Book: Муравей-жнец



Муравей-жнец

П.И.МАРИКОВСКИЙ


МУРАВЕЙ-ЖНЕЦ


Алма-Ата


Муравей-жнец

СОДЕРЖАНИЕ


Муравей-жнец

Муравьиные солярии

Походный шелкопряд

Странное колечко

Белоголовая неместринида

Чаепитие

Струнная серенада

Загадочный музыкант

Оса-полист

Майка

Красноголовая шпанка

Нарывники-мильбрисы

Наездник-рисса

Пчела песчаной пустыни

Кампонотус и бегунок

Загадочные семена


МУРАВЕЙ-ЖНЕЦ


Муравей-жнец

Зимою на солнечных склонах холмов снег держится недолго. Несколько ясных дней, дуновение сухого ветра пустыни — и от белого покрывала ничего не остаётся. По обнажённой земле перепархивают стайки зазимовавших жаворонков, бегают горные куропатки-кеклики. Изредка, степенно вышагивая и зорко осматриваясь вокруг, пройдут осторожные дрофы. Над согретой землёй летают мелкие светло-жёлтые цикадки, какие-то мухи носятся между сухих кустиков, реют в воздухе чёрные с роскошными мохнатыми усами комарики. И хотя кругом на северных склонах лежит глубокий снег, холодно и синие тени скользят по ложбинам, здесь теплится своя, особенная зимняя жизнь.

В такое время около небольших плоских холмиков копошатся муравьи. Это самое многочисленное в пустыне племя, муравьи-мессоры, или, как их ещё называют, муравьи-жнецы. Их легко узнать и отличить от других муравьёв. Голова и брюшко жнецов почти одинакового размера, круглые с блестящей лакированной поверхностью. Грудь узкая, сжатая с боков. Брюшко прикрепляется к груди сильно узловатым стебельком. Жнецы бывают разных размеров.

В одном муравейнике есть и великаны, достигающие длины почти целого сантиметра, и карлики, едва больше двух-трёх миллиметров. Сейчас муравьи очень вялы, медлительны, неповоротливы: ведь солнце не столь уж щедро, да и ветер холоден. Их всего немного: два-три десятка из большой многотысячной семьи. Чем они занимаются?

На этот вопрос не так уж трудно ответить, стоит лишь посидеть немного над муравейником с лупой в руках. Вот один из муравьев не спеша выбирается из своего подземного царства и волочит в сильных челюстях другого муравья.

Муравьи нередко носят друг друга и чаще всего на поверхность вытаскивают тех, кого желают заставить заниматься делами. Но у муравья наши ноги неестественно выкручены в разные стороны, один усик поломан и челюсти застыли в смертельных судорогах. Муравей мёртв. Похороны его не сложны. Вяло отковыляв от муравейника около метра, муравей бросает мертвеца и также не спеша возвращается обратно. Навстречу ему ползёт другой похоронщик.

От чего же погибли муравьи-мессоры? Надо внимательно на них посмотреть в лупу с сильным увеличением. Да ведь это старики! От острых зубчиков на челюстях почти ничего не осталось, они сточены долгой работой. Больше всего от старости гибнут муравьи зимой и весной. Впрочем, иногда наступает настоящий мор от заразной болезни, и тогда похоронная процессия тянется нескончаемой вереницей.

Но не только в этом заключается зимняя работа на поверхности муравейника. Большие крепкие муравьи вытаскивают тоненькие светло-зелёные росточки каких-то растений и относят их в сторону. Пока земля влажна, росток легко выдёргивается вместе с семечком и корешком. Потом, летом, тяжело заниматься прополкой, и сколько ни скусывай ростки, оставшиеся корешки будут бесконечно посылать всё новые и новые.

Борьба с сорняками на холмике — важная работа. Он всегда должен быть чист от трав. Ведь в нём располагаются камеры, в которых в летние солнечные дни прогреваются личинки и куколки, и всякое его затенение недопустимо.

Заходит солнце, оголённые холмы покрываются иголочками инея, мороз сковывает землю, и всё живое замирает. В щелки земли и под камешки прячутся маленькие жёлтые цикадки, мухи забираются в глубокие трещины, замерзают ветвистоусые чёрные комарики, и мураши спускаются вниз в свои глубокие и тёплые подземные жилища.

Наступает весна. С каждым днём преображается пустыня. Голая земля покрывается короткой зелёной травой. Ещё несколько дней и она сплошной ковёр из красных маков. Всё живое пробудилось и спешит жить до прихода жаркого сухого лета. На каждой травинке, под каждым камешком ощущается биение жизни. Во всех направлениях мчатся крупные жуки-чернотелки, не спеша, мелко семеня ногами, ползут мокрицы. Мечутся пауки-ликозы, гоняясь за добычей. Всюду мелькают муравьи самой различной внешности. В воздухе толкутся комарики. Проносятся какие-то быстрокрылые бабочки, а в цветах — засилие разных любителей пыльцы и нектара. Между кустиками быстро перебегают шустрые ящерицы, за ними неслышно скользит стрела-змея. Крупные черепахи вышагивают неуклюжими ногами. В воздухе парят орлы, доносятся крики стремительных чернобрюхих рябков-бульдуруков; слышно далёкое курлыканье журавлей.

А какое оживление в муравейниках мессоров! С какой поспешностью вытаскиваются наружу комочки земли. Пока почва влажна и легко поддаётся челюстям, идёт спешный ремонт и строительство подземных залов, ходов и галлерей. И тут по-разному поступают жнецы. Некоторые разбрасывают землю равномерно во все стороны, и от совместной работы постепенно образуется большой округлый холмик. Другие, особенно те, кто поселился на ровных солончаках, укладывают вынесенную землю в строгом порядке вокруг единственного отверстия — входа. От этого получается аккуратная воронка, и она приносит немалую пользу муравейнику. Если пойдёт дождь и на поверхности солончака образуется слой жидкой грязи, муравьям не страшно наводнение, их жилище защищено надёжной плотиной.

Впрочем не всегда от вынесенной земли над муравейником образуется холмик. На открытых местах, где часты пустынные ветры, а почва едва прикрыта редкой растительностью, частицы земли, вытащенные муравьями, развеваются во все стороны.


Муравей-жнец

Зато какие большие холмы возникают где-нибудь на солончаках, покрытых корявыми и приземистыми кустиками солянок. Здесь влажные комочки склеиваются друг с другом и, защищённые солянками, постепенно накапливаются в большой бугор, диаметром около полутора метра и высотою в половину метра.

Нелегко муравьям работать в сухой и твёрдой почве пустыни. Тут сразу не откусишь комок. Нередко приходится скоблить почву и, собрав мелкие частицы земли, тащить наружу. В этом деле муравью помогают длинные густые щетинки, настоящая борода, торчащая на нижней поверхности головы под челюстями. Щетинки поддерживают рыхлый комок земли снизу, челюсти — с боков и сверху.

За две-три недели весны некоторые травы уже принесли урожай, и потянулись за ним вереницы сборщиков. Вот они замечательные, почти прямолинейные муравьиные дороги, проложенные во все стороны от муравьиного холмика. По ним тянется нескончаемый поток маленьких тружеников. Одни несут свою добычу — зерно какой-либо травы, другие мчатся налегке за нею.

Дороги мессоров всегда очищены от растений, сухих палочек, мелких комочков и хорошо заметны среди буйной зелёной растительности пустыни. По гладким дорогам гораздо легче и быстрее передвигаться и нести ношу, чем через густой лес травинок, ущелья между бороздами и горы камней. Хорошие дороги — непременное условие жизни каждого большого муравейника, и муравьи следят за ними, убирают с них различный хлам, а великое множество маленьких ног с острыми коготками без устали шлифуют почву и постепенно делают её гладкою.

Длина дорог бывает различной и зависит от того, как далеко приходится муравьям ходить за урожаем. Муравьи-жнецы — любители большого разнообразия семян и иногда в поисках какого-либо особенно привлекающего растения проводят свои тропинки на сто и даже более метров, и уж если где-нибудь в ложбинке между холмами растёт небольшая куртинка дикого пырея, охотники до крупных и вкусных семян обязательно протопчут к нему свой путь.

По дорогам и легко находить муравейники. Наткнёшься на такой оживлённый тракт и всматриваешься, куда бегут порожние муравьи, а куда с ношею.

Иногда здесь, над дорогами, на тонких паутинных нитях, будто семафор, висит маленькое гнёздышко-шапочка молодого ядовитого паука каракурта, В нём сидит, сжавшись в комочек, сам хозяин. Как только добыча запутается в мелких нитях ловушки, паучок преображается, шустро выскакивает из засады, и тогда не спастись муравью-неудачнику.

Какой же урожай снимают муравьи-жнецы? Пожалуй, нет ни одного растения, с которого не собирали бы дань мессоры. Тут и рогатые семена цератокарпуса, которого не любят домашние животные, крылатки саксаула, покрытые белым пушком семена терескена и даже чёрные зёрна ядовитейшей для насекомых солянки — анабазиса. Но самый лакомый урожай — это зёрна злаков. Им отдаётся явное предпочтение.

Ранней весною, когда ещё мало созрело семян, муравьи тащат в свои муравейники маленькие круглые листочки приземистой тряпки пустынного клевера — тригонеллюма. Тогда дороги представляют странное зрелише: каждый муравей несёт по круглому листочку, подняв его над головой высоко, как зонтик, и вся колонна носильщиков, как жиняя извивающаяся зелёная лента.

В заготовке провианта царит разделение труда. Разведка новых, ещё не убранных плантаций, перенос в подземные кладовые урожая, очищение семян от оболочки и, наконец, вынос шелухи наружу — всем этим занимаются coответствующие «специалисты». Вот только неясно, всегда ли каждый муравей исполняет только одно своё дело, или, и зависимости от обстановки, роли могут меняться. Скорее всего, что последнее.

Муравьи-жнецы не такие уж строгие вегетарианцы, как о них думают, и если иногда случается какому-либо насекомому забрести па холмик муравейника, среди них обязательно найдётся какой-нибудь наиболее смелый, схватит незнакомца за ногу, усик или другую часть тела и уже ни за что не отпустит. К смельчаку примкнут другие, и тогда чужаку несдобровать. Долго, несколько часов будут теребить и рвать челюстями несчастное насекомое, прежде чем его убьют и растащат на части. Жнец бессилен в охотничьем промысле, у него нет химического оружия: едкой муравьиной кислоты или жала с ядовитой железой, а одними челюстями много не сделаешь.


Муравей-жнец

Всё же, по-видимому, таким разбоем могут заниматься только немногие из большой семьи муравейника, и в то время как с забредшим на муравейник насекомым происходит ожесточённая битва, остальные совершенно равнодушно следуют мимо своим путём по протоптанным и гладким дорогам. Странные хищнические наклонности объясняются, по всей вероятности тем, что несколько живущих в муравейниках самок нуждаются в белках и им, кроме растительной, полезна животная пища. Ведь самкам приходится откладывать много яичек. Может быть, усиленное белковое питание необходимо также и развивающимся личинкам.


Муравей-жнец

Трудолюбие муравьёв-жнецов издавна привлекало внимание различных народов. В глубокой древности царь Соломон говорил своим нерадивым подчинённым: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действие его и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя. Но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою». Женщинам он советовал: «Вы, матери, идите к муравью, взгляните на пути его и будьте мудры».

В древне-иудейском государстве в голодные годы раскапывали муравейники, добывая урожай, собранный силами многочисленных тружеников. В те далёкие времена даже существовал закон, по которому разрывать муравейники ради зёрен разрешалось только самым бедным.

В ложбинке между каменистыми холмами Курдайского хребта журчит небольшой ручей. Вокруг него теснятся густые зелёные травы. Всего лишь только полкилометра бежит по камням ручей и снова исчезает в жаркой почве пустыни. Это место мне хорошо знакомо. Здесь я знаю все муравейники и, останавливаясь у ручья, проведываю своих знакомых, некоторых из них подкармливаю крошками белого хлеба. Какое тогда происходит столпотворение! Один за другим выскакивают наружу муравьи. Несколько сотен чёрных тружеников облепили со всех сторон крошки хлеба, теребят их челюстями и тащат к входу в муравейник. Тут никак не обходится без заминок, и обязательно найдётся муравей, который застрянет во входе с непомерно большим кусочком. Тогда образуется пробка, и суматоха ещё более усиливается. Через час все крошки затащены под землю, а взбудораженный муравейник постепенно успокаивается.

Регулярно подкармливая один и тот же муравейник, я заметил, насколько быстро муравьи научились расправляться с этой, по-видимому, очень лакомой добычей. Если раньше муравьи были очень неорганизованны, и, хватая большие кусочки, пытались тащить каждый по-своему то вскоре они стали применять совершенно иную тактику. Наступило разделение обязанностей: один хватал кусочек и тянул к себе, друюй, действуя челюстями, как ножницами, разрезал его на части, так что у каждого рано или поздно получалась посильная ноша.

Однажды, возвращаясь домой из дальней экспедиции, я покрошил муравьям чёрствый серый хлеб — другого не было. Как обычно, мyравьи предприняли энергичную заготовку, но вскоре же прекратили. Ещё через некоторое время все захваченные крошки хлеба были выброшены обратно на поверхность земли. Хлеб не понравился. Этот же самый хлеб был расхвачен муравейником другим, никогда не получавшим такого приношения. Очевидно, первый муравейник в какой-то мере стал избалованным и научился разбираться в сортах хлеба.

Муравьи разных видов умеют понимать друг друга. Быстроногий узкобрюхий муравей-бегунок, также строящий подземные убежища, отъявленный хищник, разбойник и отличный разведчик, всегда появлялся у холмика муравейника, который я подкармливал хлебом. Необыкновенное оживление муравьёв-жнецов, конечно, не было напрасным. Очевидно, добыча, вокруг которой крутились муравьи, была очень вкусна. Не попробовать ли и самому раздобыть кусочек для своего муравейника. Поколачивая усиками и совершая резкие броски в разные стороны, он пытался утащить крошку хлеба, хватая её челюстями. Это ему долго не удавалось. Жнецы замечали воришку и набрасывались на него. Быстроногий бегунок всё же улучил момент, схватил никем не замеченный кусочек и помчался с ним к себе домой. Зачем хищнику понадобился хлеб? Я ещё раньше не раз подсыпал крошки хлеба к выходу муравейника узкобрюхого бегунка, и никто на них не обратил внимания. Воровство было совершено просто из-за подражания: «Если все тащат кусочки какого-то лакомства, то почему бы и мне не поживиться».

Выкроив свободное время, я подолгу засиживался над муравеёником. Занятие это никогда не проходило безнаказанно. Мессоры забирались на меня и выискивали место, куда можно было бы вцепиться челюстями. Муравьи отлично разбирались в своём посетителе, ни один не тратил попусту времени и никогда не пытался кусать одежду. Защитнику своего жилища была непременно нужна голая кожа. Можно было терпеть, если бы кусали единичные муравьи. Но вскоре по муравейнику каким-то путём передавался сигнал тревоги, и из подземного входа выскакивала целая армада защитников и широким фронтом ползла навстречу. Тогда приходилось бросать наблюдение и отряхиваться oт свирепых кусак.

Но укусы, полученные от муравьёв, быстро забывались, и вновь тянуло прилечь около оживлённо снующих муравьёв. И тогда под лупой нередко открывались интересные вещи.

Вот из муравейника показывается большой солдат. Он несёт в четюстях другого муравья, сжавшегося комочком. Побродив по холмику, он спустился на одну из дорожек, по которой бегут заготовители урожая, и оставляет там свою ношу. Комочек расправляется, муравей лениво шевелит усами, начинает чистить своё тело. Вначале с помощью специального гребешка на передних ногах он тщательно расчёсывает щетинки на усиках, снимая с них пыль. Потом очищает ноги: их он облизывает ротовыми придатками. В последнюю очередь с помощью ног приводятся в порядок грудь и брюшко. Туалет закончен, и муравей направляется вместе со всеми на работу, за семенами.

Зачем этого муравья понадобилось выносить на поверхность? Может быть, это какой-нибудь особенный лентяй, или количество муравьёв, занятых на уборке урожая, было недостаточно, требовалось для этого снять с другой работы с помощью такою весьма оригинального приёма?

На поверхность выносятся мёртвые муравьи. Всё это большей частью крупные солдаты. У каждого погибшего муравья в челюстях остатки каких-то маленьких муравьёв. Защищая свой муравейник от лилипутов-воришек, муравьи-жнецы погибли, отравленные кислотой своих противников. Маленькие муравьи принадлежат к так называемым, муравьям-ворам. Они поселяются в чужих муравейниках, пристраивая свои мелкие и недосягаемые ходы к жилищу крупных муравьёв. Муравей-воришка оказался к тому же ещё очень ядовитым.

В сторонке от муравейника три муравья-мессора сцепились челюстями, и каждый настойчиво тянет противников в свою сторону. Самый крупный, казалось, способен победить и этом странном соревновании. Но тот, что меньше всех ростом, юрок, силён и, уцепившись ногами, пересиливает крупного муравья. Проходящие мимо муравьи ненадолго задерживаются около борющихся и, потрогав их усиками, уходят по своим делам.



Я пытаюсь осторожно расцепить муравьёв. Потревоженные, они сами быстро бросают друг друга, разбегаются в стороны и потом скрываются во входе жилища. Враги так легко не расходятся, да и если бы из них был кто-нибудь чужой, то ему не удалось бы так запросто проникнуть в муравейник. Что же это такое — драка, игра или добродушное состязание в силе?

Один муравей торопливо забегал кругами сбоку холмика и своим необычным поведением собрал около себя кучку любопытных. Потом лихорадочными движениями он стал рыть норку. Толпа соплеменников увеличилась. Один за другим муравьи ощупывают роющего норку. Они как будто в недоумении: зачем здесь сбоку холмика нужен ход под землю. Наконец странному мураныо начинает помогать один муравей, к нему присоединяется другой, третий, четвёртый, и когда их скопляется целая компания и уже вырыта небольшая ямка, зачинщик отскакивает в сторону, спешно чистит свои усики и убегает. Те, что принялись рыть, потеряв заправилу, один за другим бросают своё занятие. Постепенно собравшаяся толпа муравьёв редеет, все направляются по своим делам.

Что же это такое. Тоже игра, или шутка?

Во входе муравейника образовалась пробка. Кто-то там толпится и что-то делает. Наконец пробка прорвана: несколько крупных муравьёв вытаскивают большую крылатую самку. Сейчас, я знаю, и ввремя разлёта крылатых самок, и, следовательно, никак эта самка не могла оказаться чужою, попав сюда из другого муравейника. Поведение муравьёв становится загадочным. Оттащив самку в сторону, муравьи оставляют её в покое. Самка поправляет свой потрёпанный костюм, приглаживает усики, расправляет крылья, торопливой походкой вновь направляется в муравейник и скрывается во входе.

Через несколько минут всё повторяется сначала, и самку снова вытаскивают наружу. Неудача не обескураживает самку, и она совершает свои настойчивые попытки возвратиться обратно. Поведение швейцаров с каждым разом становится всё грубее, и вот, оттащив её в сторону, муравьи приступают к кровавой расправе: отгрызают сперва крылья, потом отделяют от груди брюшко и в последнюю очередь голову. За что крылатая самка заслужила изгнание из муравейника и казнь?

Отзвенели весенние песни пустыни, отцвели роскошные цветы, солнцем сожгло землю, и стала она сухая, жёсткая и колючая. Всё живое попряталось в глубокие щели, трещины и норы, залезло под камни. Созрели на сухих растениях семена в чешуйках, колючках, пушинках, коробочках и разных чехольчиках и раскачиваясь от жаркого ветра, позвякивают и шуршат друг о друга. Над горизонтом нависает сизая дымка, колышутся в жарких испарениях дальние горы, отражаясь в миражах.

Опустели холмики муравьёв-жнецов, и будто вымерли все муравойники. Что с ними стало? Ведь вокруг такой богатый урожай семян!… Нет, ничего не случилось с муравьями-жнецами. Всю ночь напролёт они трудятся, запасая себе корм, но зато на весь знойный день ходы наглухо закупориваются землёю, и муравьиный холмик становится безжизненным.

Наверное, хорошо и прохладно там в подземных муравьиных жилищах. А здесь тело жжёт немилосердное солнце, яркие лучи слепят глазa, во рту сухо и хочется пить. Но вокруг плоская жаркая пустыня, выжженная солнцем, сизая дымка на горизонте и обманчивые озёра-миражи. Нет нигде воды, чтобы утолить жажду.

И тут внезапно зарождается мысль: «Что же пьют муравьи-жнецы!» Ведь они питаются только самыми сухими семенами. Откуда они берут воду? Неужели жизнь в пустыне научила их обходиться без воды, и они не страдают от жажды? Ведь им приходится так много работать в сухом и жарком климате пустыни. Эту мысль не даёт покоя. Чтобы найти ответ, нужно разрыть муравейники, посмотреть, как они устроены.

Сухая почва пустыни с трудом поддаётся лопате. Клубы тонкой белой пыли поднимаются из ямы. Горят ладони от непривычной работы, тело обливается потом. Сбоку муравейника мы выкапываем яму. Потом землю срезаем вертикальными пластами, и муравейник предстаёт перед нами в разрезе. Вот холмик, пронизанный многочисленными плоскими камерами. Они близки к поверхности земли, хорошо нагреваются. В них муравьи содержат свои яички, личинки и куколки. Здесь много больших, крупных куколок. Это будущие крылатые самки и самцы. Они особенно нуждаются в тепле. Без nрогрева им не успеть развиться к необходимому сроку.

Вытянутые в горизонтальном направлении камеры спускаются глубоко книзу. Как ловко устроены камеры! Их свод строго полусферический. По прочности такая форма потолка наиболее выгодная. Пол же строго горизонтальный, совершенно ровный и гладкий. Будь он с небольшим наклоном, круглые куколки скатывались бы в одну сторону, стукаясь друг о друга. Плоских камер вначале много, потом становится меньше, и всё их расположение напоминает конус, направленный вершиной книзу. Здесь, в конусе камер, можно выбрать по желанию комнаты с разным климатом. Если прохладно, куколки и личинки располагаются в самых верхних этажах, поближе к солнцу, стало жарко — их перемещают пониже. В нестерпимую жару, и разгар знойного лета, личинки и куколки складываются на глубине метра. И там достаточно тепла для развивающегося потомства, Все горизонтальные камеры связаны между собою тоннелями. Они строго вертикальны и не имеют никаких изгибов или заворотов. Прямой ход самый кратчайший и, следовательно, наиболее экономный путь между камерами.

Вот яма уже выкопана на глубину двух метров. Теперь так тяжело из неё выбрасывать землю. Нелегко и выбраться наверх, да и спускаться трудно. А муравейнику всё ещё нет конца. Горизонтальные камеры как будто закончились, и теперь книзу идут только одни вертикальные ходы. Но как далеко они спускаются? Давно уже прокопан плотный лёсс, пройден участок зернистого песка, и вот лопата ударяется о что-то твёрдое. Это слой крепкой, слежавшейся, как камень, плотной глины. И через неё идут вертикальные ходы. Как только их проделывали бедные жнецы-землекопы!

Теперь муравьёв стало значительно меньше. Подавляющее большинство защитников муравейника выброшено наверх, перемешано с землёю, их дружные ряды расстроены. Но из глубоких ходов всё ещё прибывает подкрепление, и кое-кто, вцепившись в кожу, кусается своими мощными челюстями.

Вертикальные ходы, по которым из-под земли ползут муравьи, не одинаковы. Некоторые из них в разрезе правильно круглой формы, другие же овальные. Казалось бы, эта черта случайна и не имеет большого значения. На самом же деле не так. Овальные ходы — двухпутные дороги. По ним могут идти только два потока муравьёв, и три муравья сразу на одном уровне уже не способны разминуться. Круглые ходы более благоустроенные дороги. По ним может идти сразу четыре потока. Овальные ходы сделаны позже, и они не столь совершенны.

Наиболее старые вертикальные ходы покрыты твёрдым тёмным веществом. Это экскременты, которые используются как дорожный строительный материал. Стенка хода, смазанная экскрементами, становится очень прочной, как бы покрытой асфальтом.

Но где же находятся запасы, где тот урожай семян, который так заботливо собирался муравейником? Ведь не попусту же во все стороны проведены такие отличные дороги. Запасы муравейника находятся где-то глубже. Но как глубоко они спрятаны!

Один муравейник расположен на самом краю обрывистого берега речушки Копалысай, вытекающей из гор Анрахай в обширную пустыню Джусан-Дала. Здесь высота берега не более двух метров. Неужели вертикальные ходы опускаются ниже уровня поверхности ручья, ведь там почва должна быть пропитана водою. Вот где, пожалуй, удастся докопаться до конца муравейника и посмотреть его запасы.

Разрывать обрывистый берег нетрудно, землю не надо выбрасывать наверх и достаточно лишь сваливать её в сторону реки. Здесь в этом гнезде конус горизонтальных камер немного суживается и на глубине полутора метров начинает расширяться.

Давно кончился сухой слой почвы, и к лопате уже прилипает влажная земля. Вскоре земля становится совсем мокрая, а запасов всё нет, и горизонтальные камеры пустые: неужели муравейник ниже водоносного слоя? К чему это? Вот они, наконец, камеры, набитые разнообразнейшей снедью, очищенной от шелухи. Тут и зёрна пшеницы, принесённые с ближайшего посева, и семена лебеды, житника, и многих других растений. Все они устилают полы камер. Запасы пищи совсем не занимают специальных помещений, в которые имеют доступ лишь немногие. По зёрнам свободно и 6еспрепятственно ползает множество муравьёв.

Но самое интересное в том, что запасы зерна расположены в наиболее влажном слое земли, ниже его находится уже вода, а в ямку, сделанную лопатой, моментально набегает мутная жидкость. Кое-где вертикальные ходы спускаются в водоносный слой, как настоящие колодны заполнены водой и, возможно, были выкопаны, когда уровень воды в речке понижался и земля становилась сухой.

Все зёрна лежат на мокром полу и совершенно мокрые. Ну какой же заботливый хозяин будет держать свой урожаи в сырой кладовой? И самое необыкновенное — почему мокрые зёрна не прорастают?

Так вот как вы устроились, исконные жители жаркой пустыни! Вот как вы научились строить себе прохладные и влажные жилища и в них находить себе столь драгоценную воду, размачивая в ней свой чёрствый сухой хлеб. Кто бы об этом мог сразу догадаться! И тогда зарождается мысль, кажущаяся невероятной. Может быть, ходы муравьёв, живущих всюду в безводной пустыне, даже там, где и нет нигде ни ручьёв, ни колодцев, спускаются так глубоко, что тоже достигают уровня грунтовых вод пустыни! Какими-то неясными, загадочными путями муравьи определяют места, где под землёю есть вода, и только тут строят свои муравейники.

Вода! Каким желанным кажется это слово при долгих странствованиях в сухой пустыне. Сколько жизни связано с водою. Иногда маленький жалкий ручеёк где-нибудь среди жёлтых холмов пустыни, а какое оживление он вносит в окружающую местность! В зелёных травах, растущих по берегам ручья, слышится неумолкающий звон крыльев насекомых. На воду беспрестанно садятся самые разнообразные осы и жадно пьют её. А сколько тонконогих джейранов, стремительных сайгаков осторожно приближается к ручью, чтобы утолить жажду.

Пути человека в пустыне измеряются ручьями и колодцами. От колодца к колодцу гонит чабан колхозные стада с зимних пастбищ в пустыне на летние в высоких горах, идёт караван верблюдов, мчатся автомашины. Где ручьи и колодец — только гам возможен выпас скота. Но очень трудно находить воду в пустыне. Как узнать, по каким приметам определить на бескрайней и сухой земле, где скрыта живительная влага. У кого спросить совета. Есть ли такой могущественный знаток, который способен указать воду под землёю?

Трудно искать воду в пустыне. Очень часто она залегает глубоко, небольшими участками, «линзами», как их называют геологи. Происхождение этих линз, способ их образования непонятен, поэтому и приходится разбивать на квадраты местность и систематически бурить скважины — авось, покажется вода. Много сил и средств уходит на поиски воды.

Нельзя ли тогда искать воду по гнёздам муравьёв-жнецов. Как бы всё это было просто.

Раскопанный муравейник осторожно забрасывается землёю. Может быть, его жители, оставшиеся в живых, постепенно восстановят вертикальные ходы и горизонтальные камеры, нароют новые и наладят своё разрушенное жилище.

Мокрые семена, собранные в кладовых, складываются в стеклянные баночки и увозятся в лабораторию. Но что происходит в стеклянных баночках? Через несколько дней семена безудержно растут и выпускают длинные зелёные росточки.

Почему семена не проросли там, в муравейнике, во влажных камерах? Ведь они были давным давно собраны, и некоторые из них, как например, семена мятлика, пролежали значительно больше месяца. Только один ответ может быть на этот вопрос: муравьи выпускали какие-то вещества, которые парализовали прорастание семян. Вот почему в «складских» помещениях, на слое влажного зерна, готовом для потребления в пищу, бессменно находилось так много мессоров. Это были особые муравьи-парализаторы.

Но почему же сейчас произошло такое буйное прорастание семян?

Давно известно, что всякие яды действуют в больших дозах угнетающе, в малых — возбуждающе. Возможно, когда семена были освобождены от муравьёв-парализаторов, небольшие остатки яда подействовали стимулирующим образом на рост семян. Нельзя ли использовать это стимулирующее действие маленьких доз яда муравьёв нашим селекционерам, выводящим различные новые сорта растений?

Угасает лето. Короче дни. Солнце греет слабее. Холоднее становятся долгие ночи. Отпели свои песни многочисленные кобылки, но вечерами всё ещё заводят звонкие трели пустынные сверчки и кузнечики. Хорошо такими прохладными вечерами сидеть у ровного и жаркого костра из саксаула. В тишине застыли громадные барханы Тау-Кумов, только иногда свою рокочущую трель пустит козодой, чуть слышно зашуршит мягким крылом сычик.

Сегодня под вечер в межбарханном понижении, в песках, я встретил несколько гнёзд муравьёв-жнецов. Откуда бы здесь, где нет далеко вокруг никаких колодцев, взяться воде? Не попытаться ли устроить раскопку?

Чуть свет, пока готовится завтрак, мы копаем землю, от лопат во все стороны летит песок… Что там окажется вдруг!

Теперь у муравьёв-жнецов увеличилось число жителей: появились крылатые самцы и самки. Они беспомощны, трусливы, робки и, оказавшись на свету, стараются спрятаться в укромные местечки. Самки значительно крупнее самцов и кроме того у них имеются хорошо развитые челюсти. Ещё раньше мы встречали муравейники с крылатыми муравьями. И, как часто бывает, многое оказалось совсем не так, как написано в книгах. Муравейники жнеца воспитывали или только одних самок или только одних самцов. Таким путём устранялась возможность вредного для здоровья потомства внутрисемейного скрещивания. Только в немногих муравейниках воспитывались одновременно и самцы и самки.

Жители гнезда, которое мы раскапывали, оказываются интересными ещё в одном отношении. Муравьи-жнецы, обитатели пустыни, не все одинаковы. Они по-разному окрашены. Одни из них сплошного чёрного цвета, другие имеют тёмно-рыжую грудь. Не разные ли это виды? Возможно. Но изредка встречаются муравейники, в которых живут как чёрные, так и чёрно-рыжие муравьи. По-видимому, рабочие этих муравейников происходят от разных самок. Муравейник в Тау-Кумах имел не только чёрных и чёрно-рыжих, но и муравьёв смешанной окраски. Такое потомство могло получиться только от муравьёв-родителей разной окраски.

Наконец песок закончился. На глубине одного метра встречается слой слежавшегося гипса, и белые кристаллы его с трудом поддаются лопате. За слоем гипса ещё метр глубины, и на уровне камер с запасами зёрен под каблуками ботинок чавкает мокрая почва и, наконец, ура!… появляется вода… настоящая, хоть и чуть солоноватая вода!… Теперь нашей экспедиции незачем экономить воду.

Кто хочет умываться? Не жалейте, всем хватит вдоволь!

Мы выкладываем вырытую яму каряжистыми стволами саксаула, колодец готов и теперь будет служить человеку. Вскоре здесь в его стенках совьют гнёзда воробьи и обязательно появится утопленник — неосторожный скакун — мохноногий тушканчик. Потом к колодцу скотоводы протопчут дороги, о нём узнают топографы и нанесут на карту. А там появится какое-нибудь, как всегда, неожиданное степное название.

Теперь, путешествуя по пустыне, я присматриваюсь к муравейникам мессоров. И вот, оказывается, что не везде они живут, и в некоторых местах, где и почва неплоха и много трав с обильным урожаем, муравьёв нет. Никому не удавалось выкапывать в таких местах и колодцев.


Муравей-жнец

В обширной пустыне Джусаи-Дала недавно появились благоустроенные колодцы. Здесь отсутствие воды долгое время мешало освоению превосходных зимних пастбищ. Строят колодцы и сейчас. Случайно я натыкаюсь на один незаконченный колодец. Он прорыт в мощном слое лёсса а затем леска. Вода в нём находилась на глубине около тридцати метров ниже тонкого слоя ярко-красной глины, В сотне метров в стороне от колодца, на холмике гнезда муравьёв-мессоров, оказались красные комочки такой же, как и в колодце, глины. Муравьи тоже дорылись до такой глубины.

Кстати, это не столь уж тяжело и, возможно, тридцать метров глубины далеко не предел для жнецов.

В среднем течении реки Чу у отрогов Курдайского хребта, недалеко от колхоза «Трудовик», река подмыла глинистый берег и ушла далеко в сторону. Из сплошного светлого лёсса образовались почти вертикальные обрывы высотою около двадцати пяти метров. У основания обрывов в густых тростниках вьёёся узенькая проточка. На холмах, образующих обрыв, много гнёзд муравьёв-мессоров. Некоторые гнёзда подходят к самому обрыву. Не попробовать ли нам на самом краю обрыва разрыть муравейник? До самой воды не дорыться, она слишком глубоко, на уровне извилистой протоки. Но почему не попробовать забраться поглубже в землю. Ведь здесь сбрасывать землю можно сверху вниз, в сторону обрыва. А это неизмеримо легче, чем вытаскивать наверх.



С обрыва видна обширная зелёная долина реки Чу. За нею высится далёкий Киргизский Алатау. Снежные шапки его уже стали белыми — в горах выпал снег. Скоро снег опустится и на пустыню, Ветер гуляет по (долине и, ударяясь в обрывы, взмывает кверху. Здесь, на восходящих токах воздуха, неподвижно распластав крылья, реют пролётные коршуны, мелькают дикие сизые голуби. Над далёкою рекою Чу тянутся на юг утки и гуси.

По краю обрыва много гнёзд муравьёв. Все они занимаются заготовкой семян. В одном муравейнике что-то произошло, появились мертвецы, и их выносят из гнезда и сбрасывают вниз с обрыва.

Сейчас, осенью, когда так давно не было дождей и все подпочвенные воды давно истощены, уровень реки и маленькой проточки сильно понизился. Как добираются до воды мессоры? Там внизу выходят материнские породы и кое-где проглядывают в воде коричневые скалы. Ведь через них не пробьёшься.

А что, если около муравейников расставить чашечки с водою? И что происходит около некоторых из чашечек! Громадные скопища муравьёв толкутся у воды. Многие упали в неё и лежат там без движения, распластав в стороны ноги. Утоление жажды продолжается почти два дня, и кое-кто от неумеренного потребления воды теряет подвижность и остаётся лежать полумёртвым всю ночь и добрую часть дня. Потом наступает пробуждение и благополучное выздоровление.


Муравей-жнец

Но некоторые муравейники не проявляют никакого внимания к воде. Это, по-видимому, те, чьи ходы проникли глубоко, и запасы зерна расположены над самою водою. Совершенно равнодушны к воде и те муравьи, которые живут около протоки, у основания обрывов. Уж им, конечно, совсем нетрудно добраться до воды под землёю.

Трудно долбить ломом и киркою твёрдую, как камень, лёссовую почву. Падая вниз с обрыва, лёсс поднимает облако густой пыли, ветер бросает её в вырытый колодец и тогда нечем дышать и всё покрывается серым слоем. Несколько дней работы и вертикальная траншея пробита на глубину около десяти метров, а ходы всё ещё идут дальше и из них продолжают выскакивать потревоженные жители муравейника. Один раз я вижу муравья, растерянно несущего наверх мокрое семечко пустынного злака. На какой глубине лежало это мокрое семечко, где набралось живительной влаги? Как нам докопаться до мокрых кладовых, когда нет сил, руки в мозолях и давно уже пора возвращаться домой?

В одном месте под лёссовым обрывом я вижу небольшую пещеру. Когда-то тут была нора какого-нибудь грызуна. Потом волки, лисы, дикобразы незаметно расширили ее, почва обвалилась, и теперь в пещеру можно свободно, почти не нагибаясь, забраться человеку. Здесь на стенках шещеры я вижу, что в самом низу лёсс переслоен тоненькими прожилками мелкого щебня. Когда-то сильные потоки принесли его сюда и отложили на поверхности. Потом лёсс постепенно закрыл мелкий щебень и накопился над ним за многие тысячелетия громадной толщей.

А что, если посмотреть муравейники наверху обрыва, над самой пещерой? Ведь если вертикальные ходы проходят через эти тоненькие прожилки, красноватые мелкие кусочки должны оказаться на холмике мураньёв-жнецов.

Предположение оправдывается. Среди светлой земли муравьиного холмика кое-где краснеют маленькие кусочки щебня. От прослоек щебня до вершины холмов около двадцати пяти метров. В другую сторону, вниз, до уровня воды, ещё около пяти…

Наступает зима, снег закрывает пустыню, ветер сносит его в глубокие ложбины, солнце высушивает южные склоны холмов. В тёплые весенние дни муравьи-жнецы выходят на поверхность, пропалывают травы. хоронят умерших.

Пустыня покрывается зелёным ковром трав, расцвечивается цветами и звенит песнями жаворонков, всё население муравейников-жнецов высыпыпает наружу. Жители его в величайшем беспокойстве. Они расширяют двери муравейников. Вскоре из подземных отверстий один за другим выползают самцы и самки, забираются на вершинки кустиков, трав и, взмахнув чудесными прозрачными крыльями, поднимаются высоко и воздух, навсегда уносясь вдаль.


Муравей-жнец

Не зря зимовали крылатые самки в муравейниках, и сейчас, начиная свою самостоятельную жизнь ранней весною, им будет легче рыть ходы, пока в пустыне почва ещё влажна и в воде нет недостатка. Что ожидает путешественников? Как закончится их воздушный брачный полёт, где будет найдено место для будущего гнезда среди жаркой пустыни? А сколько окажется неудачников, которые никогда не найдут воду! Сколько труда уйдёт, прежде чем те, кому посчасливилось, построят настоящий большой муравейник с глубокими вертикальными ходами, подземными кладовыми и добротными запасами зерна над драгоценной и глубоко скрытой водою, настоящий большой муравейник, по которому в пустыне можно будет уверенно рыть колодец.


МУРАВЬИНЫЕ СОЛЯРИИ


Муравей-жнец

Весною в пустыне всё живое выползает на солнце. Те же, для кого вредны солнечные лучи, пристраиваются поближе к теплу, под широкими листиками трав, маленькими камешками. Наступает пора прогрева и у муравьёв.

Весною у муравьёв много хлопот. Нужно как можно скорее воспитать из личинок крылатых самок и самцов. Ведь им предстоят немаловажные дела: брачный полёт, а главное, поиски места для жилища и обоснование новых муравейников. Для этого необходимо много времени.

Некоторые виды муравьёв приспособились иначе к этому дефициту времени. Они воспитывают крылатых ещё с осени. Многочисленные самки и самцы зимуют в муравейниках и уже ранней весною способны покинуть родительский дом и начать самостоятельную жизнь. Но при этом обычае не каждый муравейник может выдержать ораву иждивенцев. Ведь всех их нужно прокормить.

Что творится под камнями в тёплые весенние дни! Будто в праздник, на улицу высыпает всё население муравейников под свою тёплую каменную крышу. Здесь целыми штабелями лежат аккуратно сложенные яички, личинки и куколки. Среди копошащейся массы муравьёв степенно расхаживают большие и грузные основательницы муравейника — бескрылые самки. Те муравьи, что заняты воспитанием тлей на подземных корнях растений, вытаскивают наверх самых толстых своих коровушек, которым вот-вот пора телиться. Сюда же приползают погреться разные прихлебатели муравьёв — мелкие жучки-ощупники, жуки-стафилины, клещики и многие другие, давно приспособившиеся жить за чужой счёт.

К вечеру, когда солнце склоняется к горизонту, смолкают жаворонки, красные тюльпаны складывают лепестки в горсточку, а в воздухе холодеет, камень всё ещё хранит животворную теплоту весеннего солнца. Но и он скоро остывает, и рано утром, когда сизый иней опустится на землю, прикоснитесь к камню: он холоден как лёд. Вот почему на ночь всё население муравейника со степенными самками, яичками, личинками, куколками, тлями и приживальщиками-захребетниками — все убираются глубоко под землю в самые нижние этажи жилища.

А как же обходятся те, у кого нет такой каменной крыши? Ведь немало муравейников устроены просто в земле и не имеют над собою никакого прикрытия. Тут приходится и строить плоские камеры — детские — под самой поверхностью земли, поближе к теплу. В земляных камерах не так тепло, как под камнем, ведь земля нагревается медленнее, тем более, что крышу приходится устраивать потолще, попрочнее.

Там, где весною растёт трава, приходится ещё труднее. Прикрытая растениями земля нагревается медленно. Но и в этой обстановке нашлись изобретатели, и ловчее всех оказался юркий чёрный муравей. Прогревочные камеры он умудряется строить самым оригинальным способом. Но эти прогревочные камеры обязаны своим существованием только утренним росам и инею, когда мелкие бисеринки воды садятся на землю, повисают на листиках, цветах пустыни и унизывают каждую паутинку. Видел ли кто росистое утро пустыни? Как только восходит солице, повернитесь к нему лицом: вся пустыня горит огнями маков. Повернитесь в другую сторону на запад, и всё заискрится от капелек росы, переливающихся радужными тонами. В безводной пустыне роса поит многих её обитателей. Но чуть потеплело, раскрылись цветы, запели жаворонки, бисеринки с радужными отблесками потухают, вся влага растворяется в сухом воздухе пустыни, и он струится кверху, к горячему солнцу, отражаясь всюду по горизонту озёрами-миражами.

Весною в гнёздах юркого чёрного муравья происходит оживлённое строительство. Один за другим вереницею поспешно мчатся наверх чёрные труженики, и каждый в челюстях несёт комочек земли. Выскочит наверх, бросит ношу и опять исчезнет под землю. И так без передышки весь день с утра до вечера. Вскоре над входом в муравейник, обычно у основания густого кустика серой полыни, вырастает земляной холмик.

Что это? Наверно, обычное строительство подземных галерей и выброс наружу строительного материала. Нет, не совсем так! Одновременно с расширением подземных галерей происходит строительство прогревочных камер.

Наступает вечер. Работа прекращается. В холодную ночь муравейник погружается в сон. Утром на земляной холмик падает роса, и его поверхность становится чуточку влажной. А когда поднимается солнце и высушивает холмик, сверху на нём образуется корочка подсохшей земли и крыша прогревочной камеры готова. Тогда снова выскакивают из-под земли юркие муравьи и опять начинают насыпать сверху землю на вновь образовавшуюся крышу. Так в несколько дней образуется многоэтажный дом, поддерживаемый множеством колонн из стеблей полыни, и в самых верхних и тёплых этажах прогреваются яички, личинки и куколки.

Попробуйте разломать несколько таких многоэтажных домов. Сколько там поналожено яичек, личинок и куколок! Только не стоит слишком усердствовать. Уж очень жаль разрушать постройку, с таким трудом возведённую маленькими строителями.


Муравей-жнец

ПОХОДНЫЙ ШЕЛКОПРЯД


Этих бабочек называют шелкопрядами за то, что гусеницы, собираясь окуклиться, плетут шелковистый кокон. А слово «походный» прибавляют, желая подчеркпуть, что, кроме того, гусеницы всегда передвигаются друг за другом колоннами, как в настоящем военном походе.

В Советском Союзе известны дубовый и сосновый походные шелкопряды. Название их говорит, на каких растениях гусеницы питаются. Оба шелкопряда — типичные жители леса. Никто ещё не знает, что есть походный шелкопряд и в пустыне, где нет никаких деревьев.


Муравей-жнец

Пустынных шелкопрядов я нашёл не сразу. Всё началось с загадки. Это было и начале лета, на холмах пустынного хребта Анрахай, среди невысоких холмов, поросших низенькой и пахучей серой полынью. Красное и большое солнце садилось в дымке за горизонт, раскалённая почва ещё пылала жаром, но уже чувстновалась лёгкая прохлада, и в воздухе стали появляться терпеливо ожидавшие спасительной ночи разные насекомые. Косые лучи солнца отражались от чего-то красными зигзагами, причудливо извилистыми и странными.

Не будь заходящего солнца я, возможно, не обратил бы на полосы внимания и прошёл мимо. Извилистые полосы были очень красивы и представляли собою густые ленты из тончайших паутинных нитей. Они то шли широким потоком, то разбивались на несколько мелких рукавов и снова соединялись вместе. Иногда от широкой ленты в сторону отходил тупой отросток. Местами, где прошли дикие бараны-архары, лента прерывалась следами животных.

Кто сделал такие ленты, я не знал, но хорошо их запомнил и в следующую же весну поспешил на пустынные холмы хребта Анрахая, поросшие душистой серой полынью. Весна была в полном разгаре, но красные тюльпаны и маки уже отцветали. На смену им пришли другие цветы.

Мне не пришлось долго заниматься поисками. На серые полосы паутинных дорожек я натолкнулся очень быстро. Они почти всегда начинались с какого-нибудь небольшого кустика. Здесь, оказывается, произошло пробуждение гусеничек, выход их из яичек и первые солнечные ванны. Гусенички, а их было по двести-пятьсот штук, всё потомство одной бабочки-матери, родные братья и сёстры, тут же питались на кусте и линяли. Многочисленные серые сморщенные шкурки с блестящими чехлами головок были раскиданы по паутинной ткани.

Отсюда же, с этого кустика, гусеницы отправлялись в своё первое путешествие по пустыне, плотной колонной, как самые настоящие походные шелкопряды. Вначале пускались в путь наиболее смелые и крепкие, за ними следовали все остальные. Каждая гусеница тянула за собою паутинную ниточку, и от множества нитей получалась превосходная гладкая шёлковая дорожка.

На пути гусенички объедали листочки серой полыни, охотно обгладывали и другие самые разнообразные растения. Движение колонны не было быстрым. Проделав за один-два дня несколько метров пути, гусенички сбивались в кучу и собирались вместе одним тесным клубком. Гусенички быстро росли, старая и неподатливая одежда становилась тесной, и наступала пора линьки. В большом тесном скоплении, по каким-то причинам, это было делать выгоднее, чем в пешем строю.

Здесь в скопище не все благополучно заканчивали облачение в новые наряды. Кое-кто из больных погибал, оставаясь висеть жалким комочком. Некоторые же почему-то не успели перелинять, не могли поэтому отправиться вместе со всеми, безнадёжно отстали и торчали здесь же, жалкие, вялые и беспомощные. Одиночество оказывалось губительным для гусеничек пустынного походного шелкопряда.

Там, где кончалась широкая паутинная лента, по которой мы проследили место рождения гусеничек, походы и остановки для линьки, располагалось и всё их многочисленное общество. Теперь в разгаре весны гусенички сильно подросли, были каждая не менее пяти-шести сантиметров длины, в элегантном бархатном одеянии пепельно-голубого, как серая полынь, цвета со светлыми поперечными полосками. Вдоль спины гусениц тянулись яркие узкие оранжевые ленточки, по самой же средине между ними на спине находилась самая красивая нежно-голубая полоса.

Скопище гусеничек вытянулось в длину около двух метров и издалека напоминало собою толстую змею. Периодически лента стягивалась и комок: происходила небольшая остановка на вкусном кустике молочая. Вскоре от кустика молочая оставался жалкий скелет, колонна выстраивалась вновь и ползла дальше, оставляя позади шёлковую дорожку.

Иногда кое-кто сбивался с пути и начинал прокладывать боковую дорожку, а у колонны появлялся вырост. Отъединившиеся в сторону гусоницы вскоре обнаруживали разрыв с главной компанией и, повернув обратно, догоняли ушедших вперёд.

Движением колонны управляло два основных правила, их строго придерживались все члены большой семьи: первое правило — обязательно двигайся вперёд и прокладывай путь, если только кто-либо идёт сзади и слегка подталкивает; второй закон — непременно следуй за кем-нибудь, если сам не делаешь новую дорогу.

Если гусеница, идущая впереди колонны, ушла слишком далеко или же уклонилась в сторону от общего потока и её никто сзади не подталкивал, она вскоре же поворачивала обратно и присоединялась к остальным. Если гусеница отставала от всех, ей не за кем было идти по пятам, она старалась всеми силами догнать ушедших вперёд.

Без соблюдения этих правил движение колонны казалось немыслимым, так как всякое нарушение устава похода привело бы к большой сумятице. Был строг и распорядок дня походного шелкопряда.

Весь день происходило движение колонны, еда по пути, или небольшие привалы на лакомых растениях. К вечеру колонна сбивалась в кучу на каком-нибудь кустике, и гусеницы, поникнув книзу головами, погружались в сон. Утром, как только тёплые лучи солнца падали на сонное сборище, происходило дружное пробуждение, и поход начинался сызнова.

Походный пустынный шелкопряд не особенно многочислен в полынной пустыне. Но местами его немало, а серые дорожки протянуты во всех направлениях. Иногда случайно пути разных колонн совпадают. Тогда происходит объединение и шествие гусениц принимает внушительные размеры и издалека становится похожим на большую змею-удава.

В тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году в предгорьях хребта Ллтынь-Эмель возникла паника среди работавших в поле колхозников. Один из них увидел в поле громадную змею. Испуг был так велик, что никто не решился пойти посмотреть на место, где было встречено совершенно необычное для здешних мест пресмыкающееся. Возможно, за змею была принята одна или несколько объединившихся семей походного пустынного шелкопряда.

Со змеями нередко путают личинок грибного комарика, так называемого «ратного» червя. Они обладают странной способностью иногда собираться в большие, до десятка метров, колонны. Но в Средней Азии и в Казахстане этот комарик не обнаружен.

Окраска гусениц, если не считать узенькой яркой красной полосы, в общем, подходит под тон окружающей растительности. Но, по-видимомому, гусеницы походного пустынного шелкопряда несъедобны, и я никогда не видел, чтобы кто-либо истреблял их. Этим и объясняется, что живут гусеницы большими скоплениями совершенно открыто и не маскируясь.

Но попробуйте побеспокоить колонну шелкопрядов. Гусеницы высоко поднимут переднюю часть туловища и начнут дружно размахивать ею в разные стороны. В это время, из-за множества мелькающих в воздухе блестящих головок, всё скопление представляет собой оригинальное и внушительное зрелище. Оно способно смутить своим необычным видом всякого, кто только попытается напасть на гусениц.

К началу лета, когда подгорает растительность, приходит конец дружной жизни многочисленного общества, и гусеницы расползаются в разные стороны. В это время они сильно подрастают и достигают длины семи-восьми сантиметров. В них уже не узнать тех крошечных малюток, которые впервые собрались па кустике полыни, выйдя весною из яичек. Взрослые гусеницы недолго ведут одиночный образ жизни. Вскоре же они находят укромные местечки, чаще всего где-нибудь у основания кустиков, и тут свивают себе светло-жёлтые кокончики, прикрепляя их к окружающим предметам. Внутри кокончика гусеницы окукливаются.

Стадия куколки походного пустынного шелкопряда недолговременна. Через десяток дней из куколки начинают выползать различные паразиты. Раньше всех выбираются белые мясистые безголовые личинки. Они закапываются в землю и покрываются коричневой оболочкой, напоминающей округлый бочонок. Это личинки волосатой мухи-тахины.

Из других коконов за тахинами, прогрызая небольшие отверстия в шёлковой оболочке коконов, выходят тонкие, стройные, с длинным яйцекладом наездники. Ещё через некоторое время концы коконов, уцелевших от тахин и наездников, оказываются слегка продырявленными, и из них вылетают небольшие светлые бабочки с жёлтыми пятнами и полосками.

Тёмной южной ночью бабочки взмывают в воздух и носятся над пустыней в стремительном брачном полёте. Вскоре самки откладывают яички у самого основания кустиков полыни и погибают. В многочислепных яичках теплится жизнь, маленькие гусенички, свернувшись комочком, под блестящей оболочкой проводят недвижимо остаток лета и долгую зиму.

Ранней весной гусенички пробуждаются, собираются вместе на общей паутинке и начинают вести совместную походную жизнь, такую же, как вели её их предки.


СТРАННОЕ КОЛЕЧКО


Муравей-жнец

Взяв ружьё, бинокль и фотоаппарат, я отправился осматривать ущелье Караспэ. Всего лишь несколько десятков метров текла по ущелью вода и, неожиданно появившись из-под камней, так же внезапно исчезла. Дальше ущелье было безводным, но вдоль сухого русла росли кустарники, зеленела трава. По-видимому, ручей проходил под камнями недалеко от поверхности земли.

Склоны гор поросли редкими кустиками небольшого кустарника-боялыша, который в таком изобилии растёт в каменистой пустыне Бетпакдала. Кое-где виднелись кустики эфедры с похожими на хвою тёмно-зелёными стеблями. Другой вид эфедры рос маленькой приземистой травкой, скудно одевая те участки склонов гор, где камень был едва прикрыт почвой. Местами в расщелинах скал, иногда на большой высоте, виднелись одинокие деревца железного дерева. Древесина этой породы обладает замечательной прочностью на изгиб, а плотные листья жароустойчивы. В долине ущелья кое-где виднелась таволга и между ней прямые как столбики бордово-красные грибы. Вылезает такой гриб упрямо и настойчиво и, если на его пути окажется камень, то сдвинет его в сторону. Через два-три дня гриб уже чёрный. Тогда попробуйте наступить на него ногой: большое облако тёмной пыли окутает вас с ног до головы.

Хотя ночи ещё по-весеннему были прохладны, днём уже основательно грело солнце, пробуждая многообразный мир насекомых. Всюду летали многочисленные мухи, грациозно парили в воздухе изящные стрекозы, высматривая добычу, ползали жуки-чернотелки и много других насекомых.

У большого камня с плоской поверхностью, лежавшего на дне ущелья, раздался странный звук, сильно напоминающий вой сирены. Среди царившей тишины этот звук невольно привлёк внимание. Начинаясь с низкого тона и постепенно переходя на высокий, он тянулся некоторое время, пока но прорывался внезапно, чтобы повториться вновь. Сходство с сиреной казалось столь большим, что можно было поддаться самообману, если бы не суровое молчание диких скал совершенно безводного ущелья пустынных гор, девственная, не тронутая человеком природа и ошущение, что этот загадочный и негромкий звук доносится не издалека, а поблизости, где-то здесь, совсем рядом, у большого плоского камня, среди невысоких густых кустиков тавологи и эфедры.

«Что бы это могло быть?» — раздумывал я, с напряжением осматриваясь вокруг, и вдруг над поверхностью плоского камня увидал странное, быстро вертящееся по горизонтали колечко, от которого как будто исходил звук сирены. Продолжая стремительно вертеться, колечко медленно перемещалось в разные стороны и немного придвинулось ко мне. В это мгновение за камнем что-то громко зашуршало, зашевелились кусты таволги, и на щебнистый косогор выскочили две небольшие курочки с красными ногами и красным клювом. Вытянув шеи и оглядываясь на человека, курочки быстро побежали в гору, ловко перепрыгивая с камня на камень.

Как часто бывает с натренированным охотником, ружьё само вскинулось к плечу, пальцы успели взвести курок, и глубокая тишина разрвалась грохотом. За выстрелом от громадной скалы загрохотало эхо, этот звук повторил ближайший отщелок, и пошло шуметь всё ущелье. Тут из-за камня с треском крыльев стали взлетать притаившиеся курочки, а с косогора по щебню, трепеща и роняя перья, катилась вниз смертельно раненная птица. Добыча была очень кстати, уж очень интересно узнать, какими насекомыми питается кеклик.

Со своеобразным клёкотом курочки разлетелись во все стороны, далеко расселись по скалам, а когда всё стихло, начали перекликаться звонкими голосами. Стая птиц тихо паслась среди кустарников, выкапывая из-под земли любимую еду — луковицы растений и склёвывая насекомых и, заслышав шаги человека, затаилась. И, если бы не вынужденная остановка, птицы так и пропустили бы мимо ничего не подозревающего охотника.

Убитая птица оказалась самцом горной куропатки — кеклика.

Постепенно кеклики успокоились, и в ущелье снова стало тихо. Не слышалось больше и звука сирены, а на плоском камне пусто. Впрочем, и центре камня сидела большая волосатая и рыжая муха-тахина, личинки которой часто развиваются в гусеницах бабочек и многих других насекомых. Под тоненькой веточкой, склонившейся над камнем, примостился маленький зелёный богомол и кого-то напряжённо высматривал, а немного поодаль, близко друг от друга, расположились две небольшие чёрные и блестящие мухи с ярко-белыми отметинами на груди и беспрестанно шевелили прозрачными крылышками.

Внезапно одна из мух закружилась в воздухе, за ней помчалась вторая, появился низкий звук сирены, ещё быстрее закружились мухи, их очертания исчезли, и над поверхностью камня поплыло, медленно перемещаясь в разные стороны, белесоватое колечко… Это был брачный полёт.

Как жаль, что не было со мною сачка! Бежать за ним обратно? Но бивак далеко, а за это время чудесные мухи могут улететь. Попытаться поймать шапкой? Но колечко увернулось в сторону, распалось, и мухи одна за другой перелетели к другому камню.

Становилось ясным: таком стремительный полёт был возможен только над свободной поверхностью, так как среди ветвей кустарников или даже сухих травинок изумительные летуны могли насмерть разбиться. На втором камне попытка тоже оказалась неудачной, а потревоженные мухи улетели.

С тех пор уже больше никогда не встречалось белесоватое колечко и не приходилось слышать песни, похожей на звук сирены. И виртуозные пилоты остались неизвестными.


БЕЛОГОЛОВАЯ НЕМЕСТРИНИДА


Муравей-жнец

Глубокое ущелье Каниды протянулось с востока на запад. Вверху ущелья видны скалы и снега, а далеко внизу - широкая долинана со зреющими хлебами. Шумный ручей, бегущий по дну ущелья, разделяет два мира, лесной, занявший «сивера», и степной — «солнцепечный». Так близко друг от друга, а совсем разные там цветы, травы, птимцы и насекомые.

Степной склон спускается вниз крутыми хребтиками. И здесь тоже не всё одинаково, а самая вершина хребтика будто граница между двумя различными странами. Один склон вроде как бы кусочек почти пустыни, затерявшейся в горах Тянь-Шаня, с серой полынью терпкой и душистой, другой — как настоящая степь, разнотравная, пышная, с серебристыми ковылями. Наблюдать насекомых легче там, где растёт полынь и земля плохо прикрыта травами.

Среди полыни голубеют кисти цветов змееголовика. Их венчики, похожие на глубокие кувшинчики, свесились вниз и сразу видно, что не для всякого насекомого там в самой глубине припрятан сладкий нектар. Вход в цветок начинается маленькой посадочной площадкой, прикрытой небольшой крышей. Всё это выглядит очень удобно и будто само по себе приглашает: «Пожалуйста, присаживайтесь, дорогие гости!». За узким входом в кувшинчик располагается просторное помещение и сверху, с потолка его, как изящная люстра, свешивается пестик и четыре приросших к стенке пыльника. Отсюда идёт ход через узкий коридор в богатую кладовую.

Среди голубых цветов змееголовика звучит оркестр звенящих крыльев мух-неместринид. Эти мухи совсем не такие, как все остальные. Плотное тело их имеет форму дирижабля и покрыто густыми волосками. Большие глаза венчают голову, а длинный, как острая рапира, хоботок направлен вперёд. Крылья мух маленькие, узенькие и прикреплены как-то к самой середине тела. Неместриниды — особое семейство с немногими представителями.

Песни крыльев неместринид различны. Вот поёт самая крупная, серая и мохнатая. Тоном повыше ей вторит другая, поменьше, вся золотистая, как огонёк. Но чаще всех слышатся песни белоголовой неместриниды. Яркое серебристо-белое пятно на лбу, отороченное тёмным, хорошо отличает эту муху от других. Тело белоголовой неместриниды овальное, обтекаемой формы, как торпедка, всё нежно бархатистое, в густых сероватых поблёскивающих волосках. Она подолгу висит в воздухе на одном месте, чуть сдвинется в сторону, опустится вниз, подскочит кверху или боком, боком, будто маленькими скачками, постепенно приблизится к голубому цветку. Это не обыденный полёт, а скорее плавное путешествие в воздухе. Называется такой полёт стоячим. Он гораздо труднее обычного и требует особенно быстрой работы крыльев. И крылья неместриниды как будто пропеллеры. Они узки и очень малы, эти замечательные крылья.

Белоголовые неместриниды перелетают от цветка к цветку, и звонкие песни их крыльев несутся со всех сторон. Часто песня слышится где-то рядом и, прислушиваясь к ней, не сразу отыщешь повисшее в воздухе насекомое. Один за другим обследует неместринида цветы, останавливаясь в воздухе и едва прикасаясь к венчику хоботком. Что-то долго она выбирает подходящий цветок: уж не всюду ли выпит нектар и пусты кладовые? Но вот, наверное, из кувшинчика доносится аромат, песня крыльев повышается на одну ноту. Маленький бросок вперёд, ноги прикоснулись к посадочмой площадке, и мохнатое тельце исчезает в просторной зале, а длинный хоботок уже проник в узкий коридор и поспешно черпает запасы кладовой. Только змееголовик заставил неместриниду прекратить полёт. Открытые цветы она обычно посещает на лету, с воздуха опускает хоботок и пьёт нектар, ни на минуту не присаживаясь.

Теперь белоголовая неместринида сыта и напилась до отвала. Она висит в воздухе уже не перед цветком, а просто так и ещё громче запевает свою песню. Я навожу на неё лупу медленно и постепенно, чтобы не спугнуть. Длинный хоботок поднят кверху, и всё тело за ним находится в небольшом наклоне. Для чего это? Быть может, тут важна подъёмная сила встречного тока воздуха? Но для стоячего полёта неместриниды в этом нет необходимости и такое положение просто удобно для посещения цветов. Ведь они наклонены к земле и залететь в них можно только снизу вверх.

До чего изумительно сходство неместриниды с маленькой тропической птичкой — колибри! Такое же тело, длинный, загнутый по форме узкого коридора-кладовой цветка хоботок-клюв, маленькие узкие крылья и изумительно быстрые взмахи ими. Совпадение формы тела неслучайно. Ведь и колибри питается нектаром цветов и долгое время проводит в стоячем полёте.

У белоголовой неместриниды как-то очень странно по бокам тела вытянуты в стороны задние ноги. В этом тоже кроется какой-то секрет аэродинамики полёта. Вот бы разглядеть остальные ноги. Их сверху не видно, они, наверное, согнуты и тесно прижаты к телу. Надо бы подлезть как-то снизу к висящей в воздухе неместриниде и посмотреть детальнее. Но большие тёмные коричневые глаза поворачиваются в мою сторону, сверкает серебряный лоб, песня крыльев сразу становится другою, переходит на низкие ноты, муха уносится в сторону, исчезает с глаз, и только звон остаётся в ушах и будто звучит где-то совсем рядом. Но это уже другая неместринида повисла в воздухе и вот забавно присела на травинку, но не перестала петь крыльями. Зачем же неместриниде попусту тратить силы?

Не попытаться ли по звуку измерить количество взмахов крыльев в секунду. Задача это сложная, но её можно разрешить при помощи совсем простого приёма. В полевой сумке у меня есть кусочек тонкой стаьной ленты от карманной рулетки. Я зажимаю один конец её пинцетом и оттягивая другой, заставляю звучать. Сантиметр ленты звучит слишком низко, на девяти миллиметрах звук уже близко, а на восьми миллиметрах совсем как пенье крыльев. Потом по звучанию отрезка стальной ленты можно узнать быстроту взмахов крыла в секунду. По старому опыту я знаю, что тут будет не менее трёхсот взмахов в одну секунду. Неместринида не одна в этом искусстве. Пчела делает около двухсот пятидесяти взмахов в секунду, а комар почти в два раза больше. Каковы же мышцы, что способны к такому быстрому сокращению! Организм позвоночных животных не имеет подобных мышц.

Пока я сравниваю песню крыльев неместриниды со звучанием стальной ленты, открывается и маленький секрет сидящей на былинке мухи. К ней подлетает другая неместринида, такая же по окраске, только чуть меньше и более мохнатая. Это самец. Песня неместриниды, сидевшей на травинке, оказывается, была призывом. Потом неместринида-самка перестаёт обращать внимание на цветы и начинает шнырять между травинками, повисает над каким-то отверстием и делает броски в его сторону. Это сопровождается уже совсем другие тоном.

Отверстие, наконец, оставлено, и неместринида уже висит над какой-то ямочкой, потом ещё долго и настойчиво чего-то ищет над поверхностью земли. У неместринид ещё не известен секрет развития. Предполагается, что самки откладывают яички в кубышки саранчовых. Если личинки неместринид уничтожают кладки саранчовых, то этим приносят большую пользу. Ведь саранчовые большие вредители. Сомнений быть не может. Наша белоголовая неместринида принялась за ответственное дело устройства потомства и ищет кладку яиц, наверное, кобылочки. Бот почему самка теперь не обращает внимания на цветы и так настойчиво летает над землёй! Пожелаем ей в этом удачи!


ЧАЕПИТИЕ


В пустыне уже в мае бывают жаркие дни, когда всё живое прячется в спасительную тень. В такую жару горячий чай хорошо утоляет жажду и, вызывая испарину, охлаждает тело. Наши запасы воды иссякли, дел предстояло ещё много, каждая кружка воды была на учёте, поэтому горячий чай казался роскошью. И вот тут у нас объявились неожиданные гости: маленькие комарики-галлицы, личинки которых вызывают различные наросты на растениях. Покружившись над кружкой, они усаживались на край и жадно пили сладкую воду. Их тоненькие и длинные узловатые усики с нежными завитками волосков трепетали в воздухе, как бы пытаясь уловить различные запахи, а иногда одна из длинных ног быстро вздрагивала*.


*На последних сегментах ног некоторых длинноусых двукрылых расположены своеобразные обонятельные органы. Вздрагивание ногами способствует лучшему «обнюхиванию» воздуха.


Так и пили мы воду вместе с галлицами.

Это «чаепитие» напомнило одну из давних экскурсий в Казахстане, которая была проведена ещё на велосипеде. Загрузив багажник спальным мешком, пологом, водою в резиновой грелке и продуктами, я тронулся в путь, намереваясь добраться в тот же день до озера Сор-Булак. Судя по карте, до него было около пятидесяти километров. Пустыня оказалась безлюдной, дорог множество, и каждый развилок вызывал смятение и раздумье. Больше доверяя компасу, я продолжал путешешествие.

Через несколько часов пути далеко на горизонте появилось странное снежно-белое зарево. Свернув с дороги, я пошёл целиною по направлению к нему, лавируя между кустиками терескена и верблюжьей колючки.

Через час пути открылась обширная впадина километров десять в диаметре, искрившаяся белой солью. Кое-где по ней разгуливали лёгкие смерчи, поднимая в воздухе тончайшую белую пыль. Эту впадину перемыла казавшаяся на белом фоне чёрной узенькая полоска воды, окаймлённая реденькими тростниками.


Муравей-жнец

Ручей был солёным. Но вблизи от его начала виднелось маленькое болотце, в центре которого из-под земли выбивались струйки воды, почти пресной и более или менее сносного вкуса. Здесь, у этого источника, и было решено остановиться.

Обширная площадь жидковатой грязи Сор-Булак, прикрытая белым налётом, кое-где сверкала длинными причудливыми кристаллами соли. Полнейшее безлюдие и тишина производили своеобразное впечатление.

Было очевидно, что весною эта впадина заливалась водою и становилась настоящим озером, но вскоре с наступлением жарких дней быстро высыхала.

Здесь оказалось довольно много разнообразных насекомых, особенно тех, которые приспособились к жизни на солянках, окружавших полосой с краёв всё озеро. Пресное болотце, судя по следам, посещалось многими жителями пустыни. Тут были отпечатки лап и барсука, и лисицы, и даже нескольких волков. Но пить воду сырой было невозможно: она сильно пахла сероводородом. По опыту я знал, что привкус этого газа легко исчезает при кипячении.

Остаток дня прошёл незаметно. По берегам озера среди солянок оказалось множество нор тарантулов, которыми я тогда особенно интересовался.

Наступил вечер. В воздухе довольно высоко над землёй стали быстро проноситься какие-то бабочки. Так же, как и многие жители пустыни, они приспособились преодолевать большие пространства. Было только странно, что эти бабочки при полном безветрии все летели безостановочно в одном направлении, приблизительно на запад. Ни одной из них поймать не удалось, а тайна переселения осталась неразгаданной. Массовые перелёты бабочек хорошо изучены в некоторых странах. Нередко бабочки летят осенью на юг, где зимуют, и весной, подобно птицам, возвращаются на северную родину. Но о бабочках пустыни, совершающих перекочёвки, никто ничкго не знал.

Потом стали раздаваться лёгкие пощёлкивания о брезентовый верх спального мешка: что-то падало сверху подобно дождю. Вот падения стало учащаться и вокруг на земле закопошились маленькие жужелицы-омары. Жуки, видимо, летели на большой высоте и падали как-то странно, почти отвесно вниз.

Дождь из жужелиц продолжался недолго и вскоре прекратился. Вероятно, так же происходило массовое переселение жуков, рой которых, пролетая над пустыней, внезапно снизился. Но подобные вещи совершенно неизвестны для жужелиц, не проявляющих никаких наклонностей ко всякого рода скопищам и, по меньшей мере, к массовым переселениям.

Ещё больше сгустились сумерки. Начала гаснуть вечерняя зорька, и, как бывает на юге летом в пустыне, стала быстро наступать ночь, и зажглись яркие звёзды. Теперь, когда день закончен, пора кипятить чай и вдоволь напиться после жаркого дня и тяжёлого путешествия.

Топлива здесь было мало. Тем не менее из мелких палочек, сухих стеблей вскоре был разложен маленький костёр, и над ним уже грелся котелок с водою. Стояла удивительная тишина: было слышно тиканье ысов в кармане и биение крови в висках. Иногда раздавалось гудение, отдалённо напоминающее звук мотора самолёта. Потом гудение стало громче, вот совсем рядом, мимо пролетело что-то большое, чёрное, а у костра шлёпнулся грузный и самый крупный из наших жуков-навозников — гамалокопр, бронированный красавец, с широкими передними ногами-лопатами, лакированно-чёрным костюмом, отражавшим потухающую зорьку. Вслед за ним второй жук, покружившись в воздухе, ударился прямо в костёр, разбросав его маленькое пламя… Третий стукнулся о дужку котелка и свалился в воду. И ещё полетели громадные навозники, воздух наполнился жужжанием, и высохшая трава пустыни шелестела от множества жуков. О чае не приходилось думать: костёр был разбросан, а красавцы-навозники ползли, летели со всех сторон, обжигали свои чудесные пластинчатые усики. Чаепитие не состоялось.

Попив тепловатой, пахнущей сероводородом воды, пришлось залезать в спальный мешок. Лёт жуков постепенно затих, а многие из тех, кто мешал кипятить чай, расползлись или улетели.


Муравей-жнец

Ночью с холмов раздался заунывный и долгий вой волков. Хищники были явно недовольны человеком, занявшим место водопоя.

На озере я провёл ещё один день. Но в следующий вечер такого дружного полёта больших навозников уже не было, и на этот раз жуки не мешали кипятить чай. Бабочки совсем не летали, не падали сверху жужелицы-омары, и вечер казался обыденным.

Видимо, развитие и жизнь больших навозников, а также жужелиц-омаров были таковы, что все оказалось готовым к брачному полёту почти в один и тот же день. А это немаловажное обстоятельство: попробуйте в громадной пустыне встретиться друг с другом!


СТРУННАЯ СЕРЕНАДА


Муравей-жнец

Ко мне часто заглядывал сосед Константин Евстратьевич — старичок, учитель иностранных языков и латыни, большой любитель музыки. У проигрывателя с долгоиграющими пластинками мы провели с ним немало часов. Вначале посещения его были случайными, потом они приобрели порядок некоторой закономерности, и в определённые дни недели, вечером устраиваюсь что-то вроде концерта по заранее составленной программе.

Сегодня, в воскресенье, мы всей семьёй выехали за город, побывали на просторах Курдайского перевала и задержались в одном распадке, натолкнувшись на скопление цикад. Это был весьма распространённый в средней Азии вид Cicadatra querula, который по какой-то причине встречался преимущественно очагами.

Цикады были крупные, более трёх сантиметров длины. Внешности примечательной: большие серые глаза на низкой голове, мощная коричневая широкая грудь, охристо-серое брюшко и сизые цепки ног. На прозрачных крыльях цикад виднелись чёрные полоски и пятнышки.

Личинки цикад, беловатые, с красно-коричневыми кольцами сегментов тела, производили странное впечатление своими передними ногами, похожими на клещи. Они жили в земле, копались там в плотной сухой почве пустыни, поедая корешки встречающихся по пути растений, росли долго и постепенно, пока не приходило время выходить на поверхность к земли. Это обычно происходило почти одновременно, в разгар жаркого лета. В такое время в местах, где обитали цикады, можно было видеть круглые многочисленные норки, прорытые выползавшими на поверхность земли личинками, и нередко застать и самих личинок.

Оказавшись на поверхности, личинки некоторое время отдыхали, затем у них лопались шкурки на голове, груди, и в образовавшуюся щель показывались взрослые насекомые, крепкие, коренастые, с мощными крыльями.

Забравшись на высокие травы или кустики, цикады собирались большим обществом и начинали распевать свои шумные песни. Были эти песни такие громкие и трескучие, что невольно хотелось отойти подальше от этих безыскусных оркестрантов.

Встреча с большим обществом цикад удавалась не каждый год, и нельзя было упускать возможность понаблюдать за тем, как из почвы выбираются личинки, как из них выходят взрослые насекомые, как они собираются вместе и затевают свои безобразно шумные песни. Образ жизни наших среднеазиатских цикад совсем почти не изучен. А, между тем, они, видимо, роясь под землёю, приносят немало вреда растениям пастбищ, уничтожая их корни.

Цикады не были пугливыми и разрешали осторожно подойти прямо вплотную и направить на себя лупу. Очень любопытно было смотреть на вибрирующие покрышки звукового аппарата самцов. Самки цикад были немы и, в противоположность своим супругам, петь не умели. Звуковой аппарат цикад очень интересный, и вскрыв цикаду иголкой, можно было без особого труда рассмотреть все его подробности. Снизу брюшка, под большими белыми крышками находится полость. В ней располагались хорошо заметные барабанная перепонка и звуковая мембрана. Звуковая мембрана очень эластична, слегка выпукла и покрыта хитиновыми рубчиками. К ней присоединена мощная мышца, при частом сокращении которой мембрана колеблется и звучит. Звук усиливается резонатором — полостью в брюшке, заполненной воздухом. Эта полость настолько большая, что занимает почти всё брюшко самца.

Наблюдая за цикадами, мы задержались в поле и прибыли в город позже времени, условленного с Константином Евстратьевичем для домашнего концерта. Сегодня на очереди была «Струнная серенада» П.И.Чайковского. В ожидании нас старичок чинно сидел на веранде дома.

— Я смиряюсь, если цикады — виновницы моего ожидания, — здороваясь, говорил Константин Евстратьевич,— Видимо, замечательны песни этих насекомых, если древние греки почитали цикад и посвятили их Аполлону.

Кроме музыки, история античного мира была большой слабостью Константина Евстратьевича.

Случилось так, что пришло время менять масло в моторе машины, сделать это нужно было, пока оно было ещё горячее и я, нарушив наш обычай, уговорил без меня начать прослушивание концерта.

Через открытое окно дома музыка была хорошо слышна и во дворе, где я занимался делами. Когда я, закончив дела, вошёл в комнату, лицо Константина Евстратьевича было сухое и недовольное.

— Знаете ли, наверное, в вашей пластинке что-то испортилось. В одном месте оркестр сопровождается каким-то дрянным и гнусным подвизгиванием. Очень жаль такую чудесную музыку!

«Струнную серенаду» мы недавно прослушивали, и пластинка вела себя превосходно. Поэтому я предложил вновь включить проигрыватель.

Прозвучали громкие аккорды торжественного вступления. Потом мелодия скрипок стала повторяться виолончелями и возвращаться к скрипкам в минорном, более печальном тоне. Затем началась главная часть в речитативном стиле чередования аккордов с отрывками взволнованного мотива. Этот мотив, напоминая вальс, развиваясь дальше, стал господствующим. Он то лился широко и спокойно, то становился более отрывистым и, когда нарастающая его мощность стала заканчиваться быстрыми аккордами, внезапно раздалась пронзительная трескучая трель цикады. Песня её неслась со стола, из букета цветов, привезённого нами. В торжественной заключительной части песня цикады оборвалась…

Так вот откуда эти звуки, огорчившие ценителя музыки! Случайно привезённая с цветами цикада молча сидела в букете, пока не раздалось определённое сочетание звуков. Быть может, это место серенады в какой-то мере было в унисон настройке звукового аппарата насекомого и действовало на него, как первая трель цикады-запевалы, невольно возбуждающей весь хор певцов. В этом почти не могло быть никакого сомнения, и мы ещё раз повторяем «Струнную серенаду», и неизменно на том же месте из букета раздаётся трель нашей пленницы.

Наши эксперименты были не особенно по душе Константину Евстратьевичу.

— Ну, знаете ли, — досадовал он, — не думал я, что у ваших цикад такие противные голоса. А ведь в древней Греции цикада одержала побуду в состязании двух арфистов.

И Константин Евстратьевич рассказал такую историю: два виртуоза Эвон и Аристон вышли на артистический турнир, и когда у первого на арфе лопнула струна, на его инструмент внезапно села цикада и громко запела. Да так хорошо запела, что за нею и признали победу.

Всё это, конечно, дошло до наших дней как сказка, но в эту сказку теперь цикада, сидевшая на букете цветов, внесла некоторую ясность. Почему не мог звук лопнувшей струны явиться как раз тем тоном, на который рефлекторно отвечал звуковой аппарат цикады. Ну, а чудесная песня цикады, севшей на арфу, и её победа — это уже красивый вымысел, дополнение к факту, достоверность которого теперь казалась вполне вероятной.

Теперь, если мне приходится слышать «Струнную серенаду» Чайковского, я невольно вспоминаю нашу цикаду и историю состязания Эвона и Аристона.


ЗАГАДОЧНЫЙ МУЗЫКАНТ


Муравей-жнец

После долгих блужданий по раскалённым каменистым горам я выбрался на край долины. Отсюда, с вершины красной горы, на много десятков километров во все стороны была видна вся обширная и безлюдная Сюгатинская долина. За нею виднелась цепь гор Турайгыр. Они уходили влево и терялись в синей дымке. Справа шумела река Чилик в зелёных тугаях. За рекой громоздились причудливо изрезанные жёлтые, красные и чёрные горы пустыни. Солнце уже не жгло землю и большое, красное, потухающее садилось за скалистые горы. В воздухе стояла удивительная тишина: громадные просторы дикой пустынной долины, синеватая мгла на горизонте, угрюмые горы — всё это как будто застыло прочно и надолго.

Случается так, что во время путешествий в быстрой смене картин природы приходит неожиданно какое-то совершенно особое мгновение, когда окружающее запоминается на всю жизнь до мельчайших подробностей. Таким и был этот странный вечер.

Около речки замерцал огонёк бивака, совсем как маленькая звезда, опустившаяся на землю. До него было около трёх километров. Вдалеке чуть звякнули камешки, послышался лёгкий шорох шагов, и в распадке между редкими кустиками боялыша внизу, в долине, едва заметными точками промелькнули джейраны. Стояла такая удивительная тишина, что даже слабые звуки неслись во все стороны по широкой долине и доходили до самых скалистых вершин пустынных гор.

Солнце ушло за скалы, и вокруг ещё больше потемнело, а когда загорелась самая яркая звезда пустыни, в долине раздалось странное и незнакомое стрекотание. Без сомнения, это пело какое-то насекомое, сверчок или кузнечик. Звуки песни неслись издалека, с правой стороны, но не из тугая, окружающего речку, а из самой пустыни. Вскоре раздался другой такой же звук с противоположной стороны. В Сюгатинской долине, на её обширных просторах, по меньшей мере, на расстоянии десяти километром друг от друга, перекликались два таинственных музыканта.

Ну как не помчаться туда, вниз, к загадочному певцу. Спуск закончен, почти бегом с холма на холм, целый километр. А там! Какая она стала громкая и ещё более необычная эта странная песня! Певец где-то тут за курганчиком, совсем рядом, может быть, около чёрного кустика. Кто он такой? Наверное, большой, с длинными чуткими усами, раскрашенный в яркие цвета гор пустыни красными, чёрными, жёлтыми пятнами.

Но за курганчиком звук не громче, всё такой же и по-прежнему несётся всё откуда-то спереди, как и раньше, неослабевающий, призывный и страстный. Быть может, сейчас где-нибудь с гор, поводя усами, спускается на призывную песню немая подруга неумолчного музыканта? Но где же он сам, певец сумеречной пустыни? Ведь пройдено столько шагов, а звук всё тот же, сильный и резкий. Наконец он тут рядом, и стоит только протянуть к кустику руку…

Нет, снова обман. Музыкант ещё дальше, и так сильна его песня, что кажется, звучат все камни и корявые кустики солянок. Вот это самая настоящая песня громадных пустынных просторов, песня пустынника!

На небе давно горят звёзды, всё погрузилось в темноту, стал неясным горизонт, всюду чудится — колышутся тёмные тени и скользят по чёрным камням. А когда звук стал невыносимо громок и оказался уже не впереди, а уже по-настоящему рядом, чуть сбоку, у кустика, внезапно всё замолкло. Вот тогда наступила такая тишина, что казалось невозможным пошевелиться и тронуться с места. В это мгновение в кустике раздался лёгкий шорох и затих. И ничего не было там видно. Впрочем, что можно разглядеть при жёлтом свете спички?

Так и не удалось мне увидеть загадочного музыканта.


ОСА-ПОЛИСТ


Муравей-жнец

По небольшому гнезду ползает оса. Она заглядывает в каждую ячейку и что-то там делает. В ячейках видны маленькие светлые личинки. В тех же ячейках, что расположены снаружи и, следовательно, сделаны недавно, поблёскивают крохотные светлые с лакированной поверхностью яйца. В каждой ячейке по одной личинке или яичку. Оса прилетела проведать свой дом и сейчас кормит потомство, отрыгая каждой личинке по капельке питательной жидкости. Личинки голодны, давно ожидают свою мать и каждая из них тянется кверху, широко раскрывая челюсти, просит есть. Совсем как в гнезде какой-нибудь птицы с прожорливыми птенцами!

Оса принадлежит к так называемым «общественным» и относится роду полистов. Это матка. Она благополучно перезимовала в укромном месте и теперь весною уже успела обосновать жилище с многочисленным семейством. Сперва оса построила тонкий стебелёк, прикрепив его прочно к камню, потом на вершине его сделала первую ячейку. Поучилось что-то напоминающее кубок на длинной ножке. Следующие ячейки стали надстраиваться вокруг первой, пока не получились маленькие осиные соты.

Из чего построила оса-полист своё гнездо? Тут никакого воска — сроительного материала пчёл — и следа нет, а использована как бы плхо отбеленная бумага. Её оса сделала из волокон древесины, материала, из которого готовится настоящая бумага. Мощными челюстями она соскребла поверхностные рыхлые и выветрившиеся слои древесины, смешала их с чуть клейкой слюной, и бумага оказалась готовой. Она прочна, легка, пориста и не разрушается дождями.

Двадцать-тридцать ячеек с таким же числом деток вполне достаточная нагрузка на одну осу-матку, и забот ей в это время хватает.

Но вот маленькие личинки подросли, стали большими, уже высовывают из ячеек свои коричневые головки и некоторые из них стали заплетать тонкими нитями отверстие своей комнатки. Вскоре из запечатанных ячеек выходят молодые осы.

Теперь начинается оживлённая работа, и у матки-основательницы - целая куча помощниц. Молодые пчёлы активно принимаются за общие дела. Кто строит ячейки, и гнездо растёт с каждым днём, кто занимается поисками провизии, а кто ухаживает за потомством. Молодое поколение — бесплодные осы. Они не кладут яичек и поэтому называются работницами.

Вскоре гнезда не узнать, оно стало большим, ячеек в нём, пожалуй, около тысячи. И всё оно усажено чуткими пёстро-жёлтыми осами-полистами. Изменилась сильно и основательница гнезда — матка. Её брюшко заметно увеличилось, и вся она стала неповоротливая и тяжёлая. Ей теперь не к чему летать. Все заботы по гнезду с неё сняты, и матка лишь кладёт яички в строящиеся ячейки, а от одиночной жизни не осталось и следа: гнездо стало настоящим общественным.

Личинки очень прожорливы и всё время требуют пищи. Работницы постоянно на охоте, добывают для личинок провизию. Да и матку нужно кормить. Для этого годится многое: и нектар цветов, и мякоть фруктов, и насекомые. Поймав какую-нибудь муху, оса отрывает от неё всё несъедобное: крылья, ноги, голову, а иногда и брюшко, и из самой вкусной богатой мышцами груди приготовляет своеобразный фарш. Кусочки этого блюда раздаются прожорливым личинкам.

На охоте оса никогда не пользуется своим самым сильным оружием — жалом. И в этом заключается принципиальное отличие общественных ос от так называемых одиночных ос. Для этого осе достаточны её мощные зазубренные челюсти, сильные крылья, мощные цепкие ноги. А жало нужно в более ответственном деле — защите своего общественного жилища. Попробуйте-ка приблизиться к нему. Неосторожное движение — и осы уже заметили посетителя, забеспокоились и одна за другой взлетают в воздух, намереваясь строго наказать нарушителя покоя.

Жалит оса болезненно, укус сопровождается краснотой и опухолью. Но неприятнее всего, когда ужалит не одна оса, а сразу несколько. Самое же страшное, незаметно проглотить осу с фруктами. Оса успевает ужалить в гортань, и человек может погибнуть от удушья. Впрочем, такие случаи очень редки.

Осы очень энергичные насекомые. Они деятельны с раннего утра до позднего вечера. В самое жаркое время дня осы не прекращают работу. Лишь бы только поблизости была вода.

Особенно оживлённый водопой ос можно наблюдать где-нибудь на большом ручейке в жаркой безводной пустыне. Весною, когда в логах текут ручейки, матки-основательницы всюду строят свои гнёзда. Но наступает жаркое лето, ручейки высыхают и за водой приходится летать за пять-десять километров.

В безводных местах осы удивительно быстро собираются к биваку, жадно слизывают капельки воды на посуде, забираются в кружки с чаем.

За лето население осиного гнезда всё время пополняется, и общество быстро растёт. Чем больше осиное гнездо — тем неуязвимее. Кто осмелится напасть на такую большую компанию?

В конце лета на гнезде начинают строиться крупные и мелкие ячейки. Из крупных ячеек выходят будущие основательницы-матки, из мелких — самцы. И самцы и самки покидают родительское гнездо, отправляясь в брачный полёт. Вскоре самцы погибают, а самки забираются в укромные места на зиму.

Что же с гнездом? С наступлением осени трудолюбивой жизни осиного общества приходит конец. В поведении ос — матки и работниц — происходят какие-то странные перемены. Работницы перестают ухаживать за личинками, и те погибают. Матка не кладёт яичек или откладывает их и сама же пожирает. Весь этот разнобой творится недолго. С первыми утренними заморозками всё оставшееся население погибает, гнездо навсегда пустеет, стареет от дождей и ветров и постепенно размается.

В мире известно более тысячи видов общественных ос. В Советском Союзе их обитает более сотни видов. Многие общественные осы устраивают гнёзда под землёю. Осы-полисты устраивают гнёзда под камнями, стволах деревьев, под крышами и в других скрытых местах.

В горных еловых лесах Тянь-Шаня живёт оса-веспула, которая прикрепляет своё гнездо к ветвям кустарников. Соты свои она окружает многочисленными слоями серой бумаги, а само гнездо имеет форму шара с единственным отверстием внизу. Слои бумаги всё время надстраиваются сверху вниз. Такие гнёзда гораздо лучше защищены от врагов, непогоды, когда идёт дождь, в нём сухо, тепло и уютно.


МАЙКА


Муравей-жнец

По земле, цепляясь ногами за тонкие травинки, с большим трудом ползёт большой жук. Какое у него толстое брюшко. Маленькая голова насекомого, его щупленькая грудь — будто жалкие придатки к массивному животу. Надкрылья едва-едва прикрывают только самые первые сегменты раздувшегося брюшка, и, как полы тесного пиджака на толстяке, растопырились в стороны. Под ними нет никаких следов крыльев. Куда такому безобразному насекомому, с трудом волочащему своё грузное тело по земле, летать по воздуху!

Откуда у жука такой объёмистый живот? Бедное создание! Оно, наверное, совсем беззащитно в этом мире быстрых, ловких и неугомонно носящихся по воздуху насекомых!

Попробуем взять жука руками. Он даже не вздумает убежать или хотя бы притвориться мёртвым и безропотно отдаётся в наши руки. Но на ногах жука из сочленений между бёдрами и голенями внезапно появляются ярко-жёлтые дурно пахнущие капельки. У жука, оказывается, имеется хорошее оружие. Он, видимо, очень невкусен, даже отвратителен и ядовит. Кто же станет связываться с такой гадостью! Вот, наверное, почему у жука чёрный с синим отливом цвет. В такой одежде он далеко заметен и как бы заранее предупреждает.— «Я невкусен!». Не будь у жука ядовитой крови, не прожить бы ему и часа с громадным животищем.

Жук с такой примечательной внешностью называется майкой. Это имя он получил за то, что появляется главным образом весною, в мае. Впрочем, название не совсем точное. В мае эти жуки появляются только в средней полосе Советского Союза. В Средней Азии и Казахстане — в апреле и даже конце марта. Пролежав всю зиму куколкой, с первыми тёплыми весенними днями, согревшими землю, жук выползает наружу в своём новом сверкающем иссиня-чёрном одеянии и сразу же с большущим брюшком.

Впрочем, есть среди маек и более элегантные, без громадного брюшка.

Это самцы. Они тоже бескрылы, но значительно подвижнее и всё время заняты поисками своих супруг. Оплодотворив самок, самцы погибают, а самка продолжает лениво ползать по земле. Где-нибудь под кустиком майка роет небольшую пещерку и помещает в неё содержимое своего объёмистого брюшка — многочисленные яйца. Сколько же откладывает яиц одна майка?

Плодовитость маек необыкновенна. Одна самка откладывает за один раз около десяти тысяч лиц. Её брюшко — настоящая кладовая, набитая яйцами. Что было бы, если из каждого яичка на следующий год выходила майка? Через несколько лет маек размножилось бы столько, что вся поверхность земли закрылась бы плотным слоем жуков. Но этого никогда не бывает, чтобы из каждого яичка впоследствии вышел жук, а из десяти тысяч будущих деток очень мало окажется счастливчиков.

Отложив яички, майка погибает. Ей больше незачем жить.

Яички не лежат долго. Из них вскоре же выходят малюсенькие оранжевые и очень подвижные личинки. Десять тысяч личинок - громадное общество — торопливо взбирается на близрасположенный кустик, травинку, цветок и застывает бесформенной кучкой.

Нередко, идя по степи или пустыне, встречаешь такое яркое, как цветок, пятно и сразу не догадаешься, что это такое. Но оранжевый цвет не случаен. Он предательски обманывает пчёл, которые, приняв его за цветок, доверчиво к нему подлетают. Что тогда тут происходит!

Все десять тысяч личинок внезапно приходят в величайшее возбуждение, машут в воздухе цепкими ногами, стараясь ухватиться за тело посетительницы. Кто сваливается на землю, кто бежит по травинкам. Переполох продолжается долго.

Попробуйте к такому оранжевому комочку прикоснуться пальцем. Мгновенно вся рука будет осыпана яркими личиночками, они расползутся по всему телу, заберутся в волосы и тогда — хоть беги купаться в реку. Особенно рьяно личиночки хватаются за шершавую ткань, за всё, что покрыто волосками. Это всё оттого, что их добычей должна быть обязательно одна из волосатых земляных пчёл.

Большинство личинок погибает, не дождавшись желанного посетителя.

Пчела приносит на своём теле прицепившуюся личинку прямо в свой подземный домик, к ячейкам с заготовленным мёдом. Тут удачливый путешественник соскакивает с тела пчелы и забирается в ячейку, подготовленную к закупорке, заполненную мёдом с плавающим на поверхности яичком. Несколько минут работы — и яичко съедено, а в его оболочке, как в лодочке, сидит цепкая личинка. Она вскоре линяет и становится незнаваемой, почти, как червячок, со слабыми нотами и челюстями, похожими на ложечку. Этими челюстями личинка и черпает мёд из кубышки. Зачем теперь ей цепкие ноги? Не нужны и острые челюсти.

Личинка растёт, линяет, уничтожает ячейки пчелы-хозяйки, к осени окукливается, зимует и весною выползает наружу безобразно толстая и вялая, не жук, а мешок, наполненный яичками. Скоро многочисленное потомство жука, маленькие быстрые личинки, вновь повиснут жёлтым, как цветок, комочком в ожидании мохнатой пчёлки.

Майки — вредные жуки. Они уничтожают земляных пчёл — опылителей цветов. К счастью, маек никогда не бывает много.


КРАСНОГОЛОВАЯ ШПАНКА


Муравей-жнец

Что то странное происходитна берегу речушкиКаргалы. Недавно скошенная и только начавшая отрастать люцерна беспрерывно вздрагивает листиками и шевелит веточками. Она кишит множеством полосатых жуков. Здесь их громадное скопище. Жуки необычайно возбуждены и беспрерывно движутся. Одни из них жадно гложут листочки, другие взлетают в воздух и уносятся вдаль. На место улетевших постоянно прибывают новые жуки, и громадное скопище нисколько не уменьшается. Жуки не просто рассеяны по полю люцерны, а держатся вместе, занимая круглую площадь диаметром около ста метров. Слетелись они, видимо, совсем недавно, но листья люцерны уже изрядно объедены.

За тёмно-красную голову этих жуков называют красноголовыми шпанками. Грудь жуков тёмная, а надкрылья испещрены продольными ярко-белыми и чёрными полосами. Одежда красноголовой шпанки, как и у всех представителей семейства шпанок, явно заметная, видная издали и предупреждает о том, что её хозяин невкусен и даже ядовит.

Для чего же шпанки собрались такой большой компанией? Посмотрим внимательно, сколько тут самцов и самок. Их легко различить. Самцы меньше, усики их толще и устроены они по-другому. В скоплении, оказывается, преобладают самцы. Но те жуки, которые постоянно отлетают от него, — самки.

Видимо, жуки чем-то сильно пахнут. Дует лёгкий ветерок и с подветренной стороны несутся к сборищу новые пополнения. За несколько километров жуки почувствовали скопление своих собратьев. Скопище жуков не случайное, а брачное. К нему постепенно прилетают самки, оплодотворяются самцами и улетают. Оно, видимо, просуществует ещё несколько дней, пока постепенно не рассеется. За это время люцерна будет сильно повреждена. Какова дальнейшая-судьба жуков? Самцы вскоре же погибнут. Самки откладут в землю все свои яички и также прекратят существование. Всё это произойдёт скоро, сейчас, весною.

Из яичек выйдут маленькие и очень подвижные личинки. Они похожи на оранжевых личинок майки, но только не имеют такой яркой расцветки. Личинки вскоре же разбредутся во все стороны…

В степи, в пустыне множество саранчовых. Во все стороны, как брызги воды, разлетаются они из-под ног пешехода. Саранчовые — бич полей и пастбищ. Иногда размножаясь в массе, они съедают траву. Почему иногда? Потому, что у саранчовых много врагов, которые постоянно их уничтожают. К числу врагов саранчовых относится и красноголовая шпанка. Личинки этого жука усиленно шныряют по поверхности земли в поисках яйцекладок или, как их ещё называют, «кубышек» саранчовых*.


*Саранчовые откладывают яйца в землю целой кучкой. Такие кучки яиц имеют вид бочоночка со сгенками из уплотнённой земли.


Многие личиночки гибнут, истощив свои силы в бесплодных поисках, некоторым же удаётся добраться до своей цели. Как только кубышка найдена, личиночка жадно принимается уничтожать яйца, вскоре же линяет и приобретает совершенно другую внешность.

А дальше происходит непрерывная смена одежды и формы. Личинка второй стадии снова линяет и становится слабо-подвижным толстым червяком. Потом ещё линька без особенных изменений и новая линька, после которой из личинки выходит что-то сильно похожее на куколку. Эта ложная куколка опять линяет, из неё выходит вновь подвижная личинка. Наступает шестая линька, и подвижная личинка превращается наконец в настоящую куколку. К этому времени все яйца в кубышке саранчового оказываются съеденными. Куколка замирает на зиму, весною из неё выходит жук, красноголовая шпанка, и взлетает в воздух в поисках скопища.

Красноголовые шпанки очень хорошо уничтожают саранчовых. А тот небольшой вред, который они приносят, к тому же на небольшой территории брачного скопления, окупается с лихвой.


НАРЫВНИКИ-МИЛЯБРИСЫ


Муравей-жнец

Нарывников-милябрисов легко узнать. Черноватые, нередко с синим отливом голова, грудь и брюшко, красные или оранжевые надкрылья, разукрашенные различными чёрными полосами и пятнами, придают жукам характерную и яркую внешность. Надкрылья у нарывников мягкие, так же-как и у всех остальных представителей семейства нарывников.


*Нарывниками жуки называются за то, что кровь некоторых из них очень ядовита и оказывает обжигающее действие. Пластырь, приготовленный из таких жуков и приложенный к коже, вызывает большой волдырь.


Жуки вялы, медлительны и только в самую жару становятся оживлёнными. Они часами сидят на копчиках трав и чаще всего на полевых цветах, объедая нежные лепестки. Зачем им быстрота и проворство? Заметная внешность, ядовитая кровь делают этих жуков неуязвимыми. И только разве неопытный птенец, впервые вылетевший из гнезда, ничего не подозревая, клюнет яркого жука и потом долго с ожесточением будет чистить о землю клюв, запачканный едкой и ядовитой кровью. Да иногда паук нападёт второпях на жука, случайно попавшего в тенета, но быстро почует ошибку и, откусив паутинные нити, в которых запутался нарывник, брезгливо сбросит нарывника на землю. Никому не нужна такая добыча, даже самому голодному во всей степи или пустыне.

Впрочем, никогда не обходится без исключений. Поговапивают, что нарывников уничтожают быстрые прожорливые фаланги, непрочь ими полакомиться стойкий ко всем ядам ушастый пустынный ёжик. Может быть, поэтому и забираются на ночь нарывники кучкой, часто состоящей из разных видов, на самые вершинки трав или кустарников. Здесь ночью безопасно, а утром, после прохладной ночи, можно скорее обогреться на солнце.

Если личинки маек развиваются только в гнёздах пчёл, а личинки красноголовых шпанок — в кубышках саранчовых, то нарывники-милябрисы — универсалы и уничтожают как тех, так и других.

Нарывников, относящихся к роду милябрис, в Советском Союзе свыше ста видов. Более всего их на юге и особенно много в пустынях Средней Азии и Казахстана.

Весною, когда пустыня на короткое время одевается ковром цветов, в лепестках мака особенно много нарывников. Ползают они всюду и на других растениях.

«Ала-гулик» — несчастье, напасть, так называют нарывников казахи-скотоводы и с опаской обгоняют скот стороною от тех мест, где особенно много этих жуков. Верблюд и лошадь особенно чувствительны к различным ядам. Страдают они и от маленьких красных жуков с чёрными пятнами Случайно проглотив с травою жука, животные заболевают сильным воспалением кишечника и нередко гибнут.

Вредны нарывники или полезны? Трудно ответить на этот вопрос. С одной стороны, они уничтожают полезных пчёл, иногда губят лошадей и верблюдов, с другой — являются злейшими врагами саранчовых. Про многих животных бывает трудно сказать, что больше от них — пользы или вреда.


НАЕЗДНИК-РИССА


Муравей-жнец

Сильный ветер вывернул с корнями старую ель и попалил её на землю. Дерево быстро засохло. Хвоя пожелтела и осыпалась. На ствол и ветки напали короеды и источили ходами. Вскоре кора отвалилась кусками, обнажив древесину. И когда в стволе завелись белые личинки жуков-дровосеков и ос-рогохвостов, на поваленной ели появились паездники-риссы.

Рисса вся в движении. Ни минуты отдыха и покоя. Беспрестанно ползает она по стволу дерева и без устали колотит по нему своими длинными усиками, украшенными белыми колечками. Если бы не эти белые колечки, усики не различить глазами, так быстро постукивает ими рисса.

Для чего рисса обстукивает усиками дерево? Она что-то разыскивает, и работа эта очень ответственная и нелёгкая. Попробуйте-ка определить, где в древесине живёт жирная личинка дровосека. А она-то и нужна наезднику-риссе.

Трудно сказать, как находит рисса личинку дровосека и какую услугу в этом ей оказывают усики. Может быть, на усиках расположены очень чуткие обонятельные органы, которые способны уловить запах личинки сквозь толщину древесины в несколько сантиметров? Или рисса использует усики, как врач молоточек с плессиметром, и по легчайшому, совсем не улавливаемому ухом человека, звуку определяет, есть ли там, глубоко в древесине, её добыча? А может быть, на усиках риссы расположены совсем особенные органы, ещё не известные науке, что-нибудь похожее на локацию? У насекомых всё ещё много загадочного, неизвестного учёным.

Беспрерывно постукивая усиками, ползает рисса по дереву и вот что-то нашла, крутится на одном месте, отойдёт в сторону и вновь возвращается обратно. Долго продолжается обследование подозрительного участка.

— Ну хватит тебе, рисса, — хочется крикнуть настойчивому насекомому, — пора приниматься за дело!

Но постукивание усиками всё ещё продолжается. Будто сомнение берёт наездника и он сейчас решает очень сложную задачу и так поглощён своим занятием, что совсем не замечает направленного на него синего объектива фотоаппарата.

Но вот, кажется, сомнения рассеяны. Личинка дровосека — причина поисков риссы — здесь и, наверное, не подозревая опасности, мирно точит мощными челюстями древесину и лакомится этой столь неудобоваримой пищей. Внезапно риоса подняла усики кверху и расставила в стороны. Брюшко приподнято и длинная иголочка направлена наклонно к поверхности ствола. Поиски закончены. Рисса приступила к другому делу.

Ещё выше поднято брюшко, два маленьких шажка вперёд, и рисса застыла в неудобной позе, на самых цыпочках, опираясь на кончики лапок. Несколько поворотов в стороны — и вдруг воткнутая в дерево иголочка раздвоилась и от неё отошёл в сторону и согнулся дугою футляр. Сверло (какое оно тоненькое!) стало медленно погружаться в дерево. А далее несколько минут усиленного труда… Футляр совсем согнулся скобкою, а сверло-яйцеклад почти всё погрузилось в дерево и остановилось… Брюшко риссы конвульсивно вздрогнуло, по иголочке-яйцекладу, вонзённому в дерево, прошла едва заметная волна — это маленькое белое яичко отправилось в путь.

Потом брюшко поднимается кверху, вытаскивается иголочка-яйцеклад, футляр, согнутый скобкой, разгибается и закрывает иголочку. Работа закончена. Слегка затрепетали усики, зашевелились крылья, лёгкий подскок — и рисса взлетела в воздух, навсегда оставив поваленное дерево.

Теперь бы неплохо убедиться, в кого отложено яичко. Осторожно, сначала топором, затем ножом, слой за слоем вскрывается древесина. Показался ход, плотно забитый опилками, а за ним, как раз против того места, где рисса начала погружать своё сверло-яйцеклад, в просторном входе лежит белая личинка дровосека. Её покой нарушен, она извивается от боли прокола, от яркого света и неожиданной теплоты солнечных лучей. Рисса не ошиблась и умело нашла свою добычу для будущей детки.


ПЧЕЛА ПЕСЧАНОЙ ПУСТЫНИ


Муравей-жнец

Рано утром нас разбудила песня кукушки. Сквозь марлевую стенку полога были видны голубое небо, голубая река и жёлтые барханы в колючих деревьях. Совсем рядом по песку бегала трясогузка и, помахивая хвостиком, разглядывала незнакомцев.

Мы пришли сюда, к берегу реки Или, вчера вечером с шоссейной дороги. Отсюда должен начаться наш путь по воде. Разве сейчас до завтрака? Скорее раскрывать брезентовые тюки и собирать лодку. Час труда — и перед нами стройная лёгкая красавица-байдарка.

Едва мы сложили лодку, как стало припекать солнце и всюду пробудилась жизнь. Мимо нас с грозным гудением крыльев стали носиться громадные иссиня-чёрные пчёлы-ксилокопы. Около зацветшей ивы собрался рой всяких диких пчёл. Тут же, конечно, нашла себе приют подражательница пчёлам, муха-сирфида, или, как её ещё называют,— пчеловидка.

Сейчас бы следовало позавтракать, затем заняться укладкой вещей и первой пробой лодки. Но случается неожиданное. У самого носа лодки на песок упала небольшая сарая пчёлка и буквально на глазах потонула в песке.

Известны многие жители песчаной пустыни, которые в случае опасности зарываются в сыпучий грунт. Так делает небольшой удавчик: один-два движения — и он мгновенно тонет, оставляя на поверхности едва заметные следы. Не менее легко зарывается ящерица-круглоголовка. Кобылоша-песчаночка в случае опасности делает несколько взмахов длинными задними ногами и, полупогрузившись в песок, становится невидимкой. Но пчёлы! Нет, о пчёлах я решительно ничего не слышал.

Во всём казалось ясным одно обстоятельство: пчела ни от кого не пряталась, её никто не преследовал, а просто в песке, видимо, находилось что-то необходимое для неё, быть может, жилище с ячейками, заполненными пыльцой и детками-личинками. Но как же в сухом песке пчёлка умудрилась изготовить себе норку, как она умеет её находить и так ловко пробиваться в своё жилище сквозь материал, столь ненадёжный для строительных целей. Может быть, всё показалось, и пчёлка просто скользнула мимо, в сторону.

Придётся залеч около лодки на горячем песке и притаиться.

Как томительно ожидание! Солнце сильнее греет, и песчаный бархан начинает пылать жаром. Белая трясогузка давно скрылась и лишь иногда прилетает посмотреть на наши дела. Замолкли птицы. С реки доносится вялое квакание лягушек. Радуясь теплу, носятся друг за другом ящерицы, прочерчивая по песчаной глади барханов причудливые узоры.

Близ меня на песке уселись крохотные мухи-ктыри. Лёгкие и вёрткие, они молниеносно срываются с места, перелетая на короткие расстояния, снова садятся, гоняются друг за другом. Иногда при определённом положении к солнцу на крыльях ктырей вспыхивают два ярко-бордовых огонька-отблеска. Кто знает, может быть, по этим огонькам и замечают друг друга так легко ктыри.

В том месте, где я видал зарывшуюся пчёлку, всё ещё никого нет. Уж не прозевал ли я выход пчелы, наблюдая за ктырями? Но песок внезапно всколыхнулся, показалась голова, грудь, вся серая мохнатая пчёлка выскочила наверх и — такая торопливая, хотя бы чуточку задержалась — сейчас же вспорхнула и исчезла. Всё это произошло в течение какой-то доли секунды. Сколько времени теперь она будет летать и когда возвратится обратно? Уж не попытаться ли рыть песок.

Пока я раздумывал, с другой стороны лодки, в том месте, где песок был весь перетоптан нашими ногами, начинает виться такая же небольшая серая пчёлка и что-то долго и настойчиво ищет. Временами её усердие будто иссякает, она отлетает в сторону, но вновь бросается на поиски. Где и как найти порку, когда поверхность песка исковеркана до неузнаваемости. Иногда пчёлка садится на песок, но опять взлетает.

Трудно искать пчёлке своё потерянное жилище. Да тут ещё некстати маленькие ктыри увиваются за пчёлкой, стукают её своим телом. Ктыри, конечно, отлично понимают, что пчёлка не добыча, куда она им такая большая! Это просто игра от избытка здоровья и молодого задора.

Пчёлке не до ктырей. Она очень озабочена поисками. Какое чувство руководит сейчас ею? Наверное, не обоняние и не слух подсказывали, где должна быть под песком норка: она, наконец, бросилась на поверхность бархана и мгновенно исчезла.

Долго и осторожно я роюсь в том месте, где скрылась пчёлка. Сначала идёт сухой горячий и сыпучий песок. Потом на глубине пятидесяти сантиметров появляется плотный влажный слой. В нём я легко обнаруживаю норку. К ней и пробиралась пчёлка сквозь толстый слой горячего песка. Норка опускается почти отвесно вниз ещё на глубину около полуметра. Вот её конец. Там, сжавшись в комочек, недовольно жужжит крыльями сама хозяйка. От норки в стороны отходят ячейки, маленькие круглые, хорошо утрамбованные, забитые жёлтой пыльцой. Каждая ячейка — колыбелька. В ней находится или яичко или личинка.

Вот какая искусная пчёлка! Ей ничего не стоит прорыться сквозь толстый слой песка и найти свою норку. И сколько раз в день приходится совершать такие путешествия! Как она, роясь в песке, умудряется сохранить целой свою добычу — сбор жёлтой пыльцы на мохнатом костюме. Кроме этого, она умеет находить место, где спрятано её сокровище, даже когда поверхность песка изменилась и стала неузнаваемой. К этому у неё отличный навык. Ведь во время песчанных бурь песок легко передвигается с места на место. Но какой бы ни был у пчёлки навык, всё же, наверное, нелегко ей копаться в песке. Зато как надёжно запрятана норка с детками! Кто сумеет её там найти!

Наконец наблюдения закончены. После торопливого завтрака мы подтаскиваем лодку к берегу и тщательно укладываем вещи. Кажется, всё сделано как следует. Ну, теперь пора и в поход. Оттолкнулись от берега и поплыли мимо нас жёлтые барханы и далёкие сиреневые горы пустыни.


Муравей-жнец

КАМПОНОТУС И БЕГУНОК


Муравей-жнец

Сегодня наше путешествие испорчено: отвратительный встречный ветер со стороны Балхаша мешает плыть, отнимает силы. Он гуляет по реке, дымит на песчаных косах, крутит смерчи по безлюдным дорогам пустыни, поднимает волну с белыми гребешками и она обрушивается на щуплую байдарку, грозя её сломать и опрокинуть. Наконец наши силы и терпение исчерпаны. К счастью, напротив чудесная рошица туранги. С зелёного берега, несмотря на свист ветра, доносятся песни соловья и кукушки. За рощицей видны Чулакские горы.

В рощицах туранги на открытых площадках между деревьями живёт два интересных вида муравья — чёрно-красный кампонотус и узкобрюхий чёрный бегунок. Сегодня мы займёмся ими.

Ход в муравейник кампонотуса широкий. Около него, как кратер миниатюрного вулкана, расположен валик свеженасыпанной земли. У муравейника никого нет. Муравьи-кампонотуеы днём спят, а работают только ночью. Всегда степенные и медлительные, они не подходят по своему характеру для быстрого темпа дневной жизни пустыни, в которой так много ловких и энергичных хищников. К тому же ночью главные враги муравьёв — ящерицы и птицы — спят, за свою жизнь опасаться нечего, и можно не спеша заниматься делами. Кампопотус — крупный муравей и поэтому представляет отличную приманку. Кроме того, ночью прохладно и добыча вяла. Медленные движения приобретены этими муравьями в результате долгой ночной жизни. И хотя живут клмпопотусы в жаркой и сухой стране, климат их нор днём и поверхности пустыни ночью умеренный, прохладный.

Начинается раскопка. Ходы идут неглубоко под поверхностью земли. Обеспокоенные разрушением жилища, муравьи неловко мечутся во все стороны. Иногда из камер вываливаются в выкопанную яму большие грузные крылатые самки и очень маленькие тоже крылатые самцы. Они раз в пять меньше своих сестёр. Скоро и самцы и самки должны разлететься из муравейника.

Постепенно ходы и камеры уводят нас к кусту селитрянки, и здесь оказывается интересная находка. В специальных камерах около корней растения сидят крупные белые личинки цикадок, размером около трёх-четырёх миллиметров каждая. У цикадок сзади нежный, пышный и ослепительно белый хвост из восковых нитей. Назначение этого хвоста непонятно.

Спасая своё добро, муравьи переносят яички и цикадок в отдалённые камеры. Цикадки для муравьёв — своеобразные коровки. Они выделяют жидкие сладкие вещества, которыми кормятся кампонотусы. Кроме ночной охоты, оказывается, у кампонотуеа ещё развито и своеобразное муравьиное животноводство. Подобная черта для этого муравья раньше не была известна.

Найти самок — родительниц гнезда — не так просто. Они запрятались в самые глубокие ходы. Крылатые же самки и самцы были выведены ещё с прошлого лета. Они перезимовали вместе с рабочими, и теперь в конце весны пришло время покидать родительское гнездо.

Для чего нужно было держать такую ораву нахлебников всю осень и зиму? Не слишком ли это накладно для муравейника? Но иначе нельзя. Чем раньше вылетят из гнёзд крылатые самки, тем больше времени после брачного полёта будет у них для организации собственного муравейника. А дело это трудное, ответственное и далеко не у всех оно благополучно кончается. Что же получилось, если бы крылатых стали выводить весной? У неторопливых кампонотусов они смогли вылететь только в разгар лета, когда наступает суровая жара и засуха и вся пустыня выгорает.

Теперь очередь за бегунком, и мы переходим к его муравейнику. Бегунок — дневной житель. Вот почему около его гнезда царит необыкновенное оживление. Со всех сторон к муравейнику мчатся с охоты ретивые добытчики и кое-кто волочит свои трофеи. На смену им во все стороны спешат другие охотники. А у входа идёт беспрерывная работа. Из него беспрестанно выскакивают крупные рабочие с комочками земли. Отбросив ношу в сторону, каждый землекоп становится головой к выходу и быстро быстро гребёт передними ногами, отбрасывая назад комочки земли. Работа идёт споро, и струйки земли летят беспрерывно. У входа всегда толпятся отгребатели. Казалось бы, в этом сейчас нет особой необходимости. Но такова сила привычки. В пустыне часты ветры с пылью, и когда всё засыпает, нужно грести ногами изо всех сил, чтобы спасти своё жилище от погребения.

Попробуйте поймать бегунка. Это не так просто. Молниеносные движения, резкие броски в стороны, быстрые взмахи усиков… Очень энергичны бегунки и, кажется, в каждом из них сконцентрирован неистощимый запас энергии. Особенно поразительна быстрота, с которой передаются сигналы опасности. В какую-то долю секунды находящиеся снаружи бегунки все сразу могут перейти в атаку по неуловимому знаку только одного потревоженного муравья. Иначе нельзя. Днём пустыня кишит ящерицами. Они всюду стерегут бегунков, и чуть замешкается охотник, как попал в пасть своему неприятелю.

Наше вмешательство в мирную жизнь муравейника вносит необычайный переполол. И без того быстрые, бегунки начинают метаться в величайшей спешке. Самые крупные солдаты вскоре начинают понимать, от куда грозит опасность, и целым потоком направляются к нашим ногам. Не проходит и минуты, как муравьи у нас на шее, на голове, в рукавах; везде, где только можно пробраться, они копошатся и вонзают челюсти в кожу. Нелегко раскапывать муравейник, одновременно отбиваясь от самоотверженных защитников своего жилища.

Около входа в муравейник, в самых поверхностных слоях почвы, расположены прогревочные камеры. Здесь бегунок использует тепло солнца с самых ранних весенних дней. Сейчас уже в камерах прогреваются большие куколки в шелковистых кокончиках. Это будущие крылатые самки и самцы. Они также вскоре вылетят и тоже будут иметь запас времени, что бы построить до наступления весны своё собственное жилище. Но проблему раннего выпуска крылатых самцов и самок энергичный бегунок разрешает по-другому, чем кампонотус и гораздо экономичней. Он их выкармливает раньше и не оставляет на зиму.

От поверхностных камер вниз идут вертикальные ходы. Вначале они широкие, потом суживаются. Ходы ведут в глубокие подземные жилища. Для того, чтобы до них добраться, наша походная лопатка малопригодный инструмент.

Для чего же так глубоко идут ходы муравейника? Неужели ради того, чтобы зимовать в тепле? Но ведь это тоже палка о двух концах.

Чтобы зимовать в тепле, надо всё время кушать. У кампонотуса ходы поверхностные, зимою в них прохладно, временами даже проникает мороз, и муравьи всё время спят и ничем не питаются.

У нашего бегунка есть родственник, относящийся к тому же роду мирмекоцистов. Он живёт в Северной Америке и на зиму не засыпает. Но американский бегунок заготавливает на зиму пищу в своеобразные живые бочки. Нет, это не шутка! Так и называют таких муравьёв «бочками». Это особые рабочие, брюшко которых от непрерывного кормления так раздувается, что становится размером с винную ягоду. В течение зимы такие муравьи постепенно по капельке отрыгивают запасённую пищу и ею кормится весь муравейник. Раньше туземцы даже специально раскапывали такие муравейники и, оторвав брюшко у муравьёв-бочек, лакомились им. На праздниках блюдо из муравьёв-бочек считалось одним из самых изысканных.

Может быть, и у наших бегунков есть тоже такие же бочки? Не попытаться ли дальше разрыть муравейник? Но для этого придётся выкопать глубокую яму, затратив не менее двух дней непрерывной работы. А времени мало. К тому же живые бочки к весне должны быть пусты.

К нашему счастью, в одном месте туранговой рощицы когда-то река подмыла высокий песчаный берег, оторвала от него большой кусок и унесла. Здесь обнажился большой муравейник бегунка. Теперь он весь был виден в разрезе и поверхностью муравейника стала отвесная стена. Сама природа помогла нам познакомиться с устройством муравейника без особых хлопот.

Муравьи не покинули своего полуразрушенного жилища и приспособились к новой обстановке. По отвесной стене ловко бегают охотники и волокут добычу. Строителям тоже немало дел. Они всё ещё продолжают заделывать обнажённые ходы кусочками глины и проделывают новые. Интересны некоторые особенности работы бегунков. Когда закладываемый ход становится узким, муравей, затаскивая очередной кусочек глины, пятится в него уже задом. Если же около обнажённого хода или камеры остались мелкие частицы земли, муравей подбрасывает их ко входу ровно таким же способом, которым он откидывает почву от него в своём обычном жилище. Таким образом муравей может не только отбрасывать, но и прибрасывать землю. Разве можно после этого отказать муравьям в некоторой доле сообразительности и умении приспособить свои навыки к сильно изменившейся и даже необычной обстановке.

Как хорошо, что мы раньше не стали раскапывать муравейник бегунка, чтобы проследить его строение до самого конца. На обрыве ведь это так просто! Тонкие вертикальные срезы лопатой — и нам становится ясно, что жилище бегунка простирается на глубину около двух метров. Многочисленные горизонтальные камеры связаны между собой главным образом вертикальными ходами. И на этот раз мы испытываем на себе ожесточённое нападение защитников гнезда.


Муравей-жнец

В самых глубоких и больших камерах оказались большие муравьи с таким раздувшимся брюшком, что стали видны прозрачные межсегментные складки. Это ещё далеко не бочки, но, несомненно, что-то похожее на них. Муравьи с большими брюшками явно хранили зимою запасы пищи, сейчас же изрядно исчерпали их. Ранее сколько я ни наблюдал за бегунками, никогда не видел на поверхности земли таких большебрюхих, По-видимому муравьям-бочкам не полагается выходить наружу. Драгоценными запасами не следует рисковать. Как интересно было бы посмотреть на этих муравьев поздней осенью!

Самая крупная зала муравейника, размером с большое яблоко, оказалась битком набитой муравьями. Их здесь скопилось не менее двух-трёх сотен. Копошащаяся масса облепила со всех сторон крупную и грузную самку. Больше мы не находим самок. Найденная царица оказалась единственной в большом муравейнике.

Как сильно бегунок отличается от кампонотуса. Он ведёт дневной, а не ночной образ жизни. Очень быстр и энергичен, и вялому кампонотусу не чета. Он воспитывает крылатых муравьёв с самой ранней весны, а не осенью, устраивает прогревочные камеры, в которых использует тепло весеннего солнца. Он храбр и свиреп в защите своего жилища и, наконец, роет глубокие подземные ходы, в которых проводит зиму, не зная её стужи, а не засыпает, как кампонотус в поверхностных холодных камерах. Всё по-иному у бегунка. Два муравья обитают рядом, по соседству, в одной обстановке, но какая у них разная жизнь!


ЗАГАДОЧНЫЕ СЕМЕНА


Муравей-жнец

На небольшой песчаной прогалинке у реки, среди кустиков тамариска и душистой серой полыни тянется вереница лакированно блестящих муравьёв-мессоров. Это будничная картина: муравьи заготавливают семена для большой и дружной семьи. Склонившись с лупой в руках над муравьиной тропинкой, я угадываю по муравьям-носильщикам, в какой стороне расположен муравейник, а в какой происходит сбор урожая трав пустыни, и неожиданно замечаю необычное: муравьи тащат в челюстях не семена растений, а маленькие песчаные комочки.

Выносить почву наружу из входа в муравейник — самая обычная работа. Она особенно оживляется, когда происходит расширение старых подземных галерей или строительство новых. Тогда каждый землекоп-носильщик, едва выскочив на поверхность земли, бросает свою ношу и спешит за очередной. Тут же комочки несутся издалека в гнездо. Нет, что-то здесь происходит непонятное!

Я отнимаю песчаный комочек у носильщика — с какой неохотой он с ним расстаётся! В пальцах комочек легко рассыпается на мелкие песчинки и будто ничего там нет больше. Но во втором комочке всё же что-то удаётся найти. Только трудно очистить от приставших песчинок это «что-то». Наконец все песчинки сняты, и обнажается маленькое тёмно-оранжевое зёрнышко. У многих таких облепленных песчинками зёрнышек уже тронулся в рост крохотный, тонкий как ниточка, чёрный росточек. Теперь становится почти всё понятным. Муравьи-мессоры выкапывают ранее упавшие на землю и начавшие уже прорастать семена.

На всякий случай надо убедиться в правильности предположения и посмотреть, как это делается муравьями. Торная тропинка ведёт к небольшим, но густым зарослям разнолистного клоповника. Здесь и трудятся муравьи, своими усиками тщательно обследуют поверхность земли и безошибочно определяют место, где зарыто семечко, и вытаскивают его челюстями. Обоняние у мессоров отличное.

Семена упали на землю, видимо, не так давно, но их уже успел занести ветер песком, а дождь слегка примочил. Но до чего же крепко успели семена прилипнуть к песчинкам! Уж не для того ли, чтобы замаскироваться и не стать добычей муравьёв?! Но мессорам оболочка из песка нипочём. Там в гнезде имеются специальные рабочие, которые тщательно очищают зёрна от всякого ненужного хлама.

Чьи же это семена? Какое растение могло их обронить сюда, на этот небольшой кусочек зарослей клоповника? Уж не сам ли клоповник. Короткое, приземистое растение уже отцвело, нижние коробочки давным-давно открылись на две половинки каждая и семена упали на землю. В средних коробочках ещё находятся зрелые семена и вот-вот готовы свалиться вниз. Верхние коробочки совсем зелены, семена их незрелы, время открываться половинкам коробочек ещё не пришло.

Я тщательно разглядываю зрелые коробочки. Лёгкое нажатие пинцетом, створки легко раскрываются, и из щелки вываливается яркое оранжевое семечко. Оно такое же, как и те, что облеплены песком, только немного ярче и светлее.

Зачем же муравьям искать занесённые песком семена, тащить их грязными в гнездо и потом возиться над их очисткой. Не проще ли забраться на растения и вытаскивать из коробочек зрелые семена или даже тащить их вместе с коробочками. Каждая коробочка прикреплена тонкой ножкой, которую ничего не стоит перекусить челюстями. Ведь так всегда и везде поступают муравьи-жнецы. Нередко даже в этом деле происходит что-то вроде разделения обязанностей: одни муравьи отгрызают семена с растения и сбрасывают их вниз, другие таскают в муравейник.

Кстати, некоторые семена упали совсем недавно, быть может, даже прошедшей ночью, и лежат такие заметные, оранжевые, на поверхности земли, не привлекая ничьего внимания. Видимо, дела с клоповником не так просты. Быть может, семена невкусны или даже ядовиты пока не побывали в земле и не стали прорастать. И ядовитость их не случайна, а для того, чтобы не стать добычей мессоров. Но всякое действие вызывает противодействие. Муравьи научились правилам обращения с ядовитыми семенами и стали их заготавливать после того, как они полежали в земле. Жизнь сложна и запутанны отношения, сложившиеся тысячелетиями.

Набрав пучок клоповника, я потряхиваю им у самого входа в муравейник жнецов. Вскоре вся земля пестрит яркими семенами. Мимо семян ползут трудолюбивые носильщики и не обращают на них внимания. Они никому не нужны.

Впрочем, рано торопиться с выводами. Вот один муравей схватил семечко, долго крутился с ним около входа, как бы показывая пример остальным, и, наконец, залез в муравейник. Вскоре его примеру пдследовал другой муравей и ещё несколько принялось собирать зёрна. Вот и понравились они мессорам. Зато теперь я снова растерян: мои предположения рушаться и вновь всё стало непонятно.

В это время я вижу, как среди носильщиков, волокущих семена, облепленные песком, появляются особые: они тащат целые коробочки с какими-то маленькими зеленоватыми семенами. Эти коробочки принадлежат уже другому растению, и я без труда его разыскиваю. Листья его узкие, коробочки равномерно округлённые, а семена в них другого цвета. Называется оно льнолистным плоскоплодником и в некотором отношении родственно клоповнику. Ведь вот же заготовляют зёрна плоскоплодника прямо с растения, как и водится по муравьиному обычаю!

Коля видит издалека, как я ползаю на коленях с лупой в руках, и, забросив дела, спешит с бивака ко мне. Может быть нужна помощь?

— Почему да отчего, — говорит Коля недовольно. — Никогда сразу всё не открывается.

— Видишь ли в чём дело, — поясняю я. — Если бы муравьи совсем не собирали свежих зёрен клоповника, всё было бы понятным, и предположение, что непроросшие семена невкусны или ядовиты, казалось бы верным. А то вон опять муравьи тащат оранжевое зёрнышко из насыпанной мною кучки.

Но на этот раз я, кажется, ошибся. И как хорошо, что ошибся. Муравей тащил зёрнышко не в своё жилище, а, наоборот, оттаскивал его подальше в сторону. И нёс он это зёрнышко даже не из кучки, насыпанной у входа, а из гнезда. За ним вскоре показался другой. Он тоже занимался тем же делом и выбрасывал наружу оранжевое зёрнышко. Два муравья, а за ним и другие, казалось, поняли свою ошибку или исправляли ошибку других: свежие оранжевые семена не были нужны муравейнику.

Вот как много странного иногда может оказаться в незначительном на первый взгляд факте. Два похожие друг на друга растения, а разные семена и разное к ним отношение муравьёв-жнецов.

Теперь осталась только одна маленькая неясность. Почему муравьи не смогли сами прорастить свои семена в муравейнике, использовав для этого свои влажные камеры? Но этот вопрос уже не менял сути дела, хотя бы и потому, что никогда никакое явление не раскрывается полностью до конца, да ещё и сразу. К тому же, насколько я знаю, жнецы, обитающие в пустыне, никогда не допускают прорастания семян в своих кладовых. Это не в их обычае.


home | my bookshelf | | Муравей-жнец |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу