Book: Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»



Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»
Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Мари Бреннан

Естественная история драконов.

Путешествие на «Василиске»

Мемуары леди Трент

Marie Brennan (author), Todd Lockwood (illustrator)

VOYAGE OF THE BASILISK

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Художественное оформление Тодда Локвуда

Печатается с разрешения автора при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Copyright © 2015 by Bryn Neuenschwander

All rights reserved.

Сover and interior art © Todd Lockwood

© Д. А. Старков, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Предисловие

Мое решение включить в мемуары описание плавания на «Василиске» может не только порадовать вас, но и вызвать недоумение – в зависимости от темперамента. Однако сей период моей жизни довольно долог, в общем и целом – без малого два года, а сделанные за это время открытия весьма существенны, как и вызванные данным путешествием перемены в моей личной жизни. С этой точки зрения было бы очень странно, если бы я пренебрегла рассказом о нем.

Но и для недоумения имеется немало веских причин. В конце концов, этот двухлетний период документирован намного подробнее всей остальной моей жизни. Контракт о регулярных репортажах, заключенный мною с «Уинфилд Курьер», означал, что в Ширландии очень и очень многие были в курсе моих дел, даже если не считать разнообразных репортажей, отчетов, сводок и донесений, написанных обо мне другими. Более того, впоследствии мой травелог был издан отдельной книгой под названием «Вокруг света в поисках драконов», и книга эта имеется в наличии у издателя по сей день. Казалось бы, зачем утруждать себя новым изложением столь широко известной истории?

Помимо странности пренебрежения столь значительным периодом моей жизни, на то есть несколько причин. Во-первых, очерки для «Уинфилд Курьер» чрезмерно склонялись в сторону экзотической новизны в ущерб точности описания моих собственных впечатлений (в конце концов, именно этого и хотели читатели). Во-вторых, личной жизни я в них практически не касалась, а раз уж мемуарам положено быть чем-то личным, сии страницы – идеальное место для изложения опущенного ранее.

И, самое главное, изложенное в этом томе будет правдой, тогда как часть того, что было сказано в тех давних очерках – откровенная ложь.

Когда я писала в «Уинфилд Курьер», что по пути на Лаану в суматохе во время приключения с морским змеем получила удар по голове и была вынуждена отправиться в Пхетайонг для поправки здоровья, правды в сем не было ни на грош. Я написала эти строки только потому, что не имела иного выхода: продолжительное молчание (убедившее великое множество соотечественников на родине, что я наконец-то погибла) следовало прервать хоть какой-нибудь весточкой, а рассказать обо всем честно я не могла. Если бы я даже пожелала предать все, что натворила, широкой огласке, некий офицер Военно-Морского Флота Его Королевского Величества строго-настрого запретил делать это. Говоря откровенно, переубедить некоторых правительственных чиновников удалось отнюдь не без усилий даже в наши дни, спустя так много лет, – хотя с тех пор в Йелане сменилась правящая династия, и рассматриваемые события более не имеют ни малейшей политической значимости.

Так или иначе, разрешение получено, и я наконец-то могу рассказать правду. Не стану описывать путешествие на «Василиске» день за днем: два года жизни не уместятся в один не слишком толстый том без существенных сокращений, и повторять то, что уже сказано, просто нет смысла. Посему сосредоточусь главным образом на материях личных (и, таким образом, новых для читателя) и на сведениях, необходимых для понимания того, что случилось в конце моего, так сказать, островного сидения.

Конечно же, всему свое время. Прежде чем правда выйдет наружу, вам предстоит услышать о Джейкобе с Томом Уикером, о Хили-и и Сухайле, и о безумном капитане «Василиска» Дионе Экинитосе. Услышите вы и о диковинах земных и морских, и о древних руинах, и о новейших изобретениях, и о буйных штормах, и о чудесных спасениях от смерти в океанской пучине, и о тяготах жизни в море, и о таком множестве разновидностей драконов, что хоть отбавляй. Да, многое здесь будет пропущено, однако я изо всех сил постараюсь сделать повествование как можно более полным и увлекательным.


Изабелла, леди Трент

Касселтуэйт, Линшир,

3 семиниса 5660 г.

Часть первая,

в которой мемуаристка отправляется в плавание

Глава первая

Жизнь в Фальчестере – Эбигейл Кэрью – «Летучий Университет» – Мсье Сюдерак – Посланец Галинке – Кожное заболевание?


Никогда в жизни у меня не возникало сознательного намерения основать у себя в гостиной импровизированный университет. Получилось это совершенно случайно.

Процесс начался вскоре после того, как Натали Оскотт, лишенная отцом наследства за побег в Эригу, переехала ко мне на правах постоянной компаньонки. Однако мои финансы не позволили бы долго поддерживать привычный стиль жизни для нас двоих – особенно при подрастающем сыне. Какой-то частью прежней жизни следовало поступиться, а так как жертвовать учеными занятиями я не желала, пришлось расставаться с другими вещами.

А именно – с особняком в Пастеруэе. Не без боли: ведь он служил мне домом многие годы (хотя значительную часть этого времени я и провела в чужих странах), и с ним у меня было связано множество теплых воспоминаний. К тому же, это был единственный дом, который когда-либо знал маленький Джейкоб, и некоторое время я сомневалась, стоит ли вырывать такого маленького ребенка из привычной обстановки, а уж тем более – перемещать в хаотическую среду большого города. Но жить в Фальчестере было бы намного экономнее, и в итоге мы решились на переезд.

Конечно, как правило, жизнь в городе требует куда больших расходов, чем сельская, даже если так называемый «сельский» городок – это Пастеруэй, ныне превратившийся в ближайший пригород столицы. Но большая часть этих расходов – следствие того, что человек живет в городе, дабы наслаждаться блеском светской жизни: концертами, оперой, вернисажами, модами, балами, танцами и утренним хересом. Все эти материи меня абсолютно не интересовали. Я собиралась заниматься интеллектуальной деятельностью, а в этом отношении Фальчестер был не только значительно богаче, но и существенно дешевле.

Там я могла завести абонемент в превосходной библиотеке Алкрофта, ныне более известной как один из основных фондов Королевских библиотек. Одно это избавляло от многих расходов, так как мои исследовательские нужды неизмеримо выросли и, если приобретать все требуемое (или отсылать одолженные у услужливых друзей книги назад по почте), меня ожидало бы скорое разорение. Также, живя в столице, я могла посещать лекции, на которые допускались дамы, не тратя по нескольку часов на дорогу – кстати, отпала и необходимость содержать собственный выезд, все связанное с этим снаряжение и слуг: в случае надобности проще и дешевле было нанять экипаж. То же самое касалось и дружеских визитов. Вот тут-то так называемый «Летучий Университет» и начал обретать форму.

Первым толчком к его развитию явилась необходимость в гувернантке. Натали Оскотт была мне замечательной компаньонкой, однако отнюдь не испытывала желания взять на себя ответственность за воспитание и образование моего сына. Поэтому я взялась за поиски той, кто мог бы заняться этим, потрудившись заранее оговорить, что семья моя отнюдь не из обычных.

Некоторых претенденток привлекло отсутствие мужа. Полагаю, многие читатели осведомлены о том неловком положении, в коем часто оказываются гувернантки, или, скорее, о том неловком положении, в какое часто ставят гувернанток их наниматели-мужчины: что проку делать вид, будто это случается вследствие некоторого естественного и неизбежного процесса, никак не связанного с чьим-либо поведением? Однако мои требования многих обескураживали. Знания математики от гувернантки не требовалось, поскольку обучать сына арифметике, алгебре и геометрии (и освоить математический анализ к тому времени, как Джейкоб дорастет до него) охотно согласилась Натали, но я настаивала на основательном знании литературы, языков и ряда естественных наук, не говоря уже об истории – не только ширландской, но и мировой. Вследствие этого процесс рассмотрения кандидатур оказался труден и утомителен, но принес нам неплохую прибыль: к тому времени, как я наняла Эбигейл Кэрью, мне удалось познакомиться еще с несколькими юными леди, у коих не было необходимого образования, но имелось сильнейшее желание получить его.

Не стану делать вид, будто основала «Летучий Университет» с тем, чтобы обучать необразованных кандидаток в гувернантки. На самом деле, многих из этих юных леди я больше никогда не видела, так как они отправились на поиски менее требовательных нанимателей. Но этот опыт наглядно показал, насколько нашему обществу недостает чего-то подобного, и я, едва обзаведясь абонементом у Алкрофта, предоставила книги из своей библиотеки (и собственные, и взятые на время) в распоряжение всех, кто пожелает ими воспользоваться.

В результате к моменту начала моей морской экспедиции каждый вечер по атмерам в моей гостиной и кабинете собиралось от двух до двадцати человек. Гостиная служила местом тихого чтения, где мои друзья могли получить знания в любой области из тех, какие охватывала моя библиотека. Надо заметить, к тому времени она вышла далеко за рамки содержимого моих собственных полок и книг, взятых мною у Алкрофта, и превратилась во что-то вроде центра обмена для тех, кто желал бы воспользоваться книгами других. На свечи и лампы я не скупилась, так что читать можно было со всеми удобствами.

Кабинет же, напротив, был местом для бесед. Здесь мы могли задавать друг другу вопросы или обсуждать проблемы, относительно коих наши точки зрения не совпадали. Эти дискуссии нередко становились весьма оживленными, и все мы сообща вели друг друга из тьмы невежества к свету… ну, если не знания, то как минимум квалифицированного любопытства.

Порой эти дискуссии вернее было бы назвать спорами.

– Ты прекрасно знаешь, что я люблю крылья не меньше других, – сказала я однажды Мириам Фарнсвуд (та, будучи орнитологом, и была этими «другими»: крылья она просто обожала). – Но в данном случае ты переоцениваешь их значимость. Летать умеют и летучие мыши, и насекомые, однако никто еще не предлагал считать их близкими родственниками птиц.

– Никто еще не нашел доказательств тому, что летучие мыши откладывают яйца, – насмешливо ответила она. Мириам была старше меня почти на двадцать лет, и только в последние полгода я отваживалась называть ее на «ты». И не случайно: именно в эти полгода и зародился спор, коего мы никак не могли завершить. – Изабелла, меня убедили в этом твои собственные труды. Не понимаю, почему ты так упорствуешь в возражениях. Скелетная система драконов во многом подобна птичьей.

Это, конечно, прежде всего относилось к полым костям. У пресмыкающихся, коих я полагала ближайшими родственниками драконов, такое встречается намного реже.

– Полые кости могли развиться разными способами, – с нетерпением сказала я. – В конце концов, именно так вышло с крыльями, разве нет? Куда менее правдоподобно развитие пары передних лап на том месте, где их никогда не было.

– Думаешь, развитие у рептилий крыльев там, где их никогда не было, более правдоподобно? – в совершенно не подобающей леди манере фыркнула Мириам. Она была из тех дам, которых чаще всего встретишь за городом, в грубых башмаках, в твидовом платье, с ружьем под мышкой и бульдогом (вполне вероятно, с собственной псарни) на поводке, но ее изящество и ловкость движений во время птичьей охоты были просто потрясающими. – Право же, Изабелла, если уж так рассуждать, тебе бы следовало отстаивать их родство с насекомыми – по крайней мере, у насекомых тоже более четырех конечностей.

Упоминание о насекомых отвлекло меня от того, что я собиралась сказать.

– Искровички усложняют проблему, – согласилась я. – Я уверена, что на самом деле они – крайне карликовый вид драконов, хоть и не в силах объяснить, как могло произойти такое уменьшение в размерах. Даже крохотные койяхуакские собачки не настолько меньше собак самых крупных пород.

В нескольких футах от меня тихонько хмыкнули. Том Уикер с суфражисткой Люси Деверье уже битых полчаса обсуждали политику Синедриона, но на миг прервали разговор, и Том услышал мои последние слова, а рассуждения о неразрешимой загадке классификации искровичков были ему отнюдь не в новинку.

Не слышать, о чем говорят вокруг, было бы затруднительно: мой городской дом на Харт-сквер был не слишком велик и особого простора не предоставлял. Однако это, скорее, было к лучшему, так как побуждало держаться вместе и вместе переходить от темы к теме, а не проводить весь вечер, разбившись на мелкие кучки. Вот и в тот атмер Табита Смолл с Питером Ланденбери завели разговор о новых исследованиях историков, но Люси, как всегда, втянула их в свою орбиту. Всего, вместе с Элизабет Харди, в моем кабинете собралось семь человек – что более-менее соответствовало его вместительности.

В ответ на мое отступление от темы Мириам подняла брови. Я покачала головой, собираясь с мыслями, и сказала:

– Как бы то ни было, по-моему, ты придаешь слишком большое значение тому факту, что у обитающих в Койяхуаке кетцалькоатлей есть перья. Согласно критериям Эджуорта, они к «драконам настоящим» не относятся, и…

– Ай, брось, Изабелла! – воскликнула она. – Тебе ли ссылаться на Эджуорта, когда ты собственной персоной возглавила атаку на всю его теорию в целом?

– Я еще не пришла ни к каким выводам, – твердо заявила я. – Вернемся к этому вопросу по окончании экспедиции. Посчастливится мне собственными глазами увидеть пернатого змея – вот тогда я и смогу с большей уверенностью сказать, можно ли отнести его к семейству драконов.

Дверь тихо отворилась, и в кабинет проскользнула Эбби Кэрью. Усталость ее была отчетливо видна даже в снисходительном свете свечей. В последнее время Джейк измучил ее до предела. Перспектива морского путешествия настолько распалила его воображение, что его едва удавалось усадить за уроки.

Идея взять сына с собой пришла мне в голову около двух лет назад. Когда я впервые задумалась о кругосветном путешествии с целью изучения драконов везде, где их можно найти, Джейк был еще слишком мал, чтобы отправиться со мной. Но такие экспедиции не организуются ни за одну ночь, ни даже за год. К тому времени, когда у меня появилась уверенность, что экспедиция состоится, Джейку уже исполнилось семь. Бывало, в таком возрасте мальчишки отправлялись в море воевать. Раз так, почему бы данному конкретному мальчишке не отправиться в море ради науки?

Нет, я не забыла нападок, обрушившихся на меня, когда я уехала в Эригу, оставив сына. Самым очевидным решением этой проблемы мне виделось не сидеть дома всю жизнь, а в следующий раз взять его с собой. На мой взгляд, для мальчика девяти лет это было бы весьма и весьма познавательно и послужило бы блестящим дополнением его образования. Другие, естественно, видели в этом только новый всплеск свойственного мне сумасбродства.

Извинившись перед Мириам Фарнсвуд, я прошла к двери навстречу Эбби.

– Натали послала меня напомнить вам… – начала она.

– О, боже, – вздохнула я, не дав ей закончить фразу. Виноватый взгляд на часы подтвердил мои подозрения. – Пожалуй, мы и вправду засиделись, не так ли?

Эбби была слишком добра, чтобы распространяться на эту тему. Правду сказать, мне очень не хотелось выставлять гостей за порог. То была наша последняя встреча перед отъездом – точнее говоря, моя последняя встреча с ними, поскольку в мое отсутствие их продолжит принимать Натали… Как бы ни волновало меня предстоящее путешествие, я чувствовала, что буду скучать по этим вечерам, чудесно позволявшим развивать ум и испытывать его силу на тех, чей интеллект значительно превосходил мой. Благодаря им мое миропонимание вышло далеко за пределы его изначальной наивности. А я, со своей стороны, изо всех сил старалась в ответ поделиться собственными знаниями – особенно с теми (будь они мужчины или женщины), кому не представилось в жизни таких благоприятных возможностей, как мне.

Сейчас я пишу о наших вечерах в прошедшем времени, и в тот момент поймала себя на том, что думаю о них в прошедшем времени, и мысленно одернула себя. В конце концов, я уезжала в путешествие, а не переселялась на противоположный край света навеки. Начатое в моей гостиной отнюдь не заканчивалось навсегда. Речь шла лишь о временном перерыве – и то только для меня.

Гости ушли без шума, хотя и с множеством добрых пожеланий счастливого пути и великих открытий, так что прощание заняло более получаса. Последним уходил Том Уикер, которому не было нужды прощаться: мы отправлялись в плавание вместе, поскольку я и представить себе не могла, как буду проводить исследования без его помощи.



– Мне не послышалось? Вы вправду пообещали миссис Фарнсвуд привезти образцы? – спросил он, когда в прихожей не осталось никого, кроме нас.

– Да, образцы птиц, – ответила я. – Она заплатит за них, или продаст те, которые не пожелает оставить себе. Еще один источник средств, которые нам вовсе не помешают.

Том согласно кивнул, хотя его улыбка сделалась печальной.

– Не знаю, когда у нас найдется время для сна. Вернее, не у нас, а у вас – ведь это не я обещал регулярно посылать репортажи в «Уинфилд Курьер».

– Лично я собираюсь спать по ночам, – вполне рассудительно сказала я. – Писать при свете лампы – это ужасный расход керосина, а ночных разновидностей птиц не так много, чтобы не спать из-за них каждую ночь.

Том засмеялся – на это-то я и рассчитывала.

– Спокойного сна, Изабелла. Вам очень нужно отдохнуть.

Натали вышла в прихожую как раз вовремя, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Затворив за ним двери, она повернулась ко мне:

– Ты не слишком устала, чтобы уделить мне пару минут?

Я была еще слишком бодра, чтобы заснуть, и все равно смогла бы только читать, если улягусь в постель.

– Это насчет приготовлений к моему путешествию?

Натали покачала головой. К моему отъезду все было готово и много раз обговорено: завещание на случай гибели, передача городского дома под ее временное управление, как связаться со мной, пока я буду за границей – одним словом, все препоны подобного сорта, которые нужно было преодолеть до отъезда, остались позади.

– Сегодня я снова говорила с мистером Кемблом, – сказала она.

– Идем в кабинет, – со вздохом ответила я. – Похоже, ради этого разговора стоит присесть.

В старом потрепанном кресле было как-то удобнее размышлять о предмете совершенно неудобном. Едва упав в его объятья, я заговорила:

– Он хочет, чтобы я пошла на сделку с этим тьессинцем, так?

– У него застой, – сказала Натали, – уже больше года. Микроструктура драконьей кости ему никак не дается, и, пока это так, синтеза тебе не видать. Возможно, процесс аэрации мсье Сюдерака – именно то, что нужно.

От одного упоминания этой темы хотелось биться лбом об стол. Удерживало только понимание, что Фредерик Кембл бьется лбом о нечто гораздо более неподатливое уже десятый год. Мы с Томом наняли его для разработки синтетического заменителя сохраненной драконьей кости, дабы человечество могло воспользоваться всеми преимуществами этого материала, не истребляя драконов. Пока что Кемблу удалось повторить ее химический состав, но воспроизвести пористую структуру, значительно уменьшавшую и без того невеликий вес кости при сохранении прежней прочности, оказалось не так легко.

Натали была права: процесс аэрации, изобретенный мсье Сюдераком, действительно мог бы помочь. Я, однако ж, терпеть не могла этого человека – до такой степени, что от одной мысли о сотрудничестве с ним в подобном предприятии делалось тошно. Он был симпатичным на вид тьессинским малым и, очевидно, полагал, что приятная наружность дает ему право на нечто большее, чем моя дружба. В конце концов, я была вдовой – возможно, уже не столь молодой, но песок из меня еще не сыпался. Однако мсье Сюдераку нужен был отнюдь не брак со мной: он уже был женат, а если бы и не был, состояние мое было не из тех, на какие он мог бы польститься. Он хотел только беспрепятственного доступа к моей персоне. Сказать, что я была отнюдь не склонна предоставить ему таковой, было бы вопиющей недооценкой истинного положения дел.

И тем не менее, если сие финансовое партнерство могло спасти жизни бесчисленных драконов…

Секрет консервации драконьей кости уже вовсю гулял по свету. Этот кот сбежал из мешка еще до моего отъезда в Эригу, когда взломщики, нанятые маркизом Кэнланским, проникли в лабораторию Кембла и похитили его записи, впоследствии проданные Кэнланом йеланской компании под названием «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок». Похоже, там держали эту информацию под спудом, так как она еще не стала общеизвестной, но я-то знала: она распространяется. Таким образом, отыскать синтетический заменитель следовало как можно скорее.

Я взвешивала все эти факторы, пока сердце в груди не отяжелело, точно кусок свинца.

– Я ему не доверяю, – наконец сказала я Натали. – Просто не могу себя заставить. Он из тех, кто полагает, будто имеет полное право наложить лапу на все что угодно лишь потому, что хочет этого. Не удивлюсь, если в итоге он сумеет решить проблему, но предпочтет придержать результат для собственной выгоды. Конечно, я могу отказаться от своей доли, если это необходимо, чтобы получить решение, но не могу позволить, чтобы подобным образом обобрали Кембла и остальных.

Натали откинула голову на спинку кресла и обреченно уставилась в потолок.

– Что ж, по крайней мере, я попыталась. Думаю, насчет Сюдерака ты права, но я не знаю, что еще мы можем предпринять.

– Может быть, теперь мне попробовать нанять взломщиков? Пусть проникнут к нему и украдут секрет процесса аэрации.

– Слава богу, ты вот-вот отправишься в плавание, – ответила Натали. – Иначе ты бы, чего доброго, так и сделала.

Ну, здесь она преувеличивала – но не слишком. Ради драконов я действительно была готова на многое.

* * *

С утренней почтой пришло несколько писем – очевидно, от тех, кто не подумал, что я собираюсь уехать из дому на довольно долгое время и посему вряд ли успею ответить. И все же одно из них привлекло мой взгляд.

Почерк на конверте был мне незнаком. Дело было даже не в незнакомой руке: весь стиль его был необычен, словно писал иностранец. Тем не менее этот почерк мне что-то напоминал, но я не могла бы сказать, что именно.

Из любопытства я потянулась за ножом и взрезала клапан конверта. Записка внутри была написана на отличной бумаге и тем же самым необычным почерком. Некто Вадеми н’Орофиро Дара приглашал меня встретиться сегодня за ленчем у Сэлберна, если я не занята.

Теперь я поняла, что напоминал мне этот почерк. Я все еще от случая к случаю переписывалась с Галинке н’Орофиро Дара, единоутробной сестрой оба Байемби. В почерке этого человека чувствовался отпечаток того же стиля, хоть в его случае и гораздо более слабый. Отсюда я сделала вывод, что для него писать по-ширландски привычнее, чем для Галинке.

Орофиро Дара. Из того же рода, что и Галинке. Брат? Нет, я была вполне уверена, что у нее нет братьев по матери, а йембе наследуют родовое имя по материнской линии. Таким образом, он мог оказаться кем угодно, от сына сестры матери Галинке до очень отдаленного кузена. Но этой связи было достаточно, чтобы поскорей черкнуть записку с согласием и отослать ее в указанный в письме отель. Альтернативные планы на ленч не простирались далее пары сэндвичей за упаковкой вещей, а встреча у Сэлберна обещала быть гораздо интереснее.

В те дни я не часто бывала у Сэлберна (выражаясь менее утонченно, я просто не могла себе этого позволить), о чем, не будучи чревоугодницей, ничуть не сожалела. Но приглашение к Сэлберну означало, что Вадеми н’Орофиро Дара богат, либо получает неплохие средства от кого-то еще: ленч на двоих в этом заведении – мероприятие не из дешевых.

Отыскать его в холле не составило никакого труда. Он был йембе: темнокож и, согласно йембийским обычаям, облачен в широкую, затейливо сложенную полосу ткани, обернутую вокруг пояса – разве что, ввиду более прохладного ширландского климата и более строгих норм приличий, дополнил сей костюм накидкой. Расцветка его одежд тоже была почти по-ширландски сдержанной – черной с золотым геометрическим орнаментом. Когда я вошла, он был уже на ногах и сразу же подошел ко мне.

Мы обменялись приветствиями на йембе, что наглядно продемонстрировало, как сильно испортилось со временем мое произношение и грамматика. Когда Вадеми перешел на мой родной язык, я сочла нужным извиниться:

– Боюсь, мой йембе сильно пострадал из-за отсутствия практики. Не стоило с него начинать. С Галинке мы переписывались по-ширландски.

Что касается Вадеми, он говорил по-ширландски с заметным акцентом, но вполне бойко.

– Вы должны приехать в гости! Я слышал, вы скоро отправляетесь в путешествие. Не думаете ли навестить и Байембе?

– Если бы я могла поехать куда заблагорассудится! – вздохнула я. – К сожалению, исследования вынуждают меня развивать знания вширь, а не вглубь. Я должна уделить время новым землям и новым видам драконов.

Это было правдой, но не всей. Не могла же я рассказать этому человеку о беседе с неким членом Синедриона (которого оставлю безымянным, хотя сейчас он уже мертв, и сплетни ему ничуть не повредят), в коей он недвусмысленно дал понять, что правительство отнесется к моему возможному возвращению в Байембе крайне неодобрительно. Уж и не знаю, чего они могли опасаться: из государственных тайн, касавшихся наших отношений с Байембе, мне была известна лишь одна, да и та уже давно перестала быть тайной. Тем не менее доверия я лишилась: кто ошибся раз, ошибется и другой.

К моему удивлению, Вадеми и я обедали не в главном зале. Он снял для нас отдельный кабинет – наверное, с тем, чтобы мы, йембиец и дама, некогда обвиненная в государственной измене в пользу его страны, привлекали меньше внимания. Тайна же того, как он смог позволить себе такую роскошь, скоро раскрылась: он действительно оказался сыном сестры матери Галинке. Любой, состоящий в столь близком родстве с байембийским оба, пусть даже со стороны одной из младших жен, мог бы приобрести меня и все мое хозяйство, даже глазом не моргнув.

За закусками мы обменивались любезностями, но, когда подали главное блюдо, я обнаружила, что у Вадеми имелись и другие резоны, чтоб снять отдельный кабинет.

– Что вы слышали о драконах? – спросил он, как только ушел официант.

– О драконах? – переспросила я. Голова моя была полна мыслей о самых разных видах драконов, и посему я далеко не сразу поняла, что он имел в виду. – Вы – о тех, которых подарили Байембе мулинцы?

Нет, я вовсе не забыла о них. Трудно забыть о соглашении между двумя чужими народами, в котором вам довелось выступать посредником, особенно если это посредничество было расценено как государственная измена! Но мой интерес к драконам был чисто биологическим и никак не касался политики, и тот факт, что в пограничных реках Байембе теперь обитают мулинские болотные змеи, давным-давно отступил на второй план.

Вадеми кивнул. В ответ я только развела руками.

– На самом деле, о них я знаю очень мало. Галинке упоминала, что яйца, как и было обещано, доставили, и из них вывелись детеныши – и, насколько я припоминаю, их оказалось маловато. Затем саблезубам постарались обеспечить достаточное питание… И с тех пор я не слышала о них ничего.

Все это, если вдуматься, было крайне странно. Конечно, драконы в реках Байембе предназначались для защиты границ, и потому могли стать государственной тайной. Однако Галинке прекрасно понимала, что мне очень хотелось бы узнать о прогрессе в этой области поподробнее, и нашла бы способ хоть что-то да сообщить. Вместо этого ее нечастые письма развлекали меня иными материями.

Но вот теперь она, по-видимому, действительно нашла способ кое-что сообщить, и способ сей носил имя Вадеми н’Орофиро Дара.

– Ситуация сделалась… несколько странной, – сказал он. – И мы надеемся, что вы сможете увидеть тут какой-нибудь смысл.

Конечно же, это возбудило мой интерес, как ничто другое.

– Что значит «странной»?

Он заговорил – не торопясь, то и дело отвлекаясь на еду. Я несколько раз напоминала себе, что и мне стоило бы подкрепиться, но, боюсь, в моем случае все усилия лучших поваров Сэлберна в тот день пропали зря.

– Сначала из яиц вывелось меньше детенышей, чем ожидалось, – рассказывал Вадеми. – Но на следующий год мулинцы принесли еще, так что теперь у нас их достаточно. Саблезубы поедали друг друга, и те, кто выжил, выросли – но далеко не все. Многие остались карликами. Но даже те, что выросли, не слишком похожи на болотных змеев. Они более… щуплы.

– Молодь, – задумчиво сказала я. – А к мулинцам вы обращались? Они должны знать, сколько времени нужно болотному змею, чтобы достичь полной зрелости.

Он покачал головой.

– Они уже должны стать взрослыми. И шкура у них не такая: чешуйки тоньше.

Я не смогла удержаться от вопроса:

– Вы уверены, что это не кожное заболевание?

Вместо ответа он сунул руку под накидку, достал маленькую шкатулку и положил ее на стол между нами. Стоило мне открыть ее – в нос тут же ударил сильный запах формалина. Внутри лежал лоскут кожи. Аккуратно подцепив образец ногтями, я подняла его и поднесла поближе к глазам.

Нет, дело было не в кожном заболевании. Шкуру болотных змеев, грубую, как у крокодила, я видела не раз. Верно, от инфекций они не застрахованы, но какая из них могла настолько очистить и разгладить кожный покров? То, что я держала в руке, больше походило на шкуру рыбы.

Или степного змея.

– Но не могут же они скрещиваться с драконами Байембе, – сказала я.

Степные змеи иногда забредают в мулинские джунгли, однако не забираются так далеко, чтобы встретиться с болотными змеями. А даже если и забредают, и откладывают жизнеспособные яйца, мулинцы не стали бы приносить эти яйца оба. Они выращивают драконов, забирая лучших самцов из болота и относя их в озеро, где обитают матки, и от единожды установленного порядка не отклоняются ни на шаг.

Я ущипнула уголок лоскута кожи кончиками ногтей. Матки…

О биологии болотных змеев мне удалось узнать не так много, как хотелось бы. Я знала, что после откладывания яиц мулинцы собирают их и распределяют по болоту, и что разница в условиях инкубации приводит к тому, что из некоторых выводятся матки, тогда как из остальных – самцы. В то время я подозревала, но не имела шансов доказать, что на самом деле некоторые из этих самцов – бесплодные самки либо бесполые особи. Известно, что у драконов других разновидностей встречается средний пол, и у меня было ощущение, что лишь немногие из особей, живущих в болотах, способны скрещиваться с матками, однако я наблюдала вблизи не так много болотных змеев, чтоб убедиться в этом.

От этих и многих других мыслей просто голова шла кругом. Гипотезы и наблюдения сплелись в бесформенный клубок, и вскоре из этой сумятицы возник вопрос: что, если в результате переноса яиц в байембийские реки из них вместо самцов вывелись матки?

За драконьими матками я наблюдала только с изрядного расстояния и посему могла только гадать, свойственна ли им такая мелкая чешуя, подобная рыбьей. Логика в этом была: ведь они обитали в бурных водах озера за Великим Порогом, где гладкая шкура и обтекаемая форма тела могли бы сослужить хорошую службу.

Но если все так и есть, почему мулинцы не сказали об этом йембе?

По-видимому, потому что не хотели, чтобы о существовании маток стало известно. Иначе оба наверняка попробовал бы выторговать одну для себя, а если не выйдет – украсть ее или отнять силой. А зная достаточно о процессе инкубации, мог попытаться воспроизвести его, чтобы иметь возможность выращивать драконов самому, не полагаясь на мулинцев.

Все это ставило меня в весьма затруднительное положение. Будь моя гипотеза верна, мне очень хотелось бы получить этому доказательства. Мало этого: Вадеми – а через него и Галинке, и вся ее семья, включая единоутробного брата – просили меня о помощи. Но помочь им означало бы выдать секрет моих мулинских друзей, что было бы совершенно недостойно.

Я положила драконью кожу в шкатулку.

– Не знаю, что и сказать. Возможно, это реакция на чистую и свежую водную среду. Болотная вода насыщена илом и прочей органикой. Думаю, все это сильно раздражает кожу детенышей, – мою уж точно раздражало! – На вид ваши драконы здоровы?

– В основном, да, – ответил Вадеми.

– Мне бы хотелось узнать, продолжают ли они расти, – сказала я. – Некоторые рыбы меняются в размерах в зависимости от окружающей среды. Возможно, и ваши драконы будут крупнее болотных, поскольку живут на просторе.

Если они вырастут более четырех метров в длину, это могло бы сказать о многом. Матки, которых я наблюдала, были существенно крупнее самцов.

– М-м, – промычал Вадеми сквозь стиснутые губы, что у йембе означает отказ, который было бы невежливо выразить словами.

Отдельный кабинет, внезапная скрытность Галинке… Очевидно, меня пригласили на ленч, чтобы сообщить сведения, которые не хотели доверять бумаге. (Только несколько месяцев спустя мне пришло в голову, что в Ширландии вполне могли следить за моей перепиской. Если власти не желали, чтобы я возвращалась в Байембе, то могли заинтересоваться и письмами, которые я отправляла туда и получала оттуда. Но в самом ли деле было так? Этого я не знаю и по сей день.)

Конечно, в тот день я не задумывалась о подобных материях, но и тогда понимала, что держать меня в курсе дел может оказаться затруднительно.

– Что ж, – со вздохом сказала я, – все равно писать мне будет трудно. Какое-то время я проведу в странствиях.



– Но как же быть с драконами?

Если бы у меня и хватило храбрости пренебречь предостережением безымянного джентльмена из Синедриона, изменить план путешествия было уже нельзя. Конечно, он, как будет показано ниже, предусматривал некий простор для вольностей, но отклоняться от маршрута до самого Байембе только затем, чтобы я взглянула на драконов в реках, мы не могли.

– Боюсь, сэр, здесь и сейчас я мало чем могу помочь. Довольно уже того, что они здоровы.

На лице Вадеми отчетливо проступила досада. Неужто у йембе сложилось столь высокое мнение о моих познаниях, что они сочли, будто я способна решить этот вопрос вот так, походя, за ленчем в далекой стране? Или они ожидали, что я явлюсь на помощь собственной персоной? Если так, мне больно было их разочаровывать. Но тут уж было ничего не поделать: приезду мешало слишком многое.

Дабы хоть чем-то утешить Вадеми, я добавила:

– Я ожидаю от этой экспедиции множества новых знаний о драконах. Вполне возможно, среди них окажется и нечто полезное для вас.

Все это оказалось сущей правдой. Именно так (хоть и косвенным образом) впоследствии и вышло. Но в тот момент его это ничуть не утешило, и на сем мы расстались – отнюдь не в самом лучшем расположении духа.

Глава вторая

Флота Его Величества Исследовательское Судно «Василиск» – Его безумный капитан – Мальчишки на кораблях – Наши каюты – Проблемы миграции


То был мой третий отъезд из Ширландии, и к тому времени сей процесс уже казался делом привычным. Я привела в порядок дела, упаковала все, в чем могла возникнуть нужда, – то есть то, без чего я никак не могла обойтись, поскольку собирать вещи для жизни на корабле надлежит с великой бережливостью во всем, что касается объема. Я распрощалась с теми из родных, с кем до сих пор сохраняла добрые отношения – то есть с отцом, братом Эндрю и (куда менее сердечно) с деверем, Мэтью Кэмхерстом. Оставив Натали в Фальчестере, мы с Томом, Эбби и Джейком отправились в Сенсмут, где в ожидании начала великих приключений стоял на рейде наш корабль.

Ради энтузиастов мореплавания, которые, несомненно, найдутся среди читательской аудитории, а также с тем, чтобы придать сему повествованию большую наглядность, позволю себе уделить пару минут для того, чтобы познакомить вас с Флота Его Величества Исследовательским Судном «Василиск» – ведь ему предстояло служить мне домом на протяжении большей части (хоть и не всего) путешествия.

То был так называемый «бриг-шлюп» – то есть корабль с двумя мачтами, оснащенными прямыми парусами, построенный во время Девятилетней войны. По завершении войны некий предприимчивый кораблестроитель превратил его в барк, установив позади двух первых мачт третью, бизань-мачту, вооруженную косыми парусами, – зачем, не будучи в достаточной мере мореходом, сказать не могу. Причину капитан пытался объяснить не раз и не два, но голова моя была так забита драконами и прочими подобными мыслями, что места для нюансов кораблестроения в ней не оставалось. (А в наши дни память, боюсь, уже не та. Все, что удалось понять, давно забыто, так как писать об этом в путевых дневниках я не сочла уместным.)

«Василиск» был красив, хотя, возможно, мнение мое и расцвечено воспоминаниями о пережитом на борту – не лишенными темных пятен, однако ж в целом, радостными. В боях во время войны он почти не бывал, повреждений почти не получил и браво сиял белизной фальшбортов и зеленью обшивки. Что до размеров – в ширину он насчитывал метров семь-восемь, а в длину, от носа до кормы, почти тридцать.

Звучит весьма впечатляюще, не так ли? Впервые приблизившись к этому судну, я в самом деле сочла его огромным. Однако то, что кажется огромным и вместительным с пристани или при первом визите на борт, стремительно уменьшается в размерах, как только становится всем вашим миром. Еще до окончания первого месяца плавания мне начало казаться, что я изучила все судно до последнего дюйма – по крайней мере от палубы книзу (снасти я оставляла другим, кроме тех случаев, когда без обзора с высоты в наблюдениях было не обойтись).

Командовал «Василиском» капитан Дион Экинитос, и мне до сих пор стоит определенных усилий не упоминать о нем как о «безумном Дионе Экинитосе» всякий раз, когда я пишу его имя. Сию репутацию он снискал задолго до нашего появления на борту и за все время плавания ничем не убедил меня в ее незаслуженности.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Флот Его Величества Исследовательское Судно «Василиск»


На первый взгляд он казался человеком вполне обычным. Начать хоть с того, что у него не было ни деревянной ноги, ни попугая – непременных, согласно кое-каким прочитанным в детстве книгам, атрибутов отважного капитана. Курчавые темные волосы он собирал (или пытался собирать) в хвост на затылке, но непослушные пряди то и дело рвались на волю и развевались по ветру. Не знаю, как это не выводило его из себя – сама я не раз помышляла состричь волосы начисто и избавиться от этакой докуки (однако в конце концов право выбора осталось не за мной). Ростом он был так высок, что мог стоять, не нагибаясь, только под открытым небом – внутренние помещения судна простором не баловали, – а голосом обладал столь громким, что его хохот и рев могли разноситься (и разносились) от кормы до самого кончика носа носовой фигуры.

Безумие его проявлялось не во внешности и даже не в повседневном поведении. Дело было в другом: капитан считал море вызовом, соперником, с которым он непременно должен был помериться силами. Подобно всякому, кто ходил по морям более года и сумел остаться в живых, он был не лишен здравого уважения к морским опасностям… но «уважение» и «страх» – далеко не одно и то же. Стоило только ему услышать об очередной нелегкой задаче, он тут же начинал строить планы, как бы испытать свои силы на ней.

Естественно, все это означало определенные затруднения с набором команды. Но за послевоенные годы, в неспешном круговороте потерь и пополнений, он избавился от всех, кто не желал терпеть его причуд, и сколотил команду себе под стать. Женатых на борту почти не имелось, однако никто не гнушался гостеприимством тех дам, каковых можно отыскать в любом порту мира, и я не сомневаюсь: зачатым командой «Василиска» потомством вполне можно было бы полностью укомплектовать еще одно такое же судно. Любые мысли о том, что капитан однажды погубит их всех в какой-нибудь безнадежной попытке пройти непроходимый пролив или уйти от убийственного шторма, воспринимались матросами с философским смирением. Платят жалованье в срок – и ладно.

Вот с этими-то людьми – общим числом около шестидесяти пяти человек – мне и предстояло провести ближайшие два года. К их списку следует добавить Тома Уикера, Эбби Кэрью и моего сына, плюс еще кое-кого, встреченного по пути. Да, мой круг общения и раньше бывал весьма ограничен, но то было добровольное затворничество, а вовсе не заточение в ограниченном пространстве с группой людей, от коих, при всем желании, никуда не деться. Правда, у меня имелась собственная каюта, но ее приходилось делить с Эбби и Джейком, да и долго сидеть взаперти для меня, так много наслаждавшейся жизнью на природе в прошлом, было невыносимо. Однако искать убежища на высоте, как обычно поступал Джейк (сын лазал по тросам и вантам с ловкостью и бесстрашием обезьян, которых так напоминал время от времени), у меня не было ни малейшего желания. Лучшее, что я могла сделать, устав от общества, – устроиться на носу корабля, как можно дальше впереди, и сделать вид, будто вокруг не осталось ничего, кроме моря.

Но я забегаю вперед. Ясным граминисским утром мы со всем багажом прибыли в Сенсмут, чтобы взойти на борт «Василиска». Капитан выслал за нами четырехвесельный ял, а наш багаж и снаряжение погрузили на большой баркас: осадка «Василиска» не позволяла кораблю подойти прямо к причалу. Матросы взялись за весла, и у нас оказалось полным-полно времени, чтобы как следует осмотреть наш новый дом.

За время приготовлений к путешествию мы с Томом видели «Василиск» уже не раз, однако Эбби с Джейком увидели его впервые. Разглядывая корабль, Эбби безмолвствовала, а я к тому времени успела узнать ее настолько, чтобы понять: за этим молчанием скрывается испуг. Другое дело Джейк – пожалуй, он прыгнул бы за борт, если бы думал, что вплавь доберется до судна быстрее. Пришлось довольно резко одернуть сына, чтоб не совался под руку гребцам.

Поскольку мы еще не покинули Ширландию, и я, и Эбби были одеты в юбки. По этой причине для нас двоих с борта спустили на талях подвесную беседку, а Тому с Джейком предстояло взбираться наверх по трапу. Хвала небесам, Том догадался попридержать Джейка как можно дольше, и к тому времени, как сын оказался на палубе, я почти завершила подъем.

Почти, но не совсем. Вовремя дотянуться до Джейка и удержать его я не успела. Едва ступив на палубу, Джейк вытаращил глаза от восторга, оглянулся кругом и со всех ног помчался исследовать судно.

Но не успел он сделать и десяти шагов, как над палубой прогремел рев:

– Стоять!!!

Голос был не из тех, которых можно ослушаться. На миг замерли без движения даже матросы, а уж они-то давным-давно научились различать, кому адресован тот или иной приказ. Что же до Джейка, он остановился так резко, что я едва не рассмеялась вслух.

Рев прозвучал сверху, с приподнятого квартердека. Солнце стояло в небе как раз с той стороны; подняв взгляд, пришлось сощуриться, и поначалу я увидела только внушительный темный силуэт. Вполне вероятно, капитан прекрасно знал об этом и именно на такой эффект и рассчитывал – с него сталось бы.

Конечно же, это был он – безумный Дион Экинитос. Тяжелой поступью сошел он на главную палубу; ступени трапа отчаянно заскрипели под его сапогами. Нет, он был не так уж велик, однако обладал своеобразным даром звучать и выглядеть внушительно, когда сам того хотел; по-моему, он даже знал, в котором месте любая из досок его судна заскрипит жалобнее всего.

– На этом корабле никто никуда не бежит без моей команды, – сказал он на ходу. – А команды бежать не было. Как тебя зовут, мальчик?

Сын облизнул губы, глядя на него снизу вверх.

– Джейк. Джейкоб Кэмхерст. Э-э… Сэр.

К тому моменту на палубе оказалась и я. Материнский инстинкт (коего я вовсе не лишена, вопреки всем слухам об обратном) побуждал кинуться вперед и вмешаться: уж в очень угрожающей манере Экинитос навис над Джейком. Однако я была знакома с морским этикетом в достаточной мере, чтобы понимать: перечить капитану в вопросах дисциплины – верх неприличия. Конечно, мы к членам вверенной ему команды не относились… но, не имея достаточно веских причин для обратного, лучше было вести себя так, будто относимся. Поступить иначе означало бы подорвать его авторитет, навлечь на себя недовольство и, таким образом, начать плавание весьма и весьма неудачно.

– Бывал ли ты когда-нибудь прежде на борту корабля, мальчик? – спросил Экинитос.

– Нет, сэр.

– Тогда вот тебе первый урок – ничего не трогать! От мальчиков, никогда не бывавших на борту корабля, жди беды. Они играют с канатами и не убирают их на место, как положено. А после каната не размотать с должной легкостью, когда в нем возникнет надобность. Допустим, запутавшийся канат обнаруживается во время шторма. То, что нужно крепить по-штормовому, вовремя не закреплено и отправляется за борт. Возможно, за борт отправляется человек. Возможно, при этом гибнет. Или же парус оказывается не подтянут вовремя, а от этого ломается мачта, либо нас выбрасывает на мель. Возможно, мы гибнем все. И все из-за одного мальчугана, не приученного держать руки подальше от того, в чем он ни аза не понимает, – драматическая пауза во впечатляющей речи. – Ты понял меня, мальчик?

– Да, сэр.

Экинитос склонился к нему чуть ниже.

– Что же ты понял?

Нужно отдать ему должное: Джейк не дрогнул, не подался назад. Впрочем, возможно, он просто не в силах был сдвинуться с места.

– Что трогать ничего нельзя, сэр.

– Хорошо.

Выпрямившись, Экинитос без малейшей паузы развернулся ко мне с широкой улыбкой на лице.

– Добро пожаловать на борт, миссис Кэмхерст.

– Благодарю, капитан, – сказала я, подойдя к Джейку и встав рядом. Нет, я не стала обнимать его и привлекать к себе: выговор был совершенно необходим, иначе он еще до конца дня успел бы сунуть нос, куда только возможно. Однако мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя совсем уж брошенным. – Леди, стоящая за вашей спиной – Эбигейл Кэрью, гувернантка Джейка. Ну, а с Томом вы, конечно, уже знакомы.

Когда с представлениями было покончено, Экинитос велел своему старшему помощнику, мистеру Долину, показать нам наши места. Тома ждала койка в офицерском кубрике (мы неизменно использовали слово «койка», хотя спал он, как и все мы, в подвесном парусиновом гамаке), но нам с Эбби и Джейком была предоставлена сущая роскошь – отдельная каюта на корме, под палубой полуюта.

Если я просто скажу, что каюта была тесна, вы не сумеете в полной мере оценить, что я имею в виду – разве что сами некогда жили на борту корабля. Даже моя голова едва не цепляла бимсы, а уж Эбби могла выпрямиться во весь рост только под приподнятым над палубой световым люком – единственным источником дневного света. Спать пришлось привыкать под любой шум: прямо над головой располагались несшие вахту офицеры, и, хотя сам Экинитос при желании мог двигаться совершенно беззвучно, сказать того же кое о ком из остальных не могу.

В общем и целом длина и ширина каюты не превышали трех метров. К тому же пространство пришлось делить с бизань-мачтой – сколько же раз мне представлялась оказия помянуть недобрым словом того типа, которому вздумалось дополнить ею конструкцию корабля, вогнав толстенный столб прямо в нашу каюту!

В оставшееся пространство втиснулись мы – вместе с нашими сундуками, нашими книгами (а также всеми прочими книгами на борту, хоть их и было не много) и рабочим столом. И прожили так два года.

Джейку все это, конечно же, поначалу казалось грандиозным приключением. Когда тебе девять, все новое в радость. Вдобавок он проводил в каюте куда меньше времени, чем я: мы с Эбби и Томом продолжали его образование, однако прямого участия в работе экспедиции он не принимал. Что до меня самой, вначале я сочла новое жилище шокирующе тесным, затем – приемлемым, затем – невыносимым, и, наконец, достойным упоминаний не более, чем для рыбы – вода.

Причина тесноты заключалась в том, что нанять на два года корабль и команду исключительно с целью полюбоваться драконами могла бы позволить себе лишь самая богатая из ширландских дам. Как экономно ни веди хозяйство, подобные расходы были мне не под силу. Посему плавание «Василиска» было совместным предприятием: бремя расходов делили между собой Ширландская Географическая Ассоциация, Орнитологическое Общество и никейская торговая компания «Флот Двадцати Морей», к нашему времени обанкротившаяся. Первые два пункта означали, что, кроме собственных изысканий, у меня имелись обязательства не только перед «Уинфилд Курьер», но и перед этими двумя научными сообществами. Пункт три подразумевал, что все пространство на «Василиске», свободное от людей и припасов, должно быть посвящено грузу, а означенные люди и их багаж – занимать как можно меньше места.

Безусловно, я пыталась заинтересовать нашим предприятием и Коллоквиум Натурфилософов. Некоторые из его членов отзывались о моих изысканиях очень и очень лестно, а Том штурмовал ученое собрание с таким успехом, что я не сомневалась: по возвращении из экспедиции действительное членство ему обеспечено, но… Несмотря на все настояния нашего покровителя – лорда Хилфорда, ныне прискорбно ослабшего здоровьем, нам отказали и в материальной помощи, и вообще во всем, кроме туманных и вялых пожеланий успеха. Нам, женщине и представителю низших классов родом из Нидди, еще только предстояло снискать их уважение.

В то время меня это не на шутку возмущало, однако негодование мое давным-давно откипело. К тому же, удостоенные их финансовой помощи, мы не были бы вынуждены принять кое-какие меры к отысканию денег на экспедицию. А не прими мы их, насколько иначе сложилась бы вся моя жизнь.

* * *

Многие полагают, что экспедиция, снискавшая в будущем такую славу, непременно должна была отправляться в путь с великой помпой, однако ни одно утверждение в мире не может лежать столь далеко от истины.

В то время все взоры были устремлены в сторону дипломатического вояжа, в который вскоре должна была отплыть принцесса Мириам, племянница короля. То был жест доброй воли, адресованный разным странам, с которыми мы в те дни находились не в лучших отношениях – Аггаде, Йеланю, Кэлио, Тьессину и прочим, которые я с тех пор запамятовала. Солидные политические газеты были поглощены спекуляциями о том, приведет ли ее миссия к примирению (и если да, то во что оно обойдется); издания более фривольные заполняли страницы сплетнями о тех, с кем Ее Королевское Высочество намерена встретиться (и во что при этом собирается наряжаться) – короче говоря, и тем и другим было вовсе не до каких-то там научных изысканий.

Мне приходилось бывать в море и прежде, однако еще ни разу жизнь среди моря не представляла собой самоцель. Прежние плаванья были лишь способом добраться до места назначения, и не более того. До некоторой степени это было верно и сейчас: планы экспедиции подразумевали посещение ряда мест, однако на сей раз кораблю предстояло служить мне не просто транспортным средством, но домом. Должна признаться, это привело меня в восторг, словно ребенка, добившегося чего-то волшебного, хотя плавания никогда не являлись моей детской мечтой. В тот первый вечер, когда корабль, оседлав отлив, покинул гавань, я вышла с Джейком на нос и рассмеялась в лицо встречному ветру. Возможно, в ретроспективе это свидетельствует о том, что я понимала: впереди ждет нечто весьма знаменательное… но, может, и нет.

Вначале мы направлялись в воды севера, в моря, окружавшие Свалтан и Сиоре, дабы воспользоваться всеми выгодами короткого лета тех широт. Большую часть года этот регион скован льдами: моря замерзают целиком, или почти целиком, на многие мили вокруг. Конечно, сейчас в нашем распоряжении имеются ледоколы – суда, чьи машины способны одолеть толщу паковых льдов, что открывает множество новых возможностей для полярных исследований. Но в те времена подобных кораблей не существовало. Корпус «Василиска» не был даже хоть как-нибудь укреплен для плавания во льдах. Но это значения не имело: в любом случае тех, ради кого мы стремились на север, там наблюдали только в летние месяцы.

Спор о миграции морских змеев велся давно. Моряки отмечали их присутствие во всех возможных широтах, от тропиков до крайнего севера, и посему некоторые полагали, что эти огромные звери меняют места обитания со сменой времен года. Другие оспаривали это, подкрепляя свою точку зрения различными фактами. Например, усики над глазами и вокруг пасти часто наблюдались у тропических животных, но лишь изредка (или вовсе никогда) – у обитателей арктических вод. В средних широтах змеев можно было наблюдать круглый год, причем северные, как правило, превосходили размерами южных, что позволяло отнести их к разным видам… Дискуссии не видно было конца, но большинство вовлеченных в спор основывали свою точку зрения на данных, вряд ли намного превосходящих достоверностью матросские байки и слухи. Я задалась целью покончить с этим раз и навсегда.

– Простого способа подтвердить правильность тех или иных воззрений нет, – сказал Том в первый же вечер плавания.

Мы ужинали в офицерской кают-компании, за одним столом с капитаном – эта привилегия порой распространялась и на пассажиров. По краям стол был огражден невысокими бортиками, дабы тарелки не соскальзывали на колени, когда на море неспокойно. Правда, в тот вечер качало только слегка – довольно, чтобы не забывать, где мы, но недостаточно для существенных неудобств (не посчастливилось только Эбби, изо всех сил боровшейся с морской болезнью в начале пути).

– Если бы отыскать возможность метить змеев, как домашний скот или лебедей Его Величества, мы смогли бы все выяснить точно, – сказала я. – Просто каким-то образом заклеймить нескольких с указанием широты и даты, а затем посмотреть, не обнаружатся ли они где-либо в отдаленных местах в другое время года. Но даже если удастся убедить их перенести этакую операцию смирно, как потом отыскать их вновь? Иголки в стоге сена ни в какое сравнение не идут…

Экинитос согласно кивнул. Он и без меня прекрасно знал, сколь огромен океан и как опасны его обитатели.

– А каково ваше мнение, сэр? – спросил охваченный любопытством Том. – Как по-вашему, мигрируют ли они?

Капитан поднял задумчивый взгляд к бимсам, поддерживавшим палубу над головой.

– Южные и северные ведут себя по-разному. Вам об этом известно?

– Вы имеете в виду их метод самозащиты? – уточнила я. – Да, конечно. Это одно из ключевых соображений, наводящих на мысли о недостаточности общепринятой классификации. Так ли уж важно экстраординарное дуновение, чтобы отнести данный вид к «драконам настоящим» или же к их «дальним родственникам»? В тропиках морские змеи втягивают пастью воду, а затем выпускают ее чрезвычайно мощной струей.

– Кита могут убить, – подтвердил Экинитос. – Или проломить обшивку корабля.

В его голосе чувствовалось откровенное восхищение, сродни восхищению силой другого человека – неважно, что сия сила могла погубить и его, и всю его команду.

– Экстраординарным дуновением принято считать дыхание – выдох в той или иной форме, – сказала я. – Если морские змеи извергают из желудка не воздух, а воду – в чем наблюдения, как правило, сходятся, – это нельзя счесть экстраординарным дуновением, и в рамках традиционной классификации к драконам они не относятся. Однако на севере такого никто не наблюдал. Северные змеи не убивают добычу струей воды, а давят, подобно питонам.

– Да, это никак не дыхание, – согласился капитан. – Нам доводилось убивать морских змеев, и в их желудках мы находили воду. Но такое бывало только на юге. А отчего? – Экинитос пожал плечами. – Оттого что они разные? А может, просто потому, что на севере вода холоднее?

Именно такова была и моя теория: вариации поведения обусловлены не видовыми различиями, а окружающей средой. Наполнить желудок ледяной водой арктического моря – это же колоссальный шок для организма! Однако все это не могло ни опровергнуть, ни доказать теорию миграции. Без более достоверных результатов наблюдений за этими животными тут было не обойтись.

Сбор данных оказался делом не из легких. Нет, отыскать змеев не составляло никакого труда: среди нашего оборудования имелся комплект прекрасных подзорных труб. В первые недели мы с Томом смотрели в них часами, не обращая внимания на мерзнущие даже в перчатках руки, и много раз наблюдали огромные кольца, вздымающиеся над голубыми, как лед, северными волнами и вновь скрывающиеся под водой. Марсовые вскоре завели обычай кричать нам сверху всякий раз, когда заметят змея – что несколько раздражало, когда мы были заняты другими, более неотложными делами. Но все эти наблюдения были сделаны издали, в движении, и нам ни разу не удалось увидеть хоть одного из змеев целиком. Вот на таких-то данных и основывались общепринятые теории, и этого было недостаточно. Чтобы утверждать что-либо с уверенностью, требовалось поступить, как раньше – подобно сказочным мореходам, выследить одно из этих созданий и убить.

Глава третья

Приманиваем змеев – Акулы – Ввязываемся в бой – Препарирование в открытом море – Джейк и голова – Местоимения – Размышления о классификации видов


Подобно акулам, морских змеев привлекает приманка из рубленой рыбы. Однако если поблизости окажется более одного змея, дело может принять крайне рискованный оборот.

Посему место следовало выбирать с умом – в тех водах, где, согласно свидетельствам опрошенных нами свалтанских моряков, змеи встречались нечасто. Конечно, это означало, что приманить добычу удастся не с первого раза, но к этой жертве все были готовы: уж лучше так, чем приманить сразу четырех.

Матросы наловили рыбы, порубили ее на куски, завернули вонючую массу в смоленую парусину, отвезли на ялике на некоторое расстояние и вывалили в воду. После этого ялик развернулся, и те, кто находился на борту, что было сил погребли назад, к «Василиску»: на данном этапе операции важнее всего было выкинуть приманку не слишком близко к кораблю. Когда же с этим было покончено, на ванты и мачты был отряжен десяток наблюдателей с приказом высматривать среди волн змеиные кольца, характерный след или тень, скользящую под поверхностью.

Первые три попытки плодов не принесли. На угощение слетались бессчетные множества прочих хищников и падальщиков – они-то, а вовсе не рыба, и были настоящей приманкой: конечно, морской змей проглотит любое мясо, даже крошечные куски, хотя эти создания предпочитают добычу покрупнее, наподобие полярных акул. Однако, несмотря на этакий соблазн, ни единого дракона мы не увидели.

Нельзя сказать, что все наши усилия пропали даром. За шкуры, мясо и зубы некоторых хищников в определенных местах можно было выручить неплохие деньги, а поохотились мы на славу: я остро чувствовала, что экспедиции не помешают никакие доходы. Однако главной цели достичь не удалось. Немало обескураженная неудачей, я сказала капитану, что нашу затею следует бросить и двигаться дальше, но он был не из тех, кто бросает начатое без очень веских причин. Он настоял на том, чтобы попробовать еще раз.

День выдался ясным. Столь яркой небесной синевы не встретить нигде, кроме открытого моря. Воздух – в кои-то веки! – согрелся настолько, что я была готова забыть обычные жалобы на онемевшие пальцы и назвать его «животворящим». Мы наловили и нарубили рыбы, отвезли приманку в море и принялись ждать.

Над угощением затеяли драку несколько акул. Одна была просто громадной – верных шести метров в длину, – но куда более медлительной, чем большинство ее собратьев, и две другие пытались воспользоваться этим обстоятельством к собственной выгоде. Их свара постепенно смещалась к левому борту «Василиска», и многие из нас увлеклись, наблюдая за дракой. Джейк, которому было позволено оставаться на палубе до появления змея, стоял на ящике, крепко держась рукой за ванты, и следил за происходящим во все глаза – казалось, они вот-вот выскочат из глазниц.

– Мама, – окликнул он меня, – ведь это самая большая акула в мире?

Вопросы, на которые даже приблизительно не знаешь ответа, могут быть сущим наказанием даже для тех, кто всей душой стремится развивать в отпрыске интеллектуальное любопытство. Я принялась копаться в памяти, перебирая все, что могла знать о разновидностях акул, и вдруг сверху донесся отчаянный вопль:

– Левый траверз!!!

Возможно, наблюдателей отвлекла драка акул. Но позже они заявляли (и я им верю), что дело вовсе не в недостатке бдительности, а в самом змее, совершенно неожиданно поднявшемся наверх из глубины. Точно слева по курсу – это-то и означают слова «левый траверз» – в воде стремительно мелькнула тень. Акулы кинулись врассыпную, но быстротой эти существа не отличаются; миг – и одна из них оказалась в пасти змея.

Все это произошло в угрожающей близости от судна. Матросы, державшие наготове ружья и гарпуны, открыли огонь.

– Джейк, вниз! – сказала я, дотянувшись до плеча сына. – Ты должен немедля спуститься в каюту.

Нет, я не опасалась, что он свалится за борт – за канат он держался надежно, однако вокруг зазвучало столько выстрелов, что вообразить себе шальную пулю было легче легкого.

Ко мне присоединилась Эбби, вдвоем мы (хоть и не без множества протестов) отвели Джейка вниз, где ничто не могло ему угрожать. Но, как только я начала подниматься на полуют, чтобы лучше видеть, стрельба стихла. Я обернулась взглянуть, что происходит.

На левом траверзе неспокойно плескались волны, но змея было не видно.

В нескольких футах от меня, рядом с рулевым, мистером Форде, стоял Экинитос.

– Сбежал? – спросила я.

Ответ последовал без промедлений. Корабль рыскнул – именно рыскнул, лучшего слова мне не подобрать – вбок, метнулся в сторону с угрожающе резким креном. Матросы закричали. Затрещали выстрелы. Экинитос заорал, веля прекратить огонь. Змей нанес удар ниже ватерлинии; вахтенные на нижних палубах бросились затыкать бреши, сквозь которые в трюм начала сочиться вода. Вновь наступила тревожная тишина, изредка нарушаемая отрывистыми возгласами. Матросы с ружьями в руках рассыпались вдоль бортов, высматривая цель.

– Два румба справа по носу! – раздалось сверху.

Экинитос вновь заорал, приказывая не стрелять. Повадки морских змеев он знал превосходно: мгновением позже зверь, обогнув нос корабля, вновь оказался слева – поспеши матросы дать залп туда, где он был замечен, ни одна из пуль не попала бы в цель. Вновь загремели выстрелы, но до гарпунов дело еще не дошло. Между тем, пробить толстую шкуру морского змея и вонзиться достаточно глубоко, чтобы действительно нанести ему серьезную рану, способен только гарпун.

Пули этих животных, как правило, только раздражают.

Рассказы моряков сильно преувеличены. Насколько я могу судить, это во всем мире так, и посему люди легко привыкают делать скидку на то, что в устах моряка реальность приобретает иные масштабы. Четырехметровая акула вырастает до шести, а то и восьми метров. Скверный шторм становится настоящим ураганом. Нарвал, греющийся на камнях солнечным днем, превращается в прекрасную деву, расчесывающую волосы.

Я не моряк и скажу вам со всей объективностью ученого: морской змей действительно способен (и при случае не преминет) взмыть над поверхностью моря, словно струя гейзера. Здесь моряки ничуть не преувеличивают. Голубовато-серая чешуйчатая колонна пяти, десяти, пятнадцати метров в высоту взвивается над волнами в потоках воды и изгибается в воздухе – так, чтобы голова при падении вошла в воду по другую сторону от жертвы.

Самые тонкие тросы такелажа лопнули, как шпагат. Штаги, поддерживающие мачты, – канаты в руку толщиной – оказались препятствием посерьезнее. Пройдя между ними, голова змея с плеском рухнула в воду, но штаги выдерживают любые штормы, какие только имеются в запасе у океана. Сжимая кольцо, блестящее тело заскользило вниз по грота-штагу и уперлось в фок-мачту.

Змей знать не знал, что там такое качается на волнах. Он просто решил, что в его воды заплыл какой-то огромный зверь величиной с самого крупного из китов – этот-то зверь и есть причина его ран. Охоться мы в южных морях, наша добыча могла бы выпустить в нас струю воды, и эта рана оказалась бы для «Василиска» смертельной. Но вокруг простирались ледяные воды севера, и посему змей предпочел раздавить врага насмерть.

Матросы с воем ринулись вперед. Один малый у правого борта приставил дуло ружья прямо к чешуйчатому боку и нажал на спуск. Из раны брызнула кровь пополам с ошметками мяса. Другие, повинуясь воплям Экинитоса, перенесли огонь в ту же точку. Рваная дыра в боку животного росла. Тут и настал черед гарпунщиков – они изо всех сил метнули в рану гарпуны в надежде поразить какой-либо жизненно важный внутренний орган.

Тем временем кольцо сжималось. Грота-штаг протестующе застонал и с жутким треском лопнул. Тело змея рухнуло на палубу, круша бортовые ограждения. Теперь «Василиск» был схвачен надежно, и зверь совсем уже собрался раздавить врага.

К счастью, теперь до змея было гораздо легче достать. Несколько матросов пустили в ход абордажные тесаки, расширяя рану в чешуйчатой шкуре. Еще несколько с ревом навалились всей тяжестью на древко гарпуна, вгоняя стальное острие глубоко в бок зверя.

Очевидно, гарпун повредил некий жизненно важный орган. Тело змея судорожно дернулось, едва не сбросив на палубу Тома: тот с еще двумя матросами вскарабкался зверю на спину. Они тоже взялись за тесаки и принялись яростно рубить чешую. Кровь и чешуйки летели во все стороны, палуба гнулась, трещала в объятиях змея. Но вот клинки наконец-то достигли цели и обнажили позвоночник.

Почуяв, что дело плохо, змей попытался сбежать. Длинное тело заскользило поперек палубы, круша все на своем пути. Двое вскарабкавшихся ему на спину потеряли равновесие и попадали вниз. Секунду спустя за ними последовал и Том, однако его тесак остался в теле змея. Клинок накрепко засел меж позвонков, и когда змей соскользнул с палубы «Василиска», сделалось очевидно: задняя половина туловища не движется – волочится за передней мертвым грузом.

Змей еще шевелился, однако с ним было покончено. Полупарализованный, с гарпуном в боку, истекающий кровью из жутких рубленых ран, он попытался уплыть, но вскоре безжизненно закачался на волнах.

* * *

Что же делала я в то время, когда на палубе бушевала эпическая битва?

Присев на корточки перед штурвалом, вела записи. Как понимаете, не о боевых действиях, а о самом животном – его повадках, его манере двигаться. Возможность наблюдать морского змея вблизи представляется крайне редко; эта вполне могла оказаться единственной в моей жизни, и посему мне совсем не хотелось упустить такой случай. К тому же в бою от меня все равно не было бы никакого проку: в последний (и единственный в жизни) раз я брала в руки ружье, когда мне было четырнадцать.

Возможно, вступи я в бой вместе со всеми остальными, мне было бы много легче. Бой горячит кровь, заставляя забыть о множестве прочих обстоятельств. А вот наблюдая за боем со стороны, вблизи, да еще поставив перед собою цель запомнить все детали, я постоянно опасалась не совладать с дурнотой – уж очень кровавым оказалось это зрелище. Да, мы препарировали драконов и прежде, но процедуры сии выполнялись хладнокровно, с клиническим бесстрастием, после того, как зверь был убит. Сами убийства также совершались с неизменной аккуратностью, двумя-тремя винтовочными выстрелами. Еще никогда в моей жизни охота на дракона не превращалась в такую кровавую рубку с лязгом мечей и копий и дикими воплями людей, старающихся заглушить собственный страх. И, кстати заметить, жизни моих спутников еще никогда не грозила столь непосредственная опасность (я ни на миг не сомневалась: еще немного – и змей сломал бы «Василиску» хребет).

С учетом всего этого, ущерб можно было счесть минимальным. Несколько человек пострадали от обломков дерева, кто-то попал под удар лопнувшего каната, но остальные отделались незначительными царапинами. Серьезную заботу представлял собою грота-штаг, однако мачта выдержала, а корпус судна не получил значительных повреждений. Таким образом, мы вполне могли позволить себе задержаться и насладиться плодами победы сполна.

Вдобавок я получила возможность дать выход накопившимся чувствам, устроив разнос сыну. Поглощенная битвой со змеем, я лишь задним числом узнала, что Джейк не ушел с Эбби вниз, как ему было велено. Вместо этого он вскарабкался по вантам на «марс» – площадку в том месте, где нижняя секция мачты соединяется с верхней. Под рубашкой он прятал нож, которым намеревался поразить змея, геройски бросившись на него сверху. К счастью для его жизни и моего душевного здравия, при виде кровавой бойни внизу здравый смысл удержал его от претворения этого плана в жизнь.

Однако все это обескуражило Джейка гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и мой реприманд, можно сказать, пропал даром. Правда, взбучку он получил не от меня одной: до меня ему устроила выговор и Эбби, и марсовые, и несколько корабельных офицеров, и сам Экинитос, и Том – и в сумме все это привело к тому, что он обещал в будущем вести себя с большим послушанием.

Тем временем нам предстояли неотложные дела. Команда спустила шлюпки, и убитого змея отбуксировали к борту «Василиска», как обычно поступают с китами. Следовало поспешить: мертвое тело уже начинало привлекать внимание. Кружившие в воздухе чайки то и дело кидались вниз – опробовать угощение, но, клюнув раз-другой, с презрением отвергали его: из-за химического состава крови мясо морских змеев, как и у драконов, живущих на суше, чрезвычайно противно на вкус. Однако в море достаточно падальщиков, не брезгующих даже такой пищей, и пока мы изучали змея, многие из них явились взглянуть, нельзя ли тут чем-нибудь поживиться.

Что ж, эта работа была привычной, хотя мне еще никогда не приходилось мерить тушу шагами по щиколотку в ледяной морской воде. (Конечно, на мне были брюки – переоделась я сразу же, как только мы покинули Сенсмут.) Сидеть пришлось, подложив под себя кусок плотной парусины, поскольку края чешуек невероятно остры – из-за их-то остроты мы и лишились грота-штага. Том и оба его союзника получили множество порезов, но это не помешало ему принять участие в препарировании. Наскоро забинтовав раны, он присоединился ко мне.

Чешуя была первым предметом нашего интереса. Мы изучили несколько образцов, пожертвованных музеям: моряки, убивающие морских змеев, нередко хранят их чешую, как диковинки. Однако без подробных сведений о том, где эти образцы были добыты, толку от их изучения было мало. Мы надеялись, что, изучив чешую морского змея поближе, а затем сравнив ее с чешуей обитателей тропиков, сможем точнее установить степень родства этих двух видов. Кроме этого, везли мы с собой и химическое оборудование, чтобы попытаться сохранить образцы костей. Для этой цели решено было отделить от туши позвонок.

Все остальное было делом рутинным. Мы, как всегда, замерили тушу, а затем Том, переносивший холодную воду гораздо лучше, чем я, вскрыл брюхо животного и приступил к осмотру внутренних органов. Тем временем я велела матросам отделить от тела голову и поднять ее на борт, где ее можно было изучить в спокойной (и относительном теплой) обстановке.

Конечно же, Джейк знал, что его мать – натуралист. Он видел мои научные работы – правда, к иллюстрировавшим их гравюрам проявил намного больше интереса, чем к тексту. На многих гравюрах были изображены анатомические зарисовки, посему Джейк прекрасно знал, в чем заключается моя работа. Но знать – это одно, а собственными глазами видеть мать рядом с отрубленной драконьей головой – дело совсем иное.

Ахнув от изумления, он провел ладонью вдоль одного из клыков.

– Пожалуйста, не заслоняй обзор, – сказала я, торопливо работая карандашом.

С зарисовками следовало поспешить, чтобы успеть препарировать голову и очистить от шкуры и мускулов череп. Над глазами мертвого зверя виднелись едва различимые шрамы, свидетельствовавшие, что некогда он мог обладать усиками, подобно своим тропическим собратьям.

– А он больше, чем те, которых ты убивала раньше? – спросил Джейк.

– Сама я в жизни не убила ни одного дракона, – ответила я. – Не мог бы ты раскрыть ему пасть, или попросить об этом кого-нибудь из матросов?

Раздвигая челюсти зверя, Джейк обернулся и ответил на мое предостережение не оцарапаться о клыки недовольным взглядом. Думаю, к этому возрасту подобный взгляд развивается у всех детей. Как правило, он означает, что наблюдаемый не нуждается ни в каких предостережениях, однако сама его уверенность внушает наблюдателю твердое убеждение в крайней необходимости оных.

В раскрытой пасти сын мог бы легко поместиться целиком, и это натолкнуло меня на неплохую мысль.

– Стой, как стоишь, – сказала я. – Воспользуемся тобой для масштаба.

Он тут же изобразил, что змей пожирает его, и это внушило бы мне куда меньше тревог, если бы не напомнило, какой опасности я подвергаю сына, взяв его с собой в плавание. Да, я сильно недооценила опасности охоты на морского змея и поклялась не повторять этой ошибки. Перед охотой на змея в тропиках непременно высажу Джейка на берег!

Между тем Джейку наскучило притворяться жертвой, и он затеял с головой потешную драку, изображая могучего змееборца.

– Когда-нибудь я тоже убью такого! – объявил он.

– Я предпочла бы, чтоб ты воздержался от этого, – довольно резко ответила я. – Я сделала это только ради науки и от души надеюсь, что другого раза не потребуется. Какую-либо рыночную ценность имеют только клыки – и то всего лишь в качестве диковинных сувениров или поделочного материала. Стоит ли губить животное ради каких-то четырех клыков? Знаешь, мне и этого очень жаль. Помнишь, под конец он пытался уплыть? Он всего-навсего хотел жить…

– Не «он», а «она», – поправил меня Том, взбираясь на борт. Морская вода пополам с кровью текла с него ручьем. – Яиц в брюшной полости не оказалось, но, судя по яйцекладу, это, со всей очевидностью, самка. Вот интересно: где они могут откладывать яйца?

Мои упреки не произвели на сына особого впечатления, однако слова Тома заставили его замолчать. Гораздо позже он сознался, что был до глубины души поражен именно этим местоимением женского рода – местоимением, да еще упоминанием о яйцах. Эти два слова превратили морского змея из жуткого зверя в простое живое существо, не слишком-то отличающееся от воробья со сломанным крылом, которого мы однажды вместе выходили. Да, этот зверь опасен и вполне мог отправить «Василиск» на дно океана. Однако он – то есть, она – была живой и хотела бы продолжать жить, однако ж погибла. Вдобавок вместе с нею погибло и все потомство, которое она могла дать в будущем! После этого Джейк сделался очень тихим и оставался таким несколько дней кряду.

Том начал очистку черепа.

– Легкие почти ничем не отличаются от легких других исследованных нами драконов, – заговорил он за работой. – Строением больше похожи на птичьи, чем на легкие млекопитающих.

Вспомнив о спорах с Мириам Фарнсвуд, я тяжко вздохнула. Похоже, эта дискуссия складывалась не в мою пользу.

– Мускулатура желудка и пищевода тоже весьма интересна, – продолжал Том. – Конечно, тут требуется сравнение с пищеварительной системой тропических морских змеев, но я полагаю, что ее устройство позволяет животному очень быстро, не глотая, всасывать воду внутрь, а затем с той же быстротой извергать наружу.

– Водяная струя! – в восторге выдохнула я. – Да, обязательно нужно сравнить. Если они не мигрируют со сменой времен года, то, может быть, жизненный цикл с возрастом гонит их дальше и дальше к северу? Возможно, в тропических водах животному такой величины трудно уберечься от перегрева. Это может объяснять, отчего северные морские змеи в общем и целом крупнее – при условии, что рост продолжается на протяжении всей их жизни.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Джейк (для масштаба)


Мы обсуждали эту идею, пока череп не оказался очищен от большей части мышечных тканей. Затем я снова взялась за карандаш, а Том спросил:

– Что вы об этом думаете с точки зрения классификации?

– Да, задача нелегкая, – признала я. К тому времени рука обрела способность работать сама по себе, не требуя всего моего внимания, и я могла размышлять о вопросах таксономии, не отрываясь от рисования. – Зубочелюстная система во многом схожа с зафиксированными или наблюдавшимися у представителей других разновидностей. По крайней мере, количество и расположение зубов… хотя, конечно, костяные пластины вроде китового уса драконам свойственны редко. Количество позвонков – вот настоящая проблема! У этого создания оно очень велико, а мы, как правило, не можем счесть родственными животных с такими резкими различиями в характеристиках столь фундаментальных.

Том согласно кивнул, начисто (или хоть как-то) оттирая ветошью руки.

– Не говоря уж о полном отсутствии задних конечностей. При препарации я не нашел ничего – даже рудиментов. А ближе всего к передним конечностям – совершенно не отвечающие своему названию плавники.

– И все же сходство налицо. Свойственная рептилиям внешность, и, главное, деградация костей.

Я вспомнила шесть критериев, коими обыкновенно пользовались, чтобы отличать «драконов настоящих» от драконообразных существ: тетраподия, сиречь четвероногость; крылья, допускающие возможность полета; продольный либо поперечный гребень на затылочной части головы; кости, post mortem хрупкие; овипария, сиречь яйцерождение; и экстраординарное дуновение. Будучи очень и очень щедры, мы могли бы счесть надглазничные усики данного змея (если он действительно некогда обладал ими) поперечным гребнем. Овипарию только что подтвердил Том. Вкупе с костями, разлагавшимися медленнее, чем кости сухопутных драконов, но все же терявшими прочность очень быстро, получалось соответствие трем критериям из шести. Но много ли все это значило для отделения «драконов настоящих» от их дальних родичей? Что, если на деле главный критерий только один? И это…

Однако объявить истинным признаком принадлежности к драконам остеологическую деградацию также было проблематично. Именно мы обнаружили, что химическая природа различных пород – от горных змеев, на коих и был изначально разработан процесс консервации драконьей кости, до самых простых искровичков, которых можно консервировать в уксусе – варьируется довольно широко. А если все шансы за то, что этот признак не бинарен, а вариативен, то где проложить границу? Какую степень его выраженности мы вправе считать достаточной?

На эти вопросы я не нашла ответа ни в тот день, ни даже в ближайшие годы. Однако убийство морского змея, к которому я прониклась столь запоздалым сочувствием, позволило мне сделать очередной шаг к решению проблемы.

Глава четвертая

Виверны Бульскево – Протеже – Равнодушие Джейка – В штилевой полосе – Джейк дает обещание


Нет, я не забыла доставленных Вадеми новостей о странном виде драконов в байембийских реках. Однако все мысли об этом пришлось на время отложить.

Перед отъездом у меня образовалось столько хлопот, что я решила обсудить этот вопрос с Томом после того, как мы устроимся на «Василиске». Но на борту обнаружилось, что я не учла одного существенного момента: разговор без лишних ушей во время плавания просто невозможен.

Как правило, моряки оставляли наши научные дискуссии без внимания: подобные материи ничуть их не интересовали. Но полагаться на то, что они будут продолжать игнорировать нас, если их внимание привлекут слова наподобие «драконьих маток», не стоило. В команде хватало оппортунистов, вполне способных пуститься в погоню за этаким трофеем или как минимум продать сведения об оном заинтересованному покупателю. Да что там – любой матрос мог попросту проболтаться об услышанном за выпивкой в первом же портовом кабаке. Навлечет ли это беду на Мулин и Байембе? Этого я наверняка сказать не могла, но рисковать не хотела.

Таким образом, пришлось подождать. К счастью, мы не все время проводили в море, и вскоре удобный случай представился.

Для замены грота-штага и устранения прочих повреждений, полученных в бою с морским змеем, «Василиск» сделал остановку в Свалтане, а затем обогнул северную оконечность Антиопы и бросил якорь у берегов Лежнемы, близ устья реки Оловтун, на некотором расстоянии к северу от Купелия. Бульский царь нам всячески благоволил: он вовсе не забыл нашей роли в открытии залежи огневиков в Выштране, принесшей ему немалую выгоду. По сей причине он не только пожаловал нам визы, но и приставил к нам проводника для путешествия в глубь территории, где мы могли бы наблюдать виверн.

Виверны обитают в горах на востоке Бульскево, тянущихся на север, к границе с Сиоре. В глубине души я сожалела о том, что строгий научный подход требует проведения изысканий в подобных местах: даже в конце калориса и начале фруктиса, и даже в холмистых предгорьях, а не в самих горах, сезон, считающийся в тех краях «летом», выдался исключительно холодным. Что ж, по крайней мере, долгие дни предоставляли прекрасную возможность для охоты и наблюдений. Тем временем «Василиск» продолжал путь в Купелий, к столичным рынкам, а после должен был вернуться и забрать из Лежнемы нас.

Не стану подробно останавливаться на охоте на виверн: к ключевым аспектам данного повествования она отношения не имеет, а о ее научном значении и без того уже было сказано немало. Достаточно упомянуть о том, что главным предметом нашего интереса являлась конфигурация конечностей виверны – крыльев и пары (а не двух пар) лап. Наша гипотеза состояла в том, что виверны могут оказаться промежуточным звеном между почти лишенными конечностей змеями океана и четвероногими крылатыми драконами; ее-то мы и намеревались проверить.

Эта продолжительная задержка на берегу – особенно засады в бесконечном ожидании появления виверн – предоставила мне массу времени для разговоров с Томом. Уж тут-то я изложила ему и все, что сообщил мне Вадеми, и все свои догадки о том, что это может означать.

Том сдвинул брови, задумчиво оглаживая приклад винтовки.

– Трудно поверить, что мулинцы могли допустить столь грубую ошибку.

– Но и такую возможность не стоит списывать со счетов, – сказала я. – Их методы ухода за яйцами – традиция, передававшаяся из рук в руки, от поколения к поколению, многие-многие годы. Допустим, все они превратились в обычай, выполняемый только потому, что так поступали отцы и деды, без понимания его истинной сути…

Не удовлетворенная собственными рассуждениями, я ненадолго умолкла, а затем меня отвлекло движение неподалеку. Как оказалось, то была всего лишь чья-то коза, отбившаяся от стада.

Когда коза убралась восвояси, я возобновила разговор.

– Однако необходимо учесть и другие варианты. Вот, например: что, если мулинцы поселили в реки маток сознательно?

На это Том тихонько фыркнул.

– Чего бы ради? Уж не хотят ли они захватить Байембе и подчинить себе?

Конечно, это было полным абсурдом. Мулинцы любили свои болота и джунгли, сколь бы губительны ни были эти места для человека. С их точки зрения безводные саванны Байембе для жизни никак не годились. К тому же у них не имелось ни правительства в масштабе, превосходящем группу старейшин, случайно собравшихся на стоянке в любой отдельно взятый момент времени, ни войск, кроме крохотных отрядов юношей, дерущихся меж собой в силу каких-нибудь личных обид. У них не было – и быть не могло – ни желания покорять Байембе, ни средств, чтобы добиться победы, если такое желание вдруг возникнет. Тут им не помогли бы даже драконы.

– Хотелось бы мне отправиться туда и взглянуть на них самой, – пробормотала я (не в последнюю очередь потому, что именно в этот момент порыв ледяного ветра живо напомнил мне, насколько в Эриге теплее).

Том не хуже меня знал, отчего это невозможно: ему путь в Байембе был заказан точно так же, как и мне.

– Пожалуй, – протянул он, – тут вам нужен протеже. Ученик. Воспитанник, который мог бы поехать туда вместо вас.

– Вряд ли у меня когда-нибудь появится хоть один, – со вздохом откликнулась я.

Том замолчал. Через какое-то время я почувствовала на себе его пристальный взгляд и обернулась. Да, он действительно, не отрываясь, смотрел на меня.

– Что? – в недоумении спросила я.

– А как насчет всех этих людей, что толпами валят в ваш дом каждый атмер?

– Среди них нет ни единого натуралиста-драконоведа.

– Да, верно – но соберите вокруг себя побольше ясной умом молодежи, и рано или поздно хоть один да появится. И не заставит себя ждать, если по окончании экспедиции вы действительно отправитесь в лекционное турне.

Мне захотелось возразить, сказать, что лекционное турне, если оно вообще состоится, – просто способ заработать денег (которых по возвращении домой ожидалась серьезная нехватка). Все эти лекции мыслились мне как популярные, а не научные. Но если меня в свое время подвигла к выбору научной карьеры такая малость, как искровичок, сохраненный при помощи уксуса, то мысль о том, что рассказы о моих похождениях могут вдохновить на то же самое кого-то еще, была вовсе не так уж абсурдна! Правда, протеже и ученики всегда казались мне чем-то, присущим лишь людям наподобие лорда Хилфорда – высокородного дворянина, действительного члена Коллоквиума Натурфилософов. Но, если вдуматься, со временем хотя бы один вполне мог появиться и у меня!

На миг в голове мелькнула мысль, что тут мог бы подойти и Джейк – если, конечно, ему не откажут на том основании, что он мой сын. Но даже в самом благоприятном случае до самостоятельной поездки в Эригу ему еще нужно было дорасти, а за эти шесть-семь лет вопрос уж точно так или иначе разрешится… К тому же в самом скором времени выяснилось, что Джейк вряд ли последует по моим стопам.

Пока мы с Томом устраивали засады на виверн (а порой отваживались забираться в их логова, причем Том получил сильное отравление: способности к экстраординарному дуновению виверны лишены, но прекрасно обходятся ядом), Джейка приходилось оставлять на попечении Эбби Кэрью и Федора Лукича Гавриленко, проводника, приставленного к нам царем. По-моему, это был блестящий пример образования, которое Джейк мог получить, путешествуя по миру: Федор Лукич, человек сильный и смелый, прекрасно знающий Оловтунские горы, мог бы рассказать моему сыну об этих землях и их обитателях очень и очень многое. Я полагала, что после месяца в тесноте на борту «Василиска» Джейк будет рад возможности порезвиться на просторе.

Однако по возвращении я обнаружила, что дело обстоит совсем иначе.

– Холодно здесь, – пожаловался Джейк, кутаясь в пальто.

Да, я почти не кормила сына грудью, но, видимо, некоторые мои черты он перенял еще in utero[1]. В конце концов, когда он был зачат, я тоже непрестанно дрожала от выштранского холода.

– Да, так и есть, – согласилась я. – Но разве тебе не хочется сходить в пеший поход? Федор Лукич говорил, что мог бы показать тебе соколиную охоту.

Джейк пожал плечами. Так пожимать плечами способны только дети лет девяти – и, как правило, только мальчики: для девочек подобное безразличие непозволительно.

– Его сокол все равно охотится только на кроликов и прочую мелочь. Хочу обратно на корабль.

Все ощущение родства, порожденное его жалобой на холод, исчезло без следа перед лицом сей немыслимой картины. Моему родному сыну неинтересно существо, наделенное крыльями?!

– Я в твои годы с ума бы сошла от радости, если бы меня взяли на соколиную охоту. Вот только девочек на подобные прогулки не берут…

Но это его ничуть не поколебало. Ему хотелось вернуться на «Василиск»: один из матросов по имени Хауорд обещал научить его вязать морские узлы.

– Не сомневаюсь, в этой области и у Федора Лукича есть чему поучиться, – сказала я, но Джейк (с немалым пренебрежением) ответил, что все эти узлы он уже знает.

Жестокая мать, я вынудила его задержаться. Мы с Томом еще не закончили работу, и я не собиралась отправлять Джейка вниз по Оловтуну в сопровождении одной лишь гувернантки. Не желает изучать север Бульскево – пусть сидит и зубрит шпуренские глаголы под надзором Эбби.

Когда я с глазу на глаз заговорила с ней о его поведении, она только беспомощно развела руками.

– Ему нравится в море. Как только мы вернемся на «Василиск», все уладится.

– Надеюсь, вы правы, – сказала я. – Если он будет так капризничать всю экспедицию, то никакого житья нам не даст. А мне не хотелось бы заставлять вас безвылазно торчать на «Василиске» только потому, что Джейку так хочется.

– Я вовсе не возражаю, – ответила Эбби.

Весьма любезно с ее стороны, но я-то знала, что это неправда.

– Что ж, ладно, – философски вздохнула я. – Ему всего девять. Думаю, вскоре ему надоест «Василиск» и захочется некоторого разнообразия.

Все это только показывает, сколь плохо я понимала собственного сына.

* * *

Из Бульскево мы могли бы продолжить плавание вдоль восточного побережья Антиопы, к драконам, обитающим в землях Змайета, Увалише и Ахии. Однако, составив самый полный список известных пород драконов и драконообразных, мы с Томом решили, что усилия лучше направить в другую сторону. Во-первых, имеющаяся литература о подобных животных имела сильный перекос в сторону антиопейских наблюдений, а об обитателях иных земель сообщала гораздо меньше. Во-вторых, помимо дальних родичей драконов, наподобие искровичков, виверн и волкодраков, таксономических вариаций в Антиопе имелось относительно немного. Для настоящего изучения природы драконов следовало заглянуть дальше.

Посему «Василиск», пополнив припасы в Купелии, взял курс через океан, к далекому континенту Отоле. В пути – продлившемся два месяца, в течение которых скученность и теснота из незначительных неудобств мало-помалу превращались в неудобства невыносимые – я начала понимать, что происходит с Джейком.

Как уже говорилось в первом томе моих мемуаров, переломный момент в моей жизни настал довольно рано – в семь лет, когда я вначале научилась сохранять в целости искровичков, а затем «препарировала» голубя, чтобы узнать, для чего ему вилочка. Эти-то два события и положили начало одержимости крылатыми существами. В конце концов на главном месте среди них прочно утвердились драконы, хотя и нежную любовь к птицам и некоторым насекомым я храню в сердце по сей день.

Ну, а для Джейка таким переломным моментом стал «Василиск». Едва нога его впервые коснулась палубы, он понял (хотя и выразил это словами лишь спустя годы), что оказался дома. Он полюбил с первого взгляда и сложное хитросплетение канатов и парусов, пробуждающих судно к жизни, и ту изобретательность, с которой все необходимое уменьшено и втиснуто в любой свободный уголок. Он полюбил и резкий запах морской соли, и хлесткий морской ветер, а больше всего – ощущение безграничной свободы, порождаемое полетом над волнами.

Я поняла это не сразу. Да, морские плавания приносили мне радость, однако до полного, наивысшего наслаждения ей было далеко. Ну, а Тамшир, земля моего детства, не имеет выходов к морю, и прежде мне не доводилось наблюдать, как океан зовет, манит человека к себе. Для меня было необъяснимой загадкой, отчего Джейк, росший в тихом пригородном Пастеруэе и на оживленных, людных фальчестерских улицах, тянется к морю всей душой. Однако факт оставался фактом, и если все это и было лишь преходящим увлечением, как я решила вначале, то увлечение это проявило выдающуюся неспособность миновать в положенное время.

Конечно же, в свои девять лет Джейк начал морскую жизнь самым бесславным образом. Несмотря на внушение, полученное от капитана в первый же день, и на впечатления от боя с морским змеем, он постоянно лез, куда не следует, и трогал то, чего трогать нельзя. И вот однажды, посреди океана, когда «Василиск» стоял почти без движения, словно на бескрайнем листе стекла, Экинитос приволок сына ко мне за шкирку.

Мы находились недалеко от экватора, в той области, что зовется среди моряков «экваториальной штилевой полосой». Здесь все ветры часто стихают, и парусные суда попадают в полный штиль. Небо над головой сверкало раскаленной медью, водная гладь сияла, как золото. Я сидела на палубе и, пользуясь отсутствием качки, доводила до совершенства наброски, сделанные с морских змеев и виверн. Шум снизу я слышала, но оставила без внимания, как оставляла без внимания любую шумную суматоху, периодически охватывавшую всю команду.

Когда кучка людей двинулась по палубе в мою сторону, я и взгляда не подняла. Я даже не думала прекращать работу, пока они не остановились прямо передо мной. Только тут я, к немалой своей тревоге, увидела, что Экинитос держит сына за ворот рубашки, а Джейк сердито дуется, но явно чувствует за собою вину. Мокрые, потемневшие от пота, волосы Джейка безвольно прилипли к вискам, не в силах собраться с духом и вновь превратиться в кудри.

– Что происходит? – спросила я.

Экинитос слегка встряхнул сына за ворот. Джейк зажмурился.

– Мистер Долин поймал его за игрой вот с этим.

Старший помощник подал капитану некий предмет, а капитан протянул его мне. Тут я увидела, что это секстант.

– Чей он?

– Мой! – пророкотал капитан. – Ваш мальчик стащил его и затеял с ним… игру.

Я ни на минуту не сомневалась, что Джейк не стащил секстант, а только одолжил на время – зачем ему собственный секстант? Но для капитана подобные тонкости вряд ли что-либо значили, и с его стороны это было вполне справедливо.

– Джейк, – строго сказала я, – это правда?

Покраснев от стыда, сын кивнул.

Тем временем вокруг собралась порядочная толпа. К матросам, последовавшим за Экинитосом, Долином и Джейком снизу, присоединились те, кто нес вахту наверху, а также Том с Эбби. Капитан возвысил голос – несомненно, с тем, чтобы его слышали все:

– Подобного непослушания на своем корабле я не потерплю! Воровство карается плетью.

– Теперь послушайте меня, – заговорила я, вскакивая на ноги.

Рисовальный планшет и карандаш со стуком упали на палубу. С морской жизнью я была знакома достаточно, чтобы понимать разницу между поркой, какую непослушный мальчишка может получить в школе, и наказанием плетьми на борту корабля. Экинитос просто не мог говорить всерьез.

Что ж, он действительно говорил не всерьез. Однако и не шутил. Взглянув ему в глаза, я поняла, что он не намерен приказывать выпороть моего сына плетьми, как обычного матроса. Он собирался преподать Джейку урок, который тот забудет не скоро.

И мне тут же пришло в голову, как этого достичь.

– Пороть моего сына плетьми вы не станете, – сказала я со всей возможной твердостью, после чего позволила себе поникнуть головой и вздохнуть. – Однако вы совершенно правы. Подобного поведения на «Василиске» допустить нельзя. А Джейк проявляет непослушание не в первый, и, видимо, не в последний раз. В каком порту следующая остановка? В Атцоуилли? Не идеальный вариант, но ничего не попишешь. Если погода будет благоприятной и попутные ветры приведут нас туда, я приму меры к отправке Джейка и мисс Кэрью домой, в Ширландию.

– Нет, мама, нет! – закричал Джейк, рванувшись из рук капитана.

Я, не скрывая печали, взглянула ему в глаза.

– Мне очень жаль, Джейк. Я слишком много рассказывала об ожидающих нас в плавании приключениях, и слишком мало – о той ответственности, которая должна им сопутствовать. Прости. Я не подготовила тебя к путешествию должным образом. Возможно, ты просто еще слишком мал.

– Вовсе нет! – отчаянно воскликнул он. – Такого больше не повторится, обещаю! Я буду вести себя, как следует… не отправляй меня домой!

– Ну, а когда тебе надоест вести себя как подобает? Я не могу оставить тебя в таком положении, когда ты рискуешь получить порку. С моей стороны это было бы крайней безответственностью.

– Мне не надоест, – ни на миг не задумавшись, сказал он. – Я докажу! А если что, пусть бьют, пусть порют, как он сказал!

Должно быть, порка плетьми казалась Джейку, никогда в жизни не знавшему наказаний суровее нескольких шлепков, чем-то весьма романтическим. (Каких-то три дня назад я случайно услышала, с каким восторгом он рассказывал Тому о килевании.) Я вновь вздохнула, прижала ладонь ко лбу и обратилась к капитану:

– Что ж, я думаю, наказание за первую провинность можно немного смягчить – если, конечно, за ней не последует второй. Как еще вы могли бы наказать моряка, провинившегося столь прискорбно?

– Офицера разжаловал бы, – ответил Экинитос. – Но этот мальчик звания не имеет. Его понижать некуда.

Я с мольбой простерла к нему раскрытые ладони и слегка пожала плечами.

– Тогда поступите с ним так, как если бы имел. Понизьте его до… о, я не слишком разбираюсь в морской терминологии… до какого-нибудь низшего звания, низшей должности, с которой он мог бы начать учиться правильно вести себя в море.

Лицо Джейка, потемневшее, как грязевой оползень, когда речь зашла о его отправке домой, озарилось надеждой. Очевидно, с его точки зрения то было не наказание, а лучшая в мире награда. Но я твердо верила, что Экинитос быстро избавит его от подобных иллюзий.

– Мальчик, – пророкотал Экинитос. – Значит, юнга. Это самая низшая должность, какую он может занять. Будь у меня должность еще ниже – получил бы ее.

– Какие же обязанности исполняют корабельные юнги? – спросила я.

Судьба Джейка висела на волоске, но удержаться он не смог:

– Драят палубу?

Густые, тяжелые брови Экинитоса качнулись вниз. Могу представить, как грозно мог выглядеть его сердитый взгляд снизу: Джейк оробел, съежился.

– Льяло[2], – сказал капитан.

И слову своему не изменил. Экинитос не хуже меня догадывался, что Джейк восхищен перспективой учиться настоящему моряцкому делу, и в связи с этим поначалу не допускал его ни до каких дел, кроме тех, в которых «моряцкого» не было ни капли. Тот первый день Джейк провел в трюме, в грязи льяла, и приятным в этой работе было только одно: она позволяла укрыться от обжигающего солнца. Затем он помогал коку на камбузе или помогал размещать грузы в трюмах в каком-то мудреном порядке, дабы улучшить остойчивость судна – если, конечно, эта работа не была изобретена специально затем, чтобы занимать ею непослушных мальчишек.

Все это быстро сломило бы дух любого ребенка, которым движет минутный каприз. Явись Джейк ко мне молить о пощаде, я попросила бы капитана отказаться от этой затеи… а после, как и обещала, отправила бы сына домой из первого же порта. Я не хотела и не могла ни мучить Джейка, ни просить Экинитоса терпеть его проказы. Однако желание Джейка остаться оказалось отнюдь не минутной прихотью, и держался он стойко, хоть и ходил по уши в грязи. Со временем, шаг за шагом, Экинитос начал учить его чему-то большему.

Нет, конечно же, не лично – у капитана «Василиска» имелись дела поважнее обучения одного-единственного мальчишки. Он отдал Джейка под опеку боцмана – человека смешанной, антиопейско-эриганской крови по имени Кранби; этот малый и взял на себя задачу сделать из сына моряка. Под его руководством Джейк изучил устройство судна и румбы компаса, и выучился вязать уйму морских узлов – я и не думала, что геометрия позволяет так много. Он выполнял множество скучных и утомительных работ: «щипал пеньку», раздергивая на паклю обрывки старых просмоленных канатов, счищал ракушки с обшивки и (да!) драил палубу. Со временем ему начали доверять более интересные дела – например, держать вьюшку, когда за борт бросают лаглинь для измерения скорости судна. Позже – гораздо позже – Экинитос позволил ему вновь взять в руки секстант и научил, как пользоваться им для определения своего местоположения.

Джейк был счастлив. Труд матроса на паруснике тяжел, изнурителен, однако если сын и жаловался, то только на нехватку роста и силы: кабы не это, он смог бы сделать намного больше. Управляться с парусами, тянуть канаты – тут мальчик его возраста был бесполезен и только мешал бы. Но Джейк поклялся, что когда-нибудь станет таким же, как все эти люди, и я, видя, какую работу он готов выполнять, только бы остаться на корабле, вполне в это верила.

Однако большая часть этой работы была еще впереди. В данный же момент мы наконец-то покинули штилевую полосу, а по прибытии в койяхуакский порт Атцоуилли я не стала отправлять Джейка домой. Мы пополнили запасы пресной воды и провизии, навели кое-какие справки и взяли курс на Намикитлан… где, как нам было сказано, водятся пернатые змеи.

Глава пятая

Намикитлан – Ныряльщик – Знакомство с Сухайлом – Среди руин – Теория Сухайла – Пернатый змей – Снова о классификации видов – Приручение


Койяхуак очень напоминал Мулин – единственную тропическую страну, которую я видела собственными глазами. Та же буйная растительность, те же огромные деревья, то же сплетение лиан над головой, те же пышные папоротники… Под пологом местных джунглей я изнемогала от душной жары не меньше, чем в мулинских болотах. Однако имелась и разница: в отличие от Мулина, наполовину залитого тихими илистыми водами, в Койяхуаке поверхностных вод не наблюдалось: вся дождевая вода впитывалась в пористые породы, собираясь внизу в подземные ручьи и озера. Вся зелень, росшая поверху, была лишь тонкой шкурой на каменных костях, и эти кости там и сям выступали наружу.

Так было и в Намикитлане, куда мы отправились в поисках пернатых змеев – «кетцалькоатлей», как называют их на местном языке. Морские воды близ этого города отличаются исключительно яркой синевой и весьма глубоки: суша от самого берега круто уходит вниз. Даже намикитланская гавань – лишь небольшая прореха в отвесной каменной стене, обращенной к морю. «Василиск» шел невдалеке от скалистого берега, и перед входом в порт все, кто не был занят, удерживая судно на должном расстоянии от столь близкой угрозы, столпились у борта, чтобы полюбоваться пейзажем.

Двадцатиметровая скала под изумрудной шапкой густой растительности, нависшей над краем обрыва, сверкала золотом в лучах заходящего солнца. Глядя на эту шапку, я не смогла сдержать вздох. Как показывал опыт, искать драконов в подобных местах – задача не из легких, а между тем здесь, в отличие от Бульскево, проводника для нас никто не приготовил.

Стоило мне раскрыть рот, чтобы заговорить об этом с Томом, Джейк дернул меня за рукав.

– Мама, смотри! Там, на обрыве, люди!

Зрение у сына было отменным. Разглядеть движение, надежно укрытое зеленью, смог бы не всякий. Однако вскоре над обрывом показались трое. Двое остались чуть позади, а третий, одетый лишь в свободные матросские штаны, подошел к самому краю. «Туземец», – решила я, увидев, как смугла его кожа в сравнении со светлой тканью.

– Что он делает? – спросил Джейк.

Человек на краю обрыва бросил быстрый взгляд вниз и отступил назад, почти к самым деревьям.

– Возможно, выплюнул что-то в море, – хотела было сказать я, но тут туземец развернулся, широко взмахнул руками, придавая себе ускорение, рванулся вперед и прыгнул со скалы вниз.

Нет, то было не самоубийство. В полете его тело грациозно выгнулось, натянулось, словно струна. Но, несмотря на все это, всплеск, с которым он вошел в воду, оказался столь громким, что Эбби вздрогнула и отшатнулась от борта. У меня тоже перехватило дыхание. Я не могла сделать вдох, пока на поверхности не показалась темная голова и блестящие мокрые плечи. Секунду спустя над морем разнесся восторженный вопль.

– Да он сумасшедший, – сказала я, не сводя с пловца глаз.

Стоявший рядом Том насмешливо фыркнул.

– И это говорит дама, некогда спрыгнувшая со скалы сама!

– У меня был планер, – напомнила я.

О непроверенной конструкции планера Том предпочел умолчать. Соблюдать осторожность, упоминая при сыне – по крайней мере, пока он еще мал – о ряде моих похождений, мы договорились задолго до этого: мало ли, на какие идеи подобные рассказы могут вдохновить ребенка девяти лет? Я вновь подняла взгляд к кромке обрыва. Оставшиеся наверху не последовали за товарищем. Хлопнув друг друга по плечам, они скрылись среди деревьев. Прежде, чем я успела предложить выслать на помощь ныряльщику шлюпку, тот развернулся и поплыл – по-видимому, к гавани.

К тому же ветер гнал судно вперед, а при развороте в такой близости от берега нас могло снести на скалы. Глядя назад, в сторону постепенно уменьшающейся фигурки пловца за кормой, я ненадолго задумалась, сердится ли он на нас, не взявших его на борт, или попросту наслаждается купанием. Дело было осенью (а может, вернее сказать «весной», ведь мы находились несколько южнее экватора), однако день выдался теплым, на море царило спокойствие – отчего бы и не поплавать в свое удовольствие?

Но вскоре я позабыла о ныряльщике: мы вошли в порт. Благодаря крутизне берегов, гавань была небольшой, но настолько глубокой, что «Василиск» смог подойти к берегу почти вплотную. Будь Намикитлан крупным городом, в гавани выстроили бы пирсы, и мы смогли бы сойти с корабля прямо на берег. Однако городок был невелик, примечателен лишь тем, что в этой точке сходились несколько местных торговых путей да раз в месяц устраивалась ярмарка, и потому нам пришлось воспользоваться корабельными шлюпками – сия еще пять месяцев тому назад экзотическая процедура ныне стала для нас практически рутинной.

В Намикитлане имелся небольшой отель. Радуясь возможности избавиться от тесноты и скученности «Василиска» едва ли не до слез, я тут же отправила Тома забронировать нам пару номеров. Пока он занимался этим, я наблюдала за выгрузкой нашего снаряжения и багажа. Мы собирались остановиться в Намикитлане, по крайней мере, на месяц, в течение коего «Василиску» предстояло плавание по торговым делам, и оставлять на борту что-нибудь нужное было никак нельзя.

Посреди сей операции мое внимание привлекли громкие крики людей, кучкой собравшихся на берегу. Один из них только что выбрался из воды, а остальные хлопали его по спине и жали ему руку. Все вместе они двинулись в нашу сторону, и я поняла – не из разговора, представлявшего собою затейливый салат из множества языков, а исключительно по общему тону, – что пловца ведут угостить выпивкой.

Когда они подошли ближе, я узнала в человеке, находившемся в центре общего внимания, того самого ныряльщика, что прыгнул на наших глазах со скалы. Судя по всему, он был не из местных. Почти такая же темная кожа, как и у остальных, такой же орлиный нос, однако лицо его было значительно у́же, губы – тоньше, а мокрые волосы ниспадали вниз свободными, крупными завитками. Вероятно, ахиат – вблизи я смогла разглядеть, что на нем вовсе не матросские штаны, а традиционные ахиатские «ширвалы», заметно пострадавшие во время прыжка.

Чувствуя, как вспыхнули румянцем щеки, я отвела взгляд. Да, во время эриганской экспедиции я видела множество мужчин в гораздо более скудных одеяниях… но в те дни скорбь по погибшему мужу еще не угасла, сколько бы я ни считала, будто оправилась от нее. Теперь же… признаться, я была еще далеко не старухой, и долгое одиночество давало о себе знать.

Шумная компания прошла мимо, направляясь к одному из портовых заведений, дабы отпраздновать подвиг ныряльщика. Я же выкинула его из головы и вновь вернулась мыслями к охоте на драконов.

* * *

Конечно, о бесцельном блуждании по лесам в надежде наткнуться на добычу не могло быть и речи. Похвастать знакомством с данным регионом никто из нас не мог, а местная почва имела сильную склонность к проседанию, причем (спасибо густому подлеску) заметить опасное место, пока земля не обрушится под ногами, было почти невозможно. Посему Том пустил слух, что мы ищем проводника, который мог бы показать нам, где отыскать драконов, а между тем мы решили вплотную заняться птицами: я обещала Мириам Фарнсвуд и Орнитологическому Обществу повсюду, где только можно, собирать новые образцы и отправлять их домой для дальнейшего изучения.

В окрестностях Намикитлана водилось великое множество редких птиц, но образцы обходились недешево. Койяхуакцы широко используют птичьи перья в искусстве и изготовлении одежды, а это означало, что недостатка в продавцах нет, но цены просто немыслимы. Ежемесячная ярмарка, начавшаяся через два дня после нашего прибытия, оказалась шумной площадью, полной людей в треугольных накидках из узорчатого хлопка, продававших и покупавших все на свете, от кофейных бобов до кораллов. После долгого плавания в обществе одних лишь матросов да моих спутников все это казалось просто невыносимым.

По завершении ярмарки я с радостью поспешила удалиться на веранду нашего отеля. Не самое уютное из убежищ: настил отчаянно скрипел под каждым шагом и так обветшал от времени и непогоды, что дерево поддавалось даже ногтю. Но, как бы там ни было, веранда обладала одним несомненным достоинством – покоем. Укрывшись от всех, я принялась листать полученную от Мириам книгу о птичьей ловле и сравнивать изображения на гравюрах с набросками, сделанными на ярмарке.

Вдруг за спиной кто-то сказал по-ширландски:

– Я слышал, вы ищете пернатых змеев.

Я обернулась и увидела позади того самого ныряльщика. На сей раз он выглядел вполне пристойно: ширвалы заштопаны, куртка перетянута кушаком, курчавые волосы сухи. Судя по одежде и легкому акценту, он действительно был родом из Ахии.

– Да, сэр, – настороженно ответила я. – Но не ради охоты на них.

Незнакомец взмахнул рукой, словно сама мысль об этом казалась ему абсурдной.

– Нет-нет, конечно же, нет. Однако я видел нескольких неподалеку от моей рабочей площадки. А может, несколько раз – одного и того же, трудно судить.

– От вашей… рабочей площадки? Вы хотите сказать, там, на скалах над морем?

Он так и засиял от восторга. Еще секунду назад серьезное и задумчивое, его лицо озарилось лучезарной улыбкой.

– Вы это видели? Прошу вас, расскажите всем, кто согласится выслушать! Половина слушателей никак не может поверить, что я сделал это!

– Я тоже едва сумела поверить собственным глазам, – сухо ответила я. – Зачем вам это понадобилось?

– Чтобы проверить, смогу ли, – пояснил он таким тоном, будто более веских причин ему и не требовалось. – К тому же, это было просто восхитительно: полет в воздухе, падение в воду… Никогда прежде не чувствовал в себе столько бодрости! Однако площадка моя вовсе не там, нет. В нескольких милях на юго-восток – руины, там-то я и работаю.

С запозданием вспомнив о приличиях, я предложила ему сесть: на веранде имелось еще одно свободное кресло, обшарпанный, ветхий двойник моего. Оставалось только надеяться, что оно выдержит его вес.

– Я – Изабелла Кэмхерст, – сказала я.

В ответ он приложил ладонь к сердцу.

– Мир вам. Мое имя – Сухайл.

Я молча ждала продолжения, но больше он не сказал ничего. Возникла неловкая пауза, и он вопросительно склонил голову набок.

– Прошу прощения, – краснея, сказала я. – Вы ведь из Ахии, не так ли? Насколько мне известно, ахиатские имена обычно длиннее.

Его тонкие губы дрогнули в горькой усмешке.

– Так и есть, но отец отнюдь не обрадовался бы, пользуйся я полным именем. Посему – просто Сухайл.

– Значит, мистер Сухайл, – сказала я, пытаясь выйти из необычной ситуации наилучшим образом. (Впрочем, безуспешно. По-моему, кроме этого раза, я больше никогда в жизни не обращалась к нему столь официально. Согласитесь, общаться в формальной манере с тем, кого впервые в жизни увидел полуголым, да еще прыгающим в море со скалы, нелегко.) – В чем же заключается ваша работа?

Он выпрямился. Кресло зловеще заскрипело под его тяжестью.

– Я археолог.

Об этом я могла бы догадаться, не спрашивая. Койяхуак просто изобилует руинами, половина из коих – остатки великой империи, господствовавшей в этих землях сотни лет тому назад, пока ее упадок не превратил сей регион в разрозненное скопление городов-государств и антиопейских протекторатов. А вот другая половина…

– Вы изучаете дракониан?

Как выяснилось, заставить его улыбнуться было несложно.

– По крайней мере, то, что осталось после них.

В Ахии после дракониан осталось множество разных разностей. Многие полагали, что центр этой древней цивилизации – если таковой в самом деле существовал – находился в пустынях южной Антиопы. Таким образом, в интересе Сухайла к драконианам не было ничего удивительного. Однако он отмел тему дракониан небрежным взмахом руки.

– Но вам, как я понимаю, требуются драконы живые.

– Да, – согласилась я. – Собственно говоря, я и мои спутники совершаем кругосветное путешествие ради их изучения.

– Ваши спутники… – проговорил Сухайл. – И даже мальчик?

Меньше недели на берегу, а Джейк уже начал жаловаться на то, что скучает по «Василиску»…

– Это мой сын.

Пожалуй, жест Сухайла следовало интерпретировать, как просьбу об извинении.

– Мне следовало догадаться, что тот, другой ширландец – ваш муж.

Вздохнув, я отложила наставление о ловле птиц. Я с самого начала подозревала, что мне придется объяснять, в каких мы с Томом отношениях, по всему свету, от края до края – и не ошиблась.

– Он мне не муж. Я – вдова. Том Уикер – мой коллега. Четвертая наша спутница, мисс Кэрью – гувернантка сына. Драконов ищем мы с Томом. Не могли бы вы описать нам путь к вашей рабочей площадке?

– Я могу предложить кое-что лучшее, – ответил Сухайл. – Если хотите, завтра я отведу вас туда.

На миг мой мысленный взор затмили пернатые змеи – множество, целые стаи! Но в следующую секунду здравый смысл и инстинкт самосохранения взяли свое.

– Нужно посоветоваться с Томом, – сказала я. – У нас здесь есть ряд прочих дел, а его планы и договоренности мне пока неизвестны.

Сухайл кивнул.

– Иными словами, обо мне вы не знаете ничего, кроме того, что я ныряю со скал и выдаю себя за археолога. Поговорите с вашим коллегой. И, если к завтрашнему утру вы решите, что мне можно доверять, отыщите меня на восточном краю рыночной площади.

Прямолинейно, но исключительно точно…

– Благодарю вас, – сказала я.

Сухайл опасливо поднялся на ноги, с недоверчивым облегчением приподнял брови, убедившись, что кресло перенесло сей процесс, не рассыпавшись на части, поднес руку к сердцу и удалился.

* * *

– Археологом его никто не называл, – сказал Том, – но, думаю, так оно и есть. Он здесь уже около месяца. Начал с прочесывания окрестностей в поисках руин, в конце концов остановился на том месте, о котором рассказал вам. Никто не может понять почему: слишком уж близко к Намикитлану. Антиквары и охотники за сокровищами давным-давно обобрали эти руины дочиста.

– Тогда он либо абсолютно безграмотен, либо намного проницательнее всех остальных, – заметила я, пожимая плечами. – Во всяком случае, он не производит впечатления человека, который раскроит нам черепа и бросит в джунглях… – При виде гримасы на лице Тома я не смогла сдержать раздраженный вздох. – Что? Неужели вы так потрясены тем, что я, прожив на свете почти три десятка лет, наконец-то сделалась несколько осторожнее?

– Вроде того, – со смехом ответил Том.

На следующее утро мы встретились с Сухайлом на краю рыночной площади – он заканчивал утреннюю молитву. При виде нас его безмятежный покой тут же сменился внезапным приливом сил. Отсюда следовало, что он не был уверен в нашем появлении. Я познакомила его с Томом, после чего он сказал:

– Совсем забыл предупредить: путь нелегок.

Я указала жестом на свой костюм – удобную рубашку, мужские брюки и прочные башмаки.

– Как видите, я готова. Опыт походов по бездорожью у меня есть.

Только после этого я осознала, что мой жест не из тех, которые можно счесть скромными – особенно когда на мне брюки. Я так давно привыкла к обществу Тома, видевшего во мне всего лишь коллегу, что далеко не сразу вспомнила о своем теле, к коему только что привлекла внимание совершенно чужого человека, а, вспомнив, чуть не сгорела от стыда.

К счастью, в эту минуту Сухайла волновали более утилитарные материи. Он вывел нас за пределы Намикитлана и углубился в джунгли. Здесь, в вязком влажном воздухе, мы разом взмокли от пота. Сухайл ничуть не преувеличивал: путь действительно оказался очень и очень трудным и стал бы еще труднее, если бы он не шел впереди, прорубая дорогу мачете.

– Расчищаю тропу всякий раз, когда хожу в город, – с досадой сказал он. – А возвращаюсь – снова все заросло.

Как следствие, поход, в иных условиях занявший бы максимум час, продлился два часа с лишком, и к финишу я совершенно выбилась из сил. Но результат… Да, результат того стоил!

До этого я никак не могла понять, отчего драконианские руины внушают многим такой восторг. Те, что мне довелось видеть в Ширландии, пребывали в самом плачевном состоянии, и, главное, не впечатляли размерами. Кроме этого, я видела драконианские руины в Выштране, неподалеку от Друштанева, а также множество ксилографий и гравюр, но все это не шло ни в какое сравнение с видом огромного драконианского города!

Над джунглями возвышались полдюжины пирамид. Их ступенчатые грани были украшены гирляндами зелени, словно колоссальные жардиньерки. В просветах между стволами деревьев и стеблями лиан виднелись фрагменты сглаженных погодой и временем монументальных резных барельефов. Все эти мертвые камни служили насестами бесчисленным стаям птиц. Птицы перекликались, порхая в воздухе, вызолоченном солнечными лучами…

Короче говоря, до сего момента я была уверена, что подобные места существуют только в сказках. Я замерла на месте с разинутым от изумления ртом, а Сухайл широко раскинул руки, точно фокусник, только что явивший публике свой коронный трюк.

– Разграблено все подчистую, как ни жаль, – заговорил он, дав мне собраться с мыслями. – И тем не менее здесь можно узнать очень и очень многое.

«Либо абсолютно безграмотен, либо намного проницательнее всех остальных…»

– Например?

Сухайл пригласил нас подняться на одну из пирамид, но вовсе не затем, чтобы осмотреть ее вблизи. Даже не взглянув на развалины храма на ее вершине, он принялся чертить пальцем в воздухе, покрывая окрестности сетью воображаемых линий.

– Пирамиды – само собой. Самое интересное вовсе не так очевидно. Здесь были улицы, видите? Если пройтись понизу – вон там или там, – ровной земли не найдете. Повсюду небольшие пригорки. Даже дракониане не могли поголовно жить в огромных пирамидах и дворцах. Были здесь и обычные дома, и мастерские, и лавки. Их остатки также сохранились – я раскопал кое-что и убедился. Дерево давным-давно сгнило в труху, но некоторые мелочи… Естественно, не те, что могут заинтересовать антикваров или людей, которым нужно лишь золото, огневики, да жуткие статуи древних богов. Битые горшки и тому подобное… но о скольком они могут рассказать!

Этот тон, эту страстную увлеченность человека, нашедшего свое призвание и готового посвятить ему всю жизнь, невозможно было спутать ни с чем на свете.

– А как, по-вашему, они могли быть связаны с драконами? – спросила я (именно эта возможная связь и была единственной причиной моего интереса к древней цивилизации дракониан).

– Смеяться не будете? – спросил он в ответ.

Пожалуй, на этот раз его улыбка была щитом, непробиваемой броней превентивной самоиронии. Я покачала головой, обещая хранить предельную серьезность.

– Я думаю, они их приручали, – сказал он.

Легенды гласили, что это так, но все же…

– Но это ведь пробовали, и не раз. Йеланцы якобы научились разводить и выращивать их в неволе – вот в чем очень хотелось бы разобраться подробнее. Кроме того, я видела цепных драконов, использовавшихся подобно сторожевым псам. Но в самом деле приручить их… превратить в домашних животных, как мы – лошадей? Подтверждающих данных у нас нет.

– Если только вы не обнаружили что-то подобное, – добавил Том.

Сухайл окинул разрушенный город долгим взглядом.

– В моих исследованиях эти руины – далеко не первые. В Ахии нередко встречаются странные сооружения… Представьте себе большой загон, обнесенный высокими стенами, а изнутри разбитый на мелкие ячейки, словно соты. Назначение каждый исследователь интерпретирует на свой лад: рынки, тюрьмы, склады для ценных товаров… Большинство интерпретаций подразумевает, что изначально эти сооружения были крытыми, но кровля не сохранилась. Однако нам не удалось обнаружить ни обломков черепицы, ни гнезд под несущие балки в стенах – ничего! Если эти сооружения были открытыми сверху – а я считаю, что именно так и было, – под склады они малопригодны…

– Но вполне годятся для содержания драконов, – подхватила я, уловив ход его мысли. – При условии, что драконов держат на привязи или приручили настолько, чтобы они не улетали на волю. Да, готова допустить: это вполне возможно… но не доказано.

– Конечно, не доказано. Потому-то я и здесь. Ищу подтверждения… – Сухайл пожал плечами и неожиданно широко улыбнулся. – И этой гипотезы, и многих других. Однако идемте – я ведь обещал вам пернатых змеев. Надеюсь, они не подведут.

* * *

Следуя за ним, мы спустились с нашего наблюдательного пункта и прошли через заросшие развалины города. Путь был опасен: коварные камни и корни так и норовили подвернуться под каблук или зацепить ногу. Необходимость красться задачи тоже ничуть не облегчала.

– В этот час они нередко греются на солнце, – прошептал Сухайл, – но стоит подойти ближе – бегут. А может, не они, а он: я не уверен, что это всякий раз один и тот же. Возможно, вы сумеете определить.

– Несколько крупных – уже стая, – сказала я. – Между тем, я совершенно не ожидала обнаружить так близко к Намикитлану хотя бы одного. Я знала, что в данном регионе они встречаются, но, учитывая высокий спрос на их перья, ожидала, что их придется искать намного дальше.

Сухайл кивнул.

– Потому я и не говорил о нем никому, кроме вас. Не хотелось бы, чтобы сюда по его душу сбежались толпы охотников.

Тут он остановил нас и указал на последнюю из пирамид, стоявшую в некотором отдалении от остальных.

– Недалеко от вершины, два яруса вниз. Видите?

Вначале я не увидела ничего. Стояли мы слишком далеко, а густая зелень служила змею и укрытием, и камуфляжем. Но, проследив за указующим перстом Сухайла, я в самом деле смогла разглядеть его!


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Кетцалькоатль


Кетцалькоатль растянулся вдоль каменной ступени пирамиды, улегшись среди кустов, будто на огромной кровати. Его зеленые – того же оттенка, что и у птицы кетцаль (отсюда и его название) – перья блестели в лучах солнца, отливая всеми цветами радуги. Длина его туловища, по моим оценкам, составляла как минимум метров пять, а, вполне вероятно, и больше.

Сможет ли он услышать нас на таком расстоянии? Я прочла все, что было известно о кетцалькоатлях, но об остроте их слуха не упоминалось нигде.

– Насколько близко можно подойти, прежде чем он сбежит? – тихо спросила я.

Сухайл покачал головой.

– Не проверял. В первый раз я наткнулся на него чисто случайно, подойдя к подножью пирамиды.

Это значило, что можно подойти ближе. Некоторое время я рассматривала зверя в полевой бинокль, а затем осторожно, чтоб не споткнуться и не спугнуть его, двинулась вперед. Но тут меня постигло прискорбное разочарование: никакой пользы это не принесло. Кусты и деревья, росшие вокруг пирамиды, начисто перекрыли обзор. Чтоб разглядеть нечто большее, пришлось бы взбираться наверх, а это неизбежно спровоцирует бегство объекта наблюдения…

Я снова припомнила все, что знала о кетцалькоатлях. Подобно многим драконам, охотятся преимущественно в сумерках, нелетающие… Нельзя ли понаблюдать за ним сверху, если успеть забраться на вершину пирамиды до того, как он явится подремать среди дня?

И в самом деле, это удалось, хотя Сухайл, услышав о моих замыслах, был просто потрясен, а Том твердо заявил, что возьмет с собой ружье и будет держать его наготове – на случай, если зверь заметит нас и решит напасть. Вдобавок на следующее утро потребовалось выйти из города в жуткую рань, не говоря уж о походе сквозь джунгли в предрассветных сумерках, но сложнее всего оказалось взобраться наверх. Мы отыскали путь, которым поднимался на пирамиду кетцалькоатль, и поднялись с противоположной стороны, дабы не оставить ни следа, ни запахов, которые могли бы встревожить его. Конечно, наша дичь выбрала для подъема самый легкий путь, и нам волей-неволей пришлось идти более трудным. Однако, добравшись до вершины, мы соорудили себе укрытие, из коего могли наблюдать змея, сколько душа пожелает.

Благодаря наблюдениям, продолжавшимся в течение двух недель, я смогла сообщить Сухайлу, что его рабочую площадку навещает один и тот же дракон, причем – самка (самцы отличаются красными перьями на горле, под нижней челюстью, каковых у данной особи не наблюдалось). Мне так и не удалось выяснить, где она проводит ночь: к ночи она покидала руины, и выследить ее мы не смогли. Однако на пирамиду она являлась почти каждый день, и за две недели я успела познакомиться с нею довольно близко.

Возможно, поэтому мы и не застрелили ее. Правда, в то время я ссылалась на иные причины – главным образом на то, что ее возвращение в места, откуда кетцалькоатли были вытеснены, добрый знак, и мешать этому процессу нежелательно. К тому же устройство скелета кетцалькоатлей было изучено относительно неплохо: их кости тонки, но не разлагаются подобно костям драконов настоящих – это и служило главным аргументом в пользу того, что к драконам они не относятся.

И все же полной уверенности у меня не было. Мы подобрали перья, оставленные ею на месте лежки, и сторговали у местного охотника несколько образчиков перьев птицы кетцаль. И вот однажды вечером, в отеле, подсев к столу, я разложила те и другие образцы перед собой.

– Как же они похожи, – сказала я Тому. – Смотрю и думаю, что Мириам, видимо, права: возможно, драконы действительно в родстве с птицами. Однако, будь это правдой, отчего перья присущи только одной из пород? Если не считать второй, кукульканов – хотя, по всем данным, они схожи с кетцалькоатлями в той же мере, в какой хохлатый кетцаль схож с обычным… а еще, может быть, стрекодраков, если мы включим в общее генеалогическое древо и их. В то же время, если драконы не родственны птицам, откуда взялась эта пернатая разновидность? Отчего кетцалькоатли не покрыты чешуей?

Том, занятый починкой башмака, сжимал в зубах иглу.

– Возможно, оттого, что они вовсе не драконы, – невнятно ответил он.

Этот ответ был самым простым. В конце концов, на каких основаниях я могла отнести их к драконам? Змеевидное тело и драконья голова, совершенно не похожая ни на птичью, ни на змеиную? Но они не обладают способностью к экстраординарному дуновению, их кости не разлагаются, не говоря уж о том, что у них нет ни лап, ни крыльев. Однако у морских змеев нет иных конечностей, кроме плавников, а у виверн имеются только крылья да задние лапы. Быть может, перед нами целый биологический континуум, непрерывная цепочка, начинающаяся с пернатого змея и заканчивающаяся, скажем, пустынным драконом?

Но тут неизбежно возникал новый вопрос: каким же образом мог возникнуть подобный континуум? Это же просто нелепо! Отряд приматов может включать в себя множество очень несхожих видов, от человека до лемура, но ни морских обезьян, ни пернатых горилл в природе нет. Сама мысль об этом была бы абсурдна.

Сухайл большей частью работал на дальней стороне площадки, прочесывая неровную местность столь методично, что заставить его отклониться в сторону могло только большое дерево. Он объяснил нам, что пытается составить карту древнего города и нанести на нее не только пирамиды, о которых знали все, но и детали более мелкие, интересные только ему самому. Время от времени он останавливался и начинал копать, а затем, по пути домой, рассказывал о своих грандиозных планах нанять сотню рабочих и раскопать весь город.

– Хотя до этого у меня не дойдет никогда, – признавался он. – По крайней мере, в обозримом будущем. Я ведь таков же, как вы. Моя цель – объехать мир, увидеть его весь. Только тогда и будет ясно, куда направить усилия.

Я не сомневалась: когда этот день придет, его усилия будут грандиозны. Казалось, он неспособен уставать: он вполне мог проработать в руинах весь день, делая паузы только для молитв, а после вернуться в Намикитлан и начать учить Джейка плавать. Держаться на воде сын уже умел, но Сухайл научил его экономнее двигаться и показал, как беречь уши, ныряя в глубину. Это в значительной степени примирило Джейка с жизнью на берегу. Он проводил в воде по полдня, собирая ракушки и прочую морскую живность, и показывал все это Эбби.

– Да, он не учит того, что положено, – устало призналась она, – но не могу сказать, что вовсе не учится.

Я пожала плечами, приняв эту новость с философским смирением.

– Его образование уже куда лучше моего на момент замужества. Историю и тому подобное он может открыть для себя и позже.

Возможностей нахвататься разрозненных знаний у Джейка имелось в избытке: по вечерам он присутствовал при наших с Томом естественноисторических дискуссиях, к которым порой присоединялся и Сухайл. В такие вечера беседа нередко возвращалась к заданному мной ранее вопросу о взаимоотношениях дракониан с животными, коим они поклонялись и в честь коих были названы.

– Об одомашнивании драконов не может быть и речи, – утверждала я на заре этой дискуссии. – По крайней мере, в той же степени, в какой мы одомашнили собак, лошадей, коров и так далее. Одомашнивание – это же не просто содержание животного при себе, оно влечет за собой великое множество изменений, как физических, так и поведенческих. Оцените разницу между средним охотничьим псом и волком. Если бы нечто подобное имело место и здесь, мы бы об этом знали: одомашненные драконы дожили бы до наших дней.

Кресла в наших комнатах были куда прочнее тех, что стояли на веранде. Сухайл имел привычку покачиваться в кресле, слегка отрывая передние ножки от пола и то сплетая, то расцепляя пальцы перед грудью. Я видела, как эти пальцы извлекают из земли хрупкие обломки древностей, и знала, что они способны работать предельно спокойно и медленно, когда он того пожелает, но в свободное от раскопок время такие желания посещали его лишь изредка. Вот и в этот момент, задумавшись, он принялся постукивать одним указательным пальцем о другой.

– Могли одичать.

– Это не то же самое, что вновь вернуться в прежнее дикое состояние. Кроме того, и кандидат на одомашнивание из дракона никудышный. Разве вы не замечаете, что все прирученные нами животные – животные стайные или стадные? Приручить особей, привычных к сосуществованию с другими, намного проще. Им знакомо понятие иерархии, они следуют за людьми, как за своими вожаками. Между тем, большинство крупных пород драконов живет обособленно – или почти обособленно.

– Еще немного, и кто-нибудь заявит, будто дракониане скакали в бой верхом на ящерицах-огневках, – с усмешкой сказал Том.

Поскольку огневки не превышают размерами небольшой кошки, сама мысль об этом казалась смешной. Сухайл тоже заулыбался, но тут же вновь погрузился в раздумья.

– Однако приручали же люди и гепардов. И даже охотились с ними.

Я с первых же дней поняла, что хорошая дискуссия доставляет Сухайлу немалое удовольствие, и он не боится ринуться в спор без оглядки, вооруженный всеми имеющимися знаниями, – а уж память его была поистине энциклопедической. К счастью, не боялся он и отступаться от своего мнения, столкнувшись с превосходящими знаниями.

– Да, – ответила я, – но укрощение и приручение – дело иное. Ручное животное просто социализировано до такой степени, что терпит контакт с человеком, и, может быть, чуточку контроля с его стороны. Но эти изменения строго индивидуальны: потомство ручного зверя придется приручать заново.

– Возможно ли, что дракониане так и поступали? – однако он тут же, не дожидаясь ответа, замахал рукой, отвергая самую очевидную интерпретацию своего вопроса. – Я имею в виду – с биологической точки зрения. Практические соображения – дело иное. Можно ли приручить дракона?

– Тут все не так просто, – сказала я. – Я не могу ответить ни «да», ни «нет». Очень многое зависит от породы, о которой идет речь, и от желаемого эффекта, который позволит вам счесть данное животное ручным. Байембийский оба держит нескольких степных змеев на цепи. Мулинцам известны способы направлять болотных змеев туда, куда им нужно. Но все это не идет ни в какое сравнение, скажем, с ручным соколом, бросающимся на дичь по команде.

Затем беседа плавно перешла к обсуждению различных видов драконов и их особенностей, облегчающих или затрудняющих приручение. В последующие дни мы возвращались к этой теме вновь и вновь, и отклонялись от нее в самые разные стороны, от драконианской архитектуры до тактики выживания в джунглях.

Сухайл был восхитительным собеседником. Его научное любопытство вполне соответствовало моему, но было устремлено в иные области знания, соприкасавшиеся со сферами моих интересов ровно настолько, чтоб обеспечить общую отправную точку для разговора. Ранее я упоминала о том, как все более и более чувствовала себя настоящим ученым, и эти намикитланские беседы подтвердили истинность сего ощущения, а, кроме того, несколько умерили горечь разлуки с «Летучим Университетом». Какое же это чудо – упражнять и испытывать собственный ум, убеждаясь, что обладаешь знаниями, и пополняя их с каждым днем!

Дух этих вечеров был мне так близок, что я очень жалела, когда пришло время прощаться с Сухайлом. Я могла бы остаться в Намикитлане еще на полгода, изучая местного кетцалькоатля и странствуя по региону в поисках других, но планы экспедиции и обязательства перед теми, кто ее финансировал, гнали вперед.

– Если будете в Ширландии, – сказала я, – не стесняйтесь разыскать меня. Найти меня несложно.

Сухайл наморщил нос.

– Драконианские руины Ширландии не слишком интересны.

– Это верно, – согласилась я, мысленно пристыдив себя за то, что поддалась унынию.

Из опыта прошлых экспедиций и широты географии данного путешествия следовало, что за эти два года у меня появится множество новых друзей, с которыми затем придется расстаться навсегда. С самого начала было ясно, что и эта дружба завершится с отъездом из Намикитлана. И все же это понимание не избавляло от сожалений…

В то время я полагала, будто скрываю влечение к Сухайлу от окружающих вполне успешно. Однако возникшие впоследствии слухи наглядно продемонстрировали, что я не добилась и половины того результата, на который рассчитывала.

Часть вторая,

в которой мы сталкиваемся с великим множеством разнообразных драконов и еще большим количеством разнообразных проблем

Глава шестая

Бюрократические препоны – Саботаж – Моя безграмотность – Драконовы черепахи – Вопросы приличий – Джейк на верховой прогулке


Конечно, в данном повествовании я многое пропускаю. Кое-что из пропущенного уже описано в других книгах (например, на страницах «Вокруг света в поисках драконов»), а кое-что – просто никому не интересно.

К последней категории я отнесу и некоторые нюансы трудностей, с которыми мы столкнулись по прибытии в Ва-Хин, один из огромных городов, завоеванных Йеланем. Вопреки расхожему мнению, чтобы отправиться в кругосветную экспедицию, нужно не просто раздобыть корабль и проложить курс на карте. Нужно позаботиться о визах. Нужно преодолеть множество бюрократических препон, когда оные визы не присланы вовремя, истекают слишком быстро либо не вызывают у принимающей стороны никаких чувств, кроме откровенного недоумения. Путь экспедиции могут преградить политика и экономика. Говоря вкратце, вы можете очень надолго увязнуть в трясине тесных и душных кабинетов, пытаясь получить разрешение быть там, где вы есть.

К счастью для меня, драконья доля этих хлопот легла на плечи Тома. И дело было не только в том, что он куда более терпелив: главное – он был мужчиной и потому куда лучше разбирался в вопросах неразрешимых бюрократических неувязок. Как правило, традиционная отстраненность женского пола от множества дел меня ничуть не радует, но, честно говоря, в данном случае я с великой радостью оставила все это крючкотворство ему.

Вдобавок Том куда лучше, чем я, понимал оппонирующих ему джентльменов. Именно он подметил в их поведении странность, каковой ни за что не разглядела бы я.

– По-моему, им известно, кто мы такие, – сказал он в конце очередного дня, проведенного на берегу без всякого толку.

Мой день прошел в научных изысканиях, голова моя была забита драконами, и я недоуменно заморгала, глядя на него.

– То есть? Наши имена значатся в документах и написаны вполне разборчиво.

Том покачал головой, открыл было рот для ответа, но оглянулся вокруг и промолчал. Дело было на палубе: запираться в гробу, заменявшем мне каюту, без крайней необходимости я ничуть не желала. Между тем повсюду вокруг сновали матросы, и подслушать нас мог любой. Том подхватил меня под локоть и повел на нос: там можно было поговорить хотя бы в относительном уединении.

Едва удалившись от посторонних ушей, он зашептал:

– По-моему, наши имена им знакомы.

Бульварные газетенки действительно создали мне на родине весьма дурную репутацию, но чтобы подобные материи волновали кого-то здесь, на другом краю света? Абсурд!

– Неоткуда им нас знать.

– Так ли? – возразил Том. – Изабелла, мы в Ва-Хине. И прибыли для изучения драконов.

Стоило мне понять, о чем речь, челюсть отвисла сама собой. Несколько лет тому назад, перед самым отъездом в Эригу, маркиз Кэнланский похитил результаты наших исследований, касавшихся сохранения драконьей кости и возможных методов синтеза подобного ей материала. Доказательств – по крайней мере, столь веских, чтобы рискнуть предъявить ему обвинение – мы так и не нашли, а если бы и нашли, что толку? Сделанного не воротишь. Нуждаясь в живых деньгах, сей благородный дворянин продал информацию компании под названием «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок», располагавшейся здесь, в этом самом городе.

С годами обида ничуть не утратила горечи.

– Допустим, мы здесь – ну и что? – сказала я. – Они получили, что хотели. Зачем мешать нам спокойно заниматься исследованиями?

– Если бы они были уверены, что мы прибыли только ради этого, то и не препятствовали бы. Однако представьте себя на их месте. А вдруг наша экспедиция – прикрытие для чего-то еще?

– Для чего, например? Для шпионажа в пользу Ее Королевского Высочества? – Дипломатическая миссия принцессы еще не достигла Йеланя, а визита в Ва-Хин и вовсе не планировалось, но где же видано, чтобы подобные соображения могли помешать досужим фантазиям легковозбудимых умов? Однако скорее они опасались чего-то, связанного исключительно с нами самими. – Или для того, чтоб, в свою очередь, похитить эти записки у них? Бессмысленно: за это время они могли сделать сколько угодно копий.

Усталое, обветренное лицо Тома даже не дрогнуло. Взгляд его оставался мрачным и холодным, как сталь.

– Например, саботаж. Диверсия.

Не в силах сдержаться, я громко расхохоталась, чем привлекла любопытные взгляды ближайших матросов.

– Если бы я могла! Насколько же нужно переоценить меня, чтобы так опасаться?

– Полагаю, здесь идет в ход соображение «береженого бог бережет», – сказал Том. Голос его звучал так сухо, будто вот-вот мог вспыхнуть, как трут. – Даже если мы не помышляем ни о чем подобном, что они выгадают, позволив нам бродить по Йеланю в поисках драконов? Ничего. Вот они и приняли меры, чтобы воспрепятствовать нам, – тут он умолк, вздохнул и пригладил обеими руками волосы, растрепанные ветром с моря. – По крайней мере, я так думаю. Слишком уж много всякой бюрократической…

По-видимому, термин, которым собирался воспользоваться Том, должен был оказаться весьма и весьма непристойным, однако он вовремя сдержал язык.

– Слишком много для того, чтобы это оказалось случайностью, – сказала я, тоже вздохнув. – Что ж, ладно. Как нам это обойти?

– Деньги, – скривился Том. – Разве не таков обычай всех бюрократов мира? Им либо просто велели отказать нам, но не заплатили за это, либо заплатили, но маловато. Один из них довольно прозрачно намекал, что склонен принять взятку.

Если им в самом деле заплатили, текущие расценки на недопущение в Йелань ширландцев, очевидно, превышали все разумные пределы, а ведь нам предстояло заплатить еще больше! Сумма оказалась ужасающей.

– Это… не пойдет на пользу нашим финансам, – сказала я, сидя в каюте и тупо глядя в расходную книгу.

– Либо заплатить, – откликнулся Том, – либо отказаться от посещения Йеланя полностью. Либо попросить Экинитоса спустить шлюпку, высадить нас на каком-нибудь безлюдном берегу и надеяться, что никому не придет в голову проверять наши документы.

Я ни на минуту не сомневалась, что Экинитос согласится, однако отнюдь не желала рисковать попасть под арест в чужой стране. Помимо всего прочего, это послужило бы серьезным конфузом для дипломатической миссии принцессы Мириам, коей предстояло в скором времени прибыть в Йелань, а я и без того была в немилости у чиновников Его Величества.

– Значит, заплатим, – решила я.

О последствиях можно было подумать и позже. Если что, попробую торговать собственными рисунками на рыночной площади.

Том передал взятку нужным чиновникам, и мы наконец-то обзавелись вожделенными штампами. После всех этих треволнений я действительно была вовсе не прочь отыскать «Ва-Ренскую ассоциацию грузоперевозок» и посмотреть, не удастся ли чем-нибудь насолить им. Однако здравый смысл возобладал. Вышеупомянутое нежелание попасть под арест, не говоря уж о том, что я понятия не имела, где их искать… Одним словом, мы, как всегда, посвятили все силы и всё время драконам.

* * *

Первым делом я прошлась по книжным лавкам Ва-Хина и отыскала книгу о йеланской системе классификации драконов, во многом отличной от нашей. По крайней мере, она оказалась именно тем, что я рассчитывала найти: внутри обнаружилось множество превосходных ксилографий с изображениями драконов. Вдобавок меня сопровождал один из матросов с «Василиска», немного умевший читать по-йелански. Лингвист из меня, как я уже не раз говорила, никудышный, и йеланской письменности я одолеть не смогла. Запоминать иероглифы было несложно, однако разум наотрез отказывался увязывать эти знаки со звуком и значением.

Зачем же, спросите вы, было утруждаться поисками книги, которую я не могла прочесть? Затем, что по возвращении домой я намеревалась заказать ее перевод на ширландский. Да, верно, с точки зрения моих соображений о таксономии, к тому времени она должна была порядком устареть, но обстоятельства сложились так, что я сумела получить перевод намного раньше, чем рассчитывала. Однако об этом речь пойдет позже.

Изучить всех обитающих в Йелане драконов я даже не мечтала. Их попросту слишком много – от подземных «хок цун лен» до водяных «кау лен» и крылатых «бэ лен», не говоря уж о множестве драконообразных: «лен ма» (что означает «драконова лошадь»), или животном под названием «хун», о коем рассказывали, будто у него две головы, или «па сяо», охотящемся даже на слонов… По примеру ряда натуралистов, от Квань Янь-сена, жившего в сорок девятом столетии, до нашего современника Халида ибн Абира, на их изучение можно потратить всю жизнь.

Моя основная цель была проста: понаблюдать собственными глазами одного или нескольких дайцзинских драконов. Обитатели этого континента, представляющие собою одну из главных ветвей драконьего родового древа, совершенно непохожи на антиопейских, и никакие книги не могли бы дать мне столько же, сколько наблюдения. Я знала, что большинство дайцзинских драконов бескрылы (отчего Эджуорт и отказал им в праве именоваться «драконами настоящими») и любят воду. Еще мне было известно, что в Йелане им нередко поклоняются, хоть и не в той же манере, какая приписывалась драконианам. Воспоминания о койяхуакском кетцалькоатле были еще свежи в памяти; теперь мне очень хотелось понаблюдать за представителями местных видов и посмотреть, не возникнет ли мыслей об их вероятном родстве.

Конечно, для этого их первым делом следовало отыскать (пожалуй, самая досадная из моих рабочих проблем). На сей раз под рукой не случилось гостеприимного царя, который мог бы снабдить нас проводником, и посему мы были вынуждены нанимать проводника сами; эта задача тоже легла на плечи Тома, а я тем временем рыскала по книжным лавкам в поисках вышеупомянутой книги.

В тот день, когда я вернулась на борт с победой, ко мне со всех ног примчался Джейк. За ним по пятам бежала Эбби. Я предпочла бы снять комнаты в отеле, как мы поступили в Намикитлане, но расходы на взятку означали, что мне придется поупражняться в экономии и остаться на «Василиске». Поэтому я уютно устроилась на носу и приготовилась внимательно изучить ксилографии на страницах своего нового приобретения, и тут Джейк резко остановился рядом.

– Мама! Мама! Пойдем, посмотрим на драконовых черепах!

– На кого? – переспросила я, боюсь, не проявив должной сообразительности.

– На драконовых черепах! Один человек говорит: их тут уйма – у берега, совсем недалеко. И он сказал, что с ними можно поплавать! Пожалуйста, пойдем? Пожалуйста!

Казалось, от возбуждения сын вот-вот выпрыгнет из собственной кожи. Тут за его спиной прижимая руку к корсету, остановилась запыхавшаяся Эбби.

– Бежал бегом… через весь порт, – пожаловалась она, едва переводя дух.

Ну, как тут было отказать? Впервые в жизни Джейк проявил такой интерес к чему-то, связанному с драконами! Очевидно, причина его интереса заключалась в том, что черепахи эти – морские, а не сухопутные, но… дареному дракону в зубы не смотрят.

Конечно, если допустить, что упомянутые драконовы черепахи существуют на самом деле… Прочесть купленной книги я не могла, но, полистав ее, обнаружила ксилографию с изображением существа, действительно напоминавшего водяного дракона в черепашьем панцире. Сей факт еще ничего не гарантировал: в той же книге наличествовало и изображение хуна с двумя головами, а это – сущий вздор (у этих существ просто имеется утолщение на кончике хвоста, каковое и принимали за вторую голову при скудном освещении или в стрессовых обстоятельствах). Однако вопрос заслуживал рассмотрения.

Наведя справки в порту, я выяснила, что неподалеку на побережье действительно имеется место, где можно найти «драконовых черепах» или «лен ку»; место это вполне закономерно называлось Черепашьей бухтой. Попутно выяснилось, что жир этих животных считается изысканным деликатесом, а охота на них, благодаря их доверчивости и медлительности, предельно проста. Единственной причиной тому, что они до сих пор встречаются в данной местности, были усилия местных жителей: те создали для черепах превосходные условия и всячески оберегали сей вид от полного локального исчезновения.

Том все еще был занят поисками проводника во внутренние земли, а Экинитос – торговлей, дабы наша экспедиция не осталась без морских сухарей и пресной воды. Посему я наняла небольшую джонку для себя, Эбби с Джейком и Элизальде, моряка из Керксо, помогавшего мне в поисках книги. Он служил нам переводчиком, и здесь вполне уместно отметить, что без него мы оказались бы совершенно беспомощны.

«Василиск» в любом случае не смог бы доставить нас к цели. Черепашья бухта – просто потрясающее место: здесь море вдается в сушу, образуя небольшой залив, сплошь испещренный скалистыми островками, поросшими буйной зеленью. Как следствие, эти воды очень опасны для любого судна с осадкой более двух метров, особенно если рулевой с ними незнаком.

При помощи Элизальде я познакомилась с местной легендой, гласившей, что все эти острова – тела драконовых черепах, либо спящих, либо умерших и окаменевших. Однако даже те рыбаки, что придерживались второй версии, уверяли: без жертвоприношений в виде благовоний и амулетов лен ку могут обидеться, сняться с мест и уплыть в море, забрав все богатства бухты с собой.

Последнее соображение нам подчеркнули особо: местные жители настаивали на том, что мы должны принести надлежащие жертвы, прежде чем нам будет позволено поплавать среди драконовых черепах. Я подтолкнула Джейка вперед, веля ему слушаться. В ответ он поднял на меня недоуменный взгляд.

– Разве ты со мной не пойдешь?

– Не сомневаюсь, ты прекрасно сумеешь рассказать мне обо всем, – ответила я.

– Но… это же драконы!

– Возможно, драконы. А может, просто черепахи с головой странной формы.

Джейк уверенно кивнул, будто все это только подтверждало его мнение.

– Точно. Поэтому тебе и нужно взглянуть самой!

Вздохнув, я опустилась на корточки и понизила голос. Пожалуй, из всех окружающих по-ширландски понимали только Эбби с Элизальде, но все же мне не хотелось оповещать о своих заботах весь мир.

– Джейк, я не могу пойти с тобой. Я не взяла купального костюма.

Сын изумленно наморщил лоб. Он рос в Пастеруэе и Фальчестере, а в те времена мы не могли позволить себе отдыха на морском побережье.

– О чем ты? Какого костюма?

– Для морских купаний леди надевают специальные костюмы. Чтобы не выглядеть… непристойно, когда ткань намокает.

Вы вправе усомниться в серьезности моего объяснения, учитывая, что в тот момент я сидела на корточках у берега моря, одетая в мужские брюки. Тем не менее я говорила совершенно искренне: брюки в высшей степени практичны (в брюках ходили даже местные женщины, надевая поверх длинные блузы), но вымокнуть в них до нитки – это уже совсем другое дело. В Эриге такое время от времени бывало, но только случайно, или когда у меня не было иного выхода. Кроме того, когда все вокруг расхаживают в одних набедренных повязках, приличия становятся вещью весьма и весьма относительной.

– Кому какое дело? – сказал Джейк, по-детски беззаботно пожав плечами. – Никто ведь не увидит. Только Эбби.

– И Элизальде, – напомнила я. – И все жители Черепашьей бухты.

Скорее всего, я никогда не увижу никого из них снова, однако мне вовсе не хотелось, чтобы они долгие годы судачили о бесстыдстве заезжей иностранки, отправившейся купаться в мужском платье.

Но Джейк моих рассуждений не понимал.

– Ну и что? Там же драконовы черепахи! Разве ты не за этим приехала? Разве не в этом весь смысл нашего кругосветного путешествия?

Да, тут он был прав. Вдобавок, как ни мечтала я вдохновить сына пойти по моим стопам и сделаться натуралистом, отправлять его наблюдать драконовых черепах за меня было бы отнюдь не самым научным методом исследования. Тогда отчего же мне так не хотелось в воду?

И снова читатель вполне может не поверить моим словам, однако причина стояла прямо передо мной. Сын… Джейк знал, что я – натуралистка, и, как таковая, делаю многое, считающееся на родине социально неприемлемым. И, несомненно, слышал определенную долю ходивших обо мне сплетен: покончить с подобными вещами попросту невозможно, сколько их ни опровергай. Однако сколь бы скандально я ни вела себя во время прежних экспедиций, мне – странно, но факт! – очень не хотелось вести себя тем же образом на глазах сына. Лучшая половина моего «я» утверждала, что мне не хочется служить ему дурным примером. Другая, более эгоистичная – подсказывала, что мне не хочется упасть в его глазах.

Какой же матерью я предпочитаю быть? Из тех, что близко не подойдут к воде без купального костюма (в те времена состоявшего из необъятных панталон и накидки длиной по колено, сшитых из жесткой ткани, не липнущей к телу даже в мокром виде)? Или же той, что сделает все, ради чего приехала сюда через полмира?

– Хорошо, – сказала я. – Идем. Поплаваем с драконами.

* * *

Мы заплатили двум местным женщинам за позволение воспользоваться их подводными очками, в коих они ныряли за жемчугом. Защитив глаза толстыми стеклянными линзами, я смогла ясно видеть под водой – и оказалась в совершенно ином мире.

Внизу, подо мною, простерлось дно моря. Узкие расщелины меж островков круто шли в глубину. По краям расщелин колыхались леса водорослей, в их зарослях сновали стайки серебристых рыб. Солнечные лучи сделались видимыми, пронзили воду мириадами сверкающих копий. А я плыла над всем этим, и мне казалось, что я лечу – уверена, мои читатели поймут, каким это было счастьем!

Джейк стал моим инструктором и научил меня всему, что узнал от Сухайла: как нырять в глубину, как зажимать нос и продувать уши, снижая давление на барабанные перепонки… В воде я сильно уступала сыну – Джейк обладал большим (и, к тому же, совсем недавним) опытом, а кроме этого был много моложе и куда меньше моего обременен тканью: он плавал в одних кальсонах, тогда как мне пришлось плавать во всей одежде. Однако для того, чтобы полюбоваться драконовыми черепахами, вовсе не требовалось быть чемпионкой по плаванию: они не только огромны, но и практически не боятся людей.

С виду они действительно более всего похожи на гигантских водяных черепах. Длина одного лишь их панциря нередко превышает два метра, а уж когда они расправляют ласты, пловец чувствует себя просто карликом в сравнении с ними. Однако название «драконова черепаха» происходит от свойственной им формы головы, очень напоминающей головы дайцзинских драконов: выдающаяся вперед квадратная морда, широкие кожные складки, отходящие от нижней челюсти, и длинные усики-вибриссы, развевающиеся в воде, когда черепаха плывет.

Яйца драконовы черепахи откладывают на суше. Как мне рассказывали, в такие моменты они трогательно неуклюжи: тащить по земле огромное тело при помощи ласт нелегко. Зато в воде они безмятежны и грациозны, гребут легко, меняют курс одним небрежным взмахом ласта. Зависнув в воде над одной из них, я наблюдала, как ловко она плывет над дном извилистой расщелины меж двух высоких скал, и едва не забывала поднимать голову, чтобы глотнуть воздуха. (На свете существуют специальные полые трубки, через которые можно дышать, не поднимая головы над водой, однако в этом районе Йеланя они были не в ходу, а мне не хватило опыта, чтобы запастись столь полезной вещью заранее.)

Когда я разглядела все, что только могла, ко мне подплыл Джейк.

– Можно? Ну, пожалуйста!

– Разумеется, – ответила я, и сын нырнул.

Мы не спешили с этим маневром, опасаясь, что лен ку испугается и уплывет. Так оно и вышло, но прежде Джейк успел спуститься к ней и ухватиться за панцирь.

Медленные движения черепахи тут же сделались куда более деловитыми, и она устремилась прочь – по моим оценкам, со скоростью двух, а то и трех метров в секунду. Не так уж быстро в сравнении с лошадиным галопом, но все же в воде это выглядело весьма впечатляюще – особенно если учесть, что верхом на этой огромной драконовой черепахе несся мой собственный сын.

Опасаясь потерять его среди островков, я поплыла следом, но в самом скором времени Джейк отпустил черепаху и устремился наверх.

– Мама! Ты видела?! – в восторге завопил он, с плеском вынырнув из воды.

– Видела, – ответила я, после чего Джейк добрых десять минут не давал мне и рта раскрыть, пока не описал свое приключение во всех подробностях несколько раз кряду.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Драконова черепаха


Я еще никогда в жизни не видела сына столь возбужденным. Жалел он только о том, что не сумел продержаться подольше: как обнаружилось, когда лен ку пустилась в бегство, внезапное ускорение слегка напугало Джейка, заставив его выпустить часть воздуха. Ему тут же захотелось попробовать еще раз, но к этому времени черепаха скрылась, а я, несмотря на тропическую жару, начала мерзнуть. Мы с Джейком вернулись в рыбачью лодку, а затем и на берег, где Эбби успела раздобыть для нас пару одеял. Как же я была рада возможности согреться и скрыть от посторонних глаз свой жалкий вид!

Как только я несколько обсохла, мы отправились в деревню и отыскали среди хижин под черепичными крышами ту, где несколько местных рыбаков разделывали тушу драконовой черепахи. К нашему приходу разделка была почти завершена, однако мне удалось осмотреть ласты и панцирь и (благодаря неоценимой помощи Элизальде) убедиться, что после смерти животного ни его кости, ни панцирь не разлагаются. Более того, население данного региона пускало в дело почти все части тела лен ку, а из костей их даже вытачивали иглы (но не рыболовные крючки: согласно местным поверьям, такое применение костей драконовых черепах нанесло бы этим животным немалую обиду). Пластины разъятого панциря вываривали, полировали и использовали таким же образом, как панцири обычных черепах; благодаря характерной крапчатой сине-зеленой расцветке, они высоко ценились по всему Йеланю в качестве материала для гребней, заколок и прочих дамских украшений.

Конечно, мне очень хотелось бы осмотреть тушу до того, как ее разделают вдоль и поперек, но жители бухты охотились на драконовых черепах не каждый день, а времени у нас было не так уж много. Посему мы от души поблагодарили рыбаков, распрощались с деревней и вернулись в Ва-Хин.

Глава седьмая

Новый знакомый Тома – Золотая лихорадка – В глубине Йеланя – Супружеская пара – Солдаты в горах – Возвращение в Ва-Хин


Ва-Хин издавна был крупным многонациональным портом. Он привлекал торговцев со всего Дайцзина задолго до того, как был захвачен Йеланем, и, хотя этот захват возмущает местных жителей-хингезцев (вынужденных носить косицы на йеланский манер, не говоря уж об иных переменах жизненного уклада) до сих пор, никто не может отрицать, что под контролем Йеланя здешняя экономика процветает. С палубы «Василиска» были видны дома и улицы большого города, затопившего чашу неглубокой прибрежной долины, словно море оранжевых крыш, тесно сомкнувшихся над небольшими двориками и узкими переулками, населенное гуще любого другого города в мире. С точки зрения географии Ва-Хин не так уж велик, но может похвастать богатыми купцами и великими храмами, промышленными компаниями и оживленными рынками, двумя университетами и сильным военным флотом.

Кроме этого, как во всех крупных городах, имеется здесь и свое «дно» – социальная прослойка, существующая и действующая на грани, если не за гранью, закона. В мое отсутствие один из людей этого сорта обратился к Тому с весьма необычным предложением.

– Он решил, что я прибыл охотиться на драконов, – сказал Том, дождавшись моего возвращения (кстати заметить, довольно позднего).

Усталая и вместе с тем восхищенная всем увиденным за день, я не вполне уловила его мысль.

– Я была бы не против исследовать труп… но мне казалось, драконья охота здесь запрещена законом?

В Йелане драконы символизируют императорскую власть, а это значит, что императорам Йеланя не по нраву, когда в драконов стреляют простые люди. Слишком уж это выходит символично.

Том кивнул.

– Да, законным это предложение назвать нельзя. Но, судя по всему, сейчас драконья охота – законная или нет – приносит серьезные деньги.

Туман в голове разом рассеялся. Я едва не вскочила с бочонка, на котором сидела.

– Что? Спортивная охота?!

Я еще не забыла мсье Велюа, охотника на крупную дичь, с которым нам довелось столкнуться в Эриге.

– Судя по предлагаемым суммам, вряд ли. К тому же, феномен, скорее, локальный: большинство охотников – не зарубежные гости, а йеланцы. Но наблюдается он уже так давно, что тип сей решил, будто я прослышал об этом бизнесе и тоже желаю урвать свою долю.

Если речь о барышах…

Я тихо, но от души выругалась.

– Драконья кость.

Мрачные складки в уголках рта Тома можно было различить даже в тусклом свете луны пополам с отдаленным заревом огней над доками.

– Думаю, да. Но я не стал торопиться с ответом. Не хотел ничего обещать этому типу до разговора с вами.

Я велела себе вдуматься во все это, невзирая на тугой холодный ком, образовавшийся в животе.

– Кто располагает методикой консервации, мы уже знаем. Однако хорошо бы убедиться, что останки убитых драконов отправляются именно к ним…

Тут мне в голову пришло еще кое-что. Я прищелкнула пальцами.

– Если охота затевается ради драконьей кости, охотников должны сопровождать и химики, иначе кость деградирует до полной непригодности. Как вы думаете, не работает ли обратившийся к вам человек на «Ва-Ренскую ассоциацию грузоперевозок»?

– Нет, он показался мне обычным авантюристом, охочим до легкой наживы. Но это вполне правдоподобно: если уж перед нами золотая лихорадка с драконьей костью вместо золота, к ней живо пристроятся прохвосты всех мастей, не знающие и знать не желающие, что творят.

Как бы мне ни хотелось, чтоб Том ошибался, я понимала: он прав. Все это вполне могло оказаться началом того, чего я опасалась с тех самых пор, как мы впервые узнали об открытии Гаэтано Росси – повального истребления драконов ради их кости с последствиями потенциально катастрофическими.

Протирая усталые глаза, я подумала, что торопиться с выводами не стоит. Достоверных свидетельств «золотой лихорадки» мы не имели. Пока мы знали одно: некий житель Ва-Хина полагает, что может заработать, сопровождая заезжих ширландцев на драконью охоту. Однако вопрос заслуживал дальнейшего рассмотрения.

– Вот интересно, удосужились ли они хотя бы подумать о возможности синтеза, – саркастически усмехнувшись, прошептал Том.

– Формула в их распоряжении уже не один год, – заметила я, стараясь сохранять оптимизм. – Если бы они все это время активно добывали драконью кость, мы бы узнали об этом намного раньше. Возможно, вначале пробовали синтез.

Ни один из нас не высказал вслух того, о чем подумали оба: если они действительно пробовали, у них, по всей видимости, ничего не вышло. Как до сих пор не вышло ничего у Фредерика Кембла. Если уж такое множество усилий не принесло ответа… Если синтез все-таки невозможен…

Все это отнюдь не улучшило моего настроения – тем более что я очень устала за день.

– Думаю, предложение этого человека не следует отвергать, – сказала я Тому. – Как бы то ни было, нам пригодится некто, знающий, где отыскать драконов. А остальное… с этим разберемся позже.

* * *

Новый знакомец Тома более всего напоминал белку – маленькую, полную неиссякаемой энергии белку. Полностью доверять ему не стоило: такой рекомендации не заслуживает ни один человек, предлагающий устроить нелегальную охоту на драконов. Однако ненадежность его, как, криво усмехнувшись, выразился Том, находилась «в пределах допуска» – фраза, подхваченная нами от Натали и ее друзей-инженеров. Означало сие, что этот тип не намерен причинять нам вреда, или же вероятность этого настолько мала, что мы можем позволить себе рискнуть.

Отчасти риск минимизировался тем фактом, что мы не собирались охотиться на драконов. Мы с Томом подозревали, что наплыв охотников неминуемо повлечет за собой столь же (если не более) масштабный наплыв государственных чиновников или солдат, пытающихся положить охоте конец, а нежелание угодить в тюрьму, о коем я уже упоминала, подразумевало, что нам не стоит пачкать рук ни в чем предосудительнее чернил.

Посему мы выступили в поход, вооруженные лишь биноклями да блокнотами, не взяв с собой ни одного ружья, ни даже ножей длиннее раскрытой ладони, и, в случае домогательств властей, могли абсолютно честно утверждать, что охотиться на драконов не имеем не только желания, но и возможности.

На сей раз в поле шли только я, Том, Элизальде и наш проводник по имени Кхуэн. Не вполне уверенная в нашей безопасности, я вовсе не хотела, чтобы в случае ареста в сеть угодил и сын либо его многострадальная гувернантка. Отсутствовать мы намеревались три недели; тем временем «Василиск» должен был покинуть порт по другим делам и вернуться за нами в Ва-Хин в середине вентиса.

Те из вас, кто прочел предыдущие тома моих мемуаров, могут подметить здесь одну странность. Среди нас четверых не было ни одной женщины, кроме меня. Конечно, то же самое имело место в Выштране, но там со мною был муж. В Эриге меня постоянно, если не считать вынужденной разлуки после событий у Великого порога, сопровождала компаньонка, Натали. Еще ни разу в жизни я столь демонстративно не отправлялась шататься по горам и долам без спутника, хранящего мою добродетель.

Решение сие не отличалось разумностью. В то время я еще ни о чем не знала (почту мы получали крайне нерегулярно: ей приходилось ждать нас там, куда мы вскоре должны прибыть, либо гнаться за нами из порта в порт), но мои письма и статьи о наших намикитланских деяниях уже породили на родине волну различных пересудов.

Слухи о моем вольном поведении (особенно о взаимоотношениях с Томом) преследовали меня по пятам с самой поездки в Байембе. В конце концов, мы с Томом держались накоротке и даже обращались друг к другу по имени, и кое у кого просто в голове не укладывалось, будто мы можем быть просто друзьями и коллегами. (Или, скорее, будто подобные отношения между мужчиной и женщиной вообще возможны.) Со временем я привыкла не принимать эти шепотки близко к сердцу – в основном оттого, что не имела заслуживающих внимания альтернатив. Начни я настаивать на их абсурдности и беспочвенности, это лишь придало бы уверенности тем, кто предпочитал думать обо мне дурно.

Но чем дольше жевать мясо, тем меньше в нем пикантной остроты, и потому разнообразные сплетники вскоре принялись связывать меня с любым мужчиной, с коим судьба сводила меня более чем на пять минут. Дома то было ассорти из джентльменов, посещавших мои собрания по атмерам; теперь же, когда я отправилась в новую экспедицию, в сети сии угодил Дион Экинитос, а за ним, как оказалось, и Сухайл.

Я слишком уж восторженно отзывалась о нем в очерках для «Уинфилд Курьер» (хотя, возможно, любая восторженность – это слишком, если речь идет о постороннем мужчине). Этот-то факт, вкупе с моими письмами различным корреспондентам, и заронил в головы светских сплетников мысль, будто наши отношения в Намикитлане были отнюдь не невинны. Описывая же для «Уинфилд Курьер» экскурсию в глубь Йеланя, я не догадалась умолчать о том, что моими спутниками были Том (предположительно, мой давний любовник), Элизальде (моряк, а значит – развратен и похотлив) и Кхуэн (этот, будучи иностранцем, придавал сему менажу экзотическую остроту). Воспламененные фантазиями о моей «интрижке» с симпатичным ахиатским путешественником, желтые газетенки на родине не замедлили обвинить меня во всех мыслимых грехах и объявить безнадежно падшей.

Однако тогда, удаляясь от побережья, я ничего этого не знала. Путь наш лежал вовсе не через глушь: повсюду, куда дотягивается власть Йеланя, тянутся и знаменитые йеланские дороги, содержащиеся в превосходном состоянии. Мы ночевали в придорожных гостиницах, а когда они кончились – в домах радушных туземцев. И всякий раз у меня была отдельная комната либо постель в комнате, занимаемой другими женщинами. Ни разу за это время я не делила ночлега с Томом и остальными, что бы впоследствии ни утверждали слухи. Но я была незамужней, путешествовала без провожатых, и этого было более чем достаточно для сплетен.

Изначально мы не планировали забираться в глубь страны так далеко. Кхуэн думал отвести нас в деревню неподалеку, где мы могли бы провести в наблюдениях недели две и вернуться в Ва-Хин к приходу «Василиска». Но, когда мы прибыли на место, деревенский староста с немалым сожалением сообщил нам, что драконов в окрестностях нет, и рекомендовал отправиться в соседний городок – еще день пути в глубину материка. Там мы столкнулись с той же самой историей, и двигались дальше и дальше, пока не достигли последней черты: заехав еще дальше, мы не успели бы вернуться в Ва-Хин к назначенному сроку.

Догадываясь, в чем причина сих затруднений, мы с Томом снова и снова заверяли Кхуэна, что не виним его в неудачах – в самом деле, ведь это не он истребил всех драконов поблизости. Но всякий раз, слыша, что драконов не найти и здесь, я все сильнее и сильнее падала духом. Неудивительно: я провела больше недели в пути, на местном языке знала не более двух десятков слов, а между тем все вокруг свидетельствовало о поголовном истреблении драконов ради их кости… Если бы я только могла по собственному хотению перенестись домой, в Фальчестер, и аннулировать экспедицию на «Василиске» целиком и полностью, наверное, так бы и сделала.

Однако это было невозможно, и посему наша группа продолжала двигаться вперед. Мы приближались к подножью Анканских гор, а на их склонах, как уверяли местные жители, можно было найти драконов.

– Еще два дня, – сказала я Тому.

– Опоздаем вернуться в срок, – со вздохом напомнил он.

– Экинитос и сам может задержаться в пути, – возразила я. – Ветры и штормы не слишком-то предсказуемы. А если и нет, не станет же он поднимать шум из-за пары дней – тем более что в противном случае все наши усилия пропадут даром.

(По крайней мере, я от души на это надеялась и сомнений предпочла не выказывать.)

Тому, как и мне, ничуть не хотелось, чтобы наша экскурсия завершилась неудачей.

– Ладно. Еще два дня, – согласился он, и мы отправились дальше.

* * *

Я очень рада, что мы рискнули продлить вылазку на эти два дня – и не только из-за того, что сумела узнать о драконах Йеланя. По пути нам удалось узнать и многое другое, хотя в то время меня это вовсе не обрадовало.

Но прежде всего – о драконах. В горах мы обнаружили двух представителей обширной группы, называемой в Йелане «ти лен» или «земные драконы» (в отличие от «тьен лен», то есть, «драконов небесных», умеющих летать). О точной классификации этой разновидности ведутся споры и по сей день. Здесь я не стану углубляться в детали этих дискуссий, отмечу лишь, что обнаруженных нами животных местные жители называли «те лен». Будучи написано по-йелански, это название содержит компонент, уподобляющий их горным демонам. Однако, называя данных животных кем-нибудь вроде «горных драконодемонов», я внушила бы вам в корне неверные впечатления об их природе, и посему остановлюсь на йеланском «те лен»: читатели, знакомые с йеланской письменностью настолько, чтобы понять отсылку к горным демонам, несомненно, знают и о том, что вкладывать в нее слишком многое не стоит.

В этих созданиях нет ни капли демонического; сверхъестественный ореол в глазах столкнувшегося с ними человека, – не более чем следствие их царственного вида и несомненной опасности. Великолепная чешуя в волнистую, переливчатую черно-серую полосу служит им превосходным камуфляжем в горных реках, в коих они проводят большую часть жизни. (Большая часть йеланских драконов – водяные или двоякодышащие.) Подобно большинству своих родичей, они обладают длинными, похожими на бакенбарды усиками, очень похожими на усики, наблюдаемые у морских змеев, и короткой «бородкой» под нижней челюстью, но, в отличие от большинства, лишены рогов, столь характерных для дайцзинской ветви драконьего генеалогического древа.

От большинства собратьев их отличает и еще одно: обнаруженные нами особи представляли собой постоянную пару. Это я могу утверждать с полной уверенностью, так как нам посчастливилось наблюдать их за спариванием (редкая удача: живут эти создания долго и размножаются нечасто). Боюсь, выражать вслух восторг, в который привела меня сия удача, не слишком-то пристойно – как бы редактор не сомлел от описания этаких материй вне чисто научного контекста (как-никак, более отстраненный тон способен придать нездоровому обыкновению натуралистов подглядывать за интимной жизнью других существ определенный флер респектабельности). Но зрелище было просто грандиозным: они танцевали посреди реки, тела их сплетались, взвивались в воздух подобно телу морского змея, атаковавшего «Василиск». В ответ на наши расспросы местные жители подтвердили, что эти две особи делят меж собой реку и спариваются не в первый раз, а их потомки в поисках жилья мигрируют в другие места. Обычно драконы живут поодиночке, исключения – чаще всего небольшие стаи, связанные кровным родством, либо детеныши, держащиеся при одном из родителей, пока не дорастут до самостоятельной жизни. Те лен – одни из немногих, живущих парами всю жизнь.

Поначалу это открытие привело меня в восторг, но по мере дальнейших наблюдений восторг сменился унынием. Одной из причин были мысли об отсутствии драконов, с коим мы столкнулись в пути, но утверждать, будто и прочие причины имели характер исключительно научный, я вовсе не вправе.

Спаривание драконов напомнило мне о потомстве, отчего я заскучала по сыну. С тех ранних дней, когда я видеть его не могла, не говоря уж о полном отсутствии интереса к его воспитанию, мы с Джейком стали гораздо ближе друг к другу, а это путешествие, как я и надеялась, сблизило нас еще сильнее (хотя без некоторых трудностей тут не обошлось). Но делать было нечего – оставалось только надеяться, что в Ва-Хине он радуется жизни и не доставляет Эбби чрезмерных хлопот.

А еще… Еще я обнаружила, что завидую драконьему семейству.

Сейчас, написанные на бумаге, эти слова кажутся абсурдом. Я восхищаюсь драконами и посвятила их изучению всю жизнь, однако мне никогда не хотелось стать одним из них. (А эта пара даже не принадлежала к драконам летающим, чьим крыльям я могла бы позавидовать.) И все же, глядя на пару те лен, греющихся на залитом солнцем берегу, я была поражена их теплой дружбой – возможно, воображаемой, но тем не менее… Нет, они не читали вдвоем свежий номер научного журнала и не занимались ничем иным, ассоциировавшимся для меня с семейным счастьем, однако они были супружеской парой и, по свидетельствам местных жителей, прожили вместе многие годы… Когда-то то же самое было и у меня, но мое счастье оказалось недолгим. А суждено ли мне испытать его вновь… в то время я этого еще не знала.

Возможно, дело было и в том, что мы не могли задержаться. Отлучка наша уже затянулась, и далее мешкать с возвращением, рискуя навлечь на себя гнев капитана, не стоило. Однако, если бы даже мы загодя выделили на изучение этих те лен целый месяц, то и тогда не смогли бы воспользоваться им.

* * *

– Кто-то идет, – сказал Том.

– Элизальде? – спросила я, обшаривая взглядом крутой склон в поисках надежного пути наверх (отправившись бродить по окрестностям в поисках драконов, мы оставили Элизальде с Кхуэном в деревне).

Ответил Том не сразу, и напряжение в его голосе заставило меня отвлечься от поисков.

– Да. Но он не один.

Чтобы развернуться, не утратив ненадежной опоры под ногой, потребовалось время. Однако, покончив с сим маневром, я тут же увидела, что встревожило Тома. К нам направлялся наш переводчик в окружении отряда из дюжины человек в мундирах с высоким воротом.

Йеланские солдаты…

– Мы ничего дурного не сделали, – сказала я, но прозвучало это не слишком уверенно.

Меня одолевали скверные предчувствия. Да, мы не сделали ничего дурного, насколько нам было известно. Между тем преступить закон в чужой стране проще простого – исключительно по неведению, каковое далеко не всякий согласится счесть достаточным основанием для снисхождения.

Каким бы ни обещал быть предстоящий разговор, вести его на крутой каменистой осыпи, рискуя сорваться вниз при любом неосторожном вздохе, было ни к чему. К тому времени, как мы с Томом выбрались на ровное место, Элизальде с солдатами подошли к нам.

– Что происходит? – спросил Том.

Стоило Элизальде раскрыть рот для ответа, двое солдат шагнули вперед, сорвали с наших спин рюкзаки и без церемоний вытряхнули их содержимое на землю.

– Хотят знать, что вы здесь делаете. Ничего такого не говорили, но, сдается мне, думают, будто вы охотитесь на драконов.

Это до некоторой степени успокаивало. Подобные затруднения я представляла себе загодя и посему не оказалась захвачена врасплох.

– Пусть убедятся сами, – со сдержанным раздражением сказала я, глядя, как солдаты копаются в наших блокнотах и прочем снаряжении. – Никакого оружия при нас нет.

Солдаты видели это, но сей факт их, похоже, ничуть не впечатлил. Один из них повелительно прорычал что-то, обращаясь к Элизальде.

– Требует документы, – объяснил наш спутник.

Документы лежали у нас в карманах. Достав купленные столь дорогой ценой визы, мы с Томом подали их одному из солдат, а тот передал бумаги другому – по-видимому, своему командиру. Взглянув на них, этот тип раздраженно швырнул бумаги наземь. Второй приказ, отданный Элизальде, привел его в замешательство. После недолгой дискуссии наш переводчик повернулся к нам:

– Ему нужны ваши бумаги насчет драконов.

Я озадаченно наморщила лоб.

– Блокноты с записями? Вот они, на земле.

Еще не закончив фразы, я догадалась, что командир отряда имел в виду вовсе не это. Однако возникшая пауза позволила Тому, отнюдь не желавшему, чтобы наши капиталовложения оказались унесены ветром в горы и канули в небытие, шагнуть вперед и подобрать визы. Это спровоцировало новые крики, и только после того, как они стихли, Элизальде смог сказать:

– По-моему, он имеет в виду разрешение.

– Разрешение на изучение драконов? Никто не говорил нам, что на это нужно разрешение.

В иных обстоятельствах я тут же заподозрила бы в этом всемирно известный бюрократический трюк, призванный вынудить несведущего иностранца заплатить за некий документ, придуманный бюрократом минуту назад. Однако в тот миг обстоятельства были особыми, и думала я совсем о другом. Расправив плечи, я взглянула в глаза командира.

– Он говорит о разрешении на их убийство. Не так ли?

Мой испытующий взгляд командиру отнюдь не понравился. А может быть, он понимал по-ширландски: я и сама прибегала к подобной уловке, притворяясь, будто совершенно не знаю языка, дабы украдкой подслушать чужую беседу. (Да, это невежливо, однако порой совершенно необходимо.) При посредстве Элизальде он принялся осыпать нас градом вопросов касательно наших целей и нашего прошлого. Оставалось одно: держать ухо востро и не проговориться невзначай, что для въезда в страну нам пришлось дать взятку.

Впрочем, даже признайся мы в подкупе, разницы не было бы никакой. Конечный результат оказался практически тем же: нам разрешили собрать пожитки, после чего отвели под конвоем вниз, в деревню, за Кхуэном и оставленной на его попечение частью снаряжения. Далее нам надлежало – на сей счет командир отряда выразился предельно ясно – незамедлительно, нигде не задерживаясь и не отклоняясь в сторону, вернуться в Ва-Хин.

На этом бы все и закончилось, и мы бы мирно уехали восвояси, если бы не одна вещь.

Готовясь к отъезду, я обратила внимание на троих солдат, разговаривавших с тем самым местным стариком, что указал нам дорогу к драконам. Те же самые жесты: палец направлен вверх по склону, затем рисует в воздухе дугу, означающую речную излучину. Солдаты кивнули, вскинули на плечи винтовки и деловито направились в сторону реки.

– Изабелла, – предостерегающе сказал Том, но поздно: я уже мчалась к их командиру.

По всей вероятности, он не знал по-ширландски ни слова, но в тот момент для меня это не значило ничего. Слова рвались с языка сами собой:

– Так вот зачем вы явились! Чтобы убить этих драконов! Не вы ли истребили всех драконов там, внизу? А теперь пришли сюда – сгубить и эту пару…

Тут меня догнал Том. Отринув приличия, он обнял меня за талию и остановил мой порыв. Я рванулась прочь, и тогда он свободной рукой ухватил меня за запястье. Думаю, он пытался утихомирить меня и словами, но из-за собственного крика я их не слышала.

– Они же только что спаривались, идиот! – кричала я. – Самка, скорее всего, беременна! Если убить ее, новое поколение не родится; вы жжете целый лес ради того, чтоб раздобыть пару поленьев! Не смейте стрелять их, не смейте!

Слова, сказанные мною далее, я опущу. Пристойных среди них было немного, другие же представляли собою плачевный побочный результат нескольких месяцев, проведенных среди моряков (в скобках замечу: все, что рассказывают о красочности их языка, – чистая правда). Том силой поволок меня прочь, а Элизальде с Кхуэном рассыпались в извинениях: по-видимому, ни один из них не сомневался, что в завершение моей тирады нас всех пристрелят на месте. Не знаю, что сказал им командир: Том так спешил уволочь меня из деревни, что не захватил даже наших вещей, положившись на то, что оставленное заберут спутники.

Так они и сделали, и вчетвером мы двинулись обратно в Ва-Хин.

Хотелось бы мне похвастать хитроумным планом спасения те лен от явившихся по их души солдат! Нет, убивать солдат я бы не стала, а попытка, так сказать, отговорить их потерпела крах, но, может быть, мне удалось бы найти способ спугнуть драконье семейство, заставив зверей убраться подальше – по крайней мере, до тех пор, пока охотники не отступятся и не уйдут…

Ничего этого я не сделала. Я пыталась что-то придумать, но, как ни ломала голову, подходящего метода отыскать не смогла. К несчастью, все это происходило не в Выштране и не в Мулине. На этот раз я просто не успела ни ознакомиться с местностью, ни досконально разобраться в повадках самих драконов. Нехватка информации не оставляла ни единого шанса на успех. Здесь я была чужой, да еще иностранкой, а в Ва-Хине моего возвращения – живой и здоровой, не угодившей под пулю и не попавшей под арест вдали от дома – ждал сын.

Некоторые из читателей могут счесть мое негодование лицемерием. В конце концов, разве мы с Томом не убивали драконов в процессе исследований? Разве не я совсем недавно сидела верхом на трупе морского змея, по колено в воде пополам с его кровью? Однако в то время я, как и сейчас, была убеждена: застрелить одно или двух животных ради новых знаний об их живых собратьях – совсем не то, что истребить многих ради сиюминутной выгоды. Первое повышает вероятность гармоничного сосуществования драконов и людей. Второе же… кое-какие его плоды я уже видела.

Остаток дня прошел в молчании. Когда же мы остановились для ночлега, Том заговорил:

– Солдаты… Подрабатывают тайком, в свободное время? Или за всем этим стоит йеланское правительство?

– Я полагала, йеланское правительство должно оберегать драконов, – заметила я.

Том недоуменно покачал головой.

– Я тоже.

Скрепя сердце, я оглянулась назад, в сторону гор. По всей вероятности, один из наших те лен, а то и оба, были уже мертвы…

– Верните мне джунгли Мулина, – вздохнула я. – Уж лучше зараза и дикие звери, чем алчность и цинизм цивилизации!

«Будь осторожен в своих желаниях, ибо…» Том был столь любезен, что не сказал этого вслух. К несчастью, мое желание – в полном соответствии с сей поговоркой – сбылось, что отразилось не только на мне самой, но и на окружающих.

Глава восьмая

Депортация – Съемка местности – Тропические лихорадки – Нежданная встреча – Крушение (в переносном смысле) – Новый пассажир


За время нашего отсутствия Джейк успел собрать монументальную коллекцию морских звезд и всевозможных раковин и с немалой гордостью продемонстрировал ее мне. Хваля коллекцию, я задалась вопросом, найдется ли для нее место на борту «Василиска», но тут же решила, что это неважно. Я помнила, как собирала в детстве разные разности и как горевала об их утрате, и вовсе не хотела подвергать тому же самому сына.

Экинитос мог бы возмутиться: наша задержка отвлекла его от дел, и «Василиск» несколько дней впустую проторчал в порту. К счастью (в одном из многих оттенков значения этого слова), от этого его тут же отвлекли новые заботы, а именно – наше неминуемое выдворение из пределов Йеланя.

– Что вы такого натворили? – спросил он меня, едва покончив с визитом весьма сурового на вид правительственного чиновника.

Пожалуй, Дион Экинитос был не столько раздосадован, сколько впечатлен, а это о чем-то да говорило. Дабы не порочить его репутации, не стану высказывать здесь своих подозрений касательно его прошлого и прежнего рода занятий… скажу одно: он имел явную склонность восхищаться конфликтами с законом, при условии, что повод для оных достаточно важен или хотя бы забавен.

Мы с Томом уже рассказали ему, что произошло во время нашего недолгого пребывания на суше, но о подоплеке событий – о драконьей кости, «Ва-Ренской ассоциации грузоперевозок» и новом местном промысле в виде браконьерского истребления драконов – не упомянули ни словом. Теперь мы озадаченно переглянулись. Заранее договориться, что отвечать, если обо всем этом зайдет разговор, мы как-то не подумали.

(И отчего это, скажите на милость, спрашивая, что мы такого натворили, Экинитос смотрел на меня? По-моему, за время плавания на «Василиске» я не дала ему ни единого повода счесть, будто главный возмутитель спокойствия из нас с Томом – я. Видимо, тот грозного вида чиновник сказал что-то насчет моего поведения во время инцидента в горах.)

Со всей возможной тщательностью выбирая выражения, я заговорила:

– По-видимому, властям жалуется на нас с Томом некая… организация, находящаяся здесь, в Ва-Хине. История это долгая и давняя; началась она с кражи результатов исследований одного нашего фальчестерского коллеги более пяти лет назад. Мы не ожидали, что из-за этого возникнут затруднения.

Экинитос стоял у ряда окон вдоль стены капитанской каюты. Сцепив руки за спиной, он зашагал из угла в угол, насколько позволяла теснота. Его чеканный профиль вырисовывался на фоне светлых оконных проемов, словно вырезанный из черной бумаги силуэт, перескакивающий со страницы на страницу.

– Исследований… Он тоже исследовал драконов? В жизни не слышал, чтобы из-за драконов людям отказывали во въезде в страну.

– Уверяю вас, такое случается, – сухо ответила я. – Со мной это происходит не в первый раз.

Необычность сего заявления заставила его остановиться и повернуться ко мне, склонив голову набок, что я интерпретировала как любопытство и отмела невысказанный вопрос взмахом руки.

– Об этом – как-нибудь после. Ну, а пока… неужели нам действительно запрещен въезд в Йелань?

Экинитос вздохнул, выдернул из-под стола кресло и тяжело, без малейшего изящества, рухнул в него.

– Вам – да, – сказал он. – Нам позволено заходить в йеланские порты, но ни один из вас двоих не имеет права покидать корабль.

Том крякнул от досады.

– Но это спутает нам все планы. Мы собирались к реке Фаньшань, понаблюдать за кау лен и сравнить их с мулинскими болотными змеями. А хуны? А ин лен? А…

Но Экинитос оборвал его на полуслове.

– Если бы вы придерживались расписания, – зарычал он, – и вместо того, чтобы упорствовать, вернулись в срок, возможно, у вас был бы шанс сделать все это! Ну, а теперь… Можете выбирать. Хотите – сидите на борту «Василиска» и занимайтесь своими образцами и записями, пока мы обходим йеланские порты по торговым делам, а нет – так измените планы.

Что самое обидное, он был абсолютно прав. Подниматься в горы не стоило, и в тот момент мы еще не ведали, как дорого обошлась нам эта ошибка. Поверхностные, беглые наблюдения за парой драконов никак не перевешивали работы, которую мы могли провести в иных местах, но теперь путь в эти места нам был закрыт. Вполне возможно, «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок» начала бы чинить нам препятствия и там – ведь я не могла быть уверена, что охота на драконов ограничена окрестностями Ва-Хина. Однако компания была хингезской, и вряд ли ее влияние охватывало всю Йеланскую империю. Вероятнее всего, вне пределов Ва-Хина мы могли бы работать спокойно. Однако мы с Томом сделали неверный выбор, и цена его была высока.

* * *

Мы были не из тех, кто предпочел бы сидеть без дела, и посему наше решение изменить планы вряд ли кого-либо удивит.

Мы обещали Ширландской Географической Ассоциации выполнить ряд топографических съемок местности, и одним из районов, к коим они проявили интерес, были Ариневы – группа островов в составе Мелатанской гряды. Потерпев фиаско в Йелане, мы легли на обратный курс и провели в данном регионе более месяца, занятые кропотливой (если не сказать «нудной») работой топографов. Все это казалось чем-то наподобие епитимьи: в ревностном стремлении к драконам мы сбились с праведного пути, и потому на время отлучили себя от драконов, направив усилия на то, чтоб расплатиться с теми, благодаря кому наша экспедиция стала возможной.

При всем почтении к организациям, финансировавшим экспедицию, время, проведенное на Ариневских островах, оказалось сущей каторгой и не принесло мне ни малейшего удовольствия. Вдобавок дальнейшие события показали, что выбор наш не отличался благоразумием – однако, сказать откровенно, те же неудачи могли пасть на нашу голову в любой тропической земле, хоть во время изучения драконов, хоть за любыми иными занятиями.

Ариневские острова – тропики, со всеми вытекающими отсюда опасностями. Несколько матросов захворали малярией, что в тех краях – дело обычное. (Еще несколько страдали иными заболеваниями, эндемичными для портов всего мира, точнее – для определенных портовых заведений.) Но нас это заботило мало. Покончив с топографическими съемками, мы подняли якорь с намерением продолжить изучение драконов.

Однако вскоре после отплытия я была сражена лихорадкой. Слово «сражена» я употребляю здесь вполне сознательно: казалось, болезнь явилась из ниоткуда. Я чувствовала себя вполне здоровой – и вдруг ни с того ни с сего лежу в койке и дрожу с головы до ног.

– Желтая лихорадка исключена, – сквозь стук зубов сказала я Тому. – Ей я уже переболела.

Вскоре подвесная койка превратилась для меня в сущую пытку: все мышцы и суставы заныли, а кожа покраснела и сделалась очень чувствительной. Судовой врач, бывавший в тропиках прежде, опознал в моей хвори лихорадку денге. В полном соответствии с простонародным названием «костоломная лихорадка», ломота в суставах вскоре усилилась, а покраснение кожи обернулось сыпью, очень похожей на ту, что бывает при кори.

Услышав о моей болезни, Экинитос тут же запер Эбби и Джейка в своей каюте и запретил всем остальным входить к ним – даже еду им приносил сам. (Никакой пользы это не принесло: теперь нам известно, что переносчики денге – комары, каковых в море не имелось. Но в те времена это еще не было установлено достоверно, и посему я очень благодарна капитану за принятые меры предосторожности.) Как мне рассказали, Джейк бурно протестовал против заточения и целых полдня выкрикивал из-за двери проклятия в адрес того, кто не пускает его ухаживать за больной матерью, пока совсем не лишился голоса.

Трое матросов, помогавших нам в съемках, тоже захворали денге. Всем им, как и мне, повезло отделаться легкой формой заболевания – то есть несколькими днями тошноты и болезненного жара с кровотечением из носа и рта, после чего мы пошли на поправку. Где-то на полпути сквозь эти мытарства меня перенесли из койки в настоящую кровать: Экинитос привел корабль в Сундал, ближайший хоть сколь-нибудь крупный порт, однако я поняла это только по выздоровлении. Когда я впервые за все эти дни проснулась, не чувствуя боли, Эбби сообщила мне, где мы и почему Экинитос отклонился от курса.

Невзирая на слабость, я настояла на том, чтобы подняться с постели, и с помощью Эбби доковыляла до комнаты Тома.

В Эриге, заразившись желтой лихорадкой, я оказалась одной из немногих несчастных, у коих первая, легкая стадия болезни сменяется второй, куда более серьезной. Точно так же не повезло Тому с денге. Дышал он часто, неглубоко, словно ему не хватало воздуха, и был страшно бледен. Вдобавок кто-то – позже я узнала, что это был наш судовой врач – обрил ему голову, чтобы унять жар. В отсутствие волос лицо Тома казалось грубым, незнакомым, словно бы принадлежало кому-то совсем другому, и эта отчужденность встревожила меня до глубины души.

Не стану делать вид, будто мои страдания могли хоть как-то сравниться с теми, что выпали на долю Тома. Ему угрожала смерть, и нам невероятно повезло, что вскоре он пошел на поправку. Однако я сама была еще слишком слаба, а совсем недавно мне пришлось бросить пару драконов на произвол солдат, намеревавшихся убить их… При мысли о том, что я могу вот-вот потерять человека, который был мне товарищем и другом большую часть моей взрослой жизни, колени ослабли, подогнулись, и Эбби пришлось едва ли не на плечах унести меня к себе. Плача в подушку, я терзалась мыслью: что, если вся эта экспедиция – ужасная ошибка?

Но вскоре бурный всплеск эмоций миновал, оставив за собою лишь страшный зуд и неприятное открытие: моя голова, как и голова Тома, оказалась обрита! Взглянув в зеркало, я едва узнала свое осунувшееся, покрытое красными пятнышками лицо, лишенное волос, обрамлявших его с самого детства. Поправившись настолько, чтоб выйти на люди, я повязала колючую щетину платком, а сверху надела капор, но все равно стеснялась ужасно.

В довершение всех этих бед, все вокруг было совершенно незнакомым и неприветливым. Свободно гулять по городу и его окрестностям в Сундале разрешено только особо привилегированным путешественникам из союзных держав, все остальные заточены на небольшом прибрежном островке в гавани. Ширландия среди сих союзных держав не значилась, посему мы также были заперты на этом островке и, мало этого, помещены в необычайно мрачный отель, приспособленный под карантин. Не могу винить местные власти в этаких предосторожностях, однако это означало, что мое жилище было запущенным и неопрятным, а окрестные улочки – полностью посвящены торговле.

Впрочем, в этом зверинце для иностранцев нашлось и нечто приятное: по крайней мере, среди них были те, кто говорил на известных мне языках. В подобном путешествии, намереваясь посетить множество разных частей света, нечего было и думать о повторении опыта поездок в Выштрану и Эригу: освоить такое множество туземных языков просто невозможно. Все это время я была вынуждена обходиться имеющимися познаниями в чиаворском, тьессинском и айвершском и полагаться на милость тех, кто хоть немного владел ширландским. Кроме этого, я изучила пиджин, известный как «атау» – упрощенный пуйанский, на коем говорят торговцы от края до края Немирного моря, но в Сундале это особой пользы не принесло: местные жители (принадлежащие не к пуйанской, но к дайцзинской расе) встречали это наречие хмуро, будто нахального незваного гостя. В результате, выйдя за порог, я ни с кем не могла найти общего языка, и потому – а также из-за слабости – почти все время проводила в отеле.

Сидение в четырех стенах усугубляло непрестанные тревоги о проблемах, обступивших нас со всех сторон. Как сообщила Эбби, Экинитос увел «Василиск» на заработки, и через пару недель должен был вернуться – проверить, каковы наши дела. Да, поначалу я, не стесняясь в выражениях, ругала капитана за то, что он бросил Тома в столь критическом положении, но в итоге не смогла не согласиться с его логикой. Для Тома было сделано все, что только возможно – при отеле имелся врач (вполне вероятно, намного лучше судового врача «Василиска»), а Экинитос не мог позволить себе стоять в порту без дела. В буквальном смысле не мог: только на провизию для такого множества людей уходят огромные деньги, не говоря уж о выплатах положенного жалованья. Простой «Василиск» все это время в Сундале – и наша экспедиция вполне могла бы кончиться полным банкротством. Побочные же заработки позволяли Экинитосу несколько облегчить и свое, и наше финансовое положение.

Однако это не решало фундаментальной проблемы: нехватка денег достигла угрожающих масштабов. Данная в Йелане взятка, можно сказать, пропала впустую, изменения маршрута тоже серьезно подорвали бюджет, да и доктора обходились недешево. Сидя на больничной койке и глядя на карты, я с мрачной обреченностью размышляла о том, что путешествие придется сократить. Я не имела ни малейшего понятия, какие возможности для торговли и заработка сможет отыскать Экинитос в Немирном море, а регион сей был не из тех, с какими нам удастся покончить за неделю, даже оставив без внимания и морских змеев, и ящериц-огневок, обитавших на вулканических островах. Однако если пренебречь им полностью, оставшуюся часть экспедиции еще можно было спасти…

Все эти размышления отнюдь не радовали. Казалось, я признаю поражение, чего не делала с самого начала «серых лет», когда пыталась отречься от своих истинных интересов в угоду более подобающему леди поведению. Но все же усугублять трудности безоглядным упорством не стоило: уж лучше спасти то, что можно спасти, пока ситуация позволяет.

* * *

Я в большом долгу перед Джейком за все, что он сделал в это время: во-первых, за то, что он оставался со мной, хотя мое общество никому не могло доставлять удовольствия, а во-вторых, потому, что именно он – едва ли не силой – вытащил меня из отеля на сундальские улицы, как только я обрела толику сил. Если бы не его настойчивость, мое путешествие сделалось бы много короче и скучнее, а жизнь так и не обрела бы завершенности.

Ухаживая за мной и Томом, Эбби была вынуждена позволить Джейку бегать по окрестным улицам без присмотра, но Джейк отнесся к этой свободе серьезно не по годам. Теперь он помог мне сориентироваться и показал торговцев, у которых покупал продукты и прочие нужные вещи. Конечно, он совершенно не знал их языка, а они – его, но, как ни удивительно, для заключения сделок сыну с избытком хватало и языка жестов. Вот эта-то малость, знакомство с людным лабиринтом островка в чужом порту, и помогла мне обрести уверенность в том, что трудности мы в конце концов одолеем.

Впрочем, сей приступ оптимизма продлился немногим дольше прилива сил, иссякавших с угрожающей быстротой. Джейк, весь внимание и забота, собрался было отвести меня обратно в отель, но вдруг с радостным возгласом узнавания нырнул в толпу, заполнявшую набережную.

Его исчезновение оказалось столь неожиданным, что я пошатнулась и была вынуждена опереться о ближайшую стену. Не видя сына среди прохожих, я забеспокоилась, окликнула его, но в следующую же минуту мой ищущий взгляд наткнулся на знакомое лицо.

– Миссис Кэмхерст! – Сухайл, как всегда, улыбался во весь рот, однако при виде моего состояния его улыбка угасла. – Вам плохо?

Я отпустила стену и хотела сказать, что со мной все в порядке, но, еще не успев солгать, выдала себя с головой. По словам Джейка, в тот миг я угрожающе побледнела и закачалась, как тростник на ветру. Сухайл поспешно подхватил меня под локоть и за талию, помог сделать несколько шагов до ближайшего ящика и сесть.

– Я была больна, – объяснила я, убедившись в стабильности своего положения.

– Вижу, вижу, – пробормотал Сухайл. – Покорнейше прошу простить меня. В обычных обстоятельствах я не позволил бы себе коснуться дамы, не принадлежащей к нашей семье, но…

Я отмахнулась от его извинений, не дожидаясь их окончания.

– По-моему, быть вовремя пойманной вами куда как лучше, чем упасть на мостовую. А если это против приличий, тем хуже для них… – я сделала глубокий вдох, мало-помалу приходя в себя. – Это вы меня извините. По-видимому, я была слишком самонадеянна, решившись выйти на улицу.

– Вы остановились в карантинном отеле? – спросил Сухайл.

Я кивнула.

– Позвольте, я провожу вас.

За сим последовала небольшая комедия: понятия Сухайла о приличиях, моя решимость не показаться полной размазней и энергичная галантность Джейка столкнулись лбами в споре с целью установить, смогу ли я добраться домой, не опираясь на Сухайла. В конце концов опорой моей стал Джейк, невзирая на то, что он был вдвое ниже меня ростом, а я не знала, что и думать – радоваться ли, что могу держаться на ногах без помощи взрослого мужчины, или стесняться того, что вынуждена опираться на собственного сына.

Проводив нас до отеля, Сухайл предложил уйти и вернуться, когда я буду чувствовать себя лучше, но я возразила:

– Нет-нет, мне просто нужно ненадолго присесть и, может быть, чего-нибудь выпить. Увидев вас, я была так взволнована… но вовсе не неприятно! Все дело в неожиданности…

Сухайл кивнул, окинул взглядом непритязательный холл и сел.

– А что ваш спутник? Он тоже здесь?

– Да, он выздоравливает, – ответила я и вкратце поведала о наших недавних злоключениях.

Выслушав мой рассказ, Сухайл озабоченно покачал головой.

– Воистину, вам обоим очень повезло. Несколько лет назад я сам подхватил денге. Да, выжил, но мои спутники не были столь же счастливы.

– Вам тоже брили голову? – спросил Джейк.

В этот момент я с радостью придушила бы сына: услышав его вопрос, Сухайл взглянул на него, затем на меня и тут же понял, что платок под моим капором отнюдь не прикрывает пышных волос. Стоит отдать ему должное, он лишь кивнул, сочувствуя моей утрате, и сказал Джейку:

– Нет. Однако меня привязывали к кровати, чтоб не расчесывал тело в кровь.

Я и сама не раз испытывала тот же соблазн и посему посочувствовала ему от всей души.

– Долго ли вам пришлось выздоравливать? – спросила я.

– На ноги я встал всего через несколько дней, но сил набирался еще добрых две недели. А что до вашего спутника… – Сухайл умолк, задумчиво приоткрыв рот и коснувшись кончиком языка верхней губы. – Не могу вспомнить названия. Словом, есть один травяной отвар, очень популярный в здешних местах. Он поможет быстрее восстановить силы.

– Я уже справлялась у местного доктора, – со вздохом сказала я. – Он не сумел порекомендовать ничего.

Сухайл пренебрежительно махнул рукой.

– Здесь это средство известно любому травнику. Поспрашивайте их – они подскажут.

– Если бы я могла их хоть о чем-то спросить, – ответила я, не в силах скрыть разочарования.

– Тогда я окажу вам эту услугу, если позволите.

Это прозвучало абсолютно обыденно, как бы между прочим, если не принимать в счет запоздалых сомнений, не перешел ли он рамки приличий. Но меня огорошило совсем не то. Во время общения в Намикитлане я выяснила, что он прекрасно владеет койяхуакским. По-ширландски он говорил с акцентом, но с точки зрения грамматики безупречно. Все это – не считая знания родного ахиатского…

– На скольких же языках вы говорите?!

Сухайл склонил голову набок и устремил взгляд к потолку, в дальний угол холла, словно считая в уме.

– Говорю? Или принять в расчет и те, на которых могу только читать?

– Ну и ну, – изумленно протянула я. – Я не владею ни одним языком в той же степени, в какой вы знаете мой, не говоря уж о таком множестве остальных… По-видимому, моя голова к подобным вещам не приспособлена.

Казалось, Сухайл ничуть не ценит собственных знаний. Он равнодушно пожал плечами.

– Я всегда любил языки. Они – как шифры. Когда я был мальчишкой, отец…

Тут он осекся. Впервые за время нашего знакомства его обычно светлое лицо омрачилось легкой горечью.

От неловкого замешательства нас обоих спас Джейк.

– Можно мне пойти с вами?

Сухайл озадаченно заморгал, но тут же вспомнил о предложении, сделанном перед тем, как разговор свернул в сторону.

– Возможно, тебе лучше остаться с матерью?

Мы с сыном заговорили разом, наперебой уверяя его, что я вполне способна спокойно посидеть в отеле без чьего-либо присмотра.

– Кроме этого, – добавила я, – рядом Эбби. Она наверху, у Тома.

(Помимо всех прочих достоинств, Эбби оказалась терпеливой и умелой сиделкой. Прежде, чем поступить на службу ко мне, она работала в семье с крайне болезненными детьми. Подобный труд зачастую не ценят – особенно пациенты, столь же раздражительные после болезни, как Том – и посему здесь я хочу, пусть с запозданием, выразить гувернантке Джейка мою великую благодарность.)

По-видимому, сказав, что сей отвар известен «любому травнику», Сухайл немного преувеличил – их с Джейком не было довольно долго. Однако в конце концов они вернулись с победой, и, что бы ни послужило причиной скорого выздоровления Тома – местное ли снадобье или природная стойкость организма (с отменной легкостью оправившегося от яда виверны), я в любом случае была очень благодарна Сухайлу за помощь.

Вернувшись на следующий день, он обнаружил, что я нашла в себе достаточно сил для новой битвы с ужасной кухней карантинного отеля. Во время болезни меня кормили бульоном, сваренным из свинины! В дайцзинских странах, где почти нет ни сегулистов, ни аманиан, свинину часто употребляют в пищу, а Эбби захлопоталась так, что совершенно упустила это из виду. Впоследствии, узнав об этом, я едва не захворала вновь и долго, тщательно чистила зубы, прежде чем съесть что-либо еще. После этого я неизменно настаивала на пище без свинины, но то, что мне подавали взамен, было ненамного аппетитнее.

Поэтому все мы – Сухайл, Джейк и я – отправились в отель Сухайла (Том еще не оправился настолько, чтобы подняться с постели, а Эбби не могла оставить его без присмотра). Неудивительно, что этот отель оказался намного лучше нашего. Я с радостью переехала бы туда, как только минует угроза здоровью Тома, но наша стесненность в средствах вызывала нешуточные опасения, а карантинный отель обладал по крайней мере одним несомненным достоинством – дешевизной.

Официант в ресторане при отеле приветствовал Сухайла, как давнего знакомого, и тут же усадил нас за столик. Заняв указанное место, я спросила:

– Давно ли вы здесь? Похоже, он вас прекрасно знает.

– Месяц? Нет, несколько меньше, – чуть поразмыслив, ответил Сухайл.

Я невольно подняла брови.

– Разве неподалеку есть интересные руины? Насколько мне помнится, я ни о чем подобном не слышала.

Ахия не относилась к друзьям и союзникам Сундала в той же мере, что и Ширландия, но мне было известно, что отдельным лицам удается добиться разрешения на более-менее свободное перемещение по сундальской территории. Быть может, добычей подобного разрешения он и занят?

Но Сухайл отрицательно покачал головой.

– В этих местах истории известны только одни руины, и тех давно нет. Их разобрали по камешку еще во времена династии Цзонхань, как памятник идолопоклонничеству. Нет, я… я здесь не совсем по своей воле.

– Вы потерпели крушение? – спросил Джейк.

– Разве что в переносном смысле, – со смехом ответил Сухайл. – У меня вышла размолвка с капитаном корабля. Дело кончилось тем, что меня высадили на берег здесь, сказав на прощание: «Ищи новое судно, как знаешь».

– Ну, какое же это кораблекрушение, – разочарованно протянул Джейк.

В это время официант принес суп, согласно заверениям Сухайла, не имевший ничего общего со свининой.

Говяжий бульон и капуста после болезни оказались очень кстати, даже если перца в них, на мой вкус, было многовато.

– Но ведь на поиски корабля для отъезда с этого острова никак не требуется целый месяц, – сказала я, утирая выступившие слезы. – В местном порту столько судов… Куда же вы хотите плыть?

По-видимому, Сухайлу перец не доставлял никаких проблем: как известно, ахиаты любят острые блюда.

– Трудность не в пункте назначения, – ответил он, быстро и аккуратно отправляя в рот ложку за ложкой. – Все дело в моем багаже.

Увидев мой заинтригованный взгляд, он уточнил:

– Приспособление, изготовленное на заказ у одного мастера из Туаньтена. Оно-то – точнее, его размеры и вес – и послужило причиной размолвки с капитаном. Вам приходилось слышать о водолазных колоколах?

– Мне приходилось! – воскликнул Джейк, прежде чем я успела признаться в своем невежестве. – Это такой большой металлический купол. Его погружают под воду, и он удерживает воздух внутри, так, что можно плавать, а когда нужно – возвращаться под колокол подышать.

– Да, общий замысел именно таков, хотя детали гораздо сложнее – особенно если речь о моем колоколе. Его сконструировал один мой друг, и… – Оборвав фразу на полуслове, Сухайл небрежно взмахнул рукой. – Впрочем, неважно. Технические подробности вам вряд ли интересны. Суть дела в том, что с этим колоколом мой багаж стал куда солиднее, чем был, к великому неудовольствию капитана. Я предлагал щедро заплатить за неудобства, но он предпочел подыскать другой фрахт.

Судя по всему, Джейк собирался оспорить утверждение, будто ему неинтересны технические подробности, но меня куда больше интересовала другая мысль.

– Но для чего вам обременять себя такой вещью? Я полагала, область ваших интересов – археология.

Сухайл расплылся в улыбке, словно никак не мог сдержать ее.

– Как же мне без нее исследовать руины под водой?

– Драконианские руины? – с сомнением переспросила я. – Но как они могли… О, да. Конечно же, их не строили под водой. Вы говорите о руинах, затонувших с тех древних времен, как легендарный исчезнувший город Кивринур… – сколь бы ни мал был мой интерес к древним цивилизациям, мне сделалось очень любопытно. – А такие руины есть? Или вы надеетесь их найти?

– Мне известно около десятка, – ответил Сухайл. – Они разбросаны по всему Немирному морю.

Джейк так и запрыгал на стуле. Драконианские руины на суше не вызывали у него особого интереса, но под водой… Ничего чудеснее он и вообразить себе не мог. Я же, со своей стороны, замерла, пораженная внезапно пришедшей в голову идеей.

Немирное море… Те самые места, где мне так хотелось побывать… вот только финансы не пускали. Между тем, рядом сидел Сухайл, у коего были деньги, но не было корабля.

Я едва не сделала ему предложения объединиться тут же, за обедом, ни о чем не задумываясь и даже не посоветовавшись с товарищами. Но удержало меня в тот день вовсе не то, что мог бы сказать на это Том или Экинитос – скорее, я усомнилась в собственных побуждениях. В Намикитлане я была очень рада обществу Сухайла, и здесь, в Сундале, встреча с ним оказалась для нас благом, однако я по собственному опыту знала: корабль – не просторный дом, его не так-то легко делить с практически чужим человеком. Трения с членами команды уже возникали не раз, но моряки подчинялись Экинитосу, и это значило, что при необходимости он был вправе наказывать их. А как же быть, если дело дойдет до конфликта с Сухайлом?

(Кроме этого, к тому времени я достаточно разбиралась в самой себе, чтобы задаться еще одним вопросом: насколько невинны побуждения, толкающие меня к нему? Нерегулярная почта, дожидавшаяся «Василиска» в разных портах, еще не донесла до нас ходивших на родине слухов, но я-то знала, как легко они возникают – даже в тех случаях, когда совершенно лишены основания. Между тем любые гипотезы на предмет моих симпатий к Сухайлу оснований были отнюдь не лишены, и посему мне следовало вести себя с сугубой осторожностью.)

Однако он мог спасти нас от финансовых затруднений, и мне очень не хотелось упускать такой шанс.

Боюсь, все, что я сказала далее, было сущей выдумкой.

– Наш капитан прекрасно знает эти воды и многие плавающие в них суда. Прежде, чем принимать какие-либо решения, свяжитесь с нами. Быть может, мы сумеем указать вам лучший вариант.

– Благодарю вас, – ответил Сухайл.

Соврав, я тут же почувствовала себя отъявленной бесстыдницей, но сказанного было не вернуть. Впрочем, в итоге это не имело никакого значения.

* * *

Как только Том достаточно оправился, я рассказала ему обо всем. Он сидел в постели, привалившись спиной к одному из наших рюкзаков с водруженной на него подушкой: подушек, предоставленных отелем, не хватало, чтобы удержать его в сидячем положении. Еще никогда в жизни я не видела Тома таким: щетина на его подбородке едва не превосходила длиною волосы на голове. На следующий день он не унялся, пока не выпросил у Эбби бритву, дабы, по крайней мере, избавиться от первой в ожидании, когда же отрастут вторые.

Выслушав меня, он устало пожал плечами.

– Я к тесноте привычен. Раз уж нам по пути, почему бы этим не воспользоваться?

– Если нам удастся подыскать место, удовлетворяющее и его, и нашим интересам, все выйдет просто прекрасно, – сказала я. – В Пуйанском архипелаге множество вулканических островов, хоть и не все вулканы активны. Несомненно, там в изобилии водятся и ящерицы-огневки, и морские змеи. Смущает одно: учитывая расстояние в полмира длиной, нельзя с уверенностью настаивать на их родстве с морскими змеями, обитающими возле Сиоре.

– Наблюдения в Немирном море не помешают наблюдениям в других местах. Однако нужно подыскать место, где есть также интересные руины. И договориться с Экинитосом, если только Сухайл не сможет полностью оплатить этот крюк из собственного кармана.

Конечно, для этого требовалось дождаться возвращения нашего бывалого капитана. Каковое и состоялось ближе к концу граминиса – несколько позже обещанного, однако Экинитос, по всей видимости, прекрасно знал, что такое денге, и понимал: если Том останется жив, то вряд ли встанет на ноги намного раньше.

(Вам может показаться, будто Экинитос был начисто лишен сострадания. Могу заверить: я вовсе не имею в виду ничего подобного. Более того, в этом отношении я его полностью понимаю. Благодаря роду занятий он привык противостоять неподвластным ему силам и наслаждался этим, поскольку знал, как с ними бороться. Что до болезней… здесь он не мог ни подобрать паруса, ни реорганизовать балласт. С болезнью он не в силах был поделать ничего, и посему с тем же успехом мог отвлечься на другие дела.)

Мы собрались в его каюте, и я повела разговор в следующем духе:

– Возможно, я нашла способ разрешить, или хотя бы уменьшить наши финансовые затруднения. Но это требует вашего одобрения, поскольку означает нового пассажира на борту вашего судна. Маршрут придется согласовать с планами его научных изысканий.

Тут же сообразив, что все это звучит довольно зловеще, я поспешила добавить:

– Но я не думаю, что отклонение от прежнего курса будет существенным, иначе не стала бы и предлагать.

Экинитос негромко, задумчиво откашлялся.

– Кто же этот таинственный пассажир?

– Коллега, с которым мы свели знакомство в Намикитлане. Возможно, вы помните – я рассказывала о нем. Это Сухайл, тот самый джентльмен, что указал нам путь к драконианским руинам.

Черные брови капитана сдвинулись воедино, будто притянутые магнитом. Хотелось бы мне отнести свою ошибку на счет недавней болезни, но, говоря откровенно, виной всему была лишь моя глупость: я слишком много думала о приличиях, напрочь забыв о вопросах политики. Я решила, будто Экинитос недоволен тем, что я назвала Сухайла джентльменом, тогда как мы абсолютно ничего не знали о его семье. И, конечно, собралась было вступиться за него, сказав, что всякий, кому по средствам заказать себе водолазный колокол особой конструкции, как минимум богат, а в Ахии, как и в Ширландии, богатство наверняка значительно облегчает получение права называться благородным…

К счастью, Экинитос заговорил раньше, чем я успела оконфузить себя подобными возражениями.

– Ахиат! – сказал (вернее, едва ли не прорычал) он.

Тут-то я, наконец, поняла, в чем дело. Уроженка и жительница Северной Антиопы, я была более-менее неплохо знакома с политической обстановкой южных пределов материка, но вспоминала о ней нечасто. Расположенные на юго-западном побережье, Никейские острова не раз воевали с Ахией. (Сейчас, сделав паузу и вспомнив историю, я насчитала, по крайней мере, семнадцать самостоятельных конфликтов, а их вполне может оказаться и больше – все зависит от того, считать ли ситуации наподобие Ателефасского Раскола одной войной или несколькими, плавно переходящими одна в другую.) Взаимоотношения между этими двумя народами подобны взаимной неприязни тьессинцев и айвершей с добавочным источником раздоров в виде религиозных разногласий – то есть от добрососедских крайне далеки.

– Судя по всему, он не слишком близок к своему народу, – сказала я, чувствуя, что ответ совершенно неадекватен. – По крайней мере, не думаю, что он в добрых отношениях с родными.

По-видимому, хмыканье Экинитоса должно было означать, что это может послужить означенному джентльмену рекомендацией, но лишь до некоторой степени.

– Какой же наукой занимается он?

– Археологией. В частности, его интересуют подводные руины. Однако он не из кладоискателей. Он – ученый.

Последнее обстоятельство капитана несколько разочаровало. Кладоискательство могло бы принести нашей экспедиции куда большую выгоду, а о том, что вопросы респектабельности Экинитоса волнуют относительно слабо, я уже знала.

– Скоро начнется сезон штормов, – предупредил он. – В этой части света они сильны, а ходить по Немирному морю и в лучшее время не так-то просто.

Не будь наши планы перевернуты с ног на голову депортацией из Йеланя и подхваченной на Ариневах денге, мы уже были бы в полной безопасности, где-нибудь в глубине Дайцзина, а Экинитос мог бы спокойно плавать вдоль побережья…

– Это настолько опасно, что не стоит и пробовать? – спросила я.

Экинитос пренебрежительно хмыкнул, но отчего-то это ничуть не обнадеживало.

– Ни одно море еще не рождало шторма, что смог бы пустить меня на дно.

Действительно – ведь он еще не утонул…

Едва я успела подумать об этом, Экинитос спросил:

– Куда вы собираетесь идти?

По моей просьбе он развернул карту. Карта была не так полна, как хотелось бы: в те дни ширландские карты Немирного моря изобиловали белыми пятнами, а более точные ревниво хранили в тайне хойваарцы, контролировавшие большую часть торговли в данном регионе. Однако и такой карты было достаточно, чтобы указать границы района, который я полагала самым перспективным.

Увидев это, капитан оглушительно захохотал.

– Ну да, конечно! Не стоило и сомневаться: дай вам на выбор все Немирное море – вы непременно захотите отправиться прямо к дракону в пасть!

Возможно, вы будете смеяться, но после года в плавании ради изучения драконов я первым делом истолковала его слова в анатомическом смысле и только затем уловила метафору.

– Отчего же там столь опасно? – спросила я, как только поняла, что он имел в виду.

– Пираты или йеланцы – выбирайте на вкус.

Видя мое замешательство, он ткнул пальцем в группу островов. Кончик пальца прикрыл часть названия «Раенгауи».

– Королем здесь, – объяснил он, – некто по имени Ваиканго.

– Это имя мне известно! – воскликнула я. – По крайней мере, я видела его в одной из газетных статей, где обсуждалась дипломатическая миссия Ее Высочества. Он – один из пиратов, верно?

Экинитос саркастически фыркнул.

– Так называют его йеланцы. Уж лучше сказать, будто охотишься за пиратом, чем признаваться, что пытаешься помешать королю объединить против себя часть Немирного моря! Пиратства пуйанцы тоже не чураются – нападают на йеланские суда и тому подобное. Не дают империи совать к себе нос, пока Ваиканго выдает родственниц замуж за королей других островов в обмен на поддержку.

Я закусила губу, вглядываясь в карту.

– А нападают ли они на суда, не принадлежащие Йеланю?

– Могут напасть, – ответил Экинитос. – А могут и не напасть.

Улыбка, скрывавшаяся в его бороде, означала, что он рад мыслям о предстоящих опасностях. Я его радости отнюдь не разделяла: я видела бой в Мулине, и зрелище сие, несмотря на более чем скромные масштабы, мне ничуть не понравилось. Конечно, «Василиск» (подобно всем судам дальнего плавания в те времена) был вооружен пушками, и команда еженедельно, каждый хелимер после полудня, устраивала учебные стрельбы, однако участвовать в морских баталиях никто из них не нанимался.

И тем не менее это был один из самых крупных районов вулканической активности во всем Немирном море. Более подходящего места для изучения ящериц-огневок было не найти.

– Можно пойти в этом направлении, а если плавание окажется слишком опасным, изменить планы, – сказала я. – Мне не хотелось бы связываться ни с пиратами, ни с йеланцами. Но что вы скажете о Сухайле?

Экинитос мрачно, задумчиво наморщил лоб и скривил губы. На миг я усомнилась в успехе. Но в следующую секунду его лицо вновь озарилось радостной белозубой улыбкой.

– Скажите этому ахиату: пусть грузится.

Глава девятая

Немирное море – Охота на комодо – Рука Ростама – Сухайл с парангом – Последствия – Колокол


Услышав о пополнении на борту «Василиска», Джейк был просто счастлив – и не только потому, что Сухайл пришелся ему по душе. Моему сыну не терпелось взглянуть на аппарат, который наш новый спутник вез с собой.

Личных вещей у Сухайла оказалось крайне мало – едва набралось на большой рюкзак. Однако вдобавок к этому на борт доставили не только водолазный колокол, но и около десятка больших ящиков с оборудованием и книгами. Как только Экинитос увидел и оценил все это в полной мере, объем багажа Сухайла едва не послужил причиной раздора, но плата, предложенная за проезд, смягчила крутой нрав капитана. Последующие споры сосредоточились на влиянии всего этого оборудования и снаряжения на мореходные качества «Василиска». Не претендую на понимание всех подробностей, но водолазный колокол был невероятно тяжел – в том-то и состояла основная трудность. Закрепить его на палубе было нельзя, поскольку в этом случае тяжесть располагалась бы на слишком большой высоте, а опустить сквозь грот-люк в грузовой трюм и установить внизу с учетом нехватки места для маневра оказалось не так-то просто. В конце концов, Экинитосу удалось разместить колокол именно так, как ему хотелось (естественно, в самом скором времени нам потребовалось извлечь его из трюма вновь).

– Не могу сказать, что мне не терпится вернуться на борт, – со вздохом сказал Том, оглядывая «Василиск», пока мы ждали на пирсе.

Цвет его лица заметно улучшился, но сил ему пока хватало ненадолго.

– Я тоже, – согласилась я. – Но если мы найдем хорошее место для исследований, то сможем расположиться там, а Экинитос пусть ищет возможности для заработка. Да и Немирное море не славится таким обилием лихорадок, как некоторые другие регионы.

Учитывая, где нам обоим довелось побывать, сие обстоятельство являло собой сущую идиллию.

За уплаченную сумму Сухайла поместили не к простым матросам, а выделили ему место в одном кубрике с Томом и корабельными офицерами. Пожалуй, так было лучше – и вовсе не потому, что иное оказалось бы оскорбительным. Команда на «Василиске» подобралась пестрая, однако никейцев и аггади в ней хватало. Откровенную враждебность к Сухайлу проявлял лишь один из них, но, думаю, живи ахиат среди матросов, дело вполне могло бы обернуться скверно.

Сын же, напротив, был на седьмом небе от счастья. С той самой минуты, как Сухайл ступил на палубу, Джейк болтал без умолку, рассказывая ему обо всем, что делал в Йелане и в прочих местах с тех пор, как мы покинули Намикитлан. (Одна только повесть о драконовой черепахе в течение следующей недели была пересказана, наверное, раз десять: надоесть Джейку она просто не могла.) Сухайл принял все это как должное и стойко отразил просьбы сына сию же минуту пустить в дело водолазный колокол.

– Потерпи немного, – сказал он, улыбнувшись при виде его нетерпения. – Здесь и смотреть-то не на что: одна грязь да мусор с кораблей. Колоколу требуется место, достойное его применения.

К таким-то местам мы в скором времени и отправились. Как и было решено, взяли курс на Раенгауи и близлежащие острова, но шли не спеша: по пути имелись неплохие возможности для заработка, а если впереди нас поджидали политические неурядицы, об этом лучше было узнать загодя, прежде чем окунуться в них с головой.

По своему обыкновению, уделю толику времени описанию данного региона. В глазах многих антиопейских читателей Немирное море – нечто вроде легенды о прекрасной экзотической стране на другом краю света, реальность коей в лучшем случае сомнительна. Еще бы: четыре века назад некоторые антиопейцы писали, что на берегах Немирного моря живут люди о трех головах, а в небе парят летучие острова.

Нет, эти места вполне реальны и не столь фантастичны, какими порой изображает их наша литература. Четких границ они не имеют – в силу того обстоятельства, что разные географы разбивают эти острова на разные группы, некоторые из коих значительно выступают за пределы вод, обычно называемых Немирным морем. В общих чертах, это водное пространство, лежащее между Дайцзином и Отоле, так густо усеянное островами, что даже географы не в силах их сосчитать. (Попытки были, но одни острова исчезают во время прилива без следа, другие разделяются на несколько мелких, когда вода заливает низины. Между тем, вулканическая активность данного региона способна в считаные часы без всякого предупреждения порождать новую сушу. Далее путаница усугубляется разногласиями насчет того, какой величины должен достигать камень посреди моря, дабы получить право именоваться островом, плюс сам масштаб проблемы… Думаю, вы понимаете, отчего количество этих островов варьируется столь широко.)

Вся эта сложная, путаная островная система расположена между Тропиком Змеев и Тропиком Бурь, но, благодаря умиротворяющему влиянию моря, местный климат очень и очень мягок. О да, среди густой растительности бывает невероятно душно и до отвращения жарко, но, памятуя о том, что мы испытали в Эриге, поводов для жалоб я не нашла. На островах в изобилии растут плодовые деревья, а в теплых неглубоких водах в еще большем изобилии водится рыба – посему для ужина зачастую требовалось всего-то сорвать плод с ближайшего хлебного дерева и запечь его на костре вместе с рыбиной, без труда выловленной из лагуны. Возможно, там не найти комфорта так называемой «цивилизованной жизни», наподобие мягких кресел и кранов с водой… но те, кто склонен идеализировать возврат к природе, легко могут счесть эти острова весьма схожими с миром до Грехопадения, описанным в самых первых строках Писания.

А вот общественно-политическое устройство Немирного моря описать не так просто. Географы группируют острова по собственной схеме, а этнографы – совсем иначе, согласно культурным различиям. Юго-западная часть моря (за исключением мест, объявленных различными государствами своей территорией) населена преимущественно мелатанами, тогда как в северо-восточной преобладают пуйанцы. Ни одна из этих групп не образует единого государства, но, подобно соседствующим народам всего мира, они нередко воюют друг с другом (если не заняты внутренними войнами). Что касается центральных областей – здесь превалируют креольские племена, обладающие расовыми и культурными признаками и тех, и других.

Отсутствие единой государственной власти означало, что мы не могли быть уверены в радушном приеме везде, куда бы ни прибыли. В каждом новом порту предстояло обо всем договариваться с местными жителями заново: под властью среднего короля могло находиться до трех дюжин островов, но это лишь камешек в бескрайних просторах Немирного моря. Я не могла припомнить, имелось ли в планах дипломатической миссии Ее Высочества посещение каких-либо портов данного региона, но думала, что вряд ли: ширландское присутствие в тех краях было невелико. Таким образом, мы оказались чужими в чужих водах – в большей степени, чем когда-либо прежде.

Изыскания начались на мелатанской территории: мне хотелось понаблюдать зверей, известных как «драконы-комодо». Их принадлежность к драконам не оспаривалась никем из натуралистов-драконоведов по той простой причине, что еще никому не удавалось как следует рассмотреть их и прийти к той или иной точке зрения. По имеющимся сведениям, они были бескрылыми рептилиями примерно трехметровой длины; кроме этого, да еще их названия, я не знала об этих животных почти ничего.

Руин для научных изысканий Сухайла на выбранном нами острове не оказалось. По этому поводу я принесла ему извинения, но он лишь пожал плечами и сказал:

– Я уже видел то, что осталось от огромного комплекса в Кота-Канкукан, – там он побывал до заезда в Туаньтен. – После этого… не думаю, что в мелатанском регионе найдется что-либо сравнимое.

Однако он предложил нам свои услуги лингвиста. Мы с Томом освоили предельно упрощенный пиджин атау, коего было достаточно для разговоров на самые насущные темы в любом уголке Немирного моря. Этот диалект обеспечил нам твердую почву для изучения любого из родственных пуйанских языков, однако лингвистические таланты Сухайла позволяли ему говорить куда более бегло, чем кому-либо из нас. С его помощью мы нашли проводника и получили предостережение.

– Они опасны, – без обиняков сказал нам проводник, темнокожий малый по имени Пемби.

– Способны ли они к экстраординарному дуновению? – спросила я по-ширландски, поскольку не смогла сообразить, как выразить эту мысль на атау.

В отличие от меня, Сухайл сумел сформулировать вопрос. Ответом ему было отрицательное покачивание головой.

– Не дыхание. Укус.

Иллюстрируя сказанное, Пемби страшно оскалил зубы. Да, пожалуй, мимика – самый универсальный язык на свете!

Том пренебрежительно фыркнул. Он оставался на борту – недостаток сил еще не позволял ему вынести поход в глубину острова, – однако мирно лежать на палубе, «как инвалид», наотрез отказался, хотя действительно был инвалидом или, по крайней мере, весьма изнуренным болезнью выздоравливающим. Посему он и оказался с нами в чайном домике, где Сухайл отыскал Пемби.

– Острые зубы? Ха! Какое преимущество перед большинством драконов! Чтоб укусить, вначале нужно подобраться достаточно близко.

– Да, после столкновений с животными, способными дохнуть на тебя с десятка метров, эти кажутся чуть ли не ручными, – согласилась я. – Скажите этому человеку, что мы будем предельно осторожны.

На это Пемби лишь философски пожал плечами, будто говоря: «дурака учить – что мертвого лечить». Условившись с ним выступить в поход на следующий день, мы вернулись на «Василиск» собрать вещи.

С нами шли Джейк и Эбби, а также – сам Экинитос с двумя матросами: на этом острове водились обезьяны, шкуры коих стоили немалых денег. (Хотел ли Экинитос присмотреть за Сухайлом, раз уж этого не мог сделать Том? Сие мне неизвестно, однако в свете того, что выяснилось позднее – вполне возможно.) Мы двинулись в путь с подветренной стороны острова, где почва была суше, а растительность реже: Пемби заверил нас, что там комодо больше, чем где бы то ни было.

Не стану утомлять вас подробным описанием похода. Мы всю дорогу продирались сквозь густой, спутанный подлесок, нередко прибегая к помощи парангов – тесаков наподобие мачете. Экинитос с матросами, двумя парнями по имени Ростам и Петрос, стреляли различную дичь в пищу и на продажу, Джейк брал у Пемби уроки жизни в местных лесах, а я выслеживала комодо, с каждым разом все тверже убеждаясь, что эти животные – вовсе не драконы.

Я заподозрила это с первого же взгляда. Действительно, кроме свойственной большинству разновидностей драконов чешуи, комодо не имеют с ними почти ничего общего. По форме их головы подобны змеиным и полностью лишены как гребня, так и прочих особенностей строения черепа, отличающих драконообразных от простых рептилий. Лишены они и способности к экстраординарному дуновению, а когда Экинитос застрелил одного для анатомического анализа, я не обнаружила никаких, даже рудиментарных признаков крыльев.

Оставался последний эксперимент: следовало дождаться высыхания костей и проверить, не начнут ли они разлагаться. Пемби этого не знал: его народ не употребляет комодо в пищу (что вовсе не удивительно). Порой их стреляют как опасных хищников, однако туши обычно оттаскивают в заросли и бросают там. Очистив несколько костей от мышечных тканей, мы разложили их на солнце и начали разбивать лагерь невдалеке.

Все произошло совершенно внезапно. В кустах рядом с устанавливавшим палатку Ростамом раздался шорох. Он оглянулся на звук – и громко вскрикнул: комодо бросился прямо на него.

Я в жизни не поверила бы, что эти неуклюжие с виду создания способны двигаться с такой быстротой, если бы не увидела этого собственными глазами. Ростам едва успел вскинуть руку в инстинктивной попытке защититься – по этой-то причине челюсти комодо и сомкнулись на предплечье и кисти, а не на плече. Ростам пронзительно завопил, и вокруг воцарился хаос: мужчины кинулись к ружьям и тесакам.

Я подбежала к упавшему Ростаму. Теперь, в ретроспективе, этот поступок выглядит крайне неразумным: я рисковала попасть под выстрел или как минимум помешать стрелкам целиться. Однако Ростам нуждался в помощи, а к тому моменту, как я добежала до него, комодо был уже мертв.

Рука Ростама выглядела просто ужасно. Рукав до самого локтя набух от крови. Отшвырнув капор, я сорвала с головы платок, прижала его к ране и крикнула, чтоб кто-нибудь принес еще бинтов. Тут ко мне подбежал Сухайл с шейным платком в руках. Взгляд его был полон ужаса.

– Укус, – сказал он. – Не знаю, заразен он или ядовит – Пемби выразился туманно, – но в любом случае смертелен.

Все это слышал и Экинитос. Остановившись над нами, он опустил ружье и уставился на Ростама.

– Ему нужен доктор.

– Нет времени! – яростно бросил в ответ Сухайл.

Оглядевшись, словно бы в поисках чего-то, он вскочил на ноги, предоставив попытки остановить кровотечение мне.

– Помогите! – зарычала я, повернувшись к Экинитосу.

Но прежде, чем капитан успел хоть шевельнуться, Сухайл вернулся к нам. В руке он сжимал паранг Пемби.

Пророкотав что-то по-никейски, Экинитос потянулся к Сухайлу, но тот ловко увернулся и отступил на шаг.

– Это единственная возможность, – сказал он. – Проклятье, чем дольше вы тянете, тем хуже его шансы!

– Но это может погубить его! – вскричал Экинитос.

– А иначе он погибнет наверняка.

Его тон… он памятен мне по сей день. Будучи вынуждены принимать неприятные решения в трудную минуту, большинство мужчин ожесточаются сердцем. Их голоса становятся тверды и холодны. Голос Сухайла оставался мягким, исполненным сострадания. Он сожалел о неизбежном, но даже не думал отступать.

Экинитос не ответил ничего, но и не шелохнулся, когда Сухайл шагнул мимо и отстранил меня от Ростама.

Паранг свистнул в воздухе и отсек руку Ростама чуть выше локтя. По-моему, я закричала. Ростам тоже коротко вскрикнул и тут же лишился чувств. В глазах потемнело, и я замерла, сидя в грязи: попытка встать непременно закончилась бы позорным падением наземь.

К тому времени, как в глазах у меня прояснилось, Сухайл успел перетянуть культю жгутом, чтобы Ростам не истек кровью. Собравшись с мыслями, я отправилась за бутылкой арака, прихваченной с собою Петросом. Поможет ли алкоголь? Этого я не знала, но больше продезинфицировать рану было нечем. Щедро полив культю крепкой рисовой водкой, Сухайл перевязал ее самой чистой из имевшейся у нас ткани. Покончив с этим, мы неуверенно переглянулись. Что делать дальше? Вьючным животным сюда было не пройти, и возвращаться нам предстояло пешком.

Проблему решил Экинитос. Взвалив Ростама на плечи, он молча двинулся в сторону гавани. Оставшиеся засуетились, сворачивая лагерь и собирая вещи. Джейка я обнаружила у своей палатки. Он стоял, не шевелясь, устремив невидящий взгляд в пустоту, и был жутко бледен.

– Ты должен помочь, – сказала я, легонько встряхнув сына, чтобы привести его в чувство. – Мешкать нельзя.

Встряхнувшись, он бросился помогать Эбби.

Экинитоса мы не догнали, несмотря на его груз. Он был совершенно прав в том, что не стал дожидаться нас: Джейк не мог выдержать быстрого перехода на такое расстояние, а о Ростаме следовало позаботиться как можно скорее. Правда, больше помочь ему было нечем – разве что промыть рану да уложить в постель. К тому времени, как мы добрались до городка, все это было сделано, а ушедший с капитаном Сухайл куда-то исчез.

Я призадумалась. Как бы я ни устала, Экинитос устал куда как сильнее, и к тому же был огорчен до глубины души. Нет, он был не из тех капитанов, что держатся с подчиненными по-отечески, однако нес ответственность за их жизнь, здоровье и благополучие. И все же… Промолчать я никак не могла – и ради себя самой, и ради Сухайла.

Экинитос сидел в тени дома, где уложили Ростама, с трубкой в руке. По-моему, он раскурил ее, да так и забыл о ней, не сделав на протяжении нашего разговора ни единой затяжки.

– Мне так жаль, – сказала я, подойдя к нему.

Абсолютно неподходящие слова… но других у меня не нашлось.

Капитан медленно качнул головой из стороны в сторону.

– Мы одолели много опасностей. Рано или поздно удача кончается.

– Но в данном случае она кончилась из-за меня. Меня предупреждали, что комодо опасны, но я поступила по-своему… да еще втянула в это Сухайла. Прошу вас… не знаю, верно ли он поступил, но не сомневаюсь: он думал только о том, чтобы дать Ростаму шанс остаться в живых.

За густой бородой этого было не разглядеть, но, кажется, услышав о Сухайле, Экинитос стиснул зубы.

Затянувшееся молчание с каждой секундой натягивалось туже и туже, будто корабельный канат.

Наконец я едва слышно спросила:

– Вы прогнали его?

– Да.

Сердце болезненно сжалось в груди.

– Он хотел подождать, пока Ростам не очнется… или не умрет. Но если бы он остался здесь, я взял бы этот паранг, и он бы тоже лишился руки. Он на борту.

На «Василиске»? Поначалу мне представилось, что ахиат собирает багаж и организует подъем водолазного колокола из трюма. Но Экинитос не сказал более ничего, и я поняла: Сухайла никто никуда не прогонял. Капитан всего лишь на время отослал его с глаз долой.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Хотите, я посижу с вами?

Экинитос покачал головой.

– Вам нужно присмотреть за сыном. Ступайте.

По-видимому, ему хотелось остаться в одиночестве, а Джейк оказался первым пришедшим ему на ум предлогом отослать меня прочь, однако предлог сей был вполне убедителен. До сих пор все наше путешествие казалось сыну грандиозным приключением. Увидев, как человеку отрубают руку, он, десятилетний мальчишка, был потрясен так, что и словами не выразить. После этого ему какое-то время снились кошмары, а днем он держался необычайно тихо.

Все мы тоже были подавлены. Задержавшись в порту, мы убедились, что Ростам будет жить. Правда, без заражения не обошлось, но инфекция оказалась незначительной – вовсе не той жуткой губительной лихорадкой, что, по словам островитян, служила «визитной карточкой» укуса комодо. Находчивость и расторопность Сухайла (и паранг Пемби) действительно принесли некоторую пользу. Но остаться на этом острове навсегда мы не могли, и посему Ростама пришлось списать на берег. Экинитос выплатил ему положенное жалованье и сумму, достаточную для возвращения домой, я прибавила еще кое-что от себя, и мы вновь отправились в море – вот только от прежнего воодушевления не осталось и следа.

* * *

Усевшись за стол в табакерке, заменявшей нам каюту, я начала приводить в порядок записи. Передо мной лежал одинокий позвонок: Эбби успела подобрать его во время поспешных сборов, а по возвращении отдала мне. Предмет сей внушал мне смешанные чувства: ведь это ради него Ростам потерял руку и едва не лишился жизни, а между тем позвонок всего лишь послужил доказательством тому, что комодо – не драконы. Отсутствие каких-либо видимых признаков деградации оказалось последним гвоздем в крышке гроба. Ни разложения кости, ни крыльев, ни экстраординарного дуновения… несмотря на все мои сомнения в критериях Эджуорта, я не могла отыскать никаких оснований к тому, чтобы счесть этих животных кем-либо, кроме очень больших ящериц. Конечно, и это открытие было небесполезным, но если объект исследований – драконы, страшное увечье, полученное только затем, чтобы узнать нечто новое о каких-то ящерицах, кажется вдвое обиднее.

Оконца светового люка были раскрыты навстречу легкому бризу, однако в крохотной каюте было не продохнуть. Отложив перо, я поднялась на палубу.

Сухайл сидел на носу. Узнав, что случилось с Ростамом, матросы начали поглядывать на ахиата с еще большим сомнением, хотя капитан ни в чем его не винил (и даже выразил ему молчаливое одобрение, позволив остаться на судне). Неудивительно, что он предпочитал держаться в стороне от всех.

При виде легкой печальной улыбки на его лице я вдруг осознала, что дело не только в Сухайле. Я и сама с момента возвращения не обменялась с ним ни словом. Его улыбка означала, что он заметил это и ни в чем меня не упрекает, однако горюет об утрате.

Я выпрямилась и расправила плечи. Отправляясь искать его, я ни о чем подобном не думала, но теперь поняла: прежде всего остального следует высказать именно это.

– Прошу вас, простите меня, – заговорила я, подойдя достаточно близко, чтобы не повышать голоса. – Вам могло показаться, будто я избегаю вас оттого, что осуждаю. Поверьте, это не так.

Сухайл кивнул. Я помолчала, подыскивая лучший способ объясниться, и, наконец, сказала:

– Я видела вблизи кровь и насилие. Мой муж был убит – зарезан у меня на глазах, хотя и умер лишь спустя несколько дней. Видела я и людей, раненных или растерзанных хищниками. Однако оказаться на расстоянии вытянутой руки от человека, которому… – осознав жуткую иронию сего невольного каламбура, я осеклась и зябко поежилась. – Думаю, вы понимаете, какое это потрясение. Тем более, вы ведь не желали ему ничего дурного. Вы сделали для него все, что могли.

Сухайл медленно сцепил пальцы перед грудью. Глядя на их движения, я снова вспомнила, как эти пальцы сжимали рукоять паранга.

– Мне доводилось и охотиться, – сказал он, – и оказывать помощь раненым. Но такого я не делал еще никогда.

Я обмерла. Мне как-то не приходило в голову, что этот случай не прошел бесследно и для Сухайла. Теперь же, приглядевшись, я заметила и темные круги под его глазами, и общую вялость, свидетельствующую о недостатке сна… Вспомнился голубь, «препарированный» мною в детстве. Как долго и неотвязно преследовала меня память о нем!

А ведь тот голубь не кричал…

– Вам плохо?

Вопрос мой прозвучал так тихо, что ветер едва не унес слова прочь.

Сухайл отвел взгляд и пожал плечами.

– Пройдет. Ведь это не я потерял руку.

– Если хотите, я не буду вам докучать, – сказала я, поворачиваясь, чтобы уйти. – Я понимаю: вполне возможно, вам сейчас совсем не до исследований…

На лице Сухайла мелькнула призрачная тень прежней улыбки.

– Я был бы рад. Конечно, разговору об исследованиях, а… никак не вашему уходу. Мне вовсе не помешало бы отвлечься.

Поскольку именно так отреагировала бы на его месте и я сама, дальнейших уговоров мне не требовалось. Я прислонилась к бортовому ограждению. Сухайл поднялся с бухты каната, на которой сидел, и предложил место мне. После короткого спора в виде вежливых жестов я уступила. Он занял мое место у борта. Когда со всем этим было покончено, я заговорила:

– Думаю, вы можете мне помочь. Одна из причин, вынуждающих меня убивать объекты исследований – вернее, просить об этом спутников, – в том, что осматривать их вблизи можно только мертвыми. Немногие из драконов согласятся терпеть рядом человека, измеряющего их вдоль и поперек и ощупывающего их суставы.

Сухайл понимающе кивнул.

– Чем же я могу помочь?

– Ваш водолазный колокол, – пояснила я. – У него по бокам имеются окна, не так ли?

– Да, небольшие, – подтвердил Сухайл, склонив голову набок. – Вы имеете в виду морских змеев?

Я слегка поклонилась, признавая его правоту.

– Я понимаю, из колокола многого не увидеть, и все же это значительно лучше наблюдений с палубы. К тому же колокол позволит наблюдать их живьем.

На эту идею (вернее, мечту, поскольку в тот момент я еще не знала о возможности наблюдать под водой дольше, чем человек способен задерживать дыхание) меня натолкнуло купание в бухте рядом с драконовыми черепахами. Очевидно, загорелся сей мыслью и Сухайл: секунду назад стоявший, вяло привалившись спиною к борту, он разом оживился.

– Вы сможете увидеть гораздо больше! У меня есть костюм – водонепроницаемый, с… со шлемом наподобие небольшого водолазного колокола, надеваемым на голову и закрепляющимся на вороте. Воздух подается по шлангу. Все это позволяет двигаться куда угодно, не отходя слишком далеко… – он сделал паузу и задумался, окидывая взглядом извилистый пролив меж двух островов, которым шел «Василиск». – Правда, это будет небезопасно, если змей вознамерится вас укусить. Однако можно соорудить клетку со стальными прутьями, достаточно просторную, чтобы плавать внутри…

– И по частям вылететь сквозь прутья за спиной, если змею не понравится мое присутствие.

Сухайл явно забыл о том, что змеи способны выпускать мощную струю воды. При виде разочарования, отразившегося на его лице, я едва не принялась извиняться. Однако он тут же воспрянул духом и сказал:

– Тогда понятно, отчего вы полагаете, что колокол лучше. Пожалуй, так и есть. Но я думаю, что и это небезопасно.

– Неужели змею по силам повредить его? – удивилась я.

Во время погрузки на корабль колокол показался мне необычайно прочным – стенки были отлиты из стали, однако Сухайл знал его возможности лучше меня.

Сухайл покачал головой.

– Возможно, но меня тревожит другое. Водолазный колокол открыт снизу. Тому есть несколько причин, но главная – в том, что я намерен использовать его для раскопок: если опустить его ко дну на небольшой глубине, можно откачать изнутри воду и сколько угодно копаться в иле в поисках памятников материальной культуры… – оборвав фразу, он махнул рукой и вернулся к первоначальной мысли. – Но я не об этом. Нападение змея… Струя воды, или удар хвостом может перевернуть колокол набок. В этом случае воздух вырвется наружу.

А я окажусь в воде и легко попадусь змею в зубы…

– О-о, – протянула я.

Настал мой черед падать духом. А ведь какой замечательной казалась идея…

Подняв взгляд, я обнаружила, что Сухайл замер с поднятой рукой, точно собрался ухватить нечто, витавшее в воздухе. Глаза его округлились.

– У вас возникла идея, – с улыбкой сказала я. – Стоит ли мне пугаться?

– Если закрыть колокол снизу, – проговорил он, глядя вдаль, – он, конечно, не сможет достигать той же глубины – тут дело в давлении… Но погрузиться метров на десять – вполне. Морские змеи заходят в столь неглубокие воды?

Внезапный прилив сил поднял меня на ноги.

– Проверим.

Глава десятая

В поисках места – Различия в чешуе – Писание и история – Моя гипотеза – Драконианская письменность – Беззастенчивый вор – Два языка


Проверить сие обстоятельство немедля нам не удалось: с изысканиями пришлось несколько повременить. Как было отмечено в «Вокруг света в поисках драконов», нам долго не везло в поисках места, где драконоведческая часть экспедиции могла бы объединить усилия с археологической.

В этом отношении современные натуралисты-драконоведы гораздо организованнее, чем я. Наметив регион для исследований, они вступают в переписку с местными коллегами, или, по крайней мере, со знающими данную местность людьми, и загодя составляют планы, куда отправятся и на какой срок. Однако в те времена ширландцы почти не знали Немирного моря, а мои соображения о том, что нужно предпринять, отнюдь не отличались ясностью. Мне оставалось только метаться из стороны в сторону, гоняясь за слухами о возможных перспективах. На время наша экспедиция сделалась исключительно торговой: маршруты выбирал Экинитос, а остальные расспрашивали о ящерицах-огневках, морских змеях и драконианских руинах в каждом порту.

Джейк сильно скучал и прямо пропорционально скуке досаждал Эбби. Я всюду, где было возможно, посылала их на рынки искать чешую и клыки морских змеев, пытаясь составить сравнительную коллекцию образцов. Том установил для себя строгий режим и занялся упражнениями, дабы восстановить силы, я же корпела над купленной в Ва-Хине книгой. Сухайл был столь любезен, что перевел ее на ширландский, и труд сей послужил мне отправной точкой для множества мыслей об эволюции и таксономии. (Вдобавок, я была серьезно раздосадована собственной бездарностью в части языков. Как мне хотелось бы сравнить эту книгу с другими! Черпая сведения только из одного труда, трудно быть уверенным в точности приведенных фактов.)

Лучше всех – по крайней мере, поначалу – шли дела у Сухайла. В первом же пуйанском порту, на острове Оло-эа, он обнаружил у туземных жителей талисманы на счастье, сделанные из кусочков камня, украшенного резьбой. Эти камешки можно было отыскать на берегу, а иногда на них натыкались под водой ловцы жемчуга. Купив или выменяв один из таких талисманов, он с восторгом показал его мне.

– Взгляните!

Я осмотрела камешек, но только покачала головой, не понимая, чем он интересен.

– Такие находят вокруг драконианских руин, – объяснил он. – Часто – слишком часто, чтобы они имели какую-то ценность в глазах охотников за сокровищами. По-видимому, недалеко от берега имеются руины.

Джейк едва не запрыгал от восторга.

– И колокол будем спускать?

– Не сразу, – с улыбкой ответил Сухайл. – Вначале я воспользуюсь кое-чем другим.

Кое-что другое оказалось содержимым одного из ящиков, которые он вез с собой. Никогда в жизни я не видела ничего подобного: то был костюм из толстого непромокаемого брезента и резины, с металлическим воротом и медным шаром, который я поначалу приняла за какой-то котелок. Однако с одной стороны этого шара имелось стеклянное оконце: он оказался шлемом, абсолютно герметично крепившимся к вороту. С другой стороны к шлему был присоединен шланг.

В наши дни все это называется обычным водолазным скафандром, но Сухайл называл свой костюм каким-то ахиатским словом. Он объяснил, что этот костюм, благодаря помпе, нагнетающей в шланг свежий воздух, позволяет долгое время находиться под водой.

– Вот только для раскопок это не лучший вариант, – с сожалением сказал он, показывая, как неловки становятся пальцы в плотных брезентовых рукавицах. – Тут нужен колокол. А с помощью этого костюма я буду подыскивать место.

Конечно же, Джейк и слышать не желал о том, чтобы остаться в стороне. Мы вышли в море на каноэ, управляемом гребцами с Оло-эа, и Джейк принялся плескаться вокруг на поверхности, а я взяла на себя присмотр за помпой.

Сверху ничего особо интересного было не разглядеть. Сквозь волны и рябь на воде я едва различала Сухайла, медленно движущегося на небольшой глубине, у самого дна. Порой он ворошил песок, поднимая со дна облачка мути и распугивая рыбок, стремглав уносившихся прочь.

– Только что сунул что-то в сетку! – докладывал мне Джейк. – А теперь, кажется, нашел какую-то стену!

Я почти не слушала: уж я-то вполне могла дождаться более подробного рассказа из первых уст, когда Сухайл завершит работу. Сидя в каноэ, я размышляла о классификации видов. В кармане лежали три образца чешуи морских змеев – тот, что нам удалось добыть в арктических водах и еще два, обнаруженные в данной местности. Я разложила их на банке перед собой.

Изучение под микроскопом, имевшимся на «Василиске», выявило меж ними ряд различий. Все морские змеи покрыты ктеноидной чешуей – то есть, чешуей с зубчатой, пилообразной внешней кромкой, однако по кое-каким другим структурным характеристикам она была схожа с плакоидной чешуей акул. Отсюда – любопытная головоломка для натуралиста-систематика: являются ли морские змеи близкими родственниками костных рыб (в ходе эволюции разжившимися рядом признаков, свойственных хрящевым рыбам), или более родственны хрящевым рыбам (а в ходе эволюции приобрели некое сходство с костными рыбами), или истина в чем-то третьем, совершенно ином? Основное строение во всех трех случаях было одним и тем же, однако чешуя арктического змея оказалась значительно толще, а выступы на ее внешней поверхности – гораздо менее рельефными. Казалось бы, разница невелика… но в области натуральной истории даже столь незначительные расхождения могут знаменовать собою серьезное разобщение, достойное послужить отличительным признаком иного вида.

А может, все проще, и дело – в возрасте? До отправления в плавание я читала, что ктеноидная чешуя растет в ширину кольцами, подобно стволу дерева. Вдобавок к большей толщине и слабовыраженной текстуре, арктический образец обладал и большим количеством колец. Что ж, прекрасно: допустим, наш арктический змей старше. Объясняет ли это все обнаруженные различия? Или тот факт, что чешуя тропических змеев получена от более молодых экземпляров – всего лишь погрешность моей (не стану скрывать, весьма скудной) коллекции? Возможно, где-нибудь в Немирном море отыщется чешуя змея сравнимого возраста? Или пуйанцы с мелатанами охотятся на местных змеев с таким усердием, что они просто не доживают до столь преклонных лет?

Хорошо, что нанятое нами каноэ было оборудовано аутригером – балансиром с левого борта, снабженным дополнительным поплавком. Будь это обычное каноэ, я вполне могла бы опрокинуться в воду, когда Сухайл с плеском всплыл на поверхность. Я так глубоко ушла в размышления об анатомии драконьей чешуи, что даже не заметила, как он поднимался наверх.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Строение чешуи

enameloid – энамелоид; dentin – дентин; pulp – пульпа;

epidermis – эпидермис; bone – кость; dermis – дерма;

pseudocycloid scales – псевдоциклоидная чешуя


Джейк подплыл к борту и помог мне освободить Сухайла от тяжелого медного шлема. Сам Сухайл помочь нам не мог: все его усилия были устремлены на то, чтоб удержаться на плаву. (В обычных обстоятельствах это не составило бы для него никакого труда, но водолазный скафандр был сплошь увешан свинцовыми грузами, дабы воздух внутри не увлекал ныряльщика на поверхность.) Как только шлем был снят, Сухайл при помощи Джейка освободил скафандр от грузов и с легкостью поднялся в каноэ, подтянувшись за планшир.

Мне удалось спасти чешуйки за миг до того, как он плюхнулся бы на них.

– Нашли что-нибудь интересное?

– С точки зрения предметов материальной культуры – почти ничего, – ответил он, выворачивая сетку, которую брал с собой. На дно каноэ упали несколько камешков. – Думаю, большую часть мелких предметов волны вынесли на берег, и без раскопок ничего не найти. Но место определенно стоящее. Скорее всего, здесь находилось крестьянское селение.

– Крестьянское селение? – изумленно переспросила я.

Сухайл рассмеялся.

– А вы думали, дракониане жили только в огромных городах и храмах? Скорее всего, таких селений было много, но ныне большая их часть исчезла – перепахана теми, кто пришел драконианам на смену. Вот потому-то я и ищу под водой: эти объекты не тронуты никем, кроме моря.

Джейк повис у борта, лениво шевеля ногами в воде.

– А почему они теперь под водой? Острова затонули?

– Совсем наоборот, – ответил Сухайл. – Один мой знакомый геолог считает, что со времен расцвета дракониан поднялись моря.

– Как в той сказке из Книги Тиранов? – со смехом спросила я. – Не знаю, есть ли она в ваших Писаниях…

– Есть, – подтвердил Сухайл. – И если как следует приглядеться к метафорам, за ними вполне может скрываться истина. Что, если правившие людьми огромные звери – на самом деле драконианские короли?

– Огромные звери? – каноэ слегка покачнулось под тяжестью Джейка, в восхищении навалившегося на борт. – Какие огромные звери?

Те, кто читал мои мемуары с начала, знают, что я никогда не отличалась религиозностью. Этого факта я вовсе не стыжусь: я и без этого всю жизнь стремилась быть женщиной достойной и делать добро окружающим. Тем не менее в тот момент я была сильно смущена: мой сын оказался в глазах постороннего маленьким безбожным язычником, не знающим даже основных сюжетов Писания!

– По-моему, – сказала я, порозовев, – большинство богословов сходятся на том, что эти звери есть только символ грешного состояния, в коем пребывало человечество.

Сухайл пожал плечами.

– Ничто не мешает им быть и тем и другим. Дракониане поклонялись драконам, как богам – чем не причина счесть их цивилизацию вконец разложившейся, воплощением всех мыслимых грехов?

– А ваш друг-геолог не считает, что и прочие напасти, описанные в этой книге, также происходили на самом деле? Нашествие крыс, потемневшие на год и один день небеса, избиение младенцев?

Джейк слушал нас, восхищенно разинув рот. Островитяне сидели и молча наслаждались бездельем: говорили мы по-ширландски, а если бы они и понимали наш разговор, то вряд ли хоть сколь-нибудь заинтересовались бы сими материями. Я, со своей стороны, никогда не подумала бы, что буду обсуждать теологические вопросы, сидя в каноэ посреди Немирного моря, и вот, пожалуйте!

– Тот, кто писал Книгу Тиранов, – сказал Сухайл, – конечно же, многое преувеличил ради пущей доходчивости. Но откуда взялись затонувшие селения, если воды не поднимались? Отчего археологи находят останки некоторых деревьев, растений, животных намного дальше к югу, чем полагалось бы? Откуда могли взяться обитатели холодных земель в районах, где для них слишком жарко?

– Где для них слишком жарко в наши дни, – подхватила я, уловив ход его мысли. – Но отчего же потепление… О-о! Моря не могли подняться без притока воды. Он вправду полагает, будто температура поднялась настолько, чтоб растопить такой огромный объем льда?

Казалось бы, подобная мысль не лезет ни в какие ворота, однако Сухайл кивнул.

– Для этого не требуется таких уж грандиозных изменений, как может показаться. По крайней мере, он так считает.

Все это выходило далеко за пределы моей области знаний. И все же…

– Представить себе не могу, чтобы температура воздуха настолько поднялась за ночь, сколь ни незначительно подобное изменение.

– Верно, – согласился Сухайл. – Здесь мы вновь имеем дело с метафорой. Да, океаны поглотили прибрежные селения, но это заняло долгий промежуток времени. Отнюдь не три дня, как сказано в Писании.

– Интересная гипотеза, – пробормотала я.

Думаю, никого не удивит, что заинтересовали меня отнюдь не новые выводы относительно драконианской цивилизации (и уж тем более – богословия). Гораздо интереснее было другое: как нечто подобное могло сказаться на разновидностях драконов? Они так хорошо адаптируются к окружающей среде, что подобные перемены климата неизбежно повлекли бы за собою миграцию или дальнейшие эволюционные изменения – или же полное вымирание… В который раз я мысленно прокляла причуды их остеологии, лишившие меня возможности изучать ископаемые останки… хоть и прекрасно понимала, что, не будь этого странного свойства, не изучать бы мне драконов крупнее пони – и то, по всей вероятности, нелетающих.

Эти рассуждения наталкивали на новые мысли, никак не оставлявшие меня после возвращения на берег, а ночью долго мешавшие уснуть. Допустим, рассуждала я, много тысяч лет назад мир действительно изменился таким образом. Изменения климата, согласно словам Сухайла, оттеснили многих холодолюбивых животных к полюсам, расширив жизненное пространство обитателям теплых климатических зон. Какое отношение это может иметь к вопросу о морских змеях? Нетрудно представить, что эти глобальные перемены породили великие переселения и жуткую сумятицу: массы животных отправились на поиски вод более подходящей температуры. Однако любой вид на свете подвержен внутривидовым вариациям, и потому часть особей склонилась к миграции в полярные широты, тогда как другая предпочла остаться ближе к тропикам.

Если это соответствовало действительности, в моих таксономических изысканиях возникала новая заминка. Что, если во времена дракониан они были одним видом… находившимся в процессе разделения на два?

Прежде всего, я не знала, были ли гипотетические прародители морских змеев тропическими или полярными, но предполагала первое. В конце концов, на нашем глобусе обозначен Тропик, а не Арктический пояс Змеев. В тропических широтах морские змеи встречались чаще, нежели в умеренных, не говоря уж о крайнем севере. Что было вполне логично, если они взяли старт здесь и расселились по свету по мере изменения климата.

Прочтя эти абзацы, некоторые могут недоуменно пожать плечами: возникла у меня идея – ну и прекрасно. Однако читатели, занимающиеся наукой, поймут, отчего все это привело меня в такой восторг, что я не могла уснуть до поздней ночи. Я изучала драконов и прежде, и внесла кое-что в общую копилку знаний о них. И даже сделала несколько примечательных открытий, среди которых – природная консервация драконьей кости, траурное поведение выштранских горных змеев и необычный жизненный цикл мулинских драконов…

Но еще никогда в жизни я не разрабатывала целой гипотезы! Даже цель этого путешествия – пересмотр классификации драконов – не несла в себе такого очарования, как эта новая идея. Первое, как я полагала, было попросту ревизией чужих идей. Возможно, ее с восторгом встретили бы в некоторых кругах, однако многие возмутились бы: подумать только, какая-то выскочка утверждает, будто признанный авторитет, сэр Ричард Эджуорт, был неправ! А вот моя гипотеза относительно морских змеев была абсолютно нова. Соединив естественную историю с наблюдениями геологов и археологов, я создала нечто такое, о чем до меня никто не задумывался. Это было существенным вкладом в науку – и, как я полагала, должно было принести мне известность.

В первом томе своих мемуаров я говорила, что человеческий разум прекрасно умеет отыскивать закономерности там, где их на самом деле нет, и призывала не забывать об этом – особенно если данные скудны. Увы, в данном случае я не последовала собственному совету.

В ту ночь я выбралась из койки, крадучись, поднялась на палубу и при свете луны изложила свои идеи на бумаге. То был первый черновик статьи, позднее опубликованной под названием «О видоизменениях морских змеев», которую я (пребывая в состоянии немалого восторга) отослала в «Вестник морских исследований» спустя неделю, как только мы прибыли в порт Моакуру и получили возможность отправить почту. Том, нужно отдать ему должное, советовал повременить: он оценил мою идею весьма высоко, однако полагал, что было бы лучше дождаться завершения экспедиции и опубликовать более солидную работу. Но мне уж очень хотелось, чтоб эта статья стала первым выстрелом в серии публикаций, каковые потрясут научные круги всего мира…

В каком-то смысле, так оно и вышло. Статья «О видоизменениях морских змеев» привлекла немало внимания еще до того, как я вернулась из плавания, и, хотя добрая порция отзывов оказалась негативной (в силу причин, упомянутых выше: ведь я была выскочкой, не имеющей никакого веса в научных кругах, да еще женщиной), многие сочли мои идеи весьма и весьма интересными. Естественно, за этой статьей последовали многие другие, действительно принесшие мне известность.

К несчастью, как многие из вас знают, моя гипотеза оказалась совершенно неверна.

Но, отправляя свою статью на родину, в Ширландию, я еще не знала об этом. Первые подозрения возникли лишь несколько месяцев спустя, а подтверждения их пришлось подождать, пока мсье Эзра де Крера – спустя годы после окончания моей экспедиции – не опубликовал свой фундаментальный труд о морских змеях, не утративший актуальности и по сей день. Одним словом, повременив и дав моим идеям вызреть, я могла бы избежать немалого конфуза в будущем.

* * *

Между тем, в самом скором времени, когда мы покинули Оло-эа и направились в район более высокой вулканической активности, где могли водиться ящерицы-огневки, меня ожидало научное разочарование иного сорта.

В тот день Сухайл попросил позволения воспользоваться нашей каютой, лучше защищенной от ветра. Через некоторое время, вернувшись к себе за одним из альбомов с рисунками, я обнаружила его корпящим над тремя книгами, небольшим блокнотом и шеренгой крохотных ящичков, набитых карточками.

– Что вы такое делаете? – спросила я, без зазрения совести заглядывая в блокнот.

Сухайл занимался какими-то математическими вычислениями – большего я понять была не в силах.

– О, – сказал он, подняв на меня рассеянный взгляд с видом человека, даже не заметившего появления собеседника. Учитывая микроскопические размеры каюты, работа, по всей видимости, поглотила его с головой. – Я исследую письменность дракониан.

Памятуя о его способностях к языкам, я ничуть не удивилась. Хорошие манеры вступили в бой с любопытством и потерпели сокрушительное поражение.

– Хорошо, признаю свое невежество. Как математика может помочь в расшифровке древнего языка?

Разминая онемевшую шею, он указал на ящички с карточками.

– Самое простое – анализ частоты употребления каждого символа. Садеги полагает, что отыскал символ, служащий разделителем слов. Если он прав, это позволяет установить, как часто тот или иной символ встречается в начале, в конце и в середине слова. Далее дело усложняется: необходимо оценить частоту употребления сочетаний двух или трех символов.

Впоследствии, когда я описала все это Натали, она тут же поняла, куда метил Сухайл. Сама я, в силу неспособности к языкам и ограниченности математических познаний, похвастать тем же не могу.

– Хорошо, это даст представление о языковых закономерностях. Но не позволит же выяснить значения слов… или позволит?

– Пока что не позволит, – ответил Сухайл. – Но подсказывает – вернее уже подсказало ибн Хаттуси, обратившему на это внимание первым, – что письменность дракониан, вероятнее всего, слоговая, то есть, состоит из множества символов, означающих не звуки, а целые созвучия.

– Из чего же это следует? – в изумлении спросила я.

– Из количества символов. Отдельных звуков в любом языке не так уж много – максимум дюжины три. Ваш алфавит состоит из двадцати шести букв, мой – из двадцати восьми, плюс несколько символов, в определенных случаях дополняющих гласные. Самые обширные фонетические алфавиты насчитывают пятьдесят или шестьдесят. А вот даже самые скромные из слоговых состоят как минимум из восьмидесяти символов, а чаще – из нескольких сотен. В драконианском, – он снова кивнул на карточки, – насчитывается двести сорок один… или около того. Сосчитать нелегко. Если в надписи на глиняной табличке один из символов дополнен нисходящей засечкой, что это – новый символ или же просто небрежность писца? Если три линии частично перекрывают друг друга, это означает что-либо новое, или является простым следствием недостатка места для письма?

Я слушала все это, высоко подняв брови, но он прервал собственные излияния небрежным взмахом руки.

– Суть в следующем: зная, что письменность слоговая, я могу до некоторой степени судить о том, как могла звучать речь. А подсчет частоты употребления различных сочетаний позволяет отыскать типовые шаблоны…

– А где шаблоны, там и слова! – подытожила я, наконец-то сообразив, в чем дело. – По крайней мере, вы сможете установить их внешний облик.

Сухайл потянулся, угрожающе хрустнув позвонками.

– На это я и надеюсь. Однако это колоссальный труд, а я только начал.

Переход от внешнего облика слов к пониманию их значения казался совсем другой проблемой, но это Сухайл прекрасно понимал и без меня. Я протянула руку к ящичкам, и, дождавшись означавшего позволение кивка, пролистала карточки. Прочесть его заметок, написанных аккуратными (и микроскопическими) ахиатскими буквами, я не могла, но драконианские символы в левом верхнем углу были мне смутно знакомы.

– Я и сама нашла несколько надписей, – созналась я.

– Вот как?

– Большую часть – в руинах возле выштранской деревни под названием Друштанев.

Издав неразборчивый звук узнавания, Сухайл взял со стола одну из книг и пролистал ее с привычной быстротой.

– Эти, да?

Позже я узнала, что эта книга была последним выпуском многотомного альманаха, основанного ахиатским ученым Сулейманом ибн Хаттуси, посвятившим всю жизнь собиранию всех известных на тот момент образцов драконианской письменности и вдохновившим множество людей на поиски новых. Но в тот момент я видела перед собою только одно: две страницы неразборчивого ахиатского шрифта, обрамлявшего пару карандашных рисунков, знакомых мне до последнего штришка.

Пожалуй, для столь небольшого помещения мой голос звучал чрезмерно громко.

– Откуда это?

– Книги? Я…

– Нет, не книги. Вот это!

Я ткнула пальцем в одно из изображений драконианских надписей.

Сухайл взял у меня книгу – возможно, не только затем, чтобы прочесть написанное, но и ради того, чтобы спасти ее от возможных проявлений моей ярости.

– Здесь сказано, что эти образцы были найдены и присланы Саймоном Аркоттом из Энуита-на-Тае.

Первым звуком, вырвавшимся из моего горла, был возмущенный возглас, за коим тут же последовала череда эпитетов, и самым мягким из них было: «Вот подлец!».

– Я же сама отослала ему эти рисунки, сделанные с оттисков, снятых мною в Выштране! А он имел наглость выдать их за собственное открытие?!

Вновь выхватив у Сухайла книгу, я пригляделась к рисункам, дабы убедиться, что здесь нет ошибки. Нет, ошибок быть не могло: тщательно копируя эти надписи для мистера Аркотта, я запомнила каждую линию.

Сухайл и не подумал сомневаться в моей правоте.

– Если хотите, я могу написать им и попросить внести исправления.

– Очень мило с вашей стороны, – огрызнулась я, изо всех сил стараясь сохранять спокойный тон. – Исправления – ха! Исправления – это прекрасно, вот только написанное здесь будет выглядеть досадной ошибкой, а между тем это наглая ложь. Ох, вернусь я в Ширландию и… Впрочем, зачем ждать? На свете ведь существует почта.

– Имея опыт подобных споров, – заговорил Сухайл с опаской человека, надеющегося, что его-то кошка не укусит, – я бы советовал подождать. Если вы напишете ему сейчас же, у него будут многие месяцы на подготовку к защите.

Какая защита могла бы помочь мистеру Аркотту, когда у меня в кабинете хранились оригиналы выштранских оттисков, я и вообразить себе не могла. Однако совет Сухайла был неплох, и я нехотя кивнула, соглашаясь с ним.

(Когда я наконец-то вернулась в Фальчестер и призвала мистера Аркотта к ответу, он имел наглость заявить, что сие интеллектуальное воровство на деле было любезностью и одолжением. Оно означало, что мое открытие достойно включения в альманах ибн Хаттуси, но ведь издатели ни за что не приняли бы того, что прислано женщиной, потому-то он и оказал мне услугу, опубликовав мое открытие под своим именем. Что я на это ответила, здесь привести невозможно: к тому моменту я провела слишком много времени среди моряков и мой лексикон намного превосходил обычный словарный запас достойной леди. Но в свое время я была вполне удовлетворена: Аркотта под барабанный бой выставили из Общества исследователей драконианской культуры, а в последующие издания альманаха ибн Хаттуси включили не только мое имя, но и примечание, объяснявшее сие расхождение в самых нелестных для виновника выражениях.)

Сдержав желание в гневе швырнуть книгу о стену каюты, я вернула ее Сухайлу. Конечно, лететь ей было бы недалеко, но этот жест мог бы хоть как-то унять внезапно пробудившуюся во мне жажду крови.

– Что ж, одно утешает: возможности присвоить другой найденный мной образец он лишен: я не сняла с него оттисков.

Сухайл бросил на меня острый взгляд. К тому времени он прекрасно знал, что я не из тех, кто упустит шанс сохранить новые знания.

– Отчего же?

Я рассмеялась. Обида еще не прошла, но унялась настолько, что я обрела способность думать о чем-то другом.

– При мне было слишком мало бумаги и вовсе не оказалось угля. А на зарисовки не хватило времени – впереди ждали другие задачи, – а именно – убраться с острова посреди водопада, не свернув шею. – Кроме этого, я сомневалась, что он кому-либо пригодится. Драконианская часть надписи выглядела крайне странно… очень уж примитивно.

Мои небрежные слова вполне могли бы сойти за запах дичи: Сухайл насторожился, словно гончая, учуявшая след кролика.

– Примитивно? Как это? Где вы такое видели? И что значит «драконианская часть надписи»?

Вопросы сыпались, как из мешка, один за другим, не оставляя мне шанса ответить.

– На какой же вопрос отвечать первым? – резко оборвала его я.

Сухайл извинился и умолк.

– Это выглядело, как… давайте, я лучше покажу.

Достав один из своих блокнотов, я набросала несколько символов, как сумела запомнить: грубые царапины вкривь и вкось.

Взглянув на них, Сухайл наморщил лоб.

– Именно так они и выглядели? Вот здесь не было вертикального штриха?

Его смуглый палец провел черточку кверху от нарисованного мною.

– Дражайший коллега, все это было шесть лет назад, и я уже сказала, что ни снять оттиска, ни зарисовать образец не смогла. Это – всего лишь попытка вспомнить общий стиль. Представления не имею, были ли там вообще именно такие знаки.

Сухайл понимающе кивнул.

– А другая часть надписи?

– Вы о той части, что была не драконианской? Понятия не имею, что это могло быть. Крохотные скругленные блоки… возможно, и вовсе не письмена.

Я нарисовала еще несколько символов. Вот эти уже были чистым плодом фантазии: с драконианскими письменами я была хотя бы смутно знакома, что послужило некоторым подспорьем памяти. Тем не менее Сухайл узнал их тут же.

– Может, вот так?

Придвинув к себе мой блокнот, он быстро написал целую строку.

– Да! – всплеснув руками, воскликнула я. – Что же это такое?

– Нгару, – медленно проговорил он, не отрывая взгляда от страницы. – Очень древняя письменность – логосиллабическая, прародительница систем письма, ныне использующихся во всей восточной части Эриги.

– Что ж, логично: в восточной Эриге я это и видела.

Сухайл придвинул ко мне блокнот. Движения его вдруг сделались крайне осторожными, словно он опасался, как бы неосторожный жест не развеял мираж, возникший в его голове.

– Пожалуйста, нарисуйте все целиком, если сможете. Нет, не надписи – я уже понял, что их вы не запомнили… Как это выглядело в целом?

Я послушно набросала в общих чертах гранитную плиту, грубо разбитую напополам, с куриными следами драконианских символов в верхней части и строками символов нгару в нижней. При виде этого лицо Сухайла мало-помалу светлело, пока не засияло так, будто ему разом вручили все подарки ко дню рождения на всю жизнь вперед.

– Воистину, вас мне сам бог послал! – вскричал он. Думаю, будь я мужчиной, он обнял бы меня, не сходя с места. – Вы понимаете, что это?

– Очевидно, нет, – с невольным смехом ответила я.

– Если моя догадка верна… если я – самый везучий человек с сотворения мира… это билингва! То есть, один и тот же текст, записанный на двух языках, – пояснил он, наткнувшись на мой непонимающий взгляд. – Сверху – на драконианском, снизу – на нгару. Первого мы прочесть не можем, а вот второй… – от возбуждения он хлопнул в ладоши. – И это известно уже шесть лет?!

В детстве, во время учебы, мне довелось потрудиться над рядом произведений зарубежной литературы в «зеркальном» переводе: на одной странице – оригинал, а на соседней – то же самое по-ширландски. Идея состояла в том, что родной язык может помочь в изучении иностранного. Вполне возможно, так бы оно и вышло, если бы я хоть немного постаралась вникнуть в оригиналы вместо того, чтобы читать только ширландский перевод.

Я рассказала об этом Сухайлу, и он захохотал от восторга:

– Гораздо лучше! Все равно что ключ к шифру! Отыскать в тексте на нгару имена или другие элементы, одинаковые на разных языках. Сосчитать их. А потом подсчитать драконианские слова и найти среди них те, что употребляются с той же частотой. Не исключено, что они и одинаковые звуки передавали одинаково или близко к этому. Да, это ключ!

Не помня себя от счастья, он и вправду едва не стиснул меня в объятиях. В испуге я отшатнулась, и это напомнило ему о приличиях. Сцепив пальцы, он потряс руками перед грудью и устремил взгляд к небу.

Радость его оказалась весьма заразительной, однако следующий же вопрос заставил меня вернуться на землю.

– Где этот камень?

– В Эриге, – медленно, тщательно выбирая выражения, ответила я. – Но… добраться до него непросто.

– Неважно! – истово заявил Сухайл. – С божьей помощью я взберусь ради него на высочайшую из гор и переправлюсь через глубочайшую из пропастей. Уж не в пустыне ли он? Я вырос в пустыне и жаркого солнца не боюсь.

Сии высокопарные заявления заставили меня улыбнуться, но на сердце сделалось тяжело.

– Нет, дело в другом. Отчасти вы правы: путь действительно опасен. Но главная трудность не в местности, а в людях. Место, где находится камень… считается священным. Мне позволили побывать там… Одним словом, это было частью ритуала, некоего испытания. Но вот пустят ли туда вас, не знаю.

Это заставило Сухайла на время забыть о мечтах об успехе.

– А сам камень для них священен?

– Насколько мне известно, нет. Возможно, они даже не знают о его существовании. Я нашла его только потому, что искала.

– Тогда я могу купить его у них.

Я открыла было рот, чтоб объяснить, насколько мулинцы равнодушны к деньгам, но вовремя остановилась. Я еще не упоминала о том, что камень находится в Зеленом Аду, и почла за лучшее промолчать. Все известное мне о Сухайле указывало на то, что человек он порядочный, однако двуязычные письмена манили его возможностью свершений, о каких большинство ученых может только мечтать. Нет, я не думала, что он способен отправиться за камнем без позволения… но, не будучи уверенной в этом, рисковать не могла. Мулинцы доверились мне, послав меня на этот остров, и я отнюдь не желала обмануть их.

– Не знаю, – в конце концов ответила я. – Но могу рекомендовать, к кому обратиться. В Атуйеме живет одна дама – единоутробная сестра оба, Галинке н’Орофиро Дара. Она знает людей, в распоряжении коих находится камень, и может замолвить за вас словечко.

Услышав о столь окольном пути, Сухайл грустно вздохнул, однако кивнул в знак согласия. В конце концов, нас отделяло от Байембе и Мулина расстояние длиной в полмира, и ему вряд ли удалось бы помчаться туда сию же минуту. Боюсь, все это совершенно отвлекло его от ученых занятий: вскоре он собрал блокноты и карточки, поднялся наверх и принялся расхаживать по палубе – по всей видимости, мечтая о тайнах, сокрытых в драконианских письменах.

Часть третья,

в которой экспедиция значительно продвигается вперед, налетев на рифы

Глава одиннадцатая

Шторм – Выброшены на рифы – Островное гостеприимство – Нужды «Василиска» – Наш новый дом – Проявления враждебности


Одно из следствий моей бурной, богатой событиями жизни – невыразимый ужас перед беспомощностью.

Окажись я в опасности – и, пока я хоть как-то могу с ней бороться, все будет в порядке. Нет, меня это ничуть не обрадует: несмотря на все, что обо мне говорят, опасности не доставляют мне ни малейшего удовольствия, однако я смогу сохранить равновесие, а страх только поможет приложить все силы к тому, чтобы спастись. Эта тенденция сохранила мне жизнь в самых разных местах и обстоятельствах, от неба над Зеленым Адом до беспощадных склонов Мритьяхаймских гор.

Однако если я не в силах сделать ничего, дело намного хуже. Вот почему мои заклятые враги – болезни: больная, я способна разве что упорно отказываться умереть, а когда болен кто-то другой – не могу сделать и этого. Настолько беспомощной я оказалась в Выштране, когда погиб муж. Возможно, сей инцидент (а вовсе не общее развитие моей жизни) и вселил в меня этот ужас: с тех пор я никогда не забывала, что абсолютно ничем не смогла ему помочь.

Все это до некоторой степени объясняет, отчего с началом великого шторма, застигшего нас в Немирном море, для меня началась, пожалуй, самая скверная часть всего путешествия. Случалось мне бывать в передрягах бесспорно худших, но в тех случаях я могла что-либо сделать, а вот сейчас оказалась совершенно беспомощной.

Экинитос предупреждал о штормах, но до сих пор я видела только проливные дожди, обрушивавшиеся на нас с такой регулярностью, что хоть сверяй по ним карманные часы. Вот и в тот день вид туч на горизонте не вызвал у меня никаких опасений. Однако Экинитос молча рассматривал их минуты полторы, после чего резко кивнул, обернулся и приказал всем пассажирам покинуть палубу.

Не обладая тем же чутьем на погоду, что и капитан, и не понимая, что предвещает темное небо вдали, я спросила:

– Как долго мы должны оставаться внизу?

– Пока не минует опасность, – отвечал Экинитос.

Ответ не слишком-то обнадеживал. Во-первых, потому, что подразумевал грядущую опасность, во-вторых, оттого, что звучал неопределенно, а в-третьих – из-за шального огонька, вспыхнувшего в глазах Экинитоса при этих словах. Как я уже говорила, подобно мне самой, он предпочитал опасности, с которыми мог бороться изо всех сил. Он был отнюдь не настолько безумен, чтобы искать их намеренно, без надобности рискуя жизнями своих людей, но если этакий случай шел в руки сам, без колебаний бросался в бой.

– Мы чем-либо можем помочь? – спросила я, сдерживая досаду.

– Не путайтесь под ногами, – ответил Экинитос.

То была худшая из инструкций, какие он мог бы мне дать. К несчастью, мне оставалось только одно – подчиниться. За время пребывания на борту «Василиска» я успела обзавестись кое-каким зачаточным пониманием, что тут к чему, но чтобы оказаться полезной, сих знаний было бы недостаточно даже в тихую погоду. В шторм же я превращалась в обузу: подобные условия требуют от каждого делать именно то, что нужно, и именно в нужный момент – и чтоб никакие сухопутные крысы не лезли под руку.

Услышав, что его отправляют вниз, Джейк запротестовал.

– Я же не пассажир! – возразил он.

Я мысленно помянула недобрым словом уговор, согласно коему Джейк считался «корабельным юнгой», ныне внушивший ему подобные мысли. (Хотя винить сына в желании помочь никак не могу: в конце концов, мною руководили те же самые побуждения.)

Но Экинитос, как ни в чем не бывало, распорядился:

– Ты не пассажир, и потому подчиняешься моим приказам. Приказ таков: ступай в мою каюту и сиди там вместе с остальными.

Судите сами, насколько Джейк изменился благодаря нашему путешествию и этому уговору: он и не подумал продолжать возражения. Он принял упрямый вид, стиснул зубы, но спорить с логикой Экинитоса не стал. Вместо этого он повернулся ко мне и предложил мне руку со словами:

– Позвольте сопроводить вас вниз, мэм.

Эбби тихонько фыркнула, зажав ладонью рот.

Час спустя край шторма накрыл нас, и тут нам стало не до смеха. В бури мы попадали не раз – и за год плавания на «Василиске», и прежде. И во всех этих случаях Тому и Джейку было позволено помогать, а нам с Эбби не столько приказывали не путаться под ногами, сколько советовали отойти в сторонку, и мы занимались делом, разнося воду и пищу, когда условия позволяли. Однако на сей раз нас всех, включая Сухайла, втиснули в капитанскую каюту – единственное помещение, где все мы могли уместиться и никому не мешать.

Как правило, почти любая вещь на борту «закреплена по-походному». Это означает принятие определенных мер для того, чтобы во время бортовой либо килевой качки ничто не выпало за борт, не рухнуло на голову и не подвернулось под ноги. К примеру, книжные полки в нашей крохотной каютке были снабжены широкими плотными лентами, удерживавшими на месте книги. Естественно, в каюте самого капитана все было уложено и закреплено со всей возможной аккуратностью, и все же нам вскоре представился случай убедиться, что даже этих мер может оказаться недостаточно.

Все началось со зловещего скрипа и качки. Ветер усилился. Огни были погашены, но в сером сумраке, проникавшем внутрь сквозь кормовые окна, мы отчетливо видели, как – с каждым разом все шире – раскачивается подвесная койка и сумки под потолком. Так продолжалось, пока вбежавший в каюту матрос не закрыл ставни, чтобы уберечь нас от возможных осколков битого стекла. Взамен он оставил нам скромный фонарь. Последний мог послужить причиной пожара, но я была рада этому послаблению: в противном случае нам пришлось бы провести следующие двое суток в полной темноте.

Да, шторм не желал отпускать нас целых два дня. Впрочем, это могла быть и череда штормов, настигавших нас один за другим. Что творилось за стенами каюты, сообщить не могу: я этого не видела, а объяснения, полученные нами позже, не отличались полнотой, а местами попросту были мне непонятны. Нет, то был еще не ураган – будь все настолько плохо, «Василиск» наверняка пошел бы на дно, – но на нас с грохотом обрушился целый океан дождевой воды, залившей палубы и едва не утопившей людей, а ветер вздымал на море волны такой высоты, что рядом с ними корабль, должно быть, казался игрушкой в ванне. И против всего этого Экинитос и его люди боролись вовсе не затем, чтобы уйти в безопасное место – шторм застиг нас в такой дали от суши, что шансов на это не было, – но только ради того, чтобы удержать судно носом к волне. Если бы в какой-то момент корабль развернуло к волне бортом, следующая волна захлестнула бы нас, уложив «Василиск» мачтами на воду и погубив всех.

Случись поблизости гавань, мы могли бы попытаться дойти до нее и укрыться от шторма. Это, несомненно, обрекло бы «Василиск» на гибель (шторм разбил бы судно о берег и разметал обломки по всему Немирному морю), но мы сами были бы в большей безопасности. Однако в отсутствие такой возможности открытые воды стали для нас сущим благословением, позволяя двигаться по воле ветра и волн – до определенного момента… Однако я забегаю вперед.

Эти два дня мы впятером теснились в каюте Экинитоса – вдали от битвы на палубах, но тоже страдая на свой манер. В какой-то момент худо сделалось всем до одного – даже тем, кто никогда прежде не страдал от морской болезни. Для подкрепления сил у нас имелись только морские сухари и вода; надежд на горячую пищу в такой шторм не было и быть не могло – тем более что и кок был занят чем-то другим. Вонь вскоре сделалась невероятной. К запахам пота и немочи примешивалось благоухание ночного горшка в крохотном чуланчике – опорожнить его удалось лишь однажды, когда Джейк, презрев приказ капитана, украдкой выбрался из каюты и выплеснул содержимое в пушечный порт. Уснуть никто из нас не смог ни на минуту, и, если вам когда-либо доводилось провести двое суток без сна, вы знаете, что за безумие охватывает человека, переступившего границу усталости и оказавшегося в совершенно ином мире.

Напуганная, терзаемая тошнотой, вне себя от ярости на свою полную неспособность сделать хоть что-нибудь, я едва не сожалела о стойкости сына. Ударься он в слезы, я могла бы занять себя его утешением, что создало бы некую иллюзию полезности. Но сын, хоть и перепуганный, был сделан из материала слишком прочного, чтоб оказать мне такую любезность. Время от времени он уверял всех, что капитан – великолепный мореход и одолеет любой шторм, а в промежутках ухаживал за Эбби, расхворавшейся сильнее всех. Горжусь его поведением… одна беда: самой мне оставалось только смириться и терпеть.

Шторм грохотал так, что даже беседовать с Томом и Сухайлом было почти невозможно. К тому же, о чем нам было говорить? Найти прибежище в дискуссиях о драконах или археологии мы не могли: кто способен связно мыслить в таком хаосе? Коротко, обтекаемо говорили об условиях в каюте и о том, нельзя ли их как-либо улучшить, а более ни о чем. Через какое-то время Сухайл начал тихонько петь – наверное, затем, чтобы хоть как-то отвлечься от нашего положения. Голос его не отличался широтой диапазона, а ахиатские песни (по-моему, детские песенки и колыбельные) были мне незнакомы, однако от его пения почему-то стало уютнее.

Все эти двое суток не знали мы ни дня, ни ночи – лишь постоянный сумрак, да огонек одинокого фонаря, заправка коего всякий раз ненадолго повергала нас в недюжинный ужас. И вот, как только мы начали говорить себе, что ветер слабеет, нас встряхнуло, снизу раздался громкий удар… и «Василиск» с жутким скрежетом остановился.

– Что это?! – вскрикнула Эбби.

Я обменялась взглядами с Томом, Сухайлом и Джейком. Не сомневаюсь, все мы подумали об одном и том же, но вслух эти мысли высказала я:

– Нас выбросило на мель.

Во время шторма это может означать смертный приговор. Свободный, «Василиск» мог противостоять силе ветров, уступая ей. Застряв на мели или на рифах, корабль лишился сей возможности самозащиты. Теперь шторм будет теснить его вперед, на препятствие, пока что-нибудь да не поддастся – может, мачты, может, корпус, а может, и то и другое.

Утрата мачт превратила бы «Василиск» в калеку, а пробоины в корпусе могли погубить всех нас.

– Льяло, – сказал Том.

Сухайл кивнул, и оба двинулись наружу, а я еле успела перехватить бросившегося следом Джейка. Он забрыкался, рванулся прочь, но – юнга, или не юнга – никакой пользы принести бы не смог. Если пробито дно, матросам придется откачивать воду, не позволяя судну затонуть, а для такой работы Джейку не хватало сил.

(На самом деле матросы занимались этим все время шторма, меняя друг друга у ручных помп, откачивая из льяла воду и возвращая ее за борт. В те дни я еще не знала, что доски обшивки неплохо гнутся даже когда корпус в полной исправности, а множество течей в шторм – дело обычное. Тем не менее столкновение с рифами значительно увеличивало опасность.)

Оставшись в каюте, Джейк, Эбби и я вслушивались в стоны «Василиска». Вполне понимаю, отчего о кораблях говорят, точно о живых существах: в содроганиях досок под ногами явственно чувствовалась боль. Однако ветер действительно слабел, и я уже начала надеяться, что мы спасены, но тут над головой раздался оглушительный треск, а за ним – удар, сотрясший всю корму.

Упала бизань-мачта – тот самый не раз и не два проклятый мною столб, занимавший столь много места в нашей крохотной каюте. Расшатанная двухдневным штормом, она, наконец, не выдержала, переломилась и рухнула на палубу, увлекая за собой всю свою оснастку. При этом один из матросов упал за борт, а капитан получил перелом ноги. Но, что касается ран, «Василиск» мог пострадать куда сильнее.

В тот момент мы ничего этого не знали. Мы понимали одно: случилось нечто ужасное, и беда эта, вполне вероятно, не последняя. Посему мы оставались в каюте, пока в дверь не заглянул Том.

– Шторм стихает, – сказал он. – Можно выходить.

Выйти наружу из маленькой темной каюты, просидев в ней двое суток… Это было все равно, что заново родиться. Все еще крепкий, ветер гнал вдаль последние тучи, небо прояснилось, очистившийся горизонт розовел предрассветным заревом. На палубу пришлось подниматься через центральный люк: ближайший к нашей каюте был перегорожен рухнувшей бизань-мачтой. Со всех сторон нас окружали белые гребни волн… и острова.

Острова поднимались над волнами, будто сплошные темные тени, силуэты огромных зверей, покрытых мохнатыми шкурами лесов. С восходом солнца их темнота превратилась в изумрудную зелень с жемчужным отливом по краю: песчаные пляжи были густо усеяны сломанными ветками пальм и грудами водорослей, выброшенных штормом на берег, однако так и искрились в солнечных лучах. К тому же, до островов было совсем недалеко. Возникни такая надобность, Сухайл и кое-кто из матросов могли бы добраться до берега вплавь.

Но необходимости покидать судно не было. Да, «Василиск» жестоко пострадал, налетев на рифы, однако даже не думал тонуть – по крайней мере, пока что. Вскоре на палубе вновь появился Экинитос. Ходить он не мог, но судовой врач наложил на поврежденную ногу лубок, и капитан, устроившись на троне из ящиков, начал отдавать распоряжения. Первым делом команда избавилась от сломанной бизань-мачты, плясавшей за кормой на волнах, отчего «Василиск» то и дело беспокойно вздрагивал, а затем взялась за оценку потерь и повреждений.

По крайней мере, ее успели начать. Вскоре после того, как сломанную мачту с плеском столкнули вниз, Джейк дернул меня за рукав и указал вдаль:

– Мама, смотри.

Я и смотрела в нужную сторону, но слишком высоко. Один мыс, возвышавшийся над морем, имел слишком уж правильную форму: деревьев на нем не было, а верхний угол казался подозрительно ровным, как будто кто-то выстроил на мысу каменную площадку. Джейк же указывал ниже, на воду. Два – нет, три каноэ, появившихся из-за мыса, полным ходом двигались к нам.

Острова оказались обитаемыми. Ничего удивительного, но… будет ли сей факт для нас благословением, или проклятием – это еще предстояло выяснить. Мы, несомненно, нуждались в помощи, но согласятся ли эти люди ее оказать?

Я поспешила предупредить Экинитоса. Тот приказал своим людям оставить все дела, кроме самых насущных, и матросы тайком вынесли наверх ружья и абордажные тесаки. Капитан не хотел проявлять враждебности, однако как знать, чем могла обернуться эта встреча? Я подозвала Джейка к себе; все ждали, что произойдет дальше.

Два каноэ остановились в некотором отдалении. Неторопливо шевеля веслами, гребцы удерживали суденышки на месте, носом к волне. Третье обогнуло «Василиск», очевидно, оценивая его состояние, вернулось к своим, и люди на борту о чем-то заговорили.

Вне всяких сомнений, это были пуйанцы. Набедренные повязки, лица покрыты татуировками, значения коих я понять не могла… и ни одного низкорослого. Пуйанцы вообще отличаются высоким ростом и крепким сложением, но эти люди даже по местным меркам были настоящими силачами.

– У них оружие, – негромко сообщил матрос, несший вахту в «вороньем гнезде» на грот-мачте. – Пращи, копья… и дубины с острыми камнями, клыками или еще чем-то вроде того.

Однако держат ли они оружие наготове? Об этом он не сообщил.

Одно из двух каноэ, ждавших невдалеке, выдвинулось вперед. Гребцы управляли им с необычайным мастерством. Человек, сидевший на носу, поднялся во весь рост и заговорил звучным, сильным голосом.

Я почти ничего не поняла. Он говорил не на упрощенном торговом атау, а на местном островном диалекте. Двое матросов и Сухайл негромко зашептались, сравнивая свои переводы, и передали результат Экинитосу. Прежде всего, человек в каноэ сказал, что хочет говорить с нашим вождем.

Экинитос позвал на подмогу мистера Долина и Кранби. Остальные столпились вдоль борта, закрывая обзор с воды, и не расходились, пока Экинитоса не вынесли вперед и не усадили на бочку, чтобы островитяне не сразу заметили его увечье. Затем капитан кивнул одному из переводчиков, и тот представил его гостям.

С грехом пополам продираясь сквозь неясности диалекта и изысканную пышность речи, к которой пуйанцы прибегают в официальной обстановке, Экинитос сумел объяснить, что нам удалось пережить сильный шторм, но наш корабль выбросило на рифы.

Последовавший ответ оказался крайне удивительным:

– Вы не йеланцы. Может быть, вы ширландцы?

Капитан был очень утомлен борьбой со штормом и сильной болью в недавно сломанной ноге, но ничем не выдал своего удивления – даже глазом не моргнул.

– Есть в моей команде и ширландцы, – ровным тоном ответил он. – Но сам я – никеец. А мои люди родом из многих стран.

Я от души порадовалась, что стою там, где меня не могут увидеть из каноэ. Мое замешательство, будто в зеркале, отразилось и на лице Тома.

– Все это выглядит не слишком дружественно, – шепнула я.

– Йеланцам здесь не рады – это понятно, – негромко пробормотал он в ответ, покачав головой. – В конце концов, Раенгауи и некоторые другие острова конфликтуют с ними. Но чем здешним жителям могли насолить ширландцы?

Возможности для этого, однако ж, имелись. Какая-нибудь воинственная торговая экспедиция, или шелухим, явившиеся проповедовать магистрианскую веру, и даже охотники вроде Велюа, хотя пуйанский регион мало чем может похвастать в смысле крупной дичи. Впрочем, кто-либо из последних мог прибыть ради добычи клыков морских змеев.

Между тем, Экинитос не сказал островитянам всей правды. Да, он был никейцем, однако «Василиск» являлся исследовательским судном Флота Его Величества и находился под властью ширландской короны. Украдкой взглянув вверх, я обнаружила, что на топе мачты нет и ширландского флага (позднее выяснилось, что шторм сорвал его и унес в море). Таким образом, о нашей принадлежности к данной стране можно было только догадываться.

Пока я раздумывала обо всем этом, переговоры продолжались. Экинитос заверил приплывших в наших мирных намерениях и попросил о помощи в ремонте «Василиска» и пополнении припасов.

Я прекрасно видела: необходимость просить причиняет ему немалую боль. На борту судна капитан – царь и бог, но грубая действительность заключалась в том, что выбор у него был небогат: просить о том, в чем мы нуждаемся, либо взять это силой. К последнему он был от природы не склонен, да и прагматические соображения подобного не позволяли. Мы не могли знать, сколь велико население этой островной гряды, однако островитяне, несомненно, одолели бы нас числом, несмотря даже на наши ружья.

К счастью, убедившись в нейтральности нашего происхождения, они согласились позволить нам высадиться на берег и поговорить с вождем. Ружья им были знакомы, и нам велели оставить оружие на борту, с чем Экинитос нехотя согласился.

Каноэ отошли в сторону, а мы спустили на воду одну из корабельных шлюпок, в которую погрузилась целая уйма народу: Экинитос, мистер Долин с четверкой матросов, я, Том, Сухайл, Эбби… и Джейк.

Вы можете усомниться в правильности решения взять Джейка с собой. Но, говоря с полной откровенностью, то был преднамеренный защитный маневр с нашей стороны. На всем белом свете, не исключая и Немирного моря, группа, целиком состоящая из взрослых мужчин, производит совсем иное впечатление, чем та, в которой имеются две женщины и ребенок. Я даже (правда, слишком поздно для переодевания) подумала о том, что мне стоило бы надеть платье, дабы подчеркнуть собственную безобидность и «штатское» состояние. А сын… Логика подсказывала, что в конечном счете со мной он будет в большей безопасности, чем на корабле, как бы ни обернулось дело.

Так, в сопровождении двух каноэ, прибыли мы на берега Кеонги.

* * *

Берег напротив «Василиска» казался бы абсолютно пустынным, если бы не каменная площадка на мысу. Как выяснилось, нас просто выбросило на рифы не с той стороны острова.

Сразу же за мысом располагалась небольшая, но процветающая деревня. По крайней мере, в первое время я думала о ней именно в этих терминах и лишь впоследствии поняла, что это – самое крупное поселение острова, а большая часть жителей рассеяна по фермам, соединенным меж собою пешими тропами. Здесь находилась резиденция вождя, здесь же жили и те из жрецов, что проводили церемонии на каменной площадке, оказавшейся великим храмом.

Мыс до некоторой степени защитил деревню от шторма, однако без ущерба не обошлось. Многие хижины стояли без крыш: ветер сорвал с них тростник и расшвырял его по всему берегу. Самые слабые из деревьев были повалены; одно из них, рухнув, разрушило амбар. Среди простого народа имелись раненые: конечно, островитяне прекрасно знали подобные штормы и приняли все возможные меры предосторожности, но немногие строения могут устоять перед такой силой. (Как я услышала позже, вождь со жрецами укрылись в старой лавовой трубке несколько выше по склону; в свое время ее предстояло посетить и мне.)

Мы высадились на берег, и нас отвели на открытую площадь перед большим зданием. Границы площади были отмечены рядом камней, а бревна и доски здания – украшены великолепной резьбой. Нам велели ждать у каменной границы, и вскоре вокруг собралась целая толпа зевак. Несколько успокаивало то, что среди них были женщины и дети, хотя все мужчины поголовно были чем-либо вооружены – пусть даже только ножами.

– Есть у нас хоть какое-то представление, где мы? – спросила я Экинитоса.

Его усадили на большой тюк: всякие попытки скрыть его увечье утратили смысл, как только мы покинули «Василиск».

– Думаете, какой-то там шторм может заставить меня забыть обо всем вокруг? – фыркнул он. – Если не ошибаюсь, мы на Кеонге.

Я видела это название на его картах. Идти сюда мы вовсе не собирались: этот остров располагался на самом краю группы островов Раенгауи, слишком далеко от нашего курса, чтобы его стоило посещать – особенно если учесть, каким коварством славятся местные воды. Однако прежде, чем я успела спросить Экинитоса о чем-либо еще, неподалеку громко запели, и это тут же заставило меня совершенно забыть о капитане.

Первые приветствия выглядели ничуть не дружелюбно. Трое мужчин в набедренных повязках, с головы до ног украшенные затейливыми татуировками, грозно двинулись на нас, размахивая оружием. Пожалуй, единственным, что помешало нам ошибиться в их намерениях, был явно стилизованный характер их движений: они яростно топали ногами оземь, хлопали себя по груди и по бедрам и кривили лица в жутких гримасах.

– Стойте смирно, – негромко проворчал Экинитос. – Это просто испытание.

В который раз у меня возник повод порадоваться дисциплине его людей! Он оказался абсолютно прав. Островитяне грозили нам не менее минуты, но даже не подумали нападать, а затем все кончилось – столь же неожиданно, сколь и началось. Положив на землю перед нами пальмовые листья, вся троица приняла настороженный вид и отступила назад. Пение зазвучало на другой ноте, и нас поманили вперед, на огороженную камнями площадь.

Затем из большого здания вышла новая группа людей. Узнать среди них вождя было проще простого: по обе стороны от него держались двое мужчин с шестами, увенчанными пышными плюмажами наподобие огромных мухобоек, по-видимому, символизировавшими высоту положения вождя. Сам вождь был облачен в роскошный плащ из перьев, коему мог бы позавидовать любой койяхуакский князек. Мало этого: правителя, как водится повсеместно, сопровождала целая свита в великолепных нарядах, присутствие коей явно и недвусмысленно подчеркивало его величие.

Неторопливым шагом вождь вышел вперед, остановился в некотором отдалении от нас и – в манере, живо напомнившей мне о байембийском оба – заговорил с нами через глашатая:

– Кто вы, явившиеся на берег моего острова?

В сравнении с ним наша компания выглядела просто жалко. Никто из членов нашей делегации не имел возможности переодеться вот уже третий день, а единственной водой для мытья нам служил проливной дождь, без устали струившийся на моряков с небес. Мало этого: тому, кто говорил от имени всех нас, пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы держаться прямо, сидя на обернутом тапой тюке и выставив сломанную ногу всем напоказ. Однако оставить Экинитоса на корабле мы не могли: все известное нам о пуйанских обычаях гласило, что для беседы с вождем жизненно необходимо взять с собой самую важную персону, в каком бы состоянии оная персона ни пребывала.

Верной приметой улучшения отношений между Экинитосом и Сухайлом может служить тот факт, что последнему было разрешено говорить от имени капитана – хотя, конечно, и не без его руководства. Бесспорно, Сухайл был лучшим лингвистом среди нас, но еще два месяца назад Экинитоса могло бы не убедить даже это.

Представив всю нашу группу, Сухайл получил ответ в виде перечисления всех царственных предков вождя. Конечно же, это должно было внушить нам трепет перед могуществом человека, стоявшего перед нами, и чувство собственной незначительности в сравнении с ним. Повторить всего услышанного вам я не смогла бы даже при всем старании. Похоже, сам он носил имя Па-оаракики; так мы и звали его между собой. Позже нам сообщили, что он возглавляет одну из величайших династий вождей во всем архипелаге, уступающую только королевской, правящей соседним островом Алуко-о. Более того: сестра его матери была замужем за дядюшкой нынешнего короля, что делало Па-оаракики воистину великим человеком.

Вне всяких сомнений, ему уже доложили о наших несчастьях, однако Сухайл, приличия ради, подробно рассказал обо всем. Я из рассказа не поняла и половины – и вовсе не только из-за его стараний подробно описать ситуацию на «Василиске», что требовало великого множества технических терминов, которых я не узнала бы и до того, как Сухайл ухитрился передать их скудными средствами атау: моему утомленному разуму попросту не хватало сил для борьбы с чужим языком. Мой блуждающий взгляд обежал разоренную штормом деревню и скользнул вверх вдоль зеленого склона вулкана, на коем я смогла различить кусочки полей и крыши одиноких хижин…

И стайку существ, круживших в воздухе над деревьями! При виде этих легко узнаваемых силуэтов я разом очнулась от оцепенения.

Я сама не заметила, как вскрикнула от радости. Все взгляды тут же обратились ко мне. Щеки обдало жаром, и я, запинаясь, забормотала извинения:

– Простите. Я вовсе не хотела вмешиваться в разговор. Дело лишь в том, что я увидела там, в воздухе, ящериц-огневок.

Все это было сказано по-ширландски, и Сухайлу, конечно же, пришлось переводить мои слова островитянам. Ответом ему был глубокий женский голос, звучавший так ясно, что я поняла все без перевода:

– Что у тебя за интерес к ним?

Говорила крупная дама из свиты вождя – с виду примерно моих лет или немного старше. Казалось, взгляд ее вот-вот пронзит меня насквозь. По-видимому, при дворе она занимала некое особое положение – уж очень странным был ее вид: татуировки на лице сильно преувеличивают размеры глаз и рта, тапа, перекинутая через плечо, толста и тяжеловесна, а юбка, обернутая вокруг пояса, экстравагантно поднята на бедрах, словно подбитая конским волосом или ватой.

Я попыталась объясниться, но из этого ничего не вышло: усталость и слабое знание языка заткнули рот надежнее любого кляпа. Сухайл обернулся ко мне, вопросительно приподняв брови, и, когда я с радостью кивнула, заговорил сам.

– Она, – пояснил он островитянам, – желает узнать все, что только возможно узнать о существах наподобие ящериц-огневок.

Услышав это, дама из свиты вождя изумленно подняла темные брови. С великим запозданием я пожалела, что не придержала язык. Странствия по пуйанской части Немирного моря познакомили меня со словом «тапу», означающим ограничения и запреты, так или иначе связанные с вещами священными. С тапу, препятствующими моим исследованиям, я пока что не сталкивалась, но подобные верования от места к месту варьируются, и мой интерес вполне мог противоречить одному из местных тапу.

– Прошу вас, пусть это не мешает переговорам, – поспешно сказала я. – Я вовсе не хотела никого оскорбить. Для нас важнее всего починка корабля.

Не думаю, что кеонгане отказали бы нам наотрез. Архипелаг их весьма отдален от прочих земель, что сослужило нам добрую службу во время шторма – это значило, что «Василиск» свободно может идти, куда ветер гонит. Под стать изоляции своих островов, сами островитяне – также народ довольно замкнутый, к открытости не склонный (простите мне сию игру слов). Однако они вовсе не такие уж ксенофобы, чтоб убивать чужаков, которым хватает разума не чинить им зла. Напротив: подобно многим народам, живущим вне городов, они весьма высоко чтут гостеприимство. Однако пуйанцы еще и предприимчивы и вмиг поняли, что все преимущества на их стороне – ведь уплыть восвояси без их помощи мы не в состоянии.

Без бизань-мачты мы еще могли бы обойтись – внимательные читатели, возможно, помнят, что изначально «Василиск» строился как двухмачтовый и вполне мог ходить по морю без нее. Да, мог… однако далеко не так хорошо. И капитан, и команда знали его как барк, а не бриг-шлюп, и без реорганизации парусного вооружения и балласта великолепное быстроходное судно превратилось бы в медлительную неповоротливую калошу.

Но – хоть с бизань-мачтой, хоть без нее – мы никуда не могли бы уйти, не сняв «Василиск» с рифов, и, по всей вероятности, еще какое-то время после: коралл наверняка нанес судну такой урон, что без ремонта было не обойтись. Все это значило, что нам потребуется как минимум пользоваться гостеприимством кеонган до устранения повреждений, а, возможно, и прибегнуть к их помощи. Обо всем этом Сухайлу и пришлось торговаться, передавая Экинитосу требования Па-оаракики и отвечая на них контрпредложениями капитана.

Из-за языкового барьера и усталости я не понимала почти ничего. Оставалось только дивиться лингвистическому таланту Сухайла и силе воли Экинитоса: во время шторма капитану вряд ли удалось поспать хотя бы минутку, однако он, как ни в чем не бывало, сидел на тюке, обернутом тапой, выставив вперед поврежденную ногу, и торговался, что твоя моннаширская кухарка в базарный день! В результате нам предоставили кусок берега для житья и посулили помочь с ремонтом в обмен на часть груза и еще кое-какие мелочи… но при одном условии.

– Он настаивает, чтобы до окончания ремонта мы не покидали Кеонги, – сказал Сухайл капитану. – И вам, и всем остальным на борту запрещено переправляться на другие острова без его явно выраженного позволения. А как только «Василиск» сможет вновь выйти в море, нам надлежит уйти и более не возвращаться.

Странно враждебное требование – ведь во всех иных отношениях островитяне обошлись с нами вполне по-дружески. (У меня создалось впечатление, что Па-оаракики мог бы навязать нам условия куда менее выгодные.)

– А если нам понадобится лес или еще что-нибудь, чего на этом острове не найти? – спросил Экинитос.

– Я справлялся об этом. Он ответил, что все это нам могут доставить, но искать недостающее самим нам нельзя.

Экинитос крякнул, шевельнул пострадавшей ногой, однако хотя бы поморщиться от боли под столькими взглядами себе не позволил.

– Пожалуй, не самый суровый из запретов, – сказал он. – Я сообщу своим людям.

Спрашивать о причине (по крайней мере, прямо) он не стал – ни в этот день, ни впоследствии. Однако я прекрасно понимала, что требование Па-оаракики пробудило в нем немалое любопытство – как и во мне самой. Возможно, запрет вождя был связан с каким-нибудь тапу, а может, причина заключалась в чем-то другом, но нам в любом случае не хотелось совать нос во внутренние дела островитян. Тем не менее поставленное условие не могло не породить закономерных вопросов, хоть мы и держали их при себе.

* * *

Хоть это и внесет в мой рассказ некоторый беспорядок, вначале я должна поведать вам, что обнаружилось при осмотре «Василиска», так как именно сии обстоятельства и повлекли за собою все, что случилось во время нашего пребывания на Кеонге. Уйти до окончания ремонта корабля мы не могли, путешествовать по окрестным островам во время ремонта – тоже, и потому нашли иные способы занять время. Имей мы возможность отбыть раньше, многие из последовавших событий попросту не произошли бы.

Вода после шторма спала, и «Василиск» засел во впадине между двумя рифами, будто в седле. Такое положение было очень опасным: под ударами набегавших волн судно раскачивалось на этом «насесте», а коралл был беспощадно остер. Со временем море неизбежно разбило бы корабль в щепки.

К несчастью, снять «Василиск» с рифов немедля не представлялось возможным. Обсудив это с кеонганами, мы выяснили, что следующего прилива будет недостаточно, чтобы корабль освободился сам собой. Для этого пришлось бы дожидаться более высокого «сизигийного прилива», случающегося в новолуние и в полнолуние, а до новолуния оставалось более недели.

Для тех, кто остался на борту, новости сии были ужасны. Сменяясь на помпах, они успевали откачивать воду, заливавшую трюм, но работать так круглые сутки в течение недели с лишком было бы выше человеческих сил. К счастью, кому-то пришло в голову соорудить «пластырь» из куска парусины, наполненного пенькой и смолой. Напором рвущейся внутрь воды пластырь вдавило в пробоины и, таким образом, они – хотя бы частично – оказались заделаны. Вдохновленный успехом, Экинитос велел наделать побольше таких пластырей и закупил у островитян огромные количества лыка и тапы – с тем, чтобы подложить их под корпус «Василиска» в тех местах, где обшивка терлась о коралл сильнее всего. Конечно, их требовалось часто менять, однако это берегло судно от лишних повреждений.

Снять «Василиск» с рифов стоило немалых трудов – и не только морякам, но также кеонганам: тем пришлось вывести в море множество каноэ, взять нас на буксир и грести изо всех сил. Здесь мы столкнулись с новой проблемой: лишившись хоть деструктивной, но все же опоры, «Василиск» тут же начал тонуть всерьез. Началась настоящая гонка – море против гребцов (не говоря уж о матросах на помпах в трюмах), коим предстояло увести корабль в безопасное место, прежде чем он безнадежно затонет. Для этого «Василиск» требовалось довести до бреши в кольце рифов, сквозь которую он мог войти в лагуну, а затем вытащить на сушу как можно дальше, но так, чтоб не лишиться возможности впоследствии вновь спустить его на воду. Процедура эта называется кренгованием; в отсутствие сухого дока более мы ничего поделать не могли.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

На берегу


Корабельный плотник и еще несколько человек, знавших толк в плотницком деле, нырнули за борт, дабы оценить повреждения, а остальные смогли взглянуть на них только после отлива. Увидев, что сталось с кораблем, я не смогла сдержать дрожи. До этого я и не знала, что «Василиск», подобно многим судам, оборудован «фальшкилем» и внешней обшивкой из тонких досок, защищающей киль и дно от корабельных древоточцев и прочих бед, включая столкновения с мелями и рифами. Налетев на рифы, мы лишились большей части фальшкиля и внешней обшивки и получили множество пробоин. Услышав подробный рапорт, Экинитос добрых десять минут ругался на невероятной смеси языков, впечатлившей даже Сухайла. Смысл всего этого был предельно ясен даже такой лингвистически беспомощной сухопутной крысе, как я: плыть дальше мы сможем очень и очень не скоро.

Сей простой факт занимал наши мысли все время вынужденной задержки на Кеонге. Иначе и быть не могло: пока матросы изо всех сил старались привести судно в пригодный для плавания вид, огромный корпус и накренившиеся – вначале на один борт, затем на другой – мачты «Василиска» возвышались прямо над нашим лагерем. Впрочем, они не только ежеминутно напоминали о нашем несчастье, но и вселяли надежду на возвращение домой.

* * *

Мы точно знали, что находимся на Кеонгских островах, но более – почти ничего.

В те времена этот район Немирного моря был почти незнаком антиопейским мореплавателям. Более того, секрет проникновения туда был неизвестен почти никому, кроме пуйанцев, так как для этого следовало провести судно сквозь целый лабиринт мелей, рифов, подводных скал и коварных течений, способных легко утопить неосторожного, если только сего неосторожного не гонит вперед ураганный шторм. На картах Экинитоса, спасенных из его каюты, имелись лишь смутные пометки, свидетельствовавшие о том, что картограф не имел ни малейшего понятия даже о количестве островов в этой гряде, не говоря уж об их размерах и очертаниях берегов.

За точные карты этого архипелага и окрестных вод Ширландская Географическая Ассоциация, не задумываясь, отдала бы левую руку, и далеко не одну. Увы, строгий запрет Па-оаракики не позволял нам порадовать их. Осторожно расспрашивая островитян, мы выяснили, что вокруг имеется одиннадцать островов, достойных заселения, и еще с десяток голых вулканических скал, лишенных пресной воды атоллов и прочих клочков суши, непригодных для человека в силу иных причин. Крупнейшим из них был соседний Алуко-о, лежащий к северо-западу от Кеонги, владения самого короля архипелага.

Остров же, у коего мы потерпели крушение, оказался собственно Кеонгой. Гряда была названа в его честь благодаря местной мифологии, приписывающей огромное религиозное значение паре вулканов, которые и создали этот остров. Находятся они в некотором отдалении друг от друга, и, судя по всему, изначально были отдельными островами, но лавовые потоки, сливавшиеся воедино посреди, образовали меж ними относительно низкую перемычку, седловину. В силу ориентации этой седловины, расположенной параллельно направлению преобладающих ветров, здесь часто идут дожди. Можно сказать, Кеонга – житница всего архипелага (конечно, в переносном смысле: зерна островитяне не выращивают, у них в ходу корнеплоды, фрукты, сахарный тростник и некоторые овощи).

В древние времена гряду островов делили между собою множество вождей, этаких местных царьков, но последние несколько поколений все подчинялись власти одного человека. С самим королем мы встретились лично только перед самым отбытием: отправиться на Алуко-о, дабы представиться по всей форме, мы не могли, а явиться приветствовать нас самому – такое персоне столь августейшей было бы вовсе не по чину.

– У него есть дела поважнее, – сказал Том еще до того, как «Василиск» был снят с рифов и отбуксирован на берег. – Помните Ваиканго, пиратского короля с Раенгауи, о котором рассказывал Экинитос? Похоже, он схвачен йеланцами.

– Но здесь его власти нет, разве не так? – спросила я.

Мне было известно, что Ваиканго изо всех сил расширяет сферу влияния, но я не думала, что он уже успел дотянуться и до этого отдаленного архипелага.

– Нет, – подтвердил Том, – но жена короля – двоюродная сестра Ваиканго.

Если так, догадаться, отчего местные не питают любви к йеланцам, было несложно. Но чем их могли обидеть наши соотечественники? Первым делом мне вспомнилось посольство принцессы Мириам, которое должно было прибыть в Йелань вскоре после моей депортации. Газеты наперебой трубили о том, что цель ее визита – «упрочить узы дружбы, связующие две великих нации», однако все понимали: это всего лишь вежливый способ сказать, что она едет поглядеть, сможет ли Ширландия хоть как-то поладить с Йеланем. Возможно, если так оно и вышло, пуйанцы Немирного моря сочли это знаком враждебности? Но я и представить себе не могла, чтобы принцессе так быстро удалось добиться взаимопонимания. Может быть, дело в самом факте визита?

Спросить было некого. Тем, с кем мы имели дело, незачем было следить за подобными материями, а вождь с приближенными избегали нас, как могли. Вдобавок к этому у нас имелись и собственные дела.

Большая часть работ, связанных с «Василиском» – вначале на рифах, а затем и на берегу, – велась под началом мистера Долина, так как сломанная нога сильно ограничивала Экинитоса в передвижениях. Однако еще до того, как мы смогли уйти, капитан вновь встал в строй. Утрату дееспособности вследствие травмы он воспринял крайне тяжело и в лагере на берегу сделался сущим тираном. Все сверхштатные пассажиры были в приказном порядке приставлены к посильной работе – даже Джейк.

– Он – член команды! – прорычал Экинитос в ответ на мои протесты (практически все это время он не говорил, а рычал: казалось, вынужденная оседлость превратила его в медведя). – Если хочет уйти отсюда на «Василиске», будет работать. Что же до вас, миссис Кэмхерст, когда мое судно не в порядке, гоняться за драконами не время. Искать древние руины – тем более.

Последнее, конечно же, было адресовано Сухайлу, хотя тот и не думал протестовать. Заявление капитана немало возмутило меня, однако он был совершенно прав: восстановить способность к передвижению было сейчас важнее всего. Ни на ремонтных работах, ни в чем-либо, требовавшем физической силы, от меня проку не было, однако я вздохнула и вместе с Эбби занялась превращением нашего лагеря в место, пригодное для житья. Если уж нам действительно предстояло застрять здесь надолго, я предпочла бы устроиться как можно уютнее и основательнее.

Не стану делать вид, будто расположились мы с полным комфортом (для тех, кто привык к образу жизни благородной ширландской дамы, в отсутствие мягких кресел ни о каком комфорте и речи быть не может). Однако климат Кеонги более чем приятен, а возможность вытянуться во весь рост после года жизни в тесноте табакерки-каюты – просто-таки райское наслаждение! К тому же, я обнаружила в себе особую любовь к шуму волн, набегающих на берег: по-моему, более успокаивающего, умиротворяющего звука не найти во всем мире. Именно времени, проведенном на Кеонге, я обязана приобретенной в последние годы привычке отдыхать в Прании – теперь-то я могу себе это позволить.

Конечно же, кеонгане проявляли к нам недюжинный интерес. Большая часть нашего официального груза пошла в уплату за припасы и помощь, но моряки, располагавшие собственным имуществом, начали с островитянами бойкую торговлю: и тем и другим хотелось заполучить друг от друга то, что им казалось экзотикой. Вскоре многие из туземцев сделались гордыми обладателями пенковых трубок, свистулек и сломанных карманных часов, а матросы увлеченно состязались в роскоши цветочных венков или дубин, утыканных акульими зубами.

Я во всем этом участия не принимала: большая часть моего имущества состояла из исследовательского оборудования, без которого я обойтись не могла, и образцов, собранных для изучения и сравнения. Однако я старалась как можно больше беседовать с островитянами, старательно вколачивая в мозг фонетические и грамматические особенности, отличавшие их язык от освоенного мною торгового пиджин. Темой же для разговоров и расспросов, как вы, возможно, догадались, послужили драконы.

Интерес мой был разделен между морскими змеями, что, безусловно, должны были обитать в данном регионе, и ящерицами-огневками, которых я видела воочию. Поначалу туземцы не понимали моих слов. Затем, когда слова стали разборчивыми, не поняли моих целей. Чем больше я расспрашивала, тем сильнее меня сторонились. Их дружелюбие таяло на глазах.

– Может, я их чем-то оскорбляю? – спросила я у Сухайла, понимая, что его познания в местном языке намного превосходят мои. – Я знаю, у них много обычаев, с которыми я не знакома и потому вполне могла нарушить какой-то из них. Может, напрасно я начала расспрашивать о драконах?

Сухайл задумчиво сдвинул брови и покачал головой.

– Я ни о чем таком не слышал. Да, у них есть темы, на которые запрещено говорить – по крайней мере, с мне подобными, но в таком случае они предупреждают об этом прямо. Впрочем, я могу попробовать выяснить.

– Прошу вас, сделайте одолжение.

Мысли о том, что я из-за простого неведения могла непоправимо захлопнуть перед собою двери, которые нужны мне открытыми, мне отнюдь не нравились. Но как соблюдать местные тапу, если не знаешь, в чем они состоят?

Уже по привычке я взглянула вверх, на склон ближайшей горы. В воздухе вновь кружили крохотные силуэты. Ящерицы-огневки… Мне очень хотелось понаблюдать их, но, пока я не выясню, в чем же дело, лучше было сделать вид, будто их там нет… невзирая ни на какие муки.

Отвернувшись от огневок, я увидела в отдалении, на полпути к деревне, ту самую женщину из свиты вождя. Я уже знала, что ее зовут Хили-и. Она нередко шныряла вокруг нашего лагеря, наблюдая за нами.

Или, скорее, не за нами, а за мной. Теперь я в этом не сомневалась: Сухайл отправился к берегу, а она продолжала смотреть на меня. Я машинально кивнула ей в знак приветствия, и она рассмеялась – я видела ее движения, хотя звука на таком расстоянии расслышать не могла. Затем она развернулась, двинулась по тропинке наверх и вскоре растворилась в сгущавшихся сумерках.

Глава двенадцатая

Хили-и – Враждебность усиливается – Кеонгский этикет – Ке-анакаи – Вопросы брака – Склоняясь перед необходимостью


О Хили-и среди моряков ходило немало слухов. Как я уже отмечала, внешне она сильно отличалась от прочих кеонгских женщин – и татуировками, и экстравагантным нарядом. Говорили, будто она живет с мужем на середине склона Ома-апиа, вулкана, у подножия коего ютились мы, но через некоторое время в лагере пошел шепоток, будто замужество ее – какое-то не такое, как у всех. Мужчины истолковали это вполне предсказуемо, и посему при каждой встрече с ней (каковые, с учетом ее склонности шнырять вокруг лагеря и следить за мной, случались нередко) приветствовали ее все более и более недвусмысленными предложениями, каковые она со смехом, игриво, но твердо отвергала.

Очевидно, от обычных повседневных дел кеонганок она была свободна. Местные женщины проводили некоторое время, ухаживая за огородами, но в основном занимались изготовлением различной мануфактуры – канатов, бечевок и особенно лубяной тапы, что среди них считается высоким искусством. Крупномасштабные сельскохозяйственные работы, охота и ловля рыбы, строительство каноэ и большинство военных аспектов – сфера деятельности мужчин (сюда же, кстати, относится и приготовление пищи, что я поначалу нашла очаровательным поворотом, поскольку сама никогда не любила сего занятия). Не похожа она была и на жрицу. Как и во многих обществах, кеонгское духовенство происходит из особых династий, состоящих в родстве с династиями вождей и короля; жрецы проводят время в собственных делах, наподобие толкования знамений и свершения ритуалов. Вдобавок, они живут рядом с правителями, в домах с опорными столбами и коньковыми балками, украшенными великолепными резными изображениями немалой важности. Все это к Хили-и также совершенно не относилось.

Напротив, будь я вынуждена описать ее положение в обществе одним только словом, словом этим оказалось бы «изгой». Ее муж, парень по имени Мокоане, был малость нелюдим, но с виду ничем не выделялся на фоне прочих кеонган. А вот Хили-и, в противоположность супругу, не вписывалась ни в какие рамки. Однако ее вовсе не чуждались. При встрече островитяне – в отличие от наших матросов – приветствовали ее со сдержанным почтением. Что все это может означать, я понять не могла, как не могла и отыскать вежливого способа спросить, зачем она следит за мной.

Верная себе, я решила: раз уж вежливость не помогает, следует действовать прямо. Возможно, вы сочтете это неразумным, но поймите мое положение. Расспросы о драконах я прекратила, и даже в сторону вершин, над коими парили ящерицы-огневки, старалась не смотреть, однако враждебность туземцев росла день ото дня. Сухайл попробовал выяснить, не нарушила ли я ненароком каких-либо тапу, но безуспешно.

– Все отвечают «нет», – сообщил он. – Вот только это «нет» из тех, что означают «не о том спрашиваешь». А о чем следует спрашивать, никто не говорит.

Предположив, что дело может оказаться не в вопросе, а в вопрошающем, я попыталась спросить о том же сама. Говорю «попыталась», так как никто меня даже не дослушал, не говоря уж об ответе. Все пятились назад с жестами, по-видимому, предназначенными для защиты от зла. К моей досаде начал примешиваться страх. Однажды я уже навлекла на себя враждебность выштранских крестьян, по незнанию сунув нос куда не следовало, и в результате нас едва не выставили из деревни, грозя вилами. Здесь же даже бежать было некуда. Если бы отчуждение переросло в насилие, я уничтожила бы отнюдь не только собственные исследовательские надежды.

Единственным исключением из общего правила была Хили-и. Нет, она не подходила ко мне и не вступала в разговоры, но, если остальные отводили взгляды и старались отойти от меня подальше при первой же возможности, она то и дело появлялась неподалеку, наблюдала…

– Знаю, в вашем списке подлежащих выполнению дел это не значится, – сказала я Экинитосу, – но я хотела бы попробовать поговорить с ней.

В какую сторону склоняются настроения туземцев, он знал не хуже меня.

– Ступайте. Да смотрите, чтоб вас не прикончили, – ответил он (как я уже говорила, настроение у него было – отвратительнее некуда).

Естественно, прежде чем затевать разговор, я приняла некоторые меры предосторожности. Видите ли, тапу распространяются не только на определенные темы, но и на людей, и на манеру общения с ними. И, если для людей простых тапу не так уж много (например, мужчинам и женщинам запрещено есть вместе, что, к счастью, выяснилось прежде, чем мы успели шокировать туземцев испорченностью нравов), для персон важных их гораздо больше. Определить положение Хили-и в местном обществе я до сих пор не смогла, но расспросила, кого возможно, не нанесу ли ей непростительного оскорбления, заговорив с нею. (В стране, где наступить на тень короля есть преступление, караемое смертью, это отнюдь не пустые опасения.)

Ожидала я, в лучшем случае, неохотного разрешения, в худшем же – твердого отказа. И в кои-то веки оказалась пессимисткой: на лице женщины, к которой я обратилась с вопросом, отразилось, ни много ни мало, явное облегчение. Двух мнений быть не могло: очевидно, я подтвердила некие скрытые подозрения, но для нее это означало скорое разрешение проблемы.

Поэтому я, взяв с собой Джейка, а Эбби оставив наслаждаться заслуженным отдыхом, отправилась в путь к хижине Хили-и.

Ведущая туда тропа была неплохо ухожена, расчищена от растительности, а в низких местах, становившихся топкими в дождь, засыпана щебнем. Подобные тропы встречаются на этих островах повсеместно: самые широкие огибают острова по периметру, а те, что поуже, служат границами между округами и ведут в глубину, к различным примечательным местам. Склон был слишком крут для посевов, и по обеим сторонам тропы возвышался лес, однако базальтовые выступы, то и дело попадавшиеся на пути, напоминали о том, что мы на склоне вулкана, причем – отнюдь не угасшего. Струйки дыма, курившегося над его жерлом, говорили об этом яснее всяких слов.

Хили-и оказалась дома – сидела у хижины и плела что-то из веревок. Прервав работу, она уставилась на нас с откровенным любопытством. Должно быть, для нее мы – бледнолицая женщина в облегающих одеждах с ног до головы и смуглый, как орех, мальчишка в штанах и рубашке не по росту (с начала путешествия Джейк вытянулся почти на десять сантиметров) – представляли собой крайне странное зрелище. Ничем не напоминая пуйанцев, мы не были похожи и на матросов из команды «Василиска».

Поприветствовав ее на кеонгский манер, я заговорила:

– Прошу простить мое невежество. Мне очень хотелось бы быть вежливой, но я не знаю, как к тебе следует обращаться.

Ее брови качнулись вверх, что я истолковала как признак удивления, недоумения и веселья. (Во время разговора Хили-и нередко смеялась надо мной, но я так и не сумела определить, в какой степени это могло быть реакцией на мою глупость.)

Она помолчала, обдумывая мои слова, но без настороженной враждебности – в отличие от множества остальных.

– Кто ты?

– Я Изабелла Кэмхерст, а это Джейк, – ответила я, подтолкнув сына вперед.

Хили-и покачала головой.

– Нет. Кто ты такая?

– Мы прибыли на «Василиске». На том корабле у берега, – медленно проговорила я.

Смешно было и думать, будто она могла позабыть это, однако я совершенно не понимала, что еще могло иметься в виду.

Язык тела в разных культурах неодинаков, однако, по-моему, ее наклон головы был чем-то сродни поднятым к небу глазам – обращением к богам с просьбой ниспослать ей терпения в общении со столь невежественной гостьей.

– Я не могу сказать, как с тобой говорить, пока не узнаю, кто ты. Где твое место, кто твои предки, какова твоя мана.

С последним термином я уже несколько раз сталкивалась. Для поверхностного представления о его значении этого было довольно, но как оценить собственную «мана», дабы ответить на ее вопрос? Об этом я не имела ни малейшего представления, однако на два первых вопроса ответить могла – по крайней мере, частично.

– Моего отца можно назвать воином из дружины вождя. А мой покойный муж был младшим сыном другого вождя, намного мельче, – лучших эквивалентов для «рыцаря» и «младшего сына баронета» я подыскать не смогла. – Что до меня самой, я не из матросов с «Василиска» и не слуга капитану, хотя, конечно, повинуюсь его власти на борту корабля. Я и мои спутники путешествуем с ним, занимаясь собственным делом – изучением и постижением многих вещей на свете.

– Твои спутники, – немного поразмыслив, сказала Хили-и. – Кто из них над тобой главный? Тот, весь красный, или другой?

В Мулине Том получил прозвище «Эпоу», что означает «красный». На островах Немирного моря не настолько жарко, и сейчас он был совсем не так красен, как в те времена, но все же достаточно, чтобы сей эпитет вернулся к жизни. «Другим», судя по всему, был Сухайл, чью смуглую кожу кеонгане не сочли приметой, достойной упоминаний.

– Тут все не так просто, – ответила я. – Мы с Томом – то есть с тем красным человеком – работаем вместе. Мы с ним…

Равенство положения пришлось изобразить при помощи рук. Я, как всегда, опускаю здесь многочисленные запинки и пробелы в своем словаре, не говоря уж о безнадежно скверной грамматике, благодаря чему наш разговор выглядит куда более беглым, чем на самом деле.

– Ну, а Сухайл с нами недавно. У него свои цели.

В ответ на мое сообщение о Томе она поджала татуированные губы. Очевидно, я, сама того не желая, поставила ее в тупик. Вдобавок, к ответу на изначальный вопрос о том, как мне к ней обращаться, мы тоже не приблизились ни на шаг. Учитывая, что между нами еще не решена столь фундаментальная проблема этикета, разговор, можно сказать, затянулся.

Джейк слушал нас в оба уха. К стыду и гордости своей, должна признать, что местным языком он, по всей видимости, владел лучше, чем я: детский разум усваивает такие вещи значительно легче. Вдобавок и его отец в свое время справился с выштранским куда успешнее, чем я… Однако в некоторых других вещах Джейк разбирался вовсе не так хорошо и посему спросил:

– Что такое «мана»?

Хили-и взглянула на него, как я могла бы взглянуть на ребенка, спросившего, что такое дракон. Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут же столкнулась с целым рядом препятствий. Во-первых, я и сама поняла сию концепцию лишь отчасти, и потому вряд ли сумела бы объяснить его должным образом – особенно по-кеонгски, а переходить на ширландский сочла крайне неучтивым по отношению к собеседнице (хотя благодаря этому любые допущенные мною ошибки могли бы пока что остаться незамеченными). Во-вторых, вопрос Джейка был адресован Хили-и, а уж та наверняка могла объяснить все лучше, чем я.

Однако объяснений не последовало. Вместо этого Хили-и взглянула на меня и сказала:

– Расскажи, что ты сделала в жизни.

Минуту назад я утверждала, что обладаю по крайней мере поверхностным пониманием данной концепции. Нет, в полной мере объяснить вам, что такое мана, я не в силе, так как сама не понимаю этого до конца. Тема сия подробно раскрыта в работе Генриха фон Кляйста, но, за отсутствием оказии вновь посетить Кеонгу или любую иную часть Пуйанских островов со времен плавания на «Василиске», я так и не прочла его фундаментальный труд в полном объеме.

На Кеонге мне удалось понять, что эта концепция создает среди людей определенную иерархию с учетом таких аспектов, как общественное положение, происхождение, возраст, уважение окружающих и сила духа, и иерархию эту следует чтить, иначе можно не только нанести собеседнику оскорбление, но и сверхъестественным образом причинить ему зло. Постоянный приток мана обеспечивает прямое родство с богами (именно это возвышает королей над простонародьем) или старшинство по рождению. Однако мана отнюдь не статична. Ее можно утратить по причине неосторожности, либо дурного поведения, либо злонамеренных действий окружающих (отсюда и тапу, ограничивающие определенные аспекты жизни). Кроме этого, ее можно заслужить – или, точнее сказать, продемонстрировать, верша великие деяния. К примеру, мана младшего сына, ставшего могучим воином и военачальником, значительно выше, чем мана старшего, поленившегося совершить что-либо примечательное.

В этом-то и заключался смысл всей предыдущей беседы: Хили-и не знала, какое место во всей этой схеме отвести мне. По умолчанию я, не-пуйанка, связанная с местными богами менее, чем самый последний простолюдин, была лишена мана начисто. Однако иноземцы вовсе не вычеркнуты из этой системы целиком и полностью: например, Экинитос, как капитан корабля, обладал в глазах местных некоей толикой мана, а далее следовали его офицеры.

Назовись я главой экспедиции, Хили-и приписала бы в своем мысленном гроссбухе чуточку мана и мне. Но обойтись так с Томом я не могла: я слишком хорошо понимала, с какими трудностями ему пришлось столкнуться в силу плебейского происхождения. После долгих лет партнерства я решила не претендовать на превосходство над ним ни на каких основаниях – тем более на основании высокородности.

А вот насчет того, что я сделала в жизни… тут я вполне могла кое-чем похвастать.

– Э-э… я путешествовала по свету, изучая драконов, – заговорила я.

Это должно было послужить лишь первым залпом, первой строкой саги о моей жизни (если бы скудные познания в кеонгском позволили мне сложить нечто наподобие саги). Однако, услышав это, Хили-и встрепенулась и округлила подведенные татуировкой глаза.

– Значит, так и есть, – сказала она. – Ты – ке-анакаи.

Беззвучно шевеля губами, точно пробуя слоги на вкус, я повторила за ней последнее слово. Слово «накаи» мне было знакомо, только в других районах Пуйанских островов звучало как «натаки». В зависимости от местонахождения, оно могло относиться к самым разным существам, от морских змеев до простых ящериц, но в моем мысленном словаре получило основное значение «дракон». Что же до приставки…

– Одержимая драконом? – пробормотала я по-ширландски.

Конечно, Хили-и не могла понять этого, и тем не менее устремилась вперед. Три быстрых шага – и она положила руку мне на грудь, над сердцем. Я еле смогла сдержать порыв отшатнуться.

– Там, – сказала она. – Я и не думала, что один из них может возродиться в теле иноземки.

Поначалу я пришла к заключению, что «одержимая драконом» в устах Хили-и должно означать мой сильный интерес к драконам. Однако ее слова, по всей видимости, следовало понимать более буквально.

– Ты думаешь, во мне…

Тут я споткнулась об очередную брешь в моем словаре, не в силах придумать способ сказать «живет дух дракона».

Но Хили-и закивала, улыбаясь от уха до уха. Однако фразы-то я не закончила, и соглашалась она вовсе не с тем, что я хотела сказать. Обхватив ладонями мою голову, она привлекла меня к себе – так, что наши носы и лбы соприкоснулись – и сделала глубокий вдох, словно вбирая в себя мой запах.

– Я чувствую его в тебе, – сказала она, не спеша отстраняться. – Я тоже не человек.

– Прошу прощения? – сказала я, подавшись назад.

Островитянку такая реакция отнюдь не смутила.

– Я слышала, что иноземцы не знают, в чем правда жизни. Твой дух явился с Рауаане. Оттого-то ты и восхищаешься огневками и морскими змеями.

Джейк таращился на нас обеих, раскрыв глаза во всю ширь. Я взглянула на сына, словно он мог как-то объяснить сей странный поворот беседы, но он лишь покачал головой.

– Кто – или что – такое Рауаане? – спросила я.

Но Хили-и не стала торопиться с ответом.

– Скверная из меня хозяйка, – сказала она. – Входите, присядьте в тени. А я принесу кокосов, чтоб накормить и напоить вас.

Не убедившись, что она в своем уме, я была не слишком-то склонна воспользоваться ее гостеприимством, но и заставить себя отправиться в обратный путь, не разгадав сей тайны до конца, тоже никак не могла. Поэтому я села там, куда она указала, усадив рядом и Джейка.

Из-за скверного знания языка продираться к сути ее ответа пришлось довольно долго. Не успевала она сказать и полудюжины слов, как мне приходилось просить объяснить последнее из них. В объяснениях я вскоре сталкивалась с новым незнакомым словом, и к тому времени, как дело доходило до фразы, понятной мне целиком, мы совершенно забывали, с чего все началось. Джейк помогал, чем мог, и зачастую понимал, что хочет сказать Хили-и, раньше, чем я, но рисковать недопониманием в вопросах столь очевидной важности я не могла, и потому, прежде чем продолжать, просила ее подтвердить его догадки. Вот, вкратце, что мне удалось выяснить.

Выше я упоминала, что в Кеонгском архипелаге насчитывается одиннадцать обитаемых островов. Однако это вовсе не все острова, пригодные для жизни. Есть и двенадцатый – вполне приемлемого размера, изобилующий всем, необходимым для человека… но любой кеонганин скорее согласится отдать себя на милость морских змеев и акул, чем ступит на его берег. Этот-то двенадцатый остров и называется Рауаане.

Объяснения Хили-и начались с пересказа мифа. На заре юности мира Вали, бог моря, и Апоа, богиня земли, возлегли друг с другом, и их союз положил начало людскому роду. К этим богам восходят родословные всех кеонган. Более того, все местное общество, от беднейшего из крестьян до самого короля, делится на два огромных клана (этнографы называют их фратриями), один из коих почитает себя наследниками Вали, а другой – Апоа. В тот день Хили-и об этом не сказала, но позже я узнала, что браки внутри фратрий запрещены: «морской» мужчина не может жениться на морской женщине, а «земной» – на земной. Их дети, достигая совершеннолетия, выбирают фратрию, к которой будут принадлежать, и соединяются с кланом отца либо кланом матери на всю жизнь.

Однако сей божественный союз породил не только людей. Однажды ночью Апоа, против обыкновения, легла на Вали сверху, и после этого родила на свет «накаи». И вновь я мысленно перевела это как «дракон», но, судя по объяснениям Хили-и, более верным было бы слово «чудовище». Добротой накаи отнюдь не отличались. Поселившись на Рауаане, они держали в страхе жителей других островов, пока великий герой по имени Ло-аламаоири не отправился туда и не обратил их всех в камень. Но даже после этого Рауаане не перестал считаться проклятой землей, островом смерти.

– Я вправду родилась на острове, – сказала я, – но отсюда до него придется плыть много дней – так много, что и не сосчитать. А о вашем Рауаане впервые слышу.

Но Хили-и настаивала на своем:

– И все же ты – ке-анакаи, хоть и иноземка. Все в тебе говорит об этом. Я спрашивала. Ты одеваешься, как мужчины твоего народа. Ты делаешь мужскую работу. Ты стоишь между землей и морем. В точности как я.

На сей раз я поняла все ее слова до единого, но вот их общий смысл от меня ускользнул.

– Я думала, в ке-анакаи меня превращает интерес к ящерицам-огневкам и морским змеям, а вовсе не манера одеваться. К тому же, ты утверждаешь, будто и сама точно такая же, однако не одеваешься и не ведешь себя по-мужски.

– Конечно, – ответила Хили-и, глядя на меня, будто на самое несмышленое дитя в деревне. – Я одеваюсь и веду себя по-женски.

Не знаю, сколь долго я просидела с разинутым ртом. Высокий рост, сильное тело… Татуировки, преувеличенно подчеркивающие глаза и губы, будто косметика… Громоздкие по меркам кеонган одежды, преувеличивающие размеры бюста и бедер…

– Ты мужчина?! – выпалил Джейк.

– Нет, – возразила Хили-и. – Я – ке-анакаи.

Будь кеонгский язык иным, я заметила бы это раньше. Но в нем – единственном из всех пуйанских языков – местоимения, определенно указывающие на мужской или женский род, хоть для предметов одушевленных, наподобие мужчин и женщин, хоть для неодушевленных, вроде кокосовых орехов, употребляются только в третьем лице! Подобно всем прочим с «Василиска», я называла Хили-и «она»… основываясь лишь на собственных домыслах.

Впрочем, домыслы эти были вполне закономерны. В конце концов, Хили-и была замужем, а Мокоане, несомненно, являлся мужчиной (купаются кеонгане без одежды). От одного из участников Летучего Университета я знала, что в древней Никее и ряде прочих культур любовь и интимная близость между мужчин считались чем-то возвышенным, но никогда не слышала о подобных браках.

Но Хили-и (о коей я, за отсутствием лучшего варианта, буду и далее писать по-ширландски в женском роде), конечно же, мужчиной не являлась. По крайней мере, с точки зрения кеонган. Что бы ни скрывалось под ее юбкой из тапы, она была кем-то иным – существом третьего пола, не принадлежащим ни к мужчинам, ни к женщинам, ни к земной фратрии, ни к морской.

Встречаются ке-анакаи крайне редко. Кеонгане различают их в детстве – порой по физическим признакам (если гениталии новорожденного не вполне соответствуют стандартам мужских или женских), но чаще по поведению, не укладывающемуся в рамки общепринятых обычаев и тапу. Считается, что эти люди – духи мертвых с Рауаане, возродившиеся в человеческом теле, и посему очень опасны.

– Люди тебя боятся, – сказала Хили-и. – Ты не замужем, а значит никак не связана с человеческим обществом… – ее жизнерадостный смех эхом раскатился в зарослях. – Иноземная ке-анакаи, гуляющая на воле без узды – кто бы мог в такое поверить? Неудивительно, что ваш корабль разбился. Кеонгане выкинули бы тебя за борт в самом начале шторма, лишь бы умилостивить богов!

Возможно, она и находила это забавным, но я с ней была не согласна.

– Вообще-то я была замужем, – возразила я, указав в подтверждение своих слов на Джейка. – Но мой муж погиб.

– Муж? – с ужасом переспросила Хили-и, отпрянув от меня и уставившись на Джейка во все глаза. – Только не говори, что это твой сын, – не дожидаясь моего согласия, она замахала руками. – Нет. Нет, он никак не может быть твоим сыном. Счастье, что другие этого не слышат, не то тут же послали бы за жрецами. Всем говори, что он – сын кого-то другого. Красного человека, или той женщины с корабля.

Во взгляде Джейка мелькнул испуг. Упоминание о жрецах мы поняли абсолютно одинаково: от их визита ничего хорошего ждать не стоило. По-видимому, ке-анакаи не разрешалось иметь детей.

– Мисс Эбби, – предложил Джейк.

Я согласно кивнула. Она была его гувернанткой, и посему присматривала за ним большую часть времени – следовательно, островитяне легко могли поверить, что он не мой сын, а ее. (Уже и матросы порой забывали, что это не так.)

– Хорошо, – со вздохом облегчения сказала Хили-и. – Ведешь ты себя, по большей части, как надо – и одеваешься, и действуешь по-мужски. Даже волосы коротки, как у мужчины.

Рука невольно потянулась к остриженной голове, обнажившейся, когда я, очутившись в тени, под крышей дома Хили-и, отложила в сторону шляпу.

– Не хватает одного, – продолжала она. – Тебе нужна жена.

Джейк громко расхохотался. Возможно, сбрасывая накопившееся напряжение, возможно, представив себе мать в роли сурового мужа рядом со смущенно краснеющей невестой… однако пока что краснеть пришлось мне.

– Это же просто нелепо!

Веселья на лице Хили-и как не бывало.

– Ты должна вступить в брак, – сказала она. – И не с мужчиной. Иначе… даже не знаю, что они сделают.

Кеонгане… Они были уверены, будто я – вернувшийся к жизни дух с Рауаане, вернувшееся к жизни чудовище. Отправившись к Хили-и, я несколько ослабила их тревогу, однако это не означало, что всем их тревогам конец. Несмотря на тропическую жару, по спине побежали мурашки.

– Хили-и, я не могу. Ведь я не из твоего народа! Я не поклоняюсь вашим богам, не знаю ваших обычаев… Ты ожидаешь, что я проведу здесь всю оставшуюся жизнь? Или, уезжая, заберу какую-нибудь несчастную девушку с собой?

На это она только пренебрежительно фыркнула.

– Я слышала, какова твоя родина – похоже, там слишком уж холодно. Плыть с тобой туда… таких дур среди кеонгских девиц не найдется. Нет, перед отъездом вы расторгнете брак, а там, если боги разгневаются, наше дело – сторона. Пусть с этим разбирается ваш вождь.

– Какая очаровательная практичность, – ни в коей мере не очарованная, пробормотала я по-ширландски и только после этого сумела вновь заставить ошеломленный разум переключиться на кеонгский. – И все же это невозможно, Хили-и. Меня интересуют мужчины. Я не могу стать мужем женщине… э-э… в телесном смысле. Я этого просто… не умею!

Многие люди годами обвиняли меня в отсутствии стыда. Окажись они в тот день рядом, на склоне Ома-апиа – в ту же минуту поняли бы, сколь глубоко заблуждаются. Есть, есть на свете такое, на что я не могу пойти даже ради драконов.

Хили-и расхохоталась вновь. На миг во мне затеплилась надежда, что все это – не более чем грандиозный розыгрыш… но не тут-то было.

– Думаешь, я сплю с мужем? Конечно, нет!

Я едва не заметила, что в некоторых культурах это дело вполне обычное, но вовремя прикусила язык. Обсуждать сексуальные традиции и поведение всех народов на свете здесь было неуместно – ведь речь шла только о наших.

– Но справедливо ли это по отношению к девушке, кем бы она ни была? Жениться на ней, так сказать, для вида, а перед отъездом прогнать прочь… Представить себе не могу, кто на такое согласится!

– Это, – ответила Хили-и, – только потому, что ты с ней еще не знакома.

* * *

На островах вести могут распространяться очень быстро – пока рядом есть те, кто не против прыгнуть в каноэ и догрести до деревни адресата. Моя потенциальная жена явилась в наш лагерь на следующий же день.

Спутникам я о сложившейся ситуации не сказала ни слова и Джейку строго-настрого велела держать рот на замке. Любая попытка представить себе, как я объясняю все это Тому, заканчивалась полным провалом: воображение впадало в ступор. Я не оставляла надежд, что все это – некая грандиозная шутка, о коей можно будет забыть, как только она завершится, но увидев Хили-и с двумя молодыми людьми на буксире, поняла: все совершенно серьезно.

Оба, и парень, и девушка, были молоды – по всей видимости, не старше шестнадцати. Хили-и представила их, как Капо-оно и Лилуакаме с соседнего острова Лаана. Я приветствовала их на ломаном кеонгском. Но кто же этот юноша – брат «невесты», или, может, кузен? Если так, сходства между ними практически не наблюдалось.

– Лилуакаме тебе прекрасно подойдет, – сказала Хили-и, едва с формальностями было покончено. – Она будет тебе женой до отъезда.

Сбитая с толку, я утратила всякую способность к вежливости. С прямолинейностью, свойственной тому, кто вынужден изъясняться на чужом языке, коим владеет из рук вон плохо, я обратилась к девушке:

– Ты представляешь себе, что здесь происходит?

Лилуакаме робко покосилась на Капо-оно и, избегая смотреть мне в глаза, ответила:

– Ты нам очень поможешь. Понимаешь, я хочу выйти за Капо-оно замуж…

Ей пришлось повторить это дважды, прежде чем я смогла убедиться, что все понимаю правильно.

– Но как, скажи на милость, брак со мной может помочь тебе выйти за него?!

– Я еще недостоин ее, – запинаясь, объяснил Капо-оно. Очевидно, он был смущен не меньше, чем я. – Мой дядя собирается взять меня в торговое путешествие на Тоаанае, и там я разбогатею. Но до тех пор родные Лилуакаме не отдадут ее за меня.

– А пока он будет в отъезде, – добавила Лилуакаме, – боюсь, меня выдадут за другого. Есть один человек с Опаваи… конечно, акулой он не окажется, но замуж за него я не хочу. Я хочу стать женой Капо-оно.

«Акулу», по-видимому, следовало понимать, как бранный синоним скверного мужа.

– Но, если ты станешь моей женой… то окажешься в безопасности до возвращения Капо-оно?

Лилуакаме кивнула. Я едва сумела сдержать порыв спрятать лицо в ладонях.

– А знаешь ли ты, что Хили-и уверена, будто я ке-анакаи?

– Так оно и есть, – ответила Лилуакаме, словно бы подтверждая, что небо действительно голубое. – Это все знают.

Я была отнюдь не в настроении оспаривать всю концепцию в целом, но вот возможные последствия оговорить стоило.

– А это значит, что во мне живет дух какой-то бесчеловечной твари с Рауаане. И ты не боишься выйти замуж за него?

– Не боюсь, – твердо ответила Лилуакаме.

Я перевела взгляд на Капо-оно, и тот заверил нас обеих (впрочем, больше Лилуакаме, чем меня), что вовсе не против жениться на той, кто побывала замужем за одержимой духом дракона. Что до Хили-и, та все это время так и сияла, словно только что совершила настоящее чудо. Ее энтузиазм был понятен: ведь она отыскала именно ту, что подойдет для моих нужд как нельзя лучше.

Вот только «идеальной пары» это вовсе не гарантировало.

– А что скажут твои родители? – спросила я. – Мы на Кеонге гости. Я не могу рисковать разгневать кого-либо, как бы это ни помогло нам обеим.

Возможно, вы заметили, как изменилось направление моих мыслей. Поначалу я вела речь обо всех факторах, в силу коих предложение Хили-и могло стать невозможным… однако по ходу дела незаметно для самой себя перешла к препятствиям, способным помешать добиться успеха. А все – моя ненормальная практичность: возможно, договариваться о временном браке с едва знакомой женщиной и абсурд, но, если уж приходится идти на такое, мне непременно требовалось сделать все как надо!

– Я их уговорю.

Ответ Лилуакаме меня ничуть не обнадежил, однако втроем они сумели уговорить меня хотя бы познакомиться с ее родителями. Затем на меня обрушился целый шквал инструкций относительно этикета, чтоб я никому не нанесла обиды, и после этого я встретилась с родителями Лилуакаме возле той самой площади, где в день прибытия нас встретил вождь, с бутылкой принадлежавшего Тому бренди в качестве подарка и подходящими к случаю почтительными приветствиями. Все это привело к некоторому успеху: родители Лилуакаме отреагировали бурным весельем – примерно те же чувства вызвал бы у меня спаниель в цилиндре, явившийся на порог и попросивший прощения за беспокойство.

Далее выяснилось, что причина, побуждавшая их выдать Лилуакаме за жениха с Опаваи, состояла в опасениях, как бы дочь не оскандалилась, прослыв старой девой: ждать возвращения Капо-оно из торговой экспедиции Лилуакаме предстояло довольно долго. (На это она ответила пылкими уверениями, что против ожидания ничуть не возражает.)

– Но не навлечет ли на нее позора брак со мной? – спросила я, усомнившись, что жизнь в фиктивном супружестве с одержимой злым духом иноземной травести лучше славы старой девы.

Мать семейства с сомнением взглянула на Лилуакаме.

– Я бы не пожелала ей такой судьбы, – сказала она. – Но, укротив тебя, она заслужит великое множество мана.

О правильности толкования слова, переведенного как «укротив», я могу только догадываться: оно было мне незнакомо, а впоследствии я его просто забыла и не смогла проверить своих догадок. Однако общий смысл был вполне ясен. Не будучи укрощены, обузданы таким цивилизующим институтом, как брак с человеком, ке-анакаи очень опасны, и посему успех в подобном деле являл собою признак великого мужества и силы.

Похоже, все до одного взирали на наш союз благосклонно. За исключением меня самой.

Вы можете подумать, будто причиной сей несговорчивости была абсолютная нелепость того, о чем меня просили. Естественно: брачный союз, заключенный лишь ради общего удобства с тем, чтоб расторгнуть его, едва позволят обстоятельства, противоречит самой сути брака. Мало этого – брак с женщиной для меня был немыслим как в собственном обществе, так и во время пребывания в чужом. И то и другое являлось бесспорными основаниями для сомнений в разумности подобного поступка.

Однако ни одно из них не было для меня столь веским, как третье – исключительно личное. Я завидовала двум юным кеонганам, стоявшим передо мной, так же, как той супружеской паре те лен в горах Йеланя. Мой собственный муж погиб, от сына пришлось отречься, дабы островитяне не сжили нас со свету, а вот теперь мне, ради собственной безопасности и безопасности спутников, велят пройти через какую-то злую пародию на мой первый, истинный брак, да еще с едва знакомым человеком!

– Мне необходимо время на размышления, – сказала я и поспешила вернуться в лагерь.

* * *

Когда я, предварительно позаботившись о том, чтоб отойти с Томом подальше от лагеря, рассказала ему обо всем, он поспешил спрятать лицо в ладонях.

Я то смотрела на него, то смущенно отводила взгляд. Плечи его тряслись – по-видимому, от сдерживаемого смеха (возможно, истерического сорта). Наконец, не в силах более вынести молчания, я сказала:

– Я понимаю: все это крайне необычно…

– Ну нет, – глухо проговорил Том, не отнимая ладоней от лица. – Необычное – это, к примеру, броситься ради драконов со скалы. Необычное – это все, что вы проделывали до сих пор. А вот сейчас… это уже нечто большее.

– Хорошо. Я понимаю: все это – полный абсурд.

– Это уже вернее, – сказал он, опустив руки и покачав головой. – Помнится, в Эриге я подшучивал над тем, что вы привлекаете матримониальный интерес, где бы ни появились, но такого, признаюсь, вовсе не ожидал. Без этого никак не обойтись?

Вопрос, тяготивший меня все это время, мог бы сравниться тяжестью с якорем «Василиска».

– Думаю, да. Иначе островитяне решат, будто с человеческим обществом меня не связывает ничто.

Том понимающе кивнул. Неприязни, с коей относились ко мне кеонгане, не мог бы не заметить даже слепой. С тех пор, как я поднялась на гору, дабы нанести визит Хили-и, страсти несколько улеглись, но вовсе не исчезли. На меня смотрели, словно на пляшущую в воздухе искру, от которой вот-вот вспыхнет пламенем вся деревня. Я была ке-анакаи, не связанной никакими людскими законами. Сиди я смирно в своей хижине, возможно, дело и ограничилось бы всего лишь отчуждением. Однако любая попытка заняться исследованиями могла перепугать их настолько, что дело обернется кровопролитием.

В сравнении с этим фиктивный брак казался не столь уж высокой ценой.

Мысли Тома явно устремились в том же направлении.

– Пожалуй, это куда менее опасно для жизни и здоровья, чем некоторые другие ваши подвиги.

И уж точно куда менее опасно, чем оставаться в текущем положении…

– Прошу вас, вы только не рассказывайте никому, – сказала я (отнюдь не без жалобной нотки в голосе).

– Да кто мне поверит? – фыркнул в ответ Том.

Я еще раз мысленно взвесила собственный страх перед столь странным поступком и страхи островитян… Путь, коим мне предстояло пройти, был дик и нелеп за гранью вообразимого и обещал повлечь за собою множество отнюдь не радужных воспоминаний… но в конце этого пути меня ждали драконы.

– Тогда я поговорю с Хили-и, – сказала я.

Глава тринадцатая

Моя жена – Тревоги о Сухайле – Жизнь с Лилуакаме – Появление змеев – В колокол! – Подводный мир – Оборванный шланг – На поверхность


Я никогда не пыталась скрывать, что дважды в жизни была замужем.

Однако до сих пор ни разу не удосужилась упомянуть о том, что в промежутке была жената.

Свадьба оказалась простенькой церемонией, вряд ли заслуживающей даже именоваться таковой. Впрочем, оно и к лучшему: благодаря сей простоте и необычности всего действа, мне было легче отделить этот поступок от свадьбы с Джейкобом Кэмхерстом. Сын при сем не присутствовал. Нет, не потому, что не одобрял, но просто из-за того, что мы делали вид, будто он – сын Эбби. Более того – его все это скорее позабавило, нежели огорчило (дети, особенно обладающие богатым и разнообразным опытом, способны принять как норму самые странные вещи). Кроме него, обо всем знали Том, капитан и Эбби. (Подозреваю, последняя мысленно отнесла меня к женщинам того сорта, что ищут в обществе других женщин не просто дружеского общения – вывод, конечно, ложный, однако вполне закономерный.)

Несмотря на это, все мои попытки удержать происходящее в секрете от команды провалились с треском.

По зрелом рассуждении, не стоило и пробовать. Скрыть от матросов временное отречение от сына я не могла: без их поддержки обман раскрылся бы тут же. Не могло остаться незамеченным и появление Лилуакаме – ведь в качестве моей жены, сколь бы ни номинален был сей статус, островитянке надлежало вести мое хозяйство. К тому же, ее отец и брат построили для нас, а также для Джейка и Эбби, основательную хижину, что также привлекло всеобщее внимание, и вскоре в лагере уже вовсю судачили о том, что бы это могло означать. Вначале я пыталась положить слухам конец – и, естественно, чем больше усердствовала, тем вернее убеждала всех в том, что происходит нечто из ряда вон. Куда успешнее оказался подход Джейка: он принялся выдумывать обо мне небылицы – одна нелепее другой, хороня истину под грудами откровенного вздора.

Именно поэтому, дражайший читатель, россказни о моей жизни на Кеонге намного абсурднее всех прочих выдумок обо мне. Раскрывать правду «Уинфилд Курьер», не говоря о родных, я не собиралась ни при каких обстоятельствах и, в конечном счете, предпочла принять тактику Джейка, сочиняя невероятные истории о своих похождениях в личных беседах, но полностью умалчивая о них в печати. В результате кеонгские события обросли головокружительной мешаниной неправд, и, раз уж я решилась раскрыть в этом томе мемуаров одну тайну, раскрою и другую. В конце концов, вокруг меня давным-давно не возникало приличных скандалов, а между тем, привыкнув к ним, от респектабельной жизни начинаешь скучать.

С тех пор как я в борьбе со слухами обратилась к методике Джейка, тревожило меня одно – возможная реакция Сухайла.

Он в это время был занят собственными делами – нырял в неглубоких водах лагун, отделявших берега от окружающих остров рифов. Конечно же, он искал следы затопленных драконианских руин. В погоне за ними он отправился в путешествие вокруг острова, занявшее около недели – той самой, в течение коей я открыла для себя истинную природу Хили-и и неожиданно обзавелась женой. По возвращении он с головой увяз в трясине слухов, затопившей лагерь, и, естественно, обратился за объяснениями ко мне.

Ему я поведала правду – со всею возможной откровенностью. Выражение, появившееся на его лице по завершении моего рассказа, оказалось для меня полной загадкой.

– Вы полагаете, это… правильно? – спросил он.

– Насколько могу судить, вреда от этого никому нет, – ответила я. – Для Лилуакаме и Капо-оно – сплошная выгода. Я получила возможность заниматься исследованиями, не нарушая туземных обычаев. Моим собственным брачным перспективам – за полным отсутствием таковых – все это тоже ничуть не повредит.

Сказать откровенно, после гибели Джейкоба мне делали предложение трижды, но все – не из тех, над коими стоило бы задуматься хотя бы на минуту. Рассчитывать же на что-либо лучшее вдове под тридцать, отнюдь не богатой, зато успевшей снискать весьма скандальную славу, было бы просто глупо.

– Но вы ведь не верите в то, что они вам говорят?

– В «ке-анакаи»? – после разговора с Хили-и я много думала на эту тему и пришла к неожиданному заключению. – Если говорить о том, верю ли я, будто являюсь реинкарнацией некоего бесчеловечного драконоподобного существа из пуйанских мифов, то – нет, конечно же, нет. Но если понимать данный термин проще… то – да, пожалуй, я действительно одержима духом дракона.

Сухайл изумленно поднял брови.

– Я с детства без ума от драконов, – пояснила я, – а это, по их словам, и есть признак ке-анакаи. Еще подобные люди склонны нарушать общественные нормы – в частности, те, что определяют схему поведения на основании пола. Под этот признак я тоже вполне подпадаю. И… – я сделала паузу. – Знаю, это прозвучит странно, однако моя любовь к драконам, неодолимое желание постичь их… Порой из-за этого мне думается, будто я и сама – немного дракон. Где-то там, в глубине души. Конечно, никакого мистического смысла я в это не вкладываю; я – такой же человек, как и вы. Но в переносном смысле – да, можно сказать, я действительно «одержима духом дракона».

Сухайл выслушал все это молча. На лице его – как всегда в минуты раздумий – обозначились глубокие морщины.

– И вы действительно полагаете, что не являетесь ни мужчиной, ни женщиной?

На это я едва не ответила грубостью, но вовремя прикусила язык. Интеллектуальные споры с Сухайлом успели войти в привычку, и я слишком дорожила ими, чтоб навсегда отвергнуть этот обычай под влиянием минуты.

– Пока наше общество отказывается принять концепцию, позволяющую женщинам заниматься тем, чем занимаюсь я… да, до тех пор можно утверждать, что я – нечто среднее.

Это не вполне совпадало с кеонгской концепцией третьего пола, однако Сухайл кивнул – не столько соглашаясь, сколько в знак того, что я подбросила ему серьезную тему для размышлений, – и мы временно прервали этот разговор.

* * *

Боюсь, я оказалась для Лилуакаме не слишком хорошим мужем.

Отчасти потому, что вскоре начала воспринимать ее едва ли не как служанку. Находясь в поле, я привыкла заботиться о себе самостоятельно, однако более-менее приличное жилье и помощь в хозяйственных делах помимо воли заставили вспомнить домашние привычки. Но, думаю, главную роль в переходе к этакому образу мыслей сыграли не внешние обстоятельства, а мои собственные треволнения. Мне просто легче было видеть в ней не супругу, а служанку: последнее не требовало духовной близости.

К счастью, не требовалась она и Лилуакаме. До тех пор, пока я относилась к ней с уважением – а уж за этим я следила со всем возможным тщанием, – о большем она и не помышляла и, судя по всему, была только рада возможности довести до совершенства свои хозяйственные навыки в преддверии грядущего брака с Капо-оно. В общем и целом, она была очень хорошей женой. Благодаря усилиям ее родственников-мужчин, наш ветхий шалаш вскоре заменила настоящая хижина с полом из плоских камней, с дверями и окнами, устроенными по всем правилам – так, чтобы внутрь беспрепятственно проникал освежающий ветерок. Вознамерься я поселиться здесь навсегда, Лилуакаме разбила бы и огород, но за отсутствием такой надобности она трудилась на огороде родственников Хили-и, принося домой бананы, сладкий картофель, кокосы, плоды хлебного дерева, а также клубни таро с полей, возделываемых мужчинами.

Единственным домашним делом, возложенным – по крайней мере отчасти – на меня, оказалось приготовление пищи. Как я уже говорила, на Кеонге кулинария – епархия мужчин. Кое-что готовят и женщины, но именно мужчинам надлежит присматривать за вырытыми в земле очагами, на коих приготовляются самые существенные блюда. И вот теперь я, будучи ке-анакаи, живущей как мужчина, к немалому своему огорчению обнаружила, что это – моя обязанность. Конечно, от меня, как и от Хили-и, никто не ожидал исполнения всех обязанностей, присущих моему мнимому полу… но, кроме меня, в хозяйстве всех этих блюд готовить было некому. Джейк уже достиг возраста, в коем ему полагалось бы покинуть нас и поселиться среди неженатых юношей, однако он не прошел подобающих ритуалов посвящения и потому все еще принадлежал к миру женщин (то есть, на практике, к миру Эбби).

В странности моего положения имелось по крайней мере одно бытовое удобство: как ке-анакаи, я могла садиться за стол с кем угодно, не нарушая тапу. Таким образом, я получила возможность завтракать, обедать и ужинать хоть с сыном, хоть с Томом, хоть с Экинитосом (когда ремонт корабля пошел своим чередом, и настроение его изменилось к лучшему) – за исключением, конечно же, тех дней, когда занималась исследованиями вдали от дома.

К исследованиям мне не терпелось приступить не только из-за естественных наклонностей характера: научная работа позволяла избегать многих семейно-бытовых неловкостей. Втроем с Томом и Хили-и мы задумали поход на вершину Ома-апиа: согласно ее заверениям, там можно было наблюдать ящериц-огневок сколько душа пожелает.

Такие перспективы привели меня в восторг. Однако прежде мне нужно было уделить время некоторым другим материям – в море.

* * *

Новый шторм назревал прямо на глазах. Вода поднялась настолько, что Экинитос с мистером Долином могли бы, наконец, спустить «Василиск» на воду, но для того, чтобы корабль смог всплыть, из его брюха следовало удалить некую очень и очень немалую тяжесть.

– Надо было сразу вышвырнуть эту треклятую штуку за борт! – прорычал Экинитос, обернувшись к Сухайлу. – Во время шторма из-за этой железяки нас постоянно кренило набок.

Сухайл виновато развел руками.

– Находясь в воде, колокол ничуть не пострадает, если вы будете так любезны не швырять его. Пожалуй, его можно опустить на рифы при помощи шлюпочного выстрела, а по окончании ремонта снова поднять на борт.

Перспектива подъема колокола обратно на борт не вызвала у Экинитоса ни малейшего энтузиазма.

– Водолазный колокол может принести мне немалую пользу, – вмешалась я. – У нас есть план воспользоваться им для наблюдений за морскими змеями.

(Не говоря уж о собственных исследовательских планах Сухайла, до коих Экинитосу не было никаких забот.)

– Вам не удастся воспользоваться им, – возразил капитан. – Такой тяжести не поднять даже местным катамаранам.

Меня охватило разочарование. Мне так хотелось понаблюдать за морскими змеями вблизи… Но тут Сухайл сказал:

– За внешними рифами руин быть не может, и там мне колокол ни к чему. Но миссис Кэмхерст могла бы воспользоваться им для наблюдений за змеями, пока корабль не снят с рифов.

– Ой, а можно?! – воскликнула я так, словно мне вновь было семь, но тут же устыдилась. – Хотя это как-то несправедливо. Использовать ваше оборудование для своих исследований, тогда как вам от этого никакой пользы…

Но Сухайл лишь отмахнулся.

– Если это окажется полезным для вас, прошу не стесняться. Среди островитян есть те, чья работа – следить за появлением змеев, чтоб рыбаки не попали в беду. Мы можем обратиться к ним.

Означенные островитяне оказались гурьбой мальчишек, достаточно взрослых, чтобы садиться за стол с мужчинами, но слишком маленьких для мужской работы. Они охотно поведали мне, что змеи появляются за рифами чуть ли не каждый день, и показали барабан, в который им надлежало бить, дабы оповестить всех вокруг о появлении на поверхности характерных чешуйчатых колец. Глаза их так и горели от восторга.

– Будешь кататься на змее? – спросили они Сухайла.

– Кататься?! – воскликнула я.

– Ну да! – с энтузиазмом подтвердил один из них.

Энтузиазм его был столь велик, что я не сумела понять продолжения: обрушившаяся на меня лавина слов тут же смяла и погребла под собой все мои скромные познания в местном языке.

– Он говорит, так делают воины, – медленно (и явно вовсе не из-за лингвистических затруднений) пояснил Сухайл. – Дожидаются предупреждения о появлении змеев, выходят на каноэ за кольцо рифов и ныряют в воду. Когда змей приближается, хватаются за…

Тут он запнулся и указал на собственную бровь.

– За усики над глазами, – поняла я. – Они, по всей видимости, очень чувствительны; мы полагаем, что с их помощью змеи воспринимают колебания воды.

– Интересно… Да, за усики. Он говорит, что это не позволяет змею мотнуть головой и сбросить седока. Такой подвиг – свидетельство великой мана. Чем дольше воин продержится верхом на змее, тем больше ему славы.

Я не забыла, при каких обстоятельствах впервые увидела Сухайла в Намикитлане.

– И вы хотите попробовать.

Ответом мне была широкая улыбка.

– Вы можете представить себе такую поездку?

– Только не для меня, – твердо сказала я.

К тому времени я начала находить удовольствие в плавании. Как приятно было начинать день с купания в укромной бухточке, вдали от матросских глаз! (Купания в одежде, должна заметить. Конечно, туземцы плавали нагишом, но я – нет. И даже Сухайл, ныряя, оставался в набедренной повязке.) Однако несколько дней упражнений не сделали из меня чемпионку в плавании. Для меня подобное предприятие было бы чистым сумасбродством.

«Таким же сумасбродством, как прыжок в водопад», – шепнул голосок в голове.

– Но пробовать прямо сейчас я не стану, – заверил меня Сухайл. – Если меня съедят, некому будет помочь вам управиться с водолазным колоколом. К тому же разозленный змей может причинить «Василиску» новые повреждения.

– Да уж, – рассмеялась я. – Уж тут Экинитос поднял бы со дна моря ваш дух, дабы излить на него всю накопившуюся желчь!

* * *

Нам посчастливилось. Вскоре после возникновения этой идеи, но до освобождения «Василиска» из каменного плена, у самых рифов был замечен морской змей. Едва заслышав бой барабанов, мы бросились к берегу. Столкнув на воду корабельную шлюпку и два кеонгских каноэ, я, Сухайл, Том и Хили-и в сопровождении пестрой компании островитян и матросов устремились к кораблю. Островитяне остались ждать в отдалении, а остальные поднялись на борт, где ждал наготове водолазный колокол.

С первыми приготовлениями Сухайл покончил еще до того, как шторм пригнал «Василиск» к Кеонге. К основанию колокола приварили металлическую пластину с люком из нескольких слоев толстой промасленной кожи.

– Высокого давления, конечно, не выдержит, – сказал мне Сухайл. – Резина была бы лучше. Но нам так уж глубоко и не требуется.

Под рифами, на которые выбросило «Василиск», на глубине не более десяти метров, где давление было вполне приемлемым, имелась относительно ровная площадка, способная (как мы надеялись) послужить надежным основанием для колокола. В обычных условиях водолазный колокол висел бы в воде, позволяя Сухайлу выплывать наружу через отверстие снизу, но в данный момент любые колебания колокола – например, от толчка морского змея – угрожали бы нарушить шаткое равновесие пострадавшего судна. Даже подготовка к спуску колокола потребовала тщательных физических расчетов: прежде всего следовало убедиться, что «Василиск» не перевернется.

Должна признать, при виде колокола, ожидавшего нас на палубе, я призадумалась. Колокол лежал на боку, обложенный мешками с песком, удерживавшими его на месте, и люк в его днище с виду казался совсем крохотным. (Нет, я никогда не страдала клаустрофобией, но сомневаюсь, что кто-либо из читателей воспринял бы перспективу влезть в тесную стальную оболочку и погрузиться в ней в морскую пучину без малейших колебаний.) Однако опасения опасениями, а мешкать было нельзя: как знать, надолго ли задержится змей?

Между тем Сухайл отдал Тому и матросам у воздушной помпы последние указания. От их работы зависело все: без «пуповины» шланга и механизма на другом ее конце мы с Сухайлом задохнулись бы в считаные минуты. Я, в свою очередь, обратилась за указаниями к Хили-и:

– Нет ли каких-нибудь тапу, о которых мне стоит помнить? Сухайл ведь не одержим духом дракона.

– Просто не разозлите их, – ответила Хили-и.

С сим ободряющим напутствием я влезла в колокол. Минуту спустя Сухайл присоединился ко мне и затворил за собой люк. После этого места для передвижений внутри почти не осталось: колокол едва превосходил высотой рост среднего мужчины, но по периметру был оборудован скамьей, на которую ныряльщик мог бы присесть, если бы колокол находился в обычном вертикальном положении. Мы ухватились за эту скамью покрепче, и матросы взялись за тали, поднимая нас кверху. Колокол с грохотом встал на палубу. Только бы палуба не проломилась…

Палуба выдержала. Сквозь оба оконца внутрь проникал солнечный свет, но его было слишком мало.

– Вам вовсе не нужно этого делать, – сказал Сухайл, пристально наблюдавший за мной.

– Это должно стать моей посмертной эпитафией, – откликнулась я, сумев выдавить из себя улыбку. – «Не нужно ей было этого делать!».

Мои слова заглушил громкий скрип канатов. Поднятый в воздух, колокол покачнулся и повис над водой.

Я ожидала, что, погружаясь под воду, колокол всколыхнется, однако морские волны не смогли совладать с его тяжестью. Снаружи послышался плеск, сталь под ладонями сделалась заметно холоднее, и в следующую секунду внутри стало темно. Мы оказались под водой.

Сама того не сознавая, я задержала дыхание.

– Дышите, – с улыбкой сказал Сухайл.

Я улыбнулась ему в ответ и перевела дух. Вне всяких сомнений, выглядела я весьма испуганной: границы между возбуждением и страхом почти неощутимы.

Однажды я уже видела подводный мир – в тот самый день, когда мы с Джейком купались в компании драконовых черепах. Но как же странно было видеть все то же самое за стеклом, оставаясь совершенно сухой! Косые лучи солнечного света слегка колебались в такт колебаниям волн наверху. Опустив взгляд, Сухайл удовлетворенно крякнул: в люк не просочилось ни капли.

Когда колокол достиг дна, Сухайл поднялся и с силой потопал ногами по полу. Убедившись в надежности нашей позиции, он кивнул мне, и я придвинулась к иллюминатору.

Мы опустились туда, куда и хотел Сухайл – на твердый и относительно ровный выступ, с которого открывался вид в глубину. С одной стороны, совсем близко, виднелся риф, едва не погубивший «Василиск». Разноцветные кораллы бесславно меркли рядом с пестрыми стайками шнырявших меж ними рыб. Одними этими рыбами я могла бы любоваться целый час кряду, хоть никогда прежде не питала к ним интереса – столь завораживающей была их красота.

Однако времени на это не было, и посему я поспешила ко второму иллюминатору, обращенному к океану. Здесь риф уступал место куда более расплывчатому ландшафту. Взгляд заметался из стороны в сторону, привыкая к искаженному виду. Оценив размеры и расстояния, я приготовилась записывать все, что удастся узнать о морских змеях.

Змей не заставил себя ждать. И даже не один: в некотором отдалении показались еще несколько. Вопрос был лишь в том, подойдут ли они ближе?

– Вода здесь просто превосходной чистоты, – изумился Сухайл за спиной. – Чаще всего на таком расстоянии не разобрать ничего, кроме темных пятен в тумане.

Упершийся в стекло нос дал понять, что я инстинктивно подалась вперед, стремясь уменьшить дистанцию.

– Вот бы они подошли ближе, – сказала я, и тут же крякнула от досады: дыхание затуманило иллюминатор.

Я быстро протерла стекло рукавом и прежде, чем заговорить вновь, не забыла отвернуться.

– Несомненно, они меньше того, которого я наблюдала на севере – как минимум вдвое. Однако не детеныши: с виду выглядят вполне сформировавшимися.

К моему удовольствию, Сухайл промолчал. Он обладал особым даром отличать беседу от размышлений вслух и понимал, что перебивать последние ни к чему. Один из змеев, точно дразня меня, подплыл поближе, и я принялась отмечать его характеристики:

– Полный набор лицевых усиков – возможно, признак юного возраста, возможно – видовое отличие. Хвостовых плавников не наблюдается. Могу различить перья передних плавников – в количестве четырех. Давай же, дорогой, повернись сюда, покажи мордочку…

Не знаю, сколь долго я стояла у иллюминатора, разговаривая сама с собой и с морским змеем, будто повредившись в уме. Наконец змей отплыл в сторону, и я обернулась. Сухайл стоял одной ногой на скамье, склонившись к блокноту на колене, и что-то быстро писал в полумраке. Подняв на меня взгляд, он показал блокнот мне. Он записал все, что я наговорила!

– О, благодарю вас, – сказала я. – Память у меня хорошая, но…

Внезапно в колоколе потемнело. Я развернулась к иллюминатору – и едва успела увидеть длинное чешуйчатое тело, мелькнувшее за стеклом. В следующий же миг я вновь приникла к иллюминатору, но было поздно. Змей уплывал прочь. Я чуть не взвыла от досады.

– Еще один! И этот заметно крупнее!

Изогнув шею, я устремила взгляд наверх – туда, где кружил змей.

– Если бы только взглянуть поближе на его чешую…

Змей словно услышал меня. Изогнувшись дугой, он снова устремился вниз, стрелой пронесся мимо и хлестнул хвостом по стенке колокола. Колокол зазвенел, словно настоящий.

Я ухватилась за стенку – больше от испуга, чем по необходимости. Колокол был очень тяжел и от шлепка еле дрогнул, однако Сухайл, стоявший одной ногой на скамье, потерял равновесие и чуть не упал прямо на меня.

– Пожалуй, лучше бы вам впредь подобного не желать, – тихо сказал он, встретившись со мной взглядом.

Колокол зазвенел вновь.

– О боже! – ахнула я, чувствуя нарастающую тревогу. – Он… он ведь не сможет разбить колокол? Или выбить иллюминатор?

– Нет, этого он не сможет, – ответил ахиат, с внезапным беспокойством взглянув вверх.

Мое сердце забилось с удвоенной силой.

– Что вы хотите сказать? Что еще он может…

Увидев, куда устремлен его взгляд, я тут же поняла, в чем дело.

В вершине колокола имелось небольшое отверстие, к которому был подсоединен воздушный шланг, исключительно прочный сам по себе, да к тому же пропущенный сквозь звенья цепи. Безусловно, всего этого было достаточно, чтобы он выдержал!

Я вновь повернулась к иллюминатору, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи – и как раз вовремя.

Змей развернулся и вновь приближался к нам. Вот он широко раскрыл пасть, по его телу прокатилась волна странной дрожи…

– По-моему, – едва успела вымолвить я, – он набирает воду, и сейчас…

И тут змей выпустил в нас струю воды.

На сей раз колокол не просто зазвенел. Он угрожающе качнулся назад, подняв со дна облако мути. Меня отшвырнуло к дальней стенке. Скамья ударила сзади под колени.

Ища убежища в науке, я мысленно взяла на заметку, что нужно еще раз обсудить строение их брюшной мускулатуры с Томом, анатомировавшим морского змея, убитого нами в арктических широтах.

– Водяная струя, – сказала я. – Но ведь колокол невероятно тяжел! Как же ему…

Что произошло далее, я вам поведать не могу: я больше не смотрела в иллюминатор – да и тот, откровенно говоря, широкого обзора не обеспечивал. Возможно, на помощь товарищу вернулся первый змей, а может, эта струя была только пробной, и на сей раз второй, более крупный змей ударил по нам водой в полную силу. Знаю одно: дно колокола ушло из-под ног, и вся конструкция рухнула набок. Меня отбросило на скамью, я столкнулась с Сухайлом, взвизгнула, и в колокол со всех сторон брызнули струи воды.

Сухайл поднялся первым. Прежде, чем я успела разобраться, где верх, а где низ, он сорвал с себя рубашку и заткнул ею отверстие для шланга – то самое, сквозь которое внутрь еще минуту назад поступал воздух, а теперь, несмотря на все его усилия, хлестала вода.

Колокол лежал на боку, воздушный шланг вместе с цепью был оборван… еще немного – и нам не миновать смерти.

Оскальзываясь в скопившейся под ногами воде, я сумела подняться и принялась помогать Сухайлу затыкать тряпкой течь. Взглянув в его глаза, я обнаружила в них тот же страх, что и в собственном сердце.

– Там, наверху, все знают, – сказала я.

В самом деле, не могли же Том с остальными не заметить, что колокол сорван с цепи!

– Им не добраться до нас вовремя, – отвечал Сухайл.

Мой разум уже выполнил те же расчеты. Возможно, если кто-либо нырнет немедля… но что в этом толку? Им не починить цепь и не поднять нас наверх прежде, чем у нас кончится воздух.

Мы разом взглянули в сторону люка, сквозь который проникли внутрь, и я, как ни странно, благословила змея за то, что он не просто оборвал цепь, но и опрокинул колокол. Если бы не это, мы были бы обречены – ведь наш импровизированный люк, находившийся в основании колокола, был бы накрепко прижат к песку. Теперь же он мог послужить нам той самой пресловутой соломинкой…

Тихий голос Сухайла едва не дрожал от напряжения:

– Придется впустить воду внутрь, а затем, как только давление уравняется, покинуть колокол.

– И надеяться, что успеем вовремя всплыть на поверхность, – добавила я.

На миг мы оба замолчали. Тишину нарушал лишь плеск льющейся внутрь воды.

Нет, в этот миг я даже не вспомнила о Джейке. Все, утверждающие, будто в столь критический момент вспоминали о тех, кого любят, либо бессовестно лгут, либо вылеплены из какого-то совершенно другого теста. Что до меня, все мои мысли были заняты подсчетом шансов остаться в живых. Мы находились на глубине чуть меньше десяти метров, а плавала я небыстро. Между тем, змей все еще был рядом и вполне мог броситься на нас, как только мы выберемся наружу.

Однако остаться внутри означало бы верную гибель.

– Поднимаясь наверх, выдыхайте, – сказал Сухайл, очевидно, пришедший к тому же самому умозаключению. – Иначе воздух разорвет легкие.

Сама я не подумала об этом и послушно кивнула.

– Готовы? – спросил он.

Больше всего на свете мне хотелось ответить: «Конечно, нет». Но промедление не принесло бы никакой пользы, и я ответила:

– Да.

Сухайл бросил рубашку под ноги. Струя воды, хлынувшая из отверстия гораздо сильнее прежнего, окатила меня с головы до ног. Вода прибывала на глазах. Сухайл нырнул к люку и, не тратя времени зря, рванул запор.

К моему ужасу, крышка не поддалась. Открывалась она наружу, чтобы давление воды удерживало ее закрытой, и теперь это обстоятельство работало против нас. Тогда Сухайл ударил в крышку обеими ногами. Ворвавшаяся внутрь вода начала быстро заполнять колокол. Начался настоящий потоп.

Я поспешила набрать в легкие воздуха – столько, сколько смогла. Боль в груди напомнила о том, что Сухайл говорил о давлении, но в эту минуту мне требовался кислород – и чем больше, тем лучше.

Вода наполнила колокол почти доверху. К этому времени Сухайл успел распахнуть крышку люка настежь и ловко, точно угорь, выскользнул наружу. Одолевая встречный поток воды, я устремилась за ним и обнаружила, что он ждет меня. Ухватив меня за запястье, он помог мне выбраться, не выпуская моей руки, оттолкнулся ногами от морского дна, и мы поплыли наверх.

По пути вниз десять метров не казались такой уж большой глубиной: прозрачная вода значительно уменьшает, скрадывает расстояния. Теперь же, в отчаянном, безумном рывке наверх, эти десять метров казались десятью километрами. Мы поднимались так медленно – ах, как медленно! Только растущее давление в легких и подсказывало, что мы все же куда-то движемся. Я выпускала воздух понемногу, короткими резкими выдохами, стараясь сохранить как можно больше, однако вскоре тело во весь голос потребовало кислорода. Сухайл, гораздо лучший пловец, тянул, и тянул, и тянул меня за собой…

Однако не оглядеться я не могла. Ближайший из змеев успел подняться на поверхность и раздраженно хлестал хвостом, но в нашу сторону даже не смотрел. В некотором отдалении от темной громады «Василиска» виднелось дно каноэ. По-видимому, кеонгане пытались что-то предпринять, но что? Раздумывать об этом было некогда: мне нужно было поскорее всплыть наверх.

Легкие жгло огнем, и я уже не в силах была понять, отчего – то ли от внутреннего давления, то ли из-за нехватки воздуха, а до поверхности было еще так далеко… Я вновь попыталась выдохнуть, но воздуха в груди не осталось ни капли. Диафрагма судорожно дернулась в попытке сделать вдох, и только крепко стиснутые челюсти помешали мне глотнуть морской воды. Охваченная паникой, я забарахталась, забилась, но пальцы Сухайла стиснули запястье, будто стальные клещи.

Тут челюсти мои против моей собственной воли разомкнулись, и в легкие хлынула вода…

Глава четырнадцатая

Возвращение к жизни – «Амовали» – Планы подъема на гору – Лавовая трубка – Статуи вокруг кратера – Безжизненная земля – Ящерицы-огневки – Незримая опасность – Снова на волосок от гибели


Я пришла в чувство на палубе «Василиска». Казалось, с кашлем на доски изо рта выплескивается добрая половина Немирного моря. Легкие разрывались между настоятельной необходимостью вдохнуть воздуха – прекрасного животворящего воздуха – и не менее настоятельной надобностью извергнуть остатки воды. Конфликт противоположных импульсов терзал меня целую вечность, но вот, наконец, дыхательные пути прочистились, и я вновь обрела способность дышать.

После этого я долго лежала без движения, свернувшись калачиком на боку и рассеянно вслушиваясь в голоса вокруг. Один из них принадлежал Тому, что совершенно нехарактерно для него, бормотавшему благодарственную молитву (ничто не пробуждает религиозные чувства эффективнее, чем вид товарища на пороге гибели). Прочие голоса принадлежали матросам и островитянам. Одни отдавали команды, другие о чем-то спорили, но сути их споров я в тот момент уловить не могла.

Не слышно было лишь одного голоса – голоса Сухайла.

Едва осознав это, я перекатилась на другой бок и попыталась сесть, но наткнулась на чье-то колено и пала жертвой нового приступа кашля. Когда же кашель, в конце концов, унялся, я обнаружила, что колено принадлежит Сухайлу, с безмолвным облегчением взирающему на меня сверху вниз.

– Ох, слава богу, вы живы, – сказала я.

– Это следовало сказать мне, – с негромким, усталым смехом возразил он. – Ведь это вы едва не утонули.

Я вспомнила руку на запястье, волокущую меня наверх, к жизни.

– Думаю, за спасение моей жизни благодарить следует вас.

Цвет лица Сухайла разом улучшился. До этого он был болезненно бледен, насколько это вообще возможно для смуглого ахиата, но теперь его лицо приобрело куда более здоровый оттенок, и я поняла, что он покраснел.

– Боюсь, мне снова придется просить о прощении, – сказал он, отодвинувшись так, чтобы больше не касаться меня коленом.

Только тут я заметила, что он стоит на коленях почти вплотную ко мне. Между тем Том сидел на корточках в полушаге, а несколько окруживших нас матросов и вовсе стояли во весь рост… А ведь я слышала, как возвращают к жизни тех, кто едва не захлебнулся, хоть и никогда не видела этого собственными глазами!

Должно быть, я и сама покраснела до корней волос. Насквозь промокшая, я лежала посреди палубы, растянувшись во весь рост, не прикрытая ничем – даже одеялом. Очевидно, когда Сухайл взялся приводить меня в чувство, на это не оказалось времени. Кудри его промокли насквозь, влажные пряди прилипли к щекам, как осьминожьи щупальца… Он смотрел и смотрел на меня – и, судя по выражению лица, прекрасно понимал, что должен отвести взгляд, но никак не мог заставить себя сделать это.

Понимаю, сие признание отнюдь не пойдет на пользу моей репутации, однако я смотрела на него точно таким же образом. Мы только что пережили нечто ужасное, а те, кому доводилось испытать то же, знают, как это обостряет чувства, сколь ярко и наглядно демонстрирует мимолетность жизни. Вдобавок, я была еще не так уж стара, а Сухайл – по пояс обнажен, и это обстоятельство на миг вытеснило из головы все прочие мысли.

Из ступора нас вывел Том, за что я благодарна ему до гроба. Он привстал с корточек, чтобы помочь мне подняться, и Сухайл отодвинулся, освобождая ему место. Судите сами, как сильно повлияла на меня близость смерти: мне едва не сделалось неловко за свой вид и перед Томом – перед Томом, видевшим меня голой и облепленной илом, когда я пала жертвой желтой лихорадки в Мулине!

Спасаясь от смущения, я, как обычно, нашла прибежище в работе.

– Что произошло? – спросила я, едва утвердившись на ногах и оправившись от нового приступа кашля. – Знаем ли мы, что заставило змея напасть?

– У меня есть мысль, – сказала Хили-и, стоявшая у борта и о чем-то перекликавшаяся с гребцами в каноэ.

От обычного веселья на ее лице не осталось и следа. Она поманила меня к себе и, склонившись к моему уху, прошептала:

– По-моему, это была амовали.

Я только покачала головой: слово было незнакомым. Хили-и досадливо вздохнула, развернулась так, чтобы никто не смог увидеть ее жеста и описала пальцем в воздухе дугу, изображавшую округлившийся живот.

Беременная самка?! Все мысли о только что пережитом, и даже о моем виде, разом вылетели из головы. Я перегнулась через борт, будто могла бы разглядеть животное в воде, но змея, конечно же, и след простыл. Какой шанс… возможно, неповторимый шанс осмотреть беременную самку морского змея вблизи – и он упущен!

– А что делали те, другие? – спросила я, вспомнив об увиденном по пути на поверхность.

– Ездок, – ответила Хили-и, указав на обнаженного островитянина, вынырнувшего из воды и забиравшегося в каноэ. Я поспешила отвести взгляд. – Как только змей поднялся на поверхность, он прыгнул в воду, оседлал его и заставил отвлечься от вас.

Я была безмерно благодарна смельчаку, и не преминула сказать ему об этом, как только он оделся. Очевидно, о риске, коему подвергся ради нас, островитянин ничуть не сожалел: друзья наперебой восхваляли его смекалку и мужество и говорили, что сегодняшний подвиг вознес его мана на невообразимую высоту. Конечно, я, в отличие от них, не придавала сему понятию никакого мистического значения, но в целом была с ними вполне согласна: человек, совершивший такое, действительно заслуживал уважения.

С дальнейшими расспросами о змее пришлось повременить до тех пор, пока я не вернулась в лагерь и не смогла поговорить с Хили-и без лишних ушей. Мы с нею, Томом и Сухайлом погрузились в каноэ, а матросы остались на «Василиске» – готовить судно к буксировке на берег. Колокол, конечно же, пришлось оставить на внешнем склоне рифа с тем, чтобы поднять со дна, когда «Василиск» вновь будет пригоден к плаванию.

К тому времени, как мы добрались до острова, у меня начался сильный озноб. Несмотря на приятный, теплый островной климат, я никак не могла согреться. Трясло так, что дух не получалось перевести. Прекрасно знакомая с этими симптомами (опасность утонуть угрожает кеонганам каждый день), Лилуакаме укутала меня теплыми одеялами из лубяной ткани и усадила к костру во дворе нашей хижины. Тут-то мне, наконец, и представилась возможность поговорить с Хили-и.

– Всегда ли самки морских змеев вот так нападают на чужих во время беременности? – первым делом спросила я.

Высвобождаться из теплых одеял настолько, чтоб можно было писать, мне очень не хотелось. К тому же, я не знала, как она к этому отнесется. В те дни кеонгане относились к письменности крайне недоверчиво: туземцам, твердо верящим в силу слов, очень не нравилось оставлять их вместе с заключенными в них знаниями там, где ими может воспользоваться любой. Но запоминать рассказы, чтобы записать их позже, я давно привыкла.

В ответ Хили-и рассудительно хмыкнула.

– А ты бы что делала на их месте?

Я поплотнее укуталась в одеяла и велела себе сосредоточиться.

– А размножаются они только в определенное время года? Ведь если подобное может случиться когда угодно, для твоего народа это очень опасно.

Хили-и пожала плечами.

– Не знаю, что они делают, когда их здесь нет. Может, размножаются и в другое время. Нам известно одно: когда змеи рядом, в море опасно.

Усталая и измученная, я не сразу поняла, что это означает.

– Ты хочешь сказать, что… змеи не всегда держатся в этих местах?

– Конечно, не всегда, – подтвердила Хили-и. – Они следуют за течениями и штормами.

Миграция! Не зная подходящего кеонгского слова, пришлось заменить его неуклюжими объяснениями из двух, а то и трех десятков других, но, едва поняв, о чем речь, Хили-и кивнула.

– Да, как некоторые птицы. Приходят и уходят.

– Добираются ли они до холодных морей? – спросила я.

Другого термина для арктических широт в моем словаре не нашлось. Это потребовало новых объяснений, и на сей раз дело пошло вовсе не так гладко: Хили-и никогда в жизни не видела ни одной льдинки, не говоря уж о регионах, где само море покрыто льдами от горизонта до горизонта. На вершине Алуко-о, высочайшей горы архипелага, порой появляется снег, но и его Хили-и видела только издали. Подумав, она усомнилась, что змеи уходят так далеко, но, учитывая ее незнакомство с миром, лежащим за пределами родных островов, слишком полагаться на эти сомнения не стоило.

Разочаровавшись в данном направлении расспросов, я решила вернуться к теме размножения.

– Где они откладывают яйца? – спросила я.

Хили-и покачала головой и подняла ладони, словно бы защищаясь от этакого вопроса.

– На Рауаане. Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Нам с тобой там не миновать смерти.

Я не забыла ее рассказа о великом герое Ло-аламаоири, обратившем всех накаи в камень. Если уж этого острова боялись даже простые кеонгане, то нам, в ком возродились к жизни духи накаи, возвращаться туда тем более не стоило.

Конечно, соблазн был велик. Вряд ли хоть кто-нибудь из читателей всерьез ожидал бы от меня иного. Размножение – важнейшая часть существования любого вида, а о размножении большинства разновидностей драконов мы знали до обидного мало. Однако мне уже доводилось иметь дело с реакцией местных жителей на то, что я по незнанию забрела в места, почитавшиеся проклятыми. Нет, повторения того, что случилось в Выштране, я не ожидала, но искушать судьбу все же не хотелось. Островитяне вполне могли счесть, что влияния Лилуакаме недостаточно, чтобы удерживать мой драконий дух в узде.

Кроме того, в Немирном море имелось множество других островов. Не могли же все змеи в океане размножаться на одном-единственном запретном клочке суши – или, что вероятнее, в его прибрежных водах (свидетельствами тому, что морские змеи выходят на берег, мы не располагали, хотя дышать воздухом они могли). Таким образом, я вполне могла отправиться на поиски других мест их размножения, как только «Василиск» вновь выйдет в море.

Тем не менее это не означало, что любопытство мое угомонится и оставит меня в покое.

– Ты можешь показать мне, который из островов – Рауаане? – спросила я. – Если, конечно, тапу не запрещают нам даже смотреть в его сторону.

Сия перспектива Хили-и ничуть не обрадовала, однако она кивнула.

– Завтра пойдем на Ома-апиа. Оттуда ты сможешь увидеть, где рождена твоя душа.

* * *

Ремонт «Василиска» начался едва ли не в ту же минуту, как он достиг берега. При помощи канатов корабль накренили на правый борт, и я смогла явственно разглядеть рваную дыру в деревянной обшивке. Устрашающее зрелище: окажись удар немного сильнее, и мы могли бы остаться вовсе без судна. Несомненно, некоторым – опытным пловцам, наподобие Сухайла, но отнюдь не всем – удалось бы добраться до берега… и застрять на Кеонге надолго, если не навсегда.

Впрочем, пребывание на Кеонге и без того обещало затянуться. Для ремонта был нужен подходящий лес. Вот тут-то и подняли головы местные тапу: во-первых, нам было запрещено рубить деревья на землях, принадлежащих вождю, а во-вторых, деревья некоторых пород вообще запрещалось рубить в это время года. Все это очень напоминало сочетание земельного права с бережным отношением к природным ресурсам, однако Экинитос был просто вне себя от досады, а я – в той же мере рада поводу на день-другой убраться от него подальше.

Я пригласила Джейка пойти с нами, и ничуть не удивилась тому, что он предпочел остаться поближе к морю.

– Тут одни ребята собираются научить меня се-эгалу, – сообщил он, прыгая от восторга.

При виде этакого энтузиазма я невольно рассмеялась.

– А что означает это «се-эгалу» по-ширландски?

– У нас такого слова нет. Се-эгалу значит: берешь с собой в море доску, встаешь на нее и скользишь по волнам к берегу.

Подобное мы уже видели у берегов Оло-эа, незадолго до того, как шторм занес нас на Кеонгу, но этого названия я прежде не слышала (в наши дни ширландцы называют сей спорт «серфингом»). Не знала я в то время и того, что на Кеонге это считается развлечением аристократии, а упомянутые ребята были сыном и племянником местного вождя. Таким образом, приглашение присоединиться к ним являлось знаком немалого уважения к сыну – особенно если учесть, что его считали сыном Эбби, а не моим.

Что касается Сухайла, он был таким же целеустремленным, как и Джейк, и совершенно не интересовался тем, что находилось вне сферы его деятельности.

– Если там обнаружатся руины, сообщите о них мне, – сказал он. – Но, по-моему, это маловероятно. В этой части света дракониане не строились на вершинах гор: слишком велик риск извержений и землетрясений.

– Спасибо за напоминание, – сухо ответила я.

По сравнению с Алуко-о, считающимся самым юным из Кеонгских островов, вулкан Ома-апиа не отличался особой активностью, однако отнюдь не ленился время от времени плеваться газами из фумарол и даже струйками лавы. В пути нам следовало смотреть в оба.

Таким образом, в поход отправились только трое – я, Хили-и и Том, наконец-то восстановивший силы.

– Как же я рад снова выйти в поле! – сказал он.

С годами его ниддийский акцент почти исчез, но в тот момент вернулся во всей красе, как доказательство искренности его чувств.

Оставалось надеяться, что он действительно способен выдержать поход. Вершина находилась всего милях в пятнадцати в сторону центра острова, но очень уж грозно возвышалась над побережьем, а заросли на склонах скрывали под собою весьма коварный рельеф. По словам Хили-и, поход должен был занять самое меньшее дней пять или шесть.

Начало пути оказалось сущим удовольствием. На Кеонге обитает невероятное множество ярких тропических птиц, и я уже заказала местным птицеловам с десяток образцов разных видов, но самые роскошные из них предназначались только для вождей и короля. Среди обилия местных насекомых нет ни москитов, ни прочих зловредных кровососов, а ядовитые змеи здесь вовсе неизвестны. В сравнении с Зеленым Адом Мулина Кеонга воистину казалась Садами Рая.

Но вскоре подъем сделался круче, и я начала задыхаться. После подводных злоключений я чувствовала себя так, словно оправляюсь от простуды. Я то и дело кашляла, привлекая к себе встревоженные взгляды Тома, и очень обрадовалась, когда Хили-и остановилась и обернулась к нам.

– Совсем забыла спросить, – сказала она. – Места, где темно и тесно, тебя не тревожат?

Вопрос был адресован Тому: днем раньше я на глазах Хили-и спокойно вползла в тесный стальной колокол, позволив Сухайлу закрыть за собой люк, и мой ответ был ей известен. Во взгляде Тома отразилось недоумение, и он отрицательно покачал головой. Хили-и широко улыбнулась.

– Хорошо. Тогда идите за мной.

Мы с Томом озадаченно переглянулись, но повиновались. Хили-и свернула с тропы и вывела нас на поляну, которую явно поддерживали в порядке – словно желая, чтобы она выглядела естественно, но при этом не слишком зарастала. Пройдя через поляну, мы оказались у входа в пещеру.

Выше, рассказывая о том, как вождь укрывался от шторма, я упоминала о лавовых трубках. Сии вулканические образования возникают во время извержений, при неравномерном остывании текущей со склона лавы. Верхний слой лавового потока остывает быстрее и затвердевает, образуя нечто вроде коридора. Внутри этого коридора расплавленный камень сохраняет жар дольше и посему продолжает течь, словно подземная река. Рано или поздно поток иссякает, и под застывшим камнем остается пустота, как в трубке – порой не одну милю в длину.

Подобными трубками Кеонга пронизана вдоль и поперек. Время от времени в их сводах образуются провалы, значительно затрудняющие и без того нелегкий путь по лесу, однако эта оказалась абсолютно целой, если не принимать в расчет отверстий, целенаправленно проделанных островитянами в потолке для циркуляции воздуха.

По словам Хили-и, сюда-то нам и было нужно. Нет, трубка не доходила до самой вершины, а обрывалась невдалеке от нее, близ ныне закрывшейся фумаролы, из коей некогда вытек образовавший трубку поток лавы, однако позволяла миновать самые трудные участки склона. Помимо сего практического соображения, именно этим путем на Ома-апиа поднимались для совершения церемоний вождь и жрецы, а это значило, что лучшего во всех отношениях пути не найти.

Войдя внутрь, я словно очутилась в ином мире – в мире какого-то древнего мифа. Впереди лежал длинный темный коридор. Свет проникал внутрь лишь сквозь немногочисленные вентиляционные отверстия, сквозь них же свисали вниз плети цветущих лиан. Там и сям потолок украшали гирлянды тонких сталактитов, под которые приходилось осторожно подныривать по пути. Множество терпеливых рук украсили стены резьбой – милями изображений, нередко различимых только при свете факела, поднесенного поближе.

– Нужно показать это Сухайлу, – пробормотала я.

Том согласно кивнул. По всей вероятности, эти изображения не являлись драконианскими, однако не пробудить в ахиате исследовательских инстинктов определенно не могли.

Подъем – даже этим путем – был нелегок. Местами коридор становился так крут, что ноги соскальзывали с гладкого камня. После яркого света и несмолкающего шума верхнего мира темнота и тишина угнетали, переполняя душу мертвящей тоской. В скором времени я обнаружила, что мне не хватает рокота волн и нестихающего ветра. Легко можно было поверить, будто мы совершенно не движемся вперед, или что коридору нет конца, и мы обречены идти и идти сквозь тьму, останавливаясь лишь затем, чтобы зажечь угасший факел, пока не умрем от жажды: ни есть, ни пить в коридоре было нельзя.

– Тапу, – сказала Хили-и, и нам оставалось только подчиниться.

Конец у коридора, естественно, был – не пишу же я свои мемуары из заточения в пещерах Кеонги. Впереди показался свет, и, выйдя наружу, мы опять очутились в совершенно ином мире.

* * *

Цветущий лес, покрывавший нижние склоны, исчез без следа. Теперь нас со всех сторон окружали лишь папоротники да редкие колючие кусты – больше поблизости от вершины вулкана не растет ничего. Я оглянулась назад – туда, откуда мы пришли… Казалось, мы стоим на вершине мира: впереди простирался в вечность океан, за левым плечом возвышалась громада Алуко-о, направо тянулась цепочка прочих островов. С такой высоты не разглядеть было даже гребных каноэ – лишь крохотные искорки парусов, мелькавшие среди волн. Около дюжины подобных искорок длинным неровным строем шли между Кеонгой и соседней Лааной.

– Ящерицы-огневки обитают только вокруг активных вулканов? – спросил Том, возвращая мои мысли к работе.

Хили-и кивнула. Я вытащила блокнот и начала быстро писать.

– На каких вулканах в этом архипелаге они имеются? И сможем ли мы как-нибудь посетить другие? Возможно, обнаружатся межпопуляционные различия…

Хили-и со смехом поманила нас за собой.

– Вы еще и здешних ящериц не видели. Всему свое время.

Захлопнув блокнот, я переглянулась с Томом. Фальшивые нотки в ее смехе не укрылись ни от меня, ни от него – Хили-и явно пыталась отвлечь нас от мыслей о других островах. Отчего же кеонгане запретили нам покидать остров? Очевидно, дело было не в тапу: обо всех запретах религиозного толка, возникавших на нашем пути, нас вовсе не стеснялись предупреждать. Причина состояла в чем-то ином, и то, что о ней умалчивали, не могло не вызывать тревоги.

Однако в данный момент настаивать на своем было бы неразумно. Том погасил факел, и мы вновь полезли наверх – к кратеру, до коего было уже недалеко.

Кратер Ома-апиа оказался широкой впадиной, лишенной всякой жизни, окруженной кольцом чудовищных статуй. Подобного я не видела никогда в жизни: то были колоссальные каменные монолиты до десяти метров в высоту, причем большая часть фигуры приходилась на голову с едва заметным намеком на тело внизу. Столь же величественные, сколь и абстрактные, их грубые лица были обращены к центру кратера. Казалось, статуи пристально, терпеливо наблюдают за ним.

Пожалуй, Сухайла заинтересовали бы и они. Нет, они вовсе не являлись драконианскими: ни малейшего сходства с драконами, ни единого характерного признака драконианского искусства… и все же что-то в этих каменных часовых явно напоминало статуи из драконианских руин.

– Это боги-праотцы, – ответила Хили-и на вопрос Тома, коего я не расслышала. – Стоят на страже, чтобы предостеречь нас, если Ома-апиа проснется.

Я с трепетом вспомнила о том, что вулкан под ногами, возможно, и не относится к действующим, однако еще далеко не угас.

– А тот, второй пик тоже только дремлет? – спросила я, указывая на противоположную оконечность Кеонги, где высился Иосале.

– Теперь уже нет. Разве вы не знаете эту историю?

Мы покачали головами, и Хили-и начала рассказ.

Ома-апиа и Иосале были богами, сотворившими весь этот архипелаг – только не в дружеском согласии, а воюя друг с другом. Швыряя друг в друга камнями, они пробивали морское дно – и из воды, в огне и клубах пара, поднимались остров за островом.

– И эта смута не кончалась, пока другие боги не соединили их в браке, – закончила Хили-и, указав на плодородную долину меж двух вершин.

– Однако Ома-апиа все никак не угомонится, – с усмешкой сказал Том.

– Не все семьи на свете живут мирно, – ухмыльнулась в ответ Хили-и.

Мы принесли с собой жертвы – венки из цветов, слегка увядших, пролежав в наших рюкзаках больше половины дня. Следуя указаниям Хили-и, мы бросили их в кратер. Венки яркими пятнами легли на голую землю, а Хили-и тем временем – и некоторое время после – негромко пела, дабы действия наши не потревожили богиню вулкана.

День клонился к вечеру, и времени для исследований почти не оставалось. Спустившись с вершины, мы отыскали место для привала – укромное, уютное, а, главное, куда меньше обросшее различными тапу. Оставив Тома распаковывать одеяла, Хили-и поманила меня за собой.

– Идем. Я покажу тебе Рауаане.

Обогнув вершину, мы оказались с подветренной стороны острова. Внизу этот берег всего лишь суше и менее плодороден: большая часть осадков достается наветренной стороне, тогда как подветренная ими обделена. Здесь, на такой высоте, из земли не росло ни травинки.

– Почему здесь ничего не растет? – спросила я Хили-и.

Голос мой прозвучал еле слышно: казалось, эти голые камни леденят душу. Я видела дождь над вершиной и знала, что здесь отнюдь не безводная пустыня, где нет места ничему живому, однако ни намека на зелень вокруг не наблюдалось.

– Дождь здесь ядовит, – негромко ответила Хили-и. – Так ядовит, что убивает саму землю. Смотри: вон там и рождена твоя душа.

Длинный шрам мертвой земли стрелой тянулся к небольшому островку совсем недалеко от подветренного берега Кеонги. Помня сказание о накаи, видя отравленную землю перед собой, я ожидала, что Рауаане окажется мрачной черной скалой, всем своим видом оповещающей мир о лежащем на ней проклятье. Но нет – островок был укрыт пышной зеленью, немногим отличавшейся от той, что украшала наветренную сторону Кеонги. Возможно, находясь в тени Кеонги, он был не столь плодороден, а от его вулкана не осталось почти ничего. Островок опоясывали бирюзовые лагуны и широкое разорванное кольцо коралловых рифов, возвышавшихся над волнами – геологическое строение, вполне обычное для старых островов, и сверху, пожалуй, очень похожее на глаз.

Одним словом, это был всего лишь остров, во всем подобный сотням других островов Немирного моря.

– А где же накаи? – спросила я. – Те, которые превращены в камень?

Раскрытой ладонью Хили-и шлепнула меня по плечу – да так, что я едва устояла на ногах. Подобно всем пуйанцам, сложения Хили-и была крупного и намеренно дала мне почувствовать, сколь тяжела ее рука.

– С такими вещами не шути, – сказала она. – Радуйся, что их не видно: один взгляд на них погубит даже тебя.

Все это натолкнуло меня на одну мысль – уж не указывает ли легенда на куда более прозаические факты? Нашла же я драконьи кости в пещере близ Друштанева! Что, если и накаи были неким видом драконов – возможно, морскими змеями, возможно, другим, ныне вымершим – и кости их сохранились до наших дней? Конечно, как это могло произойти, я объяснить не могла. Разве что недра Кеонги смогли воссоздать тот природный химический процесс, что послужил предтечей нашему, более совершенному…

Все это казалось слишком фантастичным, слишком надуманным, однако на следующий день, когда мы с Томом взялись за работу, я вновь вернулась к тем же мыслям.

Здесь, наверху, действительно обитало множество ящериц-огневок. Они гнездились в кустах и папоротниках чуть выше опушки леса и встречались по всей верхней части склона, охотясь на насекомых, гекконов, крыс и некоторых мелких птиц. В отличие от большинства разновидностей драконов, держались они стаями, в среднем насчитывавшими по меньшей мере, дюжину особей, а зачастую и более.

Как правило, бояться им некого. Единственным опасным для них хищником является орел, да и тот нападает, только если сочтет, что огневки угрожают его гнезду. По этой причине данный вид имеет много характерных особенностей, в иных обстоятельствах оказавшихся бы губительными – начиная от обыкновения гнездиться на земле и заканчивая необычайно ярким окрасом шкуры, цвет коей может варьироваться от сливочно-желтого до огненно-алого.

Причина моего особого интереса к этим созданиям заключалась в том, что их экстраординарное дуновение – электрический разряд, сродни крохотным искоркам, которым обязаны своим названием искровички, однако значительно мощнее. По словам Хили-и, при сильных извержениях Алуко-о их можно было видеть танцующими в воздухе среди туч пепла, а искры их сверкают во мраке, как настоящие молнии.

Увы, наблюдать такое самой мне не посчастливилось. Надеюсь, вы простите мне эти сожаления, хотя извержение такого масштаба обернулось бы немалыми бедами и разрушениями для жителей Алуко-о, каковым я, конечно же, ничего подобного не желаю.

С утра Хили-и отправилась к опушке леса, изловила в силок птицу, использовала ее как приманку, дабы побудить огневок продемонстрировать свои охотничьи способности, и подстрелила одну из ящериц отравленным дротиком.

– Разве убивать их – не тапу? – спросила я.

На островах столь многое было окружено запретами, что я, никого ни о чем не спросив, пришла к выводу, будто охота на ящериц-огневок – страшное преступление. Как выяснилось, я ошибалась. Вооружившись скальпелем, Том принялся анатомировать тушку для изучения. Тут нас ожидало открытие: орган, порождающий электрический разряд, почти не отличался от тех, что я некогда обнаружила у искровичков! Мои таксономические рассуждения снова зашли в тупик.

Чтобы обдумать это открытие, я пошла прогуляться, а Том с Хили-и тем временем отправились на поиски яиц. Ящерицы-огневки прячут их в диатремах[3] – по этой-то причине они и обитают только у вершин активных вулканов. Граница безжизненных земель лежала совсем рядом, и я, отринув дурные предчувствия, двинулась через россыпи щебня.

Воздух здесь пах неожиданно сладко – разве что слегка отдавал мускусом. Все вокруг свидетельствовало о вулканической активности, хоть и не столь интенсивной, как у Алуко-о: там и сям по земле, словно после землетрясения, змеились трещины, в воздух поднимались струйки дыма и пепла… Я осторожно обходила их, время от времени посматривая вдаль, в сторону Рауаане, но большей частью внимательно глядя под ноги.

Далеко не весь щебень был каменным. Два года спустя, после возвращения в Ширландию, я беседовала с одним геологом, питающим особый интерес к вулканам, и он подтвердил правоту Хили-и: дожди в этом месте действительно были «ядовиты». Дело в том, что вулканический газ, поднимающийся из трещин, в соединении с водой образует слабые кислоты – слишком слабые, чтобы нанести вред человеческой коже, но очень даже способные сделать почву с подветренной стороны совершенно непригодной для растительной жизни. Эти-то кислоты и сослужили нам нежданную службу – точно так же, как в той огромной пещере неподалеку от Друштанева.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Ящерица-огневка


Должно быть, все эти осколки кости я отыскала в россыпи щебня. Позже мои карманы оказались набиты ими доверху, а Хили-и подтвердила, что видела здесь подобные и раньше. Все это были кости ящериц-огневок, кое-как законсервировавшиеся и раздробленные на мелкие части, однако вполне опознаваемые, как эпифизы – то есть суставные концы длинных полых костей. Несомненно, имелись среди щебенки и осколки других частей скелета, но я, по-видимому, не сумела отличить их от камня.

Мое повествование столь умозрительно, потому что почти ничего из этого я не помню, а если и помню, то крайне смутно. Я размышляла о классификации видов, порой обращаясь мыслями к мифу о Рауаане. Думала, помнится, и о настойчивом стремлении Хили-и отвлечь наше внимание от других островов… что кеонгане могут там прятать? Мысли так и метались от одного к другому, и мне никак не удавалось вернуть их на нужный путь…

И это все. Очнулась я только на стоянке.

* * *

Кое-что из недостающего известно мне со слов спутников.

Найдя кладку яиц огневок, Том рассудил, что мне наверняка захочется зарисовать ее in situ[4], нетронутой, и отправился искать меня – но безуспешно. Тогда он принялся громко звать меня, и вскоре к нему присоединилась Хили-и. Встревоженные мыслью, что я могла упасть со склона и сильно пострадать, они начали обыскивать окрестности.

Да, я действительно упала, но вовсе не со склона. Том обнаружил меня издали, бьющейся в судорогах среди каменной россыпи. Подбежав ко мне, он попытался привести меня в чувство, но тут же услышал остерегающий крик Хили-и, велевшей ему поскорее убираться с мертвой земли. Хвала небесам, Том вправду восстановил силы после болезни: он вскинул меня на плечо, вынес с каменной россыпи и нес, не останавливаясь, до самой стоянки, где Хили-и объявила, что мы наконец в безопасности.

Вулканическая почва источает множество газов, и некоторые из них гораздо коварнее других. Очевидные выбросы газа я обходила, но со временем вошла в облако такого, которого было не разглядеть. Услышав о замеченном мною сладком аромате, Хили-и принялась распекать меня за то, что я не ушла оттуда немедля. В переводе упомянутое ею название означало нечто вроде «воздуха ядовитого сна». Как выяснилось, он обладает странным воздействием на разум, и, если бы не Том, вовремя вынесший меня с россыпи, там бы мне и пришел конец.

– Ты мне ни слова не сказала о подобных опасностях! – сказала (точнее, закричала) я.

Хили-и извинилась за этакую оплошность, хотя выражение ее лица яснее всяких слов говорило: «Тебе и самой должно было хватить ума сообразить, что мертвая земля небезопасна». Однако это меня отнюдь не смягчило. Сей инцидент перепугал меня до глубины души. Страшнее всего казалась даже не близость смерти, а жуткий провал в памяти. На сон все это было ничуть не похоже: я шла по каменной россыпи – и вдруг оказалась в лагере с карманами, доверху набитыми осколками костей, абсолютно не помня, как их подобрала. Как будто на время моим телом завладел кто-то другой, а я об этом – ни сном, ни духом…

Мои читатели прекрасно знают, что я совсем не суеверна и даже не слишком религиозна. Однако в этот миг я всерьез – и с немалой тревогой – задалась вопросом: что, если островитяне правы, и я действительно одержима духом дракона, причем в буквальном, а не в переносном, как до сих пор полагала, смысле? Скажи Хили-и, что подобные вещи для ке-анакаи дело обычное – я бы поверила ей не задумываясь, и, может, даже усомнилась бы в здравии собственного рассудка. Но к счастью (хотя, с другой стороны, радоваться тут определенно было нечему) в ответ на мой вопрос она лишь раздраженно отмахнулась.

– Нет, – буркнула она, – с ке-анакаи такого не бывает. Только с дурами.

Осматривая множество новых синяков и ссадин, я обнаружила в карманах коллекцию фрагментов костей. Последнее повлекло за собой долгую дискуссию по-ширландски, в ходе коей я пересказала Тому миф о Рауаане, и мы заговорили о возможности найти там ископаемые кости.

– Туземцы точно не позволят вам отправиться туда на поиски? – спросил он.

– Для них это – все равно что самоубийство, – ответила я. – Но, полагаю, настоящие трудности возникнут после того, как я вернусь, вполне живая и здоровая. Вспомните их реакцию, когда они решили, будто я – ке-анакаи.

– Как же, помню, – вздохнул Том. – Вилы и факелы… Ну что ж, можно попробовать, когда «Василиск» будет готов к отплытию. Осмотрим остров, отправимся дальше, и пусть себе реагируют на это, как хотят.

В обычных обстоятельствах это было бы крайне заманчиво, но за последние дни я дважды побывала на волосок от гибели и была вовсе не в настроении вновь рисковать жизнью так скоро. Более того, я немедля отправилась бы вниз, если бы только могла достичь берега до темноты, однако ночь застигла бы меня посреди лавовой трубки. Пришлось взять себя в руки и, как всегда, искать убежища в работе, занявшись зарисовкой гнезда огневок.

Глава пятнадцатая

Спираль на песке – Разговор с сыном – Некое существо – Гости на Кеонге – Тайные заботы – Идея Сухайла – Вождь возражает – Верхом на драконе


В последующие недели, пока Экинитос и его люди трудились над починкой «Василиска», мы совершили еще несколько вылазок к вершине вулкана. Это вовсе не означало пренебрежения к морским змеям (благодаря своему возможному положению в эволюционном древе возбуждавших во мне куда больший интерес, чем огневки), но в сложившихся обстоятельствах изучать их было нелегко. Мысль о наблюдении за ними с хрупкой корабельной шлюпки меня ничуть не привлекала, не говоря уже о том, что всякая попытка выйти на ней в море, скорее всего, навлекла бы на нас гнев местного вождя, Па-оаракики. Не горели желанием охотиться за змеями и кеонгане, в чем их было трудно упрекнуть: возможно, местные змеи не так крупны, как северные, но их водяная струя вполне способна разнести каноэ на куски. Посему я с огромным энтузиазмом изучала образчики чешуи и зубов, коими снабдили меня островитяне, а время от времени, подыскав местечко повыше, наблюдала за змеями в море, однако заточение на суше неизбежно обрекало меня на изучение ее обитателей.

Ящерицы-огневки весьма напоминают стрекодраков, обитающих в Зеленом Аду Мулина: и те и другие невелики и лишены передних конечностей (хотя стрекодракам их заменяет лишняя пара крыльев). Но если стрекодраков отдельным энтузиастам удавалось содержать в клетках, как птиц, то огневки упорно возражали против подобного обхождения и либо умирали в неволе, либо прожигали себе путь на свободу, вновь и вновь применяя для этого свои искры.

Ловить огневок я даже не пыталась, удовлетворившись изучением их гнезд и наблюдением за особенностями их кормления (и, естественно, стараясь вновь не попасться в ловушку вулканических газов: сей опыт был не из тех, которые хотелось бы повторить). Особенно интригующим оказался язык их общения – ряд разнообразных трескучих трелей, очевидно, служивших им для координации усилий во время охоты и предупреждения об опасности. Если кто-либо из читающих эти мемуары интересуется драконами и обладает терпением, достаточным для доставки капризного оборудования на другой конец света и восхождения с ним на вулкан, знайте: располагая звукозаписями языка огневок, драконоведы смогут изучить его значительно детальнее.

Даже потерпев крушение у берегов тропического острова, мы не могли пренебречь принятыми на себя обязательствами. К счастью, изоляция Кеонги предоставляла нам богатый выбор птиц, неизвестных Орнитологическому Обществу, и Том взялся за сбор образцов для Мириам Фарнсвуд. Как правило, он изготовлял из них чучела (нужно заметить, перевозить чучела птиц бесконечно проще, чем их полных жизни собратьев), однако в тот день отправился к одному из птицеловов за живыми образчиками. Несмотря на безумный щебет и свист пары привязанных к палке танагров, я даже не заметила его возвращения и, наконец-то осознав, что он здесь, подскочила от неожиданности на чурбачке, заменявшем мне табурет.

– Что с вами?

– Пытаюсь опознать выражение вашего лица, – ответил Том.

Сколько же я просидела вот так, забыв о раскрытом блокноте на импровизированном столе, с высыхающим в руке пером?

– Это – выражение лица женщины, поглощенной некой идеей, но надеющейся, что, если сию идею очень старательно игнорировать, она рано или поздно отвяжется.

Том воткнул палку в землю, чтоб птицы уселись и успокоились, подошел ко мне и едва не оперся о стол, но вовремя вспомнил, что этот стол еще ни разу не выдерживал его веса. Вот и сейчас стол заметно покосился, и посему Том предпочел прислониться к дереву.

– Вообще-то вы не из тех, кто будет надеяться, что возникшая идея отвяжется сама по себе. Если она верна, зачем ее игнорировать? А если нет… такие вы, как правило, без разговоров пришибаете палкой.

Сия метафора превратила мой вздох в негромкий смех.

– В самом деле, зачем ее игнорировать… Похоже, Том, вы были правы. Не стоило отсылать ту статью в «Вестник морских исследований».

Том сдвинул брови.

– Будь дело только в развитии прежних идей, вы не были бы так озабочены.

– Именно. Проблема в другом. Я думаю… нет, я все больше убеждаюсь, что прежние гипотезы были неверны, – я показала ему блокнот с зарисовками чешуи морских змеев. – Островитяне в один голос утверждают, что змеи мигрируют. Хили-и говорит, что они откладывают яйца на Рауаане – правда, своими глазами я этого не наблюдала. А мест, где откладывали бы яйца арктические змеи, никто еще не находил. Принято считать, будто их кладки находятся на такой глубине, что мы не в силах до них добраться… Но что, если они откладывают яйца здесь, на этих островах?

– Путь миграции слишком уж длинен, – усомнился Том. – А как же насчет… ах, да, понимаю. Разница в размерах означает и разницу в возрасте. Но, чтобы подтвердить это, нужна коллекция образцов чешуи побогаче нашей.

– Да, – кивнула я. – И наших наблюдений еще недостаточно, чтобы утверждать что-либо с уверенностью. Но вот вам новая гипотеза: морские змеи выводят потомство здесь, в тропиках. Подрастая, они мигрируют, но не до самых северных широт: молодь слишком мала, чтоб выжить в арктическом холоде. А вот с возрастом путь миграции все больше и больше отклоняется к северу.

Слушая, Том чертил на песке под ногами спираль, с каждым витком сужающуюся к полюсу.

– Змеи растут, – продолжала я, – и чем крупнее становятся, тем неуютнее им в теплых тропических водах: здесь они страдают от перегрева. И, по-видимому, в какой-то момент становятся слишком стары для размножения, а может, новые места обитания просто слишком холодны для выведения потомства из яиц.

– Не исключено, что холод лишает их и усиков, и способности выпускать водяную струю: резкое втягивание внутрь ледяной воды может вызвать шок, несовместимый с жизнью.

Том отряхнул руки.

– Возможно. Но все же это нуждается в подтверждении.

– Однако я должна этим поделиться! – в отчаянии сказала я. – Нельзя же проверить идею, о которой никто не знает! И сидеть сложа руки в ожидании, когда кто-нибудь другой додумается до нее и затем действительно сможет проверить, тоже невыносимо.

– Тогда вам придется отречься от вашей прежней гипотезы…

Том погрузился в молчание. Он не хуже меня знал, к чему это приведет.

Конечно, ученый отнюдь не должен бояться строить гипотезы, публиковать их, читать критические отзывы и проверять, перепроверять, пересматривать свои мысли в соответствии с критикой. Однако таким, как я, здесь очень даже было чего бояться. Прежде всего, научный авторитет мой был, мягко говоря, сомнителен. К тому же, отречение от первоначальных идей могло превратить меня в посмешище, и вовсе не из-за самих идей, а из-за того, кто я такая. Неверный шаг, который легко простили бы именитому ученому, с моей стороны сочли бы фатальной ошибкой.

О той дурацкой поспешности мне больно вспоминать до сих пор. В глубине души я страстно жалела, что не повременила, как советовал Том. Однако то хмельное возбуждение, с которым я набрасывала первый черновик, обсуждала его с Томом, редактировала, приводя в более завершенный вид, и отсылала на рассмотрение… нет, с этим я не рассталась бы ни за что. День, когда я взяла в руки номер «Вестника морских исследований» и увидела на его страницах собственную статью, и ныне вспоминается мне, как один из самых славных в моей жизни… когда его удается разглядеть сквозь густую завесу стыда.

Конечно, последствия настигли меня позже. Здесь я описываю их только потому, что сии мемуары посвящены ключевым экспедициям в моей карьере, и данный том закончится прежде, чем эффект той статьи успеет проявиться полностью. С тех пор, как я сделалась одним из крупнейших ученых мира, людям свойственно смотреть на мои ошибки сквозь пальцы, а между тем мне хотелось бы, чтобы читатели знали: не все мои научные идеи были одинаково состоятельны.

Спасать престиж не позволяла совесть. Том вопросительно поднял бровь. В ответ я покачала головой.

– Нет. Развитие науки важнее улучшения моей репутации. К тому же, если первоначальная моя гипотеза неверна, рано или поздно это обнаружится. Что ж, пусть мне хотя бы поставят в заслугу исправление собственной ошибки… – я горько усмехнулась и вскинула ладони, предупреждая все, что мог бы возразить Том. – Но урок я усвоила, и с опровержением торопиться не стану – тем более что в данный момент его и отослать невозможно. Подождем, пока не соберем побольше данных.

Хуже признания собственной неправоты могла оказаться лишь новая ошибка. Однако для сбора новых данных следовало дождаться возможности покинуть Кеонгу: на местном материале, тем более – не имея экземпляра для анатомирования, я уже сделала все, что могла.

Беспокойство мое росло день ото дня: ну, сколько можно сидеть взаперти на одном-единственном острове? Как ни странно, то же самое происходило и с Джейком, хотя мальчишке с его наклонностями полагалось бы чувствовать себя здесь как в раю. Море плескалось прямо под боком, и как же заманчивы были его прохладные волны в лучах тропического солнца! Ему бы собирать кораллы и раковины, упражняться в се-эгалу, рыбачить с острогой, пока все тело не сморщится от постоянного пребывания в воде, словно темная-темная изюмина… И, в самом деле, он так и поступал, но регулярные вспышки раздражительности наглядно свидетельствовали: с ним что-то неладно. Изображавшая его мать Эбби справлялась с ними, как могла, но как-то вечером я незаметно отвела сына в сторонку и спросила, в чем дело.

В ответ он ковырнул ногой песок, сложил руки за спиной, отвел взгляд в сторону и пожал плечами – столь же уклончиво, сколь и неубедительно.

– Все в порядке, – сказал он.

– Тебя обижают другие мальчишки? – спросила я.

Это казалось наиболее вероятной причиной проблем, однако Джейк покачал головой.

– Нет. Просто… надоело мне быть сыном мисс Эбби.

Сначала я подумала, что он злится на гувернантку из-за постоянных поучений, что можно, а чего нельзя. Это бывало и раньше – как и у всех детей, у него случались периоды бунтарских настроений. Однако в эту минуту Джейк был напряжен так, словно едва сдерживал желание шагнуть вперед и прижаться ко мне, чего не делал уже не одну неделю.

Я опустилась на колено и взглянула на него снизу вверх. Давным-давно, когда Джейк был совсем мал, а меня терзали скорбь и противоречия, я держалась от него на расстоянии. А теперь, на Кеонге, была так поглощена мыслями, что до этого самого дня и не замечала, как разделяющая нас брешь разрастается вновь.

– Мне тоже тебя не хватает, – прошептала я, и это было правдой.

Тут терпению Джейка пришел конец. До сих пор он превосходно играл свою роль, но в эту минуту бросился ко мне и обнял за шею. Забыв о риске быть замеченной кеонганами, я на мгновение прижала его к себе.

– Корабль скоро починят, – пообещала я, от всей души надеясь, что не ошибаюсь. – И вот тогда все будет по-прежнему.

В таком положении мы оставались недолго. Вскоре осторожность и детская гордость заставили Джейка отстраниться, однако его походка вновь обрела утраченную на время упругость. Нет, сын никогда не говорил об этом прямо, но, очевидно, помнил мой отъезд в Эригу и опасался, что я вновь захочу избавиться от него, а теперь, убедившись в обратном, смог с легким и радостным сердцем вернуться к обычным забавам.

После этого я старалась не забывать о мелких, незаметных для кеонган знаках привязанности к сыну и вовлекать его в свои повседневные дела, когда ему хватало на то терпения и интереса. Однако случалось это не слишком уж часто, поскольку я дни напролет изучала ящериц-огневок, подолгу спорила с Томом о таксономии, и рисовала диаграмму за диаграммой, пытаясь хоть как-то упорядочить огромное множество разновидностей драконов. Указать на схожие признаки и объявить, что делу конец, было мало: система классификации должна основываться на логике. Каким образом из низших форм развились высшие? Какие из них отнести к низшим, если семейство включает всех, от искровичков до болотных змеев и от огневок до волкодраков? А если не всех, где пролегает граница?

Я не сомневалась, что ко всему этому должен быть какой-то ключ, какая-то еще не пришедшая мне в голову концепция, с помощью коей можно придать всему этому осмысленный вид. Тем не менее решение упорно ускользало из рук, с какой стороны к нему ни подступись.

И вот в один прекрасный день, на исходе второго месяца нашего «кеонгского сидения», когда я в очередной раз корпела над диаграммами, ко мне подошла Хили-и.

– Что это? – спросила она. – Ты тратишь на них столько времени…

Читать, тем более по-ширландски, она не умела, и мои диаграммы не говорили ей ни о чем. Цель нашего плавания я объяснила ей давным-давно, но лишь в общих чертах – дескать, мы изучаем драконов – и в подробности с тех пор не вдавалась.

Но тут мне пришла в голову новая мысль, и я отложила перо.

– Хили-и… ты говорила, что узнала во мне ке-анакаи по моему интересу к ящерицам-огневкам и морским змеям, так?

Она кивнула.

– А отчего так? То есть… выходит, ты считаешь, будто и огневки, и морские змеи принадлежат к одной и той же категории?

– Так оно и есть, – ответила она.

– Да, согласна. Но вот я знаю, почему так считаю: я видела схожих с ними зверей по всему миру, а ты всю жизнь прожила на этих островах. Огневки невелики, живут стаями, обитают возле вершин вулканов, питаются местной живностью и плюются молнией во все, что их тревожит. Морские змеи крупны, живут поодиночке, обитают в океане, поедают рыбу в невероятных количествах, а в то, что их тревожит, плюют струей воды. Да, и те и другие покрыты чешуей, имеют головы схожей формы, на этом их видимое сходство и заканчивается. Между тем, чешуей покрыты многие живые существа, включая рыб – но ты же не скажешь, что рыбы относятся к той же категории, верно?

Хили-и покачала головой.

– Есть на свете такая песнь, «О-этаива» – ты ее, конечно, никогда в жизни не слыхала. В ней рассказывается, как появился мир, один зверь за другим. Вот в этой песни огневки и морские змеи идут вместе.

Заинтригованная пуще прежнего, я черкнула для себя заметку: отыскать того, кто сможет прочесть мне эту песнь целиком, а в переводчики взять Сухайла. (В тот момент я и не думала уделять этому битых четыре часа – как оказалось, именно столько времени занимает исполнение сей песни от начала до конца.)

– Но почему? – спросила я. – В песни говорится, что между ними общего?

– Потому что когда-то, на заре мира, они были одним и тем же зверем, – ответила Хили-и. – А после накаи изменили их.

Вероятность происхождения огневок и морских змеев от непосредственного общего предка была крайне мала, какую из моих диаграмм ни возьми. Но, если сделать скидку на поэтические вольности, с точки зрения эволюционного развития это вполне могло быть правдой.

– Поразительно, – пробормотала я.

Во взгляде Хили-и мелькнуло любопытство.

– А какое тебе до этого дело? Так далеко обычно не заходят даже ке-анакаи – по крайней мере, я о таких не слышала.

В который раз передо мной встал фундаментальнейший вопрос всей моей жизни! С одной стороны, ответ на него все время менялся – год от года, от человека к человеку, с другой же оставался неизменным, менялись лишь мои неловкие попытки облечь его в слова.

На сей раз я сказала:

– Это же тайна! Наверное, я просто не могу увидеть тайну и не попробовать ее раскрыть.

В стране, где тапу запрещают даже обсуждать определенные материи, такой ответ мог оказаться небезопасным. Улыбки на лице Хили-и как не бывало.

– Гляди, не прогневай богов. Есть вещи, которые должны оставаться в тайне.

– Постараюсь, – ответила я (ведь это вовсе не означало обещания остановиться).

* * *

Возвращаясь из очередной вылазки к вершине Ома-апиа, мы вышли из лавовой трубки и заморгали от яркого солнца. И тут я заметила нечто новое: целую армаду каноэ, приближавшихся с юго-востока, да не обычных рыбацких скорлупок – больших, на дюжину и более гребцов каждое, с огромным катамараном в центре.

– Похоже, у вас гости, – сказала я Хили-и.

Та не ответила, но пристально сощурилась, будто могла проникнуть в их суть издали. Возможно, действительно могла – на парусе самого большого каноэ был отчетливо виден символ, более всего напоминавший абстрактное изображение акулы.

– Ты узнаешь его? – спросила я.

Выражение ее лица свидетельствовало, что символ она узнала, и я надеялась втянуть ее в разговор.

Хили-и покачала головой, и на лице ее, словно по волшебству, засияла улыбка.

– Чужаки, – сказала она, употребив слово, означавшее, скорее, островитян из других уголков Немирного моря, чем не-пуйанцев.

Сказано это было небрежно, как ни в чем не бывало. Та же небрежность отразилась и в ее действиях: не удостоив каноэ даже второго взгляда, Хили-и двинулась к деревне. В отличие от нее, я задержалась настолько, чтобы запечатлеть в памяти символ на парусе, а покончив с этим, заметила кое-что еще – какой-то неясный силуэт вдалеке, не похожий ни на прямоугольную парусную оснастку антиопейских судов, ни на «крабью клешню» парусов архипелага Раенгауи. В отсутствие ориентиров для сравнения я не могла определить ни его размера, ни расстояния, отделявшего его от берега, но прежде этого округлого мутного пятна в дымке над водой на горизонте, определенно, не наблюдалось.

Однако медлить далее не стоило. Ясно было одно: увиденное встревожило Хили-и, и при том ей очень хотелось, чтоб я оставила все это без внимания, а я явно задержалась дольше, чем следовало. Я поспешила за ней и всю дорогу до лагеря говорила только о ящерицах-огневках.

В лагере никто не обмолвился о гостях ни словом. Должно быть, они пристали к берегу вне пределов видимости, за дальним концом мыса. Я поздоровалась с сыном, но, занятая поисками Экинитоса, не уделила должного внимания его восторженным рассказам о се-эгалу.

Экинитос присматривал за матросами, заменявшими сломанные доски в борту «Василиска».

– Вы не могли бы уделить мне минутку? – спросила я.

В ответ он махнул рукой, что означало «говорите», однако я покачала головой.

– Возможно, тема не из тех, которые стоит обсуждать на публике.

Вот тут Экинитос обратил все внимание на меня. Подобрав костыль, он проследовал за мной к камню у берега, позволявшему с удобством устроиться на безопасном удалении от посторонних ушей.

Здесь я рассказала ему и об увиденном флоте, и о странном силуэте вдали, и об усиливающемся ощущении, будто вокруг что-то неладно – будто кеонгане что-то скрывают от нас.

– Вот только я и представить себе не могу, что бы это могло быть, – сказала я в заключение. – Мои познания касаются драконов и прочей живой природы, а не людей и человеческой политики. Может, я вижу беду там, где ее нет и не было?

Как мне хотелось, чтоб он ответил «да»! Не будь «Василиск» поврежден, я встретила бы перспективу локальной угрозы значительно увереннее, зная, что в случае надобности мы легко сможем покинуть опасные воды. Однако до завершения ремонта судна мы были заперты на Кеонгских островах, в тесном соседстве со всеми их зловещими тайнами.

Но Экинитос не сделал мне такого подарка.

– Мои люди расспрашивают туземцев уже не первую неделю, – сказал он, ковырнув песок концом костыля и перевернув обломок витой раковины. – Ясности никакой, но некоторые намеки… В объятиях женщин мужчины часто болтают глупости… Но, кажется, островитяне готовятся к войне.

– К войне?! – воскликнула я. – С кем?

Экинитос покачал головой.

– Этого я не знаю. Вероятнее всего, с йеланцами. В конце концов, супруга короля доводится Ваиканго двоюродной сестрой. В точности такие символы, как вы описали, рисуют на парусах туземцы с Раенгауи. Ставлю свой запасной становой якорь: один из тамошних вождей прибыл на Кеонгу с визитом. Хотя… – тут он досадливо поморщился, – якорь-то мы потеряли в шторм.

– Но кеонгане же не выжили из ума настолько, чтобы вторгаться в Йелань, – недоуменно сказала я. – Так им своего предводителя явно не выручить. В чужих водах, против йеланских кораблей… они лишатся всех преимуществ, что имеются здесь.

– Я понимаю. И сами они это прекрасно понимают. Скорее всего, готовятся к обороне. А то нынешний император еще никого не покорил, а отличиться ему как-нибудь да надо.

В йеланской истории я в те дни была не сильна (сейчас, впрочем, тоже), но мысль Экинитоса понимала. Йелань был (и по сей день остается) огромной империей, достигшей своего нынешнего размера благодаря императорам династии Тайсин, активно расширявшим свои владения, завоевывая соседние земли, наподобие Ва-Хина. Со временем это превратилось в нечто вроде обычая: правитель, желающий сохранить уважение подданных, был просто обязан присоединить к империи хоть какие-нибудь новые земли и населяющие их народы.

Между тем дальнейшее расширение владений сделалось затруднительным. Соседи по дайцзинскому континенту – Видвата, Шолар, Хаккото – были не из мелких государств, которые легко покорить военной силой; война с такими – предприятие трудное, дорогостоящее и при том вовсе не гарантирующее непременного успеха. Посему император вполне мог обратить пытливый взор в сторону Немирного моря, хотя йеланцы и не лучшие моряки на свете. Да, в сравнении с империей архипелаг Раенгауи был территорией незначительной, но все же это была бы победа, причем относительно легкая – особенно теперь, с захватом в плен Ваиканго…

Да, но мы-то находились на дальней от Йеланя стороне архипелага!

– По-моему, здесь не самое удобное место для подготовки к войне, – сказала я. – Слишком уж оно изолировано. Вот разве что все остальные острова Раенгауи уже захвачены…

Экинитос вздохнул и хлопнул ладонью по камню, на коем сидел (на редкость бурное проявление досады с его стороны).

– Пока сидим здесь, нам остается только гадать. Возможно, те, кого вы видели – беженцы, а может – эмиссары, явившиеся молить о помощи. А может, у дальнего берега Лааны стоит целый военный флот.

Я от души надеялась, что это не так. А если и так – быть может, они подождут с началом войны, пока мы не починим «Василиск» и не уйдем подальше от этих вод?

– Долго ли нам еще чиниться? – спросила я.

– Слишком долго, – мрачно ответил Экинитос.

* * *

Вы можете счесть, что дважды (и даже трижды, считая лихорадку денге) чудом избежав смерти, я стала осторожнее и некоторое время воздерживалась от новых глупых поступков… Впрочем, если вы читаете мои мемуары с первого тома, вам это и в голову не придет.

В свое оправдание могу сказать одно: новое безрассудство затеяно было не мной. Да, мне и самой приходила на ум эта мысль, но я решительно прогнала ее прочь. Вернулся к ней, навел необходимые справки, решился воплотить ее в жизнь, а после уговорил присоединиться и меня не кто иной, как… Сухайл.

Вначале он прочесал воды окрестных лагун в поисках археологических находок, но не нашел почти ничего.

– Будь у меня колокол, – сказал он как-то раз, – тогда бы другое дело. Если здесь что-нибудь и есть, оно погребено в иле. Чтобы искать, нужно откачивать воду. Но без колокола…

Он только пожал плечами. В отсутствии колокола винить было некого. Даже если бы он после моих наблюдений за морскими змеями не остался под водой на внешней стороне рифов, то до тех пор, пока «Василиск» вновь не окажется на плаву, проку от него не было бы никакого. Возможно, и после этого – тоже: если все возможные находки лежат на дне лагун, кораблю к ним не подойти.

Лишенный возможности заниматься археологией, Сухайл попробовал было помогать в ремонте, однако, не будучи ни плотником, ни моряком, ощутимой пользы принести не смог. Тогда он принялся беспокойно бродить по острову, бывая везде, где не запрещено, и испытывая силу и ловкость всеми доступными способами.

Неудивительно, что его внимание сразу же привлек и спорт под название се-эгалу. Воду Сухайл любил не меньше, чем мой сын, и катание по волнам никак не могло не привлечь его жаждущий приключений дух. Быстро освоив общие принципы (хотя до мастерства более опытных кеонган ему, конечно, было далеко), он начал уговаривать заняться этим и меня.

Я неизменно отказывалась. За время пребывания на Кеонге мое умение плавать заметно улучшилось, но покорять волны я была не готова. Кроме того, я просто не видела смысла осваивать се-эгалу, имея возможность провести время куда более продуктивно – за работой.

Но вот о другом, куда более опасном виде водного спорта, того же сказать не могу.

Началось с того, что Сухайл стал еще беспокойнее, чем раньше. Не в силах сосредоточиться даже на расшифровке драконианской письменности, он рыскал по лагерю, будто кот, которого не пускает за порог ливень. Все это могло означать только одно: он что-то затевает. Краем глаза наблюдая за ним, я понимала: он исподволь склоняется к некоему решению, и, когда с этим будет покончено, я обо всем узнаю.

И в самом деле: момент принятия решения я увидела собственными глазами. Как раз в это время я устроила перерыв в зарисовке фрагментов костей огневок и поднялась из-за стола размять спину.

Сухайл сидел на берегу, вытянув ноги и погрузив босые пятки в песок, а в руках, лежащих на коленях, держал палку. Теоретически, он намеревался выстругать из этой палки что-то полезное либо эстетически ценное, но, очевидно, забыл об этом, так как уже несколько минут его нож просто снимал с нее стружки безо всякого руководства свыше. Внезапно он бросил это дело, вогнал нож в песок, поднялся, встал, широко размахнулся и зашвырнул палку в набегавшие на берег волны.

Обернувшись, он увидел меня. Широкая улыбка на его лице внушала радостное волнение пополам с дурными предчувствиями.

– Миссис Кэмхерст, – сказал он, – не хотелось ли вам когда-нибудь прокатиться верхом на драконе?

Мои мысли в тот момент были целиком посвящены ящерицам-огневкам, слишком мелким для верховой езды. Не понимая, к чему он клонит, я пробормотала нечто невразумительное.

– Кеонгане так делают, – пояснил Сухайл, увидев мое непонимание. – Они рассказывали, что ездят верхом на драконах. На морских змеях, миссис Кэмхерст.

Теперь об этом вспомнила и я. Когда нам с Сухайлом пришлось покинуть водолазный колокол, один из островитян прыгнул за борт и увел змея в сторону от нас. Судя по рассказам следящих за змеями мальчишек, самые молодые (и, видимо, самые бесшабашные) из туземных парней проделывали такое нередко.

К несчастью, Сухайл задал этот вопрос в присутствии сына, а тот был очень молод и, в определенных отношениях, совершенно бесшабашен. (Нет, это отнюдь не упрек; все мы в детстве в определенных отношениях бесшабашны – вспомнить хоть, что вытворяла я, будучи девочкой.) Джейк как раз развлекался, разбирая свою коллекцию морских диковин, со времени прибытия на Кеонгу достигшую величины воистину сногсшибательной. Услышав слова Сухайла, он взвыл от восторга и вскочил на ноги.

– Ого! Ну, пожалуйста, мам? Можно?

От одной мысли об этом Сухайл изумленно захлопал глазами: не всякий взрослый кеонганин отважился бы на такой подвиг.

– Тебе – ни в коем случае, – ответила я.

Конечно же, отказ мой повлек за собой долгий спор. К тому времени, как мне удалось убедить Джейка, что ему совершенно нечего делать даже рядом с морскими змеями, к нам в качестве публики присоединились Эбби и Том… и тут Джейку пришла в голову новая мысль.

– Мам, но ты-то уж точно должна! – сказал он. – Это же исследовательская работа, верно? Не можешь же ты упустить такой шанс, когда речь о драконах! Это – совсем как я прокатился на драконовой черепахе, только лучше!

Далее последовала целая речь – и все в том же ключе. Не знай я, что подобное физически невозможно, могла бы сказать, что в следующие пять минут Джейк ни разу не сделал паузы, дабы перевести дух. Вскоре Сухайл устал дожидаться, когда же Джейк замолчит, и попросту перебил его:

– Вы ведь не знаете, когда змеи отправятся мигрировать дальше. Что, если возможность попробовать вскоре исчезнет?

– То есть возможность покончить с жизнью? – ядовито сказала я. – Такие возможности я и сама нахожу регулярно.

– Но неизменно в ходе работы, не так ли? – рассмеялся Сухайл. – Ваш отменно разговорчивый сын кое в чем прав: это действительно исследовательская работа.

– И что же нового я смогу узнать о морском змее, болтаясь на его усиках? Такого, чего не узнаю, благоразумно наблюдая за ним со стороны?

– Что значит быть одним из них, – ответил Сухайл. – Ощущение скорости, брызг в лицо, игры его мускулов… Разве можно понять, что есть лошадь, лишь наблюдая ее бег со стороны?

Я мысленно прокляла его за это сравнение. При всей пространности наших бесед я ни словом не обмолвилась о своем детском увлечении лошадьми, временно заменившем мне запретное увлечение драконами. Он попал в яблочко чисто случайно, однако был абсолютно прав: наблюдая, беседуя со знатоками и рисуя лошадей, я смогла узнать о них многое, но некоторые открытия без непосредственного контакта были бы невозможны.

А самое главное, ответом на его вопрос было «да»: мне очень хотелось прокатиться верхом на драконе.

Едва я взглянула на Тома, тот отрицательно покачал головой. Море он так и не полюбил, с каким бы энтузиазмом Джейк ни расписывал его прелести. Что до меня самой, мне в море нравилось, однако…

– Я не так уж хорошо плаваю, – напомнила я Сухайлу.

Сухайл тут же понял, что я поддаюсь, и улыбнулся шире прежнего: отвергнув его идею наотрез, я обошлась бы без столь прагматических возражений.

– Ваш сын утверждает, что вы стали плавать намного лучше, чем раньше. К тому же я вам помогу. Туземцы говорят, что вдвоем безопаснее.

– Поможете?! – воскликнула я. – Но мне припоминаются некие запреты на физические контакты между нами?

Ироническая усмешка на губах Сухайла свидетельствовала, что он уже думал над этой проблемой и отыскал для нее некое сомнительное – так сказать, проблематичное – решение.

– А я, помнится, слышал, что вы – не мужчина и не женщина, но ке-анакаи. Ни о каких запретах на контакты с оными мне неизвестно.

Семантическая казуистика… однако возразить было нечего. Отрицать свой статус ке-анакаи было бы неразумно, а объявить себя мужчиной или же близкой родственницей Сухайла – по рождению ли, или во браке – я не могла.

Дождавшись, когда я взгляну ему в глаза, Сухайл тихо сказал:

– Я не позволю вам утонуть.

Дыхание перехватило в горле. Только собрав все силы, мне удалось ответить:

– Что ж, значит, из пасти морского змея придется спасаться самой.

* * *

Никто не смеет утверждать, будто я способна отправиться на свидание со смертью без скрупулезно составленного плана!

Молодые кеонгане, катающиеся на морских змеях, как правило, из тех, кто почитает демонстрацию храбрости, выносливости и силы делом мужской чести. В воду они идут обнаженными, будто для вечернего купания, и даже не думают жаловаться на жуткие порезы, оставленные острыми кромками змеиной чешуи.

Нам ничего особенного демонстрировать не требовалось, и посему я посоветовала Сухайлу не ограничивать купальный костюм обычной набедренной повязкой.

– Может, в одежде и тяжелее, – сказала я, – зато руки-ноги целее будут. Как бы акулы ни опасались приближаться к змеям, без лишней крови в воде хотелось бы обойтись.

Подумали мы и о том, не надеть ли перчатки, но вскоре отвергли эту мысль: слишком уж многое зависело от надежности хватки, а мокрая кожа значительно снизила бы оную.

Чаще всего змеев наблюдали с подветренной стороны острова, в некотором отдалении от зловещего Рауаане. (Что и неудивительно: если Хили-и не ошибалась, их самки должны были стремиться туда для откладывания яиц.) Дабы покататься на змее, кеонгане выходили в море на нескольких каноэ и начинали петь и бить в барабаны, призывая змея подняться на поверхность.

– Вполне возможно, это и вправду действует, – заметил Том, услышав об этом. – Они ведь ставят барабаны на дно каноэ и отбивают ритм, а звук отдается в воде. Вероятно, змеи приучены откликаться.

– Приучены? Но как? – с сомнением спросила я. – Ощутимых выгод им послушание не приносит, катать на себе всадников они, согласно всем свидетельствам, не слишком-то любят. Не слышала я и о том, чтоб кеонгане наказывали их за неявку на зов.

Том пожал плечами, соглашаясь с сими доводами.

– Значит, просто традиция.

Как только (и если) змей появляется неподалеку, желающий проехаться дожидается, пока животное не подойдет поближе. По уверениям кеонган, нападения змеев на каноэ случались «очень редко», если только их не злить: местные лодки были им слишком привычны, да к тому же держались на поверхности воды, а данной зоной змеи практически не интересуются (большая часть их добычи обитает под водой, на глубине как минимум одного-двух метров). Когда же змей приближается, ездок ныряет в море и что есть сил плывет к нему, стремясь ухватиться за пару усиков.

– Поймать не один, а пару очень важно, – объяснил Сухайл. – Если держаться только за один, то на ходу вас будет мотать из стороны в сторону, и вы лишитесь всякой возможности править. А ухватившись за два, сможете держаться ровно – ну, более или менее.

Я не без оснований подозревала, что в моем случае ни о каком «более» не может быть и речи, и тем не менее совет был неплох. Как нам рассказывали, при помощи пары усиков опытные наездники могут даже направлять змея, куда пожелают – по крайней мере до некоторой степени.

– А нельзя ли нам взять кого-нибудь из этих опытных с собой? – спросила я.

Нашим наставником в сих материях был дюжий малый более двух метров ростом. Склонившись надо мной, он насмешливо хмыкнул.

– Вначале мужчина должен сам показать, чего стоит.

– Я не мужчина, – возразила я, но это его ничуть не смягчило: облегчать себе путь не позволялось никому, не исключая и нас с Сухайлом.

Провожать нас на подвиг вышла целая процессия. Вокруг собралась почти вся команда «Василиска», мой сын с Эбби и Хили-и с Лилуакаме, не считая огромной толпы туземцев. Островитянам очень хотелось посмотреть, как иноземцы покажут себя в противоборстве с драконами глубин. Вот почему, услышав бой барабанов и увидев в свете раннего утра новую процессию, направлявшуюся к нам, я поначалу решила, что и вождя привело сюда то же самое.

Но грозная мина на его лице свидетельствовала, что вождь явился отнюдь не ради потехи. Остановившись в некотором отдалении, Па-оаракики сказал (тут я обойдусь невероятно кратким изложением, ибо кеонгская риторика весьма витиевата):

– Я запрещаю.

– Отчего же? – в столь же витиеватых выражениях спросил Сухайл.

– Потому, что вы – иноземцы, – ответил вождь.

За этими словами последовала целая речь – что-то о недостаточном уважении к богам, хотя мы старательно следовали всем полученным загодя указаниям, включая молитвы и жертвоприношения морю в виде цветочных венков. Возможно, вождь догадывался, что душу мы в эти ритуалы не вкладывали. С въедливостью, достойной лучшего из стряпчих, Сухайл принялся допрашивать его, пытаясь добиться внятного объяснения, отчего нам нельзя проехаться на морском змее, но вскоре мне сделалось ясно, что никакого объяснения попросту нет – все дело лишь в произволе вождя.

Хотя, возможно, причина состояла в чем-то большем. Вождь то и дело испепелял взором тех, кто учил Сухайла искусству езды на змеях, что явно обещало им скорое возмездие. Может, причина в том, что они собрались вывезти нас с берегов Кеонги? Посещать другие острова мы не намеревались, однако сам выход в море тоже можно было счесть нарушением запрета. Вот только… у меня сложилось стойкое впечатление, что запрет этот был наложен, дабы помешать нам узнать что-либо о других островах и о том, что может на них находиться. Отчего же теперь под запретом оказались и морские змеи?

Уследить за нитью разговора настолько, чтобы начать строить догадки, я не могла: слишком уж он был быстр. Вместо этого я принялась наблюдать за окружающими. Лилуакаме из уважения к вождю приняла почтительную позу, но хмурый взгляд, устремленный в песок, свидетельствовал о том, что возражения его ей непонятны. Хили-и, напротив, взирала на меня со значением – вот только на что намекал ее взгляд?

Хили-и округлила глаза и подняла брови, словно бы ожидая от меня неких действий, но, видя мое непонимание, вздохнула и подняла взгляд к небу, очевидно, моля богов ниспослать ей терпения. До грубости откровенно смяв юбки, она ухватилась за собственный пах.

Считать Хили-и женщиной вошло у меня в привычку, поскольку именно за таковую я приняла ее с первого взгляда, а ширландский язык не слишком-то приспособлен для разговоров о тех, кто не относится ни к женскому, ни к мужскому роду. Сим жестом она напоминала мне о том, что она – ке-анакаи… и что подобным людям в кеонгском обществе отведена особая роль.

– Прошу прощения, – заговорила я, прерывая дискуссию.

Вождь воззрился на меня так, словно с ним вдруг заговорило самое нелюбимое из его весел.

О цветистой учтивости местной формальной речи мне нечего было и мечтать. Пришлось обходиться фразами, которые я была в состоянии связать без промедлений.

– Морские змеи – творение накаи, – сказала я. – Я же – ке-анакаи. Возможно, иноземцам и непозволительно пытаться оседлать их. Но ке-анакаи позволено многое из того, что не позволено остальным.

Будь я и вправду самым нелюбимым из весел вождя, он тут же сломал бы меня о планшир или вышвырнул в море. Однако я была человеком, и спор со мной создал бы для него кучу новых проблем. Пойдет ли он наперекор обычаям, касающимся ке-анакаи? Если так, Хили-и, стоявшая всего в паре шагов, была готова бросить ему вызов. Станет ли он отрицать мою принадлежность к оным? Лилуакаме, согласно всем кеонгским традициям – моя супруга, стояла еще ближе, свидетельствуя о том, что в глазах туземцев я к женщинам не отношусь. Верхушка местного общества связана великим множеством тапу, и вождь никак не мог позволить себе проявить неуважение к обычаям собственного народа.

В конце концов он указал на меня веером из пальмовых листьев и громко провозгласил:

– Ке-анакаи подвластны богам, как и все остальные. Так пусть же боги тебя и судят!

Судя по дальнейшим событиям, боги обладают весьма извращенным чувством юмора.

* * *

Гребцы вывели каноэ из бухты и взяли курс вдоль берега Кеонги, направляясь к подветренной стороне. Пресная вода из ручья, впадавшего в море близ деревни, проточила в кольце рифов брешь. Миновав полосу сильного прибоя, мы оказались в водах, глубокая синева коих свидетельствовала о резком увеличении глубины. Я пристально вглядывалась в волны, но ни одного змея вокруг не наблюдалось.

Однако островитян это нимало не смутило. Каноэ со мной и Сухайлом на борту в сопровождении еще двух лодок направилось к подходящему, по мнению гребцов, месту, а прочие остались в кольце рифов – их пассажирам предстояло наблюдать за нами из лагуны. Сощурившись, я едва смогла различить Тома, Эбби с Джейком и Лилуакаме с Хили-и. Сын ободряюще поднял вверх оба больших пальца, и я, несмотря на все тревоги, не смогла сдержать улыбки.

Но стоило только зазвучать барабанам – и от моей улыбки не осталось и следа. Кеонгские барабаны относительно невелики, и дно каноэ не слишком хорошо отзывалось на звук, но это отнюдь не мешало их рокоту казаться зловещим, неумолимым, как тиканье часов. Несмотря на утренний зной, меня охватила дрожь. Что до Сухайла – его лицо, как всегда, сияло лучезарной улыбкой, но в эту минуту мне впервые в жизни пришло в голову, что эта улыбка не только означает отсутствие страха, но и служит защитой, броней против него.

Чтобы собраться с духом, я, как всегда, обратилась мыслями к работе. Конечно, у меня не было ни блокнота (поскольку купания в воде он пережить не мог), ни уверенности в том, что я останусь жива и смогу записать какие-либо результаты сегодняшних наблюдений, однако ни то ни другое естественно-научному мышлению не преграда. Размышляя о подводном мире, я вглядывалась в волны и посему первой заметила характерные упругие кольца, появившиеся на поверхности.

– Вон он, – сказала я.

От напряжения голос прозвучал совсем негромко, однако это было много лучше недостойного визга.

Барабанщики сменили ритм. Сухайл поднялся со скамьи и встал во весь рост, легко одолевая качку.

– Да, вижу. Ну а теперь, если он будет так любезен подойти поближе…

Я поднялась вслед за ним: в нужный момент нам следовало действовать со всей возможной быстротой. Теперь зверь был виден отчетливо – в прозрачной морской синеве темнела длинная, извилистая тень. Бесцельность его блужданий несколько обнадеживала: я видела, как ведет себя агрессивно настроенный морской змей, и понимала, что этот, скорее, попросту любопытствует. Однако сему обстоятельству не суждено было длиться долго.

Змей показался на поверхности совсем рядом с одним из сопровождавших нас каноэ. На миг над водой мелькнула его голова. Едва я успела разглядеть те самые усики, за которые нам предстояло ухватиться, как зверь вновь ушел в глубину.

– Приготовьтесь, – сказал Сухайл.

Никакой необходимости в этом предупреждении не имелось; по-видимому, сей призыв был адресован ему самому в той же мере, что и мне.

Нырнув, змей описал под водой круг и снова вернулся к нам. Только тут я заметила, что, поддавшись какому-то глупому импульсу, затаила дыхание. Сопровождавшие нас каноэ разошлись в стороны, и их барабанщики смолкли. Теперь над водой рокотал только наш барабан. Вот змей придвинулся ближе…

– Пошли! – в один голос крикнули мы с Сухайлом и прыгнули за борт.

За этим последовал бешеный рывок к змею. В каком-то смысле это и есть самая трудная часть катания на морском змее: тут необходимо верно оценить, когда и где его голова окажется в пределах досягаемости, и стартовать к нужной точке с упреждением, достаточным, чтобы не промахнуться. Сухайл тут же вырвался вперед, но и я не отставала, молотя руками по воде, будто мельница. Впереди показалась змеиная голова. Казалось, огромный глаз взирает на меня в абсолютном недоумении. Блеснув чешуей, змей пронесся мимо. За что же хвататься?..

Есть! Кончик усика скользнул по ладони. Я тут же вцепилась в него обеими руками, и змей потащил меня за собой, в глубину. Теперь оставалось нащупать еще один усик, но второго под руку не попадалось. Тогда я полезла вперед, перехватывая усик, словно веревку. Зарисовав не одну и не две подобные головы, я представляла себе расстояние между этими усиками и понимала: чем ближе к их основанию, тем больше шансов нащупать второй.

Едва я достигла цели, змей вновь вынырнул на поверхность. Глоток свежего воздуха показался мне сущим благословением. Похоже, непокорному скакуну пришлось не по нраву тащить меня за собою в воде (как я уже говорила, их усики крайне чувствительны), и он предпочел воздух, обладающий значительно меньшим сопротивлением. Поскользнувшись на его чешуе, я перекатилась на бок, но тут же смогла ухватиться левой рукой за второй усик, упереться в тело змея коленями и наконец-то оценить положение.

На спине змея я была одна. Каноэ отошли в стороны, а Сухайл плескался в воде неподалеку. Не сумев ухватиться за усики с первого раза, он не унывал и дожидался новой возможности.

Усики оказались слишком толстыми и скользкими, к тому же я никак не могла отделаться от мысли, что это – часть тела живого существа, но в остальном они ничем не отличались от обычных поводьев. Правда, змей не был, подобно лошади, обучен повиноваться легким прикосновениям повода к шее, однако им вполне можно было править, как это делают неопытные всадники – изо всех сил дергая то за один усик, то за другой.

Сей способ оказался не столь эффективен, как можно было ожидать. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой верхом на огромной лошади, почти не замечающей моих ничтожных усилий, однако некоторое действие они возымели. Мало-помалу змей повернул в сторону Сухайла.

Улучив момент, Сухайл сумел поймать один из усиков, однако остальные находились внизу, в воде. Сухайл потянулся было ко второму, но тут же оставил эти попытки. Как выяснилось позже, он пришел к тому же выводу, что и я: если ухватить усик так далеко от моей позиции, змей может повернуться набок и сбросить меня со спины.

И в этот момент я решила рискнуть. Отпустив левый усик, я ухватилась левой рукой за правый, а освободившуюся правую руку протянула Сухайлу.

В результате мы оба едва не очутились в море. Особой силой я не отличаюсь, а надежной опорой шкура змея послужить не могла: чешуя располосовала на ленты и брюки на коленях, и кожу под ними, а Сухайл был так тяжел, что едва не стащил меня вниз. Но тут нам невольно помог сам змей: он повернулся на левый бок, поднимая Сухайла вверх, и после недолгой возни у нас оказалось целых три усика на двоих – за средний мы ухватились вместе.

Только после этого я осознала, что мы действительно мчимся верхом на драконе.

Нет, от всей души рекомендовать сие развлечение читателям я не могу. Помимо множества кеонган, погубленных данной забавой, это просто не слишком-то комфортабельно. Резаные раны на локтях и коленях немилосердно разъедала морская соль. Всякий раз, как змей пытался нырнуть, меня едва не смывало с его спины (к счастью, он вскоре осознавал ошибочность этой тактики и вновь выныривал на поверхность). Снова и снова он набирал внутрь воду и выпускал ее мощной струей – именно так морские змеи защищаются от того, что их раздражает, а сообразить, что от этой докуки привычным способом не избавиться, зверь был не в силах. Тем не менее этот способ вполне мог и сработать: тело змея всякий раз содрогалось так, что нам едва удавалось удержаться. Таким образом, вся поездка до последней секунды представляла собой тяжелую борьбу за то, чтобы остаться на борту.

Но, несмотря на все эти неудобства, это был один из прекраснейших моментов моей жизни! Утратив всякое ощущение пространства и времени, я не имела ни малейшего представления, давно ли нырнула в море и куда нас могло занести с тех пор. Остались лишь солнце, вода, могучее тело змея под ногами, острова, неожиданно возникавшие впереди и так же быстро исчезавшие из виду, когда змей сворачивал в сторону, да Сухайл рядом. Все то время, когда мы находились на воздухе, он хохотал, как сумасшедший, и если я не следовала его примеру, то только потому, что от восторга у меня перехватило дух. Я неслась верхом на драконе! В эти минуты я чувствовала себя непобедимой.

Вдруг змей снова нырнул. Увидев впереди, под водой, тень – темный, неправильной формы овал – я едва успела подумать: «О, это же пещера…»

В следующий же миг змей потащил нас внутрь.

Часть четвертая,

в которой мы раскрываем ряд тайн – как древних, так и современных

Глава шестнадцатая

В подводной пещере – Зловещий Рауаане – Яйца в воде – Коридор, ведущий вглубь – Потаенные руины – Огневик – Тень у выхода – На что годна драконья кость


Соображай я хоть чуточку быстрее, я отпустила бы усики змея в ту же секунду, как впереди показалась пещера.

Всякий раз, когда змей уходил под воду, я точно знала: если не хватит воздуха, стоит лишь разжать пальцы и поскорее плыть на поверхность. С двумя людьми, вцепившимися в чувствительные усики, змей не желал погружаться слишком глубоко, так что шансы вновь утонуть практически равнялись нулю (опасность последовала бы позже – после того, как освободившийся змей обернется и начнет высматривать меня). Однако ж в пещере было далеко не столь безопасно: всплыть на поверхность я не могла, а змей плыл под самым сводом, пытаясь соскрести со спины нежеланный груз (в чем только чудом не преуспел).

Если предшествовавшие минуты были одним из самых великолепных переживаний в моей жизни, то следующие несколько секунд по праву можно отнести к самым ужасным. Я оказалась перед жутким выбором. Что делать? Отпустить усики и положиться на то, что я успею выбраться из пещеры вовремя? Или остаться верхом на змее в надежде, что он вырвется на открытую воду прежде, чем расшибет меня о каменный свод?

В подобные критические моменты мысли обретают удивительную ясность. Помню, сколь хладнокровно я рассудила, что если даже успею выбраться из пещеры, то, вероятнее всего, воздуха до поверхности мне не хватит. Конечно, на открытой воде можно было надеяться, что меня заметят хоть с одного из трех каноэ (в конце концов, однажды меня уже вернули к жизни), но захлебнувшись в пещере, я, безусловно, была бы обречена.

Все это промелькнуло в голове в считаные мгновения – не более. Нерешительность удержала меня на месте, а затем мы углубились в пещеру так далеко, что надежды выбраться наружу собственными силами исчезли без следа. Теперь единственный шанс остаться в живых представлял собой змей – только он еще мог вынести меня на поверхность, если прежде не сотрет в порошок.

Говоря о надежде, мы часто уподобляем ее лучу света. В данном случае сие оказалось отнюдь не метафорой. В пещере было не так уж темно: солнечный свет проникал внутрь сквозь оставшийся позади вход, причудливо преломляясь во мраке, однако то тут, то там воду пронзали лучи света с других сторон. Кроме того, свет брезжил и впереди. Пещера явно была сквозной.

Рассекая воду огромным телом, змей вырвался наружу, в теплые, неглубокие воды лагуны. Испытывать судьбу и проверять, куда ему придет в голову направиться далее, я не стала. Едва увидев свет над головой, я изо всех сил оттолкнулась ногами от звериного туловища и устремилась к поверхности. Воздух, наполнивший легкие секунду спустя, был неописуемо сладок.

За всем этим я совершенно потеряла из виду Сухайла, но вовсе не потому, что он куда-то исчез – просто мысли были заняты создавшимся положением настолько, что для него в них не осталось ни уголка (признание крайне неприятное, однако абсолютно правдивое). Однако, оглядевшись, я тут же увидела его рядом, в какой-то паре метров от меня. Он жадно хватал ртом воздух, а глаза его были полны страха – ведь еще минуту назад мы оба были на волосок от гибели…

…Угроза коей, кстати, отнюдь не миновала. Разъяренный морской змей был совсем рядом, и действовать следовало без промедлений.

– Скорее! – крикнула я. – Прочь из воды!

К счастью, до суши было рукой подать: слева от выхода из пещеры виднелся довольно пологий склон. В кровь раздирая ладони о коралл – гостеприимного пляжа поблизости как-то не оказалось, – мы выбрались из воды. Местами вокруг росли невысокие кустики, однако привычной вулканической почвы под ногами не наблюдалось, и это подсказывало, что мы не на Кеонге. Сами того не желая, мы нарушили указ, запрещавший нам покидать остров. Но тогда где же мы?

Все еще тяжело дыша, я огляделась. По обе стороны от нас над волнами простерлись коралловые рифы – узкое, почти лишенное растительности кольцо вокруг лагуны, глубины которой едва хватало для змея, все еще рыскавшего неподалеку в поисках столь сильно обозливших его созданий. Внутри кольца возвышался знакомый силуэт вулкана, немилосердно выщербленного множеством оползней. Остров был невелик и, окруженный кораллом, очень напоминал зеленый глазной зрачок…

Сказанное мною далее привести здесь никак невозможно.

Сухайл встревоженно обернулся.

– Что? Что случилось?

Он огляделся так, словно ожидал увидеть морского змея, карабкающегося за нами на сушу.

– Мы на Рауаане, – со смехом, граничившим с истерикой даже по моему собственному мнению, ответила я.

* * *

С виду остров отнюдь не производил впечатления чего-то зловещего. Воды лагуны (там, где их не взбаламутил змей) были прозрачны, словно хрусталь. Над деревьями порхали птицы. Единственной зловещей ноткой могло показаться полное отсутствие следов человеческой жизни, приправленное мыслями о том, что могут сделать с нами наши хозяева-кеонгане по возвращении.

Если оное вообще состоится…

Оглянувшись, я увидела позади силуэт Кеонги. Казалось, до нее не так уж далеко: отсюда мы могли разглядеть даже каноэ, искавшие нас среди торчавших из вод меж островами скал. Рука словно сама собой метнулась к плечу Сухайла и потянула его вниз. Миг – и оба мы улеглись на колкий, шершавый коралл.

– В чем дело? – прошептал Сухайл, встретившись со мной взглядом.

– Кеонгане, – ответила я. – Нам ведь было запрещено покидать Кеонгу, и одно это уже достаточно скверно. А этот остров – тапу для всех. Если они увидят нас здесь…

Продолжения не потребовалось. Прикрыв глаза, Сухайл пробормотал что-то себе под нос – по-видимому, выругался по-ахиатски – и осторожно пополз вперед, пока не достиг той точки, с которой смог оценить наше положение.

– Сможем ли мы добраться до Кеонги вплавь? – спросила я, не в силах заставить себя говорить в полный голос, хотя на таком расстоянии кеонгане никак не могли нас услышать (да, над водой звуки разносятся очень и очень далеко, однако ветер дул в нашу сторону).

– Ни единого шанса, – не задумываясь, ответил Сухайл. – Плыть придется против течения, потому-то змей и повернул сюда. Думаю, тут не справиться даже мне одному – по крайней мере, без отдыха. Вдобавок, мы оба ранены.

Изрезанные чешуей змея колени и локти изрядно кровоточили, как и ссадина на плече, полученная по пути сквозь кольцо коралловых рифов, когда змей едва не сшиб меня со спины о свод пещеры. Между тем в здешних водах было полно акул – мы оба видели их собственными глазами. Конечно, приближаться к морским змеям они не рисковали, но два человека, плывущих сами по себе, стали бы для них легкой добычей.

При этой мысли у меня похолодело в груди.

– Тогда выбора нет. Придется подать знак гребцам в каноэ и надеяться на лучшее.

– А может, и не придется, – возразил Сухайл, глядя в сторону соседствующей с Кеонгой Лааны.

На мой взгляд, до Лааны было заметно дальше, чем до Кеонги… но, с учетом упомянутого Сухайлом течения, доплыть до нее и вправду могло оказаться проще. Однако расстояние все равно выглядело устрашающе.

– Да, – подтвердил Сухайл, когда я сказала об этом вслух. – Придется подождать, пока не остановится кровотечение. А еще неплохо бы прихватить с собой нечто плавучее – хотя бы толстую ветку…

Извернувшись на камне, Сухайл вновь устремил взгляд на меня.

– Вот только неизвестно, – продолжал он, – как долго нас будут искать. Если решимся ждать, можем утратить всякую надежду на помощь.

Прижавшись лбом к согретому солнцем кораллу, я собралась с мыслями.

– Сюда они в любом случае не пойдут. Не посмеют: эти рифы тоже считаются частью острова. Если мы хотим, чтобы нас спасли, придется выплыть в море между двумя островами и надеяться, что нас заметят. Ну, а затем – молиться, чтоб нас не убили за то, что мы побывали на Рауаане… или уже за одно то, что покинули Кеонгу.

Не говоря уж о том, чтоб не попасться в зубы акул или морских змеев…

Сия мысль натолкнула меня на новую идею, но в следующий же миг она была перечеркнута и бесповоротно отвергнута. В лагуне за спиной царил мир и покой: привезший нас сюда змей исчез. Таким образом, будь я даже готова рискнуть еще раз оседлать морского змея и направить его назад, в подводную пещеру, отвезти нас в безопасное место было бы некому.

Как следствие, и выбирать нам было не из чего.

– Попробуем добраться до Лааны, – резюмировал Сухайл.

Я сползла вниз – туда, где смогла сесть, надежно укрывшись за коралловой стеной – и устремила взгляд к райской зелени проклятого острова в лучах тропического солнца.

По словам Хили-и, именно здесь откладывали яйца морские змеи.

А, как я уже говорила, близкая гибель – еще не повод для отказа от естественно-научных интересов…

Я оглянулась на Сухайла.

– Пока мы еще здесь… Как вы полагаете, можем же мы хоть немного… оглядеться?

* * *

В отсутствие змея, оставившего воды лагуны в покое, доплыть до острова было легче легкого. И тем не менее, когда я вышла на берег, натруженные руки так и ходили ходуном. После бешеной скачки по морю в горле совсем пересохло. Сухайл сбил с пальмы несколько недозрелых кокосов, расколол их о камень, и мы жадно, даже не пытаясь соблюсти хоть некое подобие приличий, выхлебали обнаруженную внутри воду.

Утолив жажду, он с любопытством взглянул на меня.

– Так какова же в точности история этого острова?

Прежде он слышал лишь фрагменты, но не всю легенду целиком. Я пересказала ему то, что слышала от Хили-и – сказание о древних чудовищах-накаи и о герое, превратившем их в камень.

– Вот интересно… – начала я, но тут же умолкла.

О консервации драконьей кости Сухайл ничего не знал. Видел фрагменты, собранные мною на Ома-апиа, но я постаралась не привлекать к ним внимания, и он, вероятнее всего, решил, что так и должен выглядеть процесс распада. Посему сообщать о том, что мне интересно, не обнаружатся ли на этом острове новые ископаемые скелеты драконов, не стоило.

К счастью, Сухайл нашел в незавершенной фразе иной смысл:

– Не может ли здесь оказаться руин? Ну что ж, это сказание не так уж отличается от Книги Тиранов. Больших городов здесь, конечно, не было, но, может быть, найдутся следы мелких поселений.

Наш общий исследовательский энтузиазм вернул мне толику сил.

– Пойдемте, посмотрим? – с улыбкой сказала я.

Вскоре у меня появился повод порадоваться тому, что в лагере я постоянно ходила босиком. Без этого здесь было бы далеко не уйти. Поначалу мы с Сухайлом шли по берегу, но местный песок изобиловал мелкими острыми осколками детрита. Несмотря на затвердевшую кожу на подошвах, мне вечно приходилось останавливаться, чтоб вытащить очередной осколок, вонзившийся в пятку либо между пальцев.

– Они ведь не амфибии, не так ли? – спросил Сухайл.

– Насколько нам известно, нет. Дышат воздухом, но адаптации к жизни на суше не демонстрируют. Вдобавок, просто слишком тяжелы. Я ожидаю обнаружить их яйца в воде.

Прикрыв глаза ладонью, я пригляделась, пытаясь различить в прозрачных прибрежных водах нечто, похожее на кладку. Шляпа и платок остались в каноэ, и стриженые волосы слиплись от засохшей соли.

Сухайл остановился и задрал голову.

– Думаю, с дерева будет виднее.

По деревьям он лазал не так ловко, как местные жители – те-то с детства привыкли взбираться на пальмы при помощи одних лишь рук да ног. Руки Сухайла были сильны, но куда меньше загрубели от мозолей, да и в пятки во время сего предприятия впилось немало заноз. Однако он не жаловался и через несколько минут достиг удобной для наблюдений высоты. Я дожидалась его доклада внизу, изо всех сил стараясь не прыгать от нетерпения.

– Кажется, вижу что-то вон там, – наконец сообщил он, освободив руку и указав в направлении берега (того самого места, до коего мы совсем немного не дошли).

Спустившись вниз и более-менее избавившись от заноз, он отряхнулся и вслед за мной направился к лагуне. Помня о времени, я старалась идти поскорее: кто же поверит, будто мы не были на Рауаане, если мы задержимся на целый день? Добравшись до небольшой бухточки первой, я вошла в воду.

И вправду, на дне – в месте столь мелком, что даже удивительно, как огромным животным удалось вновь выбраться с него на глубину – мирно покоилась кладка яиц. Наполовину зарытые в песок, студенистые на ощупь, они оказались полупрозрачными – настолько, что сквозь скорлупу мне удалось разглядеть смутные силуэты эмбрионов внутри. Не сочти я, что вне водной среды зародыш, скорее всего, погибнет – непременно попробовала бы увезти хоть одно домой, даже не задавшись вопросом, как сумею доплыть с ним до Лааны.

Я раз за разом ныряла в воду с головой, изучая кладку, а Сухайл наблюдал за лагуной с берега. Наконец я вернулась на сушу, намереваясь предложить ему поменяться местами – конечно, драконоведом он не был, но, может быть, тоже был бы рад взглянуть на яйца морских змеев поближе…

Слова застряли в горле. Тонкий ручеек, струившийся к морю, я заметила еще по дороге к воде, но откуда он течет, внимания не обратила. Теперь же я ясно увидела, что ручей вытекает из темного проема, очень похожего на вход в лавовую трубку. Тот коридор, на Кеонге, был украшен изнутри чудесной резьбой. Что, если обитатели этого острова, кем бы они ни были, сделали то же самое?

– Нам нужно поискать что-либо плавучее, – напомнил Сухайл, едва я вышла из воды.

– Вы правы, – согласилась я. – Но тут есть нечто, заслуживающее внимания.

Убедить его оказалось несложно. Более того, едва я коротко описала, что увидела, никаких прочих убеждений и не потребовалось – вот с каким человеком меня занесло на необитаемый остров! Мы поднялись к устью пещеры, и та действительно оказалась лавовой трубкой, только куда более заросшей и занесенной землей, чем ее кеонгская визави.

Сухайл внимательно осмотрел стены и даже огладил их ладонями, в надежде нащупать то, что могло ускользнуть от взгляда, но не нашел ничего. Тем временем я вглядывалась в темноту коридора. При нас не было ни факелов, ни каких-либо средств для добычи огня, но мне показалось, что впереди брезжит свет.

– Пройдемте немного вглубь, – предложила я. – Просто посмотрим, что там.

Сухайл согласился и на это.

Однажды я ответила на один особо несуразный вопрос о том, как я провожу научные исследования, сказав: «По порядку. Шаг за шагом». И, сколь бы ни груб был сей ответ, в нем есть немалая доля истины. Именно так – шаг за шагом, звено за звеном – и были сделаны почти все мои открытия. Каждый новый шаг влечет за собою следующий, так что порой самое главное – не поддаваться призывам здравого смысла и не поворачивать назад.

* * *

Коридор оказался узок. Местами – особенно там, где свод просел и обвалился – пройти было нелегко. Как раз сквозь такой провал внутрь и проникал замеченный мною свет, однако, добравшись до него, мы с Сухайлом разглядели впереди новые проблески света. Так мы и продолжали идти вперед и, дойдя до конца, увидели перед собой настоящее чудо.

С первого же взгляда было ясно: это никак не природное вулканическое образование. Возможно, полость в склоне вулкана и образовалась сама по себе, но руки, вооруженные инструментами, придали ей более правильную форму и превратили ее в зал, отгороженный от всего вокруг – только пролом в потолке, подобно отверстию в вершине купола, позволял взглянуть на небо. Озаренный косым лучом солнца, зал выглядел, будто зачарованный сказочный чертог.

Никаких сомнений насчет того, кто некогда населял Рауаане, более быть не могло. Статуи вдоль стен свидетельствовали об этом яснее всяких слов. Да, они сильно пострадали под действием времени и стихий, некоторые распростерлись по полу, разбитые на куски, однако все это, бесспорно, было творением дракониан.

Сухайл осел на колени, словно не желая уделить ни крохи внимания даже столь простой задаче, как удерживаться на ногах. В благоговейном восторге оглядывая нашу находку, он беззвучно шевелил губами – по-видимому, то была молитва, а может, и мысли о том, что он наблюдает.

Как это ни странно, мой собственный восторг был смешан с изрядной долей разочарования. Сама того не сознавая, я возложила все свои надежды на предположение, что «люди, обращенные в камень» окажутся ископаемыми скелетами драконов. Но так уж вышло, что сие открытие – до сих пор неизвестные науке драконианские руины, без сомнения, крайне интересные для археологов, однако никак не связанные с естественной историей – принадлежало скорее Сухайлу, чем мне.

Однако разочарование не могло длиться долго. Только не в таком месте! Все это – особенно гирлянды лиан, свисавших из отверстия в потолке, и следы дождевой воды на полу – тут же напомнило мне Великий Мулинский Порог и остров среди водопада. Казалось, в окутанных мраком, обросших мхом и ползучими стеблями статуях таится ужасная сила… Неудивительно, что эти места повергают кеонган в такой ужас!

Я мысленно прокляла обстоятельства, помешавшие взять с собою блокнот: все записи и зарисовки придется делать позже, по памяти.

Подумав об этом, я начала наблюдать и откладывать в памяти каждую деталь. Всецело поглощенная сей задачей, я вздрогнула от неожиданности, услышав голос Сухайла.

– В жизни ни о чем подобном не слыхивал, – прошептал он.

– Но эти статуи выглядят практически так же, как и те, что я видела раньше, – возразила я, указывая на каменные фигуры у стены.

– В какой-то мере – да, но пещера? Ведь дракониане не строились под землей. А что до статуй… – Сухайл вспрыгнул на каменный блок, так глубоко ушедший в землю, что трудно было сказать, природный он или же рукотворный. – Я видел фрагменты подобных, но чтобы в такой сохранности…

Он обернулся ко мне. Судя по выражению лица, восторгу его не было предела.

– Это же уникальная находка!

Видя его упоение, я невольно рассмеялась.

– Я полагала, сэр, вас интересуют материи более мелкие. Жизнь простонародья, штрихи картин их повседневности…

Ответный смех зазвенел, отразившись от каменных сводов.

– Да, да! Но такое… такое оставит равнодушным разве что каменное сердце!

Спрыгнув с камня и склонившись над одной из рухнувших статуй, Сухайл принялся раздвигать стебли плюща и лиан, закрывавшие ее лицо. Я осторожно двинулась к противоположной стене, жмурясь и ойкая всякий раз, когда босая пятка ступала на что-либо острое. Там, по другую сторону зала, виднелось нечто наподобие широкой и неглубокой ямы, и мне захотелось взглянуть, что может оказаться на ее дне.

Когда я, наконец, увидела это, то позабыла обо всем и даже не обратила внимания на нечто острое, на удивление больно впившееся в пятку. Так и замерла на месте с занозой в ноге, не в силах поверить собственным глазам.

Землетрясения сдвинули их с мест, а в промежутках скопилось множество песка и прочего мусора, принесенного дождевой водой, но, несмотря на все это, сомнений в округлости форм лежавших на дне предметов быть не могло. Яйца!

Нетвердым от изумления (не говоря уж о занозе в ноге) шагом я двинулась вперед. Теперь настал мой черед упасть на колени и начать копать в попытках высвободить одно яйцо из земли.

Яйцо оказалось неожиданно тяжелым и твердым на ощупь. Потому-то яйца и уцелели: фоссилизация превратила органические вещества в нечто наподобие камня. Да, но что же поспособствовало этому? Уж не процесс ли, подобный процессу консервации драконьей кости? И какой разновидности драконов они принадлежали? Не морским змеям – в этом я была абсолютно уверена. Скорее, каким-либо иным – земноводным, а то и сухопутным, причем значительно крупнее ящериц-огневок. Разновидность драконов, не встречающаяся на Пуйанских островах в наши дни… от одной мысли об этом сердце замерло в груди.

Сухайл окликнул меня, но я не нашла в себе сил ответить. От разочарования не осталось и следа. Одной этой пещеры было довольно, чтобы составить академическую репутацию нам обоим.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

В пещере на Руаане


Он подошел взглянуть, что меня так заворожило – и тоже застыл на месте, лишенный дара речи.

– Вот оно, доказательство, – в благоговейном восторге прошептала я. – Эти яйца отложены здесь отнюдь не случайно, не какой-либо предприимчивой особью, наткнувшейся на укромное место для кладки. Они помещены сюда драконианами. Дракониане действительно укрощали драконов – укрощали и разводили.

А может, даже приручили и одомашнили? От множества догадок просто голова шла кругом!

Голос Сухайла звучал вряд ли громче моего:

– Была такая гипотеза… О том, что найденные нами статуи – то есть фрагменты статуй, о которых я вам рассказывал – изображают богов плодородия. Или покровителей молодняка – в этом мы не были уверены… до сих пор.

Мой взгляд скользнул вдоль рядов окаменевших яиц, брошенных здесь древними скотоводами. Что за напасть заставила дракониан бежать? Если моря в самом деле поднялись, как утверждал Сухайл, не за три же дня это произошло! Что могло помешать жителям острова забрать с собой и драконов, готовых вот-вот родиться на свет?

– По-видимому, яйца утратили жизнеспособность, – ответила я вслух сама себе. – Иначе потомство вывелось бы задолго до того, как они окаменели. Но отчего так много разом? Что же произошло?

Вынув из пятки занозу, я поднялась и начала осматривать яму. Большинство яиц, на три четверти погребенных в слежавшейся почве, было бы затруднительно сдвинуть с места, но не прошло и минуты, как я нашла именно то, что искала – яйцо, разбитое упавшим сверху камнем. Итак, что же внутри? Ценою сорванного ногтя осколок удалось высвободить, и… Перевернув его, я обмерла.

Камень внутри мерцал даже сквозь корку засохшей грязи. Я вытерла его рукавом, и по запястью заплясали отблески целой дюжины разных оттенков. За всю мою жизнь я не видела – и даже не могла бы себе вообразить – камня хотя бы вдвое меньшей величины! Да, из-за огромной величины и темного фона окаменевшей скорлупы блеск его несколько мерк, однако двух мнений насчет того, что я держу в руках, не было и быть не могло.

– Сухайл, – прошептала я.

Он тут же шагнул ко мне – и остановился, как вкопанный, едва увидев разбитое яйцо в моих руках.

– Да это же… быть не может…

– Яичный белок, – подтвердила я. – Окаменевший яичный белок. Вот, значит, что такое огневики…

О том, что огневики обычно встречаются близ драконианских руин, мы знали уже не одну сотню лет… однако ученые неизменно полагали, будто причина – в особом пристрастии властителей сей древней цивилизации к этим камням. Их редкость и полное отсутствие природных месторождений объясняли простой гипотезой: единственная на весь мир копь – или же две-три копи – были исчерпаны либо заброшены и забыты еще в доисторические времена. Пока что самым богатым из обнаруженных «источников» являлся отнюдь не природного происхождения клад, найденный нами в Выштране.

Отчего же никому на всем белом свете не удалось отыскать нетронутого яйца по сей день? Воздействием времени и природных стихий этого было не объяснить. Для создания мирового запаса огневиков требовалось великое множество окаменевших яиц. Окаменевших, а после расколотых… словно бы намеренно!

Не помню, сколь много подобных мыслей слетело с моего языка, пока я стояла посреди ямы, полной драконьих яиц, сколько принадлежали Сухайлу, а сколько было рождено совместными усилиями позже. Естественно, прийти ко всем сделанным нами выводам в тот же самый момент мы не могли. Для этого потребовалось время и новые изыскания. Однако в тот день на проклятом острове Рауаане мне удалось ухватиться за кончик нити, а далее оставалось только тянуть и тянуть – годами, без остановки, – пока в руках наконец-то не оказался весь клубок.

Мы откопали оставшуюся часть расколотого яйца, и я провела пальцем вдоль трещин в огневике.

– Скелет эмбриона, – пояснила я. – Если очень осторожно разъять на части одно из целых яиц, мы сможем выяснить, какую породу драконов здесь разводили.

– Вот только унести его с собой будет нелегко, – предостерег Сухайл.

– Но неужели придется так все это здесь и бросить? Как знать, удастся ли попасть сюда снова!

И, для начала, выбраться отсюда живой…

Разрываемый надвое прагматическими соображениями и исследовательским любопытством, Сухайл помолчал и решительно кивнул.

– Выбирайте, по возможности, яйцо помельче. Попробуем.

* * *

Я выбрала самое мелкое из яиц, обещавшее хоть какую-то надежду на скелет внутри. Но даже ему вскоре предстояло оказаться значительным бременем: пятнадцати сантиметров в длину, оно было сравнительно тяжелым (хотя огневики, по счастью, относятся к легким камням). Разорвав рубашку, Сухайл смастерил нечто вроде пояса, коим и привязал яйцо к телу. Я попросила простить меня за этакие неудобства, но он лишь отмахнулся от извинений. Мы оба понимали, что плавает он много лучше, чем я; если кому-то из нас и удалось бы доплыть до Лааны с подобием мельничного жернова на шее, то только ему.

Погруженные в глубокие раздумья обо всем увиденном и о том, что в самом скором времени предстоит предпринять, мы двинулись по лавовому коридору назад, к берегу. Это-то обстоятельство и спасло наши жизни: болтай мы на ходу, нас непременно заметили бы и, весьма вероятно, убили.

Сухайл, шедший впереди, остановился так внезапно, что я едва не натолкнулась на него.

– В чем… – начала было я.

Более мне не удалось издать ни звука. Зажав мне рот ладонью, Сухайл прижал меня к стене коридора за толстой веткой, занесенной сюда каким-то давним наводнением, да так и застрявшей внутри.

Из-за этого сомнительного укрытия я могла разглядеть вход. У входа мелькнула тень, слишком большая, чтобы принадлежать птице. Спустя секунду я услышала и голос.

Речь была не ширландской и не кеонгской – больше мне, совершенно сбитой с толку, не удалось понять ничего. Затем вход в лавовую трубку заслонило нечто темное, как будто кто-то встал перед нею и наклонился, заглядывая внутрь.

Только темнота коридора да быстрота реакции Сухайла и позволили нам остаться незамеченными. Не смея даже дышать, я крепко зажмурилась, чтобы меня не выдали белки глаз. Вжимаясь спиною в камень, я лихорадочно (и безо всякого проку, так как поделать с этим все равно ничего не могла) размышляла: что еще может оказаться различимым в темноте? Одежда? Практичного серого цвета, да еще потемнела после недавнего купания в море. Кожа? Загорела на солнце, хоть и осталась заметно бледнее кожи Сухайла, и вдобавок за время блужданий под землей успела (на что я надеялась всею душой) сильно испачкаться. Драгоценностей я не носила, глаза мои были зажмурены… всего этого должно было хватить.

Однако с закрытыми глазами я не могла видеть, что делает человек у входа, и неведение не на шутку усиливало страх. Услышав треск ветки под его ногой, я пожалела, что не могу раствориться в застывшей лаве. Вздумай он только войти в коридор…

Нет, этого ему на ум не пришло. Раздраженно окликнув кого-то еще, незнакомец отошел прочь. И тут я узнала его язык, хоть и не смогла разобрать ни слова.

Он говорил по-йелански.

После его ухода мы ждали еще минут десять. Пустив по ветру все понятия о пристойности, я наслаждалась теплом крепкого плеча Сухайла, прижатого к моему. Однако не могли же мы оставаться здесь вечно! В конце концов он отстранился, и мы уставились друг на друга сквозь мрак.

– Вам удалось понять их? – шепотом спросила я.

Сухайл кивнул.

– Это солдаты. Возвращаются в лагерь.

Эти слова встряхнули меня, словно искра ящерицы-огневки. Йеланские солдаты, здесь, на Рауаане?! Да еще, по всей видимости, больше двух? Но как им, скажите на милость, удалось пробраться сюда никем не замеченными? Конечно, подветренные берега Кеонги и Лааны населены в значительно меньшей степени, но это отнюдь не означает «необитаемы»! Я и вообразить не могла, чтобы хоть одному йеланскому судну удалось пробраться сюда втайне. Вот разве что ночью… но в таком случае им невероятно повезло: в темноте они непременно должны были разбиться о рифы.

Как ни странно, сии пугающие практические размышления придали мне сил. В глубине души я пребывала в ужасе перед смертельно опасным заплывом к берегам Лааны. Возможность сосредоточиться на чем-то ином, пусть даже столь зловещем, вернула моей воле толику былой твердости.

– Мы должны выяснить, сколько их и что они замышляют.

Сухайл взглянул на меня так, словно я повредилась в уме.

– Вы намерены отправиться следить за солдатами?

– Если они готовят вторжение… – оборвав фразу на полуслове, я отрицательно покачала головой. – Нет, их не может оказаться так много, иначе им не удалось бы укрыться от кеонган. По-видимому, это разведка. И у них должна быть лодка, которую мы сможем похитить или хотя бы повредить. А если и не сможем, то, сообщив обо всем островитянам, можем предстать перед ними в совсем ином свете.

Взгляд Сухайла не изменился ни на йоту.

– Даже и не знаю, что это – мужество или… безрассудство.

– Разница меж ними не так уж велика, – сухо ответила я. – Пожалуй, и то и другое, плюс прежний опыт. Очутиться между армией вторжения и ее целью мне уже однажды довелось. И на сей раз я даже не в плену.

По крайней мере, на данный момент – и я от души надеялась, что так оно и останется.

Судя по выражению на лице Сухайла, об эриганских событиях он что-то слышал – и уж точно не от меня. Он запрокинул голову, словно устремив взгляд сквозь каменный свод к небу в мольбе о помощи.

– Тогда я сам пойду и взгляну. А вы должны плыть на Лаану. Если меня и схватят, то островитяне по крайней мере смогут узнать, что йеланцы здесь.

– В одиночку мне туда ни за что не доплыть, и мы оба это прекрасно понимаем. Если уж разделяться, то это мне следует проследить за солдатами, а на Лаану плывите вы.

Пожалуй, план был вполне разумен, однако я знала: на такое Сухайл не пойдет никогда в жизни. Любой угодивший в лапы йеланцев, по всей вероятности, будет взят в плен, и подвергать даму такому риску он просто не мог. В ответ он потребовал обещания немедля бежать, если нас заметят, и постараться так или иначе добраться до Лааны как можно скорей. С этим я согласилась, и мы вместе двинулись следом за солдатами.

Найти их не составило никакого труда. Очевидно, они обыскали остров и обнаружили, что он необитаем, а может быть, даже заранее были осведомлены о его дурной славе. Убежденные, что вокруг нет ни души, они даже не пытались замести следы, а их соотечественники расположились лагерем на самом виду.

Услышав впереди голоса, мы с Сухайлом принялись искать на склоне удобное место для наблюдений (пришлось немало поползать на животе, плюс – постараться не ругаться вслух, когда изрезанные чешуей змея колени упирались в землю). Как же я была рада, что на мне брюки! Наконец, Сухайл, ползший впереди, остановился. Из этого я поняла, что он видит лагерь, но поначалу целиком отнесла его неподвижность на счет стремления остаться незамеченным.

Однако, подобравшись к нему и улегшись рядом, я увидела куда больше, чем ожидала.

Нависшая над лагерем громада йеланского судна тянулась вдоль всего берега, от поворота до поворота. В воздухе легонько покачивался огромный, похожий на толстую сигару баллон, оплетенный веревочной сетью с подвешенным к ней снизу пропеллером и длинной, узкой гондолой. Пожалуй, последняя – а вовсе не все судно в целом – и поразила меня так, что дыхание застряло в горле.

Канаты и парусина несколько затрудняли обзор, однако ошибки быть не могло: сооружение, подвешенное к баллону, было собрано из костей.

Йеланцы построили целигер[5].

Причем – из драконьей кости.

Глава семнадцатая

Целигер – Поиски женщины – Отлет с Рауаане – Как приняли нас на Лаане – Кого и что мы там обнаружили – Вопросы политики Немирного моря – Снова в полет


– Так вот как они втайне проникли сюда, не напоровшись на рифы, – прошептал Сухайл, не сводя глаз с лагеря. – Прилетели по воздуху…

По-видимому, он был весьма впечатлен. Что до меня, мне чуть не сделалось дурно. Попытки строить целигеры предпринимались и ранее – это я знала от Натали Оскотт, однако подробностей, не питая особого интереса к данным материям, почти не помнила. Как правило, все упиралось в проблему тяжести: доступные в те времена средства преодоления земного притяжения были относительно маломощны, отчего вес каркаса, механизмов и гондолы сильно ограничивал высоту и дальность полета.

Драконья же кость обладала двойным достоинством: высокой прочностью при минимальном весе. Построенные из нее, целигеры могли бы преодолевать значительные расстояния. В том, что человечество, едва проведав о возможности консервации драконьей кости, немедля найдет ей применение, я не сомневалась ни минуты – и даже сама однажды воспользовалась костями степного змея для сооружения импровизированного планера, – но подобного никак не ожидала.

Так вот для чего в Йелане истребляют драконов!

Между тем глаза сами собою принялись опознавать кости. Естественно, больше всего оказалось длинных полых, связанных проволокой и канатами в каркас, но кому-то из йеланских инженеров хватило смекалки найти применение и мелким костям, не обладавшим столь же правильной формой: по углам виднелись позвонки, а борта были собраны из лопаток… Учитывая обстоятельства, сей целигер в любом случае показался бы мне зловещим, а уж благодаря материалам, из коих был построен, выглядел откровенно жутко. Однако имелась в нем и некая мрачная красота: подобно создателям огромного реликвария в Коштраци, украшенного скелетами истребленных крестьян, строители сего судна превратили смерть в своего рода искусство.

Меж тем все внимание Сухайла было обращено на лагерь и йеланских солдат (их оказалось четверо). Взглянув на целигер, он озадаченно наморщил лоб.

– Из чего же он сделан?

– Из кости, – ответила я. – Позже объясню.

Чем дальше, тем больше во мне росла твердая, как кости погубленных драконов, решимость обратить сию новинку против ее же создателей. Теперь я знала, или, по крайней мере, догадывалась, что за силуэт виднелся на горизонте в тот день, когда к Кеонге прибыл флот с Раенгауи. И если целигер мог летать на такие расстояния, оставлять его в руках йеланцев нельзя было ни за что.

Повернувшись к Сухайлу, я полоснула его отчаянным взглядом.

– Мы сможем похитить их судно?

Он округлил глаза.

– Сможем ли мы пробраться на борт? Вполне. Сможем ли после привести его в движение? Возможно. А вот сможем ли довести его туда, куда хотим попасть… – он с шипением втянул воздух сквозь сжатые зубы. – Я пару раз летал на воздушном шаре, но это не простой воздушный шар.

Тем не менее его опыт намного превосходил мой. Я поднималась в воздух всего раз, на планере, и то потерпела крушение.

– Мы должны попробовать, – прошептала я. – Не может же это оказаться опаснее попытки добраться до Лааны вплавь. Вдобавок лишив их судна, мы вполне можем предотвратить все, что бы они ни замышляли.

Если целигер не удастся похитить, я твердо решила как-нибудь вывести его из строя.

Мы крадучись спустились вниз, обогнули лагерь и, оставаясь незамеченными, подобрались как можно ближе к целигеру. Все это время я не уставала мысленно благословлять технические соображения, ограничивавшие численность экипажа до четырех человек, и дурную славу Рауаане, благодаря которой они не выставили часовых. Если бы не это, у нас с Сухайлом не было бы ни единого шанса.

Тем временем солдаты уселись за ужин, приготовленный на превосходно укрытом от взглядов костре. Глядя на них… нет, услышав их беседу, Сухайл сдвинул брови.

– Что они говорят? – еле слышно, одними губами, спросила я.

– Похоже, они кого-то ищут, – прошелестел он в ответ.

Первым делом я подумала о Ваиканго, короле Раенгауи, коего йеланцы, опасаясь роста его могущества, объявили пиратом. Неужели он бежал из плена? Его кузина была замужем за местным королем, и, рассудив, что йеланцам не придет в голову искать его на Кеонгских островах, он вполне мог укрыться у нее. Возможно, тот самый флот чужих каноэ и вез столь важного пассажира?

Но Сухайл недоуменно продолжал:

– Размышляют, как лучше втайне проникнуть на другие острова, чтобы найти…

Оборвав фразу, он отвел взгляд и замолчал. Наконец я подтолкнула его под локоть. Взглянув на меня, Сухайл слегка покачал головой.

– Чтобы найти ее, – закончил он. – Они ищут какую-то женщину.

Сдержать возглас изумления стоило немалых усилий.

– Вы уверены? – прошептала я.

Сухайл кивнул.

Я призадумалась, что за женщина могла удостоиться йеланского целигера, тайно посланного на ее поиски – и тут же ухватилась за ствол пальмового дерева, служившего мне укрытием. Ответ напрашивался сам собой.

Да, но это же просто безумие! Меня депортировали из Йеланя, и я подчинилась. Теперь я знала достаточно, чтобы прийти к заключению, что именно этот целигер и послужил причиной для депортации. Йеланским властям отнюдь не хотелось, чтобы я взялась выяснять, куда и для чего идет драконья кость, и раскрыла секрет их изобретения. Но зачем им преследовать меня здесь, на Кеонге? Нет, эта мысль была еще безумнее изначальной: никто во всем мире просто не мог знать, где я нахожусь! Шторм занес нас сюда, на Кеонгские острова, по чистой случайности. Отыскать меня здесь? Невозможно, если только не прочесать все Немирное море частым гребнем. Зачем, скажите на милость, йеланцам так утруждаться – и, более того, посылать в погоню тот самый целигер, который они столь усердно старались сохранить от меня в тайне?

Вопрос, однако ж, был не из тех, на которые можно ответить, прячась на берегу тропического острова в ожидании возможности похитить целигер. Рассказать о своих догадках Сухайлу я все равно не могла и потому, не слишком-то успешно вытряхнув все эти мысли из головы, вплотную занялась проблемой похищения.

– Не стоит ли дождаться темноты? – спросила я.

Сухайл покачал головой.

– В темноте я не разберусь в управлении. Чем скорее приступим, тем лучше.

Отвлекать внимание солдат было ни к чему. Подобные действия лишь насторожили бы йеланцев, и, вероятнее всего, осознав, что мы пытаемся угнать судно, они отреагируют на это куда как оперативнее. План был предельно прост: уйдя из пределов их видимости, мы спустились к воде, отплыли от берега, а там развернулись и поплыли обратно, держась так, чтобы громада целигера заслоняла нас от ужинавших солдат. Любой производимый нами шум надежно заглушал рокот прибоя. Стремительный рывок по песку, и…

Борта гондолы были достаточно высоки, чтобы, присев, укрыться за ними. Так я и сделала, а Сухайл принялся осматриваться: в отличие от меня, он хотя бы мог прочесть йеланские надписи. Я занялась осмотром гондолы, дно коей было собрано из лопаточных костей, плотно, словно мозаика, пригнанных друг к другу. По крайней мере, у этих йеланцев ничто не пропадает даром…

Вскоре Сухайл тронул меня за плечо и жестами дал инструкции: по его сигналу дернуть вот этот рычаг, повернуть против часовой стрелки вот это колесо, а затем крутить вон ту рукоять что есть сил. Я кивнула. Казалось, сердце в груди бьется так громко, что солдаты на берегу непременно услышат. Все это было сущим безумием – еще большим, чем прыжок с водопада: земное притяжение хотя бы не питало ко мне личной вражды и не разыскивало меня по всему Немирному морю.

Сухайл размотал ряд тонких тросов вдоль бортов гондолы, оставив их свободно продетыми в скобы, перевел дух и разом выпустил концы.

Веревки скользнули за борт. Освобожденный от балласта целигер пошел вверх.

Йеланцы, хохотавшие, сидя у костра, заметили это не сразу. Я дернула рычаг, повернула колесо и встала, чтоб дотянуться до рукояти. Едва оказавшись на ногах, я почувствовала себя жутко уязвимой. Солдаты были не столь беспечны, чтобы забыть о винтовках: каждый держал оружие под рукой, на песке. Твердо уверенная, что в следующую же секунду стволы их будут нацелены на меня, я не могла оторвать от этих винтовок глаз.

Тут один из солдат поднял взгляд, увидел взлетающий целигер и замер с разинутым ртом. В иных обстоятельствах его вид не мог бы не вызвать улыбки. Оправившись от изумления, он вскочил, вскинул руки кверху и заорал.

Гонка началась. Понятия не имею, что делал Сухайл за моей спиной, однако в результате машина целигера ожила и зарокотала. Я старательно крутила рукоять, налегая на нее всем весом. Пропеллер начал вращаться. Солдаты повскакали на ноги и схватились за винтовки. Один из них прицелился в меня. Я съежилась, стремясь как можно надежнее укрыться за бортом из драконьей кости, но рукояти не бросила.

Пригнуться слишком низко я не могла, и потому увидела, как другой солдат ударил по стволу нацеленной на меня винтовки. Треснул выстрел, но пуля прошла много ниже нас, а мой невольный избавитель яростно заорал на стрелка. Третий бросился за нами по берегу и прыгнул с высокого камня вверх, пытаясь ухватиться за свисавший с борта гондолы канат, но промахнулся и с плеском рухнул в воду. Остальные разразились воплями, засуетились, забегали, но больше не стреляли. Отчего бы это?

Вскоре мы достигли такой высоты, что попасть по нам в любом случае сделалось затруднительно.

– Можно больше не крутить, – со вздохом облегчения сказал Сухайл. Я отпустила рукоять и перевела дух. – Теперь подержите вот это.

Ветер понес нас прочь от Рауаане – к несчастью, совсем не в нужном нам направлении. Целигер был оборудован чем-то наподобие рулевого пера, расположенного под баллоном – его-то румпель мне и выпало держать. Сухайл заметался из стороны в сторону, пытаясь развернуть целигер к ветру, в сторону обитаемых островов. Гондола угрожающе закачалась.

Наконец целигер развернулся, описал полукруг и прошел мимо темной громады Рауаане. Словно впервые за несколько дней сделав полноценный вдох, я, наконец, осознала: летим! Ощущение полета оказалось не таким острым, как в первый раз – там-то все было намного проще: только я да крыло планера, – но, нужно заметить, лететь на целигере было куда удобнее. Устремив взгляд в ослепительное зарево заката, я улыбнулась.

Целигер лег на курс. Удовлетворенный работой двигателя, Сухайл отвязал от тела яйцо, положил его на дно гондолы, поднялся на ноги и, глядя в сторону, спросил:

– Знаете, что они кричали, когда мы взлетели?

– Конечно, нет, – ответила я. – Из йеланского мне известны от силы слов двадцать.

Сухайл повернулся ко мне.

– Они кричали: «это она».

Оба мы замолчали. Тишину нарушал лишь рокот двигателя да свист ветра. Я просто не знала, что сказать. Сухайл смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Казалось, я и сама больше не понимаю, кто я!

– Зачем они могут разыскивать вас? – спросил он.

– Не знаю, – призналась я. – Могу только кое о чем догадываться. Это судно… Когда мы были в Ва-Хине, кто-то не поленился добиться моей депортации. Думаю, из опасений, что я узнаю об их целигере. Вернее, об их целигерах – вряд ли они ограничились постройкой лишь одного. Но вот зачем им брать на себя труд… – не успев завершить мысль, я умолкла и осторожно, чтобы не потревожить руля, взглянула за борт. – Похоже, мы падаем. Или так и должно быть?

Сухайл выругался. Целигер быстро терял высоту; по моим оценкам, до воды оставалось не более сотни футов. Сухайл вновь заметался по гондоле, но даже мне было очевидно, что все его старания тщетны: слишком уж резкими, раздраженными выглядели движения его рук, а целигер между тем продолжал снижаться. До волн было уже рукой подать, но и берег острова был совсем близок. Нет, то была не Кеонга – ее знакомый силуэт темнел на фоне неба далеко справа. Одолевая встречный ветер, целигер принес нас к ее соседке, Лаане. По-видимому, второй мой воздушный полет, как и первый, вот-вот должен был завершиться крушением; вопрос только, куда мы упадем – в море или на сушу.

* * *

В последний миг мы крепко ухватились за борта гондолы, надеясь, что драконья кость, канаты и парусина защитят нас от удара. И вправду: последние местами пострадали, но вовсе не катастрофически. Накрывший гондолу баллон сбил нас с ног. Удар о дно гондолы вышиб весь воздух из легких, но в остальном я отделалась лишь незначительным пополнением богатой коллекции синяков и ссадин.

Лежа на костяном дне гондолы, я помимо собственной воли расхохоталась. То был приступ истерики, порожденный внезапным чувством облегчения. Что бы ни ожидало нас впереди (а я уже в тот миг прекрасно понимала, что нашим неприятностям еще далеко не конец), мы целыми и невредимыми вернулись на земную твердь, где нам более ничто не угрожало.

По крайней мере, так я полагала в течение двух-трех благословенных минут.

Крики заставили нас вскочить на ноги. Очевидно, жители Лааны не проморгали целигера, летящего к ним со стороны проклятого острова. Сего предостережения оказалось довольно, чтобы созвать отряд воинов, каковые теперь и мчались по берегу к нам – судя по оружию в руках, вовсе не с тем, чтоб убедиться в нашем здравии.

Сухайл попытался заслонить меня собой, но открытая конструкция гондолы обрекла его на поражение. Огромные руки схватили меня и выволокли наружу, а секунду спустя та же судьба постигла и Сухайла.

– Дайте же объяснить! – в один голос крикнули мы по-кеонгски.

Нет, пока что никто не причинил нам никакого вреда, но и желанием выслушивать нас островитяне, очевидно, не горели.

И тут я услышала громкий, властный окрик:

– Не троньте их!

Кричали по-ширландски. Единственной женщиной, от коей я слышала родной язык в течение многих месяцев, была Эбби Кэрью, но этот голос принадлежал не ей. Извернувшись в руках державших меня воинов, я – к немалому своему потрясению – увидела, толпу, расступившуюся перед идущей к нам антиопейкой.

Ростом она была высока – хотя, конечно же, не выше островитян – и держалась, как высокородная. В отличие от меня, она была одета в платье, некогда вполне изящное, однако на данный момент порядком поношенное. Подойдя ко мне, она легко (насколько я могла судить, не более чем силой воли) высвободила меня из рук островитян.

Покончив с этим, незнакомка продолжила спор с лаанскими воинами на их родном языке – хоть и с акцентом, заставившим меня заподозрить, что первым она освоила какой-то иной диалект. Основной ее аргумент заключался в том, что нас с Сухайлом необходимо допросить, а кроме нее объясниться с нами, по всей вероятности, не сможет никто. Из этого я сделала вывод, что она не успела услышать, как мы говорили по-кеонгски, а о нашем двухмесячном пребывании на соседнем острове не имела ни малейшего представления.

Ее неведение меня ничуть не удивило – я и сама все это время даже не думала обнаружить на Лаане соотечественницу. Теперь, однако ж, кусочки мозаики – запрет покидать Кеонгу и посещать другие острова, йеланские солдаты в поисках некоей женщины – начали складываться воедино. Возможно, они ищут вовсе не меня, а ее. А вот зачем… Стоило приглядеться к ее профилю, резко очерченному подбородку и полным губам – и в мыслях забрезжила ужасающая догадка.

Опустив взгляд, я обнаружила, что кеонгане тщательно следят за тем, чтобы не наступить на ее тень, и не позволяют собственной тени упасть на нее.

– Мы слышали об этих людях, – сказал один из воинов, прервав спор и кивнув на меня. – Это ке-анакаи с Кеонги, муж Лилуакаме. А это – один из других живущих там чужаков.

Естественно, они о нас слышали. Зачем бы здесь, на подветренном, почти необитаемом берегу Лааны, могло собраться столько воинов, если не с тем, чтобы стеречь что-либо… или кого-либо? А подобные стражи наверняка должны быть в курсе всех важных событий Кеонгского архипелага – например, крушения судна с группой иностранцев. «Вы не йеланцы, – сказали нам при первой же встрече. – Может быть, вы ширландцы?» Да, причины ожидать появления ширландцев у них действительно имелись!

– Прошу прощения, – сказала я по-кеонгски. Незнакомка бросила на меня резкий взгляд. – Мы должны предупредить: йеланцы втайне от вас проникли на ваши острова. Мы видели их собственными глазами. Они кого-то разыскивают.

Говоря все это, я позаботилась о том, чтоб отвести взгляд от незнакомки, однако Сухайл проявил куда меньше сдержанности.

– Откуда ты это знаешь? – властно спросил один из воинов.

Тут требовалось выбирать слова с сугубым тщанием: неосторожное высказывание могло стоить нам с Сухайлом жизни.

– Мы покинули Кеонгу не по собственной воле. Местные воины вывезли нас в море, чтоб мы смогли прокатиться на морском змее. Это нам удалось, но, упав с его спины, мы оказались в воде далеко от Кеонги – так далеко, что вернуться вплавь не могли. Однако, увидев на Рауаане йеланцев, мы похитили у них вот это судно, чтобы вернуться и предупредить вас.

Услышав это, воины жарко заспорили – слишком быстро, чтоб я смогла их понять. К счастью, ни одному из них не пришло в голову спросить, ступала ли на проклятый берег наша нога. Конечно, обольщаться не стоило: в свое время этот вопрос непременно возникнет… но до тех пор у нас был шанс придумать, как избежать кары.

В данный момент островитян куда более заботили иные материи – появление йеланцев и как с ними быть. Нет, даже это не смогло побудить их к отправке на Рауаане боевых каноэ, однако воины решили принять целый ряд иных мер: прочесать окрестности и проверить, нет ли поблизости других йеланцев; сообщить о двух заблудших овцах на Кеонгу; предупредить… Последнее, косо взглянув на нас, оставили недосказанным – по-видимому, это не предназначалось для наших ушей. Еще, конечно же, следовало сообщить обо всем вождю – не Па-оаракики, с которым мы имели дело на Кеонге, но вождю Лааны, коему подчинялись схватившие нас воины.

Нас же решили посадить под замок. Нет, не в буквальном смысле: весь металл на островах был привозным, а от замков в местном обществе практической пользы никакой. Однако на берегу, в некотором отдалении, стояли несколько хижин, охраняемых другими воинами. Сухайла впихнули в самую большую из них, а меня с несколько большим почтением препроводили в меньшую.

– Вам придется разделить ее со мной и Анной, – сказала ширландка, вошедшая за мной. – Но ничего: у нас гораздо уютнее, чем у мужчин.

В отличие от хижины, в которой я поселилась после свадьбы, стены этой были глухими, а воздух внутри – довольно спертым. Но, невзирая на это, интерьер по кеонгским меркам оказался неплох: пол был застелен мягкими тюфяками. В хижине нас ожидала еще одна женщина – судя по виду, также высокородная, но в последнее время претерпевшая немало невзгод. Пожалуй, Анна была двумя-тремя годами старше своей компаньонки (хоть и моложе меня), но, когда незнакомка вскинула руку, предупреждая всяческие расспросы, без колебаний повиновалась.

Впрочем, избавления от расспросов для меня сие отнюдь не означало.

– Кто вы и как здесь оказались? – спросила незнакомка, повернувшись ко мне.

– Меня зовут Изабелла Кэмхерст, – ответила я.

На это она изящно приподняла бровь.

– Кэмхерст… Где я могла слышать вашу фамилию?

– Я – натуралист-драконовед…

– О! – воскликнула она, просветлев лицом. – Да. Вы были замешаны в ту самую историю в Байембе!

В свое время об упомянутой ею истории немало посплетничали бульварные газетенки, но я сильно сомневалась, что она узнала обо мне именно из них. Что же делать? Сознаться, или же попридержать язык?

Особой воздержанностью на язык я не отличалась никогда в жизни.

– Да, – подтвердила я. – Да, Ваше Высочество.

Анна быстро шагнула вперед, но вскинутая ладонь компаньонки заставила ее остановиться. Обе женщины воззрились на меня, словно на неизвестное науке насекомое – вполне возможно, ядовитое.

– Как вы об этом узнали? – спросила принцесса.

– Вы очень похожи на своего дядюшку, – ответила я. – И кеонгане старались не наступить на вашу тень.

Да, то была она – принцесса Мириам, племянница короля, посланница короны, совершавшая кругосветный дипломатический вояж, помимо прочего предусматривавший и посещение Йеланя. Хотя это отнюдь не объясняло, как она оказалась на Кеонгских островах в положении титулованной пленницы, за коей втайне охотятся йеланские солдаты… одно было ясно: ищут они вовсе не меня, а ее. Конечно, внешне мы были ничуть не похожи, но не могли же йеланцы ожидать, что обнаружат двух ширландок там, где и одной-то быть не должно! Вдобавок и возможности как следует разглядеть меня им не представилось…

Вздохнув, принцесса жестом пригласила меня сесть.

– Прошу простить меня, но я надеялась, что вы посланы адмиралом Лонгстидом. Он, несомненно, разыскивает меня.

В ответ я беспомощно развела руками.

– Боюсь, я даже не знакома с ним, Ваше Высочество. Я – действительно ученый-натуралист, путешествующий по Немирному морю для изучения драконов. И… даже не подозревала о вашем исчезновении. И, боюсь, – чуть помедлив, добавила я, – я спутала все планы вашего спасения. Йеланцы прибыли сюда на целигере, который вы видели на берегу. И без него вряд ли сумеют сообщить кому-либо, что вы найдены.

Я ожидала от нее упреков или же, в лучшем случае, снисходительного прощения моей оплошности. Но вместо этого она гордо вскинула голову.

– Оно и к лучшему. «Спасения» руками йеланцев я предпочла бы избежать, если только это возможно.

Иронии, вложенной в это слово, невозможно было спутать ни с чем иным.

– Вы не желаете принять их помощь? – изумленно спросила я. – Понимаю, они не относятся к нашим друзьям, но, если кеонгане держат вас в плену…

Принцесса оглянулась на Анну. В ответ та только пожала плечами, будто бы говоря: «Решение за вами». Кто такая эта Анна? Никогда не интересовавшаяся жизнью высшего общества, я не смогла бы вспомнить этого даже под страхом смерти: представители знати известны мне разве что по титулам, а не по именам. Очевидно, одна из придворных дам, взявшаяся сопровождать принцессу. (Как выяснилось позже, это была графиня Эстонбийская.)

– Здесь все не так просто, – в конце концов ответила принцесса. – Как вы заметили, йеланцы нам не друзья, и одной из целей моего вояжа был сбор сведений, которые помогут дядюшке и его министрам понять, стоит ли тратить силы на улучшение отношений.

– Так вы – шпионка?! – воскликнула я, в который раз продемонстрировав, насколько была права, отказавшись от всех дипломатических постов, что предлагала мне ширландская корона.

Принцесса подняла брови.

– Нет, миссис Кэмхерст, я не шпионка. Однако распорядилась навестить некоторые порты, не значащиеся в официальном маршруте следования. Одним из них была Луака, что на острове Раенгауи.

– Для встречи с Ваиканго, – пробормотала я, понемногу начиная понимать, в чем дело. – Так мы намерены заключить с ним союз? Нет, глупый вопрос, ведь он в плену.

– Однако мы узнали о сем факте уже в Немирном море, – пояснила принцесса. – После некоторых споров с капитаном Эмери я решила не отказываться от визита на Раенгауи. Конечно, Ваиканго – самый сильный кандидат на то, чтобы возглавить противостояние экспансии Йеланя в данный регион, однако далеко не единственный. И нам, по меньшей мере, стоило бы выяснить, сможет ли кто-либо повести островитян за собой вместо него, или же с его пленением созданная им коалиция рухнет. А что касается союза…

Принцесса умолкла и смерила меня пристальным взглядом. Не зная, что она хочет увидеть, оставалось только сидеть смирно да попытаться принять вид дамы разумной, достойной всяческого доверия.

– На это я не могу ответить ничего определенного, – закончила принцесса. – По сему поводу ширландской короной никаких решений не принималось.

Однако это было вполне возможно. «Интересно, что же мы им предложим? – подумала я. – Дипломатическое признание или военную помощь?» К последнему мы пробовали прибегнуть в Байембе. Правда, мои действия невзначай поставили на этих планах жирный крест, но это отнюдь не препятствовало попробовать в другом месте. Аванпост наподобие Пойнт-Мириам, названного в честь той самой принцессы, что в эту минуту сидела рядом со мной, послужил бы прекрасным плацдармом для развития ширландской торговли в Немирном море, преградив путь йеланцам, а далее, возможно, позволив бы бросить вызов и хойваарцам…

Что ж, по крайней мере, мне хватило ума не высказывать этих мыслей вслух.

– Так вот отчего вы не хотите быть спасенной йеланцами! Это даст им слишком большое преимущество в переговорах с Ширландией. Но зачем островитяне держат вас в плену?

Хмыканье Анны означало, что столь возмутительного вопроса она не простит мне до гробовой доски. Принцесса же только вздохнула.

– Им подвернулась возможность, и они ее не упустили. Когда я заявила, что Ширландия может подумать над оказанием им помощи, они попросили нас организовать рейд на Хутьон и освободить Ваиканго. Естественно, я отказала – хоть и объявила, что со временем мы сумеем найти возможность уладить дело путем дипломатического давления. Но боюсь, подобные туманные посулы оказались не слишком-то убедительны… и посему они взяли нас в плен, надеясь в обмен на меня выторговать у йеланцев своего пленного предводителя.

Действительно, принцесса в руках дороже двух обещаний дипломатической помощи в небе. Никаких гарантий тому, что ей удастся убедить дядюшку и его министров (не говоря уж о Синедрионе) вмешаться в конфликт на стороне Ваиканго, не существовало и существовать не могло. А если бы и удалось, дело вполне могло затянуться – на год, на два, а то и лет на пять. Если в чужеземной тюрьме томится не собственная высокопоставленная персона, а чужая, подобные вопросы редко решаются быстро.

– Полагаю, вас прячут здесь, зная, что йеланцы будут искать вас на островах Раенгауи?

– Не только йеланцы, но и ширландцы, – ответила принцесса. – Уверена, не дождавшись возвращения капитана Эмери в срок, адмирал Лонгстид не стал сидеть сложа руки.

Из этого следовало, что поиски – рано ли, поздно ли – неизбежно приведут флот даже сюда, в труднодоступные воды Кеонги. Пожалуй, единственной причиной тому, что они еще не добрались сюда, послужило нежелание оповещать о пропаже принцессы Мириам весь белый свет. Так началось состязание, кому – йеланцам или ширландцам – удастся отыскать ее первым… и в данный момент Йелань был на грани успеха.

Очевидно, ход мыслей принцессы полностью совпадал с моим.

– Что скажете? Не могли бы вы как-либо сообщить обо всем нашему флоту?

– Боюсь, что нет, Ваше Высочество, – ответила я и вкратце описала ей плачевное состояние «Василиска».

Конечно, с безумного Экинитоса сталось бы угнать кеонгское каноэ и попытаться добраться на нем до более знакомых вод, однако, не относясь к ширландским подданным, он вряд ли согласился бы пойти на такой риск – по крайней мере, без соответствующей награды. Но прежде, чем я успела поведать обо всем этом принцессе, мне в голову пришла новая мысль – куда безумнее предыдущей.

В тот же миг та же самая мысль пришла в голову и принцессе.

– Целигер, – сказали мы в один голос.

– Только с ним нам с Сухайлом не слишком-то повезло, – предупредила я. – Имей он побольше времени, чтобы освоиться с управлением… но такой роскошью мы, по всей видимости, не располагаем.

– Кто такой этот Сухайл? – спросила она. – Явно ахиат… как же он оказался здесь?

Я экстрактивно описала ей наши взаимоотношения – от намикитланского партнерства до случайной встречи в Сундале и всего, происшедшего далее.

– Вы ему доверяете? – спросила принцесса, выслушав мой рассказ до конца.

– Да, – ответила я. Слово вырвалось наружу, не дожидаясь одобрения мозга. – Не знаю его родословной, но во всех прочих отношениях он – истинный джентльмен, и при том исключительно смел. Не сомневаюсь, он сделает все, что в его силах, чтобы помочь нам.

По-видимому, Анну это ни в чем не убедило.

– Мириам, раскрывать инкогнито перед иностранцем…

– Альтернатива – остаться в плену, а то и рисковать послужить йеланцам рычагом политического давления. Но если побег все равно невозможен, это – вопрос второстепенный.

Внимание Мириам вновь обратилось ко мне.

– Расскажите все, что вам известно об этом целигере.

В иных обстоятельствах – как следует отдохнув, или хотя бы не на исходе одного из самых утомительных в жизни дней – я могла бы принять более взвешенное решение на предмет того, что следует рассказать принцессе, а что сохранить в секрете. Однако возможности отдохнуть мне не представилось, а день и вправду выдался крайне утомительным, и потому я здесь же, в крохотной душной хижине, поведала ей почти обо всем.

Единственной причиной этому «почти» послужило то, что принцесса взяла на себя труд возвращать меня к основной нити разговора всякий раз, как я слишком далеко отклонялась в сторону. Таким образом, она не узнала ни повести о том, как мы с Джейкобом открыли метод естественной консервации драконьей кости, ни прочих подробностей наших выштранских похождений. Однако я рассказала ей и о Фредерике Кембле – химике, нанятом мною для продолжения изысканий Гаэтано Росси; и о краже со взломом, по моим убеждениям, организованной маркизом Кэнланским; и о «Ва-Ренской ассоциации грузоперевозок», ныне извлекавшей из краденых результатов исследований выгоду. Не умолчала я и о недавнем интересе к охоте на драконов, по всей видимости, негласно поддерживаемой йеланской армией.

– Значит, целигер у них далеко не один, – подытожила принцесса. Судя по ее тону, я только что утяжелила бремя ее забот еще на пару килограммов. – Сдается мне, миссис Кэмхерст, что вам также срочно необходимо переговорить с адмиралом. Он должен узнать обо всем этом как можно скорее.

Против этого возразить было нечего, но и ее энтузиазма я не разделяла. Действительно, Ширландия должна была узнать о йеланской новинке, однако раскрывать секрет консервации драконьей кости тем, кто немедля примется думать об извлечении из этого выгоды, мне совершенно не хотелось.

Но, как бы там ни было, нам воистину требовалось бежать – если не ради меня, то ради принцессы. И лучшего способа бегства, чем целигер, сколь бы ни ограничена была дальность его полета, под рукой не имелось.

Если уж бежать, то бежать следовало как можно скорее. Поскольку кеонгане не питали никакой вражды ни к принцессе, ни к ее народу, ширландская делегация содержалась, так сказать, в дружественном заточении (насколько подобное вообще возможно). Удерживали принцессу только потому, что она являла собою наилучший способ выручить Ваиканго. Под домашний арест ее посадили только после того, как воины заметили приближающийся целигер, так как не знали, что это может предвещать, а отменять арест не торопились из-за вестей о йеланцах.

– Им очень не хотелось прибегать к откровенному рукоприкладству, – объяснила Мириам в ответ на мой вопрос, как ей удалось вырваться на волю после нашего появления.

Все остальное время ширландцам разрешалось гулять по окрестностям небольшими группами – хоть и под охраной, дабы никто не пытался ускользнуть в глубину острова.

– Держать нас под строгим надзором просто не было надобности, – сказала Анна. – Допустим, мужчинам удалось бы одолеть охрану – и что в этом проку? Нас поместили на этой стороне острова потому, что здесь почти нет поселений, а из немногих имеющихся убрали все каноэ. Да, мы могли бы покинуть это место, но все равно были бы лишены возможности уйти с острова. Нас отыскали бы и изловили задолго до того, как мы успеем угнать пригодное для открытого моря судно откуда-либо еще.

Конечно, с появлением целигера положение изменилось. Благодаря нашему неудачному приземлению, кеонгане не думали, что он способен улететь далеко, однако, если и не усматривали угрозы в нем, то очень даже видели оную в йеланцах. Гонцы уже отправились в путь; вскоре сюда явятся новые воины, и принцессу увезут в более надежное место.

Между тем, бежать на целигере всем было невозможно. Отправиться в полет могли всего несколько человек – вопрос лишь, кто?

В первый же день неволи принцесса настояла на том, чтобы садиться за стол вместе со всею своей командой. Это шло вразрез с местным тапу, гласившим, что мужчины и женщины должны питаться отдельно, но Мириам сочла разумным сохранить возможность общения с капитаном Эмери – как раз на подобный случай. В тот вечер кеонгане запретили разводить огонь, однако ж позволили нам выйти из хижин и разделить холодный ужин из мякоти кокосов, бананов и толченых клубней таро, что обеспечило нам возможность поговорить.

Все это время мужчины расспрашивали Сухайла так же, как Мириам – меня, и, естественно, загорелись той же самой идеей. Под видом обращенных друг к другу просьб передать тарелку Анна с капитаном быстро составили план. Лететь на целигере предстояло четверым: Сухайлу, как обладателю практического опыта и некоторых знаний о воздушных шарах; некоему лейтенанту Хэндсону, разбиравшемуся и в воздушных шарах, и в двигателях; а также нам с принцессой.

Будь у меня возможность, насчет собственной кандидатуры я бы поспорила. Дальность полета целигера была неизвестна, но наверняка увеличилась бы с уменьшением веса гондолы. Таким образом, мое присутствие вполне могло лишить принцессу Мириам шанса добраться до Капа-оа (ближайшего острова за пределами Кеонгского архипелага) и обречь Ее Высочество на гибель в морской пучине. Однако она сочла чрезвычайно важным как можно скорее передать все мои знания о йеланских целигерах по назначению, и это значило, что я должна лететь с нею. Слишком настойчиво возражать было нельзя: кеонгане непременно заметили бы, что здесь что-то нечисто. Конечно, по-ширландски они не понимали, но опознать интонации спора вполне могли.

– Люди они хорошие, – негромко сказала мне принцесса в ожидании подходящего момента для атаки. Удар должен был последовать вскоре: над островом сгущались сумерки; еще немного – и управления целигером будет не разглядеть. – Конечно, аплодировать их поступку я не могу: брать меня в плен – это слишком… однако их положение вполне понимаю. По всем имеющимся сведениям, Ваиканго – не только талантливый правитель и полководец, но еще и весьма достойный человек. Я бы скорее предпочла видеть среди наших союзников его, чем императора Йеланя.

Я искоса взглянула на нее.

– Вы в самом деле намерены высказаться в их пользу по возвращении? Невзирая на то, что они сделали?

Принцесса должным образом обдумала ответ. В отличие от меня, она обдумывала загодя все, что собиралась совершить.

– Да, – в конце концов сказала она. – Похитившие меня должны понести наказание: оставлять без ответа такое нельзя. Но, думаю, виновные с самого начала знали, что в конечном счете их ждет кара. Конечно, в их глазах мое достоинство не столь велико, как достоинство их собственных принцесс, однако правила хорошего тона нарушены. Подобные деяния не остаются без последствий, и они согласились взять эти последствия на себя – ради блага своего народа.

Все это было высказано тоном, исполненным спокойного уважения. Окажись на ее месте я – вряд ли смогла бы вот так же все понять и все простить. Лабане, захватившие меня в плен в мулинских болотах, тоже были верными солдатами своего инкоси и знали, что, отправившись в Зеленый Ад, рискуют жизнью, однако это не пробудило во мне ни капли милосердия к ним. Впрочем, лабане не проявили ко мне и половины той любезности, с какой кеонгане обошлись с Мириам.

Принцесса строго взглянула в мои глаза.

– Запомните это, – сказала она.

Прежде, чем я успела уточнить, что именно должна запомнить, наши мужчины бросились на кеонган.

Схватка вышла нелегкой. Охранники-кеонгане были на редкость огромны, сильны, да к тому же вооружены, ширландцы же с Сухайлом – безоружны, и, по приказу Мириам, старались избежать смертоубийства. Однако они заметно превосходили островитян числом: большей части воинов пришлось отбыть по различным делам. Вдобавок полной победы нам и не требовалось – они должны были всего лишь отвлечь охрану, обеспечив нам четверым возможность добежать до целигера.

Мы помчались по песку к воздушному судну, лежавшему на борту посреди берега, высоко над линией прибоя. Осмотрев механизмы, лейтенант Хэндсон швырнул мне две большие фляги.

– Быстрее! Наполняйте. Соленая вода – не лучший вариант, но…

Конца фразы я не расслышала. Мириам подхватила одну из фляг, я – другую, и обе мы побежали к морю.

Пока мы бегали по воду, лейтенант с Сухайлом чем-то гремели в гондоле и без остановки ругались. Очевидно, в машине что-то сломалось, и для починки требовался клин.

– Ветку! – крикнул Сухайл, как только мы вернулись с водой. – Примерно такой длины и не толще большого пальца!

Берег был не самым подходящим местом для поиска веток: вокруг росли только пальмы. Однако мы с Мириам взбежали повыше и принялись рыться в опавших листьях в поисках стебля нужной величины. Тем временем схватка в отдалении, среди хижин, продолжалась. Кто-то – судя по росту и ширине плеч, кеонганин – побежал к нам, но машина целигера уже заработала, и мы вполне могли бы успеть взлететь, оставив его позади. Оставалось одно: найти клин. Наконец мне под руку подвернулось что-то подходящее, и я рванулась к целигеру, крикнув принцессе:

– Нашла! Бежим!

Ответом мне был сдавленный крик за спиной.

Гонцы отправились за подмогой, и вот подмога пришла. Должно быть, двоим, появившимся из-за деревьев, удалось преодолеть нежелание прибегать к рукоприкладству в отношении царственных особ, и теперь они крепко держали Мириам. Я замерла, как вкопанная, с пальмовым листом в руке. О том, чтобы освободить ее самой, нечего было и думать, а если Сухайл с лейтенантом придут на помощь, бегущий к нам кеонганин помешает целигеру взлететь…

– Бегите! – невообразимо твердо – твердо и повелительно крикнула принцесса Мириам. – Бегите! Найдите адмирала и сообщите ему, где я!

Я и по сей день не знаю, что придало мне прыти – повиновение или обычная трусость. Сорвавшись с места, я понеслась к целигеру. Сухайл втащил меня на борт, я рухнула на дно гондолы, гондола качнулась – и берег остался внизу.

Глава восемнадцатая

Над морем – Кое-что на дне гондолы – Паруса на горизонте – Бежим – Вновь паруса – Пожелания главы посольства – Баталия при Кеонге


– Она ожидала этого, – тоскливо сказала я, глядя вверх, на веревочную сеть, оплетавшую баллон целигера. – И даже не пыталась бежать.

– По-моему, точнее будет сказать, что планы принцессы предусматривали и такую возможность.

С этими словами Сухайл взял у меня пальмовый лист, очистил черенок и воткнул его куда-то в чрево непокорного механизма.

Лейтенант Хэндсон помог мне встать.

– Приказ на сей счет был отдан целую вечность тому назад, вскоре после того, как нас захватили в плен. У кого появится возможность бежать, тот обязан бежать. Кеонгане не причинят ей вреда, а мы сможем привести помощь.

При этом, отправься принцесса с нами, кеонгане перевернули бы небо и землю в стремлении вернуть ее… Внезапно мне пришла в голову новая мысль: а ведь принцесса и не собиралась подниматься на борт! С тремя пассажирами вместо четырех целигер полетит и быстрее, и дальше, а если мы пропадем в море, она останется жива… Хотя нет, последнее – вряд ли: страха перед смертью она не выказывала. Между тем, без нее наши шансы действительно заметно улучшались, как бы Анне с капитаном Эмери ни хотелось избавить ее от кеонгского плена сию же минуту.

Теперь ее спасение целиком зависело от нашей скорости. Конечно, йеланцы еще не знали, что пропавшая принцесса находится на Лаане, но, несомненно, вскоре должны были задаться вопросом, куда пропал не вернувшийся с задания целигер. Более того, кеонгане наверняка догадаются, что мы, покинув пределы их архипелага, непременно постараемся сообщить обо всем своим, а значит, перевезут Мириам в другое место, и очень скоро.

Поднявшись на ноги, я осторожно прошлась по гондоле. Возможно, драконья кость столь прочна, что выдержит любой удар, однако из-за легкого веса конструкция казалась угрожающе хрупкой.

– Чем я могу помочь?

Конечно же, ответом оказалось «ничем». Сухайл с лейтенантом поделили обязанности между собой, а трех человек для управления целигером не требовалось.

– В обычных обстоятельствах я бы сказал, что ночные полеты крайне опасны, – сухо сказал лейтенант. – Но здесь столкнуться не с чем – разве что с зазевавшейся чайкой или с поверхностью моря. Пока мы держимся на разумной высоте, все будет хорошо. Вам лучше пока немного отдохнуть, миссис… э-э…

Тут он осекся, по всей видимости, только сейчас осознав, что даже не представляет себе, кто я и отчего включена в группу беглецов.

– Кэмхерст, – подсказала я.

Мы коротко обсудили дальнейшие планы, целиком сводившиеся к тому, чтобы «лететь на Капа-оа, надеясь не упасть до прибытия», после чего мне оставалось только прилечь да постараться уснуть: я ведь и вправду устала до полного изнеможения.


Мемуары леди Трент. Путешествие на «Василиске»

Наш целигер


В углу гондолы имелся соломенный тюфяк – по-видимому, для того, чтоб члены экипажа могли вздремнуть. Однако, устроившись на нем, я обнаружила в углу кое-что еще – окаменевшее яйцо с Рауаане. В полете к Лаане Сухайл отвязал его от тела, а после падения о нем попросту забыли.

Я изогнулась, пряча яйцо от глаз Хэндсона: оно тоже являло собою тайну, причем ее еще не поздно было уберечь. Если ширландскому флоту станет известно о невероятных запасах огневика на Рауаане, они, конечно же, захотят увезти домой отнюдь не только принцессу, а я вовсе не желала, чтоб остров подвергся разграблению – особенно до того, как будет должным образом исследован и изучен.

По счастью, Хэндсону с Сухайлом было не до меня. Они без устали восторгались машиной, которая, как мне удалось понять, далеко превосходила компактностью те, к коим был привычен Хэндсон. Мне даже подумалось, нет ли и в ней деталей из драконьей кости (позднее выяснилось, что так оно и было). Сунув яйцо в бухту каната, я улеглась перед ней в надежде, что как-нибудь сумею незаметно вынести находку с целигера. С первого взгляда оно ничем не напоминало огневик – ведь скорлупа-то казалась лишь тусклым булыжником, – и тем не менее привлекать к нему излишнее внимание не стоило.

Мысли никак не давали уснуть. Слишком уж многое свалилось на меня за один день, и встреча с принцессой начисто вышибла из головы открытия, сделанные на Рауаане, не говоря уж о захватывающей дух скачке верхом на морском змее. Отчаянно хотелось спокойно обдумать увиденное да раздобыть бумаги и зарисовать все это, пока подробности не ускользнули из памяти, однако ж в гондоле первого в мире действительно удачного целигера для этого было не место, а в полете с целью спасения племянницы самого короля – и не время. Лежа в темноте, я всматривалась в профиль Сухайла на фоне звездного неба и слушала, как он шепчет запоздалые молитвы по-ахиатски. Я не могла даже вспомнить, когда же сама молилась в последний раз, и от души надеялась, что Том, Джейк и Эбби не слишком волнуются за меня. Интересно, кто-нибудь удосужился сообщить им, что нас обнаружили на Лаане?

Так час тянулся за часом, пока над морем не забрезжил рассвет… и тут на горизонте показались паруса.

* * *

Я поднялась с первыми проблесками зари. Поспать удалось лишь урывками. Что до Сухайла, он не сомкнул глаз ни на минуту. Таким усталым и изнуренным я не видела его еще никогда. Они с лейтенантом все сильнее и сильнее тревожились о топливе: ветер не слишком благоприятствовал нашим стараниям добраться до Капа-оа, а йеланские навигационные приборы – уж насколько в них удалось разобраться – утверждали, будто в самом скором времени мы рискуем упасть. Помнится, я еще пожалела, что никто не додумался сделать гондолу водонепроницаемой – ведь драконья кость превосходно плавает. Освободившись от баллона, мы получили бы в свое распоряжение замечательное каноэ – правда, без паруса и весел.

Поскольку остальные были заняты машинерией целигера, первой паруса заметила я.

– Взгляните, – сказала я, вмешавшись в их негромкую дискуссию. – Не корабли ли вон там, вдали?

Оба вмиг оказались рядом.

– Да, – просияв от облегчения, подтвердил Хэндсон. – К ним придется идти против ветра, но это лучше, чем надеяться дотянуть до Капа-оа. Поворачиваем.

Надежда на спасение вдохнула в нас новую жизнь. Мы развернули целигер пропеллером к ветру и устремились в сторону парусов. Теперь, когда ветер подул в лицо, я наконец-то смогла почувствовать нашу скорость, коей не ощущала прежде, в полете над безликим ночным морем. Машина целигера действительно представляла собою великое достижение технической мысли, и хотя в сей неприятной ситуации мы оказались, не в последнюю очередь, из-за йеланцев, я не могу не отдать им должное: без их инженерного искусства мы бы не выкарабкались из нее живыми.

Но даже при такой скорости паруса приближались невероятно медленно. Встав на носу гондолы, я, не отрываясь, смотрела на них, словно мой напряженный прищур мог уменьшить оставшееся расстояние. Похоже, кораблей было довольно много. Три? Нет, пять – по меркам этого региона, целый флот! И форма парусов, на мой антиопейский взгляд, казалась какой-то странной…

– Сухайл! Лейтенант! – громко, чтобы меня сумели расслышать, сказала я. – Я не моряк и не слишком хорошо знаю эту часть света, но, по-моему, парусами такой формы обычно вооружены йеланские суда? Или я ошибаюсь?

Оба вновь поспешили ко мне и в тревожном молчании устремили взгляды к горизонту. Затем Хэндсон выругался (еще одно подтверждение тому, что человек может быть моряком и джентльменом одновременно, но, когда шпора попадает в цель, моряк неизменно одерживает верх).

– Точно говорите, это паруса джонок! Хотя используют их не только йеланцы. Суда могут быть сундальскими или…

У борта одного из приближавшихся судов – и, кажется, не касаясь воды – покачивался огромный силуэт в форме вытянутого эллипса. С такого расстояния мы не могли разглядеть гондолы внизу, однако ошибиться было невозможно. Еще один целигер!

– Йеланцы, – тем самым отменно спокойным тоном, в котором я давно сумела распознать свидетельство чрезвычайного внутреннего напряжения, сказал Сухайл. – И они идут нам навстречу.

Мы переглянулись. В глазах у всех троих явственно читался один и тот же вопрос: позволим ли мы себе очутиться в йеланском плену или рискнем погибнуть в открытом море?

– Даже если забыть о положении принцессы, – заговорила я, – они будут отнюдь не рады узнать, что мы раскрыли тайну их целигеров.

– И к тому же угнали один из них, – добавил Сухайл.

Вновь выругавшись, Хэндсон бросился к панели управления.

Мне и по сей день остается только гадать, что подумали йеланцы, увидев, как один из их собственных целигеров вначале приближается, а затем разворачивается и пускается в бегство. Однако, какие бы дискуссии ни развернулись в этот момент на палубах их кораблей, верной интерпретации нашего поведения не пришлось долго ждать. Всего через минуту после того, как мы развернулись кормой к ветру и со всею возможной поспешностью устремились прочь, второй целигер величаво поднялся в воздух и помчался в погоню.

Мы существенно опережали преследователей, но беглецам это может помочь лишь в том случае, если им есть где спрятаться. Перед нами же простиралось открытое море, и даже на небе не было ни облачка, за коим мы могли бы укрыться. Вдобавок, йеланцы располагали полным запасом топлива, а их познания в управлении воздушными судами безмерно превосходили наши. Да, чтобы настичь нас, им потребуется время… однако они настигнут. В неизбежности сего исхода никто из нас не сомневался.

Наш целигер несся над волнами, второй мчался следом. Йеланский флот вскоре исчез из виду, и это, по крайней мере, уравняло шансы. В мыслях моих уже возникли дикие образы абордажной схватки в небесной выси: опасаясь продырявить баллон и потерять целигер в море, йеланцы, конечно же, не стали бы стрелять в нас из винтовок. Так прошел час, а может, и больше, и преследователи мало-помалу приближались. Но прежде, чем они подошли достаточно близко, чтобы что-либо предпринять, Сухайл воскликнул:

– Смотрите! Там, впереди!

Впереди, на горизонте, вновь показались мачты.

– Снова йеланцы? – еле слышно спросила я.

Прочесывая Немирное море в поисках принцессы, они вполне могли разделиться. Если это новые суда Йеланской империи, выбора между пленом и неизбежной гибелью у нас больше нет… если, конечно, первое не приведет прямиком ко второму.

– Нет! – восторженно заорал Хэндсон. – Прямые паруса! Это антиопейцы! И…

Тут он осекся и во вполне буквальном смысле слова затаил дух.

Паруса впереди росли. Три корабля, рассредоточившись, двигались к нам. Люди на палубах суетились, явно встревоженные приближением двух целигеров. Их было прекрасно видно, так как наше судно быстро теряло высоту, и даже я могла бы сказать, что звуки, издаваемые двигателем, не сулят ничего хорошего. Матросы поспешно наводили на нас пушки, но стрелять им было ни к чему: мы, со всей очевидностью, падали в море сами, без всякого вмешательства артиллерии.

Однако выстрелы затрещали сзади: это йеланцы открыли по нам огонь из винтовок. Мы поспешили укрыться за бортами гондолы, и наш целигер пошел книзу круче прежнего: пули пробили баллон (на что стрелки, возможно, и рассчитывали). В тот же миг их целигер описал в воздухе широкую дугу, развернулся к ветру и понесся назад, к своему флоту вдали.

По-видимому, они надеялись, что мы утонем в море, и образец новейшего целигера не попадет в руки иностранцев. Однако, как я уже говорила, драконья кость обладает превосходной плавучестью. В достаточной мере облегченная, гондола вполне могла бы продержаться на воде, пока изумительная машина целигера не будет спасена.

– Скорее! – закричала я. – Бросайте за борт все, что только можно!

Впрочем, мы плюхнулись в волны прежде, чем успели избавиться от сколь-нибудь значительного количества балласта. Падение баллона перевернуло гондолу набок, и Сухайл с Хэндсоном тут же прыгнули за борт, дабы не обременять ее собственным весом. Я же отчаянно вцепилась в костяной фальшборт, так как крепко прижимала к груди окаменевшее яйцо, надежно обмотанное тряпкой.

– Эй, на… то есть за бортом! – с благословенно отчетливым эстерширским выговором крикнули сверху. – Кто вы такие, дьявол вас раздери?!

Так мы и отыскали ширландский флот.

* * *

Вначале из воды выудили нас, а следом – и целигер, и даже его баллон. Последний не затонул: как выяснилось, его внутренний каркас также был сделан из драконьей кости, и посему он остался на плаву. Мрачно глядя на все эти кости, я едва ли не жалела, что они не отправились на дно моря. Однако я уже рассказала о драконьей кости принцессе, которая и отправила меня сюда, сообщить обо всем адмиралу, и запихнуть сего кота обратно в мешок помогла бы лишь гибель Мириам (думаю, нет нужды говорить, что смерти я ей отнюдь не желала).

Первым опомнился Хэндсон. Невзирая на то, что с виду он более всего напоминал мокрую небритую крысу, лейтенант четко, по всем флотским правилам, отсалютовал капитану. Корабль капитана Эмери принадлежал именно к этому самому флоту, однако из-за столь жуткого вида, не говоря уж о полуголом ахиате и женщине в мужском платье в качестве спутников, признали Хэндсона не сразу. Но, едва уяснив себе, кого выловили из воды, ширландские моряки немедля начали сигналить ближайшему судну, коим оказался «Конборо», флагман адмирала.

Встреча наша отнюдь не являлась простым совпадением. Как выяснилось, зная, что йеланцы разыскивают Мириам, ширландское командование старалось опередить их. И те и другие углубились в Немирное море настолько, что мысли их устремились в сторону Капа-оа, а если принцесса не обнаружится и там, они намеревались проследовать к Кеонге. Подожди мы еще немного – и помощь явилась бы к нам сама, без всякого побега.

Однако в этом случае спасательная экспедиция оказалась бы далеко не столь хорошо информирована о положении дел. Посему в самом скором времени меня – все так же в мужском платье, но хотя бы сухом и целом – доставили к адмиралу.

Большая часть внимания адмирала Лонгстида была обращена на лейтенанта Хэндсона – единственного члена нашего скромного экипажа, внушавшего адмиралу хоть некоторое доверие. Я, мало того, что была женщиной, снискала на родине слишком дурную славу (да, моя фамилия оказалась адмиралу знакома), а Сухайл и вовсе был ахиатом. Однако принцесса отправила в побег меня, как более остальных осведомленную о йеланских целигерах, и, памятуя о втором целигере, на всех парах умчавшемся прочь, адмирал, естественно, нуждался в объяснениях. И более того: теперь я заподозрила, что слова Мириам, сказанные перед самым началом побега, были вовсе не пустым звуком. Ей явно хотелось убедиться, что я вполне понимаю ее точку зрения.

По завершении нашего повествования я добавила:

– Думаю, вы пожелаете поторопиться, сэр. Не то чтобы вы мешкали, нет, но я подозреваю, что в эту самую минуту к Кеонге спешат йеланцы.

– По нашим последним сведениям, они направлялись к Капа-оа, – нахмурился адмирал.

– Действительно. Но если… э-э… реквизированный, – думаю, Хэндсон употребил это слово, так как оно звучало намного пристойнее, чем «похищенный», – нами целигер принадлежал к этой эскадре, то им известно, куда он был послан. По направлению нашего бегства они также могут понять, что йеланской команды на борту не было, а тот факт, что мы прибыли к вам, сколь бы случайным ни был на деле, сообщит противнику о том, что этот целигер попал в руки ширландцев. Возможно, они подумают, что и принцесса с нами, но, тем не менее, наверняка решат обследовать Кеонгские острова и, по возможности, спасти своих.

Поразмыслив над этим, Лонгстид покачал головой.

– Возможно, вы и правы, миссис Кэмхерст. Однако это почти ничего не меняет. Нам нужно достичь Кеонги прежде, чем эти туземные дьяволы успеют перепрятать Ее Высочество. Мне вовсе не улыбается начинать охоту с начала. Немирное море – слишком уж большой стог сена.

Сей выбор выражений относительно кеонган внушал немалые опасения.

– Прошу извинить меня, сэр, но прежде, чем я уйду… Ее Высочество немало говорила о своих чувствах к островитянам. Она признает, что те, кто принимал прямое участие в ее пленении и содержании в неволе, должны понести наказание, однако ей не хотелось бы мстить всему их народу. Она в полной мере сочувствует их цели, хоть и осуждает некоторые методы ее достижения.

– Для меня, миссис Кэмхерст, их цели гроша ломаного не стоят! – прорычал адмирал. – Я сделаю все, что потребуется для спасения Ее Высочества.

– Простите сэр, но все это я говорю не от собственного имени. Хотя, со своей стороны, добавлю: по моим впечатлениям, кеонгане, в общем и целом, гостеприимны и дружелюбны, и уж конечно, я скорее сочту друзьями их, чем йеланцев. Однако в данный момент я довожу до вашего сведения пожелания принцессы. Начав враждебные действия против кеонган, вы навлечете на себя ее недовольство.

Загривок адмирала Лонгстида побагровел.

– Это мое судно, мэм, и…

– Не спорю. Но ведь главой посольства назначена Ее Высочество, не так ли? Включен ли в полученные ею инструкции негласный визит на Раенгауи?

– Включен, мэм, – негромко сказал Хэндсон, видя, что адмирал медлит с ответом.

– Тогда все ясно, – подытожила я. – Если вас атакуют, защищайтесь любыми средствами, хоть я и надеюсь, что вы из обычной порядочности постараетесь свести смертоубийство к минимуму и при первой же возможности сделать шаг к примирению. Но удар по кеонганам без всяких попыток прибегнуть к дипломатии будет прямо противоречить пожеланиям главы посольства.

В сем пересказе моя речь звучит весьма уравновешенно, но, откровенно говоря, несмотря на всю скромность в выборе выражений, терпение мое держалось на волоске. Да, я вполне понимала досаду адмирала, истратившего впустую так много драгоценного времени и сил, и вместе со всеми, кто был в курсе дела, стремилась исправить этот промах. Однако на Кеонгских островах находились мои родные и друзья, к которым я причисляла и некоторых местных жителей. К тому же мне не хотелось бы оплошать в выполнении задачи, по всей видимости, возложенной на меня принцессой Мириам.

– Идем на Кеонгу! – прорычал адмирал. – А что предпринять по прибытии… там посмотрим.

* * *

По пути на Кеонгу ветры нам отнюдь не благоприятствовали. Казалось, они противостоят нам, защищая архипелаг. По крайней мере, так мне сообщили: сраженная усталостью, сама я почти все это время проспала. Адмирал оказался джентльменом – настолько, что на время уступил мне свою каюту, где я и рухнула с ног, набираясь сил, пока сие возможно.

Проснулась я только затем, чтобы поужинать и узнать, что на Кеонгу мы прибудем не ранее завтрашнего утра. Нет, до нее было не так уж далеко, но, как я упоминала выше, архипелаг сей окружен множеством рифов, украшающих вершины еще не рожденных или давно погибших островов, и, невзирая на все свое нетерпение, Лонгстид ни за что не повел бы суда во тьму, скрывающую опасности.

В это же время ко мне подошел и Сухайл.

– Что сталось с нашей рауаанской находкой? – спросил он.

Тон его был небрежен, словно речь шла о чем-то вовсе неважном, однако он выбрал момент, когда поблизости не оказалось никого из моряков, и не упомянул о предмете разговора прямо.

– Она здесь, – ответила я. – Лейтенант, помогший поднять ее на борт, все недоумевал, отчего я придаю такое значение какой-то языческой безделице – резному каменному яйцу, но он же, в конце концов, не натуралист…

– И в самом деле, – согласился Сухайл.

В этот миг он не улыбался, однако в глазах его мелькнули веселые искорки. Пока яйцо не разбито, все мои выдумки о нем также останутся в неприкосновенности.

После этого я снова уснула и пробудилась лишь перед самым рассветом. Поднявшись на палубу, я обнаружила, что наш маленький флот из трех кораблей осторожно движется вперед, а матросы, стоя у борта с промерным лотом, постоянно следят за глубиной. Мы вошли в коварные воды, окружавшие Кеонгский архипелаг. Повсюду тревожно белела пена прибоя; казалось, вода над рифами бурлит, словно кипяток в котле. Глядя на все это, я невольно затаила дыхание.

Один из способов, коими мореплаватели (особенно не имея под рукой современных навигационных приборов) отыскивают острова, – это наблюдение за небом. Над сушей нередко скапливаются облака, которые покажутся на горизонте задолго до того, как человеческому взгляду удастся различить впереди землю. Они-то и оповестили нас о близости Кеонги… но, когда мы подошли ближе, облака над островом показались мне несколько необычными. Вдобавок, к рокоту волн прибавился странный звук, весьма напоминавший бой барабанов.

– Дым, – негромко пробормотал Сухайл за моей спиной.

Пальцы стиснули бортовое ограждение до боли в суставах. Сухайл не ошибся: остров был затянут густой пеленой дыма. Конечно, это вполне могло означать извержение вулкана, и в глубине души я едва ли не надеялась, что так оно и есть. Однако мои надежды тут же пошли прахом.

– Артиллерийский огонь! – крикнул кто-то из лейтенантов.

Йеланцы действительно отправились на Кеонгу – и опередили нас.

По-видимому, в пути они встретились с союзниками. Вдоль берега выстроились целых семь йеланских судов, восьмое же налетело на рифы и загорелось. Над Рауаане тоже поднимался столб дыма: увидев соотечественников, оставшийся на острове экипаж целигера развел сигнальный костер. Однако кеонгане держались начеку и к появлению йеланских кораблей были готовы.

Да, как выяснилось, от нас прятали отнюдь не только принцессу Мириам! Однажды Экинитос, по большей части в шутку, сказал, что за дальним берегом Лааны может скрываться целый военный флот. Ошибся он только в одном – в местоположении. В ожидании того, что обменять Ее Высочество на Ваиканго прежде, чем йеланцы отыщут ее, не удастся, военный флот островитян – великое скопище пуйанских каноэ едва ли не со всех уголков Немирного моря – был рассредоточен по всему архипелагу. Стоило йеланцам приблизиться, все они вышли в море, сформировали линию обороны невдалеке от берега и принялись ждать.

Приняв сие за доказательство присутствия Мириам, йеланцы не замедлили открыть огонь, что и послужило началом баталии.

Битвы вообще не отличаются красотой, но эта оказалась исключительно страшной. Пуйанский флот был вооружен лишь несколькими винтовками при полном отсутствии артиллерии. Экинитос приказал своим людям перетащить пушки с «Василиска» на мыс, что позволяло помочь островитянам оборонительным огнем, но этого было очень мало. Большая часть туземных воинов шла в бой, имея при себе лишь копья да дубины, утыканные акульими зубами. В неглубоких прибрежных водах маневренность и скорость каноэ обеспечивала островитянам некоторое превосходство над йеланскими судами, а их количество и малые размеры означали, что, если пушечное ядро и угодит в одну из лодок, пять остальных успеют подойти вплотную… но здесь островитян встречал ружейный огонь. Пули так и косили воинов, повергая их в море. Там, где флоту каноэ удавалось подойти к кораблю, островитяне карабкались на палубу со всех сторон – так, что разом не отогнать, – однако потери среди туземцев были невероятно велики.

Таковы оказались плоды обычной боевой тактики. Между тем, у обеих сторон имелось в запасе совершенно неожиданное оружие, и обе не замедлили прибегнуть к нему.

Выше, описывая собственный опыт езды на морском змее, я упоминала о том, что более опытные кеонгане могут в определенных пределах управлять сими животными. Так вот, в тот день в водах Кеонгского архипелага я получила возможность убедиться в этом воочию. Как выяснилось, они катались на змеях не только для потехи или затем, чтобы похвастать силой и мужеством, – так они практиковались, готовясь к войне.

В волнах вокруг йеланской эскадры бушевали, ярились полдюжины змеев. Два корабля шли ко дну: по всей видимости, борта их не выдержали жуткого напора выпускаемых змеями водяных струй. От той же причины пострадали и несколько каноэ – ведь змеи рыщут по собственной воле, куда и когда взбредет в голову, а всадник в силах лишь попытаться развернуть зверя мордой к неприятелю или хотя бы в открытое море. Таким образом, в качестве орудий войны и ездовых животных змеи опасны для своих почти в той же мере, что и для противника. Однако не стоит недооценивать психологический эффект от их появления. Идя на Кеонгу, йеланцы рассчитывали легко смести с дороги заслон из пары дюжин местных каноэ, но на поверку столкнулись с многими сотнями – плюс огромные морские звери, бьющиеся на стороне островитян!

Но и их собственное тайное оружие сеяло смерть с небес. Второй целигер кружил и кружил над смешанной с кровью водой – так высоко, что и самый сильный из островитян не смог бы попасть в него копьем, однако достаточно низко, чтобы его экипаж мог точно стрелять в гущу битвы внизу. Вначале они истребляли гребцов в каноэ, но, когда в драку вступили морские змеи, переключили внимание на них и тех, кто ими правил. Поначалу змеев было больше: теперь два из них безжизненно качались на волнах кверху брюхом, а третий носился вокруг сам по себе, круша без разбору все, что попадется на глаза.

Я отнюдь не забыла решимости адмирала Лонгстида спасти принцессу. Если ее не успели перевезти куда-либо еще, она до сих пор находилась на Лаане, и путь к ней нам преграждала Баталия при Кеонге. В надежде убедить адмирала не прибавлять к нацеленным на островитян орудиям свои пушки, я помчалась на квартердек.

К моему удивлению, адмирал спокойно стоял у борта, внимательно наблюдая за боем, но приказа вмешаться не отдавал.

– Разве вы не вступите в бой? – спросила я.

– Пусть сами повырежут друг дружку, – отвечал он. – Подозреваю, с этой штуковиной в воздухе йеланцы победят, но окажутся сильно обескровлены. Вот тут-то мы подойдем поближе и скажем «здрасте». Они уберутся с дороги. А если не уберутся, мы примем соответствующие меры.

Сколь бы ни мало хотелось мне, чтоб адмирал открыл огонь по кеонганам, сие решение остаться в стороне ужаснуло меня в той же мере.

– Вы намерены просто сидеть сложа руки и смотреть, как там гибнут люди?

– А что же мне, миссис Кэмхерст – рисковать ради них жизнями своих? Я послан сюда не затем, чтобы ввязываться в локальные войны. Если удастся мирно пройти мимо них к принцессе, я так и поступлю. Если они откроют огонь по нам, отвечу тем же, но в противном случае буду выжидать.

Сильнее всего – и тогда, и сейчас – меня бесило, что адмирал Лонгстид был абсолютно прав. Вмешавшись в схватку, он легко обратил бы йеланцев в бегство: они уже были порядком потрепаны, а ширландские суда намного превосходили йеланские в величине и огневой мощи. Но зачем ему было делать это? Возможно, мы и враждовали с йеланцами, но не настолько же, чтоб рисковать развязать войну этаким образом.

Однако вот так стоять в стороне от битвы, глядя, как целигер безнаказанно истребляет беспомощных людей и зверей с воздуха… от этого просто разрывалось сердце.

Больше всего на свете не выношу бездействия.

Позднее люди утверждали, будто в этом я лгу, но я и вправду не помню, как приняла решение. Помнится, только подумала, что обязана что-либо сделать, и тут же оказалась у борта и бросилась вниз, слыша, как Сухайл что-то кричит мне вслед.

Громкий всплеск – и я ушла глубоко под воду, но вскоре всплыла на поверхность, где меня сразу же окатило волной нового всплеска. Проморгавшись, я увидела рядом Сухайла.

– Что вы делаете? – спросил он, резко мотнув головой, дабы стряхнуть воду с лица.

– Адмирал ближе к бою не подойдет, – едва переводя дух, ответила я. – Придется прибегнуть к другому средству.

Средство сие было совсем рядом. Я видела его приближение, прежде чем прыгнула за борт. То был морской змей – либо один из тех, что потеряли всадников в бою, либо просто любопытствующий. Не успел Сухайл описать степень моего безумия хотя бы двумя словами, как я рванулась к нему. Нет, Сухайл был совершенно прав, но и собственного безумия отрицать не мог (как и немалой доли рыцарской чести: увидев, что я затеваю, он даже не подумал предоставить все дело мне).

Первая поездка не прошла для нас даром. С минимальными усилиями ухватившись за усики, я почувствовала себя едва ли не опытной наездницей. Вскоре мы, как и в прошлый раз, оседлали змея и вдвоем развернули его в сторону поля битвы. Это оказалось несложно: кровь в воде просто не могла не привлечь его внимания. Но, оказавшись на месте, мы столкнулись разом с двумя проблемами, каждая из коих намного превосходила сложностью проблему простой езды. Для начала нам надлежало понять, чем мы можем помочь, а затем – отыскать способ сделать это.

Первым делом мне пришло в голову, по примеру других всадников, направить змея на йеланские корабли. Но это было бы весьма затруднительно: путь к цели преграждал жуткий хаос в воде. Добираясь до кораблей, нам предстояло обогнуть множество каноэ, что явно намного превосходило наши способности в управлении змеем – особенно под йеланским огнем с кораблей и с целигера, и в результате весь нанесенный нами урон достался бы той стороне, которую я стремилась поддержать. В море было так тесно, что я никак не сумела бы направить удар змея в нужную сторону – ведь в этом-то мне практиковаться не довелось.

Сухайл что-то крикнул, однако я его не слушала. Взгляд мой скользнул наверх, к целигеру.

Будь наш в рабочем состоянии, мы могли бы воспользоваться им в бою, но весь газ, закачанный йеланцами в баллон для создания подъемной силы, вышел сквозь пулевые пробоины, а машина побывала в воде. Таким образом, добраться до вражеского целигера было невозможно, а стрелок из меня, даже если бы я догадалась прихватить с корабля винтовку, все равно совершенно никудышный.

Но кое-кто – кое-кто другой – вполне мог оказаться в силах попасть в цель даже на такой высоте.

Пройдя над полем битвы из конца в конец, целигер приблизился к нам и приготовился к развороту. Тут я увидела, что один из солдат в гондоле заметил нас. Пока он находился слишком далеко, чтоб выстрелить наверняка, однако вскинул винтовку и замер в ожидании. И это явно означало смерть – мою либо Сухайла.

– Тяните! – крикнула я и, претворяя собственные слова в дело, дернула змея за усики изо всех сил.

Нет, поднять огромную голову змея нам было бы не по силам даже вдвоем, но я на это и не рассчитывала: надежда была на то, что разозленный зверь вскинет голову сам. Так оно и вышло. Бока змея задрожали – верный признак того, что он втягивает внутрь воду и вот-вот ударит струей, однако его голова едва приподнялась над волнами, а этого было бы до обидного мало.

В голове промелькнуло, по меньшей мере, полдюжины мыслей. Строение черепа змея. Усики в руках. Кольцо в бычьем носу. Прочность драконьей кости. Вероятность свалиться со змея, так и не успев проверить собственной гипотезы; фонтанчики от пуль, с приближением целигера пронзавших воду все ближе и ближе к нам… и над всем этим – внутренний голос, криком кричащий: «Что же ты делаешь?!»

А сделала я вот что. Отпустив усики змея, я бросилась вперед, вдоль его длинной морды. Змеиные ноздри также были окаймлены бахромой усиков, причем куда более тонких, чем над глазами. Вот за них-то я и ухватилась. И дернула.

Я надеялась заставить змея поднять голову под таким углом, что выпущенная им струя ударит по целигеру и, по возможности, повредит его, как струи других змеев повредили йеланские суда. Детали из драконьей кости могли и выдержать, но если бы мне удалось повредить механизмы, или выбить солдат из гондолы, или продырявить оболочку баллона, я могла бы успеть спасти многих из уцелевших островитян.

Как ни стыдно мне, ученому-натуралисту, в сем признаваться, я совершенно упустила из виду тот факт, что еду верхом на младшем кузене животного, убитого нами в полярных широтах.

Змей не просто поднял голову. Вся верхняя половина его тела взвилась в воздух, подобно готовящейся к атаке змее – именно так вел себя его старший брат, атакуя «Василиск». Как следствие, я повисла в воздухе, отчаянно вцепившись в кромку его ноздри. Он в самом деле выпустил водяную струю – куда она нацелена, мне было не разглядеть – и в следующий же миг врезался во что-то твердое. Голова змея столкнулась в воздухе с пролетавшим над нами целигером!

В воду мы рухнули вместе – и змей, и его всадники, и летучая машина. Приблизившись и полагая, что нанести ответный удар нам нечем, йеланцы опустились слишком низко. Вдобавок на подобную глупость до меня не отваживался никто: кеонгские всадники прекрасно знают, что ноздри змея весьма нежны и хвататься за них – верный способ взбесить животное до полной неуправляемости. Мало этого: из моего безрассудства не вышло бы никакого проку, не окажись мы на самом краю битвы, в водах настолько спокойных, что экипаж целигера счел безопасным снизиться, дабы стрелять наверняка.

Однако они снизились, а я оказалась слишком невежественной, чтоб понимать, сколь неразумно хватать морского змея за нос. Так, благодаря неведению, мне и удалось вывести целигер из строя.

В последующие месяцы и годы я видела множество гравюр с изображениями данной сцены – некоторые из них в ходу и по сей день. Все они изображают меня гордо выпрямившейся на голове змея – ноги непоколебимо упираются в чешую, волосы величаво развеваются по ветру (благополучно игнорируя тот факт, что на данный момент не успели отрасти и до десяти сантиметров) – и нередко в платье (по-видимому, оттого, что юбки развеваются по ветру куда внушительнее, чем брюки). Ни одного изображения, где я болталась бы в воздухе, что есть сил вцепившись в змеиную ноздрю, в природе не существует. Но, как бы ни прозаична была реальность моего деяния, позднее оно обросло таким множеством вымыслов, что широтой его известности я ничуть не удивлена. Все это видели экипажи ширландских кораблей; все это видели йеланцы; все это видели островитяне… хвала небесам, этого не видел мой сын: довольно с меня и того, что было, когда он услышал рассказы о подвиге матери. Однако сей поступок действительно принес мне немало доброй славы – и, по мнению многих, положил конец Баталии при Кеонге.

Глава девятнадцатая

Возвращение на Кеонгу – Храм – Изгнание – Пхетайонг – Читаю почту – Письмо, полученное Сухайлом – Жизнь в Ширландии – Новое хобби – Гипсовый слепок


Реальность, повторюсь, была далеко не так эффектна. После падения целигера бой продолжался. Йеланцы не желали уступать еще довольно долго и сдались лишь после того, как для адмирала Лонгстида сделалось очевидно, что он может завоевать некую толику расположения обеих сторон, вмешавшись и прекратив кровопролитие, в противном случае обещавшее не на шутку затянуться. В конце концов Ширландия предстала перед обеими сторонами в роли миротворца, вначале прибегнув к военной силе, а затем, с появлением принцессы, и к дипломатии.

Вся сия процедура оказалась сущим чудом умолчания: я даже ныне не смогла бы сказать, как это удалось устроить. Заявлять вслух, где на самом деле пребывала Ее Высочество, никому не хотелось: слишком уж много вокруг собралось нежеланных свидетелей – от некоторых йеланских моряков и экипажа «Василиска» до невероятного множества островитян (как местных, так и явившихся с военным флотом с иных островов), не знавших, что принцесса находилась на Лаане. Признание правды поставило бы в крайне неловкое положение всех без исключения. Посему все до единого предпочли сделать вид, будто принцесса прибыла с ширландской эскадрой, будто мы с Сухайлом никуда не улетали на похищенном целигере, а к месту баталии верхом на морском змее я явилась прямиком с берегов Лааны, где отдыхала и набиралась сил после первого, вчерашнего опыта. Без слухов, конечно же, не обошлось – как, впрочем, и всегда, – но до сего момента широкая публика даже не подозревала, что некогда Ее Величеству довелось побывать в положении политической заложницы в самом дальнем уголке Немирного моря (не имея на то личного королевского позволения, я не раскрыла бы сей тайны и теперь).

Однако все это произошло позже. Ну, а сразу после моего подвига мы с Сухайлом забарахтались в воде, спеша убраться от сбитого целигера как можно дальше. Морской змей, решивший, что во всех его страданиях виновато воздушное судно, принялся крушить его со всем возможным старанием. Йелан