Book: Воробьишко-разрушитель



Воробьишко-разрушитель

Место действия: Париж. Возраст рассказчика: 24 года.


Это был выпавший из гнезда птенец. Со всеми вытекающими последствиями – трогательными, умилительными и... опасными.

Когда я ее встретил, нам было по двадцать четыре года. Она была невысокого роста, с длинными черными волосами, вздернутым носиком и большими темными глазами, которые всегда смотрели куда-то вдаль. Она была удивительно красива, но ее красота была холодной и немного печальной.

Сивиллина.

Она сказала: «Не надо обо мне заботиться».

И у меня тут же возникло желание позаботиться о ней.

Она сказала: «Я несу гибель, я тону – и утащу тебя за собой на дно».

Я воспринял эти слова как личный вызов.

Мы поужинали в моей маленькой парижской квартирке под самой крышей одного из домов на улице Отвиль. На ужин были морские гребешки с жареным луком по моему собственному рецепту, секрет которого я не раскрою никому. Она ела, не замечая того, что было у нее в тарелке, и сказала, что все было очень вкусно.

Потом я фотографировал ее. Она изображала куклу, у которой руки и ноги гнутся во все стороны. Я без памяти влюбился в один из снимков, где сквозь ее таинственную улыбку проглядывала грусть.

Она много говорила.

Ей ужасно надоела ее мать. Она рассказала мне о своеобразном семейном проклятии: она ненавидела свою мать, мать ненавидела бабушку, бабушка – прабабушку. И не исключено, что эта цепочка тянулась еще дальше.

Мужья, отцы, братья были лишь статистами, пассивными участниками этой династической ненависти, передававшейся по материнской линии.

Сивиллина рассказала, что однажды, после пятидесяти лет взаимной неприязни, ее мать и бабушка решили встретиться в ресторане, чтобы высказать друг другу все претензии, тем самым лишив их силы, и найти путь к примирению.

И это им удалось. Хоть и с большим трудом. Однако, покончив с десертом и оплатив счет, в тот момент, когда бабушка надевала плащ, чтобы вернуться домой, на нее как ураган обрушилось горькое ощущение, что над ней издеваются. Со всей прежней яростью, вспыхнувшей снова в одну секунду, она, сцепив вместе кулаки, внезапно, как дубиной, ударила дочь по спине.

Сивиллина рассказала мне о жизненном пути ее матери – правнучки гениального итальянского банкира, которого убила жена. Мать всегда преклонялась перед дворянскими титулами и вышла замуж за человека, владевшего гербом и замком (правда, неоднократно заложенным), последнего отпрыска одной из величайших дворянских семей Франции. Этот мужчина и стал отцом моей подруги.

Мать... Сивиллина была одержима мыслями о ней, как некой навязчивой идеей. В этой мании она черпала вдохновение и сочиняла стихи, в которых обнажала душу, облекая свою боль в слова. Сивиллина пробудила во мне инстинкт защитника. Я хотел подобрать эту выпавшую из гнезда птицу, успокоить и, буду откровенным, спасти.

Так начался наш странный роман, которому предстояло продлиться три года.

Сивиллина всегда носила только черное. У нее было мало одежды, и она не прилагала никаких усилий к тому, чтобы выглядеть изящной.

«Зачем, – говорила она, – ведь я все равно почти никто».

Я работал тогда фотокорреспондентом в «Современном наблюдателе»[49]. Сивиллина тоже захотела стать фотографом. И я научил ее этому. Потом она попросила найти ей работу. И я нашел ей место фоторепортера, занимающегося портретными съемками в одном еженедельном журнале.

В то же самое время я писал свой первый большой роман и рассказывал Сивиллине о том, как продвигается работа. На это она убежденно отвечала: «Совершенно ясно, ты вскоре добьешься успеха. А у меня никогда ничего не выйдет».

Каждый раз, когда я радовался хорошо сделанной работе, она вздыхала: «Ах! Мне это не светит». И я взял за правило рассказывать ей только о неприятностях, которые случались со мной.

А затем Сивиллина начала падать в обмороки. Она теряла сознание повсюду – на улице, в лифте, в метро.

«У меня спазмофилия», – призналась она таким тоном, как будто речь шла о какой-то таинственной и постыдной болезни.

Мой друг Лоик был врачом, и я расспросил его о симптомах. Он сказал:

– Никакой спазмофилии не существует. Такой болезни нет. Это просто выдумка. Люди верят, что страдают от нее, а на самом деле с ними все в порядке. Чтобы вылечить женщину (как правило, этим «болеют» в основном женщины), которая уверена в том, что у нее обострение спазмофилии, я просто шепчу ей на ухо, когда она падает в обморок: «Я знаю, ты совершенно здорова, и, если ты не прекратишь этот цирк, я высмею тебя перед всеми». Безотказное средство: пациентка тут же заявляет, что ей гораздо легче, встает и благодарит меня так, как будто я дал ей какое-то чудодейственное лекарство.

Лоик засмеялся. Он работал на ночных вызовах и стал похож на бойца, побывавшего на всех войнах за здоровье и повидавшего всякое. «Семьдесят процентов тех, кто вызывает врача ночью, – рассказывал он, – на самом деле страдают от одиночества. Они ничем не больны. Им просто нужно увидеть другого человека и поговорить с ним. Все хотят любви. И для некоторых даже простой визит врача значит очень много».

Я пересказал его слова Сивиллине.

Она выслушала, вежливо посмеялась вместе со мной над своей несуществующей болезнью, но продолжала падать в обмороки на площадях и проспектах.

Однажды вечером, вернувшись с интервью, сопровождавшегося портретной съемкой, она рассказала, что встретила удивительного человека – доктора Максимилиана фон Шварца, психиатра, автора множества книг о химии любви.

– Знаешь, что он сказал мне в конце интервью?

– Что?

– «Мадемуазель, я вас люблю».

– Прямо вот так вот нагло?

– Я ответила, что у меня уже есть парень. Это я о тебе... – Она хихикнула. – Он сказал, что ему наплевать и когда он кого-нибудь хочет, то всегда получает то, что хочет. «Я хочу вас, и вы будете моей!»

Нахальство этого специалиста в области любви очень нас позабавило.

У Сивиллины возникало все больше проблем со здоровьем. Обмороки участились. Я то и дело ездил за ней в больницы или на станции служб спасения. Когда «Современный наблюдатель» издал мою первую большую подборку фотографий «Бог и наука», она не смогла скрыть своего недовольства. У нее теперь постоянно было скверное настроение, и она в конце концов вернулась к себе, в маленькую квартирку в шестнадцатом округе. Дважды в неделю у нас были свидания, но она опаздывала или вовсе не приходила.

«Прости, я забыла, – говорила она. – У меня последнее время такой ветер в голове».

Со временем все становилось еще хуже. Поскольку с личной жизнью у меня все было из рук вон плохо, я находил утешение в работе и сделал подряд несколько неплохих фоторепортажей, которые перепечатали и другие издания. Сивиллину это очень расстроило. Я чувствовал, что в наших отношениях мы движемся по какой-то странной спирали... Я не сомневался, что она хочет, чтобы я бросил успешную карьеру, стал неудачником и оставался на одном уровне с ней.

Наши свидания становились все реже. Раз в неделю. Раз в две недели.

– У тебя кто-то другой? – спросил я ее как-то вечером.

– Нет-нет, просто сейчас у меня такое время... Я хочу побыть одна...

– Я все-таки думаю, что ты кого-то встретила. Это твой выбор, и я могу это понять. Только не лги мне больше. Если ты не придешь завтра вечером, считаю наши отношения законченными.

На следующий вечер она не пришла.

Всю ночь я слушал «Marillion»[50], курил эвкалиптовые сигареты и привыкал к мысли о том, что я снова один.

Сивиллина позвонила мне через две недели и настояла на встрече в кафе возле площади Оперы.

– Ты был прав, – призналась она. – Я встретила другого.

– Погоди, дай-ка я угадаю... Неужели это тот психиатр, спец по химии любви? «Я вас хочу, вы будете моей»? Максимилиан фон что-то?

– Да. Это он. Как ты догадался? Знаешь, это очень важный человек. Он всемирно известный специалист по спазмофилии, руководит специализированной службой в одной психиатрической лечебнице. Более того, он занимается политикой. Он близкий друг мэра Парижа и скоро будет внесен в предвыборные списки как муниципальный советник!

– Поздравляю.

– У него полно друзей в шоу-бизнесе и прессе. Он сейчас ищет мне место журналистки в крупной газете. Твой босс, главный редактор «Современного наблюдателя», – тоже его приятель. Кажется, они вместе играют в теннис.

– Прекрасно.

– Видишь, Максимилиан – именно тот мужчина, который мне нужен. Он с большим оптимизмом смотрит на мою болезнь. Утверждает, что спасет меня. Он уже спас кучу девчонок вроде меня. Он говорит, что готов вылечить и меня, и мою мать. Бедная, ей психиатр нужен гораздо больше, чем мне. – От последней фразы Сивиллина сама пришла в восторг. – Да, к тому же очень хорош собой. Если бы ты знал, как он меня любит! Никогда прежде я не чувствовала, чтобы кто-нибудь так понимал и любил меня. Можно, я покажу его тебе?

Не дожидаясь ответа, она открыла кошелек и показала мне фотографию, на которой я увидел белокурого голубоглазого красавца в тенниске и с ракеткой в руках. Он выглядел очень спортивно и уверенно. Сильный загар, широкая улыбка покорителя женщин и золотистая прядь, свисавшая на лоб, даже придавали ему определенную изысканность.

– Похож на Роберта Рэдфорда, правда? Все говорят, что это вылитый Роберт Рэдфорд.

– В самом деле. Просто удивительно. Я имею в виду сходство. Поздравляю. Желаю счастья.

Помрачнев, она еле слышно произнесла:

– Он запретил мне встречаться с тобой, но я хочу, чтобы мы все-таки виделись. – Она положила голову мне на плечо. – Это очень важно для меня. Мы ведь сможем видеться тайком, да? Пожалуйста, скажи «да»! Пожалуйста!

Мы снова стали встречаться. Сивиллина рассказывала мне о том, как она счастлива:

– Максимилиан такой внимательный и в то же время очень ранимый. Я действительно нужна ему. Я чувствую себя полезной. В то же время он защищает меня. И я больше не ломаю себе голову по поводу мамы. Он даже утверждает, что скоро встретится с ней и вылечит ее. Знаешь, моя мать – настоящая сумасшедшая. Ее нужно лечить как больного человека, вот и все. Вот что он мне говорит. Он вник в суть проблемы.

Сивиллина казалась довольной жизнью – за исключением тех минут, когда она вдруг начинала оглядываться, будто боялась, что ее новый парень внезапно появится рядом с нами.

Три месяца мы, как старые друзья, встречались ранним вечером в разных кафе.

Но однажды Сивиллина позвонила мне в полной панике:

– Не знаю как, но Максимилиан узнал, что я продолжаю встречаться с тобой. Он был в такой ярости! Он не хочет, чтобы мы больше виделись. Он мне это запретил!

– Ясно. Нет проблем.

– Нет, ты не понимаешь. Ты очень важен для меня. Я хочу, чтобы мы поддерживали связь. Так что я буду тебе звонить. Я буду иногда тебе звонить, ладно? Скажи «да», пожалуйста!

И мы продолжали общаться. Теперь это были еженедельные свидания по телефону.

Однажды Сивиллина вдруг стала расспрашивать меня:

– Слушай, ты изучал право... Лжесвидетельство – это серьезно?

– Да. Это уголовное преступление, – ответил я. – А что?

– Максимилиан случайно... В общем, он кое-кого сбил...

– Дорожно-транспортное происшествие?

– Дело в том, что... он сбил ребенка. Одиннадцати лет. Уже во второй раз.

– Прости – что?!

– У него друзья в мэрии, но не в правоохранительных органах. Ему нужны мои свидетельские показания, чтобы убедить суд, что ребенок сам бросился под колеса.

– Две аварии с детьми? Как это возможно?

– Я тебе показывала фотографию, но ты, наверное, не обратил внимания, что Максимилиан маленького роста. Он ниже меня. Но у него очень большая машина, здоровенный БМВ. Когда он за рулем, то, даже несмотря на специальные подушки, сидит слишком низко. Он действительно очень невысок. Поэтому ему не видно как следует, что происходит перед самим автомобилем... – Помолчав, она глубоко вздохнула: – Наверно, ребенок играл на дороге, а Максимилиан его не заметил.

– Он второй раз не заметил ребенка перед бампером своего БМВ?

– Да. Знаю, это может показаться странным, но это правда. В общем, так он мне сказал и попросил дать свидетельские показания.

– Но тебя же не было там?

– Нет, конечно нет.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? Этот тип уже два раза сбил детей и просит тебя лжесвидетельствовать в его пользу. А как он выкрутился в прошлый раз?

Сивиллина замялась, а потом выпалила:

– Его бывшая дала ложные показания. Он сказал, что все было улажено в два счета.

Я дал ей телефон моего друга-адвоката.

– Есть еще одна вещь... – вздохнула Сивиллина. – Он узнал, что я звоню тебе, и разъярился. Мне теперь будет труднее звонить тебе, но я буду это делать, как только смогу.

– Он так ревнив?

– Да, но лишь потому, что любит меня. Если бы ты только знал!.. Он каждый день мне это повторяет. Ты даже представить не можешь, как он меня обожает.

Сивиллина продолжала мне звонить. Теперь она говорила шепотом, как будто боялась, что ее подслушивают под дверью. Каждый раз портрет ее избранника дополнялся новыми деталями.

– Максимилиан часто подшучивает над своими пациентами. Он говорит, что это помогает «не погрязнуть в рутине». Я сказала, подшучивает... Наверное, он еще и немного... обманывает их. Люди приходят к нему с депрессиями, а он прописывает им слабительное. Ну, ты понимаешь, это скорее школьная шалость. А по вечерам он хохочет: «Они хотят сесть мне на шею, а я пересажу их на унитаз!» – Сивиллина сама засмеялась, словно это помогало ей успокоиться. – Ты не представляешь, как Максимилиан чувствителен. У него бывают настоящие депрессии. Каждое утро он хочет совершить самоубийство, и я по целому часу убеждаю его жить, несмотря ни на что. Знаешь, я думаю, что спасаю его своей любовью. Он так нуждается во мне. После того как мне удается его приободрить, он с радостью отправляется на работу.

– А вечером возвращается в прекрасном настроении, рассказывая тебе истории о слабительном и высмеивая пациентов.

– Он рассказывает мне об их расстройствах и неврозах. Он говорит: «Они все – чокнутые!»

– А что с тем делом о детях, которых он сбил?

– Все обошлось. У него нашлись приятели в теннисном клубе, которые работают где-то в суде, они все устроили. Ему даже не пришлось выплачивать компенсацию родителям. Черт, пора заканчивать, я слышу, как он вставляет ключ в замок! Он пришел!

Я различил в трубке голос, доносившийся издалека:

– Что ты делаешь? С кем ты говоришь? Надеюсь, это не та же старая история! Иначе я тебе устрою такую...

Связь оборвалась.

Два месяца от Сивиллины не было никаких известий. Я переехал в более просторную квартиру в девятнадцатом округе – в доме на набережной канала Урк возле площади Сталинграда. Просыпаясь по утрам, я видел из окна баржи, чаек – картины настоящей портовой жизни в самом сердце Парижа.

А однажды вечером под дверью своей новой квартиры я обнаружил Сивиллину. Она сидела на полу, из всех пожитков у нее был только полиэтиленовый пакет.

Она бросилась ко мне на шею и стиснула в объятиях. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце – сердце маленькой птички, выпавшей из гнезда.

– Я больше не могу. Максимилиан – сумасшедший! После того как мы тогда поговорили с тобой по телефону, он на несколько дней запер меня в комнате. А потом... напомнил, что дружит с главным редактором твоего «Современного наблюдателя» и сделает все, чтобы тебя вышвырнули из журнала. Мне пришлось пообещать, что больше не стану тебе звонить. Но он продолжил избивать меня... – Сивиллина показала мне синяки на руках и спине.

– Чем он тебя бил?

– Кулаками, но когда он в бешенстве, то не контролирует себя. Он бьет меня всем, что попадется под руку, например моей туфлей или сумкой.

Я впустил ее и предложил принять горячую ванну. Приготовил морские гребешки с луком и посоветовал успокоиться и рассказать все по порядку.

– До меня у него было три жены. Все они сейчас в сумасшедшем доме. Он отправил их туда силой и держит там благодаря своим приятелям-психиатрам. Да еще говорит, усмехаясь, что «не приходится платить за их содержание».

– Ясно.

– От каждой из жен у него был ребенок, и он отбирал их, ссылаясь на то, что их матери невменяемы. Но и это еще не самое худшее. – Слезы градом хлынули из ее глаз. – Его прежние жены... как две капли воды похожи друг на друга. И на меня!

На мгновение я подумал, что Сивиллина все это выдумала, но сочинить столько подробностей, которые складывались в одну картину, было трудно. Даже для поэтессы с пылким воображением.

– Он ненавидит все и вся. Особенно женщин. Если бы он мог их уничтожить, он бы это сделал. Это одна сплошная ненависть и жажда разрушения, обращенные против всего человечества.

– Как же он пишет книги о...

– У него тем лучше получается говорить о любви, что это чувство ему совершенно незнакомо. Это очень плохой человек. Он презирает своих жен. И меня тоже. Теперь я понимаю, что ему нужна только власть надо мной! Он ненавидит своих родителей!



– Родителей?

– Я говорила тебе, что у него суицидальные наклонности. Он испытывает отвращение к себе самому, обвиняет родителей в том, что они дали ему жизнь, и пытается их уничтожить. Их он тоже поместил в психиатрические клиники. Причем в разные. Отец просил у него разрешения видеться с матерью, но он отказал. Он говорит, что его родители все еще любят друг друга, но он не желает, чтобы они встречались. И для того чтобы наверняка разлучить их, перевел мать в провинциальную больницу... – Сивиллина то и дело вздрагивала, как побитое животное. Она подняла на меня глаза: – У меня больше нет квартиры в шестнадцатом округе. Когда я переехала к Максимилиану, моя мать сдала ее. Мне некуда идти. Можно я вернутсь к тебе? У тебя здесь гораздо просторнее. Ты правильно сделал, что переехал.

– Ладно, но мы будем только друзьями. Я не хочу, чтобы у нас снова был роман.

– У тебя кто-то есть?

– Сейчас я хочу целиком посвятить себя работе. Я чувствую, что меня вот-вот примут в штат.

В наших отношениях с Сивиллиной что-то окончательно сломалось, это было совершенно ясно. Но я не мог бросить ее в такой тяжелой ситуации.

– Ты можешь остаться на несколько дней – пока не решишь, что делать дальше.

На ее лице появилась довольная улыбка.

– Где я буду спать?

– Вот здесь, в комнате для гостей.

– А разве я не могу спать с тобой? Ты же знаешь, я так люблю прижиматься к тебе ночью.

– Я этого не хочу. Сначала приди в себя, отдохни, а потом я помогу тебе найти другую квартиру. И кстати, я думаю, что ты должна восстановить отношения с матерью, чтобы она тоже тебе помогла.

– Ни за что!

Той же ночью, часа в два, включился автоответчик. Раздался жуткий голос:

«Я... я... Я знаю, что она у вас! Да, я это знаю! Я чувствую, она у вас! Она должна вернуться. ОНА ДОЛЖНА ВЕРНУТЬСЯ НЕМЕДЛЕННО! Если она не вернется, я убью ее. Потом я убью вас! Вы меня поняли? Я убью вас обоих. Я убью вас!»

– Это он! – Сивиллина вошла в мою комнату. Она говорила еле слышно, словно боялась, что Максимилиан услышит ее.

Она легла рядом, сжавшись в комок. Я сохранил сообщение на автоответчике как вещественное доказательство на тот случай, если дело примет серьезный оборот.

Следующей ночью телефон снова зазвонил в два часа. Включился автоответчик:

«Я знаю, что она у вас. Скоро я убью вас обо...»

Я схватил трубку:

– Алло, фон Шварц! Вы хотите поговорить?

Связь немедленно оборвалась.

Через несколько дней он позвонил в «Современный наблюдатель», и я тут же узнал его.

– Соедините меня с главным редактором, – произнес зловещий голос, который я слышал уже дважды.

– А! Добрый день, доктор фон Шварц. Это вы удачно попали. Я предпочитаю, чтобы вы звонили мне на работу днем, а не глубокой ночью по домашнему телефону, и...

Он опять повесил трубку. Я подумал: может, секретарша действительно соединила нас по ошибке?

Сивиллина постепенно начала нормально есть и спать. Синяки на ее теле понемногу проходили. Целый месяц она искала себе квартиру, но безуспешно. Как-то утром она сказала, что ей обязательно нужно забрать свои вещи, особенно документы, одежду и ноутбук (самый первый подарок, который я сделал ей). Все это до сих пор находилось у «крупного специалиста по химии любви». Я напомнил ей, что, когда горит весь дом, не стоит лезть в огонь, чтобы спасти пару вещей. Любые контакты с этим человеком казались мне опасными. Но Сивиллина заверила меня, что уже переговорила с ним по телефону и он согласен все ей вернуть при личной встрече.

– Не езди туда! – Я пытался отговорить ее.

Она посмотрела на меня большими темными глазами и обреченно пожала плечами:

– Прошло достаточно времени. И потом, я же слышала его, он говорил со мной совершенно по-другому. Мне кажется, он успокоился.

И Сивиллина полезла в огонь. В тот же вечер она позвонила мне:

– Мы поговорили и многое обсудили. Мы говорили несколько часов. Он признал, что плохо обращался со мной. Он говорит, что это потому, что он слишком сильно любит меня. И он несчастен. Он понял, что без меня его жизнь лишена смысла и он скорее умрет, чем потеряет меня. Он просил у меня прощения. Пообещал, что будет вести себя хорошо. Умолял дать ему шанс искупить все то зло, которое он мне причинил...

– И что?

– Думаю, я должна дать ему этот шанс. Каждый имеет право на вторую попытку.

– То есть ты возвращаешься к нему?

Молчание. Затем Сивиллина сказала тихо, но решительно:

– Ты должен понять, он действительно потерял ориентиры в жизни. Без меня он скоро убьет себя. Ему нужна моя помощь.

– Я все понял, честное слово. Что ж, удачи. Будь счастлива, Сивиллина.

Прошло четыре месяца. Я больше не думал о ней. Мне показалось, что она наконец нашла общий язык со специалистом по химии любви.

Но однажды в четыре часа утра я услышал, как на набережной канала сигналит машина. Я выглянул в окно и увидел такси. Сначала мне показалось, что в машине нет никого, кроме водителя, но, приглядевшись, различил маленькую фигурку у него за спиной.

Я спустился. Сивиллина, босая, в одной ночной рубашке, съежилась на заднем сиденье. Водитель такси потребовал у меня денег. Сивиллина назвала ему мой адрес и сказала, что за нее заплатит мужчина, который выйдет ее встречать. Я помог ей выйти из машины. Она дрожала и стучала зубами, хотя ночь была теплой.

Ее силуэт просвечивал сквозь полупрозрачную ткань рубашки. Она казалась такой исхудавшей, будто ее морили голодом. Она сильно сутулилась. Бледные голые руки покрывала испарина, отражавшая свет фонарей. Изменилось и ее лицо – она осунулась, глубоко запавшие глаза смотрели не мигая.

Мне казалось, что передо мной призрак. Или женщина, долго находившаяся в заложниках и чудом спасшаяся из плена. Я завернул ее в свою куртку и донес почти до самой квартиры.

Не говоря ни слова, Сивиллина села на пол возле шкафа, подтянула колени к груди и обхватила их руками, как будто пытаясь защититься. Она все еще дрожала, ее зубы стучали. Заговорить ей удалось не сразу.

– Он... он... он давал мне какие-то таблетки. Я не знаю, что это такое, а теперь у меня ломка... Они мне нужны... Он... он... поступает так со своими пациентами, чтобы они возвращались к нему...

– Что это были за лекарства? Ты видела упаковки?

– ...белые, красные и желтые таблетки. Он давал мне их прямо в руку, я никогда не видела коробки. Красные таблетки были круглые.

Она взглянула на меня с безумной надеждой, как будто надеялась, что, подумав, я скажу: «А, я знаю, что это за лекарство».

– Он отравил меня, – прошептала она. – Он скорее решит убить меня... чем позволит уйти.

– Ты что-нибудь ела?

– Когда он меня запирает, то оставляет немного еды. А после этих таблеток я больше не хочу есть. И не сплю. Он говорит, что ему нравятся худые. Такие, как в модных журналах.

Я стиснул зубы.

– Должно быть, это амфетамины...

– Когда я их принимаю, то становлюсь очень спокойной.

– ...и какой-то транквилизатор.

– Мне плохо...

Она показала мне, как сильно у нее дрожат руки, потом начала корчиться, ожидая нового приступа.

– Что случилось после того, как ты вернулась к нему? – спросил я.

– Сначала все было хорошо. Он все время извинялся. Говорил, что я для него – все.

– Ну-ну.

– В первые дни он был очень внимателен. Подарил мне золотую цепочку.

– Цепь? Это о многом говорит...

– Все время говорил, что любит меня и готов ради меня умереть. Просто засыпал меня украшениями. Браслет... Тоже в виде цепи, из крупных золотых звеньев. Он, должно быть, обошелся ему в целое состояние. – Сивиллина прикусила губу, выражение ее лица изменилось. – Потом все обещания были забыты. Все началось сначала. Приступы ревности. Он запретил мне выходить из дому, говоря, что делает это ради нашей любви. Когда приходили его дети, он унижал меня у них на глазах. Он жестоко обращался со мной, как будто для того, чтобы доставить им удовольствие. И они на самом деле приходили от этого в восторг. Он говорил, что я животное, сумасшедшая, а моя мать – слабоумная идиотка. Он злобно хохотал, глядя, как я страдаю... – Ее подбородок задрожал, она закрыла глаза. – Потом он извинялся. И все повторялось. Если он видел, что я звоню по телефону, то выходил из себя. Это были дикие приступы ярости. Он избивал меня и запирал в кладовке. Или в моей комнате.

– И ты не пыталась защититься?

– Он сильный. А потом... он извинялся и твердил, что любит меня.

Утром она забралась в ванну, пустила очень горячую воду и просидела там несколько часов. Ее тело было покрыто следами ударов, кое-где были видны глубокие шрамы.

На следующий день в больнице у нее взяли кровь на анализ, чтобы определить, чем именно ее пичкали все это время.

Доктор вышел поговорить со мной:

– Эти вещества действительно вызывают очень сильное привыкание. Необходимо давать их ей, постепенно уменьшая дозировку. Нельзя сразу лишить ее этих препаратов.

Несколько дней Сивиллина находилась под наблюдением врачей. Затем я перевез ее к себе. По утрам я уходил, а Сивиллина сидела скорчившись на полу, спиной к зеркальной стенке шкафа. Взгляд ее блуждал где-то далеко. Вечером я возвращался. И находил ее на том же самом месте. Она не шевелилась. Ничего не ела. И не спала.

В конце концов я стал обращаться с ней как с ребенком. Я пытался шутить:

– Давай-ка ложку за папу, ложку... нет, не за маму... ложку за меня.

– Ладно, я буду есть, но только ради тебя. На самом деле я не хочу. Правда, я совсем не голодна.

Она не спала. Каждый раз, когда я просыпался ночью, я видел, что она сидит у себя на постели, глядя перед собой широко открытыми черными глазами.

– Спокойной ночи, Сивиллина.

– Спокойной ночи.

По вечерам она садилась передо мной и снова рассказывала о нем:

– Понимаешь, дело не только в женщинах. Он ненавидит все человечество. Если бы он мог убить всех, то был бы совершенно счастлив.

У меня пропало всякое желание возвращаться домой, к зомби, пребывавшей в состоянии, близком к прострации. Я засиживался в редакции, иногда работая до полуночи. Кое-кто из коллег начал беспокоиться. Я попытался объяснить им:

– Поймите, у нее никого нет. Если я не помогу ей, она окажется на улице.

– У тебя просто бзик какой-то – помогать другим, – сказал мой коллега Бастиан. – Отделайся от нее. Как гласит индийская пословица, каждому – свое дерьмо.

Я все хуже спал по ночам. В довершение всего опять начались ночные звонки специалиста по любви, который снова и снова угрожал:

«Я убью вас... Я знаю, вы меня слышите. Я скоро убью вас. Я знаю, что она у вас... Я скоро вас убью».

Чувствуя, что нахожусь на грани срыва, я решился позвонить матери Сивиллины. Она жила в Нормандии.

– Мадам, я думаю, вам пора позаботиться о дочери. Она находится в опасности, ей необходима помощь. Я ее бывший бойфренд и до сих пор делал все, что только в моих силах, чтобы помочь ей. Теперь ваша очередь.

И в подробностях, ничего не упуская, я рассказал ей всю историю и описал врача-теннисиста-друга-мэра-Парижа.

Мать Сивиллины, казалось, упала с облаков на землю. Мягким, довольно приятным голосом она поклялась, что ничего об этом не знала. На следующий день она приехала за дочерью, и я снова обрел утраченный покой. Нормальный сон по ночам. Моя квартира снова принадлежала мне.

Три месяца Сивиллина провела у родителей в Нормандии. То, что она находилась вдали от Парижа, несомненно, пошло ей на пользу. Фон Шварц продолжал забивать мой автоответчик сообщениями, но я стал отключать на ночь звук и больше не слышал его посланий.

Сивиллина регулярно звонила мне. Ей стало лучше, она набрала прежний вес, к ней вернулись аппетит и сон. Она горячо благодарила меня за то, что я спас ей жизнь.

– Без тебя я бы пропала, – повторяла она.

– Как у тебя отношения с матерью? – вдруг спросил я.

– Так себе. Но ей удается срываться на упреки не каждый раз, когда она говорит со мной, и я считаю, что это уже прогресс.

– Ты должна написать о том, что с тобой произошло. Это настолько выходит за рамки обыденного, что запросто может стать основой романа, – убеждал я ее. – Я верю в метаболизм! Искусство может превратить дерьмо в цветок.

– Теперь ты у нас стал поэтом?

– А ты станешь писателем.

– Не думаю, что я у меня получится.

Однако в ее голосе звучало что-то новое. Я продолжал настаивать:

– Прыгни в воду – и научишься плавать. Просто опиши то, что с тобой случилось: перечисли факты в хронологической последовательности. Не гонись за красотой повествования, просто рассказывай, описывай чувства, которые ты испытывала. Знаешь, Хичкок говорил: «Хорошая интрига держится на отрицательном персонаже. Именно он подчеркивает достоинства героя». Максимилиан – очень качественный злодей. Более того, поскольку он существует в реальности, то будет более сложным и многогранным, чем негодяи, порожденные воображением.

– Ты, наверно, прав. Но я пока не чувствую, что готова говорить о нем. И потом, все это настолько необычно, что никто не поверит, что это правда.

– Не важно, поверит кто-нибудь или нет. Важно, что твой опыт не пропадет. То, что ты расскажешь, заставит людей быть бдительными. Они подумают: «О! То, что происходит у меня с моим влюбленным психоаналитиком, очень похоже на жуткую историю Сивиллины» – и станут осторожнее. Может быть, ты спасешь кому-то жизнь. Подумай обо всех бедных девушках, которые думают, что больны спазмофилией, и попадают в руки максимилианов.

– Я очень хочу попробовать, но уверена, что у меня ничего не получится.

Это она сказала совершенно категорично.

– Я думаю, что у тебя есть писательский талант. Кроме того, перенесенные тобой испытания помогут тебе обрести уверенность. Знаешь знаменитый закон: «То, что не убивает, делает тебя сильнее»? Ты преодолела самую трудную часть пути, так обрати причиненное тебе зло на пользу себе и другим.

Следующие три месяца прошли без всяких новостей о Сивиллине. А потом она мне позвонила. Ее голос был нежным, а тон непреклонным.

– Я опять в Париже! Только не волнуйся, я нашла квартиру и больше не застряну у тебя.

Произнести следующую фразу ей стоило некоторого труда.

– Есть еще одна вещь... Последняя услуга, о которой я хочу тебя попросить...

– Помогу, если это в моих силах.

– Я обязательно должна забрать свои вещи у Максимилиана.

– Что?! Ты шутишь?! Ты что, так ничего и не поняла? С этим человеком просто опасно встречаться!

– У него мой паспорт, все мои документы, мой ноутбук. Мне действительно очень нужны мои вещи.

– Когда дом горит...

– Знаю... Но я изменилась, теперь я стала сильной. Кроме того, я обратилась за помощью к одному из моих лучших друзей, который знаком и с Максимилианом. Он выступил в качестве посредника и все устроил. Завтра Максимилиана не будет дома, он дежурит в больнице. Я все проверила. У меня остался ключ, я войду, соберу свои вещи, упакую их в спортивные сумки. Это займет совсем немного времени. Мне нужно только, чтобы ты помог перевезти сумки. Я не смогу с ними ехать на метро или ловить такси. Они слишком большие.

Я попытался подыскать подходящие слова:

– Это будет ошибкой. Чудовищной ошибкой.

– Пожалуйста. Помоги мне. Я больше никогда и ничего у тебя не попрошу. Но сейчас мне действительно без тебя не обойтись.


На следующий день я на своем маленьком «форде-фиесте» остановился перед османовским зданием, где жил всемирно известный специалист по спазмофилии.

– Я быстро, – заверила меня Сивиллина. – Сейчас спущусь с сумками. Не глуши мотор, я скоро вернусь.


Прошло полчаса, Сивиллины все не было. Я решил припарковать машину у тротуара и выключить мотор. Меня одолевали плохие предчувствия.

Я спросил у консьержа, где квартира доктора фон Шварца. Шестой этаж, направо.

Перешагивая через несколько ступенек, я поднялся по натертой воском деревянной лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. От лестницы пахло старым деревом и мастикой.

На шестом этаже я отыскал нужную дверь и тут же услышал за ней приглушенные крики и звуки ударов.

– Сивиллина! – закричал я.

Снова сдавленные вопли, потом раздался тонкий голос, который с трудом перекрывал шум борьбы:

– Уходи! Это западня! Он здесь!

Знаками препинания в ее словах служили звуки пощечин и крики.

– Отпустите ее! – заорал я сквозь дверь.

Внезапно мне в голову пришла идиотская идея: попытаться вышибить дверь. Идиотская потому, что дверь была бронированной и у меня не было шансов даже расшатать ее. Но я рассчитывал хотя бы отвлечь внимание буйного психиатра.

Я добился чего хотел. После второго – и весьма болезненного для меня – удара плечом Максимилиан закричал:

– Это он, а? Это твой клоун, а?

В этой ситуации в слове «клоун» было что-то сюрреалистическое.

– Эй, клоун, это ты?

– Оставь его, прошу тебя, не причиняй ему вреда! Он здесь ни при чем!

– Не причинять ему вреда? Как бы не так! – с издевкой произнес голос из-за двери.

На этот раз я отошел подальше, чтобы как следует разбежаться, пересек лестничную клетку и врезался в тяжелую створку. Раздался великолепный оглушительный треск.

– Эй! Мерзавец! Предупреждаю, если ты не прекратишь, я вызову полицию!



– Нет, нет, не трогай его, он ни при чем, – стонала Сивиллина, захлебываясь от рыданий.

– Отлично! Вызывай полицию! Это все наверняка их заинтересует! – отвечал я.

Я был в ярости и стал через равные промежутки времени кидаться на дверь, хотя мое плечо онемело от боли. Ведь считается, что повторяющиеся удары способны доконать самую крепкую конструкцию. Инженер Никола Тесла – один из тех, перед кем я преклоняюсь, – даже вывел соответствующее уравнение.

Через некоторое время шум встревожил соседей, которые с испугом следили за происходящим в приоткрытые двери своих квартир.

В этот момент на шестой этаж поднялись три парня в кожаных куртках. Они встали неподалеку от меня и стали наблюдать за происходящим. Я продолжал дубасить в дверь, нанося удары через равные промежутки времени.

Вдруг один из парней, очень высокий и широкий в плечах, с угрюмым лицом и серьгой-кольцом в ухе, подошел ко мне сзади, похлопал по плечу и спросил:

– А что вы, собственно, делаете?

– Послушайте, ситуация уже и так достаточно сложная, не стоит усугублять ее, – ответил я.

Тут парень вытащил удостоверение с трехцветной полосой по диагонали и безо всяких эмоций произнес:

– Полиция! Ваши документы, пожалуйста.

Я изучил предъявленное удостоверение и, успокоенный увиденным, протянул ему свой паспорт.

– За этой дверью один мерзавец избивает девушку, а я пытаюсь вытащить ее оттуда, – объяснил я.

Полицейский смерил меня взглядом и через некоторое время кивнул с таким видом, как будто ему каждый день попадаются люди, пытающиеся вышибить дверь ради спасения избиваемой девушки.

Он нажал на кнопку звонка:

– Полиция, откройте!

Через некоторое время из-за двери прозвучало:

– Прекрасно, я вас ждал! Я – доктор фон Шварц, близкий друг мэра. Заберите этого проходимца, я подаю на него заявление!

Затем послышался задыхающийся женский голос:

– Это ложь! Не трогайте его, он ни при чем!

– При чем, при чем! Сейчас ты увидишь, что будет с твоим клоуном! Арестуйте его, господа! Позже я подъеду в участок, чтобы заполнить необходимые бумаги.

– Откройте, полиция! – невозмутимо повторил парень в черной кожаной куртке.

– Я подаю заявление, это грабитель. Он только что взламывал мою дверь, чтобы напасть на меня.

Я пожал плечами с самым невинным видом и жестом показал, что не мог причинить никакого вреда толстой бронированной двери.

– Откройте, полиция!

– Я – близкий друг мэра, – раздраженно повторил голос из-за двери. – Арестуйте этого клоуна!

– Открывайте.

После длительного ожидания мы услышали звук открывающегося замка. Дверь приоткрылась, но ее все еще удерживала массивная цепочка. Передо мной возникло перекошенное от ярости лицо знаменитого доктора Максимилиана фон Шварца. Я слышал его свистящее дыхание.

– Я – член муниципального совета и близкий друг вашего шефа, – повторил знаток спазмофилии.

– Уберите цепочку.

Специалист в области любви указывал на меня трясущимся пальцем. Он дрожал, словно его знобило, и я подумал, что он наверняка принимает кокаин.

– Держите этого клоуна, он ОЧЕНЬ опасен! ОЧЕНЬ ОПАСЕН!

– Не беспокойтесь, мы его уже успокоили, – без тени улыбки заверил его полицейский и мягко взял меня за локоть.

– Значит, вы его арестовали! Тогда наденьте на него наручники – он опасен. Вы скоро посадите его в тюрьму? Напоминаю, я близкий друг мэра. Он будет вам признателен!

– Уберите цепочку!

В конце концов Максимилиан фон Шварц открыл дверь полностью, и я впервые увидел его во весь рост. Теперь он вовсе не был похож на Роберта Рэдфорда. Это был просто... очень низенький человечек. Вероятно, именно это и заставляло его так беситься. Ненависть ко всем, кто выше его ростом. Я подумал, что у него наверняка было трудное детство. Именно тогда он и воспылал лютой злобой ко всем остальным – те разглядывали его макушку, а он видел только их подбородки и ноздри. Став врачом, он получил власть над больными, а затем над женщинами. Вся его жизнь была посвящена мести. Синяя Борода в миниатюре.

За его спиной Сивиллина пыталась подняться на ноги. Ее волосы были растрепаны, платье разорвано.

Я чувствовал себя все хуже и хуже, оказавшись внутри фильма, персонажи которого казались какими-то неправдоподобными. Я страстно желал, чтобы эта история поскорее закончилась, чтобы уже наступил следующий день. Такое чувство обычно возникает, когда сидишь в кресле у зубного врача.

«У тебя просто бзик какой-то – помогать другим».

Вероятно, Бастиан был прав.

– Что здесь происходит? – флегматично поинтересовался полицейский.

– Девушка приехала забрать свои вещи. Она не знала, что этот господин поджидает ее внутри, – объяснил я. – Он стал избивать ее. А я попытался выбить дверь, чтобы вытащить ее из квартиры.

Полицейский повернулся к Сивиллине, вопросительно подняв бровь.

– Так все и было, – сказала она. – Это правда. Я вошла, он набросился на меня, и...

В этот момент коротышка подскочил к Сивиллине и крепко схватил ее за плечи. Пристально глядя ей в глаза, он стал отчетливо произносить следующие слова:

– НЕТ! Скажи им правду! Скажи, что это твой бывший любовник. Ты бросила его ради меня. Ты больше его не любишь. А этот клоун не смог вынести, что ты его бросила и что мы любим друг друга. Он явился сюда и попытался увести тебя, взломав мою дверь. Но ты любишь только меня. НИКОГО, КРОМЕ МЕНЯ. Я – ЕДИНСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ!

– Но...

– Скажи им, что любишь только меня и что наша любовь сильнее всего на свете, а его ты не хочешь видеть больше никогда. Ты хочешь, чтобы его посадили и чтобы он больше никогда не появлялся в нашей жизни. ПОТОМУ ЧТО ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ. Скажи им, как сильно ты меня любишь. Только меня. Никого, кроме меня. Больше никого!

– Но я... – всхлипнула она.

– Скажи им, что ты меня любишь! СКАЖИ ИМ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ ТОЛЬКО МЕНЯ. ТОЛЬКО МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ!

Сивиллина разрыдалась. Полицейский шагнул вперед:

– Мадмуазель, только вы можете разрешить эту ситуацию. Итак, кто из них говорит правду?

Я увидел смятение в красивых черных глазах Сивиллины. Она смотрела то на фон Шварца, то на меня.

– Я уже не знаю, – сказала она, опуская глаза.

– Что значит «вы уже не знаете»? – спросил полицейский. – Один из них совершенно точно лжет.

– Скажи им, что я говорю правду! – предложил ей психиатр, тряхнув за плечи.

– Да, да... Да.

– Что «да»? – снова спросил полицейский.

– Он говорит правду, – покорно произнесла Сивиллина.

– Скажи им, что любишь ТОЛЬКО меня, – требовал фон Шварц.

– Да, я люблю ТОЛЬКО тебя.

Я почувствовал, что дальнейшая судьба Сивиллины мне совершенно безразлична. У меня оставалось только одно страстное желание – оказаться где-нибудь подальше оттуда. В другом месте. И чтобы эта секунда уже превратилась в воспоминание, в анекдот, который потом можно будет рассказать друзьям. В историю из прошлого, в правдивости которой я сам буду сомневаться...

Неужели я был так глуп, что по собственной воле попал в эту ситуацию?

Слезы ручьями лились по щекам Сивиллины, она как заведенная бормотала: «Да, я люблю только тебя».

Казалось, кто-то поставил фильм на паузу.

Полицейский, которого, похоже, беспокоили только формальности; двое его коллег, бесстрастно стоявших позади него; заключение под стражу за то, что я хотел помочь Сивиллине, – этим наверняка все и кончится; перекошенное лицо и пена на губах уменьшенной копии Синей Бороды.

Я чувствовал себя страшно одиноким.

Выходит, что в реальной жизни нельзя быть героем, спасающим юных дев от опасности. Прекрасному принцу, роль которого я, как мне казалось, играл, оставалось лишь отправиться куда подальше, потому что принцесса выбрала Синюю Бороду, хоть и знала, что на стенах его пещеры на крючьях для мясных туш висят тела наивных девушек. Я сам себя обманул. Помочь другим невозможно. Можно лишь смотреть, как они следуют своим тернистым путем, подбадривая и убеждая держаться молодцом. Попробуете только вмешаться – и вас унесет неведомо куда.

И ни в коем случае не стоит ждать благодарности. Вероятно, за желание прийти на помощь нужно даже просить прощения.

Вдруг фильм снова пошел в нормальном режиме, и полицейский сказал:

– Я бы хотел увидеть и ваши документы, будьте добры.

Психиатр озадаченно уставился на него:

– Но я же уже объяснил! Я – близкий друг мэра. Просто позвоните ему, он подтвердит.

– Ваши документы. Таковы правила, месье. Одинаковые для всех.

Фон Шварц окинул полицейского взглядом, помедлил в нерешительности. Затем пожал плечами, убежденный, что победа все равно осталась за ним – ведь Сивиллина при свидетелях приняла его сторону.

– Не упускайте клоуна из виду! – напомнил специалист по любви, будто опасаясь, что я могу сбежать.

Психиатр повернулся к нам спиной и пошел по длинному коридору, направляясь в комнату, где, судя по всему, он оставил документы.

Полицейский, который до сих пор выглядел равнодушным к сценам, которые разыгрывались у него на глазах, схватил Сивиллину за руку и вытолкал нас из квартиры:

– Бегите. Мы постараемся его задержать!

Не пытаясь понять, что происходит, мы скатились вниз с шестого этажа. Из приоткрытых дверей на лестничных площадках торчали носы обитателей дома.

Мы влетели в мой «форд-фиесту», и я повернул ключ зажигания, чтобы поскорее убраться оттуда. Однако машине, похоже, до этого не было никакого дела. Я снова и снова поворачивал ключ, но все, чего я добился, – залил карбюратор бензином.

Тогда я вспомнил, чему учил меня отец: «Если автомобиль не заводится, подожди немного, прежде чем опять повернуть ключ в замке зажигания».

В зеркале заднего вида показался фон Шварц. Он был вне себя от ярости. Я едва успел заблокировать двери. Он пытался взломать машину, чтобы добраться до Сивиллины, которая начала завывать от ужаса. Психиатр молотил по корпусу машины, который, к сожалению, был гораздо тоньше, чем бронированная дверь его квартиры.

Я закрыл глаза и ждал целую секунду. Мысленно выключил звук и сделал глубокий вдох.

«Нужно действовать спокойно», – подумал я.

Не глядя ни на Сивиллину, ни на пропитанного кокаином карлика, бешено дергавшего ручку дверцы, я медленно повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал.

Машина резко рванула влево и помчалась прочь. Опешив, психиатр выпустил дверцу, но тут же бросился вдогонку, понадеявшись, что я остановлюсь на красный свет. К счастью для меня, загорелся желтый, и я успел проскочить перекресток.

Я ехал быстро, я ехал долго. И молча.

Остановившись на Елисейских Полях, я открыл дверь и сказал Сивиллине:

– С этой секунды гарантийное обслуживание прекращается. Звонить мне теперь бесполезно, что бы с тобой ни случилось. Желаю тебе счастья. И советую больше не пытаться вернуть свои вещи. Полагаю, ни один из предметов, которых ты лишилась, не является действительно незаменимым. Впрочем, как и никто из людей. Вероятно, тебе лучше вернуться к матери в Нормандию.

Она опустила глаза:

– Знаю, я вела себя глупо. Но я тебя предупреждала. Я могу только тащить за собой в пропасть тех, кто мне помогает. Это мое проклятие.

Мы долго молчали. Наконец Сивиллина сказала:

– Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. Ты спас мне жизнь. Я была бы рада видеться с тобой, но понимаю, что ты теперь вряд ли захочешь...

Я открыл дверцу, Сивиллина вылезла из машины и застыла у края тротуара. Я уехал, даже не посмотрев в зеркало заднего вида.


Пять лет спустя я узнал, что Сивиллина вышла замуж за журналиста, у которого было несколько титулов, замок и герб. Ее избранник был еще более раним, чем она, и потому пробудил в ней материнский инстинкт. Не решаясь больше жаловаться на душевные переживания, она отказалась от «поэтической» стороны своей натуры и посвятила жизнь спасению мужа от его собственных демонов.


Как-то вечером я увидел доктора Максимилиана фон Шварца в какой-то телепередаче. Его пригласили как специалиста по отношениям между полами и нервным расстройствам, характерным для девушек. Он шутил и мило улыбался. Или становился серьезным, рассказывая о трагедиях пациентов, не поддающихся лечению. Некоторые из его правдивых историй привели ведущего в восторг. Люди в студии слушали его с восхищением.

Я же видел искаженное от ярости лицо и брызги слюны, когда он вопил: «В тюрьму этого клоуна! Вы слышите, я – близкий друг мэра!»

Мне вспомнились слова Сивиллины: «Он ненавидит все человечество. Если бы он мог убить всех, то был бы совершенно счастлив».

На экране появилась надпись мелкими буквами, которая сообщала зрителям, что на экране «ДОКТОР МАКСИМИЛИАН ФОН ШВАРЦ, СПЕЦИАЛИСТ ПО ХИМИИ ЛЮБВИ».


home | my bookshelf | | Воробьишко-разрушитель |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу