговорил незнакомый голос. – Романский стиль, а вот когда построен, до сих пор спорят. Самая старая фреска – XIV столетия. Еще здесь хранятся мощи святого Иоанна, естественно, не апостола, местного аббата…

Князь оглянулся. У ступеней стоял широкоплечий молодой человек в соломенной шляпе, старом костюме и больших деревянных башмаках на босу ногу. Видом крепок, лицом – чистый киноактер, только без грима. Яркие губы, темные выразительные глаза, брови вразлет.

Увидев, что замечен, неизвестный снял шляпу.

– Добрый день! Разрешите отрекомендоваться: Америго Канди, интерно, три года. А вы – наверняка князь Руффо ди Скалетта, наш новенький. О вас только и говорят.

– Добрый день! Очень рад!..

Князь спустился вниз и протянул руку. Пожатие вышло крепким.

– А кто собственно говорит?

Америго Канди белозубо улыбнулся.

– В первую очередь синьор подеста, причем с каждым из ссыльных – лично, при закрытых дверях. Не знаю, чем грозили прочим, но мне обещаны каторжная тюрьма, кандалы и конфискация имущества. За что, думаю, вы уже догадались.

Князь молча кивнул. Сломанная Нога не зря столь благодушен. Переиграл, причем без особых усилий.

– Поэтому наши очень извиняются, но просят понять – и не наставить на личном знакомстве. Все это необычайно мерзко, однако страх всегда правил людьми. Матера – маленькая модель нашего мира, можно сказать, Земля, только плоская, как и положено Средневековью.

– А вы, значит, не боитесь? – усмехнулся князь.

– Совсем не боюсь! – молодой человек легкомысленно махнул рукой. – Дело в том, что у меня есть редкое достоинство.

– Вы храбрец?

– Нет, я сумасшедший.

Глава 4

Пленник

Тревога. – «Иль Пополо д’Италиа» и карандаш. – Группа прикрытия. – Америго Канди. – Зачет. – Бригадир Бевилаква. – В камере. – Латинская империя

1

Он был в самом сердце небесной синевы – и в самом сердце сна. Воздух сгустился, став вязким и необыкновенно холодным. Солнце исчезло, однако темнее не сделалось, ровный яркий свет пронизывал нестойкую небесную плоть. Пути дальше не было, но Лейхтвейс никуда не рвался и никуда не спешил. Миг высшей невероятной радости, когда кажется, что через один удар сердца ты сам станешь небом, влившись в синий простор.

Он уже не человек. Ничего страшного, просто он стал другим, непохожим на тех, кто сейчас внизу, в невероятной дали, на самом дне синей бездны. И если на этом все закончится, тоже не страшно. Все, что можно, достигнуто, лучше уже не будет.

Синий свет, синий огонь, синяя пропасть…

– Пора, мой Никодим! – негромко проговорила Смерть, касаясь его плеча. – Может, ты и прав, лучше уйти счастливым, чем ждать конца мира. Пора!..

Он не стал спорить. Пальцы коснулись кнопок на поясе. Не страшно!

– Меня зовут Лейхтвейс, – улыбнулся Николай Таубе и выключил ранец.

Синева ударила в лицо. На малый миг мир исчез, чтобы обернуться глухой черной ночью. Темный потолок, сбившаяся на сторону подушка под головой, чей-то встревоженный голос.

– Просыпайся, Николас, – негромко повторил гефрайтер Вилли Банкенхоль. – Только не шуми, все спят.

И, предупреждая вопрос, шепнул в самое ухо:

– Команде «А» – тревога!

* * *

Полковник Оберлендер прошелся вдоль строя, осматривая каждого. Наконец, встав точно посередине, резко вскинул голову.

– Вольно, горные стрелки! На задание отправятся только добровольцы. Нужны шестеро. Правила прежние: Вермахт за вас ответственности не несет. В случае провала вас объявят дезертирами, самовольно покинувшими часть с оружием. Если выживете – трибунал. Поэтому предлагаю подумать.

– Мы уже подумали, господин полковник, – твердо проговорил унтер-офицер Фридрих Рогге. – Все согласны. Разрешите самому отобрать людей?

Командир части еле заметно пожал плечами.

– Если так, не возражаю.

Усмехнулся, поглядел в центр строя.

– Советую взять новичка, надо опробовать парня в деле. Горный стрелок Таубе, вы не против? Только предупреждаю: есть реальный шанс не вернуться. Считайте, что вы уже на войне.

Лейхтвейс вспомнил недавние, еще не забывшиеся слова. Лучше уйти счастливым…

– Никак нет, господин полковник. Не против.

* * *

Синеву сменила глухая ночь, но Лейхтвейсу казалось, что сон не кончился, просто стал другим. Негромкие голоса, черные тени, неяркий желтый электрический свет. Все происходило словно не с ним, он лишь смотрел – и не пытался вмешиваться. Пусть все идет своим ходом до самой команды «Подъем!» Потом, на строевой подготовке (Раз-два! Раз-два!), будет что вспомнить.

– Внимание, парни! Все документы и личные вещи – на стол. Карманы выверните, чтобы ничего подозрительного не осталось. Гефрайтер Банкенхоль! На вас – вся снаряга, проблема ожидается средней сложности, лишнего не надо. Оружие берем штатное, но расписываться за него не надо. На складе получим пулемет. Горный стрелок Таубе! Справитесь? Тогда вперед, время пошло!

Это был сон, а во сне все проще, чем наяву. Он, конечно, справится, тем более пулемет знакомый, MG 34, 7,9 миллиметров. Главное не забывать о том, что ствол сильно перегревается и не браться за него без перчаток. А еще тщательно чистить, но до этого еще следует дожить, ведь они на войне. Перед командировкой в Румынию, первой, где пришлось вступить в бой, его тоже предупреждали, но там главной тайной был не он сам, девятнадцатилетний парень без документов и имени, а черный ранец.

…Первой целью стала железнодорожная станция неподалеку от Брашова. Удалось поджечь эшелон с цистернами бензина – и уйти в небо за миг до того, как ад разверзся. С километровой высоты пламя походило на извержение вулкана.

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Потом он сжигал самолеты, русские И-15, и тогда «марсианина» впервые заметили. Кто-то из охраны догадался посмотреть в черное ночное небо. Повезло – пулеметные очереди прошли мимо.

Здесь легче, можно не думать о том, что за плечами – государственная тайна.

– Сейчас нас отвезут на аэродром. Во время рейса не курить и лишнего не болтать. Что будем делать дальше, уточню после приземления. А теперь проверим снаряжение. Попрыгали!..

Лейхтвейс улыбался. Сон ему очень нравился.

О чем тоскуешь, старина,

Чего задумчив ты?

Тоскую я по родине,

И жаль родной земли.

* * *

А потом ему и в самом деле захотелось спать, и сон кончился – резко, словно от сильного толчка. Ровно и мощно гудели моторы «Тетушки Ю», на жестких скамьях обшитого светлым металлом салона дремали его сослуживцы, а перед самым носом, покачиваясь в такт вибрации, торчала дурная железяка с непроизносимым именем Maschinengewehr 34. Пахло бензином и машинным маслом, а за стеклом иллюминатора плавала зыбкая темень. Лейхтвейс передернул плечами, без всякой радости прикинув, куда их всех собираются забросить. Если без документов, значит дело нечисто. Командировка в уютный Берхтесгаден, пивная вместо строевой – за все приходится платить.

«Фашистская сволочь!»

Губы шевельнулись беззвучно. Не говорить лишнего Коля Таубе выучился еще в Союзе, но теперь привычка стала второй натурой. Откровенничать не с кем, Карл Иванович, гумилевский герой, конечно же выслушает и поймет, но едва ли посочувствует. Для кадрового разведчика он, эмигрант из России, всего лишь пластилин в картонной коробочке, из которого можно слепить неплохого агента. Ручки, ножки, черный блин ранца за спиной. Если не выйдет, не беда, коробочек в Абвере хватает.

Моторы гудели, лампочка под потолком салона время от времени гасла, словно пытаясь подмигнуть, отчаянно тянуло в сон, но Лейхтвейс не закрывал глаз. Куратор объяснил, что именно в такие минуты, на скользком пограничье между забвением и явью, лучше всего думается. Шелуха отлетает, открывая то, в чем порой не решаешься признаться себе самому.

…От национал-социализма его тошнило. «Расовые» законы казались жутким средневековьем. Гитлер, великий вождь германской нации, напоминал плохого клоуна из провинциального цирка-шапито. Лейхтвейс никак не мог понять, как такое вообще существует, в СССР немцев всегда считали людьми ума и культуры. Термидор был ужасен, Рейх – откровенно мерзок.

Но бежать некуда. Черный плоский ранец за спиной – не свобода, а лишь ее тень, «Великая иллюзия», если вспомнить новый фильм Жана Ренуара, который в Германии уже успели запретить. Лейхтвейс без труда мог пересечь границу, но там будут рады не ему, а Прибору № 5. Пластилинового же человечка сомнут и скатают в шарик. Но даже не это главное. Он, Николай Владимирович Таубе, пропадет без толку, за зря, так ничего и не сделав, а Термидор останется. И с каждым днем на покинутой Родине будет все хуже и безнадежнее.

Лейхтвейс повернулся к иллюминатору, за которым распростерла свой полог Мать-Тьма. Он давно уже все решил. Выход лишь один – терпеть и ждать. Рано или поздно очередной маршрут, невидимый пунктир в поднебесье, приведет к Термидору. И тогда они встанут лицом к лицу – благородный разбойник и Генеральный секретарь ВКП(б). А если удастся уцелеть, можно (нужно!) вернуться в Рейх, продолжив то, что начала Вероника Оршич.

Ночной Орел взлетит вновь…

Всеведающий и всезнающий Карл Иванович наверняка всё понимает. Переиграть его нельзя, но он, Лейхтвейс, умеет летать, а старый разведчик – нет. Значит, они на равных.

…Николай Таубе спал, но по-прежнему видел освещенное желтым электрическим огнем чрево «Тетушки Ю», черную тьму за иллюминатором и пулеметный металл у самых глаз. Но гул моторов исчез, унесенный холодным ночным ветром, а вместо него негромко заиграла знакомая шарманка. Девочка в сером платье со смешной сумочкой на плече шагнула прямо из желтого огня, взглянула в глаза…

Встает кровавая заря

С дымами в вышине.

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

2

Керосиновая лампа еле слышно потрескивала, и он отставил ее подальше, на край стола. Чуткие черные тени в углах комнаты шевельнулись, подступив ближе. Ночь была холодна и неуютна. Князь попытался представить, каково сейчас там, на улицах-ущельях города на горе, в глубинах сырых скальных нор, среди руин рухнувшего храма… Только тьма и камень, человеку места нет.

Час призраков…

Он помотал головой и пододвинул ближе газетный лист. Вчерашнюю «Иль Пополо д’Италиа» доставили только к вечеру, и то пришлось переплатить. В Матеру газеты приходили обычно на третий день.

Итак…

Карандаш скользнул по первой странице, легко коснувшись фотографии щекастого лысого мужчины, вздымающего вверх тяжелые кулаки. Нет, так не годится! Дикобраз несколькими штрихами дорисовал отсутствующую бороду, решив, что Кувалда не обидится. Когда-то капрал умел и любил шутить…

Дуче разразился очередной речью, занявшей всю первую полосу. «Величие романской нации», «новая Римская империя», «наша героическая молодежь», «горстка предателей и дегенератов»… Сплошная вода, что неудивительно – витийствовал Муссолини прямо на борту «Джулио Чезаре», под плеск средиземноморской волны. До Балеарских островов линкор не дошел, встретившись с эскадрой в открытом море.

Князь поставил на полях вопросительный знак – и тут же его перечеркнул. Дуче хоть и походит порой на разъяренного быка с бандерильей возле хвоста, однако повадку имеет лисью. Визит главы итальянского правительства на испанские острова немедленно вызвал бы протесты. Бессильную, расколотую надвое Испанию можно не брать в расчет, но есть еще Владычица морей. Британцы давно уже косятся на чужие корабли вблизи Гибралтара. Муссолини предпочел вильнуть хвостом, пустив круги по воде…

Бывшему берсальеру вспомнилась ночь, такая же темная и сырая. Изонцо, ровно двадцать лет тому. Недавно прошел дождь, окопы залило почти по колено, сидели и спали на ящиках, грязных, мокрых, но создающих иллюзию тверди. Очередное наступление, безнадежное и кровавое, атака за атакой на пулеметы, проволоку и мины. От роты осталась хорошо если треть, завтра новый бой и новая смерть.

…Они сидят на патронном ящике, плечом к плечу в сырых, пахнущих шерстью шинелях и насквозь промокших сапогах. Дикобраз докуривает папиросу, Кувалда морщится от дыма, но честно терпит.

– Обидно, если завтра нас ухлопают, малыш. Мы с тобой оба добровольцы, но разве это дело – умирать так глупо?

Вместо голоса – хрип. Два дня назад обоим довелось вволю хлебнуть газа.

– У нас в штабах сидят идиоты, кретины, дегенераты, засранцы, недоноски, ублюдки! Какая глупость – атаковать врага в лоб, в полный рост! Есть такая наука – тактика. Понимаешь, о чем я говорю?

Студент-доброволец вытирает ладонью мокрое лицо.

– «Где львиная шкура коротка, там надо подшить лисью». Если верить Плутарху, это сказал спартанский царь Лисандр в IV веке до Рождества Христова.

– Точно! – на его плечо рушится тяжелая ладонь. – Правду следует говорить лишь священнику на исповеди и жене. Все остальное – ложь, ложь, ложь! Только так и следует воевать. Если врага нельзя победить, его можно и нужно обмануть!

Дикобраз ежится – струйка воды попала за ворот.

– Тебе, Кувалда, виднее. Ты до войны, говорят, целой партией руководил.

Капрал хрипло смеется и тоже вытирает воду с лица.

– Точно, водил руками, porko Madona. Теперь умнее буду. В лоб пусть дураки наступают.

Студент улыбается в ответ.

– Это нам завтра и предстоит.

* * *

Князь вновь взял со стола карандаш. Возле зачеркнутого вопросительного – новый. Весь этот поход – к чему? Бывший капрал обожает эффекты, но сама по себе речь посреди моря бессмысленна. Если, конечно, это не отвлекающий залп. Как на арене цирка – все смотрят на клоуна, а фокусник беспрепятственно готовит очередной трюк.

Дикобраз с силой провел ладонью по лбу, на миг прикрыл глаза. Еще немного – и без очков не обойтись. Придвинул ближе лампу, перевернул газетный лист. Ничего интересного, подробности можно будет узнать завтра. Разве что…

Карандаш скользнул по третьей странице. «Наш корреспондент из Бургоса передает…» Испании сейчас две, эта – «белая», и в ней не все ладно. «Фаланга» в очередной раз сцепилась с монархистами, генерал против генерала, рыцарь против дельца. Простодушный Санхурхо мечтает вновь увидеть монарха в Эскориале, хитрый Франко сам думает о должности Главы Государства. Мелкая грызня, интриги на кухне… Но почему молчит Дуче? Фалангисты ему роднее сторонников короля, однако, тон статьи скорее в пользу вторых. А между тем Франсиско Франко месяц назад был в Риме, наверняка просил о поддержке. Но Муссолини предпочел промолчать.

Загадка казалось мелкой, не стоящей внимания, но князь, чуть подумав, нарисовал на полях два кружка. Слева Испания, Италия – справа. Верно? Нет, не верно! Испания расколота, Италия тоже не едина: есть Муссолини, есть король. Дуче ненавидит Виктора Эммануила, но терпит, потому что за монархом – армия. Однако Испания тоже монархия, пусть и без короля!

Губернатор Чезаре-Мария де Векки в своих фантазиях о Великой Италии родину Сервантеса даже не помянул. Дуче не решился высадиться на Балеарах. Фалангисты сцепились с монархистами. Никакой связи, никакой логики.

Все!

Сложенная газета легла на край столешницы. Князь прикрутил фитиль, уменьшая пламя. Встал, вышел из-за стола. Тьма, только этого и ждавшая, навалилась со всех сторон, не тронув лишь неровный желтый круг возле лампы. Ночь победила… Отворенное настежь окно впускало в комнату промозглую сырость, но Дикобраз не спешил его закрывать. Стоял, вдыхал холодный воздух, словно чего-то ожидая. Ночь молчала, но внезапно тишину разорвал долгий тоскливый вой, словно сама Матера подала голос.

3

Горы Лейхтвейс увидел в сизой утренней дымке, когда вылез из грузовика, еще сонный, мало что соображающий. В голове шумели и переплетались голоса: «Приехали!.. К машине!.. Таубе, пулемет не забудь!..» Кто-то помог, подхватил тяжелое железо, пока он спрыгивал на мокрую траву. От маленького полевого аэродрома, где приземлилась «Тетушка Ю», ехали больше часа, сперва по шоссе, затем по узкой лесной грунтовке. Дорога резко пошла вверх, потом грузовик с натужным рычанием выбрался на небольшую поляну, а он все никак не мог проснуться. Видел, слышал, даже отвечал в лад, но тело оставалось чужим.

– Становись!

В строе пятеро, горный стрелок Таубе посередине. Перед строем – унтер-офицер Фридрих Рогге и кто-то незнакомый, в альпийской куртке и кепи, единственный среди них безоружный.

Рогге прошелся перед строем, явно подражая полковнику. Остановился точно перед Лейхтвейсом, развернул плечи пошире.

– Внимание! Команда делится на две группы: основную и прикрытия. Первой командую я, второй – гефрайтер Банкенхоль…

– Опять! – еле слышно вздохнул Вилли. Рогге услышал и совсем не по-уставному погрозил пальцем.

– Задача, парни, такая. Выдвигаемся по маршруту до границы леса. Там оставляем прикрытие, Банкенхоль и Таубе с пулеметом. Дальше – скалы, пойдем с проводником…

Он повернулся к стоявшему рядом штатскому. Тот молча кивнул.

– …Через два километра – точка встречи, там будут два человека и груз. Все это нужно доставить сюда в целости и сохранности. Вопросы? Если вопросов нет – пять минут отдыха. Банкенхоль, ко мне!

Трава была в утренней росе, ботинки сразу стали влажными, и Лейхтвейс вернулся к грузовику. Поставил пулемет на подножку, примостился рядом. Сон исчезал вместе с туманом. Уже стали заметны деревья, высокие темные буки. Горный склон полого уходил вверх. Небо же оставалось еще серым, неуютным и холодным. В такой час лучше оставаться на земле.

В рюкзаке лежал термос с кофе, но во рту и так было горько. Командировка не радовала. Еще одна чужая ненужная война…

Подошел Вилли с металлической патронной коробкой, пристроил ее рядом с пулеметом, достал пачку сигарет.

– Грустишь?

Щелкнул зажигалкой и привалился к еще теплой кабине.

– Это ты грустишь, – лениво парировал Лейхтвейс. Напарник дернул плечами:

– Есть такое. Хотелось по скалам помочалить. Проблема несерьезная, но все-таки Реттийские Альпы. Скучно внизу оставаться! Ты не думай, Таубе, это не из-за тебя. Порядок у нас такой, сегодня ты в авангарде, завтра в хвосте. Прошлый раз я первым на стенку шел… Знаешь, где мы?

Лейхтвейс окинул взглядом молчаливый утренний лес.

– Сам же сказал: Реттийские Альпы. Значит, Остмарк, бывшая Австрия. Если итальянскую границу еще не перешли.

– Точно! Слева перевал Шплюген, справа – Резия. А на границе мы твой пулемет и поставим.

Он ничуть не удивился «Не думайте, что мы с Муссолини союзники навек». Карл Иванович неоднократно намекал, что отношения между Италией и Рейхом не самые лучшие. Дуче недоволен аннексией Австрии и слишком малой долей в «швейцарском наследстве». А еще тем, что фюрер заставил его вывести войска из Испании, на которую Муссолини имел серьезные виды.

«Тироль итальянцы нам до сих пор не отдали».

Вот и дошло дело до Maschinengewehr 34.

– Ста-а-ановись!

* * *

Когда последний силуэт исчез за гребнем высокой серой скалы, Банкенхоль опустил бинокль и глубоко вздохнул:

– Ну, с Богом! Помочалили ребята… Ты, Таубе, как, в обстановке разобрался?

Отвечать он не стал, кивнул. Ничего сложного, на учениях труднее бывало.

…Горка, неровные камни – и они между камней. Пулемет смотрит вперед, там спуск, седловина – и снова подъем. Тропа ведет к подножию скалы. Это уже Италия. От камней до гребня метров триста, если по прямой, для МГ-34 – в самый раз. А вот как различить своих и чужих, непонятно. Итальянцы тоже носят альпийские кепи. Одна надежда на глазастого Вилли и его бинокль.

Банкенхоль словно мысли услышал. Кивнул в сторону скалы, положил ладонь на пулеметный кожух.

– А теперь внимательно, Таубе. Если ошибемся, сами и будем виноваты. Стреляем только в ответ. Мы как раз на линии границы, имеем право. Это правила общие, в остальном меня слушай. И еще… На поражение не бей, стреляй над головами. Мы с тобой оружие не столько боевое, сколько психологическое. Услышат пулемет – дальше не полезут. Все! Как говорит наш старшой: вопросы?

Лейхтвейс вновь поглядел вперед, на скальный гребень, за которым остались горные стрелки. Вопросов не было, слишком все очевидно. У каждого своя работа: дипломаты подписывают бумаги, солдаты воюют. Возможно, Команда «А» получает приказы если не лично от Карла Ивановича, то от кого-то из его коллег.

– Тогда вопрос у меня, – Банкенхоль, спрятав бинокль в чехол, пододвинулся ближе. – А расскажи-ка мне еще раз про парочку, что к тебе в «Подкове» подсела.

…Красивая смуглая девушка и молчаливый парень с незапоминающимся лицом. Контраст, причем едва ли случайный. Лейхтвейс внезапно понял, в чем его ошибка. Он смотрел все больше на Ренату, а главный-то, похоже, Альберт. Конечно, ни о чем подобном напарнику говорить не стал. Только факты, как в первой части отчета. Вторую, где анализ, лучше попридержать.

– Проверяют, – рассудил гефрайтер. – Может наши, а может, и гестапо. Слишком большой шум был, когда Курц и Хинт пропали. Прежнего гауптфельдфебеля разжаловали, причем без вины: ребята ушли, когда его в части не было. Но – отыгрались, не господина же полковника с должности снимать! А я думаю, история там точно такая же, как наша.

– Вермахт ответственности не несет, – кивнул Лейхтвейс.

– Точно! На Северную стену шли «эсэсы» из команды «гангстеров», это их лучшие. Вот и решил кто-то Гиммлеру радости убавить. Вышло как бы не нашим, и не вашим. Через месяц Стену опять брать будут, только это в свиной голос, ребята там уже побывали. Я – нет, а Фридрих фотографии видел.

«Марсианину» скалы были не слишком интересны. Что та Стена, что эта… Можно, конечно, и Карла Ивановича спросить, только зачем? Вермахт и СС грызутся уже не первый год, словно мушкетеры и гвардейцы кардинала у Дюма.

– А почему тогда проверяли меня? Я в полку недавно.

Банкенхоль взглянул удивленно:

– Неужели не ясно? Не тебя проверяли – меня и всех остальных. Вдруг мы тебе лишнего наболтали?

Лейхтвейс придвинулся ближе к пулемету, еще раз проверил прицел. Над головами – значит, над головами… Могло быть и так, как говорит Вилли. Однако сам разговор показался странным. Его словно успокаивают, хуже, отвлекают от чего-то важного.

Спуск, седловина, скала, невидимый рубеж границы, пулемет МГ-34 и напарник под боком. Ничего толкового в голову не приходило, оставалось одно – ждать.

…Если отвлекают, то от чего? Говорят о прошлом, чтобы он не думал о будущем? Не о далеком, запредельном – о том, что может случиться прямо здесь. Через минуту, через час…

Внезапно вспомнилась девочка из Пасси. Серое платье, маленькая сумочка… Во сне она не грозила, не обещала отомстить, однако пришла. Зачем? Просто посмотреть? Или даже… Предупредить о чем-то важном?

Можно ли заглянуть в чужой сон?

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

4

Америго Канди, сумасшедший интерно, обнаружился в ресторанчике, как и обычно, почти пустом. Гость сидел за угловым столом в компании с большой темной бутылью. Князь присмотрелся и без особого труда узнал альянико греко, само собой, с виноградников горы Вультуре. Увидев Дикобраза, синьор Канди привстал и махнул шляпой.

– Вы – здешняя знаменитость, – сообщил он, крепко пожимая князю руку. – Первый же встречный рассказал мне, как найти принчипо. Я, кстати, сходил в библиотеку, почитал о том, чем здешние синьоры занимались. Увлекательная, я вам скажу, история.

– Наверняка разбойничали, – предположил князь, присаживаясь к столу.

Подозвав хозяина, он заказал на завтрак яичницу по-римски и кофе. Ничего иного, впрочем, в меню и не имелось. Незачем, на всю гостиницу – всего два постояльца, причем второй, как удалось узнать князю, – налоговый инспектор из Потенцы. Гость предложил начать с альянико, но Дикобраз решил подождать яичницу. Пока насыщался, время от времени поглядывал на соседа. Если тот и был сумасшедшим, то очень странным. Больше всего синьор Канди походил на эксцентричного туриста, неведомым ветром занесенного в эту глушь.

– Насчет разбойничать вы угадали, – сообщил он, когда князь принялся за кофе. – На Сицилии мафия с землевладельцами договаривалась, а здешние сами возглавляли головорезов. Естественно, куча легенд: замученные красавицы, сундуки с золотом, месть до седьмого колена… На самом же деле ничего такого не было. Крестьян грабили, а те в ответ бунтовали.

Бутыль постепенно пустела, но Америго Канди держался твердо, до «Тиритомбы» было еще далеко. Когда вопрос с кофе решился, гость достал из кармана небольшой портсигар.

– Значит, не гоните? – весело осведомился он, извлекая на свет божий витую ароматную сигариллу.

– С какой стати? – удивился Дикобраз. – Лишь бы у вас неприятностей не было.

Синьор Канди беспечно махнул ладонью.

– Неприятности? Ха! Да у меня их полно! Однако нашему подесте гордиться нечем, не он им причиной… А не выйти ли нам на воздух, князь? Вино в этом заведении приличное, но все прочее не вдохновляет.

Улица встретила их ярким утренним солнцем и тишиной. Никого, только возле одной из калиток скучал уже знакомый тощий ослик.

– Туда! – гость указал шляпой в узкий проход между домами, что вел к обрыву, огражденному невысокой каменной стенкой. Внизу зеленела врезанная в склон терраса, а за ней расстилалась речная долина.

Синьор Канди курил с немалым удовольствием, смакуя каждую затяжку. Улыбался, щурился на встающее над долиной солнце. «Я сумасшедший». Князь окончательно уверился, что сказано это для красного словца, а то и ради шутки. Интерно в соломенной шляпе несколько эксцентричен, но в меру.

– Здешнюю географию уже освоили? – Канди ткнул сигариллой в сторону долины. – Гравина де Матера, именно сюда приблизительно во времена Перикла и пришли греки с побережья. Считается, что им не хватало пастбищ. Город они основали на вершине Кавеозо, именно там, где мы с вами познакомились. Больше еще нигде не были? На Баризано смотреть нечего, там ютится беднота, Кавеозо по сравнению с соседом – столица. Нищета страшная, воды практически нет, про санитарные условия лучше умолчу. Даже здешние карабинеры стараются лишний раз не показываться.

Дикобраз вспомнил черную вырубку под траурным флагом и невольно вздрогнул. Если бы ему предложили на выбор эту яму и знакомую камеру в Царице Небесной, он бы серьезно задумался. В тюрьме нет ничего хорошего, но в пропахшей миазмами пещере вообще ничего нет…

Кувалду бы сюда, дабы взглянул на свою Новую Римскую империю! Неандертальско-кроманьонскую, под черным знаменем!..

– За последний год пропало двое интерно. Оба – коммунисты, поэтому их особо не разыскивали.

Голос синьора Канди прозвучал так обыденно, словно речь шла о погоде.

– За последние три года – пятеро. Только один раз приезжал следователь, причем не из Рима, а из Потенцы. Никого ни о чем не расспрашивал, поговорил с подестой и объявил пропавшего в розыск. Ищут до сих пор.

Гость докурил и бросил окурок прямо на зеленые кроны террасы. Отвернулся, кивнул в сторону долины.

– Заметили? Там полно пещер, их вырубили в скалах еще во времена греков. В основном убежища для скота, но есть и кладбища. Костницы… Представьте себе: яма, а в ней кости доверху, чьи – пойди разбери. Кое-где выбиты кресты, но чаще и креста не увидишь. Если верить легендам, именно там разбойники прятали трупы. В прошлом веке власти провинции приказали замуровать входы. Местные стараться не стали, заложили камнем, но без цемента. Отодвинул – и назад поставил… Синьор Руффо… Извините, ваша светлость…

– Да бросьте вы! – поморщился князь. – Нашли время и место для церемоний!

Он уже понял, зачем пожаловал в гости странный интерно. Вот только не ясно, предупредить – или напугать.

– Подеста – очень опасный человек. Вы, кажется, удивились, синьор Руффо, трусости наших товарищей по несчастью. Их можно понять. Всего лишь одно донесение в Рим, и неосторожный интерно отправляется прямиком на каторгу. Но может быть и хуже. Был человек – нет человека.

Дикобраз вспомнил полковника Строцци. «По всей строгости закона – или беззакония, что никак не изменит результат».

Америго Канди повернулся, поймал взглядом взгляд.

– Если бы я был провокатором, то заговорил бы сейчас о побеге. Так вот, не вздумайте! Местные выдадут сразу, вы – чужак, и за вас положена награда. А может, и не выдадут – ограбят и привалят камешком. Они здесь все повязаны, сверху донизу. И никто концов не найдет. Омерта – слыхали что это?

Князь пожал плечами.

– Если уж вы помянули «светлость», то мои предки правили на Сицилии.

– Тогда понимаете. Здешние крестьяне не любят богачей, но чужих ненавидят особо. Для них «итальянец» – пустое слово. В их глазах мы с вами – иноземцы, пришельцы из чужой враждебной земли, откуда приезжают сборщики налогов и вербовщики в армию. Вы, конечно, «принчипе», но все равно – не свой.

Дикобраз немного подумал.

– Понял… Спасибо за откровенность, синьор Канди.

Гость внезапно рассмеялся.

– Не за что. Я же сумасшедший!

Князь покачал головой. Шутка явно затянулась.

– И какие симптомы, синьор? Воете на Луну? Читаете проповеди здешним тараканам? Или, быть может, вы Наполеон?

Сказал и тут же пожалел, но гость отреагировал на диво спокойно, разве что перестал улыбаться. Задумался, прикусил губу.

– Вы помните, синьор Руффо, черные флаги на здешних улицах? Их вывешивают сразу после похорон и не снимают, ждут, пока полотно рассыплется в прах. Это очень древнее поверье: у человека не одна смерть, а две. После первой его дух еще здесь, на земле, рядом с живыми. Флаг для того, чтобы покойник не заблудился и не натворил бед. Обычно они там и обретаются – возле входа в дом. Стоят, но чаще сидят, словно нищие. Тихие, никого не трогают…

– Признаться, не слыхал, – удивился князь. – А где вы об этом прочитали?

Странный синьор Канди поморщился.

– Прочитал? Если бы! Я это все, к сожалению, вижу.

5

О Сталине как-то довелось поговорить с Карлом Ивановичем и поговорить всерьез. Случилось это после испанской командировки, когда отчет был уже написан, а черный марсианский ранец отдан сменщику. Лейхтвейс, как и остальные «испанцы», не мог понять, отчего на полуострове все кончилось так быстро и нелепо. «Анархисты», они же законное правительство Испанской республики, удержали Мадрид, легион «Кондор» так и не успел расправить крылья, даже непредсказуемый Дуче внял уговорам Комитета по невмешательству и вывел части Corpo Truppe Volontarie. Выиграла лишь Франция, под шумок оторвавшая от соседа северные области.

Добро бы еще воцарился мир. Но Лиссабонские соглашения нарушали и «красные», и «белые», перестрелки на линии разграничения случались что ни день, и ни одна сторона не собиралась признавать другую.

– Сталин, – коротко и веско ответил куратор на прямой вопрос. – Он договорился с республиканцами о присылке оружия и войск. Из этого могло ничего не выйти, но все-таки не исключена была большая война. А к мировой войне пока не готов никто, даже американцы.

Лейхтвейс мысленно сделал зарубку в памяти. Американцы – почему? У Рузвельта хватает проблем дома. Но сейчас его куда больше интересовал человек, который стал Термидором.

– Карл Иванович, а зачем Сталину большая война? Неужели думает начать Мировую революцию?

Куратор поглядел очень внимательно.

– Делаете успехи, Николай! Браво! Да, коммунисты всегда мечтали стравить своих врагов, а потом прийти на руины. А в испанском конфликте успели завязнуть очень многие, достаточно было раздуть огонь. Это, к счастью, поняли все, даже французы. Сталин духом не пал, сейчас он нацелился на Румынию. Кстати, именно об этой стране нам в ближайшее время придется серьезно поговорить.

«Марсианина» румыны интересовали в последнюю очередь. О конфликте в Трансильвании он прочел в газетах, прикинув, что и туда могут забросить. Но ничуть не вдохновился. Что «мамалыжники», что венгры, их враги – велика ли разница?

– Сталин опасен для мира. Сталин погубил революцию и установил диктатуру. Сталин – это война… Карл Иванович, если дело в одной личности, почему эту личность до сих пор терпят?

– Спросите уж сразу: почему Сталин до сих пор жив, – вздохнул куратор. – Технически его исполнить трудно, но, думаю, возможно. Проблема в ином. Очень многим Сталин нужен, причем именно такой: кровавый диктатор, мечтающий о завоевании мира. Когда-то последним доводом королей считались пушки. Теперь же товарищ Сталин для Европы – ultima ratio regis, лишний туз в колоде. Любая коалиция с участием СССР победит, а значит, его станут беречь как раз на такой крайний случай. Скажу больше: пока Сталин жив, жива и угроза новой мировой войны. Между прочим, в Рейхе давно подумывают о русско-немецком альянсе в противовес Польше и Франции. Не все, но многие.

«Вы тоже?» – так и срывалось с языка, но Лейхтвейс сумел промолчать. Главное уже сказано, но он все-таки спросил напоследок:

– Если Сталина не будет, диктатура в СССР падет?

Карл Иванович улыбнулся.

– Вы романтик, Николай. Вспомните, чему вас учили в советской школе. Исторический материализм отрицает всесилие личностей. Сталина, конечно, заменят, причем очень быстро. Но диктатуру, как вы ее называете, после его смерти ждут трудные времена. Сталин строил ее под себя, под собственную неповторимую личность. В общем, власть большевиков не падет, но встряска будет знатной… Хотите получить командировку в Москву?

Вопрос больше походил на шутку, но Николай Таубе ответил твердо, без тени улыбки:

– Хочу.

* * *

Летнее солнце начинало припекать, Лейхтвейс сдвинул кепи на затылок, мельком пожалев, что не захватил с собой свежий номер «Фолькише беобахтер». Сложил бы газету пополам, загнув нужные уголки, потом бы еще раз сложил, развернул – и вышла бы шляпа по сезону. Увидел бы его в таком виде гауптфельдфебель Шульце! Форма горного стрелка, бумажная панамка – и пулемет МГ-34. Как бы кондратий немчуру не хватил!

…То, что он тоже немец, Николай Таубе часто забывал. А когда вспоминал, то очень удивлялся.

– И что там? – дохнули над правым ухом.

Гребень скалы был пуст, но Лейхтвейс на всякий случай приложил бинокль к глазам. Никого и ничего, только две веревки – от края скалы к самому подножию. Ребята расстарались.

– Противника не обнаружено, – честно доложил он. – Наших тоже нет. Вилли, отдыхай! Время еще не вышло, сам же говорил.

Наблюдали по очереди, меняясь каждые двадцать минут. До контрольного срока еще больше часа, над седловиной царила звонкая горная тишина, однако Банкенхоль был явно не в духе. Ворочался, то и дело привставая с выстланной ветками «лежки», выглядывал из-за камня, брался за бинокль – или напрягал его самого. Лейхтвейс ни о чем не спрашивал, но и сам начинал понемногу тревожиться. Гефрайтер не новичок, значит, есть причина.

Он покосился на напарника. Тот понял и виновато улыбнулся.

– Волнуюсь! Сам понимаю, что глупо, но ничего поделать не могу. У меня такое уже бывало. Собираюсь на скалы, а изнутри что-то грызть начинает…

Махнул рукой, отвернулся и проговорил, глядя в горячее летнее небо:

– Ни разу не обмануло. То веревка запутается, то хапала из-под руки выскользнет.

Не договорил, но и того хватило. Лейхтвейс поглядел на пустой скальный гребень, затем на напарника.

– Ладно, Вилли! Говори уж, все как есть.

Тот дернул плечами.

– Скажу! Только сам понимаешь, Николас, это все между нами. Так вот, мы Команда «А». А есть еще «Б», при какой именно части, не важно. Вчера они этим маршрутом ходили, шестеро их было, как и нас. Фридрих узнал: никто не вернулся. Ни криков, ни стрельбы. Сгинули!

Лейхтвейс не слишком удивился. На войне как на войне.

– Может, еще обойдется. Мы с Италией вроде бы не враги.

«Пока» придержал при себе. Банкенхоль поморщился.

– Это фюрер и Дуче не враги. Месяц назад плохо вышло. Нарвались на пограничный контроль, у кого-то рука дрогнула… В общем, их капрала – насмерть. После этого итальянцы объявили охоту.

Николай Таубе вспомнил слова куратора. «Даже в нашем аду есть строгие правила». Адекватный ответ.

– Маршрут уже, считай, засвечен, однако нас все равно послали. Ребята не знают, мы с Рогге решили не говорить. Не поможет, только волноваться станут больше.

Лейхтвейс взглянул на часы – его время вышло. Напарник, заметив, вновь приподнялся, поднес бинокль к глазам.

– Сейчас!..

Смотрел долго, наконец оторвал окуляры от глаз и сам взглянул на циферблат.

– Слушай, Таубе! Не могу, не на месте душа. Тропа тут одна, с гребня все увидеть можно. Если ребята возвращаются, мы заметим их самое позднее через двадцать минут. Как раз хватит, чтобы до скалы дойти и вверх подняться. Надо бы заглянуть. Возвращаются – ждем дальше и уже не волнуемся. А если нет… Даже не знаю, что будет, но лучше знать заранее. В общем, я схожу, а ты меня прикроешь. Справишься?

«Марсианин» вновь, в который уже раз пожалел, что черный ранец не с ним. Всей работы на пять минут: пристегнуть, проверить – и свечкой в самый зенит. Подняться метров на триста, поглядеть в бинокль…

– Может, не надо, Вилли? Ждать-то всего час, не больше.

Гефрайтер помотал головой.

– Надо! Меня чутье никогда не подводит. Это горы, Николас, здесь свои правила. Так справишься?

Если бы Лейхтвейс был старшим, он бы ответил иначе. Но сейчас не ему отдавать приказы.

– Справлюсь, конечно. Только лучше сходить мне. Поднимусь – и дам знак. Заодно и себя проверю – чему выучиться успел. А ты – главный, тебе и на контроле оставаться.

Иную причину, вполне очевидную, поминать не стал. У гефрайтера с веревкой выйдет быстрее, но Банкенхоль весь на нервах. Ошибется – и выручай его потом. Сам Лейхтвейс совершенно не волновался. Если наверху уже чужие, пулемет даст нужную фору.

Банкенхоль поглядел на напарника, затем на скалу.

– А сможешь?

– Да там всего метров пятнадцать! – удивился Лейхтвейс. – Я же без вещей, только с биноклем. Ничуть не труднее, чем в спортзале. Винтовку оставлю внизу, привяжу ко второй веревке. Если что, за пару секунд подниму.

– Не так! – решил гефрайтер. – Винтовку с собой не бери. Перед тем как подниматься, проверь веревку. Ребята наверняка поставили блок, значит, действуй, как учили. Будешь наверху, на ноги не становись, наблюдай с колена. Увидишь кого-нибудь – правую руку вверх. И не задерживайся, Николас, посмотрел – и сразу назад, а я прикрою, если что.

Все это было правильно, но Лейхтвейс все же слегка удивился. Напарник согласился как-то слишком быстро, словно того и ожидая. Уже шагая вниз, по узкой каменистой тропе, рассудил: так оно и есть. Может, гефрайтер, скалолаз с опытом, просто решил проверить новичка?

Значит, предстоит зачет. Ничего страшного, всего-то и дел, что вверх, а потом вниз!

* * *

На скале он оказался даже быстрее, чем рассчитывал. Блок – изобретение удобное и простое, закрепили его надежно, и сил почти не понадобилось. Скользнул вверх к самому краю, остановился, бросив руки на теплый от солнца каменный уступ. Подтянулся, упал животом… Прежде чем встать, поглядел вперед. Скала, ровная, словно срезанная ножом, тянулась вдоль ущелья, упираясь в крутой каменный склон. Слева громоздилась еще одна, отвесная, с острым «клыком» на вершине. Густая черная тень падала на камень, рассекая дорогу надвое.

Винтовка осталась внизу, но никакой нужды в ней не было – гора и небо пусты. Подниматься на ноги Лейхтвейс все-таки не стал, вспомнив слова напарника. Раз уж зачет, то по всем правилам. Присел, извлек из чехла бинокль, прикидывая, откуда должна появиться группа. Едва ли с «клыкастой» скалы, слишком отвесная, только на подъем и спуск уйдет не один час. Значит, склон…

Он поднес бинокль к глазам, но рассмотреть ничего не успел. Легкий, едва различимый свист… Лейхтвейс запрокинул голову и успел увидеть темную молнию, падающую прямо из небесных глубин. Он подумал о винтовке, потом о напарнике, который держит край скалы под прицелом… Поздно! Молния, так и не ударив в камень, зависла в полутора метрах. Знакомые «стрекозьи» очки, шлем, перчатки, ремень с запасным блоком управления, черный плоский «блин» за спиной. И пистолет, табельный «люгер» в левой руке.

«Марсианин»…

– Не двигайся, Таубе, – посоветовал знакомый голос. – Не надо, успею первой.

Еще одна молния ударила слева – и тоже зависла над камнем. Лейхтвейс без особой надежды прикинул, можно ли заметить незваных гостей через черный пулеметный прицел. Нет, слишком далеко они от края, напарник видит лишь его самого. Поднять руку? Но группы Фридриха нет, а обо всем прочем они даже не подумали.

– Привет, Рената! – вздохнул он. – С какой высоты падала?

«Стрекоза» улыбнулась, дрогнув пистолетным стволом.

– С двух километров. Обожаю свободный полет! Зачем ты пошел в горы, Таубе? Ты же знаешь, я их не люблю. Мы с тобой – Антеи, но наша твердь – небесная. А ты от нее оторвался.

Лейхтвейс хотел возразить, но «марсиане» не собирались спорить. Тот, кто слева, был уже рядом. Удар пришелся точно в висок, и утренняя, напоенная солнцем, синева сменилась безвидной черной ночью. Сквозь тьму донесся еле различимый голос шарманки, но и он через миг пропал без следа.

А старший сын – старик седой

Убит был на войне:

Он без молитвы, без креста

Зарыт в чужой земле…

6

Черновики князь писал только карандашом, даже не писал – рисовал. Кружочки, ромбики, квадраты, стрелки ровные и стрелки-молнии, и лишь кое-где, сиротливыми островками – буквы. Иногда поверх всего ставился косой Андреевский крест, после чего лист летел в корзину для мусора. Но чаще лист переполнялся, поверх фигур и линий карандаш рисовал маленьких смешных человечков, молнии тянули за край, и тогда бумагу приходилось переворачивать.

– Потрясающе! – восхитилась однажды Глория Свенсон, заглядывая князю через плечо. – А… А что это, Сандро?

Их короткий медовый месяц. Лето, пальмы за окном, бездонное калифорнийское небо. О том, что будет завтра, старались не думать.

– Сценарий, – улыбнулся Дикобраз, пытаясь пригладить ладонью непокорные иголки. – Ты же просила. Мелодрама, роковая женщина, убийство и благородный граф с белым шарфом на шее.

Актриса осторожно взяла в руки тонкий бумажный лист.

– А я? Где здесь я?

Карандаш указал на один из неприметных квадратов, и Свенсон слегка обиделась. Она бы предпочла молнию.

– А убийца?

– Дворецкий!

Грифель легко коснулся овала с крестом посередине.

Актриса отдала лист, закусила губу.

– Знаешь, Сандро, в этом есть что-то неправильное. Жизнь – она не такая.

Дикобраз невесело усмехнулся.

– Именно такая. Все прочее – декорации и грим.

Свенсон, протянув руку, легко коснулась его щеки.

– Не говори так. Даже если это правда.

…Два квадрата, кружочки, молнии… Поверх всего – Андреевский крест. Князь перевернул лист. Выбрасывать не стал, в этих краях бумага – редкость, с трудом удалось достать полпачки.

Сюжетные линии не сходились. Убийца-дворецкий глумливо хохотал.

Дикобраз взглянул в окно, снял пиджак со спинки стула. Газету привезут лишь вечером, а без нее работалось плохо. Радиоприемники в Матере имелись, но только на вершине Кавеозо, куда уже подвели электричество. Один у синьора подесты, второй – у некой почтенной вдовы, чей сын работал в Штатах и время от времени присылал доллары в почтовом конверте.

В маленькой комнатке делать было нечего. Князь надел пиджак и взял с вешалки шляпу. Без головного убора на улицу выходить в этих местах не принято. Простоволосым доверия нет.

– А вот и он, – сообщил хозяин гостиницы, но тут же поспешил исправиться. – То есть, его светлость.

Маленький зал, стойка регистрации, пальма в глиняной кадке, открытая входная дверь. Рядом с хозяином некто в форме при кобуре и фуражке. Толст, щекаст, усат, глазами темен, взглядом суров. Служебный долг во плоти.

– Здравия желаю, ваша светлость! Чезаре Бевилаква[14], бригадир карабинеров!..

В воздухе отчетливо повеяло альянико греко, и князь решил, что одно из чувств ему изменило.

– А благоволите-ка, ваша светлость, проследовать со мной!

Бригадир косолапо зашагал к выходу, и винный дух следовал за ним.

* * *

На улице пришлось переждать, пока осядет пыль, поднятая очередным ослом, груженным вязанкой хвороста. Флегматичная тварь божья никуда не торопилась, несмотря на понукания и призывы погонщика, и синьор бригадир успел выкурить папиросу ровно до половины, прежде чем стало возможно ступить на дорогу.

– Скотина, – констатировал он беззлобно. – Я, ваша светлость, здесь уже четвертый год. Поначалу меня эти ослы страх как злили, но потом привык. Даже, знаете, подобрел к ним слегка – когда с людьми ближе познакомился.

Поглядел направо, почесал затылок.

– Нам, пожалуй, туда.

В здешней географии князь уже освоился. Налево – в Матеру, направо – наоборот, к перевалу и станции Эболи.

– А зачем, синьор бригадир?

Чезаре Бевилаква, взглянув со значением, огладил пышные усы.

– А затем, синьор интерно, что я сейчас при исполнении. Можно сказать, закон! И действую вам же во благо.

Оставив усы в покое, поправил ремень с блестящей на солнце пряжкой и как бы случайно коснулся висевшей справа фляги в чехле. Прокашлялся.

– Да… Что-то в горле першит, вероятно, от пыли. Надо бы слегка…

С сожалением отдернув руку, вздохнул.

– Ладно, не сейчас. Долг же мой, ваша светлость, можно даже сказать, непременный долг, состоит в том, чтобы предостеречь. Вы здесь человек новый, и вероятно не знаете, что интернированным в Матере лицам дальше кладбища ходу нет!

– Логично, – рассудил князь. – Впрочем, все мы там будем!

Бригадир нахмурился и зашевелил губами, словно пытаясь прожевать слышанное. Наконец вскинул голову.

– А-а, вы в этом, стало быть, смысле? А я в самом прямом. Чуть дальше по дороге – наше кладбище. До него интернированным ходить можно, а дальше нельзя, запрет. Вот я решил лично вашей светлости все как есть показать.

При этом поглядел так серьезно, что Дикобраз тут же ему поверил.

– Польщен, – улыбнулся он. – Только давайте без титулов. «Синьора» за глаза хватит.

Усатый хитрец князю определенно понравился. Бригадир усмехнулся в ответ и вновь положил пальцы на флягу.

– Вот я и говорю: пыль, в горле першит. Не желаете по глоточку, синьор Руффо? Кстати, вы же из Рима, из столицы? Это знаете, хорошо, это я бы сказал, очень перспективно. Особенно, знаете, в смысле оптовой торговли…

* * *

Дорога на кладбище была уныла и пуста, лишь очередной осел лениво перебирал ногами, оставляя за собой белый пыльный шлейф. Вино в бригадирской фляге оказалось отменным не в пример уже испробованному, однако долей коммерсанта князь так и не искусился, несмотря на радужные перспективы, обильно рисуемые его усатым знакомцем. Всех местных торговцев синьор Бевилаква уже взнуздал, однако имелась проблема с товаром для лавок. Перекупщики в Потенце безбожно накручивали проценты. Вот если бы организовать поставки из столицы!..

– Но я в торговле ничего не понимаю! – честно признался его светлость.

– А я? – развел крепкими руками Закон. – Как перевели меня в эту Матеру, так поначалу, уж извиняюсь, чуть не спился. Тоска, хоть на крышу залезай и вой. Но потом нашел себе дело. И время занимает, и пользу приносит. Это даже, знаете, поинтереснее, чем в шахматах фигурки двигать. А вы, синьор, не спешите, подумайте, как следует. Торопиться в этих местах некуда. Разве что…

Бригадир остановился и указал вперед, на высокую каменную стену. Неровная кладка, приоткрытые створки железных ворот, острый шпиль часовни…

– Оно. Стало быть, кладбище. Еще одно на горе есть, но там уже не хоронят… Вот и ориентир для вас, синьор Руффо. До ворот вам гулять можно, а дальше никак нельзя.

– А за ворота? – на всякий случай поинтересовался интерно.

В ответ усач невесело вздохнул.

– Туда-то можно. Только зачем? Ничего там нет, только Джакоппо, могильщик. Вы с ним, синьор, не общайтесь, сумасшедший он, я вам скажу, причем на всю голову.

К воротам все-таки подошли. Помянутый Джакоппо обнаружился сразу – в тени единственного дерева, высокого старого кипариса. Могильщик дремал, натянув соломенную шляпу на нос, рядом скучала большая серая собака, а дальше тянулся долгий ряд могил, с надгробиями и без. Прямо посреди аллеи лежала большая лопата.

– Спятишь на такой службе, – констатировал бригадир. – Он, синьор Руффо, с мертвецами общение водит, каждого тут знает. Говорит, что в Матере призраков куда больше, чем живых, не протолкнуться.

Князь поглядел на соломенную шляпу, вспомнил такую же, только слегка поновее. Раз сумасшедший, два сумасшедший…

– Говорят, у вас призраки возле каждого траурного флага скучают?

Бригадир от неожиданности поперхнулся.

– Скажете еще, синьор! У каждого флага… Неправда это, не видел.

– А каких видели?

Пес у ног могильщика поднял голову и внимательно поглядел на незваных гостей.

– Еще и этот! – синьор Бевилаква сердито засопел. – Собака, я вам скажу, странная. Не лает никогда, зато если завоет, то хоть святых выноси. А еще сразу в двух местах оказаться может, скажем, здесь при могилах и на склоне, где дорога на Кавеозо.

– Значит, не видели? – улыбнулся князь. Бригадир пожал пухлыми плечами.

– Далась вам эта нежить, синьор. Видел, не видел… Это, знаете, частности. А я вам сразу по сути. Добрые люди в нашей Матере после заката на улицу ни ногой. И недобрые тоже. Вот и вы так поступайте, и все в порядке будет. А то некоторые характер свой показывали, так их до сих пор ищут, найти не могут.

Пес лег прямо в пыль и принялся искать зубами блох.

7

Он очнулся от боли. Приподнялся на локтях, попытавшись поднять тяжелые, словно свинцом налитые веки. В зрачки ударил желтый электрический огонь, и Лейхтвейс невольно зажмурился. Пахло химией и сырым камнем.

– Порядок, – проговорил по-немецки незнакомый голос. – Крепкий парень! Сегодня пусть полежит, а завтра можете спрашивать о чем угодно. Только по голове не бейте, у него легкое сотрясение.

– Не пугайте нашего гостя, доктор. Мы же не «стапо» в конце концов.

Рената…

Глаза он все-таки сумел открыть и сразу увидел белый халат и шприц в чьих-то руках. Чуть выше – грубо побеленный потолок и лампа под железным колпаком.

Белый халат исчез, и над ним склонилось знакомое смуглое лицо с чуть раскосыми карими глазами.

– Лежи, Таубе! Считай, что у тебя сегодня отпуск. А я рядышком посижу. Ты не против?

Негромко лязгнуло железо.

– Дверь, – пояснила девушка. – Давно петли не смазывали. Потом осмотришься, а пока головой не верти, побереги себя. Это Альберт виноват, ударил сильнее, чем требовалось. Он вообще-то ликвидатор, не привык оставлять живых.

Лейхтвейс протянул руку и нащупал матрац. Под головой подушка, на ногах одеяло. Верхней одежды нет, под левым локтем, там, где вена, легкое жжение. Шприц… Наверняка укололи какую-нибудь гадость.

В висках плескалась боль, но думать он уже мог. Мелкие осколки, покружив среди серой тьмы, беззвучно сложились в простую и ясную картинку.

Плен. Провал. Всё…

Рената внезапно улыбнулась.

– Хочешь, прочту твои мысли? Да, тебя сдали с потрохами. А ты еще удивлялся, зачем нужен Команде «А» такой неумеха! Ребята не виноваты, им просто приказали. Или ты поверил в альпинистское братство?

Слова падали тяжело, словно капли жидкого свинца. Провал, полный провал… Ничего сделать нельзя, можно только мол- чать. Куратор объяснил сразу: даже слово «нет» – это начало диалога.

…Пока – нельзя. И молчать тоже – пока.

– Спросишь, зачем все эти сложности? Подумай сам. Если бы мы похитили тебя с территории Рейха, то нарушили бы сразу кучу ваших законов. А теперь никаких претензий к нам быть не может, разве что за тебя заступятся итальянцы.

Лейхтвейс невольно кивнул. «Вермахт за вас ответственности не несет. В случае провала вас объявят дезертирами, самовольно покинувшими часть с оружием…»

– Но главное даже не это, парень.

Ее глаза внезапно оказались совсем близко, словно перед поцелуем.

– Ты – сотрудник Абвера. И теперь тебе уже никогда не поверят. Был в плену – значит, предал, аксиома разведки. Пути назад уже нет, Ко-лья!

Его настоящее имя словно разрубили пополам.

– И что теперь? – выдохнул он. – Пообещаете бочку варенья и корзину печенья?

Терять было нечего, и Николай Таубе заговорил на родном языке. «Военную тайну» Аркадия Гайдара он прочитал как раз накануне испанской командировки.

Девушка ответила не сразу, но тоже по-русски.

– Обрадё… обрадовались тёгда буршуины, запьисали поскорьее Мальчиша-Плохьиша в своё бур-шу-и-нство.

Коснулась пальцами его щеки и добавила уже по-немецки…

– Вот видишь как просто, Ко-лья! Раз – и заговорил. Не больно? В бур-шу-и-нство мы тебя записывать не станем, не заслужил еще. Все проще. Тебе девятнадцать, ты сильный красивый парень – и тебе совершенно не за что умирать. За родной Абвер? Или ты Квекс из Гитлерюгенда и мечтаешь отдать жизнь за фюрера? Это, знаешь, даже не смешно. А главную большевистскую военную тайну мы у тебя выпытывать не будем, ты ее, Ко-лья, не знаешь. Ты – не Мальчиш-Кибальчиш, ты сын красного командира Владимира Таубе, который стал работать на фашистов. Вот и все твое варенье с печеньем. Предать своих хозяев ты не можешь, потому что невозможно предать врага. Тебя твои же сдали, не забыл? А что из этого всего следует, подумай сам!

Ее лицо исчезло, голос стих. Лейхтвейс, едва сдерживая стон, привстал. Теперь он видел камень, большие грубо тесанные блоки, даже не покрытые штукатуркой. Пол тоже каменный, посредине – узкий железный лист, словно ковровая дорожка. Окон нет, в углу – умывальник из светлого металла и такая же сантехника. Что-то в увиденном было неправильно, но об этом можно поразмышлять и позже.

Поразмышлять… Подумать… Думать…

Рената стояла возле стальной двери, очень похожей на вход в бомбоубежище. На ней форма, но странная, незнакомая. Синяя пилотка, китель, черная юбка чуть ниже колен, петлицы тоже синие – чистые, без знаков различий.

И тут Лейхтвейс впервые удивился. Уйдет – и все? А если слегка задержать? Чего эта уверенная в себе девица совсем не ждет?

Он потер висок, смиряя бунтующую боль.

– А ты красивая, Рената. Знаешь, если бы не одна девушка, я бы в тебя, пожалуй, влюбился.

Смуглое лицо слегка дрогнуло, на малый миг, словно от порыва ветра.

– Выходит, я хуже?

Воспитанник Карла Ивановича еле сдержал улыбку. Раз – и заговорила. Не больно? И ответил от чистого сердца:

– Ты не хуже, Рената. Ты такая же крылатая, как и она. Но все приходит в свой час. Однажды нас выстроили на летном поле. Пять планеристов, пять мальчишек. Ранцы мы уже видели, и очень ждали первого полета. И появилась она… Собственно, и все, больше для счастья мне ничего не нужно.

Рената ничего не ответила. Взялась за стальной дверной рычаг, потянула на себя…

* * *

– Есть потрошение, а есть допрос, – объяснил как-то куратор. – Первого никто из нас не выдержит. Начинать следует сразу, не теряя ни минуты. Сначала слова, чтобы ты растерялся и утратил веру, а потом боль – без перерыва, без малейшей паузы, до результата. Так работают профессионалы. Чиновники и просто любители делают одну и ту же ошибку – дают арестованному прийти в себя. А дальше начинается поединок. Некоторые думают, что главное – заставить человека заговорить. Тоже ошибка, разговор превращается в диалог. Следователь забывает, что он тоже человек.

– Как у Ницше, – рассудил Лейхтвейс. – «И если ты долго смотришь в бездну…»

– «…То бездна тоже смотрит в тебя», – подхватил Карл Иванович и улыбнулся, что случалось не слишком часто. – Ваши соотечественники все сформулировали в одной емкой фразе.

Николай Таубе кивнул:

– Помню. Не верь, не бойся, не проси.

* * *

Во сне было небо, солнце и любимая девушка – совсем рядом, только протяни руку. Они летели над ослепительно-белыми облаками, похожими на несомые ветром паруса. Земля далеко, и о ней не хотелось думать.

Ладонь инструктора Вероники Оршич затянута в черную тяжелую перчатку, словно в латную рыцарскую рукавицу. Лейхтвейс понимал, что никогда не коснется ее пальцев, не скажет ничего, даже не намекнет. У синеглазой своя жизнь, такая красивая, как она сама, и в этой жизни ему, мальчишке-эмигранту, нет места. Но это почему-то не огорчало, напротив, придавало силы. Он тоже небесный рыцарь. Слова не нужны, если ты способен на большее. Вероника старше, умнее и опытнее, она – синь от небесной синевы. Но когда-нибудь они встретятся над облаками на равных.

Полет был бесконечен, словно жизнь. «Тебе совершенно не за что умирать…» Есть! Только умирать нельзя, он лишь в начале пути. Дон Кихот, странствующий идальго, вызвал на бой ветряную мельницу – и проиграл. Он, Лейхтвейс, проиграть просто не может, хотя у его мельницы крылья из острой стали.

Солнце светило ярко, небо казалось бездонным, и первый подвиг был еще впереди.

Он победит.

8

– Призраки! Мертвецы! Ламии! – холеные ладони подесты плавно взметнулись к потолку. – Ужас и дикость! И в таком месте мне выпало служить Отчизне! В Риме не хотят понять, что здесь до сих пор царит самое настоящее Средневековье. Дорогой синьор Руффо! Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от тех, кто распространяет этот яд!..

Джузеппе Гамбаротта, тяжело шагнув к письменному столу, безошибочно извлек из стопки папок нужную.

– Сюда я складываю все подобные байки. Жаль, братьев Гримм уже нет в живых! К сожалению, все эти сказки про местную нежить далеко не безобидны. Человек исчезает, и дюжина свидетелей готовы подтвердить, что его увела с собой Белая Градива. И как прикажете его искать, если сам синьор бригадир охотно такое пересказывает? А ведь образованный человек!..

Князь внимал, не перебивая. Он здесь гость, главное же, до заветных шести часов пополудни оставалось еще целых четыре минуты. Радиоприемник, новенький немецкий «Телефункен», скучал на столике возле окна.

– А после заката мы с вами прогуляемся по здешним улицам вместе. Если вы, конечно, не против. Выберем подходящий день, лучше всего в полнолуние…

Как ни далек был Дикобраз от светских условностей, однако визиты должно отдавать, тем более, в доме подесты имелась такая заманчивая приманка. Послушать вечерние новости синьор Гамбаротта согласился после первого же намека.

– О-о! Синьор Руффо, это очень патриотично. Увы, из-за всех этих забот я даже газеты просматриваю не каждый день. Передовицы мне пересказывает секретарь…

Синьор Гамбаротта прекратил обличать своих суеверных земляков очень вовремя, без двух минут шесть. Князь, едва удержавшись, чтобы не включить «Телефункен» самому, терпеливо дождался, пока засветится зеленым его единственный глаз. Осталось легким движением верньера «поймать» Рим и поудобнее усесться в глубокое старое кресло.

…Будь он дома, Дикобраз настроил бы приемник на Лондон. Однако такой патриотизм подеста мог бы и не оценить.

– «Говорит Рим! Говорит Рим! Передаем краткую сводку последних известий. Вождь итальянского народа Бенито Муссолини выступил с большой речью, посвященной будущему страны, Средиземноморья и всего мира…»

Князь полез в карман, но вспомнил, что оставил блокнот в гостинице. Осталось понадеяться на память.

Диктор был в ударе. Даже интонация казалась знакомой, словно сам Кувалда стоял у микрофона, вздыбив вверх тяжелый подбородок и сжимая кулаки. «Наша благородная раса должна занять достойное место в современном мире! Настал час вспомнить славные времена великого и непобедимого Рима!..»

Прочие новости прозвучали скороговоркой. Князь их тоже почти не слушал, решив дождаться газеты. Успеется, ничего важного. Вот бывший капрал действительно сумел удивить.

* * *

– Синьор Руффо, а почему империя – Латинская? – осторожно поинтересовался подеста, когда погас зеленый «глаз» «Телефункена». – В школе нам говорили, что наша империя именовалась Римской!

Князь встал и подошел к подоконнику. За чисто вымытым стеклом – знакомая площадь. Почта, старинный собор с мощами святого Иоанна, муниципалитет… Можно и промолчать, сославшись на глубокую мудрость Дуче, непостижимую простым смертным, однако слышанное хотелось разъяснить и себе самому.

– Муссолини выступал в Валенсии в присутствии генерала Санхурхо, одного из лидеров испанских «белых». Тот монархист, но династия Бурбонов слишком скомпрометирована. Дуче пообещал Испании мир, единство, полное восстановление исторических границ – и нового короля. Все это она получит, когда станет частью новой империи. Латинской – по той же причине, отчего Латинской стала Америка.

– В смысле, латинская раса? – не без труда вспомнил синьор Гамбаротта. – Но Лациум это же у нас, в Италии! Итальянцы тоже – латинская раса. Так что это значит? Мы с Испанией объединимся? А новый король? Неужели наш Виктор Эммануил?

– Еще не знаю. Пока это лишь заявление, пробный шар. Другое важно. Раз уж вы, синьор, помянули школу, то наверняка сможете вспомнить, что такое Рубикон.

Подеста приосанился.

– Конечно! Река в Италии к северу от города Римини, во времена Юлия Цезаря – граница провинции Галлия. Для Цезаря перейти Рубикон означало начать войну…

– …И отрезать все пути назад, – кивнул князь. – Все последние годы у Дуче хватало ловкости балансировать на самом краю, не ступая в воду и не рискуя начать большую войну.

– А сейчас? – подеста, перейдя на шепот, на всякий случай оглянулся. – Неужели того… Переступил? И… Война? Синьор Руффо, я конечно же, патриот…

Дикобраз вновь поглядел на пустую в этот час площадь. Все, как и прежде, в славном городе Матера – без перемен.

– Еще не знаю, – повторил он. – Только назад ему уже хода нет[15].

Глава 5

Стариканы

Соблазн. – Собачий вой. – Допрос. – Беглецы. – Альберт. – Могильщик. – Вербовочная беседа

1

Пройдясь пару раз по камере – от двери к умывальнику и назад, Лейхтвейс наконец-то сумел понять, что в ней не так. Кладка, трубы и электрическая проводка, ржавый железный колпак поверх лампочки – старые, причем многое успело изрядно обветшать. Однако совсем недавно кому-то это все понадобилось. Проводку частично заменили, поставили новый умывальник, а вот до колпака руки не дошли. Дверь тоже новая, такие сейчас ставят в бомбоубежищах. Эту врезали в стену, причем дверной проем расширили, для чего пришлось потревожить камень. Сколы замазали цементом, но тоже наскоро, словно очень спешили. Железный лист на полу, похоже, так и остался после ремонта, забыли вынести. Камеру чисто помыли, однако на покраску времени уже не осталось. Значит, куда бы его не привезли, это – не постоянная база.

А еще он вспомнил незнакомую форму, которая была на Ренате. Синяя пилотка, черная юбка… Если похитители не спешат представляться, зачем было ее надевать? Только для того, чтобы намекнуть, что это место не в Рейхе, не в Италии, а где-то очень-очень далеко?

Он присел на койку, приложил ладонь к ноющему виску. Не помогало. Голова слегка кружилась, да ко всему заметно подташнивало. Сотрясение… Молчун Альберт не привык оставлять живых, значит, не оперативник, обычный террорист, как и он сам. Лейхтвейс вспомнил, как падали с неба черные молнии. Летать эта пара умеет, интересно, где учились?

Верхнюю одежду забрали вместе с носовым платком, и он просто намочил под краном ладонь. Приложил – и слегка полегчало, мысли засновали веселее. Итак, каков расклад? Камера и весь антураж – импровизация, даже знаки различия в петлицы воткнуть забыли. Рената – девица с напором и не без обаяния, но почти наверняка тоже не оперативный работник. Ей написали текст, и раскосая честно старается. Однако опыта мало, и нервы не из железа. Лейхтвейс невольно улыбнулся. «Выходит, я хуже?». В самом деле обиделась, такое не сыграть.

Дилетанты? Но подобрались очень грамотно, наверняка даже не через Фридриха, а через его начальство. В альпинистское братство «марсианин» не верил, но без приказа сверху его сдать бы не решились. Такое не скроешь, тот же гауптфельдфебель Шульце сегодня же захочет узнать, куда подевали горного стрелка Таубе. А есть еще товарищи по роте, всей Команде «А» еще служить и служить.

…А еще те двое, что подстерегали его в Рейнских горах. Рената и Альберт? Куратор не зря так заинтересовался, он словно на что-то намекал, приглашая подумать.

Камешки-факты лежали беспорядочной кучей. Не верь, не бойся, не проси…

* * *

– Я уже начинаю жалеть, что отправил вас в группу Оршич, – без тени улыбки заметил Карл Иванович. – Нет, не из-за Оршич, а из-за самих полетов. Вы слишком ими увлеклись, Николай.

Он даже не сразу нашел, что ответить. Не растерялся, однако слова подбирались долго, и все равно вышло не слишком складно. Куратор выслушал, не перебивая, покачал головой.

– Николай! Впервые я поднялся в воздух на аэроплане приблизительно в вашем возрасте. Пять досок и маленький дребезжащий моторчик… Я чувствовал себя покорителем Вселенной. Новое измерение! Все вокруг меняется: и мир, и люди, и ты сам. Прямо по Максиму Горькому: «Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо…»

Разговор состоялся на следующий день после того, как майор вручил Лейхтвейсу ленточку несуществующего ордена. Будь это в иное время, «марсианин» бы задумался. Куратор ничего не говорит зря.

– На что вы намекаете, Карл Иванович? «Я сам все знаю! Я – видел небо… Взлетел в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю»?

Прикусил язык, но куратор не обиделся. Поглядел, словно на ребенка, вздохнул.

– Вот так теряешь хорошего сотрудника. О смелый Сокол!.. Неужели вы думаете, Николай, что войну выигрывают герои? Нет, побеждает пехота, обычная, мало чем прославленная, мобилизованная и смертная. Мы лишь ей помогаем, чем можем. Пока что вы с вашим ранцем можете заменить группу обычных диверсантов. И все! А за это вы уже заплатили тем, что перестали оценивать себя здраво и самокритично. И это очень печально.

На этот раз и слов не нашлось. Куратор, немного обождав, улыбнулся, но совсем не весело.

– Неужели не ясно? Вам, Николай, кажется, что вы стали кем-то иным, приобрели некое новое качество. Скажем прямо: вы – сверхчеловек, все правила и условности над вами уже не властны, они остались где-то внизу, на грешной земле. Тем, кто по ней ходит, вас не понять. «Рожденный ползать – летать не может!..» А на самом деле вы стали слабее и мягче.

Теперь настал час обижаться ему самому. Никогда еще он, сирота и изгнанник, не чувствовал себя таким сильным. Пусть не сверхчеловеком – но и не Ужом в сыром ущелье.

Куратор понял. Подсел поближе, заглянул в глаза.

– Искушение! Такого, как вы, легче соблазнить. А вам самому – соблазниться.

2

– Скоро стемнеет, – Америго Канди взглянул в маленькое подслеповатое оконце. – В призраков вы, синьор Руффо, не верите – и правильно делаете – однако улицы здесь такие, что можно остаться без ног. Я вас ни в коем случае не прогоняю, напротив, всячески предлагаю разделить мой скромный кров. Но если хотите, могу проводить, у меня имеется чудо техники – электрический фонарь.

Интерно снимал комнату на первом этаже старинного, крытого черепицей дома неподалеку от храма Мадонны Смуглолицей. Визиту князя был очень рад и тут же выставил на стол бутыль непременного альянико. На разговоры особо не тянуло, и Дикобраз больше слушал, синьор же Канди, собеседниками явно обделенный, разошелся от души. О призраках, к счастью, речи не было – как и о причине, приведшей молодого человека в Матеру. Америго Канди говорил о театре. Первое впечатление не обмануло, он действительно хотел стать актером и даже учился в одной из театральных студий Турина. Что-то не срослось, но Америго, Мельпомене не изменив, обернулся театральным критиком. Не самым обычным – синьор Канди примкнул к маленькой, но тесной группе защитников диалектального театра.

– Единство итальянской культуры – в ее многообразии, – констатировал он, в очередной раз наполняя высокие глиняные стаканы. – Тосканский диалект велик, но слишком тесен. Именно в этом моменте мы с Дуче кардинально расходимся.

Князь театралом не был, ему с лихвой хватило Голливуда, тем не менее, внимал он собеседнику с немалым интересом. Будь в руке Дикобраза карандаш, на бумаге бы уже появилась волнистая, словно змея в ручье, линия. Синьор Канди, с удовольствием вещая о режиссерах, актерах и постановках, ловко обходил собственную скромную личность. Разве что помянул брата – студента филологического факультета, и то в связи с тем, что Канди-младший рос консерватором и помянутое многообразие не поддерживал.

С тем и вечер настал. Близилась ночь, а с ней – час призраков.

– Пожалуй, пойду, – рассудил князь. – Провожать меня не надо. Только, если вы не против, синьор, давайте все же определимся. Кому мне прикажете верить – вам или собственным чувствам? Должен же я знать, как себя вести при встрече, допустим, с… ламией?

Америго Канди понимающе кивнул.

– Вы не первый. Врач в нашей городской клинике меня, признаться, тоже не понял. Вероятно, мне не следовало ничего рассказывать, но что делать, если я вижу иначе, чем все остальные? Считайте, синьор Руффо, что мы с вами существуем в совершенно разных реальностях. И кстати, в привидений и духов я не верю – я о них знаю, а это совсем иное дело.

– А вы мне покажите парочку, – рассудил князь. – На месте и определимся.

Ценитель диалектов тяжело вздохнул.

– Рискну повториться: вы не первый. Не увидите! Впрочем… Пойдемте, я вас провожу.

* * *

Колонны старого храма тонули в вечернем сумраке. Окна не горели, высокий шпиль кампанилы терялся на фоне серых небес. Мадонна Смуглолицая встречала близкую ночь.

Америго Канди, включив фонарь, ударил желтым лучом по ступеням.

– Знаете, что здесь было, синьор Руффо? До того, как построили храм?

Князь кое-что помнил, однако решил не портить эффекта. Поздний вечер, древние камни – и театральный критик с фонарем. Mehr Licht! Света, больше света![16]

Луч фонаря скользнул выше, к подножию молчаливых колонн.

– Здесь стоял иной храм, очень давно, еще при греках, – святилище Артемиды. Потом пришли римляне, и богиня стала Дианой. Ее называли Градива – Шагающая. По легенде, в лунную ночь она выходит из храма – белая, в пеплосе до самых пят, с сияющим венцом на голове – и беда тому, кто встретится ей на пути!

– С собой уведет? – князь едва сдержал улыбку. – Наш подеста о ней не самого лучшего мнения.

Канди выключил фонарь, и темнота неслышно плеснула к самым ступеням.

– Можете смеяться, синьор Руффо. Подеста тоже смеется – пока сам не увидит. Градива, в отличие от всех прочих, не прячет свой лик. Вы просили показать, так смотрите. Достаточно прийти сюда в лунную полночь. Она появится из стены слева от врат и спустится вниз, на площадь. Пеплос очень длинный, и ей приходится слегка приподнимать подол. Шагает быстро, глядит только перед собой и молчит…

Голос театрального критика звучал негромко и без всякого пафоса. Так рассказывают о затмении Луны.

– Главное, не попасться ей на глаза, поэтому наблюдать лучше издали. Местные это знают, а вот такие, как мы с вами, порой бывают неосторожны. Два года назад один интерно, кажется, бывший студент, захотел заглянуть ей в лицо…

– И что? – не удержался князь. – Богиня не слишком постарела за две тысячи лет?

– Смейтесь, смейтесь!.. Он был не один, с двумя знакомыми, такими же ссыльными. Они все видели. Студент заступил путь, Градива посмотрела ему в глаза, взяла за руку, они пошли вместе – и вместе шагнули сквозь камень. Могу показать, где именно это случилось. По ступеням – и направо, там осталась узкая щель. Поступите подобно Фоме Апостолу – вложите персты!

Князь на миг закрыл глаза и увидел площадь, залитую холодным лунным огнем. Серый камень стен, мрамор колонн – и женщина в длинном ниспадающем платье. Браслеты на тонких руках, синие огоньки диадемы…

– Почему ты пришел так поздно, Сандро?

* * *

Собачий вой был отчетливо слышен даже в комнате, тоскливый, безнадежный, разрывающий душу. Князь пододвинул ближе керосиновую лампу и в который уже раз вспомнил о призраках. Этого, голосистого, следовало бы покормить, вымыть и вычесать – с тем и упокоить. Случай театрального критика сложнее. Князь чувствовал, что говорливый Канди не лжет, но и сумасшедшим никак не кажется. А еще усач-бригадир, зачем-то потащивший его прямиком на кладбище…

Загадки, загадки!.. Дикобраз подумал о том, что охотно обменял бы свои сценарии на судьбу охотника за привидениями. Всего-то и забот: святой воды набрать, молитвы выучить, захватив для верности пару берцовых костей Иоанна, бывшего аббата, а ныне святого. В его же нынешнем случае никакая святая вода не спасет.

На этот раз на листке бумаги царил относительный порядок. Квадратики, а между ними стрелки, просто, ясно и наглядно.

Испания – квадратик слева. Там хаос и раскол, «красные» и «белые» договориться не смогли и не смогут, полная несовместимость – разные виды. Север страны оккупировала Франция, Балеары – Италия, даже Португалия прихватила кусочки вдоль границы. Белые грызутся между собой, Санхурхо против Франко, романтик против реалиста.

В Европе на Испанию просто махнули рукой. Африка теперь начинается за Пиренеями.

Карандаш метнулся вправо. Такой же квадратик и тоже на букву «И» – Италия синьора Бенито Муссолини. Бывший капрал стóит двух генералов. И романтик, и реалист, мечтает об Империи, но враждовать с сильными соседями не жаждет. Великий план Чезаре-Мария де Векки – это большая Средиземноморская война. Может, и того хуже – Великобритания вступится за Францию, а в Германии помнят о Тироле.

Квадратик-Германия где и должно – на северо-востоке, вверх и чуть вправо. Стрелок там пока нет, неясно.

Воевать всерьез Дуче не желает. Не только потому, что итальянская армия не слишком сильна. Ею командует король, его величество Виктор Эммануил III. В первые годы «фашио» Кувалда клялся и божился, что установит республику. Не смог, равновесие сил.

…Над квадратиком-Италией – маленькая корона. Такая же над Испанией, но с вопросительным знаком. «Красные» провозгласили республику, но признают ее далеко не все.

Итак, Дуче не прочь слегка повоевать – но только слегка, без тяжелых последствий. Второй Абиссинии нет, Албания – не слишком завидная добыча.

Латинская империя!

Вопросительный знак зачеркнут, над двумя коронами третья, побольше и потяжелее. Генерал Санхурхо мечтает о монархе на престоле – и он его получит. Только не Бурбона, а кого-нибудь из Савойских принцев. Два королевства – единая власть, «Дуче» станет императорским титулом, как скромное «принчипе» при Августе. Не сразу, но лет за двадцать все привыкнут. Испанцы получат не только короля, но и братскую армию, которая очистит страну от «красных». Испания же – это и Марокко, и Западная Сахара. Вот она, Империя во плоти – всё Западное Средиземноморье! А там, не спеша и с толком, можно будет подумать о Востоке.

Стрелка ударила в квадратик-Германию, словно пытаясь его подтолкнуть. Ради великого дела и Тироль уступить можно.

«Я не могу бросить Италию! Без меня она погибнет, а со мной – только со мной, понимаешь – она станет великой, величайшей!.. Она вновь станет Империей!»

Кладбищенский пес вновь подал голос, словно подводя итог, но князь покачал головой, не соглашаясь с призраком. Если бы! Кувалда так тоже думает, более того, уверен, что в Европе ему будут благодарны. Излечил испанскую язву, остановил «красных», чуть ли не Сталина победил.

Франция! Вокруг квадратика – ровный овал. Теперь она окружена, с одной стороны море, с другой союзники – новая Империя и Рейх. Французам есть, что терять, испанцы потребуют вернуть Каталонию, Басконию и Наварру. А еще есть Савойя, Корсика и Ницца из списка губернатора де Векки. И – Лотарингия с Эльзасом, у синьора Гитлера крепкая память.

Конфликт с Францией – уже плохо и опасно. Но есть еще Великобритания…

…Большой квадрат под верхним срезом листа.

Синьоры из Альбиона стараются держаться от европейских свар подальше, на это Дуче и рассчитывает. Однако Британия – Владычица Морей.

Гибралтар!

Дуче уже пообещал Испании полное восстановление исторических границ. А Мадрид никогда не признавал оккупацию скалы на берегу моря. И ко всему еще итальянский флот на Балеарских островах…

Квадрат-Британия ощетинился острыми стрелками. Они вздрогнули, словно набираясь сил, и уверенно поползли вниз. Еще одна ударила из Египта, из зоны Суэцкого канала.

Князь, тяжело встав со стула, прошел к подоконнику, взялся за темную стеклянную бутыль. Нет, такое не на трезвую голову! Плеснул в стакан…

Франция плюс Великобритания равно Антанте. Германия не вступится, фюрер – не самоубийца. Кувалда, Кувалда, что ты натворил? И назад уже не повернуть, о Латинской империи ляпнул не какой-то там губернатор…

Собака, словно почуяв, вновь завыла. Дикобраз грустно усмехнулся и завел фронтовую, много раз петую с приятелем-капралом:

Каждому срок отмерен,

Вот приговор заверен,

Будет солдат расстрелян –

Так трибунал решил.

Чумба-лилалей, чумба-лилалей,

Чумба-лилалей,

Ла! Ла! Ла![17]

3

– Руки не затекают? – не без сочувствия поинтересовалась Рената, устраиваясь за большим канцелярским столом. – Извини, Таубе, но так будет надежнее. Хоть какая-то, но гарантия от взаимного насилия.

Лейхтвейс пошевелил пальцами скованных за спиной рук. Стол мореного дуба в подземелье, освещенном маленькими лампочками с привычными уже решетчатыми колпаками, смотрелся дико. А вот стул, железный да еще вмурованный в пол, словно тут и вырос. Кисти рук фиксировались за высокой спинкой, крест-накрест, не пошевелишься.

Отвечать, впрочем, не стал. Не тот повод.

– Ну что, Таубе, работаем?

День «отпуска», обещанный доктором, растянулся на целых три. Уколы, лекарства, повязки на висок – его действительно лечили. И кормили прилично, обычным армейским пайком, может быть взятым прямо из запасов Команды «А». Из камеры не выпускали, бесед не вели, книжками не снабжали. Охранники вообще изображали немых, хотя между собой, как Лейхтвейсу удалось заметить, разговаривали, причем на языке, напоминающим французский, однако все же ином. Форму носили странную – синюю, как у девушки, и тоже с чистыми петлицами.

Врач же оказался самой обычной немчурой, и даже костюм пошит определенно в Рейхе. Николай сумел разглядеть небольшую дырочку на левом лацкане, где носят партийный значок.

И вот, наконец, вызвали, точнее, привели, взяв за руки. Форму вернули, но без обуви, так и пришлось шлепать по камню босиком. Коридор, еще коридор, и пустое помещение, чем-то напоминающее подземный гараж. Стол с тумбами. Рената.

Девушка, открыв ящик стола, вытащила пачку незнакомых сигарет в яркой многоцветной пачке. Бросила перед собой, чуть не уронив на пол.

– Думать помогает, – пояснила. – Ну, и, сам знаешь, если что можно в щеку воткнуть.

Зажигалка – самая простая, чуть ли не из патронной гильзы…

– Шучу. Пока – шучу.

Задумалась на миг, ударила длинными пальцами по столеш- нице.

– Тебя, Таубе, готовили в Абверштелле. Сначала курс разведчика, затем диверсанта. Натаскали, догадываюсь, неплохо. Обмануть тебя трудно, но я и не буду пытаться.

Посмотрела прямо в глаза.

– Ты уже понял, я – не юрист. Моя должность, если перевести на немецкий, называется «активный сотрудник». Мне проще не устраивать здесь следственную тюрьму, а позвать Альберта и на пару с ним устроить… Как это у вас называется? Да, потрошение. Несколько часов работы и результат налицо: был красивый мальчик Ко-лья, а стал весьма неаппетитный труп. Здесь бы и прикопали, под камешком. Нельзя!

Последнее слово раскосая выговорила с явным сожалением.

– Поэтому поиграем в следователя. Альберта привлекать не стоит, у него, скажем так, больное воображение, поэтому я буду сразу и добрым, и злым.

Закурив без спешки, затянулась, медленно встала.

– А все остальное зависит о тебя, Ко-лья!

Вышла из-за стола, постояла – и решительно шагнула к вмурованному в пол стулу. Наклонившись, дохнула дымом в лицо.

– Значит, твоя девушка лучше? Зря ты это, сказал, Ко-лья! Я, знаешь, очень впечатлительная.

Красный огонек сигареты оказался возле самой шеи. Кожу опалил жар.

– Ой, извини, поспешила.

Пальцы, расстегнув ворот мундира, скользнули по горлу, опустились ниже.

– Ты меня очень разозлил, Таубе. Кстати, видела твою новую напарницу. Ее зовут Неле, правда? Неужели это она?

Сигарета вновь была возле горла. Лейхтвейс улыбнулся.

– Неле хорошо летает.

Девушка не обиделась – задумалась.

– Нет, Таубе, никто у вас на Земле толком пользоваться ранцем не умеет. Умела Оршич, но она и ваша, и наша. У скалолазов есть «категория шесть». У тех, кто летает…

– «Категория семь», – перебил он. – Будем считать это моим уровнем.

Рената покачала головой.

– Тогда у меня наверняка выше «десятки». Я не хвастаюсь, но летать начала с двенадцати лет… Таубе, у тебя есть только один выход – полное сотрудничество. Жизнь и свободу обещаю, хотя и не на Земле. Что будет в ином случае, я уже намекнула.

«На Земле». Рената сказала об этом уже дважды, явно напрашиваясь на вопрос. Крючок болтался перед носом, однако Лейхтвейс не спешил клевать. В Абверштелле «Кенигсберг» его и в самом деле готовили серьезно.

Пусть подольше смотрит в бездну!

– Скажи своему доброму следователю, Рената, что он болван. Вы похитили военнослужащего Вермахта и намереваетесь оставить его в живых? Германия, между прочим, ни с кем не воюет. Если смогу связаться со своими, за вас возьмется не Абвер, а министерство иностранных дел. Все, конечно, утрясется, но крайней сделают именно тебя, такую красивую.

Горящая сигарета на миг коснулась горла.

– Красивую! Ты сам это сказал, Ко-лья! Но будь по-твоему. Добрый следователь отправился пить сердечные капли. Поговори теперь с тем, кто остался.

Он ждал удара, но вместо этого Рената достала из нагрудного кармана очки. Вернувшись к столу, открыла одну из папок, перелистала страницы. Стеклышки тускло блеснули.

– Начнем, пожалуй, с этого.

* * *

«Таубе Николай Владимирович родился 18 декабря 1917 го-да в городе Санкт-Петербурге (Российская империя). Отец – Таубе Владимир (Вольдемар) Францевич, фольксдойче, офицер Русской императорской армии…»

Руки по-прежнему за спиной. Рената держала бумажный лист перед его глазами чуть косо, приходилось наклонять голову, чтобы поймать взглядом «слепые» машинописные буквы. Шрифт в пишущей машинке был непривычно мелким, читалось трудно. Впрочем, пока все знакомо. Единая трудовая школа, арест отца, детский дом… Лейхтвейс попытался вспомнить собственную автобиографию, продиктованную им машинистке накануне последней командировки. Очень похоже, только чуть иными словами. «…Проходил индивидуальное обучение при Абверштелле „Кенигсберг“ с 1932 по 1935 годы…» А здесь уже ошибка – по июнь 1934-го. Недоработали…

– Что-то не так? – Рената реагировала очень чутко. – Извини, Таубе, чем богаты. Твою разработку начали полгода назад, наскребли не слишком много. Ничего, дополнишь. Главное есть, верно?

…Из трех заграничных командировок указаны две. Нет последней, в Белоруссию, ее сочли настолько секретной, что даже не стали заносить в официальный послужной список. Значит, либо документ старый, либо взят не в Абверштелле, а где-нибудь в неведомом берлинском архиве. Но все равно – очень подробно, агент Лейхтвейс засвечен, словно на рентгеновском снимке. Белые кости, черная плоть…

– Конец карьеры, верно? – девушка подумала о том же. – Это для того, чтобы ты, Таубе, не сомневался. Мы о тебе действительно знаем. Есть еще «объективка» по твоей выдающейся личности, но показывать не стану, чтобы не огорчать. Самолюбив, заносчив, с людьми сходится трудно, компаний избегает, связи с противоположным полом редки и непродолжительны. Там и списочек имеется, очень короткий, правда. Меня он не слишком вдохновил. Какая-то машинистка на десять лет старше да еще замужняя…

Лейхтвейс не дрогнул лицом, понадеявшись, что взгляд не выдаст. Не было никакой машинистки! Точнее, имелась инициатива со стороны немолодой потрепанной воблы, им не оцененная. Никакая это не «объективка», просто набор слухов. Кто-то из сотрудников Абверштелле не вовремя распустил язык.

…Не указана фамилия куратора, нет личного номера, даты принятия присяги, в описании второй командировки ошибка, вместо Румынии названа Венгрия. Трансильванию венгры, конечно, считают своей, но в командировочных документах все написано правильно.

– Выводы сделал, Таубе?

Сделал! Его сдали, но не свои, не из Абверштелле. Скорее всего, кто-то в Берлине, причем не из разведки, а из штабных. Такой мог и нужный приказ переслать в полк.

– Вот и хорошо, – констатировала раскосая. – А теперь еще один документ. Читай, Таубе, только очень-очень внимательно. Курить будешь?

Огонь зажигалки вспыхнул совсем близко, обдав легким духом бензина. Девушка раскурила сигарету и вставила ему в губы. Лейхтвейс, сообразив слишком поздно, мотнул головой.

– Н-не надо!

Сигарета исчезла. Рената, с удовольствием затянувшись сама, дохнула дымом в глаза.

– Если хочешь, будем считать это первым поцелуем.

* * *

«…Взаимное признание де-факто оформлено межгосударственным протоколом от 13 февраля 1934 года. Тогда же было заключено соглашение, согласно которому Государство Клеменция и Германский Рейх договорились о научно-техническом сотрудничестве, что также было оформлено отдельным секретным протоколом. В соответствии с ним в марте месяце следующего, 1935 года германской стороне переданы образцы устройства, названного в протоколе „Прибор особого назначения № 5“. Непременным условием передачи устройства был запрет на любое его использование в военных целях, как на территории Рейха, так и за его пределами. В случае нарушения Государство Клеменция оставило за собой право на адекватный ответ, включая начало военно-технического сотрудничества с иными государствами Европы. Руководство Германского Рейха проинформировано о том, что устройство на тех же условиях получили также Франция, Великобритания, Чехословакия и Австрия…»

4

Колокольчик вновь подал свой медный голос, и служащий почты с явным облегчением провозгласил:

– Его светлость Руффо ди Скалетта!

Князь оказался последним счастливцем на этот день. Зато поименовали с титулом. Получая письма, Дикобраз сообразил, что взгляды всех пришедших на площадь устремлены именно на него, и несколько смутился. Впрочем, жителей доброго города Матеры можно понять. Чем еще развлечешься в этих местах? Он не без опаски ожидал овации, но к счастью обошлось. Толпа, еще пару минут потоптавшись на месте, начала расходиться.

О письмах его предупредил посыльный, пожилой и очень печальный, которому смерть как не хотелось спускаться с горы, а потом на нее же возвращаться. Даже выданная князем купюра не слишком приободрила беднягу. Дикобраз его прекрасно понимал. Последние дни он провел в предместье, ничуть не страдая от невозможности увидеть город. Ежедневную регистрацию вполне заменила посылаемая наверх записка. Но почта – серьезный повод. Князь, собравшись с духом, поправил шляпу перед маленьким зеркалом, что висело в гостиничном холле, и направил стопы знакомой уже дорогой.

Два конверта, оба вскрыты, причем грубо и неумело. Один заклеен заново, второй так и оставлен. Князь невольно поморщился. Читать письма сразу расхотелось, и он положил конверты в карман пиджака. Что в них, он догадывался. Одно письмо из дому от домоправительницы, матушки Джины, женщины умной и не склонной к многословию. Если и намекнет на нечто важное, то весьма тонко, лишь с третьей попытки и поймешь.

Письмо бывшей супруги читать вообще не хотелось.

Обратный путь, с горки – и вниз, был не в пример легче подъема, и князь даже не смотрел по сторонам. Шел, время от времени поглядывая в жаркое белесое небо, думал, вспоминал. Матушка Джина из семьи потомственных слуг семьи Руффо, чуть ли не седьмое колено. Но дети ее уже избрали иную стезю, и сам он, Алессандро Скалетта, в своей ветви – последний. Опустеет старый дом. Может, на слом и не пустят, но обитать в нем лишь призракам.

Попросить, что ли, Кувалду, чтобы открыл там музей? Над входом повесить герб рода Руффо, в прихожей – батальное полотно: берсальеры под командованием героического капрала причащаются спиртом на Пасху 1918 года. Будущий Дуче в центре, верхом на снарядном ящике, бородат и грозен. Он, скромный берсальер Дикобраз, где-нибудь в уголке. А в небе – аллегория Славы с тяжелым лавровым венком в зубах. Чумба-лилалей, чумба-лилалей, чумба-лилалей! Ла! Ла! Ла!..

Мысли витали далеко, среди неясных теней прошлого, и князь даже не сразу услышал негромкое:

– Ваша светлость! Ваша светлость!..

Возвращение с небес на землю не обрадовало. Знакомая узкая улица, утонувшая между серых скал, одноэтажные дома под черепицей – и черные норы в толще камня. Одна совсем близко – справа в двух шагах. Грубо вырубленный в давние-давние годы проем, тень вместо полога, а из тени…

– Ваша светлость! Можно вас?

Прежде чем шагнуть ближе, Дикобраз оглянулся. Пусто между скалами, собаки – и те попрятались от жары. В каменных глубинах все же прохладнее.

– Добрый день! Могу чем-то помочь?

– Можете, ваша светлость.

* * *

Человека он так и не увидел. Лишь неясная тень в темной глубине, ни лица, ни силуэта. Только голос, не слишком молодой, хриплый и неуверенный.

– Вы – его светлость князь Руффо из Рима? Ссыльный? В смысле, интернированный?

Оставалось подтвердить очевидное – и в очередной раз сократить навязшую в зубах «светлость» до «синьора».

Из каменной глубины донесся негромкий вздох.

– А я, стало быть, Клаудио Чедерна. Только никак не синьор, потому как член Коммунистической партии Италии. Три года ссылки с продлением в случае чего.

Князь невольно кивнул. Знакомо! Посочувствовал, однако не слишком искренно. Коммунистов его светлость не жаловал.

– И как вам перспективы классовой борьбы в Матере, товарищ?

– Классы здесь есть, – суровым тоном проговорила тень. – Строго по Карлу Марксу. А вот с борьбой какая-то неясность. Но теоретическую дискуссию мы с вами, синьор, позже проведем, после полной пролетарской победы. Просьба у меня имеется. Не за себя, за парня одного. Мы с ним, извиняюсь, беглые.

Дикобраз вновь окинул взглядом пустую улицу. Стены имеют уши. Оставалась надежда, что камень их лишен.

– Мы не вообще с ним бежали, а с квартиры. И на регистрацию не ходим. Прячемся по норам этим, как, извиняюсь, суслики. А просьба очень простая: напишите в Рим, пусть о нас узнают. Потому как пропадем – и следочка не останется.

Князь даже не удивился.

– А кому сообщить? В министерство внутренних дел? Лично Дуче? Здешний подеста читает всю переписку.

Обещаниям синьора Гамбаротты князь не поверил. Может, и поостережется, но может, и нет, особенно если увидит адрес.

– А пусть за границу перешлют, – предложили из темноты. – А там товарищи организуют кампанию в свободной прессе, чтобы, значит, пролетарии всех стран…

Завершить фразу товарищ Чедерна даже не решился, вероятно, сообразив, что помянутые пролетарии едва ли помогут, даже если и соединятся строго по заветам Маркса.

– Расскажите, что знаете, – вздохнул князь. – А там сообразим.

За черным занавесом молчали. Наконец послышалось неуверенное:

– Я вообще-то, синьор, ничего не видел, врать не буду. Товарищ мой видел, но сейчас он не в кондиции, потому как под впечатлением…

* * *

Чезаре Бевилаква грозно распушил усища.

– Безобразие! Сегодня же зайду на почту и устрою им головомойку! Поверьте, синьор Руффо, никаких распоряжений о пер-лю-стр-а-ц-и-и…

Слово далось с трудом, но бригадир все-таки справился.

– Да, о перлюстрации входящей корреспонденции не было. Это все начальник почты, скучно ему, вот и вскрывает чужие письма. Разберусь, будьте благонадежны!

С писем князь и начал, как только переступил порог бригадирского кабинета. Усача следовало для начала слегка размягчить.

– При моем предшественнике, знаете, и хуже бывало. У многих здешних родственники в Штатах. Пишут – и доллары в конверт кладут. А на почте конвертик-то прощупают… Прошлого начальника почты за это, между прочим, со службы попросили. Новый не ворует, но уж больно любопытен, каналья! Ничего, сегодня же разберусь!..

Дикобраз сделал вид, что поверил. Канальи для того и существуют, чтобы было с кем разбираться.

– А еще, синьор Бевилаква, случилась у меня сегодня одна странная встреча.

Выслушать рассказ товарища Чедерна оказалось не так сложно, пересказать же – куда труднее. Впрочем, бригадир избавил от хлопот, как только услыхал фамилию.

– Чедерна и Тоньяцци! – фыркнул он, махнув в воздухе крепкой ручищей. – Два, извиняюсь, клоуна. Вы с кем, синьор, говорили? С Чедерной, так? А знаете, почему? У Тоньяцци белая горячка. Delirium tremens! Он, как на грудь примет, начинает тараканов по стенкам ловить…

Князь представил себе сырое темное подземелье, низкие каменные своды – и полчища тараканов, перебирающих волосатыми лапками. Они всюду, они везде, они все ближе, ближе, ближе…

– А Чедерна крепок, его и здешняя граппа не берет. Зато с воображением. Что такое мания преследования слыхали? Она и есть, причем в самом высшем градусе. Кто за ними гонялся? Призраки?

Князь невольно смутился. Как там рассказывал товарищ из компартии?

– Напали, как я понял, на Тоньяцци. Сначала белая женщина возле храма, потом двое вроде бы в саванах. Сам Чедерна это, правда, не видел…

– Но предпочел убежать, – бригадир улыбнулся в густые усы. – Синьор Руффо! Я эту публику знаю. Побегают еще дня два, пока не протрезвеют, и придут ко мне каяться. Хотите я их заявления покажу? С прошлого еще запоя остались.

Дикобраз развел руками – крыть было нечем. Синьор Бевилаква, весьма довольный, вновь распушил чудо-усы.

– Вот так и живем! Это Матера, синьор! Привидений тут нет, но вот на улицу после захода солнце лучше не выходить.

– Да, вы говорили, – кивнул князь. – Чтобы без ног не остаться.

– Или даже без головы. Места эти – испокон разбойничьи. Мало ли какие людишки по пещерам здешним прячутся? Днем носа не кажут, а ночью – иное дело. Самое их время!

Поглядев со значением, добавил вполголоса:

– Вы нашего подесту не слушайте. Человек он хороший и политически грамотный, но вот осторожности в нем нет. Мало ли что ночью на улицах бывает? Жить не мешает – и хорошо. Зачем что-то менять? Лучшее, я вам скажу – враг хорошего.

* * *

Возвращался князь уже в сумерках. Улицы Матеры, и без того не слишком многолюдные, опустели. В домах запирали двери, закрывали ставнями окна, даже собаки спешили спрятаться, не дожидаясь близкой ночи. Зато ожили и набрались сил тени, готовые покинуть черные скальные недра и захлестнуть город. Небо оставалось светлым, но внизу уже плавал серый нестойкий сумрак.

Проходя по знакомой улице, Дикобраз свернул к каменной вырубке, где прятались беглецы.

Позвал – раз, другой, третий.

Никто не отозвался.

5

О пришельцах с иной планеты впервые заговорили года два назад. Не о шестиногих синих ракопауках, не о марсианах мистера Уэллса – о вполне обычных людях, сапиенсах одной с нами крови. Лейхтвейс, к тому времени уже успевший отхлебнуть из горькой чаши познания, не удивился и не предался гневу на безответственных болтунов, а разложил на столе газеты и наточил карандаш. Анализ и синтез информации – основа всякой разведки.

Первым делом молодой сотрудник Абверштелле взялся за опровержения. Таковых оказалось много, причем были они двух видов. Голословные, на чистых эмоциях, с рефреном «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда» – эти он пропускал, почти не читая. Смотрел лишь на подписи – журналисты-флюгера, штатные весельчаки-фельетонисты, сектанты, верящие в плоскую землю. По объему немало, по сути же полный ноль, вакуум, в котором грохочут двигатели планетобусов, если верить фантастическим романам.

Серьезных ученых читать было интереснее, однако все их возражения сводились к тому, что современные технологии не позволяют человеку выйти на земную орбиту и тем более достичь ближайшей звезды. О технологиях неземных речь не шла. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! А между тем, среди работников Абверштелле ходили разговоры о том, что образцы инопланетной техники уже вполне доступны, и даже имеются в каталогах некоторых торговых фирм. Речь шла о счетных машинах совершенно нового типа и о неких измельчителях для горных выработок. И то и другое фигурировало в списках того, что следовало непременно достать и переправить в Рейх. Нигде не утверждалось, что техника – инопланетная, однако эксперты, люди серьезные, лишь разводили руками. На Земле такое создать нельзя. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!

В прошлом, 1936 году неведомая планета получила имя – с легкой руки некоего сочинителя книжек о космических пиратах. Аргентина! Возможно, причиной стало популярное танго того же названия. «О Аргентина, красное вино!»

В знойном небе

пылает солнце,

В бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца…

Аргентина, красное вино, покоряла мир.

Танго Лейхтвейсу нравилось, хоть танцевал он не слишком хорошо, однако ни фантастические романы про красную планету, ни «Пульверизатор-измельчитель для особо сложных горных работ» сами по себе ничего доказать не могли. В отличие от синих ракопауков, время от времени мелькавших перед воспаленным взором энтузиастов, инопланетяне с далекой Аргентины старались никому не показываться на глаза. А раз их нет, то и спорить не о чем. Однако информации с каждым месяцем становилось все больше, и молодой разведчик, в очередной раз перелистав газетные страницы, сделал неожиданный для себя вывод. Землян готовили к неизбежному. Когда о пришельцах с Аргентины заговорят правительства, миллионы людей если и удивятся, то не слишком. Привыкли! Инопланетяне – это звуки памятного танго, строчки прочитанных книг, газетные заголовки, разговоры в кафе. Пугаться нечего, лучше в очередной раз прослушать любимую пластинку и закружиться в танце.

А любовь

мелькает в небе,

Волну венчает

белым гребнем,

Летает и смеется,

и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!

Это была лишь теория, не слишком сложная интеллектуальная разминка. Однако ранней весной того же бурного 1936-го Лейхтвейса зачислили в небольшую группу курсантов, которым предстояло освоить «Прибор особого назначения № 5».

…Полевой аэродром в окрестностях Кенигсберга, несколько молодых ребят в летных комбинезонах и синеглазая девушка с другой планеты.

«Пилот-испытатель Вероника Оршич. Буду у вас инструктором, ребята».

* * *

Альберт пришел сразу после ужина, когда молчаливый парень-конвойный унес пустую банку из-под армейских консервов. В железной кружке еще оставался чай, и Лейхтвейс неспешно его допивал, благо на этот раз заварки не пожалели. Он еще успел подумать, что настоящие профессионалы начали бы допрос именно сейчас, чтобы растянуть его на всю ночь. Днем же арестанту спать не положено, значит, к следующему допросу подследственный станет куда как сговорчивее. Методика старая, опробованная в деле и очень надежная.

Дилетанты!

Стальная дверь провернулась на шарнирах неожиданно тихо. Когда Лейхтвейс оглянулся, Альберт-скалолаз уже перешагнул порог.

– Привет, Николас!

Не улыбнулся, но руку протянул. Пленник не стал возражать, в конце концов, они не ссорились, удар в висок – обычные издержки профессии. Скалолаз, вероятно, подумал о том же. Прикоснулся пальцем к повязке (доктор нанес визит как раз перед ужином), вздохнул виновато.

– Извини!

Подумав немного, добавил, медленно цедя слова:

– Не рассчитал… А химию нельзя… Могли бы не откачать.

Воспитанник Карла Ивановича понимающе кивнул. В голливудских фильмах жертву усыпляют хлороформом, но это лишь кино – в реальности человек заснет не раньше, чем через десять минут. Есть средства и посильнее, но они-то и опасны.

Лейхтвейс оглянулся. Пригласить гостя некуда, угостить нечем. Разве что кусочком сахара – от вечернего чая остался. Альберт, кажется, понял, кивнул в сторону койки.

– Присядем?

Устроившись, достал пачку незнакомых сигарет, взглянул с вопросом. Таубе пожал плечами – не он тут главный. Гость извлек одну, покрутил в пальцах. Не закурил, обратно спрятал.

– Планер? Почему не в училище?

Лейхтвейс мысленно перевел сказанное. Задумался.

– Может, еще и поступлю. Но – не мое, не люблю моторы. Они в небе какие-то… лишние.

То, что сотрудник Абвера в своей судьбе не волен, говорить не стал. И так понятно. Альберт кивнул и внезапно улыбнулся:

– Челнок.

Поглядел с интересом, мол, понял ли и на всякий случай уточнил:

– Ракетоплан… Земля – орбита…

Правая ладонь мягко воспарила вверх, рассекая воздух. Лейхтвейс, проследив за полетом, удивился.

– А на орбите что?

Гость покачал головой, но все-таки ответил:

– Посмотри сам… Небо черное… Звезды – смотреть больно… Возвращаться не хочется…

Помолчал и добавил, столь же равнодушно цедя слова:

– В живых не оставят… Тебя… Приказ… Показания зафиксировать – и без следа… Исчез… Я – не убийца… Пилот…

Лейхтвейс ничуть не удивился – разве что тому, что рассказали. Но тут же вспомнил: следователь добрый, следователь злой. Сейчас наверняка бежать предложит – на ракетоплане. Однако Альберт заговорил совсем о другом.

– Рената… Хорошая девушка… Летает хорошо… Хочет в начальники… Похитить… Ее идея… Я предлагал поговорить… С тобой… Убивать не на войне – нечестно… Рыцарский кодекс…

Повернулся, взглянул в глаза.

– Ты – не нацист.

Это был не вопрос, и Лейхтвейс решил промолчать. В Гитлерюгенд он вступать не стал, в НСДАП не просился, но и в антифашизме не замечен. И служит не на молочной ферме.

– Рейх – зачем тебе? Тебя хвалят… Ценят… Пилот-испытатель Вероника Оршич… Знаешь?

Следовало молчать и дальше, но он все-таки не сдержался.

– Мой инструктор. А что с ней?

Два пальца поверх двух других. Решеточка… Затем ладонь-ракетоплан вновь воспарила вверх, на невидимую орбиту.

– Пожизненно… Нарушение присяги… Сейчас – объект Транспорт-2… Недалеко… Скоро переведут… Очень далеко… Могу подробно…

Гость явно ждал ответа, но Лейхтвейс отвернулся. Что такое вербовка он знал, но лишь в теории. На практике все выглядело мерзко. Докопались, вынюхали!..

Альберт, поглядев на дверь, добавил еле слышным шепотом:

– Многие возмутились… Неправильно… Не предавала… Оршич – герой… Есть группа… Несколько человек… Пилоты… Если хочешь… Подумай…

На какой-то миг он поверил, потому что очень хотелось. Но потом горько усмехнулся. Как все просто! Жизнь – и любимая девушка.

«Искушение! Такого, как вы, легче соблазнить. А вам самому – соблазниться».

Альберт не торопил. Вновь достал из пачки сигарету, однако на этот раз закурил. Затягивался неспешно, смакуя каждый глоток дыма. Смотрел же в сторону, словно опасаясь спугнуть. Можно молчать и дальше, но Лейхтвейс вспомнил разговор с куратором. «Даже в нашем аду есть строгие правила».

Адекватный ответ… Ему попытались заглянуть в душу.

Дилетанты? Будем воспитывать!..

– Оршич… Жалко ее, конечно. Только с налету не выручить, не дураки же они там, на вашем Транспорте-2! Доложу командованию, может, что и придумают, в очередной межгосударственный протокол впишут. Она у Геринга служила, а Толстый Герман своих не сдает.

Повернулся, поймал взглядом взгляд.

– Знаешь, Рената действительно очень хорошая девушка. Красивая! Мне такие нравятся.

Гость словно не услышал, но что-то на невыразительном лице дрогнуло. Самую малость, как будто от легкой боли.

– Мы с ней сегодня впервые поцеловались. Ты не против?

Сигарета упала на пол. Альберт встал, закусил губу, Лейхт- вейс же не сдвинулся с места. Выходит, не ошибся. Рената хочет в начальники, а этот парень – обычный исполнитель. Двадцать пять лет, а все на подхвате. И ко всему еще зануда.

– Я и не хотел, если честно. Но, знаешь, правило такое есть: если девушка в твоем присутствии закурит, значит, не прочь.

…Эту премудрость Коля Таубе узнал еще в детском доме. Тогда посмеялся, а вот сейчас пригодилось.

– Рената… Моя девушка…

Лейхтвейс встал – и вовремя, чтобы встретить удар. Правой перехватил занесенную руку, закрутив против часовой, вцепился левой в кисть.

Рывок…

– В следующий раз сломаю.

Альберт отошел на шаг, оскалился.

– Убью!

И кинулся, не глядя.

6

Возле каменной кладбищенской ограды жара стала совершенно невыносимой. Небо, потеряв цвет, казалось огромным серым одеялом. Ни ветерка… К ржавому, давно не крашенному металлу ворот страшно и прикоснуться. Князь вспомнил Данте и очень захотел в Первый круг, там, по крайней мере, прохладно.

Здесь – город Дит.

За воротами все то же: долгие ряды могил, часовня, высокий старый кипарис – и безмолвная собака в его тени. Джакоппо-могильщик куда-то сгинул, но Дикобраза это ничуть не смутило. Не к нему шел.

За раскаленное железо он все-таки не взялся. Поглядев сквозь прутья, щелкнул пальцами и, дождавшись пока пес лениво поднимет голову, негромко поинтересовался:

– Воешь зачем?

– Да как ему не выть-то, ваша милость?

Князь отшатнулся – Джакоппо уже стоял возле ворот, лицом к железной решетке. Вблизи он смотрелся заметно старше: выдубленное солнцем лицо в глубоких морщинах, бесцветные слезящиеся глаза, сухие серые губы. Соломенная шляпа сбилась на нос, прикрывая седые брови.

– Служба у него, ваша милость, непростая – стариканов стережет. А они разные бывают, какие тихие, а какие совсем наоборот, так и норовят из-под земли выглянуть. Глаз да глаз нужен.

Дикобраз понимающе кивнул.

– Сторожевая, значит. А мне сказали, что стариканы ваши прямо по улицам бродят. Не уследили, выходит?

Соломенная шляпа дрогнула, громко клацнули желтые зубы.

– Которые на улицах – еще не мои, ваша милость. В городе те, что срок еще не отбыли, потому как флаг у дома не сгнил. Но они тихие, молчат себе – и ждут, никого не трогают. А еще заброды всякие имеются, но за этих я не ответчик. Мои же все здесь, хотите – пересчитайте, у Джакоппо в хозяйстве всегда порядок.

Словно подтверждая его слова, собака от души зевнула. Могильщик меж тем извлек из-за пазухи глиняную трубку и принялся неспешно ее набивать. При этом левый глаз продолжал внимательно следить за гостем. Князь решил перейти к делу.

– Мы с вами соседи, я тут рядом, в гостинице квартирую. Там есть кухня, и я договорился, чтобы всякие остатки для вашего пса откладывали. Обещали брать недорого. Приходите каждый вечер, после ужина.

Теперь уже на гостя смотрели оба глаза, но князь не смутился.

– Может, выть меньше будет. А то ночью не уснешь.

Левый глаз внезапно подмигнул.

– Не уснешь? Нет, ваша милость, не уснешь – это совсем другое. Вот стариканы за ограду полезут, тогда уж точно спать не захочется. За объедки спасибо, ваша милость, сразу видно, что хозяин в Матеру вернулся.

И вновь клацнул зубами. На этот раз трубку удалось не только набить, но и раскурить. Из-под шляпы заклубился сизый дым.

– А не хотите, ваша милость, местечко присмотреть? Оно, конечно, вам по чину в соборе нашем лежать положено, но не советую…

Затянулся от души и пояснил:

– Компания уж больно плохая. И тесно очень, а здесь – простор, можно сказать, благодать.

Дикобраз порадовался, что может любоваться благодатью через толстую железную решетку.

– А почему тогда собака воет?

Могильщик, сняв шляпу, сунул трубку в рот и принялся чесать затылок. Наконец, невесело вздохнул.

– Воет почему? Иному бы сказал, что от собачьей своей природы. Но вы, ваша милость, вроде как наш законный, наследственный, так что вам можно. Ссорятся стариканы! Что ни ночь, то начинают, прямо хоть за лопату хватайся. А почему? А потому, что порядок должен быть, свои со своими лежат, чужаки – с чужаками, особенно если подселяют не в срок. Говорил я, объяснял, так не слушают.

– Стариканы? – не понял князь.

Джакоппо фыркнул:

– Если бы! Со стариканами у меня разговор короткий. Лопатой – и обратно прикопать. Другие… Не верят мне, смеются, мол, стариканам уже все равно. Если бы! Так зайдете, ваша милость? Есть тут местечко слева от часовни, оцените, примеритесь, значит.

Дикобраз невольно удивился. Только что была жара, а тут словно морозом ударило.

– Спасибо, синьор, как-нибудь в следующий раз… А скажите, белая женщина возле храма – это из ваших стариканов? В смысле… э-э-э… старушенций?

– Белая? – могильщик дробно рассмеялся. – Не старушенция это, а баловство. С ней даже лопаты не надо, в челюсть двинуть – и весь разговор.

Долгий протяжный вой… Кажется, у пса имелось по этому поводу особое мнение.

* * *

– Сценарий? – Глория Свенсон, заглянув князю через плечо, окинула взглядом густо изрисованный бумажный лист. – Ты у меня трудяга, Сандро! Только, пожалуйста, пиши проще. Люди приходят в кинотеатр не для того, чтобы решать головоломки. Им требуется только…

– …Герой, Героиня и Любовь, – согласно кивнул Дикобраз. – Уже усвоил. Основной наш зритель – секретарши и горничные. А если нужен Злодей?

Актриса поджала губы.

– С этим осторожнее, нельзя делать его значительным и ярким. Всегда есть риск, что Злодей станет главным героем, и тогда положительные персонажи станут никому не интересны, он просто вытеснит их из кадра. Фильм развалится, все будут помнить только негодяя.

Князь взял ее за руку, поцеловал пахнущую духами ладонь. Свенсон слишком умна для своего ремесла.

– К сожалению, получается именно так.

Злодей, он же негодяй, был ярок и значителен. Хуже – он и стал Героем, причем не только для секретарш и горничных, соблазнялись люди и куда более серьезные. Положительные персонажи, вытесненные пинками из кадра, прятались по глухим углам – или уезжали за кордон, в тот же Голливуд.

Бывший капрал Кувалда уверенно побеждал.

– Но, знаешь, Глория, я все-таки попытаюсь.

После поражения Авентинского блока, князь некоторое время надеялся, что настоящая борьба только начинается. Слишком все было наглядно – несколько десятков безоружных людей, не применяя насилия, подтолкнули Дуче к пропасти, к Тарпейской скале. Не хватило малого, всего лишь небольшого толчка, чтобы отправить Дуче и его фашизм в бездну. Так, по крайней мере, казалось. И только через год, после второго ареста, Дикобраз понял, насколько не прав. Сопротивление началось – и кончилось, в Италии стало тихо, словно в могиле. «Коричневые рубашки» победно маршировали по площадям, а прежние оппозиционеры даже не молчали, а радостно орали хором: «Вива, Дуче!» И это был даже не страх, нечто худшее. Слабая и беззащитная Италия, подобно стае павианов, всегда уважала чужую силу. Кувалда, телом и духом крепок, доказал свое право быть первым обезьяньим самцом. Даже самые бескомпромиссные невольно задумывались о том, что без вожака станет хуже.

«Фашио» – пучок прутьев, перевязанный прочной веревкой, перестал быть только символом на значках и знаменах.

Все это князь понял еще в Италии, однако, оказавшись за границей, узнал и нечто более печальное. Фашизм выходил из моды, люди наконец-то начали различать футуристов и разбойников. Даже политики при всем их цинизме открещивались от «фашио», слишком уж мерзким духом несло от связки прутьев, издали очень напоминавшей веник. Очень многие соглашались с тем, что фашизм конечно же плох.

Фашизм – но не Муссолини.

– Бенито – не джентльмен, – сказал князю канцлер британского казначейства Уинстон Черчилль. – Я никогда не приглашу его на партию в поло. Он вульгарен, мерзок, а порою просто смешон. Но именно такой нужен сейчас вашей стране. Дуче сделал почти невозможное – создал стабильное государство, Европе больше не нужно бояться того, что Италия развалится или там начнется революция. Дьявол его раздери! Этот парень справился даже с Коминтерном! Италию наконец-то начали принимать всерьез, теперь она страна, с которой можно договариваться. Я сочувствую вам и вашим друзьям, князь, но иметь дело буду именно с Муссолини, пусть мне это будет стоить лишней сотни лет в адском котле.

Страшный и ужасный Коминтерн на своих конгрессах проклинал фашиста Муссолини, но руководство СССР было вполне согласно с Уинстоном Черчиллем. Отношения с Италией улучшались с каждым годом, развивалась торговля, а затем Дуче без особой огласки начал строить корабли для большевистского военного флота. Фактически единственным противником итальянского лидера оставался бывший ефрейтор Адольф Гитлер, которого бывший же капрал невзлюбил с первого дня, посчитав жалким подражателем. Однако идею Антигитлеровской коалиции никто не поддержал, и два младших офицера предпочли в конце концов договориться на костях раздавленной Рейхом Австрии.

Капрал Кувалда возвышался над Апеннинами тяжелой нерушимой скалой, с каждым годом становясь все сильнее. Иные страны его терпели, иные считались, а те, что помельче, начинали откровенно бояться.

– И все-таки Злодея можно победить, – молвил князь, рисуя очередной квадратик. – У него есть враг, страшный и беспощадный, его спутник и вечная тень.

– Ты прав, Сандро, – Свенсон, пододвинув стул, присела рядом. – Враг Злодея – это он сам. Рано или поздно Злодей ошибется, и тогда все свершенное на него и обрушится. Но такое не снимешь в кино. Нашим зрителям нужны сражения, подвиги, герои – и большая любовь.

Дикобраз отложил карандаш, погладил женщину по теплой щеке.

– Ничего не поделаешь, Глория. Значит, у моего фильма не будет зрителей.

7

Первый удар пришелся в нос, не слишком болезненный, но очень обидный. Следующий по щеке, затем снова по носу, со всей силы – до легкого хруста и соленой крови во рту.

Рената помахала в воздухе ушибленной рукой.

– Осознал, Ко-лья? Или добавить? Это, как ты догадываешься, еще не интенсивный допрос, это тебе за твой длинный поганый язык.

Руки скованы за спиной, не ответишь. Да и не стал бы марсианин драться с девушкой. Не в бою…

– Значит, именно такому тебя в Абвере учили? Людей стравливать?

Раскосая, повертев ладонь перед глазами, коснулась пальцем пятнышка крови, чуть подумала – и слизнула языком.

Улыбнулась.

– А вообще-то ты молодец, Альберта еще учить и учить. Плохой из него разведчик. Только, знаешь, Ко-лья, за слова положено отвечать.

Подошла ближе, сбросив с лица ненужную улыбку. Наклонилась. Поцеловала в губы.

– Давно хотела! Еще в тот день, когда мы с тобой познакомились… Ладно, сейчас вытру тебе кровь с лица, и будем работать.

– У тебя тоже кровь, – подсказал Лейхтвейс. – Ты сейчас, Рената, на вампира похожа.

Девушка, вынув из ящика стола зеркальце, всмотрелась, затем облизнула окровавленные губы.

– А мне нравится.

* * *

Кровь вытерта, лицо вымыто мокрым вафельным полотенцем. Она курит, он – нет. Руки по-прежнему скованы – надежно, не шевельнуть.

– Я же тебе говорила, Ко-лья, мы не профессионалы. Это тебя в шпионы готовили, а мне больше летать нравится. Когда приказ получила, чуть не отказалась. Захват это одно, допрос до результата – совсем другое. Но мне объяснили, и дала согласие. Такие, как ты, Ко-лья, уничтожают то, к чему мы, обитатели Клеменции, готовились не одну сотню лет.

Девушка берет свой стул, ставит рядом с тем, что вмурован в пол.

Садится. Сигарета в пальцах.

– На вашей… На нашей общей Земле тогда был XIII век. Мои предки, «чистые», не смогли победить в открытом бою. Однако наша святыня позволила многим спастись. Сначала они ушли в Монсальват, что в Пиренейских горах, а потом им открылась дорога на иную планету. Много поколений выросло на Клеменции, но Землю мы не забывали. Она погрязла в грехе, утонула в крови и нечистотах, но все-таки это наша Родина. Ее посещали лишь разведчики, с властью, которая не от Бога, разговаривать не о чем.

Девушка подносит сигарету к губам того, у кого скованы руки. Он молча качает головой.

– Табак, Ко-лья, мы привезли с Земли. Сотню лет он был под строгим запретом, но потом у нас многое начало меняться. Новая власть не только разрешила курение, но и организовала плебисцит о начале контактов с Землей. Большинство высказалось «за». И вот мы здесь, пока еще тайно. Ваши же правители не хотят, чтобы люди узнали о Клеменции. Почему – думай сам.

Она умолкает, ожидая ответа. Он долго молчит, наконец окровавленные губы вздрагивают.

– Ты действительно с другой планеты, Рената? Ты слишком…

– Земная, – с улыбкой подхватывает она. – Я здесь уже не первый год, Ко-лья, успела адаптироваться. Нас на Земле не так и мало, причем почти все – с разрешения ваших правительств. Мы идем вам навстречу практически во всем, согласились не рассекречивать контакты, передали кое-что из современных технологий, прислали инструкторов. Мы готовим воссоединение человечеств, понимаешь? А чем отвечаете вы? За всех не говори, скажи о себе, Ко-лья. Ты убил контр-адмирала Грандидье, его жену и еще двух человек. Кстати, именно Грандидье организовал программу полетов во Франции, под его руководством испытывали наши ранцы. Германия и Франция, насколько я знаю, дипломатические отношения пока не разрывали, не так ли?

Девушка смотрит прямо в глаза. Взгляда он не отводит.

– Адекватный ответ.

Она согласно кивает.

– Верно. Два французских диверсанта убили Рейнхарда Гейдриха. Вы ответили. Это война, Ко-лья, причем начали ее не правительства, а спецслужбы. И стало это возможным исключительно благодаря нашим ранцам. Жаль! Земляне еще не доросли до высоких технологий, они все превращают в оружие. Поэтому мы вмешались. Войну надо остановить – и мы ее остановим. Даже ценой нескольких жизней, если это будет нужным. Ты понял, Ко-лья?

Он отвечает сразу, почти не думая:

– Понял. Вербовочная беседа. Долго готовилась?

Девушка кладет ладонь на его губы.

– Отнесись серьезно. Шутки кончились, Ко-лья.

Убирает ладонь, достает новую сигарету из пачки, берет со стола зажигалку.

Щелк!

* * *

– Полное сотрудничество, Ко-лья, полное! Для начала – подробный отчет о всех твоих командировках, где использовался ранец. Я уже поняла: наш список неполный, вот и добавишь, что надо. Все случаи использования ранца в военных целях, включая обычную разведку. Потом о других, ты же не один летаешь? Мы предъявим эти данные руководству Рейха и потребуем полного запрета на использование наших технологий в Вермахте и Люфтваффе. Если нет, найдем, чем ответить. Мое руководство уже предупреждало Геринга, он нас не послушал. Что ж, мы передали два образца Советскому Союзу. Если так пойдет и дальше, русские получат не только ранцы. Но это высокая политика, а ты подумай о себе, Ко-лья. Если хочешь, и обо мне тоже. Мне двадцать лет, и я еще никого не убивала. Не хочу, чтобы первым стал именно ты. Быстро не получится, Альберт будет с тобой работать основательно, от души. А мне придется смотреть. Не хочу! Тебя ничто не связывает с Рейхом, Ко-лья, нацисты тебе чужие. На Клеменции сможешь все начать заново. Что ты любишь больше всего? Летать? Или ты не так прост, красивый белокурый парень? Следующая моя командировка будет к русским, в СССР. Хочешь, полетим вместе?

Подумай! Убьет тебя Альберт, но контрольный в голову придется сделать мне. В твой стриженый висок, чуть-чуть выше уха. Сейчас я тебя туда поцелую…

* * *

После занятий маленький автобус увез всех желающих в ближайший городок. По случаю субботы командование предоставило бесплатные билеты на новую мелодраму студии UFA.

…Он влюбился в горничную и женился на ней, но коварная разлучница готовит месть, распуская грязные сплетни. О горе! Сраженная клеветой, горничная уже готова выпить купленный в аптеке яд, и у него есть только три минуты, чтобы добежать и спасти…

– А вы, Николас, почему не поехали? Не любите студию UFA?

Инструктор Вероника Оршич, проводив взглядом удаляющийся автобус, достала из пачки очередную сигарету. Дымила она много и часто, подавая дурной пример некурящим курсантам.

– Kultpohod, – поморщился Таубе. – Я лучше, фройляйн инструктор, книжку почитаю. А если ранец освободится, попрошу оформить внеочередной полет.

Оршич на малый миг задумалась.

– В чужую жизнь я обычно не вмешиваюсь, но вы, Николас, ведете себя как-то… неправильно. Вам только восемнадцать. Ни с кем не общаетесь, не дружите, даже в кино не ходите. Книги и небо – это две вселенные, понимаю. Но рано или поздно приходится возвращаться на землю.

Он смутился, но ответил твердо и четко, глядя в ее синие глаза:

– А не стану возвращаться.

Глава 6

Проверка

Вечерние новости. – Шарманка и гривенник. – Экскурсия. – Престранное происшествие. – Эскадрон смерти. – Москву не проехать. – Крестный отец. – Секретная часть

1

Джузеппе Гамбаротта принял должный вид. Плечи под дорогим сукном вразлет, брови к переносице, на лице – суровость, в глазах – тяжелый служебный долг.

– А известно ли вам, синьор Руффо, что некие обстоятельства требуют вашего немедленного переселения в город? Оные обстоятельства я, как лицо официальное, считаю непреодолимыми, о чем вам и сообщаю, причем со всей ответственностью!

Князь внимал молча, решив пока спрятать характер. Подеста подготовился основательно, не только надев новый костюм, но и украсив служебный кабинет очередной фотографией Дуче в золоченой рамке. Под нею и стоял, явно напрашиваясь на сравнение.

– Посему вы, синьор Руффо, проведете эту ночь в помещении, вам отведенном согласно моему специальному распоряжению, завтра же мы совместно решим вопрос о месте вашего проживания.

На гору, в помещение муниципалитета, князя препроводили двое карабинеров – один шел спереди, прокладывая путь, второй держался сзади, в двух шагах. Обошлось без наручников, однако вид служивые имели весьма суровый.

– Есть ли у вас что сказать по поводу вышеизложенного, синьор Руффо?

Князь вновь предпочел помолчать, зато посмотрел очень и очень внимательно. Не на подесту – на фотографию над столом. Слышишь, капрал? Обижают твоего берсальера!

– Не намекайте! Я сам ему напишу.

Синьор Гамбаротта поморщился и грузно опустился на стул, разом теряя все свое величие.

– Хотите кофе? Я бы с вами выпил, но сердце чего-то пошаливает. А переночуете вы у меня дома, я уже комнату велел подготовить… Садитесь, синьор, разговор предстоит не слишком приятный.

Дикобраз повиновался, догадавшись, что причиной всему не его скромная личность, а нечто иное. Не слишком приятное.

– Исчезли еще двое интернированных, Чедерна и Тоньяцци. Оба – коммунисты. Искали два дня, тщетно. Второй случай за год, причем в прошлый раз тоже были «красные». Скоро в Риме решат, что я организовал в Матере эскадрон смерти.

Князю вспомнились распушенные усы бригадира Бевилаквы. «Побегают еще дня два, пока не протрезвеют…»

Добегались.

– Карабинеры все осмотрели. Матера – маленький город, жители все примечают. Чедерна и Тоньяцци прятались в старой вырубке, однако ночью исчезли. Не сбежали – внизу их не видели.

Дикобраз чуть было не спросил про автомобили. В Матере их четыре, считая с карабинерским автобусом.

Сдержался. В сыщики его пока не звали. А вдруг интерно и в самом деле скрылись из города от греха подальше?

– Мы все проверили, – понял его синьор Гамбаротта. – Бригадир со своими людьми проехал по дороге до самого перевала, опросил окрестных пастухов. По моему приказу осмотрели все пещеры в городе и ближайших окрестностях. Бесполезно! И что самое ужасное, это не первый случай и не второй. Люди начали пропадать четыре года назад.

Князь улыбнулся.

– И вы думаете, я тоже могу исчезнуть?

Вместо ответа подеста выразительно взглянул на фотографию Кувалды. Дикобраз понимающе кивнул.

– Да, может не одобрить. Мы, конечно, с ним в ссоре, но Дуче не любит, когда решают за него… Однако, синьор Гамбаротта, с чего вы взяли, что я не могу исчезнуть непосредственно в городе? И не один я, вы тоже не застрахованы.

Подеста невольно вздрогнул.

– Вы – лицо официальное, но, рискну заметить, исключительно в дневное время. Ночью городом правит кто-то другой. Разве я не прав?

Вместо ответа Джузеппе Гамбаротта громко и выразительно засопел. Князь подошел ближе, понизил голос:

– Если меня утром хватятся, это, конечно, нехорошо. Но есть вариант худший – я исчезну прямо из вашего дома. Вы, синьор Гамбаротта, не только не контролируете город, но даже не знаете, что в нем происходит. Один наш усатый знакомый считает, что менять ничего не надо. Лучшее – враг хорошего! Только вот ничего хорошего я пока не вижу.

Хозяин кабинета отвечать не стал. Кинул взгляд в чисто вымытое окно, помолчал с минуту. Наконец, решительно тряхнув головой, открыл средний ящик. На стол легла тяжелая кожаная кобура. Подеста вынул пистолет, показал гостю.

– В оружии разбираетесь?

Князь пожал плечами.

– Я – мирный человек, синьор Гамбаротта. То, что это Glisenti модели 1910 года знаю только потому, что такой был у нашего лейтенанта. Самовзвод, семь патронов, слабая рамка. И чистить неудобно.

Подеста кивнул.

– Совершенно верно. Сегодня ночью прогуляюсь по улицам, погляжу, что и как. Сам, без охраны, чтобы наших призраков не распугать. Может, что-нибудь и пойму.

Дикобраз оценил. Храбрых людей он привык уважать.

– Мы прогуляемся, синьор Гамбаротта. Вместе! Помните, вы обещали экскурсию? Только вначале мне бы очень хотелось послушать вечерние новости.

* * *

– …Новая итальянская мирная инициатива активно обсуждается во всех столицах Европы! – надрывался диктор. – Добрая воля Дуче покорила сердца миллионов и миллионов!..

– Можете выключать, – вздохнул князь. – Больше ничего интересного не будет.

Подеста повернул верньер, и в комнате наступила тишина. Князю внезапно подумалось, что кладбищенскому псу самое время завыть. Прислушался… Нет, слишком далеко!

– Не понимаю! – растерянно проговорил подеста. – Мы отдаем испанцам Балеарские острова? Зачем? Год назад Дуче заявил, что исторически они всегда были частью Италии. А теперь почему-то возвращаем. Странно!

– Передаем под испанскую гражданскую юрисдикцию, – уточнил князь. – Точнее, под власть генерала Санхурхо, и то не сейчас, а когда сложатся благоприятные обстоятельства. Наш флот, как вы слышали, пока остается на островах – ради обеспечения безопасности, то есть базы нам оставляют. В ответ Санхурхо дал согласие на размещение итальянских войск в Валенсии. Надо бы послушать Лондон…

Подеста нахмурился.

– Это, синьор Руффо, было бы крайне непатриотично. Да! Особенно учитывая то, что я не знаю английский. Лучше признавайтесь прямо, какую новость вы ждете?

Портрет Дуче имелся и здесь, в личном кабинете подесты на его квартире. Князь поглядел на суровый лик вождя.

– Представьте себе, жду. Но эту новость сообщат первой. В чрезвычайном выпуске.

Джузеппе Гамбаротта тоже взглянул на портрет.

Поморщился.

– Будем считать, я понял вас правильно. Вы, конечно, имеете в виду очередную великую победу Новой Италии… Синьор Руффо! Вы же умный и образованный человек, откуда это неприятие?.. Хуже – ненависть? Чем наш порядок вас не устраивает?

Дикобраз шагнул к подоконнику, взглянул в подступившую к самым стеклам тьму.

– Может быть, после нашей прогулки ответ будет не нужен.

Подеста промолчал, но, как будто случайно, прикоснулся к висевшей на поясе кобуре.

Вышли через черный ход, чтобы не тревожить домашних. Князь первым шагнул на старые вытертые камни маленького, утонувшего в темноте дворика. Вдохнул поглубже чистый ночной воздух и внезапно замер.

Собачий вой! Далеко, на самой грани слышимости.

Ссорятся стариканы. Так и норовят из-под земли выглянуть!

2

То, что воду в камере отключили, Лейхтвейс понял, когда попытался смыть остатки засохшей крови на подбородке. Повернув кран, послушал негромкое злое шипение, закрыл и прикинул, чего ждать дальше. Наверняка вечернего чая не будет, как и утреннего. Не слишком тонкий намек на то, что все хорошее кончилось. Альберт будет работать основательно, от души, а Рената смотреть и сокрушаться. Но только в мыслях, потому как от его выбитых зубов зависит будущее воссоединение человечеств.

Лейхтвейс присел на железную койку и в который раз, но уже с совсем иным настроением, оглядел камеру. Койка, кран, рукомойник, железный унитаз, кружка, миска и ложка, одеяло. Негусто. С чего начнем? С ложки?

…Новая, из нержавеющей стали, знакомое маленькое клеймо на ручке, там же два отверстия и след от крепежа. Определенно не с другой планеты. Вермахт… Такие начали выпускать в прошлом году, причем в комплекте с вилкой. Крепеж – это для котелка, откуда ее скорее всего и сняли. На что годится?

Герои и злодеи из детективных романов умудрялись наточить этот полезный предмет до бритвенной остроты – к примеру, о ту же койку или о каменную стену. Получится? Едва ли, времени мало, а нержавейка не слишком податливый материал. Однако ложка и без того тонка, за бритву не сойдет, а вот за отвертку в самый раз, если, конечно, найдется подходящая резьба.

Миска – старая алюминиевая, чуть ли не из собачьей конуры. Можно метнуть во врага, если попадет в нос, будет больно. Еще один вариант – накинуть на вражью голову одеяло и устроить «темную», как в детском доме.

Он вновь пробежался взглядом по каменному узилищу. Что еще здесь есть? Лампочка под потолком за железной сеткой – и дверь. До лампочки не дотянуться, дверь не выломать, потому как тяжелая и стальная. Всем хороша, кроме одного – не тюремная, без глазка и окошка. Можно весь вечер показывать язык охране, и не заметят.

Инвентаризация была бы неполной без самой охраны. Двое, причем одни и те же, нелепая синяя форма, словно с маскарада – и вполне реальные пистолеты на поясе. Кобура настоящая, не самоделка, однако не из Рейха, на польскую похожа. Оружие парни ни разу не вынимали, кобуры не расстегивали. Нужды нет, их двое – он один.

Что еще?

А еще консервы, что приносят каждый день. Но с ними Лейхтвейс разобрался сразу. Бумажные наклейки содраны, но сами-то банки остались!

Одежда, его собственная форма горного стрелка… Ее приносят каждое утро, однако без кепи, ремня и обуви. Последнее весьма разумно, тяжелый ботинок в умелых руках ничем не хуже миски. Нет, определенно лучше!

Увы…

Лейхтвейс прилег на койку, провел ладонью по разбитой до кровавой корки губе. Шутки кончились, ребята! Превращаться в котлетный фарш совершенно не хотелось. А еще парень и в России очень не любил, когда его пытались напугать.

Хватит, отбоялся!

Он закрыл глаза, оставляя мир по иную сторону темной непроницаемой завесы. Итак, пару часов поспать, дав охранникам время расслабиться, потом подъем и пара часов ударного труда. Затем снова отдых, чтобы нервы успокоились и – «нас утро встречает прохладой».

Лейхтвейс вспомнил напарницу-Цаплю, улыбнулся. «…И еще современная, про кудрявую, которая не есть очень рада совсем».

Порадуем кудрявую?

* * *

…Когда внизу заиграла шарманка, Коля уже был готов. Старый царский гривенник зажат в ладони, кобура пристегнута к поясу. Табельный Borchardt-Luger, девять патронов – девять смертей.

Соскочил с подоконника, поправил горное кепи…

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел.

Вниз!

Во дворе было людно, знакомец к знакомцу. Вся его курсантская группа, живые и мертвые, офицер из белорусского леса, Цапля при ранце, но почему-то без очков, скалолаз Банкенхоль и даже гауптфельдфебель Шульце. Карл Иванович, куратор и гумилевский герой, выглядывал из окна первого этажа. Заметил – махнул рукой.

Вероники Оршич нет – и не будет. Синеглазая девушка очень далеко…

А старший сын – старик седой

Убит был на войне:

Он без молитвы, без креста

Зарыт в чужой земле…

Девочка в сером платье с маленькой смешной сумочкой на плече пела негромко, но очень выразительно, слова старой песни кружили над двором, словно желтые осенние листья, падали на плечи, скользили по лицу. Но в какой-то миг Лейхтвейс без всякого удивления понял, что песня неведомым образом перетекла в другую, тоже очень знакомую. Только она совсем не для шарманки – и не для старого петроградского двора.

Перед казармой

У больших ворот

Фонарь во мраке светит,

Светит круглый год…

Жаркий летний день исчез, сменившись зыбкой сентябрьской прохладой. Острые желтые листья устилали землю, пропал двор, и все, кто был во дворе. Не стало и девочки, перед ним – незнакомая очень красивая женщина в длинном светлом платье от Мадлен Вионне с тяжелым колье на высокой шее. Прическа под Бэт Дэвис, чужое странное лицо, очень знакомые глаза…

Обе наши тени

Слились тогда в одну,

Обнявшись, мы застыли

У любви в плену.

Каждый прохожий знал про нас,

Что мы вдвоем в последний раз…

Монетку, серебряный гривенник, Лейхтвейс все-таки успел бросить – в никуда, в черный разверзшийся под ногами водоворот.

– Никодим! – негромко позвал памятный голос. – Никодим!..

Он попытался вспомнить свое имя. Не успел.

3

Прошло не более получаса, но князь уже смирился с судьбой. Кончено! Заблудились, да так, что ввек не вернуться. Камень слева, справа тоже камень, и под ногами он, неровный, в трещинах и выбоинах, словно морское дно. Как только темный силуэт соборной кампанилы исчез за спиной, воды города-океана, неслышно подступив со всех сторон, захлестнули нарушителей ночного покоя и поволокли по улицам-ущельям. Дальше, дальше, дальше, в никуда, в безвестность и безвидность. Пусто, тихо, ни вздоха, ни души, лишь сверху, над плоскими черепичными крышами – недостижимый звездный купол. Тонкий серп серебристой Луны чуть касался черепицы, словно не решаясь воспарить выше.

Камень и ночь. Человеку здесь не место.

Амен!

– Безобразие! Неделю как приказал отремонтировать!.. Синьор Руффо, подсветите, пожалуйста.

Дикобраз восхитился. Что значит опыт! Для его спутника город вовсе не казался океанским дном. Ни океана, ни ущелий, ни прочей ночной романтики. Теряться же подеста вовсе не думал, шел уверенно, время от времени подсвечивая армейским фонариком и каждый раз безошибочно находя дорогу. Синьор Гамбаротта с достоинством проводил очередную инспекцию вверенного ему города, пусть и не совсем обычную.

– Завтра же взгрею, – резюмировал подеста, делая пометку в записной книжке. – Здесь, синьор Руффо, повозка опрокинулась. Видите, какая колея?

Князь, посветив фонарем под ноги, рассудил, что последний раз проезжую часть ремонтировали при святом аббате Иоанне.

– Как вы здесь ориентируетесь, синьор Гамбаротта? – не выдержал он. – Тут спелеологом надо быть!

Подеста, негромко рассмеявшись, забрал фонарь.

– Я все-таки местный. Вы же не заблудитесь ночью в собственной квартире! В самом неприятном случае ударитесь плечом о дверной косяк или опрокинете стул. В Матере меня уже ничем не удивишь… Пойдемте, сделаем еще один круг.

Дикобраз поглядел в черное ночное небо. Мадонна Смуглолицая! Они, оказывается, по кругу ходят!

– Пойдемте, пойдемте, а то уже прохладно.

Князь заспешил, стараясь не отстать от длинноногого спутника. Тот понял, слегка сбавил шаг и вновь включил фонарь.

– Держитесь рядом, дорогой синьор Руффо, и посматривайте под ноги. Честно говоря, я не рассчитываю на какой-нибудь улов. Разбойников тут нет, потому что грабить некого и нечего. Ночью можно встретить лишь акушерку, у нее фонарь очень приметный – и еще чиновников муниципалитета после выдачи жалованья. Ну, тех вы за два квартала услышите! Поэтому меня и возмущают все эти россказни про призраков.

– Их нет? Совсем? – осторожно осведомился князь. Подеста фыркнул.

– Вам какие нужны? Серые, бесформенные и безгласные?

Остановившись на миг, безошибочно ударил фонарем в узкий переулок между двумя домами.

– Давайте покажу.

Спорить Дикобраз не решился, уж больно темно в переулке- ущелье. Фонарь Джузеппе Гамбаротта выключил, поэтому идти довелось практически на ощупь. Князь даже вытянул руку, чтобы не удариться грудью об угол очередной стены. Внезапно фонарь вновь вспыхнул, осветив маленький одноэтажный домик с уже привычным черным флагом у дверей. Тупик…

И снова – тьма.

– Прошу! – подеста остановился, протянул руку. – Чуть левее двери. Сейчас увидите.

Князь хотел уточнить, но почувствовал, как язык примерзает к нёбу. Есть! Серое… Еле различимое во мраке… Неслышное…

– Ну и как?

Глаза протирать не стал, смотрел и не верил. Неясный бесформенный силуэт как раз в рост человека, движется – и одновременно стоит на месте. Вот покачнулся… выпрямился… попытался шагнуть прямо к ним, непрошеным гостям…

– Прачечная! – рассмеялся подеста, включая фонарь. – Труба от котла под самой стеной.

Узкий желтый луч пробежался по камням, рассекая клубы дыма и замер как раз над помянутой трубой. Князь незаметно вытер пот со лба.

– Очень убедительно, синьор Гамбаротта. Одного старикана мы с вами поймали. А Белая Градива – из того же материала?

Подеста тяжело вздохнул.

– Думаю, тоже из паров – винных. Но если вы настаиваете… Давайте вернемся на площадь, к полуночи как раз успеем.

Теперь идти стало легче. Океан заметно обмелел, и князь с удивлением констатировал, что и сам угадывает дорогу. Лишь в дальнем укромном уголке души неслышно плескалась обида. Дикобраз с младых ногтей считал себя сугубым материалистом, но иногда так хотелось встретить нечто необъяснимое, невозможное. Увы! Труба от прачечной – никаких чудес!..

Дабы рассеять огорчение, он старательно смотрел под ноги, чтоб не угодить в очередную колею времен Цезаря Борджиа, а заодно вновь прокручивал в памяти слышанное в вечерних новостях. Мирные инициативы Дуче поглотили почти все время, и о визите Риббентропа в Париж диктор обмолвился походя. Очередной дополнительный протокол к договору о ненападении, укрепление взаимной безопасности, гарантии от провокаций со стороны третьих стран… Понимать можно как угодно, сам протокол, как и предыдущие, не разглашался. По предположениям экспертов, Франция окончательно отказалась от строительства новой очереди «линии Мажино», на этот раз вдоль бельгийской границы. Немцы в свою очередь обязались не увеличивать количество войск на западе. «Дружба, скрепленная кровью» пока не давала трещин.

…На одном из черновиков князь уже нарисовал простенькую схемку. Две стрелки, три квадратика, в центре того, что посередине – косой крест. Если в Италии случится нечто чрезвычайное, Рейх немедленно вспомнит о Тироле, а французы – о Транспаданской республике с центром в Милане. Страну ждет горькая судьба Чехословакии. Весь апениннский сапог «друзья» не проглотят, но от королевства может остаться одна подошва.

Чрезвычайное – то, что в выпуске новостей идет первой строкой. И начинаться строка будет с короткого слова «Дуче».

…Призраки подступили вновь, однако на этот раз уже не серые тени, ждущие своего часа у траурных флагов. Две чужие армии на границах – и ни одного союзника в целом мире. Кувалда всегда рисковал, однако на этот раз ставки слишком высоки.

«…Я выращу новую армию, народную, фашистскую, мне нужно только время».

Времени не было. Совсем.

Чумба-лилалей, чумба-лилалей, чумба-лилалей! Ла! Ла! Ла!..

* * *

Возле собора оказалось неожиданно светло. Луна, оторвавшись от крыш, была в самом зените, серебряный огонь, словно вырвавшись на волю, падал на старые камни. Мадонна Смуглолицая, сбросив груз веков, парила над истертой брусчаткой.

Близко подходить не стали, остановившись в полусотне шагов как раз напротив церковных врат. Подеста, мельком взглянув на светящийся фосфором циферблат своих наручных, дернул широкими плечами.

– Еще две минуты. Можем, конечно, обождать, но, думаю, картина ясна. Я поспрашивал наших стариков, и они очень удивились. Ни о какой Белой Градиве никто слыхом не слыхал.

«Не старушенция это, а баловство», – вспомнил князь.

– Это все Канди, – продолжал синьор Гамбаротта. – Он, конечно, не сумасшедший, но пьет изрядно. И к тому же скучает, работать не хочет, хоть я ему и предлагал неплохое место. А еще образованный человек! Прав, прав Дуче!..

В чем именно прав бывший капрал, князю узнать не довелось. Подеста умолк на полуслове.

…Белая!

Джузеппе Гамбротта сжал пальцы в кулак. Негромко хрустнули кости.

Она!..

…Не дым, не туман – четкий ровный силуэт в серебристом огне. Вначале у церковных врат, затем на старых ступенях. Ниже, ниже, ниже. Ближе… Лестница позади, она на площади. Уже и пеплос виден, и венец на скрытых тонким покрывалом волосах, и даже лицо, недвижное в своей мертвой красоте. Походка быстрая, но ровная, правая рука поддерживает подол, сандалии неслышно ступают по истертым камням.

Градива!..

Подеста громко прокашлялся, словно в рот ему попала пыль. Поднял сжатый кулак… Опустил. Князь же вдруг понял, что совершенно спокоен и даже рад. Материализм, что ни говори, скучен. Приятно осознать, что есть нечто за его пределами. Пусть даже это минутная иллюзия, пар из старой трубы.

– Ave, Gradiva divina! – негромко проговорил он.

Услышала! Остановилась на миг, замерла, медленно повернулась… Дикобраз не выдержал и помахал призраку рукой.

Когда белый силуэт скрылся за углом храма, подеста, наконец, поймал губами непослушное слово.

– Это… Это!..

– Это, – улыбнулся Дикобраз. – Впечатляет, согласен.

– Б-безобразие! – грозно выдохнул синьор Гамборотта. – Во вверенном мне городе! Без моего разрешения! В нарушение пункта 4 должностной инструкции!..

Князь взял разбушевавшееся начальство под локоть.

– Не огорчайтесь! Очень милое привидение, и походка вполне божественная. Так что выбрались сюда мы не зря… А вот скажите, синьор Гамбаротта, кто еще знает о нашей ночной прогулке?

Тот тяжело выдохнул.

– Я об этом сейчас и думаю.

* * *

В гостиницу князь вернулся уже поздним утром. Повесил шляпу на крючок, присел у стола. Ночное путешествие оказалось полезным. Подеста, изрядно смущенный явлением белой богини, разрешил не спешить с переездом на гору. Зато не выспался толком – синьора Гамбротту довелось утешать чуть ли не до утра. Хозяину Матеры было очень и очень обидно.

Дикобраз, махнув на все рукой, решил поспать до обеда. Но прежде чем уйти неверной тропой сновидений, решил два небольших вопроса. Письмо жены лежало на столе, прочитанное, но не до конца понятое. Всего два абзаца, в первом – многословная надежда на то, что Судьба наконец-то научит непутевого супруга уму-разуму, второй же был странен. Жена писала, что в крайнем случае Дикобраз может обратиться к кузену, и тот непременно поможет. Слово «крайнем» подчеркнуто, причем дважды.

У князя Алессандро Руффо ди Скалетта родственников имелся целый легион. Вот только, так уж сложилось, среди них не было двоюродных братьев. Ни одного.

Дикобраз письмо перечитал, аккуратно вложил обратно в конверт и отправил в ссылку – на маленькую деревянную полочку справа от окна. Там уже скучал молитвенник в кожаной обложке. Князь взвесил маленькую черную книжицу в руке, немного подумал и переложил в левый карман пиджака.

Разбудили его после полудня. Знакомый посыльный, сопровождая каждое слово тяжкими вздохами, сообщил, что прибыла почта. Подеста, забыв о всякой жалости, велел бедняге в самую жару бить ноги на спуске. А ведь еще предстоял подъем!

Князь, искренне посочувствовав, уврачевал рану посыльного шелестящей банкнотой и развернул записку.

…О выходе в ночной дозор подеста не рассказал даже супруге. Служебная тайна! Однако секретарю муниципалитета сообщил, опять-таки согласно служебной инструкции. Синьор Красный Нос обязан знать, где находится глава города.

Дикобраз понимающе кивнул.

Ка-зал-ма-дж-и-о-ре…

Записку спрятал в тот же карман, где лежал молитвенник. Подошел к подоконнику и запел, глядя в горячую летнюю синеву:

Убежала, убежала в страхе дочка…

Он избил меня отменно.

Но красотке, но красотке неизменно

Буду верен я душой.

Тиритомба, тиритомба,

Тиритомба, песню пой,

Ты песню пой!

4

Могло повезти, могло и нет. Парней в коридоре двое, в камеру же заходит один, второй остается за дверью. Но это в обычном случае, следовало рассчитывать и на необычный. Могут зайти вдвоем, могут и Альберта с собою захватить. Тогда – плохо дело.

Плохо, да не совсем. Лейхтвейс вспомнил, что кобуры у парней всегда застегнуты. Значит, пара секунд в запасе еще есть.

Итак…

Он подошел к двери, отмерял шагами нужный размер, пометил точку на полу. Здесь! Дверь откроют не полностью, она тяжелая, из стали. Первый, кто шагнет за порог, обязательно поглядит на койку. Она от входа слева…

Оставалось вспомнить всех, кто может быть в подземелье. Не так много, охранники не меняются, значит их двое. Добавим врача, драчливого Альберта и чувствительную фройляйн Ренату. Терпимо – если не навалятся толпой и не станут стрелять издалека.

Осколки, покружив, сложились четкой и ясной картинкой. Ничего невозможного, обычное учебное задание.

Нет! Не совсем обычное. На учении случаются «условно убитые». Здесь будут – безусловно.

Лейхтвейс поморщился, отгоняя ненужную муху-мысль. По закону и уставу он прав. По совести? Пятеро на одного, здесь уж кто выживет. И вообще, он – сотрудник Абвера. Какая еще к черту совесть?

Воды по-прежнему не было, он не пил и не умывался почти сутки. Лейхтвейс облизал языком сухие губы, поморщился от солоноватого вкуса крови…

Не он первый начал!

Работаем!..

* * *

Он ожидал крика, но охранник рухнул беззвучно. Не упал даже – сполз на пол, прижимая ладони к голове. Зато загрохотало железо, унитаз все-таки вырвался из рук. Металл ударил о камень.

…Четыре винта, на каждый ушло полчаса – ложка не подвела. Сантехника весила немало, и Лейхтвейсу пришлось изрядно потренироваться, прежде чем он освоился. Подъем – рывком, на вытянутые руки. Шаг вперед…

…Удар!

Второй охранник – в дверях. Он уже все понял, но вместо того, чтобы убежать, принялся расстегивать кобуру. В последний миг все-таки сообразил, поднял руки, пытаясь защитить лицо.

Поздно!

Ноги согнуты в коленях… Наклон… Джеб – в туловище, в солнечное сплетение.

Слегка уклониться…

Кросс в голову, со всей силы, без всякой жалости! Еще один!..

Все. Минус два!

Пистолет взял только один, второй кинул в отверстие от унитаза.

Коридор, желтые лампочки под потолком, слева и справа – железные двери…

* * *

…Альберт подставился сам: выскочил в коридор с «люгером» в руке, но стрелять почему-то не стал – поднял руку, хотел что-то крикнуть. Лейхтвейс убил его первой же пулей, навскидку, с нескольких метров промахнуться грешно. Задержавшись на миг, толкнул необутой ногой лежавшую на истоптанном каменном полу голову. Ничего не почувствовал, лишь невидимый счетчик зафиксировал: минус три.

Эхо выстрела долго металось по коридору, однако двери оставались закрытыми. Лейхтвейс наугад попытался открыть ту, что ближе. Не смог, потянул за тяжелое металлическое кольцо следующую. Пусто, такая же камера, как у него, но без койки и даже без лампочки.

Следующей, за углом, была допросная, тоже пустая. На столе – пепельница с вчерашними окурками. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда чья-то пуля врезалась в камень у самого виска. Лейхтвейс упал на пол и выстрелил, не глядя, на звук.

Рената?

Не она – еще один парень, незнакомый, в такой же нелепой синей форме. Тоже на полу, но упал не сам, пуля помогла. За спиной – открытая дверь, значит оттуда. Лейхтвейс неторопливо поднялся и, проходя мимо, сделал контрольный выстрел. Точно в висок, такой же стриженый, как у него самого.

Минус четыре. И пять патронов-смертей в запасе.

Еще две камеры оказались пусты. Оставалась последняя – крайняя справа. Он хотел взяться за кольцо, но дверь открылась сама. Николай Таубе невольно усмехнулся.

Встретились!

В глаза смотреть не стал. Поднял руку с «люгером» повыше, чтобы ствол глядел прямо в лоб.

– Не убивай, – Рената сглотнула, сделала шаг назад. – Я… Я без оружия. Не убивай, пожалуйста!

Прежде чем ответить, он быстро сосчитал живых и мертвых. Один лишний, одного не хватает.

– Врач – где?

– Уехал, – теперь она смотрела в черный зрачок ствола, завороженно, не решаясь отвести взгляд. – Будет через два часа… Ко-лья, не убивай, я все расскажу.

– Расскажешь, – согласился он. – Только не мне. Старшим был Альберт?

– Д-да! Именно он хотел тебя пытать, он – не я.

Воспитанник Карла Ивановича мысленно начертил простенькую схемку. Два «активных агента», двое на подхвате, один в резерве. Главным был все-таки Альберт, а не эта говорливая. Угадал!

– Снимай ремень. И найди какой-нибудь платок, а то тряпкой рот заткну. Кстати, мои ботинки где?

Справившись с делами, он неторопливо прошелся по коридору, переступив через лужу крови, в которой лежал незнакомый парень. В его камере было тихо. Минус первый и минус второй не двигались, хотя тот, кого он уложил джебом, был еще жив.

Добивать не стал (ненадолго!), просто запер камеру снаружи.

В нагрудном кармане Альберта оказался пропуск с фотографией. Рассматривать его Таубе не стал, приобщив к тому, что уже забрал у раскосой. Забрал патроны, перезарядил «люгер». Его собственный карабин нашелся в комнате Ренаты, в углу, там же, где ботинки в комплекте с горным кепи. Лейхтвейс, с удовольствием умывшись, привел себя в порядок, застегнул верхнюю пуговицу альпийской куртки и надел головной убор, чуть сдвинув его на левое ухо.

Теперь порядок.

Девушку, связанную двумя ремнями, уложил на койку. Укрыл одеялом – и мельком пожалел. Будь Лейхтвейс и вправду благородным разбойником из дремучего швабского леса, он бы просто отпустил раскосую. К сожалению, в их игре – иные правила.

Возле входных дверей Николай Таубе в последний раз оглянулся. Здесь уже, считай, все. Осталось узнать, на какой такой планете они находятся.

…Оба пропуска – на немецком, печати привычные, армейские, с номером воинской части.

Вспомнились сказки, слышанные от Ренаты. Единство человечеств, Монсальват, Клеменция, великая миссия…

Ах, Аргентина, красное вино!

Улыбнулся, снял с плеча карабин.

У мужчины

в душе смятенье,

Путь мужчины –

враги и войны,

Где, скажите,

найти ему покой?

Ах, где найти покой?!

За дверью были сосны, песок и забор из густой колючки. Чуть правее ворота, прямо за ними будка и часовой в привычной полевой форме. Маузер 98k за спиной, каска налезла на самый нос. Заметив его, лениво обернулся. Лейхтвейс приложил ладонь к кепи, часовой ответил и потерял к нему всякий интерес.

Николай Таубе, присев прямо на песок, достал из кармана один из трофейных пропусков, прикинув, не имеет ли смысла побриться. За Альберта он, пожалуй, мог бы сойти. Вновь поглядел на часового. Замер.

Нет его!.. Только сапоги торчат из будки.

Вскочил – и еле успел уклониться от падающей прямо с небес черной тени.

– Лейхтвейс? Ты?! Что случилось? Почему ты здесь?

Стрекозьи очки, шлем, ремень с кнопками, черный ранец за спиной… Брать винтовку поздно, пропадать рано. Может, есть еще на свете, те, что не предадут?

– Мы получили приказ наблюдать за бункером, начальство почему-то заинтересовалось. А потом я заметила тебя.

Он развел руками:

– Престранное происшествие, пилот Неле. В бункере – вражеский десант. Не исключено, что с планеты Клеменция. Лети, поднимай тревогу!

5

– Забрали, значит? – грозно вопросил Чезаре Бевилаква, шевеля усищами. – И ты сам видел?

– В-видел! Видел! Как есть, забрали, М-мадонной к-клянусь! Был т-товарищ Чед-дерна, и н-нет его!..

Бригадирский кулак с размаху врезался в казенный стол. Маленький человечек вжался в спинку стула и замер, испуганно приоткрыв рот.

– Мадонну вспомнил, безбожник? А ну говори, куда девал подельщика? Он, поди, уже в Москве, у вашего Сталина. А ну, признавайся!..

– С-серые! С-серые заб-брали. П-прямо из стены п-появились, п-подошли с д-двух сторон…

Аугусто Тоньяцци, бывший член Итальянской коммунистической партии, интерно с пятилетним сроком, был грязен, голоден и совершенно несчастен. Все эти дни они с «подельщиком» прятались в старой цистерне, предварительно завалив вход обломками. Не помогло.

– М-мы… Мы, синьор б-бригадир, бежать и не д-думали. Пришли з-за нами, б-белая женщина н-на нас указала. Т-тоже из к-камня п-появилась – в-возле собора, г-где ступ-пени.

Князь поглядел на подесту, тот на князя.

– В-все!.. Все подтвердить м-могут, в-весь город, т-только они б-боятся…

Бевилаква наклонился над столом и взялся двумя пальцами за ворот давно не стиранной рубахи товарища Тоньяцци. Бедолага взвизгнул и рухнул со стула. Джузеппе Гамбаротта, поморщившись, подбородком указал князю на выход. Тот не стал возражать.

…Один из беглецов нашелся – сам постучал в дверь муниципалитета, после чего и попал в оборот, угодив в объятия заждавшегося бригадира. И – закрутилось. Подеста, само сбой, присутствовал на допросе по долгу службы, а вот что делал в казенном кабинете Дикобраз, он и сам толком не понял. Карабинер привез его на мотоцикле, передав из рук в руки хозяину Матеры, а тот без лишних слов повел гостя на допрос.

В коридоре оба некоторое время молчали. Наконец, Гамбаротта промолвил не без чувства:

– А вот интересно, почему эти серые взяли с собой именно Чедерну?

– А вот интересно, почему эти серые не взяли с собой именно Тоньяцци? – в тон проговорил князь.

Подеста согласно кивнул.

– Я тоже об этом подумал. Тоньяцци – сошка мелкая, у коммунистов бегал на посылках. Зато теперь имеется свидетель. А поскольку чепухе насчет приведений и прочих Градив никто не поверит, крайним окажусь, естественно, я. Представьте, синьор Руффо, заседание суда. Прокурор задает мне вопрос…

– …А имели ли вы честь лично лицезреть вышеизложенных призраков, в особенности же Белую Градиву? – подхватил князь. – Отвечайте только «да» или «нет».

– Именно, – вздохнул подеста. – Заодно догадайтесь, почему я позвал вас.

Дикобраз пожал плечами.

– Одно из двух. Или вы думаете, что следующей жертвой ста-ну я…

– Или что не вы, а совсем наоборот. Но останется хотя бы один разумный свидетель.

Выйдя на площадь, они не спеша направились к ступеням храма Мадонны Смуглолицей. Ночное очарование исчезло, солнце сорвало покровы, обнажив трещины в камне, пыльные, давно не мытые стекла витражей, облупившуюся позолоту. Белой Градиве здесь места нет.

– Мы составили смету реконструкции, – негромко проговорил Гамбаротта. – Увы! Денег не хватает даже на самый простой ремонт. Матера бедна. Я докладывал в Рим, однако наша Италия… тоже не слишком богата. Честно говоря, надеюсь только на Дуче. Синьор Руффо! Забудьте на миг о политике, напишите ему. Вы же «сансеполькрист», ваше письмо по крайней мере прочитают.

– Да хоть сегодня, – не стал спорить Дикобраз. – Знаете, что он ответит? Что, к сожалению, не Бог. А был бы Богом, начал бы не с реставрации храма в Матере. К тому же у меня есть скверное чувство, что мои письма куда-то пропадают.

Подеста протестующее поднял руку, но князь не дал возразить.

– Верю, лично вы их не перехватываете. Однако в городе явный избыток привидений.

Подеста резко, словно от удара, повернулся.

Лицом к лицу.

* * *

– Не намекайте, синьор Руффо, скажите прямо. Вы считаете, что в Матере действует эскадрон смерти? Говорите, говорите, ведь в этом случае его должен возглавлять я, как высшее должностное лицо! Нет никакого эскадрона!.. Да и кому нужны наши интерно? Их даже в тюрьму запирать не стали, мелкие человечки, мелкие грехи… У меня есть куда более серьезная версия.

– Кто-то желает подставить лично вас?

– Не лично меня, а тот порядок, который мы, фашисты, сумели наконец-то создать. Мы извели разбойников, прижали вождей местных кланов, заставили землевладельцев платить налоги, обуздали кровную месть. Да-да, синьор Руффо, вендетта на этой земле процветала такая, что ваша Сицилия может позавидовать.

– Моя Сицилия? Спасибо… Если исходить из этой версии, то синьор Ка-зал-ма-джи…

– Да, Казалмаджиоре наверняка с ними в сговоре. Кстати, его нигде нет, говорят, срочно укатил к больной тетушке. А на суде, если жив останусь, придется подтвердить, что я лично видел здешних призраков. И моему слову веры уже не будет…

– Весь город говорит о привидениях, подеста говорит о привидениях, все боятся, зато синьор Бевилаква ничего не боится. Он только очень осторожен… А если учесть, что соглядатай Красный Нос исчез именно сейчас, то можно предположить…

– …Что главные события последуют скоро. Вижу, вас это не удивляет, синьор Руффо?

– Удивляет, но другое. Матера – действительно Италия в миниатюре. Наш Дуче тоже узрел призрак – Латинскую империю от Далмации до Атлантического океана. Так что забыть о политике, увы, не могу.

– И… И что?

– Главные события последуют скоро.

6

«Суров инквизитор великий сидит, теснятся кругом кардиналы, и юный преступник пред ними стоит, свершивший проступок немалый.»

– Итак, Таубе, жду вашей оценки. Как вы, с вашей подготовкой, умудрились попасть в плен? У вас имелось оружие, вы находились в составе боевой группы…

Кардиналы, впрочем, в нетях. Карлу Ивановичу, гумилевскому герою, свита не требуется.

– …Более того, выполняли ответственное задание, которое в иных условиях вполне могло быть сорвано.

Стойка «смирно», руки по швам, свежевыбритый подбородок – вверх. Юному преступнику ответить нечего.

– Молчите? Ну, давайте проследим всю цепочку. Вам, горному стрелку, внезапно предлагают войти в Команду «А», хотя у вас нет необходимого опыта и знаний. Могли вы не согласиться?

Лейтхвейс даже не задумался.

– Не мог, господин майор – сослуживцы бы не поняли. В полку от таких предложений не отказываются.

Куратор провел ладонью по седому «ежику», поморщился.

– Допустим. Но вы сами оценили предложение, как очень странное. Суждение верное, однако недостаточное. С вами уже происходили странные вещи, которые мы не так давно обсуждали. Вас едва не перехватили в Рейнских горах, и я постарался, чтобы вы, Таубе, оценили этот факт по достоинству. Или мне следовало прямо сказать, что началась охота? Лично за вами, Таубе? По этой причине я и вернул вас в полк, там вы не на виду. А ваши действия?

Чужой взгляд он все-таки выдержал. Куратор прав. Странное предложение Фридриха Рогге, странная поездка в Берхтесгаден, странная встреча в «Подкове»…

– Господин майор! Мне… Мне следовало немедленно сообщить вам, очень подробно, во всех деталях. И без вашего разрешения ничего не предпринимать.

– Во-о-от! – начальственный палец наставительно взмыл вверх. – Именно что в деталях. А вы, Таубе, проявили гнилую инициативу, если пользоваться формулировками наших русских коллег. Гнилую!.. В результате вам никто не мог помочь, хотя вы не герой одиночка, а сотрудник Абвера. А если бы это была не проверка? Если бы вас проверяли не наши, из центрального аппарата, а люди Гиммлера? Оценили перспективу?

Лейхтвейс хотел сказать, что парней из СС он раскусил бы еще быстрее – грубо работают, ни малейшей фантазии. Однако вовремя прикусил язык. Куратор прав, эти бы с ним не церемонились.

– Ладно, Таубе, все мы ошибаемся… Садитесь!

Он упал на стул и резко выдохнул. Кажется, пронесло…

– Не радуйтесь раньше времени, – понял его Карл Иванович. – Дел вы наворотили изрядно. Придется долго объясняться с Берлином. Наш комендант шуток не понимает, если десант, значит дежурной роте «тревога». Мы, конечно, скажем, что это – запланированные учения, но думаю, соседей теперь придется передислоцировать. Они тоже виноваты, на их месте я бы нам намекнул, по-соседски. Мне, кстати, возня возле бункера сразу не понравилась. Это резервный командный пункт, законсервирован еще с прошлой войны…

Лейхтвейс невольно улыбнулся. Сам не видел, но рассказать уже успели. Соседнюю часть атаковали строго по уставу, сняв караулы и разоружив всех, кто попался. К счастью, обошлось без стрельбы, но пленным изрядно намяли бока. Командира, правда, вязать не стали – заперли в кабинете и оборвали телефонный шнур.

Счет оставался прежний – минус три: конвойный в его камере с проломленным черепом и еще двое с пулевыми ранениями. Альберт, как ему сообщили, оказался обер-лейтенантом, сотрудником управления Абвер-2.

Сами напросились, коллеги! На войне, как на войне. Карл Иванович, гумилевский герой, тоже не стал бы миндальничать.

«Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест…»

– А теперь, Таубе, прежде чем мы поговорим о более приятных вещах, последний вопрос. Итак, это была проверка. Но что именно начальство хотело оценить? Вашу сообразительность – или нечто другое? Не спешите, подумайте сперва.

* * *

Все, как прежде, все как положено. Черный ранец за плечами, на голове шлем, на лбу – «стрекозьи очи». Курсант Лейхтвейс к полету готов! Вот только небо сегодня отчего-то не манит.

– Что-то не есть так, командир?

Цапля тоже готова, даже перешла на русский. «Психологическая терка… Притирка». Уже в очках, поэтому разговаривать легче. Наглой костлявой девицы нет, есть просто напарник, будущий ведомый.

– Все так. Полетное задание повтори. По-немецки, чтобы без вариантов.

Можно не слушать, напарник тарабанит как по писаному, без выражения, зато слово в слово. Наверняка из школьных отличников.

Зубрилка!

Он понимал, что злится не на Цаплю, даже не на себя самого, а непонятно на что. То ли на неведомое берлинское начальство, то ли на саму Судьбу. Только что рассказали: не минус три – считай, минус четыре. Ренату после «интенсивного» допроса отправили прямиком в Бухенвальд с короткой пересадкой в трибунале. Уцелела – значит, крайняя. Кому-то надо ответить за трупы.

И ничего не изменишь. Даже если бы благородный разбойник Лейхтвейс отпустил раскосую, уйти бы ей не дали. И если бы не доложил о «десанте», это сделали бы за него другие. Та же Цапля, к примеру…

Оттарабанила?

– Молодец! А теперь слушай, чему станем учиться на самом деле. Летать в паре, бок о бок, ты пока не сможешь, пойдешь справа и сзади, в десяти метрах. Будешь повторять все мои движения. Работаем только на штатной высоте, снижаться без моей команды запрещаю. У земли малейшая ошибка – смерть.

…И на Земле – тоже.

– Потом – бой, на этот раз поддаваться не стану. Если убью больше трех раз, считай, зачет не сдала. Вопросы?

– Предложение.

Цапля снимает очки, смотрит без улыбки.

– Когда вернемся, я снова стану командиром, так? И на правах командира я разрешу тебе выпить. Немного. Ch’jut’, ch’jut’… Русской водки у меня нет, есть две бутылки яблочного шнапса. Ты будешь пить и ругаться, а я молчать и поддакивать. Horosho posid’im. А поскольку у меня полный допуск, никаких тайн ты не разгласишь. Согласен?

– Н-не знаю. Нет. Потом…

Ответил, не думая, а потом понял – не откажется. Поглядел в бездонную равнодушную синеву.

– Четыре, три, два, один! Работаем!..

* * *

Вверх! Вверх! Вверх! Вверх!.. Влево… Разворот, еще разворот… Бочка, переворот… Вниз! Вниз!..

В небе, наконец, его отпустило. Холодный воздух очистил душу, принеся долгожданный покой. Земля и мертвые на земле остались где-то далеко, о них можно не думать, не вспоминать ни слов, ни лиц. Разбитая губа не болела, сердце билось спокойно и ровно.

«Что ты любишь больше всего? Летать? Или ты не так прост, красивый белокурый парень? Следующая моя командировка будет к русским, в СССР. Хочешь, полетим вместе?»

Жалости тоже не было. Эти хитрецы постарались узнать о нем все, залезли в душу, думали ударить побольнее. Не вышло, не справились с ним одним, штукари!

«Убьет тебя Альберт, но контрольный в голову придется сделать мне».

Не в те игры вздумала играть, смуглая.

А еще он понял, что будь Рената и Альберт и в самом деле посланцами неведомой Клеменции, он повел бы себя иначе. Нет, не сдался бы и на сотрудничество бы не пошел. Но – иначе.

Вниз, вниз, вниз! Разворот вправо, еще, еще… Как там Цапля? Не отстает, костлявая? Теперь вверх, а потом погоняем на виражах. Реакция у напарника есть, а вот фантазии ни на грош. Маневр не предугадает, значит, быть ей вечным ведомым. А сегодняшний бой надо выиграть вчистую, оборвав Цапле все перья, пусть расстроится, места себе не находит. Такое очень полезно, Лейхтвейс знал по себе.

Вверх! Выше, выше, к самому белому солнцу, к горячему беспощадному огню! Высота четыре километра, а то и выше, дышать трудно, соображать еще труднее… Теперь приготовиться…

Пике!

Лейхтвейс мчался к нелюбимой им земле, радуясь тому, что и в этот раз останется жив. Черный инопланетный «блин» за плечами безотказен, лишь бы сердце билось, и кровь лилась по жилам. А пока это так, он остается гражданином Неба.

«Рано или поздно приходится возвращаться на землю», – сказал ему инструктор.

…Сказала.

Он не станет возвращаться.

* * *

– Да хоть не поездах погоришь. На пригородных.

– Го-рьеть? А! Горьи, горьи ясно…

– Чтобы не погасло, точно. И вот представь: едешь ты в пригородном поезде где-нибудь под Москвой. За окном – не пойми что, домики, лес, снова домики, какой-то городок…

Напарник оказался вполне своим парнем. В меру хитрым, в меру наивным. После первой рюмки Лейхтвейс еще осторожничал, но после третьей все пошло на лад. Не стало Цапли, остался собутыльник не пойми какого полу со странным для русского уха именем, к тому же типичный немчура, почти что из анекдотов. Немец, перец, колбаса.

– И ты думаешь, а не проеду ли я часом Москву? Может быть такое?

– Да-а… Берлин проехать можно и не заметьить даже.

– А Москву – нет. Узел! А ты возьмешь и спросишь об этом у соседа по лавке. Все! На ближайшей станции снимут, пикнуть не успеешь.

Как и о чем с такими разговаривать, Лейхтвейс знал. О себе – ничего, о собутыльнике – тоже (сам скажет!), и о работе поменьше, пусть даже это твой наземный командир. Что ни сболтнет, только кивай, а свалится с табурета, посади назад, прояви служебную солидарность.

– Пьикнуть не успьеешь… О вельикий, могучьий, правдьивий и свободний русский йазык! Иван Тургеньев, правильно? Знаешь, Лейхтвейс, алкоголь – тоже целая всельенная, почти как небо. Можно ульететь и не вьернуться. А какие полагается пьеть русский алкогольный пьесня? Про шумьел комыш? Давай споем. Singen!..

– Споем, перец-колбаса, споем. Только на пол не падай.

И в то же время собутыльник ой как непрост. Прямо ни о чем не спрашивал, заходил с флангов, издалека, с пристрелкой. Куда там Ренате с ее сигареткой у горла!

…В Бухенвальд. Оттуда, конечно, возвращаются, только не все и не всегда. У него дома такое именуется «без права переписки».

– Про тебья, Лейхтвейс, говорьят, что ты расист хуже доктора Розенберга. Кто не льетатет, для тебя не чьеловек. Кто плохо льетает – полчеловьека.

– Провоцируешь? Не поддамся, не надейся. Ты, Неле, сначала летать научись.

Рюмки еще видать, бутылку тоже (уже вторая), дальше, как полагается, туман. А за туманом не костлявая девица, которую и на танец не пригласишь, а кто-то умный и хитрый, из лучших учеников Карла Ивановича, гумилевского героя. Прячется – и ждет, пока собутыльник слабину даст.

– На-у-чись… Дьети в школу собирайтесь, брейтесь, мойтесь, по-хме-льяйтесь!..

– Ч-чего?

– Того! Обратно на dieser Stuhl садьись. Крьепко сидьишь? Ка-ра-шо! Польеты нам могут запретьить. Совсьем. И скоро. Отберут ранцы – и alles kaput. Про визит Риббентропа в Париж читал? Секрьетный протокол! Взаимный запрьет на использование ранцев в военных цельях на территории всей Европы an der Weichsel. До Вьислы-реки. Если против, ранцы отключать все. Поньимаешь, Лейхтвейс, кто вмешался?

Туман стал гуще, тяжелее, обступил со всех сторон, аккуратно беря под локти. Туману очень интересно, что знает он, Николай Таубе, про весь этот поднебесный расклад. «Если нет, мы найдем, чем ответить. Мое руководство уже предупреждало Геринга, он нас не послушал…»

– Поньимаешь, поньимаешь! Тебья потому и проверьяли, что ты Volksdeutsche, эмигрант. Такого льегче соблазнить. А тебье самому – со-блаз-ни-ться.

Он едва сдержал улыбку. Любимая ученица Карла Ивановича! Проверяли его не только на измену. На реакцию тоже, иной, фокус раскусив, потребовал бы начальство вызвать, а не черепа принялся бы крушить. Интересно, для командования это в плюс или в минус?

– Мо-сква! Ста-лин! Предлёжат – согласишься. Всьё равно, кто. Французы, англьичане, марсиане. Согласьишься. Нет? Ты никого не прьедашь, Лейхтвейс, твоя родьина – только небо.

Туман смотрел в глаза, трезво и очень внимательно. Лучше не отвечать, сделав вид, будто ничего не понял. Или свалиться со стула, или, ломая сценарий, облобызать партнера и запеть про «шумьел комыш».

Он уже знал – не поверят. Партнер – не Рената и не Альберт-тугодум.

– Французам и англичанам Сталин нужен, против нас, против Рейха. Обманут! А те, что на Клеменции… Их я не знаю и не верю, больно уж они себе на уме. К тому же… У меня с ними счеты, Неле. Личные!

Туман молчал. Думал. Наконец, послышалось негромкое:

– Личные… Кажется, я переступила какую-то границу, Лейхтвейс. Извини, не хотела.

По-немецки, четко и трезво. Не хотела, но пришлось. Работа такая. Почти контрольный в голову.

– Я так и сказала господину майору. Ты им не друг, пока остается… личное.

Бутылка вновь воспарила над рюмками. Вот и шнапсу конец.

– Меня тоже проверяли, но я сразу начала стрелять. Прозит!..

Последняя пошла вода водой. Туман сгинул без следа, партнер остался – и оборотился Цаплей. Самой обычной, только очень пьяной.

…Кажется, проверку выдержали все. Лейхтвейс откинулся на спинку стула и облегченно выдохнул.

– И молодец! Да, прежде, чем отрубимся… Слушаешь? Вот и хорошо… Знаешь, Неле, как я их срисовал? Сомнения сразу появились: форма странная, держатся как-то… несерьезно. Но все понял, когда консервы увидел. Дата выпуска и срок годности – точно как на тех, что мы сухим пайком получаем. С одного склада.

– Это ничего, – задумчиво ответствовала Цапля. – Главное, Москву не проехать.

Подумала немного и рассудила.

– Не проедем.

7

Серая кладбищенская стена с открытыми настежь железными воротами была уже совсем рядом, только перейти дорогу, когда князь заупрямился.

– Пожалуй, дальше не надо. Чего-то нет настроения.

Америго Канди, интерно, три года, согласился неожиданно легко.

– Пожалуй. Сегодня там и без нас аншлаг. Видите, ворота? Чья-то очередь пришла.

– Подселяют, – не подумав, констатировал Дикобраз, и, почувствовав себя виноватым, перекрестился на шпиль старой часовни.

Прогуливаться в этих местах можно вверх, в сторону города, и обратно, до кладбищенских ворот. На горку уже сходили, добравшись к самым руинам у подъема на Кавеозо, теперь побывали и здесь.

Тесен мир Матеры!

– Там, за воротами – тесная компания, – задумчиво молвил интерно. – Главное, не дать им понять, что ты их видишь. Нет, под землю не уволокут, но вопросами замучают. И жаловаться станут…

– А что у стариканов не так? – искренне удивился князь.

Синьор Канди пожаловал в гости после полудня. Все тот же: соломенная шляпа, деревянные башмаки на босу ногу, улыбка на ярких губах. Однако совершенно трезвый – и даже, к разочарованию хозяина гостиницы, не возжелавший альянико греко.

– Все как у нас, живых, синьор Руффо. Тесно, скучно, соседи плохие, выселяют не в срок… Вам, кажется, смешно?

Дикобраз, повернувшись к погосту спиной, кивнул в сторону гостинцы.

– Пойдемте обратно. Здесь мы уже ничем не поможем… Не смешно, скорее, грустно. Если вас послушать, нигде и никому нет покоя.

– А чему удивляетесь? Матере почти три тысячи лет, мертвых здесь куда больше, чем живых. Даже такой материалист, как вы, синьор Руффо, должен признать, что количество рано или поздно переходит в новое качество. Или для вас человек – лишь грешная плоть? Десятки поколений остались здесь, в земле и камне, и я не слишком удивляюсь, что могу их видеть. Скорее поражаюсь вашей слепоте – и вашему неверию.

В этот день узкая пыльная улица была совершенно пуста. Ослы, и те не возжелали дополнить скучный пейзаж. Каменные заборы, окна за деревянными ставнями, зеленые кроны на террасе возле обрыва. И кладбище за спиной.

Декорации есть, актеров не пригласили…

– Но Градиву вы же видели? Она, Шагающая, не просто призрак. Она – знак, доступный всем, посредница между мирами.

Князь покосился на того, кто шел рядом. Синьор Америго Канди был очень серьезен. Тот уловил его взгляд.

– Да-да, сумасшедший, знаю. И, представьте себе, чувствую себя весьма комфортно. Это иным, скучным материалистам, приходится объяснять необъяснимое.

Остановился, сдвинул чудо-шляпу на ухо, подмигнул.

– Но они предпочитают помалкивать. Знаете, что скрывает следствие? На двери дома, где квартировал исчезнувший синьор Чедерна, нашли отпечаток женской ладони. Белая краска, четыре пальца вместе, пятый отогнут. И это не первый раз, такие же отпечатки были на дверях тех, кто пропадал в прежние годы. Местные говорят, что это знак Градивы, ее предупреждение. А наш бригадир делает вид, будто ничего нет.

– Правильно делает, – не удивился Дикобраз. – Иначе такие отпечатки появились бы на каждой второй двери, а потом и на каждой первой. Синьор Бевилаква весьма не глуп. Но если вы, синьор Канди, столь осведомлены, то объясните, в чем смысл всего происходящего? Несчастные интерно пришлись здешним стариканам не по нраву? Или в их компании не хватает коммунистов?

– Если хотите, спрошу, – улыбнулся Канди. – И я очень рад, что вас это заинтересовало.

Они пошли дальше, но уже молча. Каждый размышлял о своем, князя не слишком волновали призраки, а вот о странной трезвости его спутника стоило задуматься. Или синьор в соломенной шляпе намерен наверстать в гостинице? А может быть, пьяные речи о знаке Градивы казались бы не столь убедительными?

До знакомых дверей оставалось всего ничего, меньше сотни метров, когда Дикобраз внезапно остановился и протер глаза.

– Верую, – наконец вымолвил он. – И я узрел его. Призрака. Только он, по-моему, красный.

Америго Канди тоже посмотрел вперед.

– Но… Это, кажется, автомобиль.

– Американский Chrysler Imperial Airflow выпуска 1936 года? В Матере? Посреди улицы? Нет, синьор Канди, это мираж.

Тем не менее, автомобиль был вполне материален, в чем оба и убедились, подойдя ближе – пыльный, пахнущий бензином и даже с шофером, прикорнувшим у руля. Еще двое новых гостей скучали возле входа в гостиницу, крепкие, загорелые, в одинаковых темных костюмах и шляпах. Увидев пришедших, многозначительно переглянулись. Один остался на месте, второй же, ростом повыше и шире в плечах, подошел, на ходу снимая шляпу.

– Добрый день, синьоры!

Белозубо, по-акульи, улыбнувшись, нашел взглядом того, кто нужен.

– Позвольте выразить вам свое уважение, принчипе.

* * *

За локоть не взяли, зато дышали почти что в самое ухо. Вежливо, очень вежливо.

– Вас ждут уже почти полчаса, принчипе. Только из большого уважения лично к вам, вы – исключение.

Князь отметил «уважение», помянутое дважды, на всякий случай взяв на заметку. Идти довелось недалеко, в знакомый ресторанчик. Теперь там было пусто, лишь у дальнего стола сидел кто-то плечистый и седой. Точнее не разглядишь, окна закрыты ставнями, лишь на столе возле гостя теплилась желтая восковая свеча.

Сопровождающий остался у дверей, к столу Дикобраз прошел сам. Седой заметил и поднялся навстречу. Свечной огонек отразился в больших темных глазах. Тяжелые густые брови, глубокие морщины возле мясистых губ, острый, гладко выбритый подбородок.

…Перстень на указательном пальце. Камень – маленький синий огонек – и еще один, белый, в булавке при галстуке.

Князь прикинул, как с таким себя вести. Впрочем, ему уже намекнули. Первым делом снять шляпу…

– Позвольте выразить вам свое глубокое уважение, синьор! Или, простите, дон?

Темные глаза взглянули странно.

– Обычно меня называют дон Агостино. Но для некоторых я просто – крестный. Очень рад нашей встрече, князь Руффо. И сейчас вы поймете, почему.

Кивнул на стул, затем на две наполненные рюмки. Взялся за свою, но пить не спешил. Отнял руку, провернул перстень на пальце.

– Когда-то, очень много лет назад, мои предки целовали этот камень. Он принадлежал крестным нашего рода, хозяевам Матеры. Потом все изменилось, пришли иноземцы и последнего крестного изгнали. Уезжая, тот оставил перстень моей семье. Теперь наша обязанность – защищать справедливость и помогать бедным. Но прежних крестных мы не забыли.

– Неужели это были Руффо? – поразился князь, живо представив себе ветвистое родословное древо, украшенное гирляндами кривых разбойничьих кинжалов.

Дон Агостино величественно кивнул.

– Без сомнения. Фамилия забылась, но теперь, когда вы сами вспомнили, все стало на свои места. Да, ваши предки. Мы им обязаны очень и очень многим.

Поцеловал синий камень, улыбнулся.

– Будем считать, что обычай соблюден и уважение проявлено… Я решил навестить вас, потому как достойным людям надо быть вместе в тяжелые времена.

Стер с лица улыбку, поглядел прямо в глаза.

– Вы, князь Руффо ди Скалетта – ссыльный, я не могу защитить доверившихся мне людей. Чужаки гребут под себя все, у них нет совести, нет чести. Они отнимают жизни не ради святой мести и не защищаясь, а просто потому, что в Риме так приказали… Но не будем больше о печальном. Выпьем за встречу!

В рюмках оказалось что-то незнакомое: терпкое, сладкое и очень хмельное.

– Lacryma Christi, – пояснил дон Агостино. – Настоящее, правильных времен, у меня в подвале еще остался бочонок… Я не буду надоедать вам, принчипе. Уверен, у такого достойного человека, как вы, есть серьезные дела. Я лишь хочу сказать, что вы всегда вправе на меня рассчитывать. Нынешним властям веры нет.

Огонек свечи вновь отразился в глубинах синего камня.

– Подеста мне показался честным человеком, – осторожно заметил князь.

Дон Агостино поморщился:

– У него в родне одни голодранцы, а он дерет нос так, словно родился в семье вице-короля. Пришел ко мне и попросил помощи. Я не против, нет! Но он просил без уважения, не предложил свою дружбу, он даже не назвал меня крестным!.. Стоит ли рассчитывать на этого лаццарони? Вы видели жизнь, принчипе, вы мудры. Рассудите сами!

Гость неторопливо поднялся со стула, взял шляпу.

– Как меня найти, вам подскажут. Очень рад знакомству, князь Руффо!

Ответить Дикобраз не успел, свеча погасла, и крестного поглотила тьма. Негромко хлопнула дверь. Появился хозяин с керосиновой лампой, принялся суетливо возиться, отворяя ставни, а князь все еще сидел за столом возле недопитой рюмки. Хваленое Lacryma Christi горчило. Америго Канди прав, им, скучным материалистам, приходится объяснять необъяснимое. Неужели столь уважаемый «дон» пожаловал в эту дыру ради знакомства с бывшим берсальером, потомком князейразбойников? Крестные не склонны к излишней сентиментальности.

Когда он вышел на улицу, красного «Крайслера» уже и след простыл. Дон Агостино, уподобившись призраку, сгинул без следа, прихватив с собой белозубую охрану.

Не он один. Америго Канди тоже растаял в воздухе.

8

– Смир-р-рно! – железным рыком грянул полковник Оберлендер.

Руки на ширине плеч, подбородок вверх, носки врозь, пятки вместе. Горные стрелки в строю. Слева унтер-офицер Фридрих Рогге, Николас Таубе – справа.

Знакомый кабинет, и стол знакомый, и карта Баварии на стене. А за окном плац, бараки, знамя со свастикой на флагштоке. Все знакомо, все привычно.

– Говорю для вас, горный стрелок Таубе! Все, что делалось – делалось исключительно по моему приказу. Разглашать его в любой форме унтер-офицер Рогге и вся Команда «А» не имели права. Остальное – служебная тайна!..

Помолчал, отвернулся на миг.

– Можете считать меня сволочью, Таубе. Стерплю…

Лейхтвейс хотел возразить, но полковник дернул щекой.

– Отставить! Мы с вами не в благородном пансионе служим. Из Команды «А», Таубе, вы отчислены. Будете выполнять индивидуальное служебное задание. Зайдете ко мне после обеда.

Поглядел в окно и рукой махнул.

– Вольно! Катитесь!..

* * *

В курилке заговорили не сразу. Рогге молча протянул пачку сигарет, Лейхтвейс так же безмолвно отказался. Щелкнула зажигалка, унтер-офицер сделал первую затяжку, поморщился.

– Гадость!..

Бросил сигарету, растоптал каблуком.

– Банкенхоля перевели в другую часть. Ребята сказали, что с ним служить не станут. Они-то ничего не знали… Вот что, Таубе, прощения я не прошу. Дай мне в морду, и на этом разойдемся.

Лейхтвейс покачал головой.

– Нет, Фридрих, я тебя ничем не лучше.

* * *

Секретная часть располагалась на втором этаже, за две двери от полковничьего кабинета. Хмурый фельдфебель долго изучал солдатскую книжку, потом, заполнив несколько бланков, велел расписаться сразу на трех экземплярах. Наконец оба прошли в маленькую комнатку с решетками на окнах. Стол, два стула, сейф.

Пакет…

– Распишитесь на конверте.

Ставя росчерк, Лейхтвейс мельком взглянул на дату. Вчерашняя, вечерняя почта. Оперативно…

– Работайте, горный стрелок!

Ключ провернулся в двери. Николай Владимирович Таубе остался один на один с большим конвертом плотной желтой бумаги.

…Фотографии, схемы, несколько листов машинописи и…

Карта заняла весь стол. Лейхтвейс затаил дыхание. Есть! Огромный город как на ладони: кварталы и улицы, площади и бульвары, парки и станции метро…

Москва!

Глава 7

Белая Градива

Сталин и Лев. – Любимчик. – Черный флаг. – В поисках Сулико. – Погребение. – Спортивное авто

1

Этим вечером пес выл как-то по-особенному, испуганно и в то же время злорадно, словно торжествуя. Князь прикрыл веки и словно воочию увидел: кладбище, утонувшее в сером сумраке, долгие ряды могил, шпиль часовни с маленьким черным крестом. Пес… Стариканы… Один… другой… десятый… сотый… Всех веков, всех поколений… Не иначе, выгоняет на выпас.

Дикобраз, дернув плечами, прикрыл окно и пододвинул керосиновую лампу поближе. Два письма, лежат рядом, не ссорятся. Верхнее, от бывшей жены, прочитано. Как обычно, ни о чем, только в предпоследней строчке вновь неведомый кузен. Очень толковый родственник, советует не волноваться – и себя беречь. Вот только чей он, такой заботливый?

Нижнее пока не распечатано. Обратный адрес на конверте римский, домашний, улица Мира, почерк тоже знакомый – матушки Джины. Вот только внутри, если прощупать, еще один конверт, поменьше. Это письмо, в отличие от первого, на почте не вскрывали, не иначе подеста слово замолвил. Как бы намекает: ваши тайны уважаем…

Письмо потом. Сейчас – газета, почти свежая – вчерашняя. Всего лишь час, как доставили.

…Собачий вой слышен даже сквозь стекло. Идут стариканы, идут!..

Дикобраз пригладил иглы на голове и присел за стол. Читаем!

Передовицу («Успехи корпоративного животноводства») пропустил, взглянул лишь на фото. Два бычка, один с рогами, второй комолый, в военной фуражке. Знатные осеменители… Подпись уточняет: «Дуче – слева». За приплод можно не беспокоиться…

Страница вторая, судебный процесс. Убийство пожилой богатой вдовы из Неаполя. Подозреваемый… Близкий приятель, юркий молодой человек тридцатью годами младше. Тот же самый? Не беда, оправдают… Третья страница…

Карандаш взлетел и уткнулся в бумагу. Здесь, здесь и еще здесь… В Бургос, к «белым» испанцам, прибыли итальянские военные советники, технические специалисты и двадцать самолетов «Капрони». И в тот же день (вот совпало!) генерал Франсиско Франко убыл в Испанское Марокко. Отпуск по состоянию здоровья… На хозяйстве остался романтик Санхурхо, а в это время в Валенсии (все в один день!) высадились итальянские добровольцы в неведомом числе. Для чего? Понятно, для охраны коммуникаций. Франция, дабы в стороне не остаться, отправила в Барселону новейший линкор «Дюнкерк», только что пришедший из Атлантики. А португальцы подтянули к границе еще одну дивизию.

Германия заявила, что все это – внутренние испанские дела, переброска же легиона «Кондор» на аэродромы Южной Австрии связана с проведением очередных учений.

…Собака выла, предвещая беду. Вставшие из могил стариканы неспешно смыкали круг, в центре которого растерянно топтались два бычка-осеменителя. Кувалда, Кувалда, что же ты творишь?

Князь, оторвав взгляд от газеты, откинулся на спинку стула. Большой войны в Европе никто не хочет. Ее и не будет. Как только лучшие войска Дуче окажутся в Испании и увязнут в боях – все равно с кем, с «красными», с португальцами, с французами, в Италии непременно случится какая-нибудь досадная неприятность. Очень досадная, ставящая под угрозу… Все равно что, нужное впишут. Французы с запада, немцы с северо-востока, а на море – водоплавающий Британский Лев. И тут же окажется, что фашизм это плохо, мерзко и аморально, мир прозреет и в едином порыве осудит. И останется от Италии один только Юг, и то не весь. Дуче в смертельной ссоре с сицилийскими кланами, те в нужный момент вполне могут организовать плебисцит о независимости острова. Само собой, под наблюдением международных посредников – из состава английского десанта. А здесь, в забытой богом Матере, провозгласят вольную Коммуну под чутким присмотром дона Агостино.

Аривидерчи, Италия!

Собака за окном наконец-то умолкла. Видать, со стариканами полный порядок, пасутся. Князь, встав, шагнул к подоконнику, поглядел в темные глухие стекла и негромко завел фронтовую:

Парню лежать в могиле,

Парня червям скормили,

Лучше б враги убили,

Чем свой же брат убил.

Чумба-лилалей, чумба-лилалей,

Чумба-лилалей,

Ла! Ла! Ла!

* * *

В конверте с улицы Мира оказался еще один, из Штатов, почему-то из Нью-Йорка. Впрочем, все разъяснилось быстро. «Я снова вышла замуж, – писала Глория Свенсон. – Он богат, очень глуп и напрочь лишен чувства юмора. Не знаю, зачем тебе это рассказываю, Сандро. Может быть для того, чтобы и тебе было больно…»

Газету князь так и не дочитал, решив отложить все на утро. Просмотрел лишь заголовки, ничего особенного больше не обнаружив. В Советской России аресты катятся валом, вместо Чубаря премьером вновь стал Молотов, расстреляно почти все руководство РККА. Если это Термидор, как пишут обозреватели, то слишком уж людоедский и самоубийственный. Русским очень повезло, что миру не до их печалей.

Впрочем, одна заметка насторожила. В Москве арестовали нескольких подданных Великобритании, само собой за шпионаж.

Сталин дернул Британского Льва за усы.

2

– Горный стрелок Таубе, выйти из строя!.. Равняйсь! Смир-рно! Шагом марш! Раз-два! Раз-два!..

На строевой Лейхтвейс теперь отдыхал. Больше негде. Шесть часов работы в секретной части, пробежка, полоса препятствий, через день – стрельба на полигоне. Плац – единственное место, где мысли можно просто отключить.

– Раз-два! Раз-два! Пр-равое плечо вперед! Раз-два! Раз-два! Левое плечо-о-о!.. Стой!.. Горный стрелок Таубе! Плохо, очень плохо! О чем вы думаете?

Ни о чем. Совсем. Солнце желтое, небо синее, шлак под ногами серо-бурый. Господин унтер-офицер недоволен и огорчен.

– Так не годится, Таубе! Строевая подготовка – важнейшая часть воспитания защитника Рейха…

Он думал, будет легче. Он думал, что уже не почувствует боли.

«Вот они – эти элементы, вот они – эти лазутчики и разведчики мирового империализма в нашей стране, вот они – агенты военного министра и армии, собирающие свои силы на рубежах нашей страны для нападения на наши священные границы! Они готовят измену, они готовят открыть фронт нашей страны, они готовят открыть границы нашей страны, они готовы открыть широко ворота иностранному завоевателю, но они хотят изобразить это дело так, как будто это чёрное дело каких-то иных, чужих рук…»

– Давайте еще, Таубе. Только серьезнее, ответственней! Думайте над каждым вашим движением… Смир-рно!.. Шагом!..

Самое страшное оказалось не в секретных сводках, а в самых обычных газетах. «Правда», «Известия», отцовская «Красная звезда». За эти годы он отвык, да и не было прежде такого. Это уже не Термидор…

«…Эти Иуды Искариоты и Василии Шуйские поднимают теперь свой голос подлинного советского патриотизма. Игра разоблачена! Маска предательства с их облика, с их лиц сорвана и порвана раз и навсегда! Вся наша страна, от малого до старого, ждёт и требует одного: изменников и шпионов, продававших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов! Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!»

– Раз-два! Раз-два! Пр-равое плечо вперед!..

Лейхтвейс уже не раз ловил себя на мысли, что нацизм герра Гитлера по сравнению с этим безумием… Нет, не лучше, но по крайней мере переносимей, Рейх еще по эту сторону разума, пусть и на самой грани.

«Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять всего лишь силе ничтожной козявки, видимо, считали себя – для потехи – хозяевами страны и воображали, что они в самом деле могут раздавать и продавать на сторону Украину, Белоруссию, Приморье…»

Когда-то он мечтал, что вернется домой. Теперь понял: дома у него уже нет. И дело не в Термидоре, не в тараканьих усищах товарища Сталина, а в том, какой стала его Россия.

Расстрелять, как поганых псов!..

– Таубе! Вы же весь взвод на смотре опозорите! Глядите на меня. По подразделениям: и-раз! и-два! Поняли? Р-равняйсь! Смир-р-но! Шаго-о-ом марш!

Обижать старательного унтера не хотелось, и Лейхтвейс на малый миг выбросил все из головы. Школьный двор, деревянная винтовка на плече, красный галстук на шее…

«…Когда война-метелица придет опять, должны уметь мы целиться, уметь стрелять. Шагай круче! Целься лучше!..»

– Раз-два! Раз-два! Хорошо, Таубе! Раз-два! Отлично! Левое плечо вперед! Раз-два! На месте-е!.. Наконец-то! Таубе, вы молодец!

Он постарался не улыбнуться. Как мало человеку надо! Несмотря ни на что, в полку Лейхтвейсу нравилось – даже больше, чем в военном городке, спрятанном в глубине соснового леса. В душу не лезут, не следят за каждым твоим словом, не подсаживают внимательных собутыльников. Надвинь горное кепи на самый нос – и будь самим собой. Даже гауптфельдфебель Шульце досаждал не более надоедливой осенней мухи. Жужжит, жужжит, покоя не знает. А ведь от одного удара на землю свалится, может, и добивать не придется…

* * *

– Что смотрите, Таубе? Смир-р-рно! Наряд вам вне очереди, это уже третий на неделе.

– Так точно, господин гауптфельдфебель!

– Знаю, в наряды вас посылать нельзя – вплоть до особого распоряжения. Выслуживаетесь, любимчик? Будет распоряжение, будет. А у меня, Таубе, все ваши наряды записаны. В секретной части решили спрятаться? Ничего, я с господином фельдфебелем поговорю, он и там вам устроит веселую жизнь. Ясно? Спрашиваю, ясно?

– Так точно, господин гауптфельдфебель!.. Между прочим, людей вашего психотипа очень легко допрашивать. Вы боль плохо терпите и крови боитесь. Скверно то, что как только начнете говорить, боли станет больше. Вывернут до донышка – и горло перережут. Или скончаетесь от шока, что, знаете, тоже неприятно. Но быстро умереть вам не дадут, не надейтесь!

– Психоти… Да что вы себе позволяете? Да я вас!..

– Мой совет: стреляйтесь сразу. А чтоб не так страшно было, целиться лучше не в сердце, а под подбородок, чуть выше кадыка. Затылок, конечно, снесет, зато ничего не почувствуете.

– Вы… Вы, Таубе, почувствуете, когда я напишу на вас рапорт.

– Поверьте, господин гауптфельдфебель, наш полковник посоветует вам то же самое.

– Любимчик! За начальство прячетесь? А все равно у вас, Таубе, службы не будет. Уже сейчас с вами никто в полку общаться не желает. Даже койку Банкенхоля не заняли, хотя она удобная, нижняя. Для ваших сослуживцев вы – никто, штабной зазнайка, пустое место. Это я вам не со злобы говорю, так оно и есть.

– А мне, господин гауптфельдфебель, как-то все равно.

* * *

Во сне у него было свое небо, личное, куда нет доступа никому. Разбойничье небо Лейхтвейса… Внизу тучи, густые и черные, пронизанные острыми разрядами молний. Стерегут дорогу вниз, к недоступной земле. Выше – только легкие перистые облака, острые небесные стрелы. Потом кончались и они, а дальше разверзалась синяя холодная бездна. Ночи нет, над облаками стоит вечный полдень. Здесь – его мир, невероятно огромный, но все же конечный. За синим зенитом, за пронизанным солнцем простором, лежит иная земля, чужая и манящая. Если подняться слишком высоко, небо начинает темнеть, воздух становится вязким, твердеет, оборачивается камнем, горизонт свертывается в сферу, красную, словно вечерняя заря. Далекая планета, имеющая много имен. Аргентина, Монсальват, Клеменция… Лейхтвейс знал: туда его не пустят, он – лишь пришелец, случайно приобщившийся к тайне. Однако крылатый марсианин все равно вновь и вновь взмывал к самой границе небес, нащупывая скрытую тропу. Он сумеет, он упрямый.

…Извилистая белая молния, вместо острия – острый излом. Посреди две белых буквы – «В» и «О». Ее личный знак, маленькая нашивка на летном комбинезоне…

– Фройляйн инструктор, – спросил он однажды. – Место, откуда вы прибыли… Там, наверно, лучше, чем у нас?

Пошутил, причем не впервые. Однако на этот раз Вероника Оршич ответила очень серьезно:

– Чем-то лучше, чем-то и хуже. Два мира, очень похожи, не стоит менять один на другой. Но есть еще небо, космос, межзвездный эфир. Только там я была по-настоящему счастлива.

Посмотрела прямо в глаза.

– Но тех, кого люблю, нашла на Земле.

А может, такого разговора и не было. Просто приснилось…

3

Колокол храма Мадонны Смуглолицей ударил три раза, и князь понял, что пришел не в добрый час. На улицах-ущельях Матеры неожиданно пусто, несмотря на ясный день, площадь же полна народу. Стояли молча, плотной угрюмой толпой. Женщин и детей нет, только мужчины. Кто-то, стоявший в первом ряду, у самых ступеней муниципалитета, держал в руке флаг.

Черный флаг…

На гору Дикобраз не поднимался уже несколько дней. В гостинице тихо и спокойно, даже кладбищенский пес, отголосив свое, не нарушал ночной покой. Гости не приходили, зато приносили газеты, «Иль Пополо д’Италиа» и местную, выходившую в Эболи. Хорошо, да только скучновато. Каждый день князь приходил к древним руинам, что возле подъема на Кавеозо, смотрел вверх, убеждая себя в простой мысли: в Матере делать нечего. Не его это война, и беда – тоже не его, чужая.

И все-таки выбрался. Как стало ясно, очень вовремя.

За толпой, справа от входа в муниципалитет – два авто, легковушка и карабинерский автобус. У дверей скучали двое незнакомых парней в форме и при оружии. Еще несколько человек собрались возле храма, как раз там, куда ступала Градива. Дикобраз остановился на противоположной стороне, не зная, куда идти. В Матере он чужой.

Вновь заговорила колокольная медь. Люди крестились, кто-то попытался подняться на крыльцо, но служивые не пустили, заставив вернуться. Князь немного подумал и направился к храму. Вскоре он понял, что направлением не ошибся, именно там собрались интерно. Их оказалось неожиданно много, больше двух десятков. Вероятно, пришли все.

Поздоровался. Ему ответили, кое-кто приподнял шляпу, но больше ни слова. Дикобраз присмотрелся внимательнее и понял. Среди одетых кто во что ссыльных темнел карабинерский мундир.

– Зря пришли, синьор, – негромко проговорили рядом. Он оглянулся. Некто полузнакомый в чиновничьей форме. Виделись – то ли в приемной у подесты, то ли в канцелярии, где регистрировали ссыльных.

– Того и гляди, пришлых бить начнут, – со странным выражением проговорил чиновник, кивая на толпу. – Народ у нас терпеливый, но сегодня прорвало.

Исчез, улетел черным вороном. Дикобраз вновь окинул взглядом площадь. Если все сложить вместе: толпа, карабинеры, черный флаг…

– Синьор Руффо!

На этот раз голос прозвучал прямо из толпы. Памятный, как и соломенная шляпа, вынырнувшая из людского омута.

– Ну и местечко, я вам скажу! – Америго Канди кивнул в сторону неспокойной толпы под черным флагом. – При всем моем цинизме… Нет, это уже перебор.

* * *

Пьетро Черви никого не любил и никем любим не был.

Пьетро Черви жил в большом старинном доме в двух шагах от главной площади.

Пьетро Черви давал землякам в долг под верный залог.

Пьетро Черви убит вместе со всей семьей и двумя слугами.

Амен.

* * *

– Средневековье! – выдохнул князь, перекрестившись на тонкий шпиль соборной кампанилы.

Синьор Канди согласно кивнул.

– Оно самое. Вариации на тему «Венецианского купца». Шейлока прирезали, а добрые горожане поспешили обвинить во всем иноверцев. Нас с вами, ссыльных! Почему-то все уверены, что это сделали пришлые, хотя каждый второй в толпе должен покойному немалых денег. Впрочем, есть еще одна деталька…

Оглянулся и проговорил, но шепотом:

– Знак Градивы – отпечаток женской ладони на двери. Белая краска… Говорят, за день до убийства Черви ее встретил, здесь у собора, ночью. А утром пошел к священнику и устроил скандал, что тот, мол, за Домом Божьим не смотрит. Как видите, синьор Руффо, политикой здесь и не пахнет. А поскольку деньги остались целы, версия остается одна единственная – вендетта.

Князь покосился на соломенную шляпу.

– Позвольте выразить вам свое уважение, синьор Канди!

– А-а! – понял тот, – интереснейший персонаж этот дон Агостино. Не поверите, но у нас нашлись с ним общие знакомые. Его внучатый племянник живет в Турине, учится на одном курсе с моим братом. У меня имелось нечто вроде рекомендательного письма. Но здешний крестный, думаю, ни при чем, они с покойным не враждовали. Кроме того, дон Агостино старается лишний раз не привлекать к себе внимания. Времена нынче не те.

Дикобраз задумался.

– Вендетта – это кровь, а не деньги.

– Кровь, – охотно согласился интерно. – Думаю, полиция что-нибудь раскопает. Этакое шекспировское.

– А еще есть власть.

Последнюю фразу Алессандро Руффо ди Скалетта проговорил не вслух – просто шевельнул губами.

– Ого! – голос синьора Канди внезапно дрогнул. – А ведь сейчас что-то будет! Синьор Руффо, а не зайти ли нам, допустим, в храм. Оно как-то…

Князь обернулся. В толпе кипел водоворот. Стоявшие у входа в муниципалитет теперь пробирались сквозь людскую толщу, явно намереваясь двинуться дальше, к ступеням старого собора. Черный флаг дрогнул и тоже сдвинулся с места. Интерно засуетились, кто-то уже скользнул вдоль стены к ближайшей щели между домами.

– Не убежим, – рассудил Дикобраз. – Если что, из алтаря выволокут. В годы давние на родине моих предков случилась Сицилийская вечерня…

Америго Канди зябко повел плечами.

– Вспомнили! Впрочем, вы правы, и оружие не поможет. Толпа!..

Оружие? Интересно, чье? Князь мысленно сделал зарубку в памяти, и тут же в лицо плеснуло холодным зимним ветром. Февраль 1917-го, грязные окопы возле Изонцо – и густая цепь венгерских гонведов. Третья атака за день, прежде спасали пулеметы, но патронов осталось в обрез. Лейтенанта только что убили – на бруствере, когда он попытался поднять роту в штыки. Кто-то уже уползает подальше, надеясь скрыться в траншейных лабиринтах, прячется в глубоких «лисьих норах».

Гонведы – народец с характером, могут и в плен не взять. Поднимут на штыки – и конец солдатикам. Была рота – нет роты, отвоевалась. Чумба-лилалей, чумба-лилалей, чумба-лилалей! Ла! Ла! Ла!..

Отвоевалась? Еще нет!

– Вперед, берсальеры! – густым басом ревет капрал Кувалда. – Вы что, ребята, хотите жить вечно? В штыки, в штыки!.. Переколем эту сволочь!..

Берсальеру Дикобразу очень страшно, но тяжеленная винтовка Манлихер-Каркано (та самая, мечта археолога), уже в руках. Мерзко, холодно, земля скользит под подошвами…

Он поднимается на бруствер.

* * *

…Черный флаг – в двух шагах. Толпа надвинулась со всех сторон, отрезая дорогу к церковным ступеням, интерно, брызнув мелкими каплями во все стороны, растворились в глубине переулков. Америго Канди… Только что был здесь, у левого локтя, но сейчас там пусто.

…Вероятно, хочет жить вечно.

Алессандро Руффо ди Скалетта шагнул вперед, прямо к флагу. Подбородок вверх, взгляд не в глаза – поверх голов. Снял шляпу, широко перекрестился, снова надел. И стал ровно, словно прадедовский меч.

– Это он, – порывом ветра прошелестело по толпе. – Прежний владетель который… Хозяин Матеры…

Дикобразу почему-то вспомнились давние споры с приверженцами немецкого экономиста Маркса. Классовая борьба? Вот она, классовая, в самом сжатом виде.

– У Пьетро Черви было трое детей, – громко, в полный голос, бросил кто-то. – Трое, слышите, принчипе? Кем бы ни был их отец, они невинны.

– Власть найдет душегубов, – ответил он и, заглушая ропот, ударил голосом: – Найдет! Вы должны в это поверить – и помочь в розысках. Только так поступают мужчины. Или я говорю с кем-то еще?

Голоса стихли. Вперед выступил кто-то высокий, седой, в темной шляпе, надвинутой на глаза.

– Мы чтим закон и обычай, принчипе. Мы бы и пальцем не тронули этих трусов, которые сейчас забились под камни. Но мы знаем – это сделал чужак. Никто бы из нас не пошел на такое.

Князь поймал взглядом взгляд. Седой, в темной шляпе, покачал головой.

– Я отвечаю за свои слова, принчипе. Среди нас есть мерзавцы, способные поднять руку даже на детей. Но не на синьора Черви. Он был нашим патроном и защитником. Мы не любили его, но он исполнял свой долг перед Матерой. Теперь мы осиротели. Что делать, принчипе? Властям веры нет, это тоже чужаки – или те, кто служит чужакам. Мы не верим даже священнику, он тоже не наш, его прислали из Рима. При прежнем нечисть бы не гуляла вольно. Чужаки ее и разбудили!

Толпа вновь зашумела, надвинулась, смыкая круг. Дикобраз мельком подумал о том, что уходить нельзя. И молчать нельзя, хотя любой ответ не придется людям по душе. Он, князь Руффо – тоже чужак.

– Если это вопрос – отвечу. Вы чтите закон и обычай, что правильно. У покойного Черви обязан быть наследник. Отныне долг перед Матерой – на нем.

Ответом стала тишина, тяжелая, гулкая. Наконец, кто-то в самой глубине толпы выдохнул.

– Так он еще больший негодяй, чем Черви! У него теперь не только долг перед городом, но и наши долги тоже. Пропадем с ним!..

– Ничего, разберемся! – откликнулись сразу несколько голосов. – Поговорим по душам!

– Нет у него души! – возразил тот же голос. – Господь забыл наделить.

– Ничего-ничего! Поищем и найдем!..

Сквозь толпу начали пробираться несколько карабинеров. Им не мешали, лишь смотрели угрюмо. Из-за чьей-то шляпы показались знакомые усища синьора бригадира.

Князь облегченно выдохнул.

– Это вы хорошо придумали, синьор Руффо, – проговорили за левым ухом. – А вообще-то, если рассудить, здесь даже не Средневековье, а Древний Рим. Патрон, его клиенты – и мы, пришлые плебеи.

Дикобраз поразился. Не было синьора Канди – теперь есть. Из воздуха соткался.

* * *

– Теперь-то вы начинаете понимать, куда вы попали? – вздохнул Джузеппе Гамбаротта, с трудом отрывая взгляд от бумаг. – Хотите принести жалобу на поведение наших граждан?

– Вовсе нет, – удивился Дикобраз. – Мы с немалой пользой поговорили.

Подеста помотал головой:

– С пользой… Садитесь, дорогой князь, я сегодня туго соображаю.

В кабинет главы города Дикобраз заглянул без особой цели. Захотелось просто посочувствовать человеку, попавшему в омут старика Сатурна. Так князь и сказал. Подеста кивнул благодарно.

– Первые добрые слова за весь день, спасибо. Мне уже доложили, чего хотел от вас местный сбро… То есть, наши почтенные граждане. Вы им не верьте, все эти разговоры о чужаках – типичное «Держи вора!» Черви мог убить почти каждый, и его должники, и те, кому он в долг не дал. А еще имеются его коллеги по совету. Вы хоть знаете, синьор Руффо, что такое городской патрициат?

Князь сглотнул.

– В… В школе рассказывали, в шестом классе. Правящая городская верхушка в средневековом городе. Узурпировала власть у местных цехов и враждовала с земельной знатью.

Джузеппе Гамбаротта взглянул невесело.

– В шестом классе… Наши цеха я еще помню, их было четыре. Каждый год они выходили на парад, несли знамена, а потом ставили мистерию про Страсти Господни. Может быть, они есть и сейчас, хотя заниматься им нечем. Наше ремесло умерло, когда стали привозить фабричные товары. А совет Матеры никуда не делся, в него входят трое, наследственные городские патриции. Меня в их составе, как вы догадываетесь, нет.

– Мешают? – осторожно осведомился князь, вспоминая школьный учебник. – Для них вы вроде… Вроде королевского чиновника?

– Чужого королевского чиновника, – равнодушным тоном уточнил подеста. – Представителя оккупационных властей. Местные по-прежнему предпочитают иметь дела с советом, а уж патриции приходят ко мне. Заступники… Покойный Черви вел себя умно, не разорял должников, а делал из них верных приспешников. Но долги не прощал.

– Клиентела, – порывшись в памяти, вспомнил князь. – Действительно, как в Древнем Риме. И что теперь?

Синьор Гамбаротта вновь пододвинул поближе пачку бумаг.

– Теперь я буду все расхлебывать. У Черви не единственный наследник, как вы предполагали, а трое, но только один из них станет патрицием. А потом компания начнет без особой торопливости выбирать старшего. Пока же этого не случилось, в городе будет крайне тревожно. Нестабильность, эксцессы – и вполне реальная угроза кровной мести. Может быть, и в самом деле попытаются свалить все на интернированных. Или на местную нечисть. Обе версии очень популярны…

– Не буду мешать, – князь встал, не без сочувствия взглянув на бумаги. – Один вопрос, если можно. Этот наиболее вероятный наследник…

Подеста внезапно усмехнулся.

– Догадайтесь! Поскольку он – главный подозреваемый, то алиби этот синьор себе, естественно, обеспечил. В Матере его нет уже несколько дней…

– «Убежала, убежала в страхе дочка. Он избил меня отменно, – шевельнул губами князь. – Но красотке, но красотке неизменно буду верен я душой. Тиритомба, тиритомба…» Ка-зал-ма…

– Он самый. Казалмаджиоре.

4

Итак, у русских есть марсианские ранцы. Лейхтвейс догадывался об этом и раньше, но документ из пакета с печатями окончательно расставил все по местам. Год назад советский резидент в Швейцарии успел получить два черных «блина» на явке в Люцерне за десять дней до прихода немецких войск. По указанию из Берлина «стапо» явку накрыло, но резидент, бывший офицер императорской армии Рудольф Рёсслер, успел улизнуть. Ранцы вывезены из Швейцарии по воздуху, попытка перехватить была неудачной.

«Мое руководство уже предупреждало Геринга, он нас не послушал. Что ж, мы передали два образца Советскому Союзу». Рената не солгала.

Солнечный свет падал через решетчатое окно на карту огромного города. Полоса светлая, полоса темная… Кремль оказался в самой середине ярко освещенного квадрата. Настольная игра «Пролети над Москвой». Фишки, два кубика и неясный пока маршрут.

При подготовке очередной командировки агенту обычно объясняют все до самых мелочей. Так было и в Румынии, и перед полетом в леса Вайсрутении. Но не в этот раз. Ни мудрый Карл Иванович, ни его далекое начальство, ни сам капитан цур зее Вильгельм Франц Канарис не могли ничем помочь «марсианину». Никто из них не умеет летать.

У русских – два ранца. Что из этого следует?

Лейхтвейс смотрел на карту, которую уже успел выучить наизусть, и думал, с чего следует начинать. Потому и «русские» – не «бывшие свои», не «большевики», не «сталинская разведка». Никаких эмоций, как при решении математической задачи. Только логика. Логика – и опыт.

– Ранцы еще ни разу не использовались на войне, – сказала как-то Вероника Оршич. – Очень надеюсь, что так будет и дальше.

Инструктору никто не возразил, но каждый из курсантов понимал, зачем сюда прислан. Они учились находить цель, падать вниз с гремящих высот, скользить по невидимой дуге, сжимая пистолет в левой, свободной, руке. Учились воздушному бою – крылатый против крылатого. Все понятно и очевидно, пока Лейхтвейса, еще горячего после полета, не вызвал в свой фанерный домик куратор. Выслушал рапорт, спросил об успехах, а потом как бы походя поинтересовался перспективами. Николас Таубе, почуяв подвох, отвечал осторожно. Разведка, диверсии, связь, экстренная переброска. Карл Иванович дослушал, не перебивая, а потом промолвил очень спокойно, словно о вещи совершенно очевидной:

– А еще – полное господство в воздухе. Над целой страной.

Лейхтвейс очень удивился. Ранцев во всем Рейхе хорошо если четыре. Что могут сделать несколько террористов? Куратор ничего не добавил, и разговор вскоре забылся.

…Машинопись, несколько густо набитых буквами страниц. Верх первой, где гриф и название, отрезан, как и «хвост» самой последней, с подписями. Экземпляр не первый, копирка, но читается легко, значит второй. На первой странице, сразу под срезом, два слова карандашом: «Ночной Орел».

Лейхтвейс положил страницы перед собой и начал неспешно пересматривать – не в первый раз, и не во второй. Вначале было трудно, за каждой строкой он видел знакомое лицо, слышал голос, ловил взгляд синих глаз. Потом отпустило, память об инструкторе осталась, но текст зажил своей собственной жизнью. Очень странный текст…

«15 марта 1937 года. Нападение на концентрационный лагерь Лихтенбург. Цель – организация массового побега заключенных. Метод действия неизвестен. Результат (предположительно) неудачный».

Это писала не Оршич, кто-то совсем другой. Этот другой знал о каждом рейде, но не о его результатах. Значит, его не было ни в небе, ни на месте атаки. Лейхтвейс дал неизвестному кличку Штабной. Не командир, скорее аналитик, неглупый и очень внимательный.

«18 марта 1937 года. Поджог служебного кабинета Иохима Эггелинга, гауляйтера Саксонии и Анхальта. Время – приблизительно полночь, взрывное устройство самодельное. Нападающий замечен наблюдателем с крыши, который успел поднять тревогу. Поджог предотвратить не удалось, жертвы: двое получили ожоги средней степени тяжести. На перехват поднят самолет „Шторьх“, результат отрицательный».

Еще одна странность, которая сразу же бросилась в глаза. Лейхтвейс вполне допускал, что девушка с неведомой планеты объявила войну Рейху. Отчего бы и нет, нацизм далеко не всем по душе. Но дневник ночных атак говорил об ином. Цели выбирались заведомо второстепенные, более того, Ночной Орел старался избегать человеческих жертв. Именно об этом шептались знающие люди. Не война – учения, масштабные на всю страну. Знала ли об этом сама Оршич? Кто-то неведомый, возможно, тот же Штабной, подыскивал ей цели. Лейхтвейса тоже посылали в командировки, и он не спорил, надеясь рано или поздно оказаться в Москве. Чем поманили инструктора, чем прельстили? Лейхтвейс представил себя на месте Штабного. Если Оршич ему верила… Тогда нет ничего проще, надо лишь пообещать синеглазой девушке главную цель – Великого Фюрера германской нации.

Гитлер уцелел, даже не успел толком испугаться. Операция «Ночной Орел» имела совсем иной результат: статистика налетов, варианты противодействия, использование наблюдателей, авиации, аэростатов. И главный итог, последним, заключительным абзацем:

«Современные технические средства не позволяют адекватно реагировать на воздушные атаки при использовании Прибора особого назначения № 5. В случае ужесточения принимаемых мер (массовые дежурства людей и боевой техники, обыски, превентивные аресты) очень вероятно возникновение паники, что приведет к непредсказуемым последствиям, в том числе, очень вероятно, к кризису управления в масштабах всего Рейха. Реальной мерой противодействия может стать лишь использование Прибора особого назначения № 5 в целях защиты, а также активные контрразведывательные мероприятия с привлечением внутренней и зарубежной агентуры».

Штабной был явно доволен результатом. Интересно, он ли отдал Веронику Оршич спецслужбам Клеменции, или этим озаботилось неведомое «руководство»? Впрочем, не такое уж неведомое, выбор не слишком велик: Люфтваффе, «стапо», Абвер.

Лейхтвейс отложил бумаги, встал, провел ладонью по карте, зацепив Кремль. У него своя цель – Термидор по имени Сталин. Ему обещали, прислали пакет с картой и совершенно секретный отчет, у него даже есть напарник с агентурной кличкой «Цапля».

Интересно, что напишет про него Штабной? У тех, кто пытался остановить Оршич, ранцев не было.

У русских – есть.

Почему ему прислали документы по Ночному Орлу? Да потому, что подобные «учения» наверняка провели и русские, при-чем всерьез, без всяких скидок. Сталинский Сокол взлетел над Москвой…

Лейхтвейс вновь накрыл ладонью очерченный черными тенями квадрат и представил себе Кремль. Солнечный свет выключил, плеснул в окна ночной темени, приколотил над горизонтом лунный серп. Вуаля! Нет больше эмигранта Таубе, есть великий вождь товарищ Сталин-Термидор во всей славе его. Трубка (карандаш – в зубы!), полувоенный френч (куртка горного стрелка подойдет), кепка (нет кепки, он в кабинете). Мудрый взгляд, суровая складка у губ, слегка ссутуленные плечи. Что еще? Неистребимый грузинский акцент, такой, что порой и понять трудно. «Расплодылы марсыан, панымаешь!» И песня. Есть у товарища Сталина привычка негромко напевать, в думы погружаясь – точно как у благородного разбойника Лейхтвейса. Но песня, конечно, совсем другая. Что может напевать товарищ Сталин? Ясное дело, «Сулико»! «Я могилу милой искал…» Нет, не так!

Я магылу мылой ыскал,

Но ее найти нылыгко.

Долго я томылся и страдал.

Гдэ же ты, моя Сулыко?

* * *

Товарищу Сталину очень хотелось всех расстрелять (расстырылять!) и он с трудом сдерживался, чтобы не поднять телефонную трубку. Ныльзя! Этих расстреляешь, где других найдешь? Незаменимых товарищей, конечно, нет, есть еще не замененные, но о марсианских ранцах знают и так слишком многие. Он их всех расстреляет (расстырыляет!), но потом. Сначала нужно принять решение.

Москва. Кремль. Карта столицы нашей Родины на столе. Товарищ Сталин-Термидор думает. Трубка в зубах.

Розу на пути встретыл я,

В поисках уйдя далыко.

Роза пажалэй, услышь мыня,

Нэт ли у тебя Сулыко?

Итак, операция «Сталинский Сокол» показала, что Москва с воздуха беззащитна. Не помогают ни наблюдатели на крышах, ни самолеты в воздухе, ни «колбасы» аэростатов. Хуже того, в городе начинается паника, идут лишние разговоры. Болтунов мы, конечно, расстреляли (растырыляли!), но проблему это не решило. Один террорист с ранцем-блином за спиной сильнее, чем целый город.

Нэхарашо!

Роза, наклонывшись слегка,

Свой бутон раскрыв широко,

Тыхо прошыптала мнэ тогда:

Не найти тэбэ Сулыко!

Товарищ Сталин записал в блокноте фамилии тех, кто отвечает за воздушную безопасность столицы. Надо бы их всех расстрелять (расстырылять!), но у товарищей есть оправдание. От «марсиан» защититься очень трудно. Немцы провели свою операцию – и с тем же результатом. Однако Гитлер (Гытлэр!) почему-то не задействовал против террориста своих «марсиан», а ведь ранцы в Рейхе есть, и не один, не два. И у Франции есть, и у проклятых англичан. А что если прилетят?

Всэ врагы! Всюду врагы! Расстырылять!..

Среды роз душистых в тэни

Пэсни соловей звонко пэл.

Я у соловья тогда спрасыл:

Сулыко не ты ли прыгрэл?

Трубка товарища Сталина (она же карандаш) скользит по карте. Сталинская разведка – лучшая разведка в мире. Товарищи сумели добыть два ранца, они испытаны, пилоты подготовлены. Ранец можно держать в воздухе сутками, выдержит. Не выдержат люди, опыт показывает, что после часа патрулирования внимание резко падает. Расстырылять? Нет, лучше держать наготове сменщиков. Два ранца позволят осуществить круглосуточное дежурство по схеме обычной караульной службы. «Марсиан» следует хорошо вооружить, кормить специальным рационом – и держать под постоянным контролем. Но они тоже люди, значит, среди них могут оказаться враги народа. Что делать? Запретить им снижаться, чтобы выстрел с небес по вождю не мог быть прицельным. Оптимальная высота – километр, подъем и спуск – только в пределах установленного коридора. Уклонятся – тут же сбивать.

Соловей вдруг замолчал,

Розу тронул клювом легко:

Не найдешь, что ищешь, он сказал,

Спит в земле твоя Сулико.

Товарищ Сталин настолько увлекся, что даже об акценте забыл. Итак, постоянная группа прикрытия. Мобильная – где вождь, там и она. Два ранца и, к примеру, шесть пилотов. Команд таких две, меняются каждые сутки. Что еще? А еще намертво закрыть с воздуха наиболее уязвимые точки: Кремль и, допустим, квартиру, место проживания…

Где он именно обитает, товарищ Сталин еще не знал. Ничего, шпионы постараются. А мы их всех за это расстырыляем!

…Аэростаты, наблюдатели, ночью – зенитные прожектора. Может быть, еще что-то товарищи подскажут. Все перемещения – только с группой прикрытия. Все? Нет, не все! Лучшая в мире советская разведка должна постоянно отслеживать все полеты в Европе. И обязательно следует выйти на агентов загадочной планеты Клеменция, но об этом он, великий вождь и учитель товарищ Сталин, подумает завтра.

А теперь можно кого-нибудь и расстрелять!

Долго я бродил между скал,

Я могилку милой искал,

Но найти ее нелегко.

Где же ты, моя Сулико?

* * *

– Таубе?

– Горный стрелок Таубе, господин унтер-офицер!..

Отмахнул честь, не думая. Он все еще был там, у огромной карты. Улицы, кварталы, площади, изгиб Москвы-реки. На этот раз «марсианина» будут ждать…

Взводный встретил его у входа в казарму. Взглянул кисло, словно перед ним не горный стрелок, а лимон без кожуры.

– Бумажки все перебрали?

– Так точно! Занятия в секретной части закончил.

Начальство шевельнуло губами, но от комментариев воздержалось. Лейхтвейс без перевода понял: не одобряет. Разве это дело для горного стрелка? Сослуживцы тоже косились и тоже помалкивали, стараясь лишний раз при нем не заговаривать. Хороший человек не станет скучать в секретной части.

– Почему письма не получаете?

– Потому что не пишут, господин унтер-офицер!

Взводный укоризненно покачал головой:

– Я вам что, Таубе, почтальон? Держите!

Белый конверт, самый обычный. Адрес части написан женской рукой, обратный тоже: «Берлин. Главпочтамт, до востребования».

Мелькнула и пропала мысль о впавшей в эпистолярный раж Цапле. Лейхтвейс взвесил конверт на ладони. Нет, не письмо, внутри что-то твердое.

* * *

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел.

Время до отбоя еще оставалось, и Лейхтвейс пристроился на маленькой скамеечке возле курилки. Никто рядом не сел, горные стрелки бодро дымили в сторонке, время от времени бросая взгляды на «секретчика». Говорили же вполголоса, явно не желая, чтобы горный стрелок Таубе услышал. Кажется, его уже произвели в стукачи. В иное время Лейхтвейс бы здорово обиделся, но теперь ему было все равно.

О чем тоскуешь, старина,

Чего задумчив ты?

Тоскую я по родине,

И жаль родной земли.

Сложенный пополам конверт – в кармане. То, что было внутри, прямо здесь, рядом, на деревянной скамье. Увидят, не беда. Самая обычная фотография без подписи и даты. На снимке – дом в два этажа, крыльцо о трех ступенях и приоткрытая дверь. Никто не сообразит, он и сам понял не сразу. Вероятно, потому, что снимали не с крыши, со двора. Слева – гараж, справа – будка охранника…

Сынов всех девять у меня,

Троих уж нет в живых.

И за свободу борются

Шесть юных остальных.

– Они тебя найдут!

Девочка в сером платье со смешной сумочкой через плечо незаметно присела рядом. На него не взглянула и не разжала губ. Слова сами всплыли в сознании, словно пузырьки из бездонного омута.

– Уже нашли, – так же неслышно ответил Лейхтвейс. – Можешь радоваться, за твоих близких отомстят.

Ответа не было, как и самой девочки. Пустая скамейка, фотография дома в предместье Пасси, поздний летний закат – и он сам, приговоривший и приговоренный. Уже не Лейхтвейс – Никодим. Но вот дальним легким ветерком донеслось еле слышное, почти неразличимое:

– Не хочу… Не хочу, чтобы снова умирали…

Встает кровавая заря

С дымами в вышине.

Трансвааль, Трансвааль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

5

Все похоронные оркестры играют одинаково. И сами похороны похожи, побывал на одних, и больше не захочешь. Только кто спрашивать станет?

Завывания труб, тоскливый голос скрипки, мерный бой барабана.

– Бум! Бум! Бум!..

Шествие растянулось по всей улице, катафалки уже подбирались к каменным кладбищенским стенам, хвост же только спускался с вершины Кавеозо. Князь и не думал, что в Матере так много жителей. Пришел стар и млад, выбрались даже мрачные пещерные насельники. Процессия словно собрала и живых, и мертвых.

Дикобраз наблюдал за действом со стороны. Не от входа в гостиницу, где столпились местные, из соседних домов, а с противоположной стороны, спиной к зеленой террасе. Ни его, ни прочих интерно не позвали. Чужаки!.. Не было в процессии и крестьян, приехавших в город. Они тоже смотрели с обочин, оттеснив подальше терпеливых осликов. Свои провожали своих…

Вслед за первым катафалком несли знамя, не черное, а многоцветное, городское. В центре герб – телец под золотой буквой «М» и тяжелой княжьей короной. Моя Земля принимала в свое лоно убиенных на ней.

– Бум! Бум! Бум!..

На похороны, словно на смотр, явились все. Прямо за знаменем шествовал синьор Красный Нос в окружении домочадцев. В этот день Луиджи Казалмаджиоре, секретарь муниципалитета, был трезв и серьезен. Проходя мимо гостиницы, поглядел в сторону крыльца, словно надеясь кого-то увидеть. Князь прикинул, кого именно. Выбор не слишком велик…

Все прочие тоже на своих местах: подеста, усатый бригадир, его карабинеры, почтмейстер при парадном мундире, и даже шофер, подвозивший Дикобраза от автобусной стоянки до города. Шли тихо, почти не переговариваясь. Только барабан старался за всех:

– Бум! Бум!..

Князь подумал, что самое время появиться кому-то за левым плечом. Он потому и перешел улицу, приманивая. Вот прямо сейчас соткется прямо из горячего воздуха…

Поглядел – никого. Огорчиться, однако, не успел.

– Очень странный день, синьор Руффо. Не находите?

На этот раз Америго Канди пришел путем ангельским, с правой руки.

– Не нахожу, – возразил князь. – В смерти, увы, нет ничего странного.

Соломенная шляпа исчезла, на голове интерно красовался старинный котелок, рубашку украсил галстук-бабочка, почти такой же, как у самого Дикобраза. Деревянные туфли на босу ногу никуда, однако, не делись.

– Все-таки странный. Такое впечатление, что хоронят не этих несчастных, а старую Матеру. И все это прекрасно понимают, даже призраки. Потому мы их и начинаем видеть, ибо нарушено некое равновесие между мирами. Я, вероятно, оказался лишь слегка чувствительнее остальных, но скоро и прочие смогут убедиться. Может быть, то, что началось здесь, захлестнет и всю нашу Италию.

Дикобраз не принял сказанное всерьез, но колокольчик на самом краю сознания еле слышно звякнул. Несостоявшийся актер, конечно, болтун, но из тех, кто ничего не говорит зря. Равновесие нарушено… Захлестнет…

– И что посоветуете?

– Лучше всего уехать, – немного подумав, решил синьор Канди. – Сначала отсюда, а после хоть за океан. И пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Князь кивнул:

– «Они к увязшим протянули крючья, а те уже спеклись внутри коры. И мы ушли в разгар их злополучья»[18]. Дорогой синьор Канди! Мы с вами ссыльные, и попасть отсюда можем исключительно в камеру Царицы Небесной. А эта тюрьма простоит еще долго, думаю, и вратам ада ее не одолеть.

Голова процессии наверняка уже миновала кладбищенские ворота, но люди все шли и шли. Оркестр был теперь далеко, музыка стала тише, но барабан по-прежнему мерно отбивал ритм.

– Бум! Бум! Бум!..

Америго Канди оглянулся и перешел на громкий шепот:

– В Царице Небесной, синьор Руффо, мы можем оказаться без всякого Апокалипсиса. Вчера один из наших, из интерно, узнал: вышло распоряжение, чтобы задерживать все письма от ссыльных. Не здесь – в Эболи, на почтамте. Наши телеграммы тоже останутся там. Понимаете, что это значит?

Князь не ответил, и Канди невесело усмехнулся.

– Хотите походить на спартанца – ваше дело. Но если я прав, пропадут все, и герои, и трусы, и Кассандры, которых никто не желает слушать. Посмотрите на происходящее со стороны. В Матере уже сейчас происходит неведомо что. Люди исчезают, гибнут, и никому кроме нашего подесты до этого нет дела. А мы даже не можем обратиться за помощью. Некуда, все ниточки отрезаны! А потом, когда от нас с вами и следа не останется, все спишут на местную мафию. Дуче будет только рад. Прекрасный повод для наведения порядка в Лукании!

– Бум! Бум!.. – негромко и глухо подтвердил барабан. Дикобраз взглянул тому, кто стоял справа, в глаза.

– И что можно сделать?

Синьор Канди взгляд выдержал:

– Боюсь, ничего. Мы не верим друг другу. Я бы мог сказать, что благодаря одному очень уважаемому человеку появилась возможность связаться с Римом. Беда в том, что у меня нет влиятельных друзей. Не в наши же газеты обращаться! Такие друзья есть у вас, синьор Руффо. Однако считайте, что я ничего не говорил. Лучше прослыть сумасшедшим, чем провокатором.

Князь не ответил – смотрел на процессию. По улице уже шли последние, даже не шли, ковыляли. Старики и старухи, пергаментные лица, беззубые рты. Этим даже в кладбищенской ограде не поместиться. Матера выплеснулась наружу, оставив каменный город безгласным призракам.

– Бум! Бум! Бум!.. – уныло тянул свое барабан, словно чего-то ожидая. И вот пришел ответ, звонко и мерно заговорил колокол кладбищенской часовни:

– Донн! Донн! Донн! Донн!..

Алессандро Руффо ди Скалетта сотворил крест.

– Да упокоятся!.. Синьор Канди! Все, от вас услышанное, на военном языке именуется не провокацией, а паникой. Первыми начинают искать предателей те, что бросают оружие и бегут в тыл. Сообщать пока нечего и о помощи просить рано. А вы для начала разберитесь, кого именно нам опасаться: живых или мертвецов.

На этот раз промолчал тот, кто стоял за правым плечом. Князь хотел обернуться, но так и не решился. Может, Америго Канди еще там. Может, он просто не нашел нужных слов…

– Бум! – в последний раз ударил усталый барабан.

Умолк…

* * *

Подеста встал из кресла, взглянул нерешительно.

– Дорогой князь, позвольте мне нарушить священный долг гостеприимства и на некоторое время вас покинуть. День сами знаете какой, и я даже не успел просмотреть входящие. Что-то важное пришло из Рима…

Дикобраз, с трудом оторвав ухо от радиоприемника, едва руками не замахал. В последний миг все-таки сдержался, ответив со всей искренностью:

– Я бы, синьор Гамбаротта, на вашем месте никого бы и на порог не пустил. Считайте меня мебелью. И еще раз спасибо, без вас бы я пропал…

…От тоски – точно. После похорон, когда погребальный колокол (донн! донн! донн!) умолк, и процессия неспешно и чинно прошествовала обратно, к подъему на Кавеозо, на улицу тяжелым жарким одеялом упала тишина. Из гостинцы словно вынесли покойника, ресторан закрылся, в коридорах и у входа ни души. О газетах тоже никто не позаботился, и Дикобраз, промаявшись пару часов, поправил галстук-бабочку и направил стопы на гору. К подесте завернул по наитию. Место главы города на поминках, но чутье подсказывало князю, что лаццарони, он же представитель оккупационных властей, там долго не задержится. Так и вышло, Гамбаротта уже вернулся и даже успел снять парадный костюм с черным крепом на рукаве. Едва ли он обрадовался гостю, но к «Телефункену» допустил без лишних церемоний. Князь, покрутив рукоятку настройки, нашел Лондон и положил на колени блокнот. Подеста взглянул с горькой укоризной, однако промолчал.

– BBC radio station… Breaking news… In Spain, the military resumed active operations on all fronts…

Дикобраз, чтобы не показаться невежливым, принялся переводить, даже не вдумываясь в смысл. Итак, боевые действия возобновились ночью на всех направлениях… Тяжелая артиллерия, танки, авиация… «Красные» и «белые» обвиняют друг друга в нарушении перемирия… По непроверенным данным, фронт «красных» прорван, сражения идут в предместьях Мадрида… Командование республиканцев заявило, что в боях принимают участие соединения Королевской итальянской армии, в том числе дивизии «Литторио» и «Черное знамя»…

Джузеппе Гамбаротта морщился, но дослушал все до конца и только потом вспомнил о непрочитанных бумагах. Князь же только вошел во вкус. Да, там нет свободы слова, есть свобода мысли. И свобода слуха! Да здравствует маркиз Гульельмо Маркони и детище его!..

Впрочем, радость была недолгой. Капрал Кувалда все-таки влез в очередную войну. «Литторио» и «Черное знамя» – лучшие итальянские дивизии, теперь они в Испании, сражаются за призрак Латинской империи. Но французы никуда не делись, и британцы по-прежнему правят морями. И есть еще синьор Гитлер, не забывший о Тироле.

…А еще есть компаньо Сталин.

Пора было выключать приемник и убираться восвояси, но князь решил дослушать выпуск. Иногда наиболее интересное появляется в самом финале, под занавес, под разъезд карет…

– … RAF Bomber Vickers Wellington…

Карандаш замер, а потом послушно записал «RAF». Королевские военно-воздушные силы… Британцы сильны не только на морях, бомбардировщик «Виккерс Веллингтон», новейший, двухмоторный, практически неуязвимый. Куда его занесло?

Baku… Баку?!

В дверях печальным напоминанием воздвигся синьор Гамбаротта. Князь встал, виновато улыбнулся.

– Если я попрошу географический атлас, это не будет верхом наглости?

* * *

В сумерках пещеры смотрелись особенно зловеще – черные норы, уводящие в самые недра горы, в сырость и вечный мрак. Даже не верилось, что там живут люди. Живут! Князь не решался представить, каково сейчас внизу, за последней ступенькой деревянной лестницы. Закопченные своды, очаг, сальные свечи, прогорклый, навек отравленный воздух.

Неандертальцы и кроманьонцы…

Следовало спешить, однако камень под ногами плох: две глубокие колеи, выбитые еще в давние века, свежие выбоины, вымытый дождями щебень… Улица Пещер, что на Склонах, катилась резко вниз, и приходилось следить за каждым шагом.

Пусто и тихо. Только легкий ветерок колышет траурные флаги.

День был жарок, но к вечеру пришла прохлада. Дикобраз застегнул пиджак и подбодрил себя видением близкого ужина в гостиничном ресторанчике. Наверняка уже открылись, хозяин не упустит вечернюю прибыль. А пещеры… На них можно просто не смотреть, есть узкая улица, неровный камень под ногами – и близкая ночь.

Блокнот в левом кармане. Сегодня опять придется портить глаза, терзая карандашом ничем не повинную бумагу. Квадратики, треугольники, черточки, стрелочки… Очередной сценарий оборачивался целой эпопеей. Герой, Героиня и Любовь… Люди приходят в кинотеатр не для того, чтобы решать головоломки, они достаются незаметным трудягам за рабочим столом. Собрать героев и героинь с их любовью in corporo, взвесить, разделить и найти слишком легкими. Мене, мене, текел, фарес…

«Виккерс Веллингтон» оказался над советским городом Баку совершенно случайно, в результате навигационной ошибки. Отчего бы не поверить командованию RAF на Среднем Востоке? И столь же случайно это прискорбное событие совпало с арестом нескольких британских подданных в Москве. НКВД поспешило отрапортовать о раскрытии очередной шпионской сети. И, как на грех, в этот же день «белые» испанцы прорвали фронт под Мадридом. Штурман двухмоторного бомбовоза наверняка об этом не думал, когда взлетал с аэродрома возле Мосула. И в том, что истребители ПВО поднялись слишком поздно, его вины нет. Сделал круг над нефтепромыслами – и ловите конский топот! Расторопнее надо быть, соколы сталинские!..

Британский Лев, ухмыльнувшись, лениво шевельнул кисточкой хвоста.

Очередная яма едва не стала роковой. В последний миг князь успел отдернуть ногу, пошатнулся, с трудом устояв, и невольно оглянулся. За ним неслышно ступала тьма. Тени, сомкнувшись, непроницаемым покрывалом легли на улицу-ущелье. Тишина – и только чьи-то легкие шаги среди темноты.

– Цок! Цок! Цок!..

Кто-то шел сзади, быстро и уверенно находя путь среди трещин и выбоин. На малый миг князь вздохнул с облегчением. Он не один среди сырых мертвых скал. Есть еще живые!..

– Цок! Цок!..

Живые? Дикобраз вытер холодный пот со лба и поспешил вниз. Две трети улицы позади, скоро спуск, знакомый пустырь и дорога вдоль террас. Ничего страшного, главное смотреть под ноги. Под ноги, а не назад!

– Цок!..

Все-таки не удержался. Обернулся.

Взглянул.

Вначале ничего не увидел, тьма загустела, поднялась выше, затопив все ущелье. Но вот в самой глубине проступило неясное белое пятно.

– Цок! Цок! Цок!..

Женщина… Длинное платье, покрывало на голове, правая рука поддерживает подол, подошвы сандалий звонко ударяют по каменной мостовой.

– Цок! Цок!..

А за ней – сгустки тьмы, еще более черные, чем полонившая улицу ночь. Слева один, справа еще двое.

– Цок!..

Белая Градива шествовала со свитой.

Князь выдохнул, поправил шляпу и пошел дальше. Бежать нет смысла, стоять на месте тоже. Вернуться и встретиться с Белой лицом к лицу? Был бы он капралом Кувалдой, так бы и поступил. Бенито Муссолини обожает переть напролом, не думая о последствиях.

…Испания… Баку… Белая тень за спиной…

– Цок! Цок! Цок!..

Шаги нагоняли. Та, что шла сзади, уже совсем близко, в спину подуло холодным ветром, камни так и норовили уйти из-под ног. Алессандро Руффо ди Скалетта шел вперед, борясь с непреодолимым желанием обернуться и вновь Ее увидеть. Градива-Смерть уже рядом, может быть, в паре шагов. Сейчас протянет руку… Коснется…

– Цок! Цок!..

Что-то легко ударило по плечу, и тут же стало тихо, словно в могиле. Билось лишь сердце, отзываясь болью в висках. Князь замер, а затем медленно, стараясь не дышать, оглянулся. В зрачки плеснула тьма.

Никого. Градива скрыла свой лик.

6

– Э-то что? – осторожно поинтересовался Лейхтвейс, касаясь пальцем теплого металла.

– BMW 315/1, Roadster, – равнодушно бросила Цапля, открывая переднюю дверцу. – Больше в нашем гараже ничего не нашлось. Падай! Сначала поведу я, потом сменишь.

Он поглядел назад, где у ворот части собралась уже немалая толпа. Отбытие горного стрелка Таубе к новому месту службы наверняка станет полковой легендой. Черно-белое спортивное авто, девица в шлеме и очках-«консервах»… Одно хорошо, теперь уже никто не поверит, что он – из шпионского ведомства. Разведчики путешествуют иначе.

…Телеграмму он дал вчера, ответ пришел сегодня. Когда Лейхтвейса вызвали к полковнику Оберлендеру, BMW 315/1, он же «альпийский гонщик», уже стоял возле ворот.

Горный стрелок Николас Таубе приложил ладонь к козырьку альпийского кепи. Прощай, полк! Жаль, не пришлось стать здесь своим, братом-скалолазом!

Мотор негромко, но мощно заурчал, и «гонщик» мягко тронулся с места. Служба кончилась. Началась работа.

– Натворил ты дел. Майор доложил лично Канарису, тот кому-то еще. И завертелось.

Горный лес, узкий проселок, теплый ветер в лицо. Цапля… На него не смотрит, только вперед, на дорогу.

– Еще бы час, и сюда сбросили десант.

Лейхтвейс представил – и проникся.

– Говорила я ему! В полку найдут быстро, достаточно одного-единственного «крота» в Цоссене. Времена полковника Николаи и фрау Доктор давно прошли…

Такой Цаплю он еще не видел. Уже не лучшая ученица, выше бери! «Ему»? Кому, интересно? Карлу Ивановичу? Капитану цур зее Канарису?

– Объяснишь?

Напарница дернула бровью.

– В перчаточнице.

Сначала рука наткнулась на знакомую кожаную кобуру. «Люгер»… Две пачки патронов, пудреница, и только под всем этим – небольшой черный конверт, в котором обычно хранят фотографии. Так и есть, снимки, черно-белые, очень четкие… На первом – два оттиска, слева кто-то неприметный, взглянешь и не запомнишь, справа же крайне неприятный тип, к которому без «Люгера» и подходить боязно.

Лейхтвейс хотел переспросить, но Цапля пояснила сама:

– Тот, кто тобой, вероятно, занялся. Марек Шадов, он же Вальтер Хуппенкотен, он же Крабат, он же Номер 415. Заместитель Жозе Кинтанильи, руководитель боевого крыла «Ковбоев». Как точно выглядит, мы не знаем. Запомни оба варианта, но будь готов к третьему.

Лейхтвейс на миг прикрыл глаза, привыкая к новой, неведомо какой по счету жизни. Еще совсем недавно он чувствовал себя вольной птицей в бесконечном синем небе. Пора отвыкать, теперь Николас Таубе – добыча, дичь под прицелом. «Ковбои» – главный противник Абвера в Европе, а неуловимый Кинтанилья работает в самом Рейхе, про него уже легенды ходят.

По спине пробежал холодок. Да, натворил, да так натворил, что ввек не расхлебать!..

– Смотри дальше, – подбодрила Цапля. – Там еще интереснее.

Со второго снимка на него взглянула девушка, очень симпатичная, с приметными веснушками на носу. И улыбалась приятно, фотограф явно выбрал нужный момент.

Рука дрогнула. Эту фотографию Лейхтвейс уже видел в розыскной картотеке.

– Сестра-Смерть…

Напарница безмятежно кивнула.

– Узнал? Анна Фогель, она же Мухоловка, воспитанница покойного Станисласа Дивича. Увидишь ее, стреляй сразу, только, боюсь, не успеешь. Какие люди тобою занялись, а? Гордись, напарник!

Лейхтвейс честно попытался, но без особого результата. Марек Шадов лично застрелил рейхсминистра Геббельса. Сестра-Смерть тоже не зря носит свою кличку. Был благородный разбойник – и нет его, весь вышел.

…Его нет, а мир, как ни странно, никуда не делся. Дорога, свежий горный воздух, летнее солнце над головой, недоступное синее небо.

Хорошо!

Прощай, мой Питер-город, прощай, наш карантин!

Нас отправляют на остров Сахалин.

Погиб я мальчишка,

Погиб навсегда,

А год за годами

Проходят лета.

– Ма-ла-дец! – по-русски одобрила Цапля. – На мьиру и смьерть красна.

Третья фотография тоже показалась знакомой. Очень красивая женщина лет тридцати, колье на высокой шее, прическа под Бэт Дэвис… Лейхтвейс невольно вздрогнул. Сон! Это был всего лишь сон!..

Напарница покосилась в его сторону и пояснила, уже по-немецки:

– Ильза Веспер. В Пасси погибли ее родственники. Дочь уцелела, поэтому ты до сих пор жив.

…Двор – большой ровный квадрат, запертые ворота, охранник у будки. Справа – гараж, под ногами – крыльцо. Девочка в сером платье сбегает по ступенькам. На плече – смешная маленькая сумочка. Трансвааль, Трансвааль, страна моя…

Он даже не заметил, как авто остановилось. Только когда тряхнули за плечо, очнулся.

– Выйдем! – велела Цапля.

* * *

Она чуть выше, но ýже в плечах. Он слегка сутулится, сам того не замечая. Вокруг ни души. Дорога, горный склон, легкий сосновый дух, легкие перистые облака в синем небе. Жаркое лето 1937-го…

– Дело не только в тебе, Лейхтвейс. Под угрозой наши отношения с Францией. Риббентроп подписал в Париже протокол о запрещении боевого применения ранцев в Европе. Об этом распорядился сам фюрер, понимаешь? С французами ссориться нельзя, сейчас они – наш главный союзник. Слыхал, какие дела в Испании? Это, Лейхтвейс, только начало, дальше будет куда забавнее, весь мир тряхнет. И тут – твоя дурацкая вендетта. «Ковбоям» французское правительство не указ, можно лишь одно – договориться, но это будет не сегодня и не завтра. К нам в учебный лагерь тебе нельзя, в Кенигсберг тоже. Но попытаемся тебя, такого красивого, выручить. И учти, пока господина майора нет, я для тебя – царь, бог и воинский начальник. Так у вас говорят?

– Именно так. Царь, бог, начальник… Если только в этом качестве, то я, такой красивый, согласен.

– Намек поняла. Я не обидчивая, Лейхтвейс, но на всякий случай запомню, вдруг пригодится… Ну что ж, начнем тебя спасать. Нужно переждать несколько дней, а потом отправимся в единственное для тебя безопасное место. Там не слишком весело, но, по крайней мере, еще немного поживешь.

– Безопасное место? На нашей планете я буду в безопасности только…

– …Только в Москве.

Глава 8

Свободный полет

Дела в Гальяно. – Разбойник Гаспароне. – Княгиня. – Где голову преклонить. – Непоказанное время. – Вниз! – Телеграмма пришла

1

– Да-да, – дружно закивали хитрецы. – Гальяно! О, принчипе, если бы вы знали, какая дыра этот Гальяно! Дырища, можно сказать, прореха на человечестве!..

Хитрецов двое, постарше и помладше, почти двойняшки с виду. То ли отец и сын, то ли дядя с племянником. Фамилии одинаковые, ликом тоже подобны, если вычесть возраст. И взгляд – перепутать можно, хитрющий, с легкой примесью злого веселья.

– Нам в Матере, принчипе, очень важно знать, чего ждать от этого Гальяно. Пока что, признаться, ничего хорошего мы не видели, сплошные, я вам скажу, неприятности.

Синьор Красный Нос, за столом четвертый, согласно закивал. И его очень интересовал неведомый князю Гальяно, как уже выяснилось, маленький городок к югу от Матеры. Тоже пещерный и тоже на холме.

Старший хитрец обозрел украшавшие стол глиняные рюмки, и легким, почти незаметным движением наполнил те, что опустели. Вино на этот раз было отменным, даже лучше чем Lacryma Christi дона Агостина. Тоже, вероятно, из бочонка правильных времен.

В Матере умели проявлять уважение. В этом Дикобраз смог убедиться прямо с утра, когда знакомый посыльный из муниципалитета приковылял в гостиницу с маленьким письмецом. Не слишком обычным: чуть ниже подписи красовалась печать красного воска. Четкий и ясный оттиск: круг, в нем телец под буквой «М», выше – княжья корона. Луиджи Казалмаджиоре, секретарь муниципалитета коммуны Матера, почтительно просил разрешения нанести дружеский визит «дорогому князю».

Дикобраз отчего-то не удивился. Визит? Ну, пусть будет визит.

Таковой последовал к обеду. Красный Нос явился с немалой свитой – дюжиной крепких мужчин в черном с траурными креповыми повязками на рукавах. Все не слишком молодые и не склонные к болтовне. Поклонившись с немалым достоинством, гости приподняли шляпы и разместились надежным караулом у входа и в коридоре. Говорить же за накрытым столом выпало несвятой троице: самому Красному Носу и хитрецам, близким его родичам. Так и были представлены, после чего началась беседа, весьма и весьма странная. Заговорили не о Матере, как предполагал князь, а о маленьком Гальяно.

– А потому это, – пояснил старший хитрец. – Что житья нам от этого Гальяно нет. Уже, почитай, лет семьдесят.

– Семьдесят шесть, – уточнил младший. – Стало быть, с 1861-го. До того, принчипе, бывало у нас всякое, но хоть дышали вольно. А тут такая беда приключилась.

Он поглядел на синьора Казалмаджиоре, и тот подтвердил сказанное солидным кивком.

– А все потому, принчипе, что туда чужаки пожаловали – с севера, из Милана и Рима. Обычаев наших не ведают, традиции нарушают. Не по-божески это! А у самих и порядка нет. Вот, скажем, пятнадцать лет назад…

– Аккурат в октябре, – уточнил старший, глядя куда-то сторону.

– Да, в конце октября… Там, в Гальяно, власть перевернулась, ну, точно как России. В подесты пролез какой-то бездельник, лаццароне, из тех, что на площадях орут. Он – бывший сержант…

– Капрал, – вставил свое Красный Нос и посмотрел в окошко.

Князь усмехнулся – понял. Хитрость, конечно, из тех, что в рогоже, да при поганой роже. Но – ничего тоже.

– Значит вас, дорогие синьоры, очень беспокоит Гальяно. Наверняка их подеста, бездельник и лаццароне, сюда человечков своих шлет, порядки вводит не по обычаю, чужаков на должности назначает?

Все трое дружно закивали.

– Пьетро Черви погиб от чужой руки, – негромко, но твердо молвил Красный Нос. – Кому-то придется взять на плечи его ношу. Мы должны знать, что ждет Гальяно. Матера – маленький город, если у… у соседей что-то случится, нас затопит, как при праотце Ное.

Выпили молча, смакуя каждый глоток. Дикобраз вспомнил свои черновики – черточки, квадратики, стрелки. Оказывается, его сценарии нужны даже здесь, на задворках мира. Но эти люди правы – если что, затопит и Матеру.

– Чужих здесь нет, – улыбнулся старший хитрец. – Ваши слова останутся в этих стенах, принчипе. Не потому, что мы – хорошие и честные люди, просто выдавать вас нет никакого резона. Чужаки скупы на награды.

Князь кивнул.

– Согласен. Тем более, мы с вами говорим о Гальяно. Тамошний подеста пришел к власти не случайно, город был на грани развала. Я не слишком люблю этого… капрала, но у него имелся шанс. К счастью ли, на беду, но подеста им не воспользовался. Сейчас он поссорился с… соседними коммунами, а это очень опасно. Может начаться очень большая драка. И тогда в Гальяно придут даже не чужаки – иностранные войска.

Сидевшие за столом переглянулись.

– Плохой подеста, – решил старший хитрец. – Никогда не хотел жить в Гальяно. Матере лучше самой управляться.

Дикобраз покачал головой:

– Не выйдет, мы все уже слишком связаны. Не проживет город сам. Ни он, ни Лукания, ни весь Юг. Вы даже гвозди с Севера завозите.

Хитрец, которой помладше, вскинулся:

– Цеха у нас остались. Если что, снова развернемся, не пропадем.

Умолк, вздохнул невесело.

– Оно, конечно, разленился народец. Но что с нами-то, принчипе? В смысле, с Гальяно и с подестой его?

Князь поглядел на стол. Что у нас есть? Бутыль да четыре глиняные рюмки. Небогато, но в каком-то фильме герою хватило и картошки из чугунка.

– Смотрите, синьоры. Гальяно и всем жителям его предстоят испить чашу. Может быть, такую…

Рюмка первая, синьора Красного Носа.

– В ближайшие недели подеста попытается захватить соседний городок. Он уже послал туда своих карабинеров. Но другие коммуны этого не допустят, будет война. И я не завидую славному городу Гальяно.

Рюмка легла на бок. Маленькая красная капля выкатилась на белую скатерть.

– Может быть, у подесты хватит рассудка отвернуть в последний миг. Однако этим он покажет свою слабость, потеряет лицо. Ему понадобится помощь, иначе…

Вторая рюмка, хитреца старшего, угрожающе накренилась над скатертью.

– Единственный город, который согласится помочь, находится на севере. В нем правит тоже бывший ветеран, но не капрал, а ефрейтор.

– Сан-Мауро, – не дрогнув лицом, подсказал хитрец. – Там вообще варвары живут.

– Сан-Мауро… Нам, то есть городу Гальяно, придется стать его младшим союзником. А ефрейтор наверняка ввяжется в большую войну, значит всем его друзьям придется тоже идти на фронт. И свой город погубит, и…

И эта рюмка на боку – яркие капли на белом холсте.

– Представим почти невозможное. Соседи махнули на Гальяно рукой и оставили жить по воле подесты. Воевать он уже не станет, зато начнет со всеми ссориться. Он ведь обещал сделать из маленького городка чуть ли не империю…

– Латинскую, – глядя куда-то под ноги, бросил синьор Красный Нос.

– Его соратники почувствуют себя обманутыми, подеста перестанет быть героем, а затем уйдет и страх. Гальяно – город очень бедный, в нем все уже давно переделили, значит, начнут дележку по-новому. Сначала с руганью, а после и со стрельбой. Это продлится еще несколько лет, но в конце концов…

Три рюмки рядом – в красной, в цвете крови, лужице.

– Невесело как-то выходит, – рассудил старший хитрец. – Вы бы, принчипе, для этого Гальяно чего повеселее бы придумали. А то и в самом деле, хоть ковчег строй.

Дикобраз улыбнулся.

– Сделаем так. Постарайтесь, чтобы в Матере все было в порядке. А я…

Протянув руку, взял рюмку, плеснул вина из бутыли.

– …Тоже постараюсь.

Алессандро Руффо ди Скалетта выпил свою чашу.

2

Лейхтвейс поглядел сквозь давно не мытое стекло и едва сдержался, чтобы не дернуть что есть сил за оконную ручку. Вырвать шпингалет, распахнуть обе створки, вдохнуть свежего воздуха и заорать во весь голос. Что угодно, хоть просто «А!»

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! Выпустите, не хочу! Не хочу-у-у-у!

В каменном бункере было куда уютнее. Даже не скажешь почему, может оттого, что игра шла на равных. Или он – или его, на войне, как на войне. Здесь же благородный разбойник чувствовал себя мышью под плинтусом. Окна открывать нельзя, входные двери тоже, к ним даже запрещено подходить. И голос лучше не повышать. Радио включать, так и быть, позволили, однако чтобы не слишком громко. А еще следовало проявлять осторожность, бдительность и на все неожиданности реагировать правильно. Как именно, Цапля даже не стала растолковывать. Мол, взрослый уже, разберешься.

Были еще книги, однако шкаф, как назло, стоял в запертом на ключ кабинете. Из всего богатства прежние обитатели оставили на кровати в спальной старое издание детской книжки про Макса и Морица. Лейхтвейс решил, что нарочно, издевки ради. «Много есть про злых детей и рассказов, и статей. Но таких еще проказ и не слыхано у нас!»

Маленькая квартирка где-то возле Потсдамского вокзала стала даже не тюрьмой, а палатой сумасшедшего дома, где самое место проказникам Максу и Морицу. «Эти скверные мальчишки не читают умной книжки…»

Разумом он, конечно, все понимал. В Берлине одному делать нечего, да и не знает он столицу. Даже одежды подходящей нет, не гулять же по Унтер-ден-Линден в полной форме горного стрелка! Однако на душе было кисло. «Марсианин» еще никогда не примерял мышиную шкуру. Ощущение оказалось не из приятных – сиди, вздрагивай от каждого шороха и жди, пока за тобой придут. «Ах, за то судьба жестоко наказала шалунов!» Цапля даже запретила трогать лежавший на столе «люгер», когда Лейхтвейс вызвался его почистить. Пистолет – на тот самый крайний случай.

А он еще давал советы господину гауптфельдфебелю! Стреляться Лейхтвейс конечно же не стал (не дождетесь!), но в потолок бы пару раз выпалил. А еще лучше – в открытое окно, глядя на недоступное небо.

…Вверх! Вверх! Вверх! В самую синь, за белые облака, к солнцу! И даже не смотреть на оставшуюся где-то вдали землю, ничего там хорошего нет.

Лейхтвейс бухнулся на не застеленную кровать, открыл наугад книжку про двух шалунов.

Вот Макса с Морицом уж нет,

Остался только мелкий след.

«Макс и Мориц» с легким стуком врезались в стену. И словно в ответ заговорил дверной колокольчик. Дзинь! Дзинь! Дзинь! Первый пароль, второй будет, когда Цапля войдет.

Ключ в замке… Легкий стук… Шаги…

– Это я.

Лейхтвейс вернул пистолет на стол. Если бы напарница сказала что-то иное, можно было потренироваться в стрельбе. Хорошо, что четвертый этаж, в окно не влезут.

…Зато могут и влететь, а еще проще – кинуть гранату. Потому и рамы на запоре. Все равно не спасет, сам бы Лейхтвейс откупорил квартиру в два счета. Даже не ночью – ясным днем.

– Переодевайся! Там костюм, рубашка и туфли. Уходим!

Здороваться Цапля не стала, уложила пакеты на кровать, отвернулась.

– Мы с тобой везучие, Лейхтвейс. Шла сюда и представляла… Давай, давай, поторапливайся!

И стая уток и утят

Доела крошки от ребят[19].

* * *

По Унтер-ден-Линден они все-таки прошлись, обновив костюм, а заодно и новое платье напарницы в комплекте с маленькой шляпкой и сумочкой. Преобразившаяся Цапля смотрелась неплохо, даже загадочно. Если не родная дочь фрау Доктор, то уж племянница – точно.

Жаркий летний день, высокие старые липы, легкий запах бензина, люди, идущие по своим делам, свежие афиши, сверкающие чистыми стеклами витрины – Лейхтвейс уже успел от всего этого отвыкнуть. Вспомнился Ленинград первых лет нэпа, улица имени 25 Октября, такие же липы, витрины, афиша кинотеатра «Титан». А еще двор, куча угля возле входа в подворотню, забитая дверь парадного входа, тощие вороны на асфальте.

Шарманка. Девочка в белом платье. Ночные гости в зеленой форме при малиновых петлицах. «Пустяки! Я ни в чем не виноват!» – сказал отец, когда его уводили.

– Нервничаешь? – рука Цапли легко коснулась его пальцев.

– Нет, – огрызнулся он. – Этого не умею.

Напарница засмеялась, поглядела по сторонам.

– Знаешь что? Пошли в кино!

* * *

…В далеких джунглях пропал муж графини Шарлотты. Соломенная вдова проливает горькие слезы, не имея возможности вступить в наследство. Поет. Снова страдает и снова поет. Пляшет.

– Интересно, они это всерьез снимают? – поразился Лейхтвейс уже на десятой минуте. – Вроде взрослые люди.

– Всерьез, – успокоила напарница. – Ты сейчас думаешь о фильме, а не о том, что Сестра-Смерть может сидеть на соседнем кресле. И говори тише, только в ухо не шепчи, щекотки боюсь.

…Злодей, зная, что документ о наследстве скоро будет подписан, мечтает женить своего сына на овдовевшей графине. Поет. Танцует с тросточкой, подмигивая собственному отражению в зеркале. Вместе с ним пляшут три сообщника во фраках. Поют куплеты.

– Слушай, я тоже щекотки не люблю, – признался он, когда ее губы коснулись уха. – Нас и так никто не услышит. Соседи целуются.

– Потерпишь. Кое о чем не хотела говорить даже на улице. А когда перестанут целоваться, на девушку посмотри. Приметы Фогель помнишь?

…Сын Злодея удался не в отца. Честен и прям, он мечтает предложить руку и сердце бедной, но благородной девушке. Страдает. Поет. Потом поют вместе. Роковая красотка наблюдает за ними и грызет перчатки. Поет.

– Дело хуже, чем ты думаешь. Зачем им было фото посылать? Не из благородства же! Понятно, хотели тебя из полка выдернуть, чтобы легче достать. Я майору говорила, что лучше день-другой выждать, а потом отправить тебя с этой Командой «А» подальше в горы. Но он против, парням тоже веры нет. Мало ли что им из штаба прикажут? Но это не самое скверное…

…Гремит гром, молнии рассекают темный горизонт. Се грядет страшный разбойник Гаспароне. Черный плащ, огненный взгляд. Поет. Сжимает крепкие кулаки. Проклинает врагов, мешающих ему овладеть графиней. Снова поет. Пляшет с саблей. Прочие разбойники тоже пляшут.

– Это не Фогель. Нос кнопкой и уши оттопырены. И возле касс мы проверились.

– Немного здоровой паранойи не помешает. Майор думал, что нас сдает кто-то из окружения Канариса, но буквально вчера ему сообщили, что у «Ковбоев» есть контакт в Службе безопасности рейхсфюрера СС. Значит, тобой может заняться «стапо». Им много не надо, хватит и того, откуда ты родом. Не первый случай, когда наших так подставляют. Значит, мы не будем в безопасности даже в большом красивом городе на букву «М».

…Разбойник Гаспароне железной рукой направляет сюжет. Он хочет помочь честному и прямому завоевать сердце бедной, но благородной, дабы самому подступиться к графине. Поет. Влюбленные тоже поют. Ничего не подозревающая Шарлотта устраивает большой прием. Поет. Гости пляшут. Роковая красотка, появившись из-за шторы, танцует канкан.

Лейхтвейс отвел взгляд от экрана. Он уже понял, чем так раздражает фильм. Главная героиня, она же Шарлотта, она же всеобщая любимица Марикка Рёкк, слишком походила на лошадь, по странному капризу природы вынужденную гарцевать на двух копытах. Сюжет тоже не вдохновил, с самого начала ясно, кто на самом деле пропавший муж и чья дочь – роковая красотка. Задачка для первого месяца обучения в Абверштелле.

На соседних креслах опять целовались, по экрану же медленно шествовал разбойник Гаспароне, прикрывая лицо черным плащом. Сейчас начнет петь… А им с Неле из кинотеатра путь один – на очередную конспиративную «точку», где нельзя подходить к окнам и открывать посторонним дверь. Мышь под плинтусом…

– Напарник, ранцы в Берлине?

Не рассчитал и таки коснулся губами запретного уха. Цапля, слегка отстранившись, коротко кивнула.

…Разбойники, все в черных плащах и масках, врываются в зал, полный ничего не подозревающих гостей. Гремит хор, Злодей, чуя близкое возмездие, прилипает к стене и по ней же растекается. Влюбленные хватают друг друга за руки, графиня закатывает глаза и прижимает ладонь к сердцу, роковая красотка достает кривой турецкий кинжал…

Бедной мышке никуда не деться, рожденная бегать, летать не может. Но это мышка, четыре лапки, длинный хвост. Он, Лейхтвейс, совсем другой крови.

«Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо…»

– Слушай, напарник, а давай от них улетим!

Ответить Цапля не успела. Лейтхтвейс взял ее за руку, потянул.

– Пошли отсюда!

«Ха-ха-ха-ха!» – расхохотался им вслед разбойник Гаспароне[20].

* * *

Цапля остановила его только возле авто, когда Лейхтвейс уже открыл переднюю дверцу. Дернула за плечо, развернула к себе лицом.

– Рассказывай!

Он улыбнулся в ответ:

– В небе командир – я. Узнаешь!

Напарница задумалась лишь на миг.

– Допустим, но мы пока не взлетели. Сначала план, потом ранцы. И, по-моему, это – не лучшая идея, на земле нам все-таки помогут.

Лейхтевейс оглянулся, скользнув взглядом по ровному строю старых высоких лип. Помогут, как же! Под которой из них прячется Сестра-Смерть?

Погладил – одним указательным пальцем – лежавшую на плече ладонь. Цапля поняла и убрала руку.

– Думаешь, я собираюсь куда-нибудь в горы? В разбойничью пещеру на самой вершине? Да, это ничуть не безопаснее, чем на конспиративной квартире. Захотят – найдут и там же камешками привалят.

Напарница кивнула:

– А еще – припасы, патроны и теплые одеяла. Учти, я холод просто не перевариваю.

Внезапно он заметил, что Неле отводит взгляд. Значит, дело не в одеялах, не в холодной ночевке на горном склоне. Кажется, он опять недооценил напарника.

– Ладно, слушай! Кто убегает – уже проиграл. Карл Иванович… Господин майор нам не поможет, Канарис – тоже. В Рейхе не спрятаться, в Москву пока рано. Значит, надо найти другой город, такой, чтобы в нем укрыться, выследить врага – и уничтожить. И я этот город знаю. Париж!

… Широкая река, мосты, по берегам неровные многоугольники жилых кварталов. На том, что ближе, улицы идут радиально, на дальнем – без всякого порядка, наискось. Юг – впереди, там, где темнеет еле различимая полоса леса, запад – закат! – справа…

Ее губы еле заметно дрогнули.

– С ума сошел?

Николай Таубе развел руками:

Закован цепями, в темнице я сижу,

Напрасно, напрасно, на волю гляжу.

Погиб я мальчишка,

Погиб навсегда,

А год за годами

Проходят лета.

– Спьятил, – повторила Цапля, но уже по-русски. – Значьит, найдешь и убьешь?

Подумала немного, наморщила лоб.

– Ну, если чьестно… На чьетвёрочку.

Улыбнувшись зубасто, продолжила уже по-немецки:

– Извини, вспомнила своего последнего парня. Ему эта оценка не слишком понравилась, расстались наутро. Думала, ты предложишь что-то подобное сразу, и нам не надо будет мыкаться по всяким трущобам. Там, на той квартире, клопы. Ужас!.. А теперь, Лейхтвейс, последняя тебя задачка на сегодня. Лететь нам никуда не придется, убивать тоже. Догадайся, почему?

Лейхтвейс поглядел ей в глаза – и понял. Все просто, словно сюжет немудреной комедии. «Ха-ха-ха-ха!» – расхохотался разбойник Гаспароне.

– Потому, что я никогда не видел твой почерк.

«– Почему письма не получаете?

– Потому что не пишут, господин унтер-офицер!»

Белый конверт, адрес, ровные, тщательно выписанные буквы, обратный – «Берлин. Главпочтамт, до востребования». Берлин – потому что следовало подготовить конспиративную квартиру, а заодно разжиться автомобилем. «Альпийский гонщик»… Где только взяла?

– Фотографию прислала ты.

Это был не вопрос, и Цапля промолчала, чуть дрогнув уголком рта. Лейхтвейс понял, что от него чего-то ждут: или прямого в челюсть или хотя бы облегченного вздоха и глупой улыбки. Ничего страшного, всего лишь очередная проверка. Напарник хотел убедиться лично. Царь, бог и воинский начальник…

– На четверочку, говоришь? Намек понял. Я не обидчивый, Неле, но на всякий случай запомню. Вдруг пригодится?

3

Ветер шелестел в зеленых кронах, над Гравина де Матера кружили большие черные птицы. Солнце уже уходило, цепляясь за острые скальные зубья.

Вечер…

– Ты все такой же Минотавр, – вздохнула жена, легко касаясь его волос. – Только седой. Тебе следовало сразу же кого-нибудь найти, хотя бы в Штатах. По крайней мере, не походил бы на пугало. Надо будет тебя постричь, побрить и найти приличную рубашку. И галстук, эта бабочка – жуткая пошлость. Хочу сделать снимок для дочери…

Дикобраз молчал, зная по опыту, что княгиню не остановишь. Слова будут литься горным потоком, пока не заполнят всю долину. А потом можно смело вешать на шею мельничный жернов…

– …И для наших будущих родственников. Они – итальянцы, значит, ты по-прежнему член семьи. Свадьбу планируем на конец года, но не в Риме, в Милане…

Жена вошла в его номер час назад, даже не постучавшись. Окинула взглядом маленькую комнатку, поморщившись при виде шляпы, лежавшей на постельном покрывале, и только потом скользнула холодными накрашенными губами по щеке. Откуда взялась, давно ли приехала, Дикобраз спрашивать не стал. У входа в гостиницу скучала белая «Испано-сюиза Н-6В», такое же белое платье бывшей супруги недавно выпорхнуло из-под утюга. Значит, приехала еще утром, заняла номер, обустроилась, поспала пару часов. И только потом нашла время, чтобы заглянуть в гости.

Сам же князь, как на грех, в этот день никуда не выходил, лишь заглянул ненадолго в ресторан. Так что сюрприз вышел на славу.

– Не обидишься, если мы тебя на свадьбу не пригласим? Моего нынешнего тоже не будет, чтобы не возникало вопросов. А ты напишешь письмо с поздравлениями… Нет, лучше я сама напишу, а то твой почерк никто не разберет.

Разговаривать в номере жена не пожелала. То ли комната пришлась не по нраву, то ли решила блюсти приличия. Интересно только, перед кем?

– А ты, Сандро, готовься, молодоженам надо будет помогать. Денег не прошу, у тебя их не было и не будет, но кое-что сделать ты сможешь.

Фраза повисла в теплом вечернем воздухе, но Дикобраз даже ухом не повел. Понадобится – поможет. Как именно, жена наверняка уже придумала.

Дочь где-то очень-очень далеко. Уже не его, чужая, совсем чужая. Последний раз он видел Стеллу четырехлетней. Иногда князь думал, что зря сдался без боя. Закон на его стороне, и супруга, прекрасно это зная, увезла дочь во Францию, натравив на него адвокатов. Тюремный сиделец – плохой отец.

Жена, наконец, прервав дозволенные речи, умолкла, явно ожидая вопросов, но Дикобраз предпочел промолчать. Вечер слишком хорош, чтобы отравлять его очередной ненужной перепалкой. А зачем пожаловала, супруга скажет сама.

Они стояли рядом, едва не касаясь друг друга, но никто не пытался преодолеть последний, непроходимый дюйм. Все кончилось слишком давно – и кончилось навсегда.

– Кузен передает тебе привет, – наконец негромко проговорила княгиня Руффо ди Скалетта.

Князь еле заметно пожал плечами. Опять какой-то кузен! Не знает он никаких кузенов.

* * *

Они не кричат, но иногда и шепот подобен крику.

– Беттина! Во-первых, князь Аймоне ди Торино, герцог Сполетский – королю не кузен. Он правнук Виктора Эммануила II, значит нынешнему величеству…

– Ты всегда был занудой, Сандро. Какая разница? Главное, ты сообразил. Я виделась с ним за день до отъезда. Герцог, конечно, ни разу не назвал кошку – кошкой, но главное я поняла.

Она спокойна, он – почти вне себя. Это очень трудно заметить, но княгиня слишком хорошо изучила мужа. В давние годы ей нравилось дразнить Минотавра.

– …И, во-вторых… Ты хоть понимаешь, во что впуталась? Это ж верная смерть!

– В заговор, Сандро, в заговор против нашего любимого Дуче. Герцог Сполетский – руководитель, ты – начальник штаба. Потому ты и вернулся в Италию… Мне скоро сорок, Сандро, жизнь, считай, прожита, самое время подумать о детях. Стелла выходит замуж, но кем она войдет в новую семью? Дочерью государственного преступника и двоемужницы? Не-е-ет, все будет не так. И если для этого надо рискнуть головой, я это сделаю. Герцог посоветовал тебя навестить, и я, как видишь, приехала. А смерть? Все мы с ней когда-нибудь познакомимся.

Солнце скрылось за горой, на Гравина де Матера пали густые тени, черные птицы, чуя близкую ночь, спустились ниже. Холодный ветер – в лицо.

– И ради чего ты, Беттина, хочешь рискнуть?

– Ради того, чтобы наша девочка стала дочерью премьер-министра Италии. Тебе ведь именно этот пост готовят? Своего нынешнего я брошу, надоел. Старый, лысый, брюхом обзавелся… Несколько лет нам с тобой, Сандро, предстоит изображать счастливую супружескую пару. Готовься!

Он не сказал «Не хочу!», но княгиня услышала. Ладонь легла на его плечо. Последний дюйм преодолен.

– Сандро! Нас тут слышат только призраки, поэтому скажу, как есть. Стань, наконец, мужчиной хотя бы на старости лет! Герцог сказал, что ты отказываешься от всех постов, словно какой-то монах. Очнись! Это и есть твой шанс. Князь Руффо – победитель Муссолини! Вот он, Аркольский мост!.. Я постараюсь тебе не слишком мешать, даже смогу помочь. Твои письма задерживают, но я передам кому надо весточку. Арестовать меня не посмеют, у меня французское гражданство. А семейная жизнь… Может, что-то и наладится, в последнее время мужчины стали мне неинтересны. А вот тебя помню.

Ладонь двигается выше, касается шеи. Он вздрагивает, словно от ожога. Княгиня негромко смеется.

– Не бойся, Минотавр, это не больно. У тебя смелости не хватит, поэтому не закрывай перед сном дверь.

Он поворачивается, резко, словно от удара. Берет жену за руку.

– Ты не понимаешь, что происходит. Никакое гражданство не защитит, там, на самом верху, кто-то идет ва-банк. Мы можем просто не успеть. Уезжай! Завтра же!..

– Завтра! – улыбается она. – Это будет только завтра, Сандро!

Черная птица, вестник тьмы, пролетает совсем рядом…

* * *

Собака за окном молчала, и князь почему-то начал волноваться. Может, на кладбище, за старыми каменными стенами, все в полном порядке, и лохматый страж вкушает заслуженный сон. Но может и совсем иначе. Не устерег – и сам стал призраком, стариканы неспешно выбрались из укрывищ, собрались возле ворот, навалились скопом. И вот они уже на улице, совсем близко, сейчас, через малый миг, поскребутся в окошко…

«Нас тут слышат только призраки», – сказала княгиня. Услышали…

Дверь князь запер, но спать не лег, так и сидел за столом до первых лучей рассвета.

Никто не постучал.

4

– Да, молодые люди, натворили вы дел! Кстати, команды «вольно» не было.

Неле справа, она выше ростом, Лейхтвейс левее. Руки по швам, плечи развернуты, подбородки вверх. Карл Иванович же на месте не стоит, слово скажет – и пройдется от двери к подоконнику. На лице – не пойми что, то ли сердится куратор, то ли, напротив, очень доволен.

Летний лагерь, знакомый фанерный домик, из открытого окна – густой сосновый дух.

– Я дал разрешение на эту проверку не с легким сердцем. Но все-таки дал. Лейхтвейс, можете объяснить почему?

Он отвечает сразу, не думая:

– Так точно, господин майор. Мой непосредственный начальник посчитал, что я неправильно вел себя с «диверсантами». Слишком долго ждал. Следовало исполнить их сразу, при первой возможности. А еще она… Мой начальник почему-то думает, что я недостаточно критически мыслю, верю собственным глазам и начальству.

Голос все-таки не сдержал. Не то, чтобы с излишком, но поняли все.

– Обиделись! – куратор покачал седой головой. – Учтите, Лейхтвейс, у командира не должно быть сомнений. Ни малейших! Неле, что скажете?

Цапля еле заметно пожимает плечами.

– Рискну вновь обидеть моего напарника, но Лейхтвейс прав: соображать и действовать следует быстрее. А доверять нельзя никому, даже начальству. Разве что вам, господин майор. Но проверять следует все, в том числе и ваши слова.

Карл Иванович согласно кивает.

– Именно так. Будем считать, что урок усвоен. А теперь слушайте внимательно! Обижаться друг на друга запрещаю. Ссориться запрещаю. Приказываю подготовку продолжить, с тем, чтобы завершить все в течение ближайших двух дней.

Подходит к висящей на стене карте, находит взглядом Москву.

Щелк!

Ноготь резко бьет по бумаге.

* * *

– Представь, что я – белокурый нибелунг с квадратной челюстью и большими усами, – предложила Цапля. – Вроде взводного унтера. И тебе сразу станет легче. Такое со мной уже не в первый раз, в нашей курсантской группе я была по всем предметам лучшая, поэтому все меня дружно ненавидели, и девушки и парни.

В голосе – ни обиды, ни горечи, разве что удивление самым краешком. Лейхтвейс, попытавшись последовать совету, рассудил, что усатого нибелунга он придушил бы в первый же день. Костлявая худая девица – иное дело. Ненавидеть такую не станешь, но и спиной лишний раз не повернешься.

Устроились прямо на теплом песке рядом со штабным домиком. Цапля предложила, Лейхтвейс же не стал спорить. Она командир, ей виднее. Ничего, они еще поднимутся в воздух!

Подумал – и вдруг понял, что все стало на свои места. Есть, есть правда под этим синим бездонным небом! А если еще нет, значит будет. Не с легким сердцем, говорите?

Он лег на спину, зацепившись взглядом за наполненный солнцем зенит, и понял, что силы возвращаются. Антей вновь ступил на небесную твердь.

– Знаешь, Неле, я тут подумал… Господин майор прав, у командира не должно быть сомнений. Ни малейших! Соображать нужно быстро, а действовать – еще быстрее. Тяжело в ученье – легко в бою!

И даже зажмурился от удовольствия, представив, насколько может быть тяжело в ученье. Запереть подчиненного в квартире с клопами, это, извините, ерунда.

Кажется, Цапля немного растерялась. Краем глаза он заметил какое-то движение. Вроде бы привстала, чтобы пересесть поближе.

– Лейхтвейс, ты… Значит, ты не обижаешься?

«Марсианин» искренне рассмеялся и ответил по-русски:

– А на обиженных воду возят, мадемуазель. Не обижаюсь. Но, как и обещал, не забуду. Эх!

Две пары портянок и пара «котов»,

Кандалы надеты – я в Сибирь готов.

Погиб я мальчишка,

Погиб навсегда,

А год за годами

Проходят лета.

Небо было прекрасно, сосновый лес дышал теплом и покоем, а костлявая девица, что зачем-то пристроилась рядом, теперь откровенно смешила. Ненавидеть такую? Велика честь!

Старая свитка и бубновый туз,

Голова обрита, серый картуз…

Погиб я мальчишка,

Погиб навсегда,

А год за годами

Проходят лета.

Рядом помалкивали, внимали. Наконец послышалось не слишком уверенное:

– Ну, хорошо… Конечно… Только, Лейхтвейс, все что я тебе рассказывала, правда. И про этих ребят из Парижа, и про бюро Кинтанильи. «Стапо» действительно сотрудничает с «Ковбоями», поэтому…

Он беспечно махнул рукой.

– Ну их всех! На каждый чих, пилот Неле, не наздравствуешься. Перевести? Кстати, полеты завтра после обеда. Поэтому инструкции перечитать, ранец проверить. Verstehen?

– На каждий чьих, – неуверенно повторила она. – На-здрав-ствуе-шь-ся ньет. Не понимаю!

Отвечать «марсианин» не стал. Поймет, немчура, все поймет!..

* * *

…Густав Хильгер. Родился в 1886 году в России в семье немецкого фабриканта. Учился в немецкой школе в Москве, после окончания уехал в Дармштадт, где окончил Высшую техническую школу, получив диплом инженера. В 1910 году вернулся в Россию, во время Мировой войны сослан, как германский подданный. С 1917 года – на дипломатической работе, сотрудник посольства с 1923 года, в дальнейшем – советник. В настоящее время – самый компетентный и знающий работник в Москве.

Фотография… Типичная жаба в очках, очень легко запомнить.

…Не исключены контакты с русской разведкой. К документам с грифом «Особо секретно» и выше не допущен. Предоставлять какую-либо служебную информацию запрещено. Крайне подозрительная жаба!

– Господин Таубе, я кофе буду варить. На вас рассчитывать?

Отрываться от бумаг не хотелось, но вежливость никто не отменял. Лейхтвейс отложил документ в сторону, улыбнулся.

– Так точно, господин оберфёнрих. Буду очень благодарен.

Решетка на окне, стальное пузо тяжелого сейфа. Секретная часть везде одинакова. Только здесь, в летнем тренировочном лагере, он, Николас Таубе, не сомнительный рядовой, а шеф-пилот. Должность не официальная, но титулуют именно так, и господин оберфёнрих, пусть и будущий офицер, лично кофе ему варит. Не без умысла, секретчик тоже очень хочет летать. Он, правда, очкарик, как и Хильгер-жаба, но парень хороший, можно и попробовать.

Документы из пакета с печатями уже здесь. Быстро обернулись! Лейхтвейс тоже постарался, почти все уже изучено, остались только бумаги по посольству. Зачем они ему, «марсианин» пока не задумывался. Надо, значит, надо!

…Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд, 1888 года рождения, тоже посольский секретарь. «Фон», однако дед по матери – еврей. Во вступлении в НСДАП отказано, что никак не удивляет. Закончил краткосрочные курсы военной подготовки, унтер-офицер резерва. Подозревается в связях с американской разведкой… Ого! Поэтому предоставлять какую-либо служебную информацию запрещено.

На фотографии тоже нечто земноводное, только без очков. Толстые щеки, глаза навыкат… Лейхтвейс потер лоб, запоминая. Шпион русский, шпион американский… Не посольство, а террариум.

– Господин Таубе…

На полу маленькой комнатки с решетками на окнах – толстая черта белой краской в метре от порога. Когда идет работа, и документы извлечены из сейфа, ее переступать нельзя. Можно лишь подойти, взять кофе и поблагодарить.

– Всегда рад! – чуть не каблуками щелкнул в ответ.

– Завтра вечером полетаем, – сжалился Лейхтвейс. – После ужина. Только требуется разрешение от врача. И… В небе я – командир.

– Так точно, господин шеф-пилот!.. Буду готов ровно в 20.00. Не подведу!

На этот раз каблуки и в самом деле ударили в пол. Счастлив очкарик! А ведь парень не простой, кого попало в эту комнату не назначат. Жаль, из него напарника не воспитаешь. Судя по очкам – «минус», и глубокий. Но пусть увидит небо!

Лейхтвейс тряхнул головой. Успеет, он все успеет. Сейчас – кофе и немецкое посольство.

Москва…

Два шпиона, кто третий? А третьим у нас господин Фридрих Ламла, 1895 года рождения, член НСДАП с 1933 года, руководитель персонала среднего и нижнего звена, начальник секретариата и хозяйственного отдела. Фигаро какой-то, Ламла здесь, Ламла там… Чей шпион? Наш шпион… Ну, наконец-то! Сотрудничает с Абвером с 1935 года, кличка «Канцлер». Уличен в валютных махинациях и нецелевом использовании фондов посольства. К ответственности не привлекался согласно распоряжению за номером… Номер пятизначный, поди разберись! Значит, ворюга…

Фото… И не скажешь, что уголовник!

Что еще? А еще он ответственный за объект «Куб». Просто «Куб», без комментариев. Именно ему (руководителю персонала, а не «Кубу») поручено оказывать всяческую помощь командированным сотрудникам при проведении операции. Однако с ее целями знакомить оного Ламлу-ворюгу категорически запрещается, в случае же проявления излишнего интереса, следует немедленно сообщить в Берлин.

Лейхтвейс, вспомнив куратора, щелкнул ногтем по фотографии, встал, подошел к столу. В случае проявления излишнего интереса он бы предпочел пристрелить руководителя персонала на месте. Надежней будет…

Карта!

Посольство нашел сразу, кто-то, озаботившись, нарисовал в нужном месте маленький кружок со свастикой посередине. Денежный переулок, до Кремля не так и далеко. Это, к сожалению, понимают и русские…

Он отодвинул в сторону папку с материалами по посольству и еще раз перебрал документы. Все прочитал? Нет, не все, еще одна справка. Товарищ Сталин, помнится, пребывал в неведении о месте своего проживания. Точнее о местах. Кремлевская квартира, она же «Уголок», и дачи. Под Москвой их целых три…

* * *

Товарищ Сталин прошедшим днем остался очень и очень доволен. Лучше жить стало – и веселей. А почему бы и нет, особенно когда очередную пачку врагов расстреляешь?

…Расстырыляишь!

Трубка (карандаш!) в зубах, бокал хванчкары (чашка с кофе) в руке, под тараканьими усищами – улыбка. Эх, славные деньки настали, понымаишь! Тухачевского расстрелял, Якира расстрелял…

…Расстырылял!

Хорошо живу и легко,

Побегу я к морю гулять,

Может быть, найду Сулико,

Чтобы и ее расстрелять!

Все хорошо, одно плохо: голову преклонить негде. Почему? Враги потому что!..

…Патамушта!

Не любит великий вождь квартиру в Кремле, не нравится ему «Уголок». Патамушта проходной, кто угодно заглянет – и убьет. Нехарашо!

Среды роз душистых в тэни

Пэсни соловей звонко пэл.

А шпыон японский под окном,

С пыстолетом черным сыдел.

Нэт, не будет товарищ Сталин ночевать в «Уголке», на дачу он поедет. Там хорошо, там безопасно. Только не всюду. Не любит лучший друг советских шахматистов дачу в Зубалово. Не любит, и все тут! Не зафиксированы поездки за последние три года. Наверно, шпионов там слишком много. Врагы, всюду врагы!

Долго я бродыл мэжду скал,

Долго я врагов там ыскал,

Но найти врагов нэлэгко,

А среди врагов – Сулыко!

А любит товарищ Сталин дачу в Волынском, недалеко от Кунцево. «Ближняя»! Построена в 1934-м, архитектор Мержанов. Почему не Растрелли?

…Архытэктор Расстрэллян!

Двухэтажный дом, на первом предположительно семь комнат, второй этаж не используется. Охрана, периметр точно не установлен… Интересная деталь – в доме очень короткие шторы, чтобы за ними никто не мог спрятаться.

Товарищ Сталин отхлебнул хванчкары (совсем кофе остыл!), улыбнулся в усища. А ви как думали?

Любит товарищ Сталин «Ближнюю», только вот беда – знают про это враги. А это плохо! Поэтому имеется у товарища Сталина еще одна дача, вроде последнего патрона. «Дальняя»! Село Семеновское, лесная глушь. Бывает там лучший друг альпинистов нечасто, но регулярно. И не один, а с товарищами из Политбюро – с теми, кого не успел расстрелять. Именно там, от Кремля подальше, проводятся самые секретные совещания. Жаль только о самой даче известно очень мало, а об охране так вообще ничего. На карте обозначена, но приблизительно.

Не «жаль», а очень ха-ра-шо! Нет туда проклятым врагам ходу. И все-таки опаска есть. Шпионы – они всюду, посмотришь под стол, сразу трое сидят.

Товарищ Сталин трубку выбил (карандаш – на стол!), товарищ Сталин рюмку с вином отставил подальше (хороший кофе, молодец оберфёнрих!), товарищ Сталин думу думает.

Где хорошему человеку голову преклонить?

По ночам не видно не зги,

По лесам гуляют враги.

Спрятаться от них нелегко.

Виновата ты, Сулико!

5

– Дон! Дон! Дон! Дон!.. – тяжело и мерно вещал колокол храма Мадонны Смуглолицей. – Дон! Дон-н! Дон-н-н!..

Медь имеет свой голос, раз услышишь, не спутаешь. Кладбищенский звон чист и ярок, как безгрешная душа, возносимая ангелами в Небеса. Кампанила старого собора звучит иначе, хрипло и протяжно, словно само Время говорит через колокольный металл. За каждым ударом – эхо долгих веков.

– Дон! Дон-н! Дон-н-н!

Народу на главной площади изрядно, даже побольше, чем в прошлый раз. Теперь пришли и женщины – в черном, как и положено им с давних времен. Они стояли поодаль, не смешиваясь с мужьями и братьями. Те, тоже в темном, обступили собор густо слитной толпой. Стояли молча, ожидая, пока отзвонят.

Между толпой и ступенями храма – жидкая цепочка карабинеров. Без оружия, негоже с ним приближаться к Дому Смуглолицей. Там же и синьор бригадир, в плаще и парадной треуголке. Мундир вычищен, пуговицы надраены, усы в фиксатуаре, словно у циркового дрессировщика.

Двери храма слегка приоткрыты. Возле них – служка в светлом праздничном облачении.

– Дон! Дон! – угрюмо и упорно все повторял и повторял колокол. – Дон! Дон-н! Дон-н-н!

– Надеюсь, обойдется, – голос подесты прозвучал не слишком уверенно. – Рискну повториться, дорогой князь, но здешний народ прямо-таки пропитан суевериями. Недаром говорят, что Господь наш задержался в Эболи. О Нем тут и вправду редко вспоминают.

Джузеппе Гамбаротта нашел себе место как раз между карабинерами и толпой. Его окружал десяток крепких парней в черных рубахах, тоже без оружия, но с дубинками при поясе. Двоим из них и попался Дикобраз, рискнувший выбраться в первый ряд. Заметили! Подеста кивнул, и князя, взяв под белы руки, очень вежливо представили пред начальственные очи.

– Мне с вами, знаете, как-то спокойнее, – пояснил свою настойчивость синьор Гамбаротта. – Посмотришь на вашу скептическую усмешку и сразу вспоминаешь служебный долг. К тому же видно отсюда получше. И охрана, мало ли что? День сегодня, как видите, непростой.

– Дон-н-н! – басовито и серьезно подтвердил колокол с кампанилы.

Медный глас и привел князя на гору Кавеозо. С утра гостиница опустела, исчез даже хозяин, оставив ключи полуслепой старухе из соседнего дома. Когда и куда отбыла княгиня Руффо ди Скалетта, не знал никто, даже следов от авто не осталось. Дикобраз побродил по пустой улице, постоял на том месте, где они в последний раз говорили. Ни о чем не думалось, ничего не хотелось. И тут он услыхал колокол. Перекрестился, немного подумал – и зашел в номер за шляпой.

– Плохо, что в непоказанное время, – вздохнул подеста. – Многие старики были против, но мне пришлось разрешить, слишком уж шумно требовали.

– В какое время? – думая совсем о другом, поинтересовался князь. – Непоказанное? В каком смысле?

В приезде жены было что-то странное, даже пугающее. Беттина, сколько он ее помнил, никогда не интересовалась политикой и уж точно не стала бы рисковать в таком неверном деле. Хотела помочь? Но она ничего нового не рассказала. Обещала взять письмо, но уехала, даже не попрощавшись.

– Дон! Дон!..

– Непоказанное – это на местном диалекте. Не в положенное. Изображение Смуглолицей Мадонны выносят из храма только раз в году, 10 октября, после уборки урожая. Но тут такие события! Я разрешил крестный ход, но, признаться, весьма и весьма неохотно.

А еще Дикобраз знал, что Аймоне ди Торино, герцог Сполетский, никогда бы не доверил тайну посторонней. Жена солгала. Зачем? Она же действительно рискует! И, кроме того, она показалась князю какой-то непривычно, неправильно серьезной. «…Смерть? Все мы с ней когда-нибудь познакомимся». Прежняя Беттина, какую он помнил, никогда бы не помянула Костлявую.

– Что поделать? Это страшное убийство взволновало весь город. Пусть Мадонну пронесут по улицам. Заодно меньше станут болтать об этих пошлых призраках…

– Дон! Дон! Дон-н! – согласился колокол и наконец-то умолк. Двери храма медленно растворились, по толпе морской волной прокатился шорох и стих.

Площадь потеряла голос.

Через порог уже переступали певчие и малые чины в белых альбах и шляпах-сатурно, за ними шагнули диаконы в далматиках поверх белых туник, служки вынесли огромное деревянное распятие, встреченное еле слышным вздохом, и вот, наконец, показалась Она. Светлые одежды, темный недвижный лик под золотой короной, тяжелые четки в руке. Смуглолицую несли четверо крепких мужчин в альбах под яркой парчой. Шаг, еще шаг…

– Что это? – не понял князь. – Глаза! Почему завязаны?

Спросил шепотом, и столь же негромким был ответ:

– Древний обычай. Мы, жители Матеры, слишком грешны, чтобы Она одаряла нас своим взором. Повязку снимут лишь накануне Страшного суда. Я же говорил, князь, здешние люди – пленники столетий.

Мадонна на миг задержалась в дверях. Солнце легко коснулось золота, и тишина сгинула, сменившись единым радостным криком. Подеста, сотворив крест, облегченно вздохнул:

– Обошлось! Я боялся, что Ее не выпустят, будут протестовать. Знаете, что говорят старики, дорогой князь? Они считают, что мир Божий испокон веков разделен. Небу – небесное, Земле – земное. Иисусу и его сонму на землю дороги нет, Он может лишь смотреть с горних высей и печалиться. Даже Мадонну-заступницу пускают сюда лишь однажды в году, чтобы Она могла выслушать жалобы грешников. А здесь, в Матере, правят иные.

– Поделили, – думая совсем о другом, констатировал Дикобраз. – Где-то я о таком читал. «Обличьем они черны, крылаты, имеют хвосты; взбираются же и под небо послушать ваших богов. Ваши ведь боги на небесах. Если кто умрет из ваших людей, то его возносят на небо, если же кто из наших умирает, его несут к нашим богам в бездну»[21]. Синьор Гамбаротта! По-моему, самое интересное мы уже увидели, поэтому, если вы, конечно, не против…

Договорить князю не судилось. Крик! Отчаянный, леденящий душу, десятки голосов слитных единым хором.

– А-а-а-а-а! Она-а-а-а-а!!!

Статуя Мадонны наклонилась, четки в Ее руке дрогнули. Стоявшие рядом едва успели подхватить, но золотой венец все-таки сорвался с чела, с легким звоном ударившись о камень.

– Она-а-а-а! Белая-я-я!

В первый миг Дикобраз ничего не понял, но затем увидел чью-то указующую руку. Храм, отворенные двери, над ними круглое окно с витражом и острый угол крыши главного нефа. Слева и справа – скат, но более пологий, справа пусто, а вот слева…

Градива шествовала неспешно – по старой черепице, по самому краю. Вниз не смотрела, только вперед. Рука привычно поддерживала край белого пеплоса, недвижное спокойное лицо казалось изваянным из камня. В пышных волосах, прикрытых полупрозрачным покрывалом, синими огоньками сиял венец.

– Прокляты! Прокляты мы! – что есть сил завопил кто-то в самой глубине людского омута. – Все прокляты, весь город!

Толпа качнулась до самых краев площади, грозясь выплеснуться на узкие городские улицы. Старик-настоятель, только что переступивший порог храма, воздел вверх руку с тяжелым золотым крестом. Вотще! Белая Градива, не дрогнув, продолжила свой путь над смятенной Матерой. Шла ровно, переступая босыми ногами края черепиц. Наконец, угол крыши скрыл Шествующую от людских глаз.

– Хва… Хва… Хватай ее! Лови! – взревел очнувшийся подеста. – Она в соборе, там дальше – винтовая лестница! Беги, все бегите!..

Парни в черных рубахах нерешительно переглянулись, кто-то без особой охоты обозначил шаг вперед. Все прочие даже не шелохнулись. Бригадир Бевилаква огладил грозные усища, нахмурился, но тоже не сдвинулся с места.

– Это обман! Обман! Ловите мошенницу!..

Джузеппе Гамбаротта, задохнувшись криком, поймал губами клочок воздуха, блеснул безумными глазами.

– Что же это происходит, князь? Это… Это невозможно! В моем городе, средь бела дня!..

Алессандро Руффо ди Скалетта поглядел на крышу старого собора. День выдался действительно непростой.

– Вы сами сказали. Господь задержался в Эболи.

* * *

Смуглолицую все же пронесли по улицам, но почти никто не пошел за Ней, только соборный причт, бледный от ужаса священник, мрачный, словно безлунная ночь, синьор подеста в окружении «черных рубах» и покорные приказу карабинеры. Князь не последовал за ними. Странное дело, но толпа очень быстро успокоилась. Страх исчез, граждане славного города Матеры переглядывались, посматривая на крышу, по которой прошла Белая, затем принялись шептаться.

– Все правильно, – негромко констатировал кто-то. – Теперь Ее власть.

Чья именно, уточнять не стал, да в этом и не было нужды. С тем и стали расходиться. Князь, еще немного побродив по опустевшей площади, завернул на почту. Писем не ждал, ибо день был непоказанный, зато удалось купить газету, позавчерашнюю «Иль Пополо д’Италиа». Бегло просмотрев заголовки, свернул в свиток, сунул в карман пиджака. Ничего интересного, суета сует: бои под Мадридом, французский средиземноморский флот вышел в море на учения, в Москве очередные аресты. Мир тоже был в Ее власти. Разве что удивила маленькая заметка на третьей странице внизу. Министр иностранных дел Польши Юзеф Бек отправился с незапланированным визитом в Лондон. Событие мелкое, ничем не примечательное, однако же, отчего-то отмеченное чуткими редакторами.

Больше в Матере делать нечего. Дикобраз в последний раз взглянул на опустевший храм и двинулся в сторону знакомой улицы-ущелья. Хотелось вернуться в гостиницу до сумерек.

На этот раз никто не шел сзади, не догонял, не дышал в затылок. Можно спокойно идти по старой мостовой, обходя выбоины и трещины, и негромко напевая фронтовую:

Скажет синьор полковник:

«Да, это ты виновник,

Вор, дезертир, покойник,

Быть тебе на мели!»

Чумба-лилалей, чумба-лилалей,

Чумба-лилалей,

Ла! Ла! Ла!

6

…Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень… А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…[22]

Неправда, что человек в небе не устает, даже когда ввысь несут не крылья, а невидимая мощь черного ранца за спиной. Только усталость совсем иная. Тело начинает слабеть, ноют все мускулы от шеи до пят, кровь, утратив обычный ритм, бешеными молоточками стучит в висках. Глаза хуже видят, мысли спотыкаются на ходу. Среди курсантов ходили разговоры, что «блин» работает не от неведомого, скрытого за твердым панцирем движителя, а от людской силы, выпивая ее каплю за каплей. От небесной усталости лекарства нет, можно лишь сцепить зубы, подбадривая себя звонким ритмом стиха.

Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.

В обычном полете, неспешном, на оптимальной высоте при хорошей погоде, можно продержаться долго, несколько часов. Маневр съедает силы вдесятеро быстрее. Бой – максимум полчаса, потом начинаешь ошибаться, превращаясь в бесполезную мишень.

…Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях… С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…

Этим ясным солнечным днем Лейхтвейс решил исчерпать себя до конца. Обычный полет, бой-догонялки, маневры в паре, снова бой, но уже без всякой пощады, почти всерьез. И снова маневры, фигуры пилотажа, петли, бочки, пике – со звенящих высот до верхушек зеленых деревьев.

У командира не должно быть сомнений. Шеф-пилот Лейхтвейс решил проверить себя и напарника по-настоящему, вывернуться до самого дна. Третий час в воздухе. Боевое звено ведет бой.

…Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты… Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи: – Что, умираешь?..

Усталость уже пришла, тяжелила тело, но лететь еще можно, хотя каждый пробитый в послушном воздухе метр давался все тяжелее. Руки, вытянутые вперед, онемели, словно одевшись камнем.

Дышалось трудно. До невидимой за облаками земли – не меньше пяти километров. Для него – почти предел, для напарника – уже за гранью.

– Да, умираю! – ответил Сокол, вздохнув глубоко. – Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Ох ты, бедняга!

Лейхтвейс оглянулся. Цапля держалась сзади, но явно отставала. Еще один парадокс: тяга ранцев одинакова, но скорость задает человек. Невидимый механизм чуток, реагируя на малейшее движение перчатки-гироскопа. Если руку слишком долго сжимать, скорость начнет падать. Напарник это знает, но усталость берет свое. Осталось одно – добить.

Он пропустил еще несколько секунд, то уменьшая скорость, то сжимая руку в перчатке до боли и, наконец, выждав момент, резко ушел вправо и, дождавшись, пока в глаза плеснет облачная белизна, камнем помчался вниз. Получилось! Цапля потеряла его из виду, ненадолго, на малый миг, однако этого хватило.

Удар! Не слишком сильный, но точный, указательным пальцем между ребер. Это, конечно, лишнее, достаточно пролететь мимо и протянуть руку, обозначая выстрел. Зато очень наглядно. Запомнится – и доказывать ничего не придется.

Чистая победа! Сейчас в небе двое – живой и мертвый.

– Ну что же – небо? – пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!

Теперь можно не спешить. Дуга, плавный подъем, сигнал «лети ко мне!» – левая рука согнута в локте. И – стой! На месте!..

Ветер в ушах стих, воздух стал мягким, словно морская волна. Качнул, приподнял, снова отпустил…

…Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни. И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет…»

– Курсант Неле маневр закончила!

Стрекозьи очи, черный шлем, комбинезон, широкий пояс с россыпью кнопок. И улыбка, напряженная, через силу.

Цапля!

* * *

Теперь никто не двигался, Небо само несло их, то отводя в стороны, то сближая так, что можно коснуться стеклами очков. Лейхтвейс не спешил, чувствуя, как по телу растекается тяжесть, сковывая мускулы, забирая последние силы. Еще немного, и ранцем станет трудно управлять, самое время спускаться, Цапля наверняка мыслями уже на земле…

«Марсианин» усмехнулся. Рано, напарник, ой, рано! Урок еще не окончен. Как это там говорилось? Соображать нужно быстро, действовать – еще быстрее…

– Ну что, курсант Неле? Если чьестно… На чьетвёрочку.

Цапля, сдвинув очки на лоб, провела ладонью по покрасневшим глазам.

– Так точно. Но я старалась. И… Что я делала не так?

Разбор полетов проводится на земле, но больно уж к месту спрошено. Лейхтвейс пробежался взглядом по кнопкам на поясе, сначала на своем, потом на том, что на напарнике. Не ошибиться бы!

– В воздухе – все так, курсант Неле. Ты ошиблась на земле. Я же сказал, что хоть и не обидчивый, но на всякий случай запомню.

Девушка, поморщившись, вновь вернула очки на место.

– Твоя проверка – это моя работа. Можешь злиться, но я и на земле не ошиблась.

– Ошиблась, причем в самом главном. Сейчас поймешь.

Лейхтвейс глубоко вздохнул, прогоняя усталость. Еще несколько секунд, пусть стихнут молоточки в ушах…

– Ты считаешь, что доверять нельзя никому. Может быть там, внизу, это правильно. Только не в небе.

И надавил голосом:

– Здесь командир – я! И как командир говорю: никогда, ни при каких обстоятельствах не брошу и не обману напарника. Ты мне веришь?

– Д-да! Конечно! Почему ты спрашиваешь?

Даже толстые стекла не могли скрыть растерянный взгляд. Отвечать он не стал. Взял за плечо, подтянул ближе (левой, чтобы не включить гироскоп). Кнопки на поясе – первая, вторая, третья…

– Сейчас отключу твой ранец. Сама включить его не сможешь. Возле земли я тебя поймаю, рубеж – пятьдесят-семьдесят метров. Тебе будет очень страшно, Неле, но если ты мне веришь – выживешь и не сойдешь с ума.

…Четвертая кнопка. Прежде чем отпустить ее плечо, Лейхтвейс посмотрел в глаза, словно ставя точку. Нет, восклицательный знак!

– Пошла!

Пальцы разжались, и небо перед ним опустело. Только бездонная, залитая летним солнцем синева.

…Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами. Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью…

…Два… Три… Четыре… Пять…

Лейхтвейс выбросил руку вперед и влево. Разворот! К земле, к белому облаку!..

Вниз!

…Семь… Восемь…

…И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы: «– О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..»

…Девять… Десять… Одиннадцать…

* * *

Вероника Оршич приземлилась первой, Лейхтвейс опоздал всего на долю секунды и очень огорчился. Синхронной посадки не вышло. Минус бал!

Инструктор, кажется, поняла. Сняла очки, улыбнулась.

– Не все сразу, Николас. У вас и так неплохо получилось.

Похвала вышла неожиданной, и он очень смутился. Поэтому спросил, не слишком подумав:

– Свободный полет строго запрещен, нам это в первый день сказали. Почему, фройляйн инструктор? По-моему, ничего сложного.

Оршич ответила не сразу. Стащила с головы шлем, вздохнула устало.

– Был случай. Один курсант решил попробовать сам, без сопровождения. Отключил ранец на высоте три километра, спикировал вниз, на километре попытался его включить. Не получилось, перепутал кнопки. Парень не растерялся, принялся нажимать их по новой… Ранец заработал, когда до земли оставалось метров пятьдесят. Мой товарищ приземлился весь седой. Он – сильный человек, почти всякий на его месте сошел бы с ума или умер… Потому командование запрещает такие полеты, и я начинаю жалеть, что нарушила приказ. Это может кончиться очень плохо.

Лейхтвейс чуть не задохнувшись, открыл было рот, чтобы возразить, запротестовать, поклясться всем, чем только можно. Инструктор покачала головой.

– Вы меня никогда не выдадите, Николас, знаю. Но потом вы начнете учить других.

* * *

…Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять…

Цапля падала, словно с плавательной вышки, «рыбкой», руками вперед. Значит, держится, не паникует. Лейхтвейс скользил вслед за ней, готовый в любой миг увеличить скорость. Ничего с костлявой не случится, если нервы крепкие, выдержит.

…Тридцать один… Тридцать два…

До облака совсем немного. А там – серый туман, вода со всех сторон, и темно, словно в омуте. Без привычки и растеряться можно. А потом – снова земля, уже куда ближе, воздух свистит в ушах, пальцы напрасно перебирают кнопки на поясе. И с каждой секундой надежды все меньше.

…Тридцать семь…

А если у Цапли что-то не в порядке с сердцем? А если она ему не поверила, решила, что напарник хочет отомстить? Тем, кто давно летает вместе, такое и в голову не придет, но с Неле они едва знакомы. «…Доверять нельзя никому, даже начальству». Она и в самом деле так думает!

…Сорок один! Сорок два! Сорок три!..

«Потом вы начнете учить других». Чему учить? Страху? Отчаянию?

Нет!

Сорок пять! Правую руку – вперед. Вниз! Вниз! Вниз!..

…А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..» И предложил он свободной птице: «А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии»…

В облако они вошли вместе – и вместе выпали, мокрые, но живые. И заскользили вниз, крепко держась за руки.

Посадка удалась на «отлично». Синхронная, секунда в секунду.

– А я даже испугаться не успела! – сообщила Цапля, снимая мокрые очки. – Наверно, испугалась бы, но ты очень вовремя. А вообще-то здорово. Даже не думала, что в небе может быть так хорошо!

Наклонилась, словно желая поцеловать напарника в щеку, тоже мокрую. Обошлось. Просто посмотрела в глаза.

Восклицательный знак!

7

Сначала в комнату зашел подеста. Темный костюм, черный галстук, шляпа в руке. За ним показались усища синьора бригадира. Тот в треуголке и почему-то в парадной форме. Третьим порог переступил начальник почты. Синий мундир застегнут до горла, под мышкой – кожаная папка.

Князь встал из-за стола, взялся за висевший на спинке стула пиджак, но передумал. Поправил галстук-бабочку, выпрямился.

– Ваша светлость, – негромко, без всякого выражения заговорил синьор Гамбаротта. – Поверьте, мне менее всего хотелось являться сюда с такой вестью.

– Телеграмма пришла! – фальцетом сообщил почтмейстер и потряс папкой.

– Тем не менее, придется исполнить свой долг. Сожалею!

Еще ничего не понимая, князь поглядел на бригадира. Усач отвел взгляд и внезапно всхлипнул.

– Дорогой князь! – тем же бесстрастным тоном продолжил подеста. – Час назад нам сообщили из Рима, что ваша супруга, княгиня Беттина Руффо ди Скалетта…

Он закрыл глаза, пытаясь уйти в спасительную тьму. Отгородиться от мира. Не видеть и не слышать. Не думать.

– …Погибла в автомобильной катастрофе. Машина упала с моста и загорелась, ничего сделать было нельзя. Примите наши искренние соболезнования, князь!

– Смерть? – отозвалась Мать-Тьма. – Все мы с ней когда-нибудь познакомимся!

Глава 9

Императорский Стул

Гримированный шпион. – Скоро проснутся стариканы. – Термос. – «От человека злого…» – Кто кого побил. – Все в полном порядке. – Кайзерштуль. – Бред и сны. – Улица Тирпиц-Уфер. – Белая длань. – Москва

1

– Разговаривать можно, – подбодрил оберфёнрих. – Не помешает.

В ответ Лейхтвейс обреченно вздохнул. Всякое он мог ожидать, но не такое.

– Только, господин шеф-пилот, постарайтесь головой не двигать.

Решетка на окне, пустой стол, чашка из-под кофе, тоже пустая. Стул, на стуле он сам, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят. А напротив, тоже на стуле, будущий офицер Вермахта с альбомом для рисования и карандашом.

…Итак, головой не двигать, смотреть только перед собой, не улыбаться. Что делать, если в затылке зачешется, не сказано. То ли терпеть, то ли все-таки реагировать. А может, разрешения спросить?

Утром ему передали приказ зайти в «секретную» комнату. Ради чего, понятно, умолчали, «марсианин» же рассудил, что наверняка приползла еще какая-то отставшая по дороге бумага по будущей командировке. Ошибся! Распоряжение пришло, но не ему, а старшому. В чем суть, оберфёнрих распространяться не стал. Усадил на стул, предварительно убедившись, что на лицо не падают тени – и принялся черкать по бумаге карандашом.

Впрочем, чтобы понять смысл происходящего, особого ума не требовалось.

– Клоуна из меня делаете?

Секретчик на миг задумался, поправил очки.

– Если пожелаете. Высокий узкий лоб, румянец. Брови приподняты, изогнуты и утолщены. Губы тонкие, чистый тон лица. Но могу и омолодить: тоже чистый тон, губы яркие, но маленькие, брови подводим, но делаем менее заметными, смягчаем. И – только естественные тона.

Карандаш между тем продолжал летать по бумаге. Оберфёнрих работал вдумчиво, явно со знанием дела. Обстоятельный парень! Вчера они вместе поднялись в воздух, ненадолго и не слишком высоко. Смотреть после этого на будущего офицера было просто приятно. Ходячее счастье с окулярами на носу.

– А я думал, гримированные шпионы только в кино встречаются. Заметят же!

Оберфёнрих повертел карандаш в руках, чуть прищурился.

– Не заметят, господин шеф-пилот – при условии, если вы будете четко соблюдать инструкции. Кстати, с сегодняшнего дня вам запрещено бриться. То есть, подбородок можно, а верхнюю губу нет. Приклеенные усы и в самом деле могут распознать. А-а… А можно вас о ранце спросить? У меня допуск есть, я вам показывал.

Лейхтвейс с трудом сдержал улыбку.

– Спрашивайте, конечно.

Вчера вечером они с Цаплей пили чай в ее маленьком домике. Сама и пригласила. Говорили о чем угодно, только не о работе. Неле рассказывала о том, как выступала на первенстве Германии по легкой атлетике, и как снималась в фильме «Олимпия», понятно, в массовке, в толпе, заполнившей огромное поле берлинского Олимпийского стадиона. А Лейхтвейсу и поделиться было нечем. О покинутой Родине говорить не хотелось, а в Германии ничего интересного он так и не увидел. Мог и сам на экран попасть – звали! – да не попал. «Марсианину» даже подумалось, что если вычесть работу, никакой жизни у него нет, даже личной. Слегка огорчился – и спел напарнику про Трансвааль. «…Молитесь, женщины, за нас, за наших сыновей». Неле искренне восхитилась. Оказывается, ее дед, офицер имперской армии, воевал за буров, только не в Трансваале, а в Оранжевой республике. Тесен мир!

А потом спели вместе:

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел.

– Ну, в целом готово, – рассудил секретчик, дослушав рассказ о полетах на больших высотах, отчего-то очень его интересовавших. – Только, господин Таубе, пока не двигайтесь. Еще пару минут.

Из кармана кителя была извлечена небольшая, меньше ладони, фотография. Оберфёнрих взял ее в руку, взглянул, затем повертел из стороны в сторону. Затем, удовлетворенно кивнув, встал.

– Где-то так. Прошу взглянуть!

Лейхтвейс не без опаски подошел ближе, взял альбом. Почему-то вспомнилось слышанное еще в школе. Последователи Пророка запрещают рисовать человека, ибо ночью образ покинет бумажный лист и явится к художнику, дабы тот наделил его душой.

– Это не я, – не без облегчения констатировал он, взглянув на рисунок. Секретчик блеснул стеклышками.

– Вы! Не сомневайтесь.

…Лет двадцать пять или даже больше. Морщина на лбу, складки у губ, тяжелые роговые очки. Усы почти как у фюрера, только чуть побольше. И еще нечто, словами не передаваемое.

Он – и не он. Причем не слишком приятный «не он». Сам Лейхтвейс с таким общаться бы не спешил.

– Значит, дежурный паспорт, – констатировал он, отдавая альбом. – Надеюсь, речь менять не придется? На всякий случай: кроме «хоха», могу и по-берлински.

Оберфёнрих изумленно моргнул.

– Дежурный паспорт? Первый раз слышу, господин Таубе. А-а… А что это такое?

Секретчик! И не обидишься даже.

– С речью поработать придется, – рассудил парень, не меняя выражения лица. – Русский акцент у вас слишком заметен.

«Трансвааль, Трансвааль, страна моя…»

2

– Навязываться не смею, – молвил Америго Канди, держа соломенную шляпу на весу. – Еще раз хочу сказать, синьор Руффо, что соболезную не только от своего имени, но и от всех интерно. К сожалению, даже сейчас вас видеть запретили. Подеста заявил, что у вас и так хватает забот. Но я решил все-таки зайти.

Князь кивнул, подумал немного и наполнил одну из пустых рюмок.

– Хорошо, что пришли. Садитесь. Помянем!

То, что в покое его не оставят, Дикобраз узнал от хозяина гостиницы, явившегося, дабы вручить траурную креповую повязку и черный галстук. Обычай! Придут многие, и если синьор постоялец желает…

В номер никого пускать не хотелось, и синьор постоялец пожелал. Хозяин проводил его в ресторан, где на столике, за которым сиживал князь, уже стояла большая черная бутыль под конвоем из глиняных рюмок. Ставни прикрыли, на край стола поставили зажженный канделябр. И почти сразу же пожаловали визитеры, вежливые, с такими же повязками и обязательной скорбью на лицах. К счастью, никто не был особо многословен. Дикобраз слушал, благодарил и цедил местное альянико, не чувствуя ни вкуса, ни крепости.

Телеграмма лежала в кармане, там же, где и молитвенник матушки Джины. Пару раз князь доставал помятый бланк, перечитывал и прятал обратно. Ничего больше сделать не мог. Начальник почты поклялся всем святым, что телеграмму дочери во Францию передаст лично и без всякой очереди. О том же, чтобы покинуть Матеру хотя бы на несколько дней и речи не шло. Бригадир Чезаре Бевилаква сообщил об этом со слезами на глазах, в очередной раз всхлипнув. Подеста просто промолчал.

Горели свечи, вино было красным, словно венозная кровь, а чужие слова скользили мимо, не раня и не исцеляя. Пусть их! Ничего не изменишь.

…Тройка хитрецов с постными лицами, крепкие плечистые парни, поспешившие выразить глубокое уважение, соседи по гостинице, которых он даже не знал, сосед из дома, что слева, еще соседи, два брата близнеца, из дома, что напротив… Лишь однажды князь вздрогнул, когда увидел перед собой Джакоппо-могильщика, неожиданно трезвого и серьезного.

«А не хотите, ваша милость, местечко присмотреть?»

Обошлось! Могильщик соболезновал с профессиональной искренностью и отбыл к своим стариканам. Дикобраз облегченно перевел дух.

Канди явился после всех, когда в бутыли осталась едва половина. Случайно ли совпало, или таков расчет, но близился вечер, и князю очень не хотелось оставаться одному.

«Нас тут слышат только призраки…»

* * *

Соломенная шляпа нашла свое место на крючке. Сам же интерно устроился напротив, сразу же озаботившись рюмкой.

– На меня не обращайте внимания, – предложил он. – Знаю, что навязчив и напрочь лишен такта. Поэтому буду только кивать и поддакивать. Как только надоем – гоните в шею.

Помянули молча, легко ударив по столешнице деревянными донцами. Князь догадывался, что актер-неудачник пришел не только поддакивать, но и слушать, однако гнать не стал. Хуже все равно не станет. Почему-то смерть человека, давно ставшего чужим, не родственника и не друга, отозвалась неожиданной острой болью. Невидимая нить, оборвавшись, унесла в бездну целую жизнь – и ту, что уже состоялась, и другую, непрожитую.

«Стань, наконец, мужчиной хотя бы на старости лет!» Кажется, час настал.

…Телеграмма, мятый желтый бланк. Отправлена из Рима сегодня, в 9.20 утра. Беттина, если верить неровно наклеенным строчкам, погибла днем раньше где-то возле Милана. Точное время и место не указаны, однако…

– Синьор Канди! «Изотта-Фраскини Типо-8А» – что за ма- шина?

Тот ничуть не удивился, словно чего-то подобного и ждал.

– Старье, синьор Руффо, причем очень дорогое и неудобное. Мотор 8 цилиндров, жрет топливо, словно бегемот, и ко всему – не слишком надежное управление. На «Типо-8А» одно время Дуче катался, но и ему не понравилось. Сейчас уже не выпускается, спроса нет.

Князь молча кивнул, благодаря. «Изотта-Фраскини Типо-8А» – третья строчка телеграммы. Древний, мало кому нужный мастодонт. Однако Беттина приехала сюда на «Испано-сюизе», новой, только что с конвейера. Перепутали в полиции или на почте? Едва ли, машины совсем разные. Откуда у жены взялась старая «Изотта»? И зачем об этом сообщать, если даже не указано точное время смерти?

…Похороны сегодня на Чимитеро Монументале в Милане. Даже если бы отпустили, он все равно бы не успел. Как-то слишком быстро, обычно ждут третьего дня. Или ее муж, который старый, лысый и с брюхом, куда-то торопится?

Хоронить конечно же будут в закрытом гробу. Машина загорелась…

«Арестовать меня не посмеют, у меня французское гражданство…»

Дикобраз, опрокинув рюмку, выдохнул, пытаясь не думать о том, что лежит в запаянном намертво цинке. Лучше о другом, о чем угодно, допустим, о кино.

– Синьор Канди, вы Голливуд любите?

Тот, тоже употребивший, едва не подавился.

– Шутите? Да это же полная безвкусица, выставка манекенов! Я уж не говорю о сценариях…

Князь слегка обиделся.

– Ну, вот! Я, между прочим, целых три написал, один даже чуть не поставили.

Солгал! Поставить-то поставили, но фильм в прокате провалился.

* * *

– Сандро, не надо спорить, – сказала ему Глория Свенсон. – Наше кино – это театр кабуки, адаптированный для фермеров Среднего Запада. На экране – своя жизнь, там ветер не портит прическу, море не смывает косметику, а ковбой, проведя неделю в пустыне, все равно одет в чистую рубашку. Аэроплан, если воткнется в землю, обязательно должен взорваться, причем в ту же секунду. Почему? Да потому, что зритель ждет. И с этим автомобилем та же история. Пули в бензобак вполне достаточно. Взрыв, авто объято огнем, и злодеи сгорают в муках. Герой бросает «кольт» на землю, оборачивается к героине, берет ее за руку…

– Пуля в бензобак? – Дикобраз в нерешительности почесал кончик носа. – Никакая машина от этого не загорится, даже злодейская. С чего вообще автомобилю взрываться?

Свенсон тяжело вздохнула.

– Потому, Сандро, что это пуля – последняя, герой ранен, а машина с врагами уже в двадцати метрах. Лицо крупным планом, глаза, губы, пальцы на рукоятке пистолета… Должна взорваться!

Ее руки мягко легли ему на плечи, и Фома Неверующий сдался.

– Взорвем! Если хочешь, герой просто плюнет на капот.

– Это мы прибережем для комедии, – улыбнулась женщина. – Пиши!

* * *

Сценарий выходил не слишком сложным, только вот думать о нем не хотелось. Как и о том, кто мог быть этим неведомым автором. Князь вновь наполнил рюмки, взял свою.

– Давайте выпьем, синьор Канди. А заодно поведайте, что нового в славном городе Матере?

Интерно пить не спешил. Рюмку поднял, оглянулся по сторонам.

– Что-то происходит, синьор Руффо, что-то очень плохое. Вы мне не верите, ваше право. Но сейчас я говорю от имени всех ссыльных. Власти скрывают правду, уверен, что в Риме ни о чем даже не подозревают, хотя уже погибли несколько человек. Мы написали письма, я передам их через дона Агостино. Но, боюсь, их даже не станут читать. Кто мы такие? Напишите вы, прямо в канцелярию Дуче. От вашего письма они не отмахнутся!

– С какой стати? – удивился Дикобраз. – Я там давно в черном списке, еще с Авентины. И о чем собственно писать?

– Но… То есть, как о чем? – синьор Канди даже растерялся.

– Все преступления власти расследуют, их пока не в чем упрекнуть. То, что наша почта не доходит, мы доказать не можем. Остаются привидения, но не думаю, чтобы Дуче ими заинтересовался.

– Заговор, – шевельнул губами интерно. – Все, что пока кажется непонятным и нелогичным, рано или поздно сложится в очень простую схему…

«В сценарий», – мысленно поправил Дикобраз. Кажется, у него нашлись подражатели. Но Канди ошибается, все, если задуматься, понятно и очень логично.

– …Но это «или поздно» для очень многих может означать смерть. Напишите, синьор Руффо! Одно слово «заговор» их раз- будит.

Князь покачал головой.

– Волки! Волки! Тревога не должна быть ложной. Если нас спросят, у нас должны иметься доказательства. Они есть?

Несостоявшийся актер поморщился.

– Не думал, что вы такой формалист. Плохо, очень плохо! Если с письмом не получится, останется лишь один выход…

Дикобраз отвернулся, чтобы не встречаться с собеседником взглядом. Если синьор Канди и сценарист, то скверный. Слишком все очевидно. Что можно предложить узнику?

– Побег! Да, синьор Руффо, побег! Раньше не предлагал. Теперь – самое время.

Из-за приоткрытой ставни послышался долгий и тоскливый вой. Кладбищенский страж на посту. Вечер. Скоро проснутся стариканы. Самое время…

3

– Итак, что мы видим? Сначала вы, Таубе.

Лейхтвейс взял в руки снимок, покрутил перед глазами, пытаясь понять, где верх, а где низ. Если положить на бок, выйдет снаряд от тяжелой гаубицы. Но снимок вертикальный. И снаряд неправильный, с чем-то непонятным в головной части.

…Знакомая комната, стол, они с Цаплей за столом. Куратор здесь же, прохаживается от двери к подоконнику. А на фотографии… Впрочем, нечто подобное видеть уже приходилось.

– Это, господин майор, баллон для хранения и транспортировки отравляющих веществ. Только необычный, с цифровым замком. Значит, что-то новое и секретное.

– Русское, – добавила Цапля, взглянув на фото. – Похоже на их термосы. Но вещества могут быть и биологическими, в СССР такие опыты ведутся.

Карл Иванович смеялся редко, а уж хохотал хорошо если раз в пятилетку. Но тут прорвало. Закинул голову, зажмурился от удовольствия – и от всей души. Долго, очень долго. Наконец, выдохнув, вытер глаза платком.

– Фантазеры! Нет, молодые люди, ошибаетесь. И знаете почему? Выдумки у вас не хватает.

Стер улыбку с лица, над столом наклонился.

– Это термос для воды, бронированный и действительно с цифровым замком. Изготовлен лично для товарища Сталина. Фотографию мы получили совершенно случайно, и мне тоже пришлось изрядно поломать голову.

– Д-для воды? – растерялся Лейхтвейс. – А зачем?

Неле и на это не сподобилась. Взяла снимок, осторожно, словно боясь отравиться, поднесла к самым зрачкам… Куратор присел, ударил костяшками по твердому дереву, словно гвоздь заколотил.

– А затем! Сталину приходится бывать на разного рода заседаниях, сидеть в президиуме и выступать. Ораторам приносят воду, есть на то специальная группа обслуживания. Но у Сталина вода своя – в этом термосе. К нему приставлены шесть человек: две подавальщицы, двое охранников и двое в резерве. Эти люди не из НКВД, тех к вождю и близко не подпускают. Существует специальный отдел ЦК, он и занимается безопасностью и, возможно, не только ею. О Наркомате внутренних дел мы знаем много, об этом отделе – ничего. Но очевидно, что там собраны лучшие силы, обеспеченные всем, чем требуется. Термос – мелочь, стеклышко в калейдоскопе. Кстати, у фюрера ничего подобного нет, я интересовался.

Напарники переглянулись.

– Кажется, понимаю, – негромко проговорила Цапля, отодвигая снимок в сторону. – Вы, господин майор, хотите сказать, что русских нельзя недооценивать.

Карл Иванович вновь был на ногах. Прошелся по комнате, остановился возле окна.

– Рано или поздно, но Рейху придется воевать с Россией. Не только потому, что нам нужны их ресурсы. Обе доктрины – национал-социализм и коммунизм – глобальны, только одна уцелеет, чтобы восторжествовать во всем мире. Некоторые уверены, что наша победа предопределена. Мы – сердце Европы, воплощение ее силы, разума и энергии. СССР – бедная азиатская страна, населенная малограмотными, а то и вовсе неграмотными людьми. Русские не могут производить сложную военную технику. Не потому что глупы, а потому что очень трудно организовать массовое производство, если инженеры закончили рабфак, а рабочие – в лучшем случае три класса школы. У русских слабая армия, особенно сейчас, когда арестованы самые толковые командиры. В СССР элементарно не хватает продовольствия, даже в столице случаются перебои.

Повернулся, поднял вверх указательный палец.

– Но! Русские умеют концентрировать то немногое, что у них есть, на ключевых направлениях. Одно из них – безопасность и в первую очередь личная безопасность Сталина. Скажу прямо, в этом отношении нам их не переиграть. Они сильнее! Когда будете в Москве, исходите именно из этого. Ясно?

Умолк, ожидая ответа. Первой отозвалась Цапля.

– Господин майор! Помнится, в русской истории был один персонаж – князь Кутузов. Император Александр спросил его, сможет ли тот победить Наполеона. Кутузов ответил…

Девушка улыбнулась и закончила по-русски:

– Побьедить не смогу, а вот обмануть – попьитаюсь.

– Русские не могут производить сложную технику, – подхватил Лейхтвейс. – Значит, и с ее использованием у них проблемы. В СССР имеется только два «марсианских» ранца, их наверняка берегут и не решаются испытать на предельных режимах. Уверен, мы летаем лучше. Они сильнее на земле, мы – в небе. И еще, господин майор… У того, кто нападает, всегда имеется преимущество.

Куратор на миг задумался.

– Допустим… В помощь нам еще один фактор. Русские умудрились сделать врагами практически всех. Прочитайте, там отчеркнуто.

На стол с легким шелестом легла газета. Лейхтвейс успел заметить – «Таймс», вчерашняя. Сам он по-английски не читал, потому за дело взялась Цапля. Развернула, нашла нужную заметку, вздернула брови.

– Ого! Пожар на нефтепромыслах в Баку… Огонь охватил огромную территорию… Потушить не могут, несмотря на все усилия… Эксперты предполагают, что имел место саботаж…

– Ранцы! – осенило Лейхтвейса. – Нефтепромыслы наверняка очень хорошо охранялись.

Карл Иванович усмехнулся.

– Не сомневайтесь, очень хорошо, едва ли хуже, чем сам товарищ Сталин. Остальное додумайте сами. Даю вводную: Рейх тут ни при чем.

Блеснул холодными, в цвет стали глазами:

– Пока ни при чем.

Гумилевский герой уже видел поле будущей битвы.

«Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест; им помогает черный камень, нам – золотой нательный крест».

4

Он заснул вечером, в неудачное время, поэтому сон был тяжел, словно одеяло, наброшенное в душную жару. Тени без лиц, лица без теней, чужие голоса, гулкое, протяжное эхо, отдававшееся болью в самых закоулках души. Он видел живых и мертвых, спорил с ними, пытался что-то доказать, но не слышал собственного голоса. Мир замкнулся каменной кладбищенской оградой, убежищем неупокоенных душ, он был мал и с каждым мигом становился еще меньше, смыкаясь неровным еле различимым кругом. Не вырваться, не уйти, даже не закричать. А потом сквозь неясный клубящийся сумрак на него взглянул холодный равнодушный лик Градивы. На этот раз Шагающая не упустила добычу, она уже здесь, рядом. Он успел вздернуть ствол винтовки Манлихер-Каркано и только потом вспомнил, что патроны давно кончились. Палец надавил на спуск, но вместо выстрела – лишь негромкий щелчок.

– Вот и все, бедный солдатик! – шепнули белые каменные губы. – Не бойся, это не больно.

Каменная маска неслышно соскользнула с лица, он догадался, кто за ней и что сейчас увидит, подался назад и ощутил всей спиной ледяной холод склепа, пещеры-вырубки в самой глубине Матеры. Сумрак поредел, и он понял: еще миг и взгляды их встретятся. «Не смотри!» еле слышно донеслось откуда-то из невидимых и недоступных высот, но веки, став холодным железом, застыли, впуская в самое сердце последний предсмертный ужас.

И тогда он закричал…

* * *

Умываться пришлось долго. Вначале не помогало, но потом Дикобраз решился и вылил прямо на голову целый кувшин холодной воды. Встряхнулся, провел ладонью по мокрым иглам. Отпустило. Вытершись насухо полотенцем, нетвердым шагом добрался до стола и, прежде чем упасть на стул, чиркнул спичкой и поглядел на циферблат своих наручных. Начало двенадцатого, вся ночь, считай, впереди.

Желтый огонь керосиновой лампы отогнал страх, рассеяв по темным углам. Снам князь не верил, кошмару же совершенно не удивился. После такого дня – немудрено. Он покосился на окно, прислушался. Собака молчала. Хоть это хорошо.

Непрочитанная газета – на краю стола. Ее доставили к вечеру, князь в нее даже не заглянул. Успеется! Ничего веселого на испачканных краской страницах все равно нет. Он потянулся к висевшему на спинке стула пиджаку, достал из кармана молитвенник, который за все эти дни ни разу не открыл, и бегло перелистал страницы. «Молитва об узниках», очень к месту. «Господи Иисусе Христе Боже наш, святого апостола Твоего Петра от уз и темницы без всякого вреда освободивший, прими, смиренно молим Тебя, жертву сию милостиво во оставление грехов рабов Твоих в темницу всажденных…»

Маленькая книжица имела долгую историю. Ее принес из темницы, из страшного замка Святого Ангела, прапрадед, просидевший там долгие десять лет. Молитвы предку не слишком помогли. «…Всесильною Твоею Десницею от всякого злого обстояния избави и на свободу изведи…».

Князь вернул молитвенник на место, потянулся за газетой и замер. Вначале подумалось, что по полу прошмыгнула мышь. Когтистая мышь – или даже на легких острых копытцах. Тук-тук-тук!.. Но уже вставая, понял – это не в комнате, хотя и совсем рядом.

Тук-тук-тук!

Окно!..

Номер располагался на втором этаже, но сомнений больше не было. На темном фоне – еле различимый черный силуэт. Голова, плечи, рука…

Тук-тук! Костяшками пальцев – в стекло.

Дикобраз взял лампу, поднял повыше.

– Не надо, – шепотом попросили из темноты. – Свет уберите, пожалуйста.

Лампа вернулась на стол и погасла, но князь все-таки успел разглядеть край деревянной лестницы – и чье-то незнакомое лицо.

«Десницею от всякого злого обстояния избави и на свободу изведи…»

* * *

– Вы синьор Руффо? Вас еще князем называют?

– Не ошиблись, – ответил он, пытаясь разглядеть гостя. – Заходите, раз пришли.

…Его лет, может старше. Крепок, широкоплеч, густые темные брови, усы…

– Здесь побуду, – рассудили за окном. – Мало ли кто в комнату к вам заглянуть может? И долго мне торчать тут нельзя, так что сразу по делу. Четверо нас, все интерно, политические. К морю решили прогуляться, а если повезет, то и за море. Вы как, синьор Руффо, с нами?

Прежде чем ответить, он вспомнил карту. Лукания, носок итальянского «сапога», море близко, с трех сторон.

– А доберетесь?

Широкоплечий уверенно кивнул.

– Должны. Нас за кладбищем грузовик ждет, уважаемые люди расщедрились. И катер тоже их, контрабанду возит. Выдавать нас не с руки, торговлю свою порушат. А оставаться в Матере нельзя, сегодня еще один наш пропал, прямо среди бела дня. Дьявольщина какая-то творится! Вещей много не берите, а вот деньги захватите, пригодятся.

Кажется, молитвенник он открыл неспроста. «…Апостола Твоего Петра от уз и темницы без всякого вреда освободивший…» Всегото и требуется, что перелезть через подоконник. Не бойся, это не больно…

«Побег! Да, синьор Руффо, побег!»

– Погодите! – заспешил он. – Вы сами говорили с этими уважаемыми? Они же разбойники, для них всякий чужак с деньгами – добыча!

Силуэт за окном колыхнулся. Лестница угрожающе заскрипела.

– Не сомневайтесь, синьор! Верный товарищ свел, свой, он нам давно помогает. И насчет вас намекнул, что, мол, пропадет хороший человек, выручить надо. Денег хватит, а если и вы добавите, совсем будет хорошо. Так чего решили?

Собачий вой послышался совсем рядом. Князь невольно вздрогнул. Стариканов здесь еще не хватало!

– Послушайте! Не надо никуда бежать, подождите еще немного. Слишком опасно, обмануть могут всех – вас, посредника, контрабандистов. Все скоро решится, вот увидите… В городе будьте вместе и вечером никуда не выходите. Продержитесь еще пару недель!

Он понимал, что не отговорит и не убедит. Люди уже вдохнули прохладный ночной воздух свободы. А у него – ни одного факта, Шагающую свидетельницей не вызовешь.

– Не надо никуда бежать! Не надо!..

Ему показалось, что человек за окном усмехнулся в густые усы.

– За нас не волнуйтесь, синьор Руффо, о себе подумайте. А мне ждать нечего, Белая уже ладонь к двери приложила.

Тень колыхнулась, негромко скрипнуло старое дерево.

Никого. Только ночь.

Собака вновь завыла, и князю на миг почудилось, что он не просыпался. Сон еще длится, пустая винтовка в руках, а из окна сейчас глянет не успевший достать его ужас.

«Не смотри!»

…Лампу он зажег с третьей спички. Поставил рядом, подкрутил фитиль. Шутить с судьбой опасно, но Дикобраз рискнул и вновь достал старый молитвенник. Может, душа прапрадеда подскажет?

Книжка открылась ровно посередине. «От человека злого. Молитва Мадонне Пресвятой». Князь мысленно поблагодарил предка, но читать не стал. Знал – не поможет.

И взялся за газету, отпугивая призраков.

* * *

Капрал Кувалда был уверен, что во всех бедах мира виноваты капиталисты, масоны и англичане. Последних не любил особо, упирая на то, что именно по милости Британского Льва они сейчас гниют в окопах. Хуже того, Британия хитростью и коварством заняла в мире место, самой судьбой предназначенное Италии. Простить такое бывший социалист не мог.

Берсальер Дикобраз с капралом не спорил – слушал и мотал на ус, которому еще предстояло вырасти. Когда Кувалда обернулся вождем итальянского народа, окопные разговоры вспоминались часто. Дуче клеймил капиталистов чуть ли не в каждой речи, масонов строжайше запретил, а вот Льва трогать остерегался, что говорило о его немалом уме. Линкор «Британия» хоть и получивший несколько пробоин в последнюю войну, все еще без труда мог справиться с калошей по имени «Италия». Так продолжалось долго, до 1935 года, когда Муссолини, окончательно уверовав в себя, отправил войска в Эфиопию. Разгромить толпы полуголых негров не стоило труда, но Лев, до этого времени мирно дремавший, приоткрыл левый глаз и лениво махнул хвостом. Линкоры остались в гаванях, однако санкции, введенные Лигой Наций, едва не задушили не слишком богатую страну. Дуче разъезжал по Италии, уверяя всех, что «эти смехотворные запреты» пойдут экономике только на пользу, однако выводы сделал. Через год итальянские войска, услыхав приглушенный львиный рык, не решились высадиться в Испании.

Теперь Кувалда шел ва-банк. Аннексии Пиренеев Британия никогда не допустит. Неужели Дуче окончательно потерял разум?

…На белом листе бумаги вместо квадратиков и стрелок – жуткое чудище, гривастое и хвостатое. Рисовать князь толком не умел, но своим Львом мог гордиться. Страшен! Что может противопоставить бывший капрал? Почти ничего, если не считать…

Правее и ниже – две круглые рожицы, обе усатые. На лбу той, что поменьше – черная свастика, у другой – серп и молот. Бывший ефрейтор Гитлер тоже не прочь наступить Льву на хвост, как и невоеннообязанный Джугашвили-Сталин. Специально помогать эти двое Кувалде не станут, но интересы могут и совпасть.

Над маленьким кружком с надписью «Баку» – алое пламя пожара. Двухмоторный «Виккерс Веллингтон» прилетал не зря. На первый взгляд это лишь очередной тур старой как мир Большой игры за право повелевать Азией. Но уж очень вовремя сцепились Лев и Усатый. И это лишь первый звонок.

Еще один кружок, прямо под лапами Льва. Польский министр Бек ведет в Лондоне переговоры о подписании соглашения, если верить газете, военного. Бои в Белоруссии отгремели совсем недавно, поляки напуганы и наверняка просят помощи. Польшу Лев русским, конечно, не отдаст, значит, когти чудища увязнут еще глубже. И в какой-то миг британцам станет не до Латинской империи.

Карандаш дернулся, выводя огромный вопросительный знак на весь лист. Дуче рискует, очень рискует. Fifty-fifty, пятьдесят на пятьдесят.

Князь отодвинул бумагу и устало закрыл глаза. Кажется, он успокоился. Призраки сгинули без следа, осталась лишь полутемная комната, желтый огонь лампы и легкая боль в висках. Он никому не помог и никого не спас. Не смог, не нашел нужных слов… С этим придется жить дальше.

Бедный солдатик…

Хоть притворись болящим,

Бледным, совсем пропащим,

Утром сыграешь в ящик

Под роковое «пли!»

Чумба-лилалей, чумба-лилалей,

Чумба-лилалей,

Ла! Ла! Ла!

5

Подножка Лейхтвейсу не удалась.

Еще раз!

Левой – за рукав ниже локтя: цап! Правой – за одежду, под ключицей. Дернуть на себя, сместить вес партнера. Правой ногой – за чужую опору, носок в сторону, пятку внутрь. Разворот корпуса…

На этот раз Цапля поддалась, ничуть этого не скрывая. Во взгляде – коктейль из скуки и легкого снисхождения.

…Правую на всю ступню! Подбить под коленку! Рывок на скручивании! Круть-верть…

Есть!

Девушка упала на песок, но не слишком быстро, словно по собственной воле, отмахнув страховку ладонью. Вскочила, отряхнула песок с формы:

– Плёхо!

Тренировались на поляне, в тени высоких старых сосен. Оба в форме, при ремнях: он – в привычной горнострелковой, она – в пехотной, без знаков различия. Гимнастические костюмы на войне не носят.

– Слишком вяло ставишь ногу. Это подножка, а не подсечка!

Теперь уже по-немецки, тоном учительницы младших классов. Лейхтвейс и сам понимал, что в борьбе не силен. Бокс – дело иное, все-таки второй разряд в среднем весе. Дать бы этой задаваке в нос!

Задавака словно услыхала. Поглядела с прищуром, удивилась:

– У тебя грязь на верхней губе. Ты что, сегодня не умывался?

В нос! Ай!..

Кисть в болевом захвате. Запястье хр-р-рустит. Ай-й-й!

Цаплин палец легко коснулся отросшей щетины под его носом. Лейхтвейс едва сдержался, чтобы не вцепиться в чужую руку зубами.

– Целовать усатого мужчину – целовать платяную щетку.

Выждала пару секунд, вновь удивилась:

– Почему не уходишь? Подсказать? Смещаешь локоть с опоры, выворачиваешь вбок… Ты хочешь меня бросить или обнять?

Он предпочел промолчать, хотя болело прилично. Тренировка в план подготовки не входила, но Цапля предложила, а он сдуру согласился. На кого довелось нарваться, понял быстро, только отступать уже поздно.

– Очьень плёхо!

Боль исчезла. Неле отпустила его руку, сделала шаг назад:

– Мне рапорт напьисать?

– Контора пишет, – буркнул он, отворачиваясь от нахалки.

…И прыгнул на нее, сбивая с ног, опрокидывая на землю. Зафиксировал предплечье на горле, зажал двумя пальцами нос, подождал, пока прозвучит первый хрип.

– А целовать бритого – все равно что целовать… В общем, догадайся сама.

Откатился в сторону, вскочил. Неле была уже на ногах. Потерла горло – больше для вида. Вдохнула, выдохнула.

– Еще хуже. Считай, что я тебя убила два раза. Ты очень предсказуемый, Лейхтвейс. И не учи меня, я девушка опытная. Во всех смыслах.

И протянула руку.

* * *

– Человек предполагает, начальство же располагает! – наставительно молвил по-русски Карл Иванович, вздымая указательный палец. – Несть предела велемудрию его!..

Оглядев стоявших перед ним, хмыкнул удивленно.

– Вы что, молодые люди, подрались? И кто кого побил?

По тому, как спросил, стало ясно – тренировка целиком идея куратора. Лейхтвейс скрипнул зубами, но смолчал. «Марсианина» вновь поставили на место. Есть небо, но есть еще земля. Не его земля. Чужая.

С тренировки их и вызвали, даже не дав умыться и переодеться. Только и успели отряхнуть песок.

– Так вот о начальстве, – как ни в чем не бывало, продолжал господин майор. – Ваше усердие наверху замечено. Правда, не знаю, к добру это или нет. Ваша «двойка» признана лучшей в Рейхе. Поздравлять, однако, не стану, и вы сейчас поймете почему.

Партнеры переглянулись. Неле, не сдержавшись, показала большой палец, но Николай Таубе, знакомый с куратором не первый год, радоваться не спешил. Тот явно чем-то расстроен. «Начальство» да еще по-русски – не к добру.

– Командировка, к сожалению, под угрозой срыва. Да-да, московская. Слишком хорошо летаете.

Махнул рукой, указал подбородком на стол.

– Садитесь.

* * *

Теперь уже по-немецки, сухо и четко, без тени эмоций.

– Среди документов, подписанных рейхсминистром Риббентропом в Париже, имеется один, прямо к вам относящийся. Отныне использование Прибора особого назначения № 5 в военных целях на территории Франции, Рейха и сопредельных стран запрещено. Границы нарушать тоже нельзя, их пересечение возможно только при наличии специальной визы. Говорю сразу, протокол мы намерены соблюдать, фюрер стремится избежать любых возможных провокаций. России это пока не касается, зато касается вас лично. Французы любят красивые жесты, их министр предложил организовать встречу, так сказать, на высшем уровне. На самом высоком – в небе. Лучшие «двойки», французская и наша, так сказать, в знак примирения и как залог будущей дружбы. Руководству Абвера такое по понятным причинам не понравилось, но приказ пришел с самого верха, причем с упоминанием конкретных фамилий. Встреча займет всего лишь один день, но проблема в ином. Догадались?

– Смотря кого пришлют, – Лейхтвейс.

– Я даже знаю кого – Неле.

6

Джузеппе Гамбаротта, расправив плечи до хруста, взгля- нул строго.

– Смею вас уверить, что ситуация в городе мною полностью контролируется. Все необходимые меры для расследования имевших место быть происшествий, равно как для обеспечения безопасности граждан, приняты. Ваше беспокойство, синьор Руффо, понятно, однако совершенно излишне.

Не «князь» и тем более не «дорогой». Впрочем, дух, царивший в служебном кабинете подесты, к фамильярности не располагал. Лупоглазый Дуче на стене, груда бумаг посреди стола, там же том Свода Законов, набитый закладками. Дикобраз уже трижды успел пожалеть, что зашел в муниципалитет. Не хотелось ждать до вечера, больно уж на душе скверно. И прямо ни о чем не спросишь, остается прятать хитрость в рогоже. Князь сослался на то, что живет на отшибе, питается слухами, да еще собака на кладбище воет. И про Градиву на каждом углу говорят.

Последнее – чистая правда. Пока поднимался на Кавеозо, от троих услышал.

– А чтобы вам меньше волноваться, синьор Руффо, не имеет ли смысл вспомнить наш разговор в день знакомства. Переселяйтесь сюда, поближе к источнику законной власти. Буду рад лично помочь найти вам достойное жилище. Насчет же шайки отщепенцев, которые позволяют себе недостойные шутки, я уже распорядился. Сыщут, будьте покойны! О-о, мы их достойно накажем!..

Источник власти бурлил и дымился, словно родоновый гейзер на склоне Везувия. Уверенности у подесты определенно прибавилось. То ли начальство подбодрило, то ли узнал нечто важное.

О ночном побеге – ни слова. Да и был ли побег? В глубине души Дикобраз уже начал сомневаться в том, что мир реален…

– Искренне благодарю за заботу, синьор Гамбаротта. Но не стану вас затруднять всякими мелочами, как-нибудь сам разберусь. Извините, что помешал.

…А если не весь мир Божий, то маленький мирок Моей Земли – точно. Реальность ускользала, словно песок сквозь пальцы. Не ухватить, не удержать.

* * *

Идти куда-либо князь вовсе не хотел. На душе скребли злые когтистые кошки, но разумнее не показывать носа из гостиницы. Вдруг наверху облава? Лишний раз напоминать о себе властям – идея не из лучших. Дошел до гостиничных дверей и назад повернул, выругав себя за беспечность. Уговорил, тем более вскоре обещали принести свежую газету.

Холл был совершенно пуст. На столе регистрации, в самом центре, лежала открытая амбарная книга, куда хозяин заносил сведения о постояльцах. Дикобраз зацепил ее взглядом, послушал того, кто шепчет за левым ухом – и решил слегка проверить реальность на разрыв.

Страница, страница, еще одна, еще. Себя нашел быстро: «Алессандро Руфо ди Скалетта» – вторая «ф» из-под пера хозяина успела убежать. Немного успокоившись, хотел вернуть книгу на место, но за левым ухом вновь зашептали. Он принялся быстро листать страницы, нашел нужный день, взглянул, глазам не веря. Предыдущий день, следующий…

На лбу выступил холодный пот. Княгиня Руффо ди Скалетта в гостинице не регистрировалась. Ни она, ни какая-либо иная женщина, если допустить, что Беттина пожаловала инкогнито. Никого! Пусто!..

Он вышел на улицу и беспомощно оглянулся. И здесь никого, ни у входа, ни рядом. Даже не спросишь, помнят ли глазастые соседи белую «Испано-сюизу Н-6В»? А если скажут, что нет?

…А если ее вообще не было в Матере? Жена погибла далеко на севере, возле Милана и, возможно, в смертный миг захотела его увидеть. И не просто увидеть…

«Надо будет тебя постричь, побрить и найти приличную рубашку… Нам с тобой, Сандро, предстоит изображать счастливую супружескую пару. Готовься!»

И Смерть, с которой предстоит познакомиться…

Жаркий летний день потерял краски, выцвело небо, почернели верхушки высоких пиний. А он еще думал, почему собака все время воет?

И все-таки Дикобраз успел ухватить исчезающую реальность за скользкий хвост. «Индуктивный метод мышления, – говаривал сыщик Дюпен, о чьих подвигах довелось читать в детстве. – Умозаключение от факта к его причине». Факт – Беттина приезжала. Еще факт – записи в книге нет. Причина – хозяин почему-то ее не сделал, хотя сам рассказывал о строгости здешних порядков. «Придя к такому логическому выводу, мы, как разумные люди, не должны отказаться от него на том основании, что это, мол, явно невозможно». А вот почему, иной, очень интересный вопрос.

Он окинул взглядом пустую сонную улицу и зашагал к подъему на Кавеозо.

* * *

За столиком у входа в кабинет подесты умирал от скуки секретарь, крепкий детина в черной рубашке при значке с ликторской связкой. «Фашио»… Мир все-таки материален. Князь пожалел, что завернул именно сюда. Гамбаротта ничем не помог, да и не с него следовало начинать. Ничего, день в разгаре, значит, можно найти…

– Тиритомба, тиритомба, – беззвучно шевельнул губами Дикобраз. – Тиритомба, песню пой!

Подошел к секретарю, улыбнулся вежливо.

– Синьор, вы не подскажете…

Красный Нос в этот день был бледен. Едва поздоровавшись, тут же кивнул на дверь.

– Я как раз собираюсь домой – пообедать. Если вы, князь не против, окажите честь, составьте компанию.

На улице, однако, аппетит у синьора Ка-зал-ма… и так далее пропал без следа. Едва завернули за угол, секретарь муниципалитета остановился и, быстро оглянувшись, взял Дикобраза под локоть.

– Ничего не случилось, князь! Да-да! Будут спрашивать, так и отвечайте. Ничего не случилось, ничего не знаю, не видел, не слышал…

– Побег, – шепнул князь в самое ухо. – Что с теми интерно?

Красный Нос помотал головой, словно отгоняя надоедливую осу.

– Н-нет! О чем вы говорите? Никакого побега не было, все в полном порядке!

И – тоже шепотом, едва разжимая губы:

– Приказано считать, что всех четверых перевели в иное место…

– В Гальяно? – не сдержался князь.

Луиджи Казалмаджиоре испуганно моргнул.

– П-почему в Гальяно? А-а, понял! Шутите… Неизвестно, не решили еще, может, и в Гальяно. Все будет оформлено вчерашним числом, так что синьор подеста честно скажет, когда приедут из Рима: не знаю, не видел, убыли, у нас не ищите. И вы так говорите, князь, все равно уже ничем не помочь. А тот интерно, что пропал, вовсе не пропал. Нашли его утром – в соседнем подвале, под лестницей. У нас, знаете, очень глубокие подвалы, прямо пропасти какие-то. И… Дорогой князь, не приходите больше ко мне на работу. Я… Мы вас сами найдем, да-да, не сомневайтесь, обязательно найдем!..

Уйти, не попрощавшись, было невежливо, и Дикобраз молча приподнял шляпу, оставляя Красного Носа в разгаре его злополучья.

Синьора Канди искать не стал. Не захотелось отчего-то.

7

Ледяной вязкий воздух бил в лицо, за четырехугольником люка расстилалась синяя бездна, сигнальная лампочка уже устала мигать, но Цапля по-прежнему стояла на самом краю, не решаясь шагнуть дальше. Еще когда садились в самолет, призналась: с парашютом прыгала, с ранцем – нет. Лейхтвейса так и тянуло напомнить насчет «Плёхо», однако он решил проявить благородство и даже дал полезный совет. Если страшно, ори во всю глотку, а не поможет – жди, когда сзади поддадут коленом под нужное место.

Он тронул напарника за плечо. Пора, пора! Неле не двинулась с места, и добрая душа Лейхтвейс отступил на шаг, дабы прицелиться лучше. Обозрел мишень, занес ногу в тяжелом ботинке…

…Рожденный ползать – летать не может!..

– А-а-а-а-а-а!

Крик оборвался, утонув в гуле моторов «Тетушки Ю». Цапля все-таки успела упорхнуть.

Время!

И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью…

Поправил ремни ранца – и шагнул в бездну.

* * *

На внеочередную командировку времени отвели немного – неполные сутки. Легкокрылый «Шторьх» добросил напарников до Кенигсберга, где уже поджидала «Тетушка Ю». Короткая посадка в Ганновере, дозаправка – и на юго-запад, к хорошо знакомым Лейхтвейсу Рейнским горам и дальше, к разбойничьему Шварцвальду. Встречу назначили у самой границы, поближе к Рейну. Кайзерштуль, Императорский Стул, гора невеликая, горушка скорее, зато склоны отвесные и на вершине пусто.

Лейхтвейс привычно сжал правый кулак, включая ранец. Подождав, пока стихнет свист в ушах, оглянулся. Цапля парила левее и чуть ниже. Не растерялась – и славно. «А-а-а-а-а-а!» не в счет, первый раз все орут.

Пилот «Юнкерса» не ошибся – синяя лента Рейна как раз впереди. Справа Фрайбург, городок под красной черепицей, слева что-то маленькое, ладонью закрыть можно (Вальдкирх, если верить карте). Императорский Стул как раз между, весь заросший густым сосновым лесом, и только на самой вершине – маленькая серая лысинка.

Встреча ровно в полдень в сотне метров от вершины. На часах – 11.45.

Успели!

– Ты оружие проверил? Я взяла «Люгер», – Неле, успевшая подобраться ближе, хлопнула левой ладонью по поясу. – Приказ помнишь? Шлемы и очки не снимать, не упоминать фамилий… Ай!

Нос Цапля все-таки высвободила, пусть и с третьей попытки. Взглянула обиженно.

– Я помню, кто в небе командир, но говорить с ними нам придется на земле. Господин майор разрешил действовать по обстоятельствам. Если там будет женщина, первую валить следует ее. Это наверняка Фогель.

Николай Таубе поморщился. Не бывает полного счастья! Небо, солнце, полет… И Цапля.

В благородство тех, кто ждет их над Стулом, он тоже не слишком верил. Но французы вроде бы твердо намерены дружить. Ничего, скоро узнаем, кому быть властителем этих мест!

– Идем парой, ты справа. Смотри внимательно – и делай, как я. Работаем!

И скользнул вниз, словно на невидимых салазках, нацелившись на серую площадку между сосен. «Вот моя деревня; вот мой дом родной; вот качусь я в санках по горе крутой…» Мир сжался до узкого коридора, правая рука вытянута вперед, левая прижата к поясу, к оружию и запасному пульту ближе, полуденное солнце безжалостно слепит в глаза, пробиваясь сквозь толстые стекла очков. Синева ушла вверх, сменившись зеленым одеялом леса. Вершина Кайзерштуля уже близко, можно разглядеть геодезический знак, маленький домик слева от него, одинокую сосну на краю обрыва. «Вот свернулись санки и я набок – хлоп! Кубарем качуся под гору, в сугроб…»

– Они! Чуть левее!..

Неле первая увидела гостей: две черные точки в небе, не над вершиной, как обещано, в стороне, почти незаметные среди яркого солнечного огня. Французы прибыли раньше, но садиться не спешили, ожидая хозяев. Там, за синим Рейном – Франция, здесь уже Рейх… Лейхтвейс слегка сжал кулак, увеличивая скорость. Опаздывать не хотелось. Мелькнула и пропала мысль подняться повыше и упасть на вершину в свободном полете, включив ранец возле самой каменистой тверди. Нельзя! Технику демонстрировать опасно, эти двое для того и прилетели, чтобы побольше увидеть. «И друзья-мальчишки, стоя надо мной, весело хохочут над моей бедой…»

Домик. Сосна. Знак.

«…Всё лицо и руки залепил мне снег… Мне в сугробе горе, а ребятам смех!»

Легкий толчок. На циферблате – 11.57.

Неле была уже рядом, и Лейхтвейс удовлетворенно кивнул. Синхронно!

И почти сразу же с небес рухнули черные тени.

* * *

На вершине Кайзерштуля очень тихо, даже ветер умолк, словно не желая мешать. Неровный серый камень, пожелтевшая от солнца трава, ломаная линия обрыва, зеленое море внизу – и четверо, похожие, словно близнецы. Комбинезоны, перчатки, тяжелые летные очки – стрекозьи очи – шлемы, ранцы за спиной. Есть и разница, пусть и невеликая. На лицах гостей – маски плотной шерсти, словно у альпинистов в заоблачном походе. Мужчина ростом высок, Лейхтвейсу в укор, женщина заметно ниже, макушкой Цапле как раз до носа. У обоих при поясе – кожаная кобура.

Марсиане…

Говорить никто не спешил. Гости здороваются первые, но французы предпочли об этом забыть. Стрелки наручных часов бесстрастно отсчитывали секунды, все четверо молчали, словно не решаясь спугнуть тишину. Лейхтвейс вдруг понял: говорить им не о чем. Полеты, командировки, жизнь на земле – все это тайна, делиться которой никто не станет. А о чем еще? О футболе, погоде и кино, то есть, ни о чем? «Крылатые» – не слишком светский народ.

Наконец, Неле (хозяйка) шагнула вперед, доставая из кармана сложенный вчетверо бумажный лист.

– Это наши речи. Можете приложить к отчету.

Мужчина, чуть помедлив, тоже полез в карман.

– А это наш ответ.

По-немецки, с мягким южным выговором.

Прошел ровно половину расстояния, дождался Цапли. Обменявшись бумагами, двое взглянули друг на друга. Гость медленно, явно нехотя, протянул руку в тяжелой перчатке:

– Крабат.

Плечи Неле едва заметно дрогнули. Таубе шагнул вперед, чтобы стать рядом с напарником, однако женщина в маске успела первой, заступив дорогу.

– Вы – Лейхтвейс, – негромко проговорила она, тоже по-немецки. – Жаль, мы не встретились раньше, в воздухе или на земле, все равно. Кто я, вы догадались, но если нужен псевдоним, то – Ведьма.

Руку протянула так, словно впереди была горящая печь.

* * *

– Пугать таких, как вы, бессмысленно. Просто хотим предупредить. Никакого мира нет и быть не может. Если у нас заберут ранцы, все равно встретимся. Хоть на земле, хоть под землей.

Голос того, кто назвался Крабатом, спокоен и тверд. Он не грозил, просто констатировал.

– У меня на то есть и личные причины, но они не главные. Вы, ребята, служите самому большому злу, которое только есть под солнцем. И вы – лучшие. Значит, ваша очередь – первая.

Теперь уже не стояли – сидели, прямо на голом камне, двое против двоих. Гости, достав сигареты, выложили пачки перед собой, словно обозначая невидимую демаркационную линию.

– Политики подписывают разные бумажки, но война все равно идет. Надеюсь, у вас тоже нет иллюзий.

Ответа явно не ждал, но внезапно заговорила Цапля, так же спокойно и бесстрастно.

– Иллюзии есть у вас. Вам кажется, что конфликт в Европе – главное. Но вы забыли об Аргентине, которая того и гляди свалится всем на головы. Сегодня нам подкинули ранцы, завтра мы получим тектонические параболоиды и урановые бомбы. Вы хоть думали, зачем это делается?

Гости переглянулись, словно передавая эстафету.

– Думали, – кивнула Ведьма. – И сделали выводы – вероятно, как и вы. Когда борьба насмерть, союзников не выбирают. Так, кстати, думает и ваш Гитлер. А если вы намекаете на войну миров, то шансов у Земли нет никаких, по крайней мере, на поле боя. Даже если мы все, вопреки очевидному, объединимся. Так и передайте вашим «фюрерам».

Лейхтвейс и без этих слов сразу понял: эти двое давно уже все для себя решили. Может, встреча для того и нужна, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Война уже идет, ее ничем не остановишь. Крабат и Ведьма – тоже лучшие. Они не наемники, их ненависть выстрадана, она – из самого сердца. Как у Ночного Орла.

…Вероника Оршич. Подполье. «Германское сопротивление» и «Ковбои». Марек Шадов, он же Вальтер Хуппенкотен, он же Крабат, он же Номер 415, заместитель Жозе Кинтанильи.

А если цепочку сократить? Вероника Оршич – и…

– Вы тут планету помянули, – проговорил он, глядя поверх голов. – Только нет такой планеты, астероид имеется, каменюка небесная среднего размера. Но это вы наверняка и без меня знаете. А в нашей курсантской группе песня была – переделка танго «Аргентина», мы ее под гитару исполняли. Вспомнил я, потому что в ней как раз про таких, как мы, крылатых.

Петь не стал, ибо Шаляпина в родне не имел и при посторонних стеснялся. Просто прочитал, как стихи на уроке литературы.

Южный ветер

рассвет приносит.

Ждем команды –

и улетаем.

Наше танго –

под небесами.

Ты ведущий,

а я ведомый.

Про гитару и насчет «мы» – солгал. Не исполняли и слышали всего один раз – от инструктора. Оршич тоже не пела, прочитала вслух, как он сейчас. А пели ее не крылатые курсанты, а пилоты легендарной Первой эскадрильи «Врил». Про эскадрилью Лейхтвейс узнал уже после и то совершенно случайно.

Мы станцуем

за облаками,

Ты вернешься,

а я останусь…

Хоть и смотрел он вверх, на плывущие от горизонта перистые облака, но сразу понял: гости песню знают. Виду не подали, да и не поймешь, что там у них, под масками, однако слишком уж каменно молчал Крабат, как будто собственный некролог ему читали. Ведьма, напротив, чуть наклонила голову, словно беря в прицел.

В небе чистом

найду себе покой.

Ах, где найти покой?

Улыбнулся, инструктора вспомнив (пусть видят!) и кивнул, подбородком в зенит целя.

– У меня для войны нет личных причин. Но если что, там и станцуем. А кто вернется, небо рассудит.

* * *

Обратный путь лежал на северо-восток, к окраине маленького городка Оффенбург, где на полевом аэродроме их ожидала трудолюбивая «Тетушка Ю». Был ясный день, поэтому сразу же поднялись повыше, за два километра, дабы добрых немецких Михелей не смущать. Летели по-прежнему парой, плечом к плечу, но разговора никто не заводил. Только уже на подлете, перед тем как уйти вниз по пологой дуге, Цапля подняла левую руку.

Остановились и зависли – мухами в синем янтаре.

– Что писать в отчете, я знаю, – чуть подумав, заговорила девушка. – Только давай уточним. Песню пели в вашей учебной группе. Она редкая, но Крабат и Ведьма…

Дернула носом, поправилась:

– Марек Шадов и Анна Фогель ее знают. Ты хотел это проверить? Думаешь, в группе была утечка?

Лейхтвейс порадовался, что на нем очки толстого стекла.

– Эту песню по радио не передают. Если знают, то от кого-то.

Цапля взглянула удивленно:

– Думаешь, их агент в шифровках стихи передавал? Хотя ты прав, группу мы еще раз проверим. Вдруг кто-то взял да покинул Рейх?

Про Оршич – ни слова, как Лейхтвейс и надеялся. Инерция мышления! Строгому инструктору не положено распевать песни. А поскольку в беседе запоминается последняя фраза, он не преминул пустить разговор в вираж.

– Кстати! Ты говорила насчет фамилий, чтобы, значит, не поминать. Мою ты знаешь, а я твою – нет. Это что, действительно тайна?

Неле фыркнула рассерженной кошкой.

– Обойдешься!

И, резко развернувшись, ушла в сторону. Николай Таубе с трудом сдержал улыбку. Конечно же обойдется. Хорошая точка в конце разговора! А вот Крабат и Ведьма все поняли правильно. Если умные – отзовутся.

И «марсианин», поправив гироскоп, заскользил вниз, навстречу нелюбимой им земле.

«Мы станцуем за облаками. Ты вернешься, а я останусь…»

8

Америго Канди нашел князя сам – встретил в самом начале улицы-ущелья. Все тот же, в соломенной шляпе и деревянных башмаках. Улыбаться не стал, шагнул навстречу. Князю внезапно вспомнилось странное словечко – «марцуоло», сорт бесплодной тосканской пшеницы, из которой такие шляпы вяжут. А еще марцуоло – это обманщик, пустоцвет.

– Могу пожелать доброго дня и сгинуть подобно призракам, в которых вы не верите, – соломенная шляпа изящно вспорхнула с головы. – Но если хотите, пройдемся. Мне как раз надо вниз, хочу кое-кого повидать.

Дикобраз лишь пожал плечами. Если по дороге, то не гнать же человека, пусть он и Канди!

– Благодарю! – интерно, пристроившись рядом, застучал подошвами по камню. – О чем бы нам с вами поговорить, князь? О вещах серьезных вы предпочитаете беседовать с другими, я уже с этим смирился. Хотите расскажу, почему я такой странный? Я ведь действительно вижу то, что прочим недоступно. Проникаю в самую суть.

– Служба у вас такая, – сочувственно вздохнул князь. – Видите и проникаете.

Канди негромко рассмеялся.

– Ну вот, намекнули! А я хотел вам рассказать о разных полушариях мозга. Очень, знаете, интересно! У таких, как я, доминирует правое. Оно, как вы, вероятно, слыхали, отвечает за распознавание лиц, музыки, картинок и вообще за наше воображение… Однако вы – человек уравновешенный, к фантазиям не склонный. Тогда оцените реальность. Или вы считаете, что у всех, кто видел Градиву, проблемы с головным мозгом?

Какую-то минуту Дикобраз колебался. Стоит ли объяснять, откуда в шляпе появляется кролик – особенно тому, кто этого ушастого беднягу подложил? Но, может, он ошибается? Вдруг этот Марцуоло – просто безобидный чудак?

Решился. Будь что будет! Ведь все равно не отстанет.

– Проблемы у них с образованием. Синьор Канди! Ни в греческой, ни в римской мифологии никакой Градивы нет. Есть Градивус, это одно из прозвищ Марса…

Интерно весело улыбнулся, словно услыхал удачную шутку.

– И откуда же она по-вашему появилась, дорогой князь?

– Из Зигмунда Фрейда, дорогой синьор Канди. Тридцать лет назад он опубликовал очерк «Бред и сны в „Градиве“ Йенсена». Там как раз и присутствовала Шагающая – в пеплосе, венце и во всей славе ее. Фрейд по этому поводу развил целую теорию о природе сна и бреда. Роман Йенсена, насколько я знаю, на итальянский не переводили, зато Фрейда, пока Дуче его не запретил, можно было найти в любой библиотеке. Может, даже в здешней.

– Увы! – синьор Марцуоло развел руками. – В Матере библиотеки нет. А если вы читали очерк, то наверняка помните…

Оглянулся, окинув взглядом глухой серый камень, врезанный в толщу скалы-улицы.

– …Синьор Фрейд считает, что при благоприятных обстоятельствах бред может вырваться из подсознания и войти в нашу реальность. Матера – самое подходящее место, пещерный город, где мертвых встречаешь чаще, чем живых… Учтите это, князь! Увы, я честно и даже несколько навязчиво пытался вам помочь. Если не смог, в том моей вины нет.

Дикобраз прикинул, что говорливому интерно самое время раствориться в воздухе или рассыпаться жменей праха. Но Канди просто шагнул к ближайшей черной вырубке.

Махнул шляпой.

Исчез.

9

– Прочитайте еще раз, господин Таубе, – наставительно предложил человек в штатском. – А потом распишитесь под каждой страницей.

Лейхтвейс не стал спорить, хотя документ, три машинописные листа, запомнил с первого раза, пусть и не наизусть. Пункт первый, второй… десятый. Обо всем уже говорено с куратором, причем неоднократно. Московская командировка…

Он придвинул бумагу поближе и как будто случайно прикоснулся к верхней губе. Перед встречей на вершине Кайзерштуля, он по привычке побрился, как выяснилось, зря. Накладные усы жутко раздражали, клей стянул кожу, а про то, что глядело из зеркала, лучше вообще не думать. С гримером работали больше двух часов. Неприятный тип с рисунка, сделанного оберфёнрихом, материализовался, словно вызванный некромантом неупокоенный дух.

Делать нечего! Читаем…

«Тетушка Ю» внезапно изменила маршрут. Вместо Кенигсберга – Магдебург, где и переночевали в маленьком отеле возле аэропорта. С рассветом – снова на борт, и через час полета – Темпельгоф, пригород Берлина. Там, на летном поле, распрощались с Цаплей, наскоро, даже рук не пожав. Увидятся уже в Москве… Автомобиль, черный Mercedes-Benz 260 с зашторенными окнами, двадцать минут молчания на заднем сиденье – и знакомый въезд во двор. В это здание он уже заходил и тоже не через парадный вход. Улица Тирпиц-Уфер, 72–76, что возле канала Ландвер, совсем рядом с шумной Бендлерштрассе.

Отдел Обороны[23]. Штаб-квартира.

Дальше все закрутилось, да так, что и соображать стало некогда. Полчаса на письменный отчет о встрече с французами, а затем – по коридору, из комнаты в комнату. Гример, документы, одежда, вещи, заранее сложенные в чемодан коричневой кожи, врач и, наконец, кабинет с большим швейцарским сейфом. Здесь впервые пригодился только что полученный паспорт. Лейхтвейс успел заметить, что фотография не его, но действительно очень похожа – не на реального Николая Таубе, а на усатого типа с рисунка. Значит, документ и в самом деле «дежурный». Его последний хозяин скорее всего здесь, в Берлине, а на его место в Москве полетит теперь он.

Перечитал. Расписался. Штатский, внимательно осмотрев каждый лист, спрятал бумаги в сейф.

– Готовы, господин Фелинг?

Иоганн Фелинг, двадцати пяти лет от роду, член НСДАП с 1936 го- да, сотрудник посольства Рейха в Москве, не стал расправлять плечи и щелкать каблуками. Он – личность глубоко штатская, не служившая, здоровьем слабая. Потому и в чемодане лекарств – целый пакет. Ответил просто:

– Готов!

Штатский, оглядев его с ног до головы, обошел кругом, кивнул одобрительно.

– Похожи! Сейчас вас отвезут на аэродром, полетите вместе с послом, графом фон Шуленбургом. Имейте в виду, вы с ним давно знакомы, поэтому поздоровайтесь, но в дальнейшем держитесь подальше. Граф нас не слишком жалует. Все остальное – в посольстве, там встретят. Желаю успешной работы!

– Спасибо! – выдохнул он, все еще не веря. Неужели свершилось? Неужели?

…Мотор черного «Мерседеса» гудел ровно и мощно, за шторками окон незримо уносились вдаль так и не увиденные им берлинские улицы, а он все повторял и повторял, боясь, что вот-вот проснется:

– Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне! Трансваль, Трансваль…

10

От двери гостиничного номера несло олифой. Белую длань Градивы нарисовали только что, краска еще не начала сохнуть. Князь, осторожно прикоснувшись к рисунку указательным пальцем, достал платок и тщательно вытер руку. Хозяина решил не звать – бесполезно. Открыл ключом дверь, перешагнул порог…

Его встретил собачий вой, долгий и протяжный. Кладбищенский страж где-то рядом, под самым окном. Дикобраз прошел к столу и достал из кармана пиджака свернутую в трубку свежую газету.

До ночи еще далеко. Можно многое успеть.

11

Его тряхнули за плечо, но Лейхтвейс проснулся не сразу. Он все еще оставался там, в голубом бездонном небе, его собственном, куда нет входа чужим. В его сне было все, что нужно для счастья – солнце, ветер, безграничный простор и синеглазая девушка в белом летном комбинезоне. Земля наконец-то отпустила, даруя долгожданную свободу. «Ты вернешься, а я останусь. В небе чистом найду себе покой…»

– Москва! – дохнул в ухо сосед.

Лейхтвейс помотал головой, отгоняя от глаз синие осколки сна. За стеклом иллюминатора – мягкий розовый закат. Взлетная полоса, ангары, узкая полоска леса, ближе к горизонту – ровные квадраты городских кварталов, рассеченные узкими стрелками улиц.

Вначале он не поверил и просто повторил, не думая и ничего не чувствуя:

– Москва…

Глава 10

Водяной дворец

Господин капрал. – «Куб». – Молитва об узниках. – Аргентинец отменяется. – Желтый крест. – Над Кремлем. – Проход. – Исполнение. – Молитвенник

1

Бенито Муссолини, великий вождь итальянского народа, имя и честь нации, бессменный глава правительства, лидер партии и Пилот Италии № 1, изволил пребывать в ярости. Бритый подбородок – вперед, руки скрещены на груди, маленькие серые глаза пылают ярым огнем.

– Мальчишка! Бестолковый мозгляк! Сопливый недоучка…

Нет, не так! Уж больно противен.

Князь мысленно добавил бороду и накинул на широкие плечи Дуче старую шинель с капральскими нашивками. Грязные сапоги, ремень на ладонь пониже пупка…

Уже лучше. Хоть на человека похож.

– Мальчишка! Бестолковый мозгляк! Сопливый недоучка, возомнивший себя политиком. Политиком, ха! Философы ничего не понимают в этой забаве для здоровых мужчин с хорошей потенцией. Пиши лучше свои сценарии для Голливуда, все равно их никто не поставит!..

– А что именно я не понимаю, господин капрал? – со всей подобающей вежливостью осведомился берсальер Дикобраз. Ради этого даже стал по стойке «смирно», тоже, понятно, мысленно.

…За открытым окном – ранний, наполненный мягким солнечным светом, вечер. Собака, наконец, успокоилась, Градива еще не пришла. На столе – газета и исчерканные карандашом страницы.

– Ничего ты не понимаешь, заморыш из богатенькой семьи. Ты видел народ только на картинках, для тебя «голод» – не больше, чем существительное мужского рода!..

Кувалда, грузно бухнувшись на стул, ткнул толстым пальцем в бумаги.

– Писарь! Теоретик несвежей пиццы! Неужели не понимаешь? Все эти социализмы, коммунизмы, фашизмы – только этикетки! Надо как-то назвать то, что мы – Ленин, Гитлер, доктор Салазар, я – делаем. Вот и взяли, что под руку подвернулось. Фашизм придумали футуристы, это что – серьезно? Да, серьезно, потому что этим занялся я, Бенито Муссолини! Черные рубашки и факельные шествия – для тупой толпы, теории – для мозгляков вроде тебя, а я строю великую страну, новую Империю, которая воцарится над миром!..

Князь поморщился и щелкнул пальцами. Дуче замер, даже позабыв закрыть рот.

– Не получится, господин капрал. Италия слишком слаба и бедна, это раз. И не позволят. Ни Германия, ни Британия, ни Франция, ни русские. Это, стало быть, два.

И вновь щелкнул пальцами. Кувалда, резко выдохнув, нахмурил густые брови, уперся в стол крепкими кулачищами.

– Получится! Италия бедна и слаба, но мы станем есть слона по кусочкам. Куснем – и переварим, куснем – и переварим. Никто до поры до времени и не заметит. А всех соседушек – стравим друг с другом. Им скоро будет не до нас.

Потянулся через стол, подмигнул левым глазом.

– «Белые» испанцы вот-вот войдут в Мадрид. Ха! Какие там испанцы? Наши славные дивизии «Литторио» и «Черное знамя»! Несколько дней на зачистку и уборку, а потом в Мадрид приезжаю я. И вместе с Хозе Санхурно…

– …Провозглашаете Латинскую империю, – не слишком вежливо перебил берсальер. – А как же Гитлер? Французы? Британцы? Сталин, наконец?

Кувалда внезапно хихикнул, мерзко и визгливо.

– Пугаешь, сопляк? А я не боюсь. Не тот берсальер, что победил, а тот берсальер, что выкрутился! Когда тебя окружили стеной, следует проломить в ней окошко – и в него проскочить. С Гитлером я договорился, пообещал кое-что. Немецким торговым фирмам – особые привилегии, Люфтваффе – несколько баз на Пиренеях, а в перспективе – плебисцит в Тироле. Французишки взъярятся, но без британцев в войну не полезут. А у тех начнутся больше проблемы. Уже начались! Они постоянно ссорились с русскими из-за Ирана, Афганистана, Турции. Но именно сейчас запахло паленой шерстью, причем самое веселое только начинается. Крещендо! Им будет не до Испании. В крайнем случае, подарю им Канарские острова, пусть глотают. Кто остается? Ах, да. «Сталин, наконец», как ты сказал. Верно? Сталин… А Сталина твоего – на конец!

Ухнул, фыркнул – и загоготал, хлопая себя по толстому брюху.

– На конец! На конец! Здорово я пошутил, верно? Это, малыш, называется каламбур. Калом – бур, а телом – бел. Га-га-га-га!..

Сухо щелкнули княжьи пальцы, испаряя призрак. Только старая шинель не хотела исчезать, нависла над столом, угрожающе зашевелилась, рукава потянулись вперед…

Дикобраз дернул губами:

– Сгинь!

Встал из-за стола, накинул пиджак, сунул в карман блокнот и карандаш. Повернулся к подоконнику.

Собака словно этого и ждала.

– Вау-вау-у-у!..

Князь почесал кончик носа. Значит, окошко в стене? Маленькое, но и его хватит, чтобы успеть в Мадрид и прокукарекать, а там – хоть солнце не вставай! Наверняка Дуче полетит самолетом, чтобы успеть. Окошко-то невеликое…

– Вау-вау-вау-у-у-у-у-у!..

– Воешь, бродяга? – вздохнул Алессандро Руффо ди Скалетта. – Ну, я сейчас с тобой поговорю!

И вышел, легко хлопнув дверью, на которой белела Ее длань.

2

Маленький дворик посольства быстро пустел. Фон Шуленбург, встреченный целой толпой сотрудников, с достоинством проследовал в двухэтажный желтый особняк, автомобили, рыкнув напоследок, укатили в гараж. Прочая публика тоже быстро рассосалась, оставив Иоганна Фелинга наедине с коричневым кожаным чемоданом. Член НСДАП с 1936 года не торопился, стоял да по сторонам поглядывал. Летний вечер был хорош, сквозь листву высоких кленов пробивались лучи неяркого закатного солнца, пахло бензином, пылью и почему-то сдобными булками. Вероятно, где-то поблизости располагалась посольская кухня.

Опасаться нечего – он, пусть и с приклеенными усами, на территории Рейха. Добрался без особых проблем. Посол, правда, даже не соизволил кивнуть в ответ на его приветствие, прочие тоже не спешили общаться, но так даже лучше. Только в Тушино довелось поволноваться, и то всего пару минут. Парень-пограничник долго не отдавал паспорт, вертел в крепких пальцах, подносил фотографию к самым глазам, тщательно сравнивая с оригиналом. Но и это не слишком опасно. Документ подлинный, доказать же, что прибывший вечерним рейсом в столицу СССР гость – не Фелинг, а шпион Таубе, практически невозможно. Заподозрят, возьмут, как здесь принято говорить, «на карандаш» – и пусть. Контора пишет! Возвращаться тем же путем Лейхтвейс не собирался.

На душе было спокойно, словно самое трудное уже позади. Он в Москве, в безопасности, и даже кожа под фальшивыми усами перестала чесаться.

– Господин Фелинг, добрый вечер! Извините, немного опоздал, задержали. Ну, и как там Берлин? Мы с супругой все собираемся в отпуск, но дела, дела…

Пулеметная очередь – слова не вставить. Лейхтвейс и не стал пробовать. Дождался паузы и пожал руку суетливому лысому толстячку в распахнутом сером пиджаке.

– Добрый вечер, господин Ламла! Вы ничуть не опоздали.

..На лацкане – партийный значок, не простой, с золотым венком, из нагрудного кармана гордо выглядывает «Паркер». Нос – пипочкой, щеки пончиками, губы – хоть обратно закатывай. Дорогой одеколонный дух, веселая искренняя улыбка. Только глаза почему-то в сторону косят.

Не опоздал толстяк, пришел, когда следует. Двор пуст, охрана у ворот смотрит на улицу, все прочие наверняка слушают посла. Шуленбург говорлив, не упустит случая блеснуть красноречием.

– Пойдемте, пойдемте, здесь недалеко.

Словно из-под земли воздвигся хмурый парень в черном костюме, молча взял чемодан и так же без слов потопал вперед. Фридрих Ламла кивнул ему вслед.

– Это Пауль. Вы с ним давно знакомы, господин Фелинг. Если меня почему-то не будет, он поможет решить все вопросы…

Обойдя желтый особняк, свернули направо. Если верить плану, посольство размещалось в трех небольших зданиях. Но это на бумаге. Дальнее, где проживал вспомогательный персонал, было шкатулкой с двойным дном. В старый кирпичный корпус врезан бетонный бункер – «Куб», вотчина господина Ламла. Три этажа (один подземный), стальные двери – и уютные тихие комнаты. Шифровальный отдел, секретная часть, архив, склады и многое, многое другое.

Фридрих Ламла лично руководил строительством, чем очень гордился. Лейхтвейс читал его рапорт, где толстяк уверял, что русские ничего не заподозрили. В последнем можно и усомниться, однако система безопасности выглядела действительно образцовой.

– К сожалению, у нас тесновато, – честно признался руководитель персонала, останавливаясь у неприметной деревянной двери. – Зато тишина и покой. Вот увидите!

За дверью – малый тамбур с охранником за стойкой. Лейхтвейс достал паспорт, но кивка его спутника оказалось достаточно. Лестница, второй этаж, длинный коридор с зеленой ковровой дорожкой, двери в черной коже. Остановились у той, что в торце, возле которой уже скучал Пауль с чемоданом при ноге. Ламла, позвенев ключами, нажал на сверкающую медью ручку.

– Прошу!

Лейхтвейс переступил порог, огляделся…

– Ну, как, господин Фелинг? Впечатляет?

Вместо дерева и кожи – бетон и сталь. Стена, три двери в зеленой краске, желтый электрический свет, охранник за простым деревянным столом. В первый миг Лейхтвейсу почудилось, что он уже здесь бывал. Или не здесь – в старом бункере посреди соснового леса. Только там – голый камень, и лампы не прячутся за матовыми колпаками.

Толстячок кивнул на двери.

– Каждая ведет на свой этаж. Гранатой не подорвать, мы пробовали. Ни войти, ни выйти! В случае чего, можно продержаться очень долго. Ни в одном нашем посольстве такого еще нет!

Господин Ламла весь лучился довольством, его гость, напротив, враз утратил хорошее настроение. «Ни войти, ни выйти!». Тюрьма, бетонный карцер… И только одна мысль грела душу. Там, где нельзя выйти – можно улететь. Не удержите!

* * *

В семье Таубе, коренных петербуржцев, Москву принято было ругать, причем за все подряд: за грязь на улицах, отсутствие архитектурного вкуса, за грубость московской толпы и снобизм местных «бояр». Прибалтийские дворяне Таубе, служившие империи с начала XVIII века, для ревнителей старины оставались выскочками да к тому же «остзейцами». Но все осталось в прошлом. Революция перевернула не только мир, но и оборвала традиции. В Москве, ставшей столицей, жизнь плохо ли, хорошо, но теплилась. Питер же, брошенный и полупустой, вымирал, даже благодетельный НЭП оживил его не сразу. Пустые дворы, трава, проросшая сквозь булыжные мостовые, спиленные деревья Летнего сада, разбитые и заколоченные окна Зимнего…

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне!

Коле Таубе Москва нравилась, хоть и бывал он в столице всего три раза. Однако, вспоминая отцовские слова, по-прежнему считал, что истинный центр бывшей Империи – все-таки Петроград, детище Преобразователя. Москва, как ни крути, слишком кондова и домотканна.

– Геополитика, Николай, – непонятно ответил куратор, когда Лейхтвейс случайно о том обмолвился. – Закон больших расстояний.

Улыбнулся и пояснил, стараясь говорить попроще:

– Чем дальше от столицы, тем земля менее своя. Сначала – провинция, потом – колонии. Поэтому в нормальной стране столица находится в самом центре, как сердце. Такой была Москва до Петра. Вокруг – своя земля, колонии начинались за Уралом. Царь Петр старую Россию, Святую Русь, не любил, поэтому он и перенес столицу на самый край.

– Простите, Карл Иванович, – совсем растерялся Лейхтвейс. – Вы хотите сказать, что для Российской империи вся страна была колонией?

Куратор кивнул.

– Именно так. Колонией, которую требовалось европеизировать. А свои были рядом, в Прибалтике – ваши, Николай, предки, остзейские немцы. Все по Пушкину. Не забыли? «Правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже…»

– «…Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания», – вспомнил Таубе. – Тогда получается, Ленин был прав, возвращая столицу в центр страны? Но… И фюрер прав, когда говорит, что большевики, уничтожив тех, кто мыслил по-европейски, загнали Россию обратно в Азию?

Карл Иванович взглянул серьезно.

– Думайте сами, Николай. Для вас Сталин – это Термидор. А для меня – Чингисхан с телефоном, как выразился ваш тезка Бухарин. Борьба со Сталиным – это борьба за ту Россию, которой честно служили ваши предки. За Империю – против татарской Орды. Вы – не предатель, Николай. Вы – боец на Куликовом поле.

Позже Лейхтвейс часто вспоминал эти слова. Он – не предатель. Золотой нательный крест – против черного камня.

«Завтра мы встретимся и узнаем…»

* * *

Наконец, его оставили наедине с тишиной. Тяжелая стальная дверь закрылась практически бесшумно, отрезая от мира. Только негромкое, еле слышное «Клац!», словно челюсти, сомкнувшись, перекусили последнюю нить. Лейхтвейс облегченно вздохнул. Заперто с двух сторон. Если кто-то захочет войти, загорится зеленая лампа и включится зуммер. В его воле – пустить или не пустить. Лейхтвейс словно попал на борт «Наутилуса». Очень похоже, единственное окошко под самым потолком, круглое, словно иллюминатор, зато много ламп. От огромной, под тяжелым матовым колпаком, до совсем маленьких возле тумбочки у дверей, на которой стоял телефон без номеров на диске.

Квадрат десять на десять метров, то ли прихожая, то ли кухня. Слева, если на дверь смотреть, газовая плита, рядом шкаф с продуктами, мойка, этажерка с посудой. Справа – полированный стол, два глубоких мягких кресла. Лампа зеленого стекла, хрустальный графин с водой.

Сзади – коридор, две двери по бокам, одна в торце. Его комната справа, открыта, ключ в кармане. Остальные пока заперты.

За работу!

Усы он уже успел отодрать и наскоро смыл грим. Взглянув в зеркало, одобрил: почти прежний, только волосы темные и лицо словно похудело. Хотел снять партийный значок со свастикой, но в последний миг передумал. Увидит Ламла – не поймет.

Блокнот!

С виду самый обычный, в красивой кожаной обложке, только страницы все уже с цифрами и буквами. Получил от толстячка под роспись буквально пару минут назад. Теперь и ему, шпиону Лейхтвейсу, есть, чем гордиться. Первый личный шифроблокнот! Симметричное шифрование – изобретение американца Гилберта Вернама, каждая страница – отдельный код.

…Только не Лейхтвейс, псевдоним теперь совсем иной. Его даже не стоит произносить, пусть даже про себя.

Он присел за стол, отодвинув в сторону графин, раскрыл кожаную обложку. Сообщение на одну строчку: прибыл, приступил к работе. Но это тоже рубеж, очередной пройденный им Рубикон. До этой минуты у Отца народов к сотруднику немецкого посольства претензий быть не могло, «дежурный» паспорт – не в счет, что тот Фелинг, что этот. Все начинается сейчас, в эту минуту.

Николай Таубе достал из нагрудного кармана полученный от того же Ламлы карандаш, очень красивый, с золотым ободком.

Улыбнулся.

Сижу я в темнице, сижу я в сырой,

Ко мне вдруг приходит солдат часовой:

«Погиб ты, мальчишка,

Погиб навсегда!»

А год за годами

Проходят лета.

Поехали! Держись, Чингисхан!..

3

В дверь постучали, когда и положено – перед самым рассветом. Сон был чуток, князь открыл глаза, привстал на кровати. Спал одетым, только пиджак висел на спинке стула да туфли скучали на полу.

– Синьор Руффо! Синьор Руффо! Ваша светлость, вы здесь?

Голос в коридоре показался очень знакомым. Дикобраз взглянул в окно, за которым клубилась серая муть. Полночь – час призраков, рассвет – время арестов.

Снова удары в дверь, кулаком, со всей силы.

– Ваша светлость!..

– Сейчас, – вздохнул он, вставая с кровати и нащупывая ногой туфли. Мелькнула и пропала мысль о побеге. Второй этаж, не так и высоко. Но те, что пришли, тоже об этом знают.

Накинул пиджак, шагнул к двер